Чокнутая

Чокнутая

Я любила этот фильм с самого раннего детства: «Достучаться до небес» – про двух чудаков, которым нечего терять.

Никогда не думала, что мне повезёт так же, как им, и в моей жизни наступит момент, когда я перестану бояться.

Настолько, что меня не может напугать даже комиссия, решающая мою судьбу – следователь и три психиатра.

Кабинет заседания слишком тесен для трёх письменных столов, два из которых завалены бумагами. За третьим сидит строгая молодая женщина постарше меня лет на пять, а может быть шесть. Почти безотрывно смотрит в монитор, фиксирует каждое произнесённое слово. Мне нравится смотреть на то, как мелькают её пальцы, украшенные тонким обручальным кольцом, нравится, как вплетается в разговоры лёгкое потрескивание клавиатуры, нравится любопытство, мелькающее в фиалковых глазах и сочувствие, что порой просветляет её лицо.

Нравится представлять, будто всё происходящее – это лишь спектакль, разыгранный для неё. Хочется спросить, что думает она о фильме, и какую она любит музыку.

Старшая из дам – председатель, перелистывает пухлый том. Он знает обо мне даже больше, чем я сама, и дразнится множеством разноцветных язычков. Время от времени она поглядывает на меня. Такими взглядами надо консервные банки открывать, а не расходовать напрасно. Мне хочется сказать ей об этом, а ещё о том, что ей обязательно нужно поглядеть в окно, где небо, написанное лазурной акварелью, чисто и прозрачно, а последний снег пытается уползти в тень от разбойно-рыжего солнца, что обрушило на город всю силу своего весеннего обаяния. Но, думаю, она не поймёт. Поэтому и молчу, разглядываю широкую, как у льва, переносицу. Именно из-за неё глазам чуть-чуть не хватает места на лице, и они съезжают в стороны, придавая властному лицу чуточку карикатурности, будто, надевая маску сурового и непререкаемого судьи, внутри она немного иронизирует.

Это радует – не могут же все быть такими скучными, как обвинитель, или кто он там такой. Весь такой глянцевый, как фотография, хоть сейчас на божничку ставь и любуйся. Наверное, даже красивый, но словно пресловутые новогодние игрушки – не радует. Впрочем, докторша моя лечащая на него благосклонно поглядывает. Хотя это ровным счётом ничего не значит – скорее всего, диагноз ему какой-нибудь подбирает.

Думается мне – психиатры утром в зеркало смотрятся не для того, чтобы полюбоваться на себя любимого, а чтобы определить, чем они сегодня больны и на какой стадии находится заболевание. Хотя я, конечно же, не эксперт – всего три недели активного общения с докторами, а вот если повезёт, лечить меня будут долго.

Мне-то наплевать, мамульку жаль. Она «землю роет», пытаясь спасти доченьку от обвинения в соучастии, и не в чём-нибудь, а в похищении человека и убийстве. Хорошо, что её новый муж нормальным мужиком оказался – не отходит от неё, помогает, а мог бы слинять, как это принято. Благодаря ему за неё можно не волноваться.

– Полина Николаевна, вы будете отвечать на вопросы? – спросила председательствующая тётка.

«Ага, разбежалась!» – хмыкнула я про себя.

Попытки что-то объяснить закончились давно – когда я поняла, что каждое моё слово будет вывернуто наизнанку, и так тридцать три раза – теперь же, как в американском кино – храню молчание. Это даже интересно – если молчать, много нового о людях узнать можно, они тебе всё сами расскажут и покажут.

Лощёный, например, и орал на меня, и угрожал, и истории страшные рассказывал, пытался выяснить, что со мной было.

Оказывается, когда человек старается тебя запугать, ничего кроме гадливости не ощущаешь, особенно, если от него несёт удушающе-сладким парфюмом, больше подходящим для стареющей актрисы, чем для мужика.

Однажды, он даже взялся руки мне выкручивать. Объяснил: для того, чтобы я хоть что-то произнесла. Говорить мне не захотелось, но чуть не вырвало, хорошо врачиха моя вернулась, лощёному вряд ли понравилось бы ходить облёванным.

Я тогда впервые увидела, как она удивилась. У неё даже глаза на несколько минут появились – до этого я их почти не замечала из-за щёк.

– Больной! – с чувством выразилась она, когда разгневанный очередной неудачей полицай на прощание хлопнул дверью так, что с докторского стола свалились бумажки.

– Чай будете? – спросила она, осмотрев синяки.

Я молча кивнула и кое-как заставила себя спустить ноги со стула. Странная эта привычка появилась у меня недавно. Когда меня усаживают на стул в присутствии посторонних людей, мне хочется согнуть ноги в коленях и прижать их к груди, обнять руками и спрятать лицо. Обычно я держусь и так не делаю, чтобы не казаться совсем уж ненормальной. Но иногда срываюсь.

Пока выслушивала пламенные речи лощёного о том, что мне нужно рассказать правду и ничего кроме правды, против воли уселась так. А он понял, что я так защищаюсь, поэтому и пытался «дожать» меня.

А вот докторша сделала вид, что так сидеть – нормально. И на вопросы не отвечать нормально... И вообще перестала задавать какие-либо вопросы. Мы проводили с ней каждый день, наверное, не менее часа вместе. Она наливала мне чай, выдавала мне листок и карандаши, а потом сосредоточенно строчила в своих бумажках, иногда поглядывая в мою сторону.

В благодарность, хотя бы за то, что меня перестали оставлять с лощёным один на один, я каждый день напрягала память и рисовала ей копию какого-нибудь шедевра, получалось, наверное, не очень, но зато от всей души. Даже жаль с ней расставаться, нормальная она тётка, хоть и психиатр.

А придётся!

Дальше меня либо на принудительное лечение определят, либо, если лощёный своего добьётся, в СИЗО. От комиссии всё зависит. Решат, что я чокнутая, лечить будут, ну а если здоровой признают, судить, наверное, будут.

Мне даже интересно – неужели окружающий маразм так силён, что бывшего заложника можно превратить в соучастника? Если так, дурка – единственное место, где ещё можно иметь своё отличное от других мнение. Даже если оно заключается в банальном нежелании рассказывать посторонним людям, что с тобой происходило, после того как тебе приставили нож к горлу.

Волноваться по поводу решения комиссии ни сил, ни желания. Единственное чего мне хочется – это выбраться из душного кабинета, устроиться где-нибудь на солнышке и погладить кошку. За три недели в психушке это желание сделалось настолько навязчивым, что по ночам мне снится больничный двор, по которому постоянно снуют пушистые.

Вообще-то больных отпускают погулять после тихого часа, но не таких кто, как и я, находится под следствием. Глядя сквозь ржавую решётку на то, как счастливчики бродят по двору, кормят и играют с кошками, я испытывала острую зависть.

Заседали долго. Эти три непохожие друг на друга женщины, как будто играли в какую-то непонятную игру. Пока лощёный разглагольствовал, слушали его внимательно, но как-то без интереса.

Докторша моя сидела за своим столом, подперев ладонью щёку, и на круглом лице её отражалась вселенская скука. Но когда приходило её время отвечать, в чёрных монгольского разреза глазах вспыхивал огонь, она распрямляла спину, от чего, несмотря на корпулентность, казалась почти стройной, и начинала сыпать непонятными терминами.

Председатель в такт произносимым речам листала моё дело, кивала, иногда что-то спрашивала или добавляла. А «секретарь», так я прозвала про себя ту, что в основном печатала, фиксировала, все эти странные слова, какими обожают пользоваться медики, внимательно слушала и изредка улыбалась мне из-за монитора так, чтобы лощёный этого не заметил.

Потом они совещались. Причём больше всех говорила «секретарь». лощённый перебил её разок – попытался возразить, но с таким же успехом можно возражать сабле, той, что уже в сантиметре от твоей шеи.

Огласила его председатель. Для этого она встала, расправила плечи, оглядела нас всех внимательно, словно проверяя все ли на связи, и заговорила. Пока она оглашала заключение, я рассматривала её туфли – чёрные с изящным серым бантиком, очень красивые.

Вердикт комиссии был прост и однозначен, несмотря на рассуждения о стокгольмском синдроме, шоке и прочей ереси, и звучал он просто, если, конечно, избавиться от словесной шелухи.

Чокнутая!

Услышав заключение докторов, я чуть не рассмеялась. Уж очень забавное выражение лица было у лощёного. Будто у него отобрали любимую игрушку. Докторша моя и девушка «секретарь» улыбались, не скрываясь. Лощёный покраснел, побледнел, открыл рот собираясь возразить, но передумал, расписался в бумажках и выскочил за дверь, словно боясь, что диагноз и к нему привяжется. Прежде, чем уйти председатель ободряюще похлопала меня по плечу и что-то сказала. Я не расслышала.

Это не её вина. Просто от чужих прикосновений меня так воротит, что я ничего не вижу и не слышу. Вроде и не паника, но что-то подозрительно похожее.

А вот диагноз меня не пугал. Тем более я знала, как будет счастлива мама, у неё итак из-за меня в последнее время прибыло седых волос.

Довольная троица решила отправить меня на лечение. Шансов, что в психушке я буду так же веселиться, как развлекались два моих любимых чудика в больнице, не было, но возвращаться в тот мир, где власть была в руках лощёного и таких же как он, мне не хотелось.

Поэтому меня печалило только одно, что мне так и не позволят погулять во дворе и поиграть с кошками.

Оказалось, быть признанным психопатом, намного приятнее, чем здоровым человеком, подозреваемым во всех тяжких. В тот же день меня на одну ночь перевели в женское отделение и разрешили свидание с родителями, чему я должна была бы радоваться, но не получалось.

Не потому что после «отдыха» в психушке я сделалась социопатом – смотреть на слёзы матери было неловко. Хорошо она не одна пришла, с мужем. Если бы она была одна, я бы получила кучу ненужных советов, но так бы, наверное, и не узнала, что меня переведут в платную клинику.

Удивилась тому, что в нашем захолустье можно найти платную лечебницу для душевнобольных. А вот Андрей ничему не удивлялся. И денег, скорее всего, он дал, потому что мамулька хоть и пахала в школе в две смены, такие расходы вряд ли могла себе позволить.

В бритой голове того, кто мог бы быть моим отчимом, будь я лет на десять младше, вообще помещалось много того, что делало жизнь проще. Наверное, это и есть то, что называется здравым смыслом.

Получив сухое напутствие от Андрея, куда обращаться, если на новом месте что-то пойдёт не так, мокрые объятия и чемодан с вещами от матери, я пошла, готовиться к новой жизни.

Страшилище

Новая жизнь не стала тратить время на ожидание моей персоны. В пять утра она ворвалась в палату, ударила ярким светом по глазам и запахом прогорклого масла по обонянию.

– Колесникова! Ты спишь чёли?! Ехать пора! – заорала она прокуренным басом санитарки Ниночки. – У тебя две минуты на сборы. Жду тебя на посту. – Выдвинула она ультиматум. – И, надеюсь, ты не будешь меня расстраивать, – добавила она на выходе, пока я, путаясь в штанах, натягивала на себя спортивный костюм, тот самый, в котором меня когда-то привезли в дурдом. Перед отъездом мне вернули почти всё, с чем я когда-то приехала. Потом снова забрали, но упакованным в сумку и готовым к отправлению.

При других обстоятельствах я бы, наверное, порадовалась тому, что больше мне не придётся расхаживать в застиранном больничном халате. Но по опыту зная, что Ниночку действительно лучше не расстраивать, я стремительно побросала оставшиеся вещи в пакет, метнулась до туалета и ровно через две минуты была там, где было приказано.

Ниночка сидела в кресле возле старого письменного стола, положив согнутую руку на стол, а на неё голову, и дремала. Единственная на весь коридор включенная лампа освещала стоящий на столе телефонный аппарат, календарь с котиком, что лежал под мутноватым стеклом и стриженные Ниночкины волосы, выкрашенные в цвет «баклажан». Они красиво блестели в неярком лимонно-жёлтом свете. Лицо санитарки тонуло в темноте почти такой же плотной, как и во всём коридоре. Но я заметила, как приоткрылся Ниночкин глаз, когда я подошла.

Сесть мне не предложили. Да и куда садится, если единственный свободный стул, это место для сестры? Уже то, что Ниночка не огорчилась, не могло не радовать. Поэтому я тихонько отдрейфовала к стенке, и сначала присела на корточки, опираясь спиной, а потом, когда ноги затекли, просто села на пол, и под сиплое дыхание Ниночки принялась ждать.

Темнота в дурдоме явление достаточно своеобразное. Начать с того, что она там есть всегда. Она не сдаётся даже яркими солнечными днями. Цепляется за молекулы местного воздуха, который буквально напичкан миазмами человеческих испражнений, перегара, табака, нечистой одежды, гниющих тряпок. Человек оказывается в невидимом глазу коконе, и если нет возможности его разорвать, трансформируется и становится чем-то совсем другим.

Так было с санитаркой Ниночкой сильно пьющей, гулящей женщиной, которая в двадцать восемь лет выглядела лет на двадцать старше, так было и со мной.

Внешне я, может быть, и не очень изменилась. Чему даже радовалась, потому что мне всегда говорили, что надо есть меньше и постройнеть, а в дурдоме всё было наоборот. В дурке нас не очень-то и раскармливали, но я совсем не похудела. На зависть местным доходягам. Как была, так и осталась – булочкой. Это мамулька меня так прозвала, когда я была малышкой.

Но если бы два месяца назад мне сказали, что я не расчёсанной и неумытой буду в пять утра сидеть на холодном полу, ожидая неизвестно чего, я бы покрутила у виска, давая человеку понять, что это полная дикость. Но теперь «дичь» не просто стала привычной, она защищала меня от того, что было там за стенами, и называлось «реальная жизнь».

Так же, наверное, было и с девчонкой, которую на «коляске» выкатила незнакомая мне санитарка. Не знаю сколько надо провести в дурке, чтобы так измениться, но выглядела она пугающе. Не санитарка, конечно же, наша новая спутница.

В основном из-за причёски. Голова её выглядела так, как будто она рвала на себе волосы, причём в самом буквальном смысле этого слова, а потом её коротко подстригли, чтобы скрыть следы преступления. Лицо у девушки было скроено таким образом, что глаза занимали на нём большую часть, – невысокий лоб, невыразительный подбородок. Обычно большие глаза кажутся очень красивыми, тем более такого замечательного, яркого, светло-синего оттенка с крапинками бирюзового вокруг зрачка. Но в дурдоме всё выглядит иначе – красота превращается в уродство. Глаза её показались мне огромными, пугающими и безобразными.

– Чё расселась?! – отвлекла меня от созерцания страшилища Ниночка. – Встала и пошла! Машина ждать не будет.

И я встала. И пошла. И даже помогла завести большеглазого уродца в пропахший бензином драндулет, что тарахтел посреди больничного двора.

Старый уазик когда-то честно работал скорой помощью. И в память об этих славных временах в нём осталась узкая деревянная доска, обитая облупившимся дерматином. Чтобы назвать это кушеткой или лежанкой, нужно обладать гораздо большей долей фантазии, чем отпустила мне природа. Но видимо тот, кто отправлял нас на лечение, в этом плане был одарён больше, потому что других мест для сидения, если не считать полтора десятка алюминиевых бутылей, свободно валяющихся на полу, не было.

Чтобы санитарки не забыли наши вещи, у меня в карманах была запасено две пачки красного «Винстона». Откуда Андрей узнал, что с помощью сигарет можно значительно облегчить себе жизнь в дурдоме, я не знаю. Но у маминого нового мужа было так много талантов, что удивляться тут было нечему.

Угостив девушек сигаретами, и оставив пачки им, я уселась на скамейку, подальше от страшилища, чтобы во время поездки она ненароком меня не задела. Чемоданы, не особо церемонясь, закинул водитель.

Перед тем как захлопнуть двери «кареты» Ниночка заглянула в салон.

– Попробуйте только наблевать! – предупредила она. – Прищемите свои тощие задницы. Щас поедем.

Ниночка обладала истинным даром убеждения. Я надеюсь, больше мне такие люди не встретятся никогда. Задницы мы прищемили. И даже не наблевали. Почти.

Где-то минут через сорок тряской езды, под оглушающий перезвон этих самых фляг, меня вывернуло. И это, несмотря на то, что накануне из-за перевода меня забыли накормить ужином, а обед я пропустила, потому что в это время комиссия решала чокнутая я или нет.

И не миновать бы нам беды. Если бы Страшилище, так я прозвала про себя девчонку, не успело скинуть свою джинсовую курточку и сообразить из неё что-то вроде кулька для рвоты.

Не дрогнувшей рукой она открыла окно и вышвырнула улику, оставшись без верхней одежды. И это когда на улице хоть и начало мая, но тепло ещё очень и очень обманчиво.

Тут случилось то, что мамулька моя назвала бы чудом, если бы была с нами, но её не было, поэтому никто кроме меня не заметил.

– Спасибо, – с трудом высказалась я. И обнаружила, что за два месяца мои губы и язык забыли, как это – произносить слова.

Она только улыбнулась, обнажив мелкие, очень белые зубы и передёрнула плечами. Автомобиль-ветеран, даже слова такого – кондиционер – не слышал, но из множества щелей дуло так, что он и не нужен был.

В отличие от меня Страшилище было одето совсем легко, поэтому пожертвовав курткой, осталось в белой футболке с рукавом в три четверти. Но зато при часах – довольно больших, спортивных, стильных. Я часов никогда не носила, да и не понимала такой страсти, но глядя на светло-серый пластиковый корпус, я захотела точно такие же. И одновременно мне стало очень любопытно, каким образом ей удалось сохранить их.

Украшения – первое чего лишали в дурдоме, запрещались даже крестики и простые фенечки из бисера. Объясняли это просто, чтобы никто не мог причинить себе вреда.

Причина требований мне стала понятна, когда в одной из соседних палат, больная умудрилась проглотить целый набор мулине. Но обида не исчезла, как будто с единственной цепочкой и серёжкам-гвоздиками у меня отняли часть меня. Было в этом что-то сакральное, как будто, лишив меня статуса разумного человека, у меня одновременно отняли право на красоту.

Поэтому часы на руке-веточке спровоцировали желание отнять настолько сильное, что мне стало жарко. Руки затряслись.

Чтобы избежать наваждения, я закрыла глаза – не помогло. Не было для меня в тот момент вещи прекраснее и необходимее. Её нужно было добыть любой ценой – обмануть, украсть, вырвать...

Я уже была готова броситься на девчонку, чтобы отобрать, но счастью, на очередной кочке нас подкинуло так, что у меня чуть не отвалилась голова. Но от сотрясения неизвестная мне часть мозга вдруг встрепенулась.

– Ты что делаешь?! – завопил внутри меня голос. – Что теперь? Сходить с ума?! Только потому, что ты в психушке?!

Я словно протрезвела в миг. Морок испарился.

Вместо броска на вожделенную добычу, я стянула с себя куртку, которую мамулька купила мне вместо той, что у меня конфисковали, как улику, и натянула на помощницу. Куртка оказалась размера на два больше, чем нужно, но Страшилищу это даже шло. В ней она сделалась похожей на фотомодель, которую так нарядили для съёмки.

Девчонка ничего не сказала, но смотрела на меня как-то чудно, будто бы поняла, что я только что на неё чуть не бросилась. Не осуждающе, но с пониманием. Потом молча свернулась калачиком на скамейке и закрыла глаза.

Я осталась одна.

Ниночку и водителя можно было не считать, потому что уж кому-кому, а им точно было наплевать, что с нами происходит. Главное доставить до места живыми и получить документы, подтверждающие, что парочка психов пристроена, и о них можно забыть.

Мне же вдруг стало так невыносимо – и тесно, и душно, и противно, что захотелось поднять с пола бутылку и бить себя по голове до тех пор, пока из неё не исчезнет все до единой мысли. Но вместо этого я открыла окно и села так, чтобы дуло только на меня.

Весенний ветер пах мокрой землёй, горелой травой и первой зеленью, и был очень даже свеж. Но холода я не чувствовала. А вот стыд, да.

Ясные поляны

Дорога донельзя ухабистая, если судить по тому, как нас беспрестанно подкидывало, привела нас к высоченному забору из бетонных блоков, с мощными воротами и настоящим пропускным пунктом. Там скучал охранник в камуфляже довольно щуплый, но с таким выражением лица, как будто он нёс стражу возле Кремля.

Прежде чем открыть ворота, он очень долго переговаривался с кем-то по рации. Мне показалось, что основная загвоздка состояла в том, что защитнику врат нравилось тыкать ярко-оранжевые кнопки и без конца повторять: «Приём».

Но нас всё же пропустили.

Минут через пять мы выехали на забетонированную площадку перед трёхэтажным особняком. Называть психбольницей импозантное здание, отделанное пусть и серым, но мрамором, с просторной террасой на втором этаже, и без всяких решёток, язык не поворачивался. Со всех сторон площадку и дом, окружали довольно плотные ряды сосен, сквозь них неподалёку виднелось ещё одно здание ярко розового цвета. Парочка труб, как мачты взмывали над ним в небеса.

К кованым перилам второго этажа крепилась вывеска написанная красками, немножко неровно, но старательно: «Добро пожаловать в Ясные Поляны».

От одного названия «райского местечка» мне сделалось необъяснимо весело. Маленький привет одному графу, который стал сущим кошмаром для многих поколений школьников.

Никто нас не встречал, хотя, после долгих игрищ охранника с чудо-гаджетом не знать о нашем прибытии не могли. Возле входа мирно спал ньюфаундленд, сонно гудели пчёлы, солнышко припекало. Мне до ломоты захотелось выбраться из душной машины, втянуть в себя сладко пахнущий сиренью воздух – кусты которой кто-то щедро рассадил между сосен – а потом лечь рядом с псом и уснуть.

Наверное, и у моей напарницы появилось подобное желание, потому что она с интересом оглядывалась по сторонам. Лицо у неё было удивлённое и обрадованное. Глядя на неё сейчас, я не находила в её внешности ничего, что выдавало бы в ней ненормальную. Обычная девчонка с дурацкой причёской, только худенькая очень, ну и глаза, как из учебника по биологии – там, где было про базедову болезнь.

Мне бы обрадоваться, но три недели общения с лощёным, не прошли для меня даром. Вместо этого я исполнилась довольно пессимистических подозрений. Внутренний голос активно нашёптывал, что Страшилище пациенткой только прикидывается, а на самом деле «подсадная утка», которая должна выведать то, чего следователь так и не смог вытянуть. И злосчастные часы, что чуть окончательно не свели меня с ума, вполне вписывались в эту теорию.

Но интриги и подозрения одно, а то, что местная психушка сумела удивить нас обеих, другое. Хотя меня точно нельзя назвать опытным психом, и интуиция подсказывала, что и мою соседку тоже.

Ниночка заглянула к нам на секунду, наверное, с целью убедиться, что салон в порядке, и, не дозволив нам выйти, нырнула за двойные двери, сделанные из дерева, древесина которого на солнце слегка отливала зеленью.

Пока я пыталась понять это само дерево такое или это дефект покраски Ниночка вернулась в сопровождении здоровенного амбала в светло-синем хирургическом костюме. По сравнению с ним мы все выглядели, как пигмеи в присутствии белого человека. Потому что он был намного выше, и, по сравнению с нами, реально белым. Кожа, волосы, брови, ресницы выглядели так, как будто их делали из молока. Даже губы у него были только чуть-чуть розовыми, а глаза едва-едва голубыми.

Детинушка прикатил инвалидную коляску, и пока я разглядывала коллекцию разноцветных фенечек на запястьях шириной с два моих, перекинул Страшилище из машины в кресло, так же заботливо, как если бы она была кабачком-переростком. А вот спящего пса объехал аккуратно. Я даже удивилась – почему так, ведь ньюфы слывут собаками-добряками.

– Колесникова, тебе чё? Помочь? – просипела Ниночка, возвращая меня на землю. Я быстренько сгруппировалась и почти удачно выбралась из уазика. Почти – потому что слишком рано подняла голову и изо всех сил треснулась головой о дверной проём.

Раздался звук очень похожий на звон одинокого колокола, а перед глазами вспыхнули болотные огни. И тут со мной случилось непредвиденное – я отрубилась.

Очнулась в двухместной палате. В постели, которая так благоухала чистотой и свежестью, что запах собственного тела показался мне мерзким. Возле моей кровати стоял металлический столик на колёсиках. За ним сидела немолодая уже женщина, я решила, что она медсестра, и разгадывала сканворды.

– Проснулась?! Вот и молодец! – громко обрадовалась она, хотя я не открывала глаз и не шевелилась, отложила ручку и выскочила за дверь.

Вернулась через пару минут и освободила мне сначала руки, а потом занялась ногами. Я даже не успела понять, что меня привязали. Я тихонько лежала, стараясь не шевелиться.

Горький опыт подсказывал, что попытки торопить или пытаться вырваться, приведут к тому, что лежать связанным, горя от боли в спине, ты будешь долго. Поэтому я просто разглядывала очки в тонкой золотистой оправе, круглую голову, покрытую коротким белым пухом, наманикюренные пальцы с острыми розовыми ногтями и терпеливо ждала.

– Какая молодец! – похвалила меня сестра. – Спокойная. А то новенькие у нас бывает буянят и ругаются... А чего ругаться-то. У нас же красота. Тихо. Мирно. Никто никого не обижает. И правила у нас простые. И свободно. Ни как в других больницах.

Непрерывно щебетала она, не очень-то обращая внимание на то, слушаю я или нет.

– И гулять есть где. Участок у нас шесть с половиной гектар, хоть загуляйся. Только докторов слушаться надо. Доктора у нас хорошие. Умные очень. Плохого тебе никто ничего не сделает. Так что надо слушаться. Доктора твоего пока нет – занят, так что ты пока здесь полежишь. Мы с тобой сейчас пойдём кардиограмку тебе сделаем. А потом тебе надо в душ сходить, обязательно. А то такая красавишна...

Тут она запнулась. Видимо поняла, что ляпнула лишнее. Я сделала вид, что ничего не заметила.

– Вставай потихонечку. Дай мне руку, – продолжила она забалтывать.

Руку я не дала, но меня всё равно подняли и отвели в кабинетик, где меня уложили на кушетку, обмазали холодным гелем и сняли кардиограмму. Потом так же под ручку, она проводила меня в душ, и даже включила мне тёплую воду, как будто я была полным идиотом, который не может отличить, где горячий кран, а где холодный. Пришлось всё это вытерпеть. Кто ж спрашивает психов, можно их хватать за руки или нет.

Душ сиял чистотой и благоухал хлорированной свежестью. После мрачных, неистребимо грязных закутков для мытья в дурдоме, он казался роскошью. В больших бутылях с дозаторами нашёлся пахнущий цветами шампунь, гель и даже молочко для тела. Мне выдали мочалку, большое полотенце и махровый халат. Всё это напоминало какой-нибудь отель, а не психбольницу.

Мылась я с удовольствием. Приятно было почувствовать себя нормальным человеком. Но счастье как обычно длилось недолго.

В дверь ворвалась девушка в белом костюме и закричала.

– Вы почему ещё здесь?! Срочно к доктору!

– Но... – попыталась возразить я.

– Одевайтесь бегом! – протянула она мне халат. – На приём нельзя опаздывать!

Снова порадовавшись, что всегда любила короткие стрижки, я кое-как вытерлась, натянула халат и, оставленные сестрой, одноразовые тапочки. И хотя дурка приучи делать всё максимально быстро. Девушка успела раз двадцать пройтись из угла в угол, заставляя меня нервничать.

Не успела я завязать пояс на халате, как она схватила меня за руку и потащила за собой.

– Нам в другой корпус. Этот административный. Здесь никто не живёт. Только если заболеет.

Мы пробежали по коридору, затем выскочили на улицу, на дорожку, выложенную розовой брусчаткой. Жаль только, тапочки мои оказались не настолько удобными, как серебряные башмачки. Один из них потерялся возле розовой котельной, второй возле симпатичного длинного дома, выкрашенного в цвет фуксии.

Проведя два месяца взаперти, почти без движения и свежего воздуха, я буквально превратилась в развалину. Сначала лечение двусторонней пневмонии, потом заточение в дурке. Бежать у меня получалось с трудом. Не из-за босых ног, и даже не из-за боли и колотья в левом боку, не из-за того, что дышала я с трудом. Точнее даже не дышала, а с хрипом хватала воздух – лёгкие горели, как будто мы бежали сквозь дым, и глаза слезились.

Всё дело было в страхе. В какой-то момент мне показалось, что всё повторяется, что меня снова похитили... Любопытное время как и тогда, затормозило, узнать, что же будет дальше.

Я перестала быть только бегущим телом – почувствовала запах сосен, услышала лёгких шорох ветвей, мой тапок на розовом фоне стен, казался упавшей лилией, а солнечные батареи на доме – покровом из чёрного бархата. Медная табличка с надписью «корпус № 4» радостно сияла на солнце. Несколько пчёл, недовольно гудя, пролетели мимо нас, красивый белоснежный тюль чуть трепыхался в окошках... Я думала о том, что это место совсем не похоже на сумасшедший дом, что такой спокойной красоты никогда не встречала.

Мы бежали. Я разглядывала волосы похитительницы, трёхцветные как у кошки – белые, рыжеватые и тёмные, – стянутые в хвост, его пропустили через резинку, но не до конца, так, чтобы получилась петля. Причёска восхитила меня. И рука её с аккуратным маникюром френч, казалась прекрасной, и светло-серые блестящие глаза – их я видела, когда она оглядывалась – и большая родинка на подбородке.

Девица не размахивала ножом возле моего горла, но, тем не менее, ощущение жуткого дежавю, втягивало меня в бесконечный водоворот, где всё повторялось снова и снова.

Бег, рука, толкающая меня в неизвестность, и страх. Страх делал ноги, руки, губы непослушными. Страх вонзался во внутренности, как проглоченные лезвия бритвы, и безжалостно полосовал их. Пожирал волю.

Хотелось вырваться, остановиться, но тело, перестало повиноваться. Когда мы всё-таки добежали до беседки с шатровой крышей, где за столом сидел доктор и писал, я уже ничего не могла с собой поделать.

Вместо того чтобы сесть на широкую скамью, на которой весело пестрели разноцветные подушки, тело моё упало на пол, и принялось хрипло выть, прикрывая лицо и живот, чтобы по ним не били.

Бить меня не стали, появилась запыхавшаяся медсестра и поставила укол.

Что было потом мне знать не хочется.

Алёнка

Повезло мне, что кровати в больничке оказались широкие. Иначе нам было бы тесно. А вот подушка у меня была одна, поэтому она приходила со своей. А поскольку я постоянно мёрзла, приносила и одеяло.

Так мы и спали с ней вдвоём на одной койке. Потому что я не могла прогнать её. Чтобы прогонять, надо говорить, а ещё лучше кричать, но я совсем разучилась это делать. И пробовать не хотелось. Да и так было теплее.

Хотя на улице сиял и благоухал май, а батареи в нашей палате оставались тёплыми и даже горячими, после дурдома я никак не могла отогреться.

Да и зачем мне выдворять её из постели, когда меня никто не ругал и не наказывал за такое нарушение правил. Если и были беседы по этому поводу, то все они приходились на Алёнкину долю.

То, что её зовут Алёнка, она призналась мне на третий день. Она – это Страшилище, с которым меня из дурдома привезли. Но за три дня пока я валялась в отключке, она отмылась, отъелась и стала, выглядеть значительно здоровей и симпатичней, но глаза остались всё такими же пугающе огромными, как у анимешек из японских мультиков.

В первый день, когда я очнулась, в палату явилась целая делегация в белых халатах. Мне сразу же захотелось спрятаться подальше, или хотя бы залезть под кровать, но мешала капельница. Поэтому я просто закрыла глаза.

Кроме своего лечащего врача, успела разглядеть полноватую докторшу с лицом похожим на мордаху мопса, но очень-очень доброго мопса. Подумала, что такие должны вызывать доверие, и решила, что ни за что не позволю обмануть себя.

Да и как меня обманешь, если я всё время консилиума пролежала бревно-бревном? На вопросы не отвечала, глаз не открывала. Очень долго слушала о целях и результатах проведённого моим лечащим доктором эксперимента.

Оказалось, он придумал проверить, как я буду вести себя в ситуации похожей на ту, что я пережила во время похищения. Мне ещё повезло, что он решил спровоцировать небольшое потрясение, а не полномасштабный нервный срыв, какой получил в результате.

Мне показалось, поступок его не одобрили. Сдержанно так, но всё-таки. Тут я, правда, не выдержала, приоткрыла глаз, чтобы подсмотреть, кто же его так журит. Оказалось докторша.

Она явно была главной в этой толпе людей с серьёзными лицами, тихими, приглушенными голосами, будто мы не в больнице, а на кладбище. А врачиха говорила резко и отрывисто, все остальные что-то отвечали, но в голосах их не было такой уверенности, а уж тональности моего лечащего я скорее отнесла бы к виноватым, если бы не подозревала, что всё это – спектакль, чтобы обхитрить меня.

Для чего им меня обманывать, я не знала, но полностью исключить такую возможность не могла. Поэтому решила готовиться к худшему. Кто знает, что там, в головах у психиатров?

Всё здесь казалось неправдоподобным. Слишком любезные медсёстры – они вежливо здоровались по утрам, и спрашивали, нет ли у нас возражений против укола или таблетки.

Сама палата мне казалась чудом из чудес. До безобразия чистенькая, и даже уютная. После дурдома она казалась кукольной, все эти голубые покрывала, вышитые салфетки на тумбочках, на окнах кружевные занавески и шторы в тон покрывалам, светильники над кроватями в форме бра.

Но добили меня цветы. Стоило мне подняться с кровати, как я поняла, чем так приятно пахнет в палате. В вазе на подоконнике стояли пушистые кустики, усыпанные мелкими белыми цветочками.

Всё было настолько неправдоподобно, что когда соседка ночью забралась в мою постель, стянула с меня одеяло и засопела, я подумала, что мне это снится.

– Так! Что это ещё такое?! – разбудил нас голос медсестры. – А ну брысь на место! – распорядилась она, прогоняя Страшилище в свою кровать.

Но даже такое, как мне казалось, серьёзное нарушение сошло нам с рук. Сестра поставила нам по уколу и погнала нас умываться.

В чём смысл принудительного умывания я так и не поняла. Но каждое утро нас поднимали в полседьмого утра, заставляли умываться и чистить зубы. Наверное, чтобы медсестра могла сделать пометку в процедурном листе, и спокойно сдать смену. После проверки на чистоту – они заглядывали нам в рот и уши, осматривали руки – и измерения температуры можно было обратно ложиться и спать до завтрака.

Кроме нас больных не наблюдалось. Доктор приходил к нам с утра, что-то спрашивал и записывал, потом уходил. Соседка моя во время обходов помалкивала, как партизан на допросе, но потом её увозили. Она уже начала ходить сама по палате и даже до столовой доходила без помощи. Но в пыточную – я придумала, что её возят в пыточную, после того как на второй день Страшилище вернули бледной и измученной – на своих двоих не отпускали.

Делать было абсолютно нечего. Разве что спать. Спать не хотелось, и есть тоже, хотя еда была вкусная. Когда мне в первый день принесли кашу и компот на подносе, я подумала, что повариха зря тратит свою жизнь в такой дыре, и всё съела. Но мучительное безделье привело к тому, что тем же вечером изумительное рагу из тушёных овощей и кролика, я съела кое-как.

Выходить из палаты не запрещали, но ходить было трудно из-за тумана в голове, после приёма таблеток он усиливался, поэтому дальше больничного коридора уйти было трудно. Коридор в больнице был просто шикарный, очень широкий с высоким арочным потолком.

Рыжая, стриженная медсестра – звали её Светлана Николаевна – с редкими, но яркими веснушками рассказала, что стационарное отделение санатория находится в здании, которое было построено ещё при Николае Втором, поэтому так низко расположены окна, такой потолок и такая чудная планировка.

На третий день я решилась выбраться на улицу, но меня притормозила та самая медсестра, что принимала меня в первый день, – Леся Михайловна, пожилая и в очках. Самая разговорчивая из всех.

– Ты куда? – спросила она глядя она на меня поверх очков.

Я растерялась, потому что другие сёстры вопросов не задавали.

– Погулять? – уточнила она, не дожидаясь моего ответа, – Ладно, погуляй. Там Тедик на крыльце валяется, но ты на него внимания не обращай. Он не кусается.

Тедик – это чёрный ньюф, с малиновым ошейником. Утром в окошко мы видели, как он играет с похожим псом. Собственно, к нему я и шла. Хотелось познакомиться с местным чудом.

Чудо и вправду валялось на крыльце и похрапывало. Но стоило мне выйти, как храп прекратился, пёс глянул на меня и снова задремал. Я села рядом с ним и положила ему кусочек сыра, который спрятала во время завтрака.

Пёс принюхался, я увидела, как шевельнулась атласная пуговица носа, но просыпаться не пожелал, только лениво махнул хвостом.

– Кажется, кто-то заелся, – услышала я чуть хрипловатый голос, обернулась и увидела улыбающееся Страшилище.

Пёс тоже поднял голову. Она села рядом со мной, подставляя солнцу руки раза в два тоньше моих. Глядя на неё в тонкой больничной пижаме, я почувствовала холод. Каждый раз, выбираясь из постели, я кляла про себя местное начальство, которое лишило нас вещей. Чтобы не трястись, одевала поверх пижамы больничный халат и мечтала о тёплых носках.

Как будто осознав свою вину, пёс приподнялся, взял сыр и стал неспешно его жевать.

– Хороший, мальчик, – похвалила его Страшилище, и безбоязненно потрепала его ухо, вызвав у меня приступ зависти.

В детстве я постоянно клянчила у мамульки то кошку, то собаку, но та была непреклонна.

– Никакой шерсти! – отвечала мамулька.

Просить и убеждать учительницу начальных классов со стажем о том, что она считает излишеством, занятие такое же полезное, как катать в гору камни, и такое же безрезультатное.

Поэтому некий пиетет по отношению к большим собакам у меня остался.

– Меня Алёна зовут, – поведало Страшилище не совсем понятно кому – мне или собаке.

Естественно, что мы оба промолчали.

– А тебя Полина, – продолжила она, поглаживая млеющего пса, – мне доктор сказал. А ещё сказал, что тебе нужна моя помощь.

Тут мне захотелось выразиться, хоть и коротко, но очень неприлично.

– Но ты можешь не беспокоиться, – продолжила она, пока я мысленно посылала доктора в дальние-дали, – я не сказала, что ты можешь говорить. Я считаю, что каждый человек имеет право хранить секреты. Даже если они считают, что твоё молчание причиняет тебе вред – ты считаешь иначе. Никто лучше тебя не знает, что лучше для тебя самой. А все эти разговоры, про то, что из-за нарушения психики, ты уже не можешь адекватно оценивать...

Она замолчала, положила голову на спину пса и зажмурила глаза. А я сидела, чувствуя себя дура-дурой. И не знала, что и думать. С одной стороны мне бы радоваться тому, что хоть один человек меня понимает, но с другой стороны обидно слышать, когда тебя в глаза называют неадекватом. А ещё была третья сторона – небольшой такой вопросик – с какого лешего доктора стали рассказывать пациентам, кто и почему с катушек съехал?

– И даже если ты действительно сошла с ума, это не значит, что ты перестала быть человеком. А значит, имеешь право защищать себя. Даже животным это можно. Правда если животное нападает на человека, защищаясь, это плохо заканчивается – для животного.

Прибавила она печально, открыла глаза и уставилась в небо.

– Но мы же люди. Значит, есть надежда. Ты имеешь право жить и поступать так, как тебе захочется, даже, если убила. Мне, например, так поступать не запрещают. Хотя надавить пытаются. Только они не знают, куда давить.

Тут в дверях показалась коротко стриженная голова Леси Михайловны.

– Девчата, хватит штаны протирать. Скоро обед! Пойдёмте давление мерить, – позвала она.

Алёна послушно поднялась, а я осталась на крыльце, додумывать, правильно ли я поняла, что она кого-то убила или нет?

Прогулка

Алёнкино нечаянное признание до того выбило меня из колеи, что Леся Михайловна намерила мне давление в сто тридцать и долго сокрушённо квохтала, прежде чем накапать мне вонючих капель. А когда я увидела, кто дежурит на кухне, аппетит пропал совсем.

Больным, которых из «больнички» – как все без исключения называли нашу пристройку к административному корпусу – уже перевели в обычные корпуса, разрешалось работать. Например, помогать на кухне. А ещё в окно мы видели, как белят стволы деревьев, сгребают хвою и копают цветники, не лопатами правда, а мотоблоком, но парням, которые с ним возились, я позавидовала. Я бы и лопатой порыла, если бы мне доверили.

По утрам и вечерам по дорожкам мелькали бегуны. А один раз мимо прокатила старушенция в кресле с электроприводом.

Увидев в столовой Алису, ту самую девчонку, что «украла» меня в первый день, я хотела уйти, но Леся Михайловна не позволила.

– Так, дорогая, иди и ешь! Никаких выкрутасов, – затараторила она так, что если бы я и хотела что-то объяснить, то не смогла бы. – Алисочка уже стол накрыла. Сегодня нам рассольник обещали. Ты просто не знаешь, какой Марья Павловна рассольник готовит. Это же не суп, а песня. А ты голодать удумала. Не смотри на этих доходяг, махнула она на Алёну и Алису, мужики на кости не бросаются. А ты вон какая девка видная.

Так впервые за всю жизнь я получила комплимент своей внешности. Ну и, разумеется, за стол села.

– Полина, не сердись на меня. Клянусь, что я тебя воровать больше не буду, – подмигнула Алиса.

На что я уткнулась в тарелку, ощущая себя последней сволочугой, которая только и делает, что отравляет всем жизнь.

Рассольник, наверное, и вправду был хорош, но вкуса я не почувствовала. Так же как и вкус спагетти с фрикадельками. Еле дождавшись конца обеда, убежала в палату, тогда как остальные остались поболтать.

Открыв дверь, чуть не заорала – на подоконнике сидел маленький человечек в тёмно-зелёном костюме. Чуть отдышалась и порадовалась тому, что не получилось. Даже если ты сумасшедший это не значит, что нужно вопить при виде незнакомых людей.

Не сказав ни слова, он показал на пакет стоящий перед моей кроватью – в пакете лежали мои кроссовки, куртка и, чему я обрадовалась больше всего, носки – когда я оделась, поманил за собой.

«Ну вот, опять! – подумала я, выбираясь через узковатое для меня окно на улицу. – И не надоедает же им!». После происшествия с Алисой, приняла происходящее за ещё один врачебный эксперимент.

Коротышка галантно протянул мне удивительно пухлую ладонь, я её рассмотрела, но не приняла. В ответ тоже меня некоторое время изучал – из-за толстых линз в очках его глаза казались голубыми лужицами с размытыми контурами – потом сделал знак рукой и зашагал неизвестно куда. Подумав немного, я пошла за ним. Мы наверное смешно смотрелись вдвоём. Но он держался так спокойно и уверенно, словно это я была ему ростом до подмышки, а не он.

– У вас очень красивая причёска, – неожиданно похвалил он мои порядком отросшие, ярко-розовые на кончиках волосы. Перед началом всей этой заварухи, я как раз порадовала мамульку новым цветом волос.

– По субботам к нам приезжает мастер, очень хороший, – удивил он меня, – и все кто желает, могут к нему записаться. Рассчитаться можно наличными или через мобильный банк, – и маникюрша к нам заглядывает, но та только по вечерам. Так что не переживайте, у нас тут всё цивилизованно, – заверил он меня. – И бассейн скоро запустят...

Тут он задумался, и мы некоторое время шли в молчании. В эту сторону меня ещё не водили. Вокруг всё те же сосны, попалось несколько уютных лавочек, под арочной крышей. Мне очень хотелось присесть, подышать, посмотреть на разноцветные скворечники. Я насчитала шесть штук, раскрашенных в очень яркие цвета, их прикрутили к деревьям, толстой верёвкой.

Сквозь деревья промелькнула постройка из рыжевато-красного кирпича, очень похожее по архитектуре на нашу больничку, но с такими же, как и везде солнечными батареями.

– Это первый корпус – мужской, – прокомментировал карлик, видимо заметив моё любопытство. Говорят, тут раньше имение было золотопромышленника. Дом разрушили, но кое-что осталось. Поговаривают даже, что Надежда Дмитриевна потому здесь и обосновалась, что клад отыскать хочет. По мнению некоторых промышленник только тем и занимался, что золото в землю закапывал, хотя вроде бы наоборот откапывать должен был. А ещё говорят, что клад Надежда Дмитриевна уже откопала, и на него всё это отгрохала. А то, что человек вкалывает чуть не круглыми сутками, это ерунда, разумеется.

Тут он снова замолчал, пока мы не вышли к длинному белому зданию, похожему на конюшню. Перед ним на специально огороженной площадке десятка два ньюфов радостно носились туда-сюда. Командовал ими длинный и тощий дядька в серой робе, который заморенным видом и блестящей лысиной напоминал Кощея Бессмертного из кино.

Увидев столько собак, я невольно притормозила, напомнив спутнику о своём существовании.

– Хорошие здесь собачки, – улыбнулся он.

Улыбка сделала лицо его по детски наивным и чуточку виноватым. Зеленоватые глаза влажно заблестели.

– Я пока здесь не поселился, боялся собак. А тут они повсюду бегают. Больные... – тут он споткнулся. – Простите, пациенты, с ними занимаются. Нужно кормить, вычесывать, мыть, плавать. Вы знаете, что собаки эти выведены, чтобы людей из воды спасать? Поэтому для них бассейн специальный. Для людей отдельный, но его ещё не запустили...

Тут он повёл меня к небольшой открытой трибуне. И мы удобно устроились.

Я всё ждала, когда же он заговорит о том, для чего он меня из палаты выманил, а он рассуждал о собачках. Конистерапия назвал он это. Рассказал, как сам первый раз попробовал. И о том, что с нетерпением ждёт следующего курса. Но зачем-то поспешил добавить, что сам он не больной, что работает в пансионате, так он назвал лечебницу, юристом, и здесь же проживает. Потому что здесь проходит лечение его бывшая жена...

Вспомнив о жене, чудаковатый юрист сник и замолчал. Было что-то в нём такое – открытое и доверчивое, как в ребёнке, который ещё не разучился верить в сказки. Чтобы таких обидеть надо быть совсем уж чёрствым... Вот и мне хотелось спросить, что случилось?

Поймав себя на таком желании, я молча поднялась и пошла обратно в сторону больнички, потому что поняла, для чего всё это.

– Полиночка,