Читатель между мирами

Глава 1. Не удалять

Человек в файле попросил Илью не нажимать кнопку.

Сначала Илья решил, что звук пришёл из соседней комнаты. Уборщица Зоя Петровна слушала по вечерам бесконечные расследования; там постоянно кто-нибудь умолял не открывать дверь, не верить мужу или не давать показаний. Но дверь в коридор была закрыта. Колонок у служебного компьютера не имелось.

— Я вас вижу, — сказал человек. — Пожалуйста, уберите мышку.

На экране оставалось окно проверки дублей. Слева — основная запись. Справа — найденный вариант без имени автора. Обложки не было, вместо неё серый прямоугольник. Нижняя кнопка предлагала объединить источники.

Илья убрал руку.

Он работал в цифровом фонде девятый год и успел научиться двум вещам: одинаковые названия ничего не доказывают, а начальственное слово «автоматизация» означает, что отвечать за последствия будет человек, которому платят меньше всех. Сегодня последствия пришли раньше приказа.

В правой части экрана проступила строчка:

«Если вы меня слышите, откройте расхождения».

Илья посмотрел на часы. Двадцать три семнадцать. Послезавтра фонд переезжал на новое хранилище; до переноса следовало разобраться с четырьмя тысячами сомнительных записей. В девять вечера заведующая написала, что надеется на его профессионализм. Сама давно была дома.

На телефоне светилось сообщение сестры.

«Ты приедешь в субботу? Мне надо понимать, освобождать день или нет».

Он набрал «скорее всего», стёр. Написал «да», но отправлять не стал. В субботу Лена собиралась забрать последние вещи из отцовской квартиры. Илья подписал согласие на продажу два месяца назад, а приехать за книгами всё не получалось.

Кроме «да», следовало написать время. Лена именно этого добивалась последние недели: десять утра, две сумки, коробки куплены, ключ у соседки. Илья мог сколько угодно объяснять, почему нельзя сразу выбросить старые тетради, но тетради требовалось кому-то вывезти. Сестра трижды приезжала после работы одна. В последний раз прислала фотографию сломанного колёсика от тележки.

«Это тоже памятная вещь? Или разрешается в мусор?»

Он тогда обиделся на слово «тоже». Теперь смотрел на короткое сообщение и понимал, что ответить следовало гораздо раньше.

Человек на экране молчал. Илья поймал себя на том, что мысленно записывает происходящее в список дополнительных задач: позвонить специалисту, составить акт, выяснить причину постороннего звука. Так было легче удержать руку на столе.

Он приоткрыл дверь.

— Зоя Петровна, вы здесь давно?

— С пяти. Ты меня второй раз сегодня спрашиваешь.

— Я не про смену. Возле кабинета.

— В коридоре мою. Что потерял?

Она вынула наушник и прижала его плечом. На дне ведра плавал колпачок от маркера.

— Никто к компьютеру не подходил?

— Твоя заведующая подходила. Печенье забрала. Сказала тебе оставить, потом передумала.

Обыденная мелкая несправедливость неожиданно успокоила. Мир ещё включал печенье, уборку и начальницу, которая не любила крошки на собственном столе.

Илья вернулся к монитору. Над кнопкой сведения мигал индикатор. Он открыл служебное меню, проверил очередь процессов. Никакой программы для связи. Никакого микрофона. Даже звуковая карта значилась отключённой.

— Назовите номер обращения, — произнёс он.

Пауза вышла долгой. Затем в правом поле напечаталось:

«Его закрыли. Я могу назвать номер мальчика».

— Имя. Мне лучше имя.

«Павел. Тринадцать. Он боится, что сестра решит, будто он ушёл сам».

Илья ещё раз посмотрел на неотправленное сообщение Лены. Положил телефон экраном вниз.

— Это тест? — спросил он у монитора.

Ответ появился сразу:

«Нет».

— Кто загрузил запись?

«Вы».

Илья открыл свойства. Поле «источник» содержало его старый рабочий адрес. Дата — двенадцатое ноября, двенадцать лет назад. Тогда он ещё не работал в фонде. Тогда они с отцом ездили в институт на окраине: отец сдавал оцифрованные тетради, Илья помогал таскать коробки. От поездки остались грязный снег, вкус пересоленного супа в столовой и странное ощущение, что он кому-то дал обещание. Обычное ощущение после разговора с пожилыми людьми.

Отец тогда ещё водил. Его старая машина заводилась после нескольких поворотов ключа, и Илья всякий раз просил не мучить стартер. Они выехали рано, попали в пробку у железнодорожного моста. В багажнике громыхали коробки. На каждой отец написал карандашом содержимое; на одной — «Не забирать домой», подчёркнуто дважды.

— Ты хоть копии сделал? — спросил Илья.

— Это копии.

— А оригиналы где?

Отец не ответил сразу. Посмотрел, не загорелся ли зелёный, хотя стояли они ещё далеко от светофора.

— Оригиналы не всегда удаётся увезти.

Илья решил, что речь о чужом архиве, о бумагах, которые не позволили вынести из института. Он работал тогда в небольшой фирме, восстанавливавшей данные с дисков, и охотно принял бы разговор о форматах. Но отец умолк. Только попросил не ставить коробку с красной бечёвкой на мокрый асфальт.

В институте их встретили у бокового входа. Илья помнил мужчину в свитере, разбитый кафель, пропуск с неразборчивой фамилией. Отец пошёл наверх. Илья остался сидеть на деревянной скамье возле коробок. Возле батареи сохли две детские варежки, одна больше другой. Он ещё подумал, что в учреждении есть детская комната.

Дальше память делалась неясной. Он кому-то помогал настраивать сканер. Подписал получение материалов или отказ от получения — два похожих поля, одно под другим. В то время Илья подписывал десятки актов: заказчик подтверждает, что восстановленные данные открываются, исполнитель не отвечает за содержимое. Неудивительно, что отдельный лист не запомнился.

Зато домой ехали уже в темноте. Отец купил на заправке шоколадный батончик, разломил пополам и свою половину есть не стал. Илья забрал её, раздражённый: собирались справиться за два часа, потратили день.

Лена ждала их на кухне. Ей нужно было к зубному; отец обещал довезти. Они опоздали. Она сказала: «Ясно», убрала с плиты кастрюлю и ушла в комнату. Илья тогда подумал, что из-за одного перенесённого приёма можно и не устраивать сцену.

Теперь в файле стояла дата именно того дня. Он открыл календарь на компьютере, проверил день недели. Суббота. Лена не могла ждать их из института в субботу: институт работал... Илья остановился. Он не знал, как работал институт. Всё, что казалось знакомым, состояло из нескольких запахов и раздражения на сестру.

В правом поле появились слова:

«Не пытайтесь сейчас восстановить личный день. Вы потеряете мальчика».

— Я ничего вслух не говорил.

Ответа не было.

Он нажал «расхождения».

Программа потребовала подтверждения: «Просмотр альтернативного источника может повлиять на дальнейшую обработку». Такую формулировку он видел впервые. Обычно предупреждали об объёме файла или необходимости прав администратора.

Илья подвинул клавиатуру, открыл собственный журнал действий. Последняя строка относилась к дневнику с апрельской датой. Под ней, без времени, стояло: «Обнаружен действующий наблюдатель». Он попытался скопировать строку. В буфер попала пустота.

— Вы можете показать, откуда это взялось? Сам файл, не окно.

«Могу показать то, что вы ещё способны увидеть».

— Это плохой ответ.

«Знаю».

На следующем экране не оказалось привычной папки. Слева шли даты, справа — короткие описания. «Переходная площадка». «Зимняя авария». «Отправка учеников». Несколько описаний кончались на половине слова, как при повреждённой кодировке. Илья машинально нажал обновление, затем выругался. Обновлять неизвестный источник было бессмысленно.

Основная запись содержала семь страниц: строительный журнал воздухоплавательной станции, двадцать один сотрудник, авария при демонтаже. В варианте страниц было восемь. Среди сотрудников значился мальчик Павел, тринадцати лет. После его имени шли две пустые строки.

Внизу — фотография.

Не рисунок, не иллюстрация. Девочка в громадной рыжей куртке держала мальчишку за ворот, чтобы тот не свалился с ограждения. Позади нависал чёрный трос, толстый, как дерево. Оба смотрели мимо фотографа. Девочка сердилась; мальчик хохотал.

Пока Илья разглядывал снимок, рука девочки осталась без воротника. Пальцы сжались в воздухе. Мальчик исчез.

Илья резко отодвинулся.

— Не закрывайте, — произнёс голос. — Она скоро перестанет помнить, за что на него злилась.

За дверью лязгнуло ведро.

— Зоя Петровна!

Уборщица вошла с шваброй. В огромных наушниках торчала розовая дужка.

— Чего тебе?

— Вы видите фотографию?

Она прищурилась.

— Детдом, что ли? Куртка-то как на старшем. Ты уж заканчивай. Мне здесь мыть.

— Там был ещё мальчик.

— Ну, был. Чего сразу кричать?

Её спокойствие оказалось полезнее любой проверки. На снимке действительно кто-то стоял. Илья сделал скриншот, сохранил обе версии отдельно и отключил компьютер от сети.

Зоя Петровна осталась у стола.

— Опять сервер чудит?

— Не знаю.

— Скажи своему, который в очках, пусть завтра не выходит на мокрое. Вчера мне всю полосу протоптал.

Она наклонилась поднять упавший колпачок и задела локтем монитор. Фотография качнулась вместе с экраном. На миг за девочкой показались чужие пальцы — как будто мальчик не исчез, а стоял вплотную за ней. Илья перестал дышать.

— Подержите, пожалуйста, — сказал он.

— Что?

— Монитор. Так. Не двигайте.

Уборщица держала его за верхний край. Илья увеличил фотографию. Пальцы пропали. Отодвинул окно — на сером фоне появилась полоска чужого рукава. Он записал в блокноте: «Изменение при другом угле наблюдения». Рука выводила буквы вполне ровно. Это казалось отдельным, неуместным чудом.

— Там ребёнок? — спросила Зоя Петровна уже тише.

— Кажется, да.

— Тогда чего сидишь? Куда звонить?

Он не нашёл ответа. Звонить в полицию и объяснять про мальчика в строительном журнале. Вызывать скорую себе. Позвать охранника, чтобы ещё один человек увидел серый прямоугольник. Все варианты требовали времени и человека, которому Илья мог доказать хотя бы начало истории.

— Пока подержите. Ещё минуту.

— Держу. Только он горячий.

Пластик действительно нагрелся. В левом нижнем углу тонко звенело, хотя вентилятор компьютера давно работал ровно. Илья снял из-под монитора старую книгу, которой подпирали подставку, и увидел на столе влажный след. Влага пахла железом.

— Отойдите к двери, — попросил он.

Зоя Петровна не стала уточнять, почему. Взяла ведро, передвинула подальше удлинитель и оставила швабру у себя в руках.

Голос не пропал.

В соседнем окне появились слова:

«Связь установлена через наблюдателя. Сеть не требуется».

Он взял телефон, снял экран. На видео обнаружился обычный серый прямоугольник.

— Слушайте, я не врач, — сказал Илья. — Если это чей-то розыгрыш, мне завтра сдавать работу.

«Тогда сохраните мальчика отдельной записью».

Это было понятно. Илья умел сохранять записи. Он создал новый источник, ввёл имя, присвоил номер и поставил запрет на автоматическое объединение. Программа предупредила, что происхождение не подтверждено. Он указал: «личное наблюдение».

Красная рамка мигнула и стала зелёной.

В новом источнике показались обязательные поля. «Кто видел». «Кому передано». «Основание исключения из сведения». Илья заполнил первое своим именем. Во втором поставил прочерк, но программа его не приняла.

— Я никому не передавал.

«Пока».

— Тогда оставьте незаполненным.

«Ответственность остаётся у составителя».

Он долго смотрел на фразу. В обычной работе ответственность означала, что придётся объясняться с заведующей, писать служебную записку, иногда переделывать каталог ночью. Здесь за ней стоял живой подросток, которого он видел всего несколько секунд. Илья хотел вернуться к предыдущему экрану и прочесть условия полностью. Кнопки «назад» больше не было.

Из правого поля донёсся кашель.

— Вы ранены? — спросил Илья.

«Да».

— Давно?

«Дольше, чем надо».

Он поставил в последнем поле: «До выяснения обстоятельств. Исключение не считать бессрочным согласием на иные действия». Так он писал в актах, когда поставщик пытался расширить ответственность заказчика одним расплывчатым пунктом. Сейчас канцелярская привычка выглядела жалко, но другой защиты у него не было.

Программа ответила: «Ограничение принято».

Павел вернулся на фотографию. Не полностью: лицо оставалось смазанным, рукав состоял из отдельных пятен. Но девочка снова держала чей-то воротник. Илья увидел это и впервые поверил голосу настолько, чтобы перестать искать скрытую колонку.

Из монитора пахнуло холодным машинным маслом.

Илья поднялся. Стул задел тумбу; с неё свалилась пачка бумаги. Листы рассыпались по полу, но не остановились: медленно поползли к столу. Из-под экрана тянуло, как от распахнутого окна.

— Вы чего там? — крикнула Зоя Петровна из коридора.

В чёрном стекле монитора отразилось чужое помещение. Высокий зал со шкафами. Человек в сером жилете стоял у самого стекла и прижимал ладонь к животу. Между пальцами темнело.

— Отойдите от края, — сказал он.

Илья не успел понять, от какого.

Ножки стола провалились в пол. Комната вывернулась, не перевернувшись: потолок остался сверху, окно на месте, а расстояние до двери растянулось в коридор, которого здесь никогда не было. Илья ухватился за край тумбы. Телефон скользнул под шкаф. Вместе с ним ушло неотправленное «да».

Чужой человек поймал Илью за запястье.

На секунду Илья увидел уборщицу. Она стояла в дверях и держала швабру горизонтально, как копьё.

— За палку хватайся! — заорала она.

Он потянулся. Пластмассовая ручка прошла сквозь ладонь. Потом не стало кабинета.

Илья упал на камень и сильно ударился коленом.

Человек в жилете опустился рядом.

— Получилось, — выдохнул он. — Сохранение подтвердилось.

Зал был похож на библиотеку только с первого взгляда. В стеллажах вместо книг лежали плоские металлические кассеты. Между шкафами шли рельсы; по ним беззвучно двигались лестницы. В дальнем конце горел зелёный фонарь с надписью «Выход». Дальше фонаря ничего не было. Илья видел буквальный конец помещения: оборванный каменный пол и за ним белое пространство без тени.

— Где телефон? — спросил он.

— Не прошёл.

— А я почему прошёл?

Раненый попытался ответить, но закашлялся. Илья впервые заметил тёмный след, который тот оставил на камне. Чужая кровь выглядела совершенно обыкновенно. От этого стало хуже.

Он стащил куртку, скомкал и прижал к ране. Человек дёрнулся.

— Простите. Как вас зовут?

— Ефим. Я... носитель. Здесь нельзя долго находиться без регистрации.

— Скорую можно вызвать?

— Через нижний маршрут. Если он ещё работает.

Илья оглядел стеллажи. На ближайшей кассете была выбита фамилия Корин. Рядом стояла дата двенадцатого ноября.

Он узнал свою подпись раньше, чем прочитал фамилию полностью. Буква «К» с ненужной петлёй, которую заставляла писать школьная учительница. От петли он избавился года три назад.

— Вы сказали, я загрузил запись. Откуда у вас мой архив?

— Сейчас не надо открывать личный...

Ефим зажмурился и шумно выдохнул через зубы. Илья заставил себя отвести взгляд от кассеты. Нажимать на рану нужно было сильнее; ткань уже промокла насквозь.

— Скажите, куда положить руку. Вот сюда?

— Ниже. Нет, к боку. Там не... Не давите сверху.

На предплечье Ефима шли старые отметины. Пара круглых ожогов, длинный белый шрам, след от слишком тесного ремешка. Эти руки могли держать инструмент, ребёнка, горячую кастрюлю. Илье хотелось узнать хоть что-нибудь обычное, чтобы человек перестал быть частью невозможного помещения.

— Вы сами сюда пришли?

— Дочь заболела. Был маршрут к врачу. Потом я стал носителем. Долги легче отрабатывать, если можешь переходить.

— Какие долги?

Ефим посмотрел на окровавленную куртку.

— Не денежные.

Поблизости звякнула кассета. На её корешке проступило «Кухня, окно во двор». Илья прочитал и тут же почувствовал вкус варёной свёклы. Никакой картинки, только вкус и уверенность, что соль нужно искать в верхнем шкафчике. Он отшатнулся.

— Не читайте чужое вслух, — попросил Ефим. — Источники ищут свидетеля. Если им больше не к кому...

— Я только увидел надпись.

— Этого иногда хватает.

Илья перевернул свой блокнот чистой обложкой наружу. Старый рабочий жест: если вокруг слишком много чужих документов, сначала выделить место для собственного. Блокнот чудом прошёл вместе с ним; он лежал в заднем кармане, согнутый от падения. Ручка тоже сохранилась. Илья записал имя Ефима, время с настенных часов по памяти и слово «ранение». Дата выскочила привычно — земная, не имевшая здесь понятного смысла.

— Зачем? — спросил Ефим.

— Чтобы потом не перепутать.

— Вы действительно архивист.

Он попытался улыбнуться и не смог. Держать кровь курткой оказалось утомительнее, чем Илья представлял. Мышцы ладони сводило, колено пульсировало. Рядом с ботинком лежал небольшой металлический жетон. На одной стороне — сетка дорожек, на другой — стёртое число.

Илья подвинул жетон носком. Из дальнего ряда кассет ответил короткий звон, словно прибор сообщал о неправильно поставленном предмете.

— Не поднимайте, — сказал Ефим. — Оттуда снято. Пусть лежит.

— Вы можете хотя бы сказать, что это за место?

— Междустенье. Здесь сохраняют дороги. И то, что по ним прошло.

— Между чем?

— Между нами.

Он сказал это слишком тихо. Илья не стал требовать уточнения. За ближайшей стеной мерно стучало, будто кто-то переносил тяжёлые ящики. В зале никого, кроме них, не было. Свод уходил вверх так высоко, что света не хватало увидеть потолок.

Отец любил подобные помещения: длинные коридоры институтов, подвальные книгохранилища, закрытые читальные залы. Он там немедленно становился деловым, переставал сутулиться и находил знакомых по одному имени. Илья в молодости злился, что нужно снова стоять возле коробок, пока взрослые обсуждают работу. Сейчас он отдал бы многое за голос отца: «Подожди, я узнаю, кто здесь отвечает».

Ефим начал заваливаться набок. Илья подложил ему под плечо сумку. На сумке остался чёрный отпечаток.

— Не засыпайте. Смотрите на меня. Как зовут вашу дочь?

— Она у буксира. Вы спросите...

— Имя.

Ефим открыл рот. Лицо вдруг стало злым, упрямым. Он произнёс первый звук, замолчал, снова попытался.

— Не получается, — прошептал он.

Илья не понял, что мешает: боль, потеря крови или само место. Ефим сжал его запястье, требуя не продолжать. Илья написал в блокноте «дочь у буксира», оставил пустую строку для имени и перевернул страницу, чтобы раненый её не видел.

Где-то наверху щёлкнуло.

По проходу приближался человек с тростью. Невысокий, седой, в хорошем тёмном пальто. Он шёл без охраны, слегка прихрамывая, и нёс бумажный пакет. Из пакета торчал край булки.

— Ефим, — сказал он. — Вы ведь обещали не привлекать посетителей.

Раненый вцепился Илье в рукав.

— Не отдавайте ему источник.

Седой остановился в трёх шагах.

— Селиверст, — представился он Илье. — Администратор. Вы не ранены?

— У него кровь.

— Вижу. Сейчас помогут.

Он поставил пакет на пол и коснулся тростью небольшой медной пластины. Из-за стеллажа выехала платформа с носилками. На ней лежали белые ремни и кислородная маска.

Илья невольно отодвинулся. Ефим ухватился за куртку, прижатую к животу.

— Не надо.

— Ефим, вам необходима остановка. Мы всё обсуждали.

— Он свидетель.

— Вот именно. Поэтому я прошу вас не перекладывать на него ваши решения.

Селиверст говорил устало, без нажима. Так разговаривают с родственником, который снова нарушил назначения врача. Илья не понимал ни слова и от этого почти согласился передать раненого. У платформы откинулись борта.

На внутренней стороне маски не было отверстий.

— Подождите. Чем он будет дышать?

— Здесь другое устройство помощи.

— Объясните.

Селиверст посмотрел на него внимательнее.

— Его состояние будет сохранено. Кровопотеря прекратится. Боль тоже. Как только мы восстановим повреждённый маршрут, он вернётся.

— Когда?

— Я не обещаю сроков, которых не знаю.

— Он будет в сознании?

— Нет. Иначе невозможно остановить кровопотерю при таком повреждении.

— Кто сможет его разбудить?

Селиверст присел на край пустой лестницы. Вблизи оказалось видно, что трость держится на старой стяжке; хороший набалдашник не подходил к ободранной палке. Он положил её поперёк коленей.

— Утверждённая лечебная линия. Либо я, когда будет готово место. Слушайте, вы только что упали. У вас распухает нога. Я могу вам многое объяснить, но сначала нужно остановить кровь.

Он предложил Илье чистый валик из упаковки на платформе. Илья взял. Это не мешало задавать вопросы.

— Место в том мире, откуда он пришёл?

— Подходящее место. Желательно в том.

— А если его мир не восстановят?

— Тогда другое.

Ефим отрицательно мотнул головой. Селиверст заметил это и не отвёл глаз.

— Он не согласен с расчётом. Имеет основания. Я не скрываю этого от вас.

— Покажите расчёт.

— Сейчас?

— Ту часть, с которой он не согласен.

Администратор вынул из кармана сложенную полоску плотной бумаги. Развернул на полу, придержал концом трости. Линий было много; Илья распознал только числа и несколько знакомых слов. «Удержание». «Совместимость». «Срок». Внизу стояли столбцы вероятностей. Часть цифр менялась, пока он смотрел.

— Девять удержанных причалов из тринадцати, — сказал Селиверст. — До вмешательства оставалось четыре. Снабжение на шесть зим. Девяносто семь человек с восстановленной опорой. Это сделано. Не обещано, а сделано.

— А остальные?

— Не все подлежат безопасному возвращению в тот же источник.

— Он спрашивает про людей, — выговорил Ефим.

Селиверст сложил бумагу.

— Я тоже. Именно про них.

Он не улыбался и не пытался выглядеть добрым. Илья увидел на манжете пятно от той же крови: администратор, вероятно, уже пытался помогать Ефиму раньше. Этого было мало, чтобы довериться ему, но достаточно, чтобы простой ответ «виноват вот этот» перестал работать.

Платформа чуть подняла изголовье. На металле появилась тёплая вмятина по форме головы. Илья почувствовал такую сильную усталость, что на секунду захотел лечь рядом. Всё уже умеет работать. Кто-то отвечает. Нужно только отдать человека специалистам и пойти домой.

— Я должен сообщить сестре, где я, — сказал он, сам не понимая зачем.

— Если вернётесь сейчас, сможете.

— А отсюда?

— Нет доступной линии.

— Телефон остался под шкафом. Она будет звонить.

Селиверст посмотрел на него с терпением.

— Илья, вашу дверь можно удержать. Но не бесконечно. Ефим сознательно привёл сюда человека, у которого есть свой дом. Прошу вас это тоже учитывать.

Ефим открыл глаза.

— Я просил сохранить запись. Не... не человека переносить.

— Свидетель получил доступ. Вы знали, чем это может закончиться.

Илья поднял руку, останавливая обоих. Тяжёлые, чужие отношения могли проглотить всё оставшееся время. Он не понимал, кто и сколько раз уже был прав. Зато Ефим лежал перед ним и слышал каждый ответ.

— А он может отказаться?

Администратор молчал. Ефим скребнул каблуком по полу. Платформа придвинулась ближе.

— Может, — сказал Селиверст наконец. — Но я не хотел бы смотреть, как он умирает ради возможности произнести это слово.

Илья повернулся к раненому:

— Вы отказываетесь?

Ефим кивнул.

На кассете с фамилией Корин загорелась тонкая линия. Илья почему-то понял, что спрашивать нужно вслух. Назвать человека и решение.

— Ефим отказывается от сохранения. Я это слышал.

Платформа остановилась.

Селиверст медленно вздохнул.

— Да. Ваш доступ действует. Двенадцать лет без единого обращения — и сразу это.

— Мне нужен настоящий врач.

— Нижний маршрут закрыт. Вы можете уйти домой. Я проведу. Ефиму всё равно требуется помощь, которую здесь способны оказать.

Но раненый уже вытаскивал из-под жилета маленькую тетрадь. На серой обложке не было ни названия, ни рисунка. Он сунул её Илье за ремень.

— Дочь, — прошептал он. — У буксира. И мальчик. Доведите.

— Сам доведёшь, — сказал Илья слишком громко.

— Не поднимайте его, — предупредил Селиверст. — Рана откроется.

Ефим с неожиданной силой ударил по медной пластине ладонью. Фонарь «Выход» зажёгся красным. В конце зала возникла стальная дверь, из-под которой текла вода.

Платформа резко пошла вперёд.

Илья схватил Ефима под мышки и потащил. Тот закричал. Кровь оставляла широкую полосу. Илья впервые в жизни тащил взрослого человека и понял, что в кино это делают неправдоподобно легко. До двери оставалось пять метров. Его собственная нога почти не сгибалась.

— Остановитесь, — сказал Селиверст.

Он больше не звучал устало.

Слева начал исчезать стеллаж. Сначала пропали надписи, потом кассеты, потом металлический каркас. Белое пространство подбиралось к кровавому следу. Илья вцепился Ефиму в пояс.

Дверь распахнулась наружу. В лицо ударил солёный ветер.

По ту сторону висела узкая площадка. За ней простиралось серое небо, пересечённое тросами. Далеко внизу двигались облака. Над площадкой ревел мотор.

— Сюда! — крикнул детский голос.

Илья успел разглядеть рыжую куртку.

Ефим вытолкнул его через порог. Илья упал на железную решётку и обернулся. В дверях стоял Селиверст, придерживая раненого за плечи. Ефим больше не сопротивлялся.

— Я могу его сохранить, — произнёс администратор. — И вас. Вы не обязаны проходить это снова.

Илья потянулся обратно.

Дверь захлопнулась.

Тут же кто-то вцепился в его сумку и волоком потащил к лестнице. Девочка оказалась сильнее, чем выглядела. На щеке у неё шёл тонкий шрам; один ботинок был стянут медной проволокой.

— Шевелись. Пока площадка не отстегнулась.

— Ефим...

— Потом.

— Ты его дочь?

Девочка резко остановилась.

— Я Ника. Мой отец умер на ремонте мачты. Если тебя Ефим прислал, почему у тебя его кровь?

Под ногами лязгнул замок.

Илья увидел, как освобождается толстый крюк, соединявший площадку с пристанью. Девочка вскинула голову, выругалась совсем по-взрослому и швырнула ему верёвку.

— На пояс. Узел сам затянется. Не на шею, придурок!

Он успел продеть руки в петлю. Площадка ушла вниз, оставив их в воздухе.

Илья вскрикнул. Верёвка обожгла грудь. На секунду под ним открылась вся высота: серые клочья облаков, крошечные корабли далеко внизу и чёрная дыра между ними.

Ника висела рядом на отдельном тросе и работала руками без всякой паники. До нижнего помоста было метра три. Она раскачалась, упёрлась ногами в борт и перекинула Ильину верёвку через крюк.

— Держишься?

Он не мог ответить. Грудь не набирала воздуха.

— Если держишься, моргни.

Илья моргнул.

— Хорошо. Теперь будет больно.

Она отпустила конец.

На помосте Илья лежал минуту, чувствуя, как мир по отдельности возвращает ему части тела. Где-то под боком упиралась тетрадь Ефима. В небе плыли причалы, скреплённые мостами. На одном сохло бельё, на другом вращалась огромная лебёдка. Откуда-то пахло рыбным супом.

Рыбный суп не делал высоту менее страшной. Илья попытался поднять голову, увидел щель между досками и снова лёг. Ника тянула верёвку, проверяя, не порезало ли её краем железа. Кровь на рукаве Ильи её больше не интересовала: сейчас значение имели волокна.

— Встать сможешь?

— Не знаю.

— Тогда перекатись. Здесь нельзя.

— Почему?

Она ткнула пальцем под его плечо. Доска продавилась. Илья перекатился на бок быстрее, чем собирался, и больно ударил колено ещё раз. Рядом с лицом появился большой палец девочки, обмотанный чёрной ниткой. На ногте белела трещина.

— За ладонь не хватайся. За рукав.

Он послушался. Ника отступала спиной, вытягивая его к сплошному настилу. Она знала, куда ставить ноги. Илья видел, как напрягается её шея, как она морщится от собственного усилия, и ему стало мучительно стыдно: шестнадцатилетний ребёнок вытаскивал его уже второй раз.

У сплошной части помоста Ника подняла красный флажок. От соседней будки ответил звон. Она кивнула Илье на ящик:

— Садись. Только ноги не свешивай. Иногда груз протаскивают.

Помост двигался. Не равномерно, как палуба корабля в документальном фильме, а мелкими толчками: где-то натягивался трос, где-то поворачивалась лебёдка. Илья вдруг понял, что весь видимый город висит на работе людей, которых он ещё не видел. Стоило кому-нибудь отвлечься, и привычная улица здесь могла уйти вниз.

Над ними прошёл корабль, настолько близко, что Илья различил ржавые заплаты на днище. С хвоста свисала лестница. На ней человек придерживал локтем мешок капусты. Здесь тоже нужно было таскать капусту. Только над пустотой.

— Здесь есть земля? — спросил он.

Ника повернулась к нему.

— Внизу?

— Вообще. На которой можно стоять.

Она некоторое время изучала его лицо, проверяя, не издевается ли.

— На верхних говорят, есть. Я не видела.

— А куда идут корабли?

— На другие причалы. За рыбой. К станциям. Смотри, этот с соляных: у него борта белые. Только к ним не лезь, там всегда дерутся.

— За рыбой куда?

— Внизу ловят. Когда облака расходятся.

Илья замолчал. В детстве он любил книги, где человек попадал в невозможный мир и почти сразу находил проводника. Проводник охотно рассказывал устройство вселенной, правила, историю войн, особенности местной еды. Ника сказала, где нельзя садиться и какую воду не пить. Всё остальное казалось ей слишком очевидным, чтобы тратить на это силы.

Ника поправила на нём страховку и оставила короткий конец.

— Не снимай пока. Если опять куда-нибудь полезешь, будет за что хватать.

— Я никуда не собираюсь лезть.

— Ефим тоже так говорил.

Имя вернуло раненого в зал. Илья посмотрел на дверь, которой больше не было. Там висел ровный лист металла с двумя косыми заклёпками. Он поднялся, подошёл, упёрся в лист ладонью. Холодный. Ника наблюдала, не мешая.

— Как открывается?

— Если знаешь, покажи.

Илья извлёк тетрадь. Серые страницы были сухими, хотя его куртка промокла от чужой крови. Он перевернул одну, другую. Пусто. Провёл ладонью по обложке. Ника заметила тетрадь и мгновенно оказалась рядом.

— Дал тебе?

— Да.

— Что сказал?

Илья пересказал дословно: дочь, у буксира, мальчик, довести. Ника слушала, глядя на обложку, словно там можно было прочитать продолжение.

— Тут у него дочь была? — спросил Илья.

— Когда пришёл, спрашивал, не видели ли. Никто не видел. Потом перестал.

— А давно пришёл?

— Зимой. Позапрошлой. Или прошлой.

Она раздражённо потёрла лоб.

— Не сейчас. Я знаю, просто не сейчас.

Тетрадь в его руках стала тёплой. На бумаге проступила короткая полоска, затем исчезла. Илья попробовал написать собственное имя в углу. Чернила легли ровно, никуда не ушли. Но остальные строки не проявились. Он спросил: «Где Ефим?» — вслух, как разговаривал с монитором. Ответа не было.

Ника резко выхватила тетрадь. Илья потянулся вслед и остановился.

— Можно не отбирать. Я дам посмотреть.

Она перелистала страницы от конца к началу, потрясла за корешок. На лице появилось злое разочарование. Края обложки она держала осторожно, чтобы не запачкать.

— У него тут дороги были. Я видела.

— Возможно, нужен источник, как в программе.

— Что нужно?

Он начал объяснять про записи, происхождение, подтверждение. Ника выдержала несколько предложений, потом сунула тетрадь обратно.

— Ты можешь открыть дверь или нет?

Илья посмотрел на ровный металлический лист.

— Сейчас нет.

Она кивнула, словно услышала ожидаемый ответ, и отошла к ящику. Не заплакала, не начала обвинять. Стала подтягивать проволоку на ботинке. Это молчание было тяжелее обвинений.

К ним подошёл худой пожилой человек в промасленной шапке. Нёс деревянную планку с надписями, поглядывал на страховку Ильи.

— Прибыл без груза?

— Он с Ефимова хода, — сказала Ника.

— Спрашиваю его.

Илья назвал имя. Человек повторил «Корин», нашёл ногтем место на планке и остановился.

— На ночное оставаться будешь?

— Я не знаю.

— Мне знать надо. На котёл считать. И место на сетках.

— Посчитайте пока.

Ника подняла голову.

— На два, — сказала она.

Человек посмотрел на неё, потом на металл, закрывавший проход.

— У тебя одно место.

— У нас два.

— Ника, я не стану из-за тебя...

— Проверь старую планку.

Он помолчал, перевернул деревяшку, провёл ногтем по неглубокой зарубке и нахмурился.

— Кто это вырезал?

— Ты.

— Не помню.

Она больше ничего не сказала. Человек вписал Илью, поставил возле Ники две короткие черты и ушёл. На ходу оглянулся, будто хотел отругать её за повреждённую планку, но не придумал, в чём именно она виновата.

— Он хороший, — произнесла Ника ему вслед. — Только когда начальство рядом, сразу дурной.

Илья прислонился к ящику. Сердце наконец билось ровнее. Колено распухло и больше не входило в привычное движение; брюки натянулись. Ника заметила это, достала из щели в настиле полоску грязного полотна, посмотрела, отбросила. Сняла с собственной шеи выцветший шарф.

— Обмотать можешь?

— Испачкаю.

— Он рабочий.

Илья стянул штанину, увидел содранную кожу. Кровь на рукаве была Ефимова, на колене — своя. Он различил их почти с облегчением. Ника помогла завязать шарф выше сустава. Потом показала, как идти между тросами: не перешагивать натянутый, пока не проверишь, какой за ним шевелится.

Они прошли всего несколько метров, но Илья устал, как после длинной лестницы. Ника не торопила. Останавливалась возле каждой опоры, будто ей самой нужно что-то проверить. Один раз подтянула болт. Другой — передвинула ведро с прохода. Илья понял, что это она даёт ему отдышаться, и сделал вид, что не понял.

На соседнем помосте развешивали рубашки. Женщина протянула Илье мокрую тряпку: вытереть руки, дальше ребятня. Бельё пахло щёлоком. Такое развешивала Лена после отцовского инсульта. Илья покупал лекарства и проверял квитанции, считал, что делает свою часть. Про стирку не спрашивал.

— Ты домой хочешь? — спросила Ника.

Илья обнаружил, что перестал вытирать руки.

— Да.

— У тебя там кто?

— Сестра. Лена.

— Младшая?

— На пять лет.

Ника повернула тряпку сухой стороной, забрала у него запястье. Между большим и указательным пальцем осталась полоска засохшей крови. Она оттёрла её резко, почти сердито.

— Тут тоже сестра ждёт, — сказала она.

Он не стал сравнивать. Только кивнул.

За решёткой спускался маленький грузовой лифт. В кабине лежали мешки, сверху — красная детская шапка. Илья посмотрел вслед и вдруг увидел у ограждения мальчика с фотографии. Лицо мелькнуло за движущимися тросами, слишком знакомое, чтобы ошибиться. Он шагнул вперёд.

— Там!

Ника схватила его за страховочный конец.

— Стой. Куда?

— Мальчик. Из файла.

Лифт прошёл ещё метр. За ним открылась пустая площадка. Ника долго смотрела в ту же сторону. Илья понял, что поторопился: чужие волосы, похожий воротник, измученный мозг. Но она уже пошла к ограждению.

— Покажи точно.

Он показал. Девочка опустилась на колени, просунула руку между прутьями, нашарила что-то за креплением. Вытащила маленькую медную шайбу с насечкой.

— Он здесь прятал, — сказала она. — Всё проверяли. Никогда не находили.

— Кто?

Она не ответила сразу. Вертела шайбу, всматривалась в насечку. Илья достал блокнот.

— Расскажи, что помнишь. Сейчас. Я запишу.

— Зачем?

— Чтобы осталось.

Ника отодвинула блокнот.

— Он не вещь.

— Я знаю.

— Не знаешь. Ты его только на картинке видел.

Илья убрал ручку. Девочка забрала шайбу, сунула её в карман и пошла обратно к металлическому листу. Несколько шагов держалась прямо, потом остановилась. Илья догнал не сразу: боялся выдать готовые слова.

Ника стояла на коленях у исчезнувшей площадки и держала железную скобу.

— Она год не отстёгивалась. Мы там даже спали. А сегодня...

Она оборвала себя, вытерла нос рукавом и повернулась к Илье.

— Где Пашка?

Он сел.

— Кто?

— Мой брат. Ефим за ним пошёл. Сказал, вернёт к ужину.

Илья открыл тетрадь. Первая страница была пуста. На второй появилась знакомая фотография. Девочка держала пальцы в воздухе.

В строке под снимком стояло:

«Павел. Источник сохранён. Местонахождение не установлено».

Ника смотрела на изображение и не моргала.

— Это я, — сказала она. — А это... Тут кто был?

Илья взял её за руку.

— Твой брат. Пашка. Ты сейчас спрашивала.

Девочка выдернула ладонь.

— Не хватай.

Потом прижала железную скобу к животу и вдруг присела, как от сильной боли.

— Я помню. Помню, слышишь? Не говори, что мне показалось.

Над ближайшим причалом вспыхнул белый огонь. Огромный трос медленно провис, и с него посыпались чёрные хлопья. Где-то закричали люди.

В тетради появилась новая строка:

«До сведения источников: 72 часа».

Глава 2. Нижний причал

На обед здесь выдавали по две рыбы. Ника взяла три.

Повариха пересчитала миски, потом людей. Ложку она держала за самый конец, словно могла ударить, но ещё не решила кого.

— Лишняя зачем?

— Пашке.

— Какому Пашке?

Ника поставила миски на стол и старательно придвинула одну к пустому месту. Столовая качалась на цепях. За зарешечённым окном уходило вверх брюхо грузового корабля, с которого капало масло. Капли пролетали мимо людей и терялись в облаках.

— Моему. Вы ему вчера сами добавляли.

Повариха наморщила лоб.

— Я тебе добавляла. Ты ещё бурчала, что жидко.

Ника раскрыла рот, но Илья тронул край стола. Девочка замолчала. Их уже разглядывали.

Он хотел попросить вилку, заметил, что все едят руками, и взял рыбу за хвост. Внутри оказалась тёплая серая мякоть с запахом дыма. Желудок отозвался так резко, будто последний раз Илья ужинал неделю назад. У него тряслись пальцы.

— Нормальная, — сказал он поварихе. — Спасибо.

— Нормальная ему. Сама вижу.

Она всё же оставила третью миску.

Ели молча. Ника выгребла суп до дна и перелила Пашкину порцию в жестяную банку. Потом неожиданно спросила:

— У тебя дома тоже забывают людей?

Илья вспомнил отца. Через год после похорон ему впервые потребовалась фотография, чтобы точно восстановить линию волос над лбом. Он испугался и никому не сказал.

— Медленнее.

— Здесь раньше вообще такого не было.

— Ты уверена?

Она яростно закрутила крышку.

— У меня есть брат.

— Я верю. Я спрашиваю про остальных.

Ника провела большим пальцем по столешнице. На ней виднелись мелкие царапины: кружки, стрелки, грубо вырезанная лодка.

— У Рабы был муж. Она раньше рассказывала, как он смешно храпел. Теперь говорит, не выходила. Шрам на руке есть — он ей при драке ножом задел. А мужа нет. Только не спрашивай. Она злится.

— Раба — повариха?

— Рабия. Все зовут Раба. Только ей нельзя.

Илья оглянулся на женщину у котла. Она уже забыла об их столе. Скребла половником дно и насвистывала.

У раздачи возникла очередь. Люди протягивали жестянки, чашки без ручек, маленькие кастрюли. Рабия отмеряла суп на глаз, но никто не спорил. Перед мужчиной в кожаном фартуке она поставила пустую миску.

— Дрова сначала.

— Потом занесу.

— Тогда потом поешь.

— Все берут.

— Все принесли.

Он посмотрел на очередь в поисках поддержки. Люди разглядывали собственную посуду. Мужчина ушёл. Через несколько минут вернулся с двумя поленьями, бросил так, что одно укатилось под стол. Рабия молча показала половником вниз. Он поднял полено и положил рядом с печью.

Илья предложил Нике забрать банку с супом, пока они ходят. Она сунула её под куртку, будто он хотел унести.

— Остынет, — сказал он.

— Разогрею.

Он не стал повторять.

Повариха вышла из-за раздачи с ведром и принялась собирать посуду. Возле их стола остановилась, положила на столешницу маленький моток бечёвки.

— Ботинок стяни. Проволокой ногу продерёшь.

— Держится, — ответила Ника.

— Пока. Потом опять мне в кухне кровить будешь.

Илья подхватил ведро. Рабия не поблагодарила, но позволила донести до мойки. Там стояли три бочки: грязная вода, чистая, горячая. Над последней висела дощечка с крупной красной ладонью. На краю были расставлены щербатые тарелки.

— Как сюда воду поднимают? — спросил он.

— Качают. Ты тарелки не туда ставишь. Вон целые.

— Эти тоже целые.

Она повернула верхнюю. Через дно шла тонкая, едва заметная трещина.

— Горячее налью — разойдётся. Держи на свет.

Он начал проверять тарелки. Такая работа не требовала знать, почему небо внизу и как оказался здесь человек из электронного файла. Держишь тарелку, ищешь трещину, ставишь в нужную стопку. Через несколько минут у него перестали дрожать руки.

Рабия заметила окровавленный манжет.

— Рубаху бы сменил.

— Другой нет.

— У Дрона спроси. У него всё есть, только он не знает где.

— Вы знали Ефима?

— Ел тут. Мало.

— Он кому-нибудь рассказывал про дочь?

Рабия ссыпала рыбьи кости в отдельное ведро. Илья успел испугаться, что спросил о запрещённом муже, хотя не собирался.

— Мне про дочь — нет. Про долги рассказывал. Я сказала: за еду занесёшь, когда будет. Больше ничего не знаю.

Он положил ещё одну треснувшую тарелку в левую стопку.

— Ника говорит, тут некоторые записи... люди пропадают из памяти. Вы замечали?

Рабия перестала греметь посудой.

— Ты у меня что спросить хочешь?

— Не о вас. В целом.

— В целом здесь суп. У тебя в руках тарелка. В ней дно целое?

Илья проверил. Целое.

— Тогда ставь.

Она вернулась к мойке. Он понял, что полученной помощи недостаточно для разрешения задавать любые вопросы. Домашний шрам Рабии не становился общедоступным доказательством только потому, что ему очень нужно было разобраться.

Ника ждала у двери. Ботинок уже был стянут бечёвкой, проволока лежала свернутым кольцом на столе. Девочка забрала её в карман: пригодится. На пороге Рабия позвала её.

— Банку оставь вечером. Кислое в ней не держи, лудить пора.

— Не вечером. Когда поест.

Повариха хотела что-то сказать, затем отвернулась.

— Ладно. Только крышку не потеряй.

Тетрадь нагрелась под курткой.

До сведения оставалось шестьдесят девять часов. Пока он думал, как объяснить невозможное, три часа просто прошли.

Ника отвела его к буксиру.

Тот стоял у нижнего причала и больше походил на старый трамвай, которому приделали парус. Из кабины торчала голова бородатого человека. Он зажимал в зубах отвёртку и пытался привязать какую-то деталь к мачте.

— Не крути! — крикнула Ника.

Человек сердито замычал.

— Ты в другую сторону крутишь, дядя Дрон.

Он вынул отвёртку.

— У неё резьба обратная, я знаю.

— А зачем тогда крутишь туда?

— Проверяю, знаешь ли ты.

Ника фыркнула. Илья заметил, что впервые за утро у неё распрямились плечи.

Дрон жил в кабине с двумя кошками и кипой учебников по навигации. Учебники были обвязаны бечёвкой, кошки — нет. Одну звали Адмирал, другую Не Трогай. Обе сразу улеглись на Ильину куртку.

— Этого сгони, — сказал Дрон, кивая на серую кошку. — Он мстит. Если понравишься, тоже мстит, только позже.

Илья поднял животное. Кошка оказалась тяжёлой, совершенно настоящей и возмущённой. Он осторожно поставил её на пол. Дрон вытащил из-под лавки чистую рубаху, слишком широкую в плечах, но целую.

— Примерь. Кровь отстирывается плохо. Раба уже видела?

— Она вас посоветовала.

— Конечно. Своё-то жалко.

Он сказал это без злости и сам вытащил старую эмалированную кружку. В ней лежали иголки, свёрнутые нитки и круглая пуговица. Ника забрала кружку, вытряхнула содержимое на стол, потом нашла в другой кружке воду.

— Ты бы подписал, — сказала она.

— Я знаю, где что.

— Я тоже. Пока ты не переложил.

Илья переоделся, отвернувшись к стене. На стене висела карта, нарисованная поверх выцветшего плаката. Стрелки шли от причала к причалу, часть обрывалась у заплат. Возле самой дальней стояло «Проверить летом». Снизу были прикреплены детские листы с упражнениями: углы, расстояния, расчёт ветра.

Ника заметила, куда он смотрит, и перевернула ближайший лист. Дрон отнял у неё кружку.

— Дай человеку посмотреть. Он нам тут формулы не испортит.

— У меня там неправильно.

— И у меня неправильно. Для того пишем.

Илья не стал говорить, что ничего не понимает в формулах навигации. Это прозвучало бы как снисходительная попытка утешить. Он только подвинул лист обратно, не читая.

В кабине было тесно: стоило одному повернуться, двое других должны были отступить. Под потолком сушились рабочие рукавицы. Одна пара маленькая, с разноцветными заплатами, другая такая большая, что Илья принял её за мешочки.

— Сядь, — сказал Дрон Нике. — Не мелькай.

Она осталась стоять.

— Ефим не вернулся, — сказала Ника.

Дрон перестал возиться с деталью.

— А этот?

— От него.

Илья рассказал про зал, рану, платформу. Когда дошёл до седого администратора, Дрон опустил глаза на сцепленные руки.

— Селиверст.

— Знаете его?

— Знаю, кто вернул нас на плавучесть после зимней аварии. Четыре причала тогда вниз ушли. Он прибыл, день походил, чего-то записал. Наутро опоры держали. Два года держат.

— И людей тоже вернул?

— Какие были.

Дрон поднял глаза на Нику. Она стояла у двери, не шевелясь.

— Твоя мать была на седьмом. Её он не вернул.

— Я знаю.

— Я тебе говорю, чтоб ты не решила, будто он может всё. А Ефим... Ефим слова красивые говорил. Поможет, вернёт, разберётся. У тебя мой ключ остался?

Ника достала из кармана короткий разводной ключ. Дрон забрал его и сунул Илье.

— Красивых слов больше не надо. Скажи, что делать.

Илья подержал ключ и вернул на стол.

— Сначала мне нужно понять, что я вообще умею. Там, в зале, платформа остановилась, когда я вслух повторил отказ Ефима. В компьютере я сохранил запись. Здесь тетрадь молчит. Я могу предполагать, но обещать...

— Слышали, — перебил Дрон. — Обещать не будешь. Что проверить можешь?

Илья посмотрел на план причалов на стене.

— Есть старые записи? До зимней аварии.

Дрон поднял крышку под лавкой. Под ней лежали книги, рулон парусины и плоский ящик с ржавыми шарнирами. Он отодвинул книги носком, достал ящик. Ника немедленно подхватила: крышка раскрывалась только если держать за оба края.

Внутри хранились судовые бумаги. Плотные, с круглыми печатями. Лицензия на буксировку, четыре расчёта ремонта, выцветшая квитанция на покупку двигателя. Илья осторожно разгладил самую старую.

— Здесь владелец другой.

— Мой отец.

— А он?

— Умер. Обыкновенно. Давно. Всё, что снаружи, я не скажу. Обыкновенно умер.

Дрон заранее остановил ненужные расспросы. Илья перелистнул страницу. На лицевой стороне лицензии буксир значился портовым имуществом, на обороте — личным. Печати были одинаковые, даты расходились на сутки.

— Вам это показывали?

— Каждые полгода показывают. Одному платить за место, другому за работу. Если скажу, что не сходится, оба скажут ставить на прикол.

— А где оригинал?

Дрон постучал костяшками по столу.

— Вот он. Это и есть оригинал.

Две несовместимые записи на одном листе. Илья поднёс бумагу к окну, увидел водяной знак и заплату на месте оборванного угла. Под заплатой начиналась третья печать.

Он положил лицензию рядом с тетрадью. Ничего. Прикоснулся обложкой к бумаге. Тетрадь осталась серой.

— Видите, — сказал он. — Она не даёт ответы просто потому, что я положил документ.

— Ты вопрос-то спросил? — Ника наклонилась над столом.

Илья хотел возразить, но вспомнил голос из монитора.

— Кто владеет буксиром?

На пустой странице проступила едва заметная сетка. Появилось «Доступны два подтверждения». И больше ничего.

— Удобно, — сказал Дрон. — Сейчас ещё третьего владельца найдёт.

— Она видит противоречие. Не решает, кто прав.

Илья перевернул лицензию. Сетка потемнела с другой стороны. Изображение не менялось. Он записал оба подтверждения в свой блокнот, а тетрадь закрыл.

— Покажите, что изменилось после аварии. Не в бумагах. Здесь.

Дрон некоторое время смотрел на него, затем вышел из кабины.

На корме стояла низкая лебёдка. Дрон снял кожух, ткнул ключом в светлую полосу на металле.

— Этого колеса не было. Вал был короче. После аварии завели — работает. Расчёт другой, тяга другая, даже расход меньше. Мне бы радоваться.

— А вы?

— Я радуюсь. У меня еды на две смены больше. Только парня учить плохо: старое объясняю — неверно, новое не понимаю.

Ника присела у колеса, потрогала обод пальцем.

— Пашка говорил, оно горячее, когда заглушено.

Дрон отнял ключ от вала.

— Пашка? — переспросил он.

Девочка выпрямилась.

— Он здесь верёвку намотал. Ты орал. Полдня распутывали.

Дрон оглянулся на Илью. Во взгляде не было ни притворства, ни желания её обидеть: человек старался вспомнить работу, которую делал собственными руками.

— Верёвку помню, — сказал он наконец. — Ты распутывала.

Ника развернулась к ограждению. Илья хотел достать фотографию, но Дрон остановил ладонью.

— Не сейчас. Я ей поверил. Ты посмотри сюда.

Под новым колесом сохранилась нацарапанная отметка: две буквы и стрелка. Дрон провёл ногтем по стрелке.

— Это не моя. Она низко. Так я не размечаю. Её кто-то сделал, когда вал короткий был.

— Можно снять оттиск?

— Если не сломаешь.

Илья нашёл в ящике карандаш, приложил лист из блокнота и заштриховал. Буквы были кривые: «П» и что-то похожее на маленькую мачту. Ника долго не подходила. Потом Дрон положил оттиск на кожух и ушёл искать смазку, давая ей возможность посмотреть без зрителей.

Она забрала лист, сложила вчетверо и спрятала вместе с банкой супа.

Дрон вернулся с маслёнкой.

— Раз уж стоите, подержите.

Ника взялась за кожух. Илье достался рычаг. Мастер велел не давить, пока он не скажет. Илья услышал «давай», потянул, внутри сухо треснуло.

— Стой, стой! — Дрон выругался. — Я ей сказал, чтоб ближе подвинула. Ты на меня смотри, когда тебе говорят.

Рычаг застрял. Ника удерживала кожух обеими руками, на лбу выступил пот.

— Отпусти назад чуть-чуть.

Илья отпустил. Дрон просунул отвёртку, повернул, вытащил тонкую лопнувшую пластинку.

— Это я сломал?

— Ты. Ничего, запасная есть. Дорогая только. Шучу, не пялься. Ещё две осталось.

Он не скрывал ущерба, но и не превращал Илью в причину всех бед. Дал ему другую работу: очищать резьбу щёткой. На эту операцию ушло десять минут. Илья впервые с попадания сделал что-то, что местный человек мог проверить и принять без веры в чудо.

Ника тем временем поставила новую пластинку. Дрон ругался на неудобную головку, девочка подавала ключи. Они спорили мало и по делу. Один раз Ника предложила переставить крепление. Дрон буркнул «раскачает», затем наклонился, проверил и разрешил. Не похвалил; просто сделал так, как она сказала.

Когда кожух закрыли, буксир ощутимо перестал дрожать. Илья заметил разницу сразу. Ника прислонилась к борту, довольная, но посмотрела на него настороженно: как будто ждала, что он сейчас объявит происходящее символом чего-то большого.

Он вытер руки ветошью.

— Теперь я знаю, что рычаг без команды трогать нельзя.

— Уже польза, — сказал Дрон.

Из кабины донёсся звон. Тетрадь лежала на столе, раскрытая под лицензией. На пустой странице наконец обозначился контур нижнего причала. Не потому, что они отремонтировали механизм: Илья обнаружил под лицензией лист с вчерашним приёмом судов. Там было место стоянки, время и подпись Дрона.

— Ей нужен адрес, — предположил Илья. — Что-то, что показывает, где мы.

— Моё место, — поправил Дрон. — Адреса у нас сверху. Здесь стоянка.

Илья записал слово.

Илья раскрыл тетрадь на столике. Между двумя фотографиями появился план причалов. Три были уже бесцветными. От крайнего шла тонкая линия к помеченной двери. Рядом стояло: «Служебный спуск. Источник перехода — журнал смены».

— Нам нужен журнал.

— В диспетчерской, — сказал Дрон. — У Веры.

Ника издала неприятный звук.

— Что?

— Не любит она нас.

— Она всех не любит. Работа такая.

Диспетчерская занимала застеклённую будку над центральной лебёдкой. Внутри было жарко и пахло жареным луком. Полная женщина в синем свитере считала что-то на костяных счётах. Над ней висел портрет мужчины, похожего на неё, только значительно более усатого.

— Уборка закончена? — спросила она Нику.

— Почти.

— Значит, не закончена. До вечерней смены.

— Вера Игнатьевна, мы по журналу.

— А я по работе. Шесть корзин крепежа не разобраны. Кто разберёт?

Илья кашлянул.

— Я могу помочь. Потом дадите посмотреть записи?

Женщина посмотрела на его брюки, на сумку, на кровь у рукава.

— Вы кто?

— Архивист.

— Тогда с корзинами толку не будет. Сядьте. Умеете мелко писать?

Она пододвинула ему стопку грязных листков. Следующие полчаса Илья переписывал ведомости. Ника перебирала гайки у дверей. Через равные промежутки Вера открывала окошко и орала команды, от которых у Ильи звенели уши. Потом вновь придвигала счёты и тихо уточняла:

— Здесь восемь. Вы семёрку поставили. Не торопитесь.

Ведомости содержали списки учеников. Каждые полгода пятерых лучших отправляли наверх, учиться в навигационной школе. Напротив фамилий стояли отметки «прибыл», «обучен», «принят в штат». Ни адреса школы, ни номера корабля.

К одному списку были приколоты пять экзаменационных листов. Почерк отличался: крупные цифры, мелкие, наклонённые, с нажимом. В нижней строке у всех стояло одно и то же решение. Илья увидел номер задачи и пересчитал на черновике. Получилось другое.

— Здесь ошибка, — сказал он.

Вера Игнатьевна подалась вперёд, заслонив бумаги плечом.

— Где?

— В последнем действии. Во всех пяти.

— Это проверочный пример. Их учат, как надо оформлять. Не самовольничайте в ведомости.

— Я ещё ничего не менял.

— Вот и хорошо.

Она отняла листы, убрала в отдельную папку. На папке была аккуратно выведена фамилия, затем «первый набор». Илья решил пока не спрашивать. Вместо этого закончил текущую страницу и подвинул ей. Вера проверила суммы, поставила под строкой короткую галочку. Через минуту подсунула следующую.

Снаружи заскрежетало. Диспетчерша открыла окошко, выслушала крик снизу.

— Двадцать четвёртый, нельзя. Потому что на нижнем стоит буксир. Отойдите на хвостовую. Да, вижу, что спешите. На хвостовую, я сказала!

Она закрыла окошко и тихо добавила, уже не ему:

— Две тонны лишних. Ещё и спешит.

— Как вы взвесили? — спросил Илья.

— По посадке. Смотрите, кормовая отметка закрыта. В накладной восемь тонн, а там десять. На моём мосту такие не разгружаются.

Ника подняла взгляд на корабль и кивнула. Это было первое, в чём они с Верой согласились за всё время.

Женщина снова вернулась к счётам. Их костяшки стучали громче, чем печатные клавиши у Ильи в архиве. На подоконнике стояла жестянка с чаем, возле неё маленькая фотография мальчика в форме. Илья узнал лицевые черты Веры. Нижний край снимка был истёрт пальцами.

Ника закончила первую корзину, присела на корточки у второй. Илья попросил передать листок, лежавший возле её ботинка. Девочка подняла, посмотрела на лицевую сторону, перевернула.

— Здесь что?

Он прочёл короткую запись: «Проверка наружной подвески. Свидетель — дежурный мастер». Ника взяла бумагу ближе к глазам.

— Я поняла. Только это не нашими.

— Шрифт другой?

— Буквы похожи. Не все.

Вера не подняла головы.

— Вечерний класс потому и есть. Я сколько раз говорила.

Ника бросила листок на стол. Илья увидел, как она сцепила пальцы, скрывая дрожь. Ему хотелось немедленно сказать что-то доброе про её умение вязать узлы. Но это опять было бы утешением, которого никто не просил.

— Я могу читать вслух, — сказал он. — Когда будет непонятный знак.

— Я сама спрошу.

— Хорошо.

Вера достала из ящика огрызок карандаша и положила на край стола возле Ники. Ничего не объяснила. Девочка не взяла его, но и не отодвинула.

Вера заметила его взгляд.

— Нечего ей там искать. Ей шестнадцать, до испытаний ещё год.

— А как родители узнают, где дети?

— На праздники письма приходят.

— Можно посмотреть одно?

Она молча открыла ящик. Подала сложенный вчетверо листок. Илья не стал читать целиком — чужое письмо, чужой сын. Но увидел одинаковые интервалы между строками и шесть крошечных дырочек вдоль края.

— Это напечатано.

— Он диктует, у них писарь. Что тут такого?

— Можно другое?

Теперь она смотрела на него уже враждебно.

Ника перестала греметь гайками.

— Мой брат тоже ушёл наверх. Не в школу. Ефим обещал найти. Теперь его не помнят. Посмотрите, он в списке должен быть.

— Ника, я терплю твои выходки...

— Посмотрите!

Внизу взвыла сирена. Будка качнулась. Вера бросила письмо, распахнула окно. На соседней мачте трос задымился и пополз вниз; за ним начал разворачиваться грузовой мост.

— Всем с четвёртого! С четвёртого, я сказала!

Илья рванул к двери и увидел, как под мостом исчезают перила. За ними стояли двое маленьких учеников с ведром. Один схватил другого за куртку. Отступать им было некуда: настил за спиной уже побелел.

— Дрон! — крикнула Ника.

Буксир отваливал от причала. Из кабины летела ругань. Дрон разгонял мотор, но пропеллер вращался впустую: на вал намоталась бельевая верёвка.

Ника прыгнула на лестницу.

— Подожди! — Илья побежал следом.

На балке девушка остановилась, прикидывая расстояние. До учеников было метров двенадцать. Между ними — начавший крошиться мост. Илья открыл тетрадь. На карте четвёртый причал померк. Под ним появилось знакомое слово «дубль».

Кто-то сравнил две версии станции и решил, что четвёртого причала не было.

Он ткнул пальцем в знак.

Ничего.

— Я его вижу, — произнёс Илья. — Здесь люди.

Белизна приостановилась. Но поползла снова, как только он перевёл дыхание.

Недостаточно было сказать «вижу». В архиве у каждой записи имелся источник.

— Как вас зовут? — закричал он мальчишкам.

Они не слышали из-за сирены.

Ника свистнула — двумя пальцами, пронзительно. Младший повернул голову.

— Имена скажите! Быстро!

— Егор! — донеслось.

— Бодя!

— Четвёртый причал, двое учеников, Егор и Бодя. Я Илья Корин, стою на центральной балке и вижу их. Вера Игнатьевна!

Диспетчерша высунулась из окна.

— Вы тоже их видите?

— Да заберите вы их!

— Скажите: вижу.

— Вижу! Егорка мой там, что мне тебе ещё сказать?!

По краю мостика прошла тёмная волна. Перила вернулись. Настил снова приобрёл ржавый цвет.

Ника побежала.

Илья попытался следом, но колено подломилось. Он поймал себя за трос и остался висеть. Ника схватила младшего за руку, толкнула старшего вперёд. Мост скрежетал. Возвращённый в существование, он всё равно был сломан.

На буксире взревел мотор. Дрон сорвал верёвку с вала. Корабль врезался бортом в опору, занял просвет под мостом. Дети спрыгнули в парус. Ника прыгнула последней. Край куртки зацепился за железо; на секунду она повисла, а потом шов разошёлся.

Илья вытащил себя на балку. Дышал, уткнувшись лбом в холодный трос.

Четвёртый причал рухнул.

На этот раз он не исчез. Он падал очень долго, ломаясь и оставляя за собой настоящий дым. С нижних настилов смотрели люди. Никто не пытался отвести глаза.

Вера вышла из диспетчерской и забрала у Дрона младшего. Шла медленно, прижав его голову к себе. Потом развернулась к Илье.

— Восемь лет.

— Что?

— Старшему восемь лет назад семнадцать исполнилось. Ушёл. Письма каждую осень. У меня их восемь.

Она протянула ему журнал смены.

— Найдёте, где он, скажите. И если... тоже скажите.

В журнале была вклеена инструкция для аварийных переходов. На обороте, под штампом школы, Илья обнаружил переписку о передаче учеников. Графа «место назначения» содержала слово «сохранение».

Он не стал немедленно объяснять всё людям. Сначала показал Вере. Дал прочитать самой. Она долго водила пальцем по строке и перестала только тогда, когда Ника положила рядом Пашкину фотографию.

За разбитым окном будки ещё раскачивался конец оборванного троса. Егор сидел на полу под столом, обняв колени. На его волосы осела серая пыль. Бодя сначала пытался рассказывать, как они прыгнули, потом замолчал и попросил пить.

Вера достала кружку. Проверила, не осталось ли на дне чая, вымыла, налила воды. Проделала всё так тщательно, что Илья понял: сейчас любой лишний вопрос станет невыносимым.

Когда мальчики напились, она велела Нике позвать работницу с сушильного. Та пришла, увидела детей, перекрестилась незнакомым движением: пальцы ко лбу, потом к плечам одновременно. Увела их, держа за рукава. Вера проводила взглядом и села.

— Он мне не внук, — сказала она. — Егор. Сестрин. Я его к себе взяла на время, она на соляных третий месяц. Всё время получается на время.

Илья не стал спрашивать о сестре. Вера вытряхнула из ящика письма. Восемь листков, расправленных и снова сложенных, один в тканевом чехле. Он положил их по порядку дат, прежде чем читать.

Первое было длиннее остальных. «У нас холодно. Мама, пришли варежки, если можно передать». Во втором сын сообщал, что варежки получил. Вера ткнула пальцем.

— Я не передавала. Некому было. Но подумала, от школьного склада выдали, он решил, что от меня.

— Вы писали ему об этом?

— Писала.

— Ответил?

Она потянула третий лист. В нём было про хороший стол и новую форму. Илья сравнил края. Дырочки повторялись, но расстояние между двумя средними постепенно увеличивалось. Устройство печатало, изнашивалось, продолжало печатать. Это доказывало существование устройства. Ничего не говорило о том, кто стоял рядом.

— Я не могу по письмам сказать, жив он или нет, — произнёс Илья.

Вера смотрела на него не мигая.

— Но это он не диктовал?

— Не знаю. Здесь нет того, что проверяется независимо. После первой просьбы только общие новости. Может быть, письма составляли за него. Может быть, ограничивали. Нам нужны люди, которые видели его после отправки.

— Мне не надо «может быть». Я восемь лет это слышу.

Илья закрыл рот. Ника сидела на лестничной ступеньке, прижимая колени к груди. Куртка сбоку разошлась; из-под неё торчала банка. Дрон внизу подбирал обломки креплений.

Вера собрала письма сама, нарушив порядок.

— Сына зовут Артём. Двадцать пять ему. Если годы правильно считать. Родинка тут, — она коснулась щеки. — На левую ногу наступает осторожно, в детстве сломал. Правша, только нож левой держит. В школу ушёл в серой куртке, свою я ему перешила. Это записывайте.

Илья записал. Не обещание поисков, не заключение о судьбе. Имя, приметы, последнее достоверное место. На последней строке Вера спросила, можно ли самой. Он отдал ручку. Она вывела: «Я его провожала. Вера Игнатьевна Лисова». Написала полностью, с отчеством, хотя на всех ведомостях ставила только резкую подпись.

Тетрадь отозвалась слабым теплом. Но не показала ни Артёма, ни маршрут к школе. Илья развернул её перед Верой, чтобы отсутствие ответа стало общим.

— Пока ничего.

Она посмотрела, закрыла обложку.

— Тогда нижний ход. Тут сидеть уже не из чего.

— Нам нужна дверь вниз, — сказала девочка. — У старого подъёмника. Она бывает, когда свет в трубах загорается. Дрон отвезёт.

— Мы отвезём всех, кто захочет, — ответил Илья.

— У него на буксире десять мест.

— Тогда несколько рейсов.

Она посмотрела на него так, словно он предложил напоить облака из ложки.

— Там белое. Оно идёт сюда. Пока ты рейсы считаешь, оно и лебёдку съест.

Илья раскрыл журнал. Сопоставил номер двери с записью в тетради. Рядом с маршрутом возникли три новые отметки: «свидетель», «принявший», «отправивший».

Он позвал Веру и Дрона. Объяснил, что понял. Оказалось, Дрон видел подобные инструкции во время зимней аварии, но администратор тогда занимался всем сам.

Теперь Дрон первым поставил свою подпись.

Под ней появилась тонкая линия. В стене старого подъёмника щёлкнуло, но вместо двери открылась щель шириной в ладонь. Оттуда пахнуло камнем и тёплым воздухом. Ника сунула внутрь кусок верёвки. Дёрнула назад: конец побелел, распушился и осыпался ей на ботинок.

— Нельзя, — сказала она.

Илья отступил. Он уже собирался пробовать плечом. Вера, стоявшая позади, шумно втянула воздух.

— Вы сказали, ход откроется.

— Я сказал, что понял инструкцию. Похоже, неправильно.

— Здесь нельзя «похоже». За мной дети.

Он перечитал строки в журнале. «Принявший» оставался пустым. Они с Дроном решили, что подписи свидетеля и отправителя достаточно: получателя можно определить на той стороне. Щель показывала результат этой догадки. Переход начинался, но не имел подтверждённого конца.

Дрон сел на ящик возле лебёдки.

— Мне Селиверст тогда велел здесь стоять. Сказал: держи руку, пока не скажу убрать. С той стороны человек был. Женщина. Слышал я её, не видел.

— Слышали слова?

— Номера повторяла. И велела не толпиться.

Илья нашёл в инструкции маленькую помету на полях. Почерк старый, чернила впитались до оборота: «Передачу без принимающего считать доставкой в отсутствие места». Он не мог поверить, что пропустил эту строку. Слишком старался разглядеть знакомую схему, слишком обрадовался, когда она показалась простой.

— Значит, сначала туда кто-то должен пройти, — произнёс он.

— Кто? — спросила Вера.

— Не знаю.

Ника присела, посмотрела на нижний край щели.

— Пол там есть. Верёвка не на полу сгорела, выше. Может, можно снизу.

— Не полезешь, — сказал Дрон.

— Я не сказала, что полезу. Я смотрю.

Она протянула крюк с длинной рукоятью. Железо прошло без повреждения. Древко побелело, как верёвка. Ника втянула крюк обратно, потрогала металл.

— Холодный. Там не огонь.

Илья посмотрел на журнал. В нём было не только описание перехода, но и лист уведомлений: место назначения, состояние, ответственный. Несколько пустых строк между столбцами. Он положил под них свою чистую страницу и написал: «На нижнем причале люди. Мы видим вход. Есть ли кто-нибудь с другой стороны?»

Ничего не произошло.

Он добавил номер двери. Затем своё имя. Чернила вдруг ушли в бумагу, оставив серую вдавленную дорожку. Илья показал Вере: не воображение, строка исчезла у всех на глазах.

Ответ возник через минуту. Короткий, угловатый почерк: «Кто вы? Здесь закрыто».

Дрон выдохнул так, будто только что поднял груз с собственного живота.

Илья написал число людей по рабочей ведомости: семьдесят. Сразу зачеркнул. Не все могли захотеть идти. Исправил: «До семидесяти. Причал разрушается. Нужен безопасный выход на каменный пол. Я не знаю, какие у вас условия».

Пауза затянулась. Вера смотрела вверх, на несущие тросы. Один из них тихо пел.

«Я смотритель подъёма. Места на хранение нет».

Илья начал писать, что им не нужно хранение, потом остановился. Это слово здесь могло значить всё что угодно. Он назвал предметно: живые люди, дети и взрослые, смогут дышать и идти сами, некоторые ранены, одного нельзя спешить. Попросил не подписывать ничего до ответа.

Вера подвинула журнал к себе.

— Дайте мне.

Она написала всего две строки: «Четвёртый настил упал. У меня на руках двое оттуда. Примите хотя бы детей, дальше сами разберёмся».

С той стороны ответили почти сразу: «Навес закрыт. Подтверждаю выход. За дверь не отвечаю. Не задерживайтесь на площади».

Внизу появилась подпись, которую Илья разобрать не смог. Он спросил имя отдельно. Пришло: «Рен. Смотритель». Илья переписал в блокнот. Тетрадь приняла строку «принявший», отметка потемнела.

Щель расширилась. На том конце стоял человек в длинной безрукавке и держал тяжёлый засов. За его плечом был виден каменный пол. Впервые за всё время Илья увидел пол, который ни на чём не висел. От облегчения стало стыдно: он уже хотел туда всем телом, раньше, чем спросил людей.

Рен кивнул, показал пальцем на часы, которых у Ильи не было, и отошёл в тёмный проход. Больше он в дверь не заглянул. Они получили место приёма, но не обещание безопасности всего нового мира.

— Я первая, — сказала Вера. — Поставлю их в ряд.

— Подождите. Надо сообщить всем, — ответил Илья.

— Так сообщайте. Только коротко.

Дрон привёл людей к центральной опоре, где раньше выдавали рабочие наряды. Рабия пришла с половником, двое подростков — с пустыми корзинами. Женщина с сушильного держала Егора за капюшон. Кто-то требовал починить грузовой мост: на той стороне остался оплаченный товар.

Илья встал на ящик. Высота оказалась лишней, он и так был выше почти всех. Люди замолчали не сразу. Один продолжал ругаться на Дрона, потому что буксир повредил бортом его опору при спасении детей.

— Я могу открыть переход, — сказал Илья. — Мы проверили, там каменный пол, город. Человек с той стороны согласился принять нас возле двери. Дальше я ничего не знаю. Не знаю, будет ли еда, где ночевать, какие там правила. Здесь в ближайшее время может исчезнуть часть станции. Это уже происходит. Я не могу остановить разрушение тросов.

— А четвёртый зачем держал? — спросили снизу.

— Чтобы забрать детей. Он не стал исправным от того, что я подтвердил, что он существует.

Женщина с корзиной прижала к себе Бодю. Тот попытался вырваться, потом перестал.

— Вернуться можно будет? — спросил человек в кожаном фартуке, тот самый, который не хотел нести дрова.

— Не обещаю.

— Тогда куда ты зовёшь? Кинуть всё и идти за тобой?

— Я говорю, что могу сделать. Решение ваше.

Он произнёс это и тут же почувствовал, насколько удобной стала формула. Будто достаточно назвать решение чужим — и ответственность исчезает. Внизу стояли люди, не видевшие Междустенье и не слышавшие Ефима. Они должны были выбирать по словам незнакомца в чужой рубахе.

Илья слез с ящика.

— Я покажу дверь. Можно посмотреть и остаться. Ника, принеси инструкцию. Вера Игнатьевна, объясните, что вы сами проверили. Не всё, что сказал я.

Так собрание продолжилось без его речи. Вера говорила о конце маршрута. Дрон — о состоянии двух главных тросов. Ника заставляла подходящих пробовать настил ногой, чтобы те убедились: площадь существует, на ней можно стоять. Она никого не уговаривала. Одной женщине принесла забытый платок, другому человеку не дала внести в дверь открытую канистру с топливом.

В какой-то момент Илья заметил, что Дрон держит у себя лицензию на буксир. Старик стоял возле борта, смотрел на мачту. У ног сидели обе кошки.

— Вы останетесь? — спросил Илья.

— Я верёвки после вас сниму.

— Это не ответ.

Дрон скосил глаза.

— Ответ. Буксир я через эту дыру не протащу. А без него мне что? На земле я таких, как ты, учить стану? Сам ничего там не знаю.

Илья хотел сказать, что людей он учить умеет в любом мире. Прикусил язык. Он не имел права обесценивать жизнь старика удачной репликой. Дрон гладил кошку большим грязным пальцем; животное тянулось за его рукой.

— Тогда скажите, что записать, — попросил Илья. — Где вы будете. Куда спрашивать о вас, если появится другой ход.

Дрон поднял голову.

— Здесь. Нижний. Буксир «Негромкий». И хватит похоронного лица, я пока мосты вижу.

Илья записал.

Рабия разобрала печь. Вынула из зольника два кирпича, обернула тканью и положила на тележку под котёл. Илья помогал выносить мешки; на третьем она остановила его.

— Эти оставить.

— Там крупа?

— Там на тех, кто не пойдёт. Ты им как есть предлагаешь?

Он поставил мешок обратно. Рабия отмерила крупу в две жестянки, оставила рядом соль и сухой лук. Показала мужчине в фартуке, как закрывать заслонку, чтобы не задымить столовую. Мужчина спорить не стал.

Перед самым уходом она прошлась между столами и собрала оставленные ложки. Одну сунула Нике в карман.

— Для банки. Руками не лезь.

Девочка кивнула, слишком серьёзная для такой мелочи.

К концу дневной смены Вера отметила в списке пятьдесят шесть решивших уйти, включая Илью с Никой. Остальные уже перешли; она сверяла фамилии, вычёркивая их из рабочего списка. Рабия появилась последней, с котлом на тележке. Две кошки сидели внутри котла и возмущались. Дрон сам посадил их туда, сказал, что на земле кормить сподручнее, и отвернулся, пока Рабия накрывала котёл решёткой.

Не ушли четырнадцать. Кто-то ждал сына из школы; двое отказались оставить корабль, один сказал, что с чужим человеком никуда не пойдёт. Илья пытался уговаривать. Дрон остановил его.

— Они тебя услышали.

— Но они не понимают...

— Ты тоже не понимаешь. А ведёшь.

С этим возразить было нечего.

По ту сторону двери лежал настоящий город. Каменные лестницы уходили между домами к морю. Над ним висели два солнца: медное и маленькое белое. Вера организовала людей прямо у выхода, велела детям держаться за рукава взрослых и отправила Рабию искать воду.

Ника стояла на пороге.

— Иди, — сказал Илья.

— Ты первый.

— Я должен закрыть переход.

— Ага. А потом окажется, что не должен, и я опять буду кого-то ждать.

Он не нашёл убедительного ответа. Протянул ей журнал.

— Держи источник. Пока он у тебя, ты сможешь подтвердить дверь.

Ника взяла журнал обеими руками. Это было первое, что он действительно ей доверил.

Когда Илья прошёл, дверь за ними исчезла. На стене осталось прямоугольное пятно старой краски.

На площади остановился человек с корзиной лимонов. Разглядывал прибывших, медленно переводя взгляд с лиц на вещи.

— Вам издалека? — спросил он.

— Сверху, — ответила Ника и ткнула пальцем в небо.

Мужчина уронил корзину.

Лимоны покатились по булыжнику. Он прижал ладони к ушам и закричал:

— Кто пустил ребёнка под медное?!

Глава 3. Под медным солнцем

Илья успел сказать «успокойтесь, всё в порядке» — и язык свело судорогой.

Боль прошла от нёба к затылку. Он упал на одно колено, хватая ртом воздух. Человек с лимонами отступил в тень и больше не кричал. Он показывал рукой на навес.

Ника дёрнула Илью за ворот. Они ввалились под полосатую ткань. Боль исчезла так резко, что он на секунду ослеп.

— Нормально? — Девочка заглянула ему в лицо.

— Нет.

Она помогла ему сесть.

Торговец осторожно приблизился. Под навесом его кожа казалась совсем бледной. Он посмотрел на лица беженцев, потом на Никину куртку.

— Вы не знаете? Правда не знаете?

Илья покачал головой.

Торговец позвал соседку. Та принесла воды и два куска плотной ткани. Пока Илья пил, женщина показывала Вере, как закрывать детям затылки.

— Под медным нельзя говорить того, во что вы не верите. Под белым нельзя произнести то, во что верите. Лучше молчать, если не знаете, какой свет падает. На перекрёстках вообще молчите.

— Мне семь лет, — вдруг заявил Егор.

Вера схватила его за плечо.

— Не проверяй!

Торговец опустился на корточки перед мальчиком.

— Тут безопасно. А там нет. Больно будет, и дышать потом трудно. Лучше маму слушай.

— Не мама, — ответил Егор.

Вера отвернулась, будто хотела поправить воротник.

Город жил среди теней. Над улицами натягивали паруса, между домами висели мостики с крышами. На площадях стояли столбы с вращающимися дисками: медный, белый, чёрный. Прежде чем заговорить, люди смотрели на ближайший диск.

Женщина с водой показала Вере ладонями: закрыть рот, идти за нею. Вера подняла руку, как на причале, и вся группа послушно выстроилась. Слишком послушно, подумал Илья. Он привык к людям, которые не принимают распоряжение сразу, требуют объяснений или хотя бы ругаются. Здесь пятьдесят шесть человек только что бросили дома. На новое объяснение у них не осталось сил.

Из тени выбежал Бодя. На улице лежал маленький зелёный плод; мальчик поднял его и открыл рот, чтобы показать Егору. Рабия успела схватить его за плечо. Прижала к своей юбке, накрыла голову пустым мешком. Илья дёрнулся помочь.

— Не твоими руками, — сказала она. — Ты сам стоишь еле.

Мальчик не плакал. Пытался снять мешок, потому что ничего не видел. Рабия позволила, когда они оказались под следующим навесом, и показала пальцем вверх. Бодя сердито отмахнулся: уже понял.

У второго перекрёстка их остановил человек в короткой куртке с блестящей полосой на груди. Он стоял в белом свете и обращался к Юнусу. Торговец отвечал оттуда же, с другой стороны мостовой. Илья мог разобрать слова, но смысла не получалось.

— Вы не ведёте прибывших? — спросил человек.

— Нет. Они не со мной.

— Численность не превышает двадцати?

— Значительно не превышает.

Человек начал записывать. Илья посмотрел на людей за спиной: их было больше пятидесяти, число он сам назвал при переходе. Юнус заметил его взгляд и едва заметно качнул головой. Пока держались под навесом, объяснять было некогда.

Чиновник протянул табличку. Юнус взял её двумя пальцами и повёл группу дальше. За углом показал Илье обратную сторону: «Предварительное размещение. Пятьдесят шесть прибывших». Всё было записано правильно.

— Так же получается враньё, — прошептала Ника.

— Получается язык, — ответил Юнус. — Старайтесь пока не пользоваться.

К мастерской пришлось пройти через узкую улицу, над которой навес провис от старой дождевой воды. Один из мужчин с причала потянулся палкой, собираясь слить воду. Ника вцепилась ему в локоть. Под грязной тканью уже светилось медью. Она молча показала на детей, потом на солнце. Мужчина опустил палку.

Илья понял, что девочка перестала замечать его каждую секунду. Здесь были другие люди, которым тоже нельзя дать провалиться в опасное место. Он почувствовал облегчение и тут же устыдился: отвечать за незнакомца ей действительно не полагалось.

Группа укрылась в пустой мастерской. Торговец принёс ключ, не попросив денег. Звали его Юнус. Он продавал кислые лимоны, ненавидел торг и когда-то служил в городском управлении света. На вопрос, почему ушёл, ответил:

— Зарплата была хорошая. Я думал, мне хватит.

И замолчал.

Вера записывала прибывших на обороте старого списка. Рядом с каждым именем оставляла клетку для подписи. Рабия поставила котёл в угол и посмотрела на местную печь с профессиональным презрением.

Мастерская раньше принадлежала изготовителю очков. На стене сохранились линейки оправ, над столом — увеличительное стекло на медном рычаге. Илья случайно задел рычаг; стекло опустилось к его лицу, увеличило окровавленную полоску у виска. Он отдёрнулся. За стеклом висел портрет семьи, закрытый чехлом. Юнус сразу повернул портрет лицом к стене.

— Можно пользоваться нижними полками. Верхнее не трогайте.

— Хозяин вернётся? — спросил Илья.

— Может быть. Это помещение моей сестры. Муж её здесь работал. Они уехали к родне, там один свет. Я слежу.

Он замялся на последнем слове, словно вспомнил, что следил недостаточно. На подоконнике погибли два растения. Юнус вынес горшки, вернулся с мокрой тряпкой, начал освобождать стол. Илья помогал убирать тонкие осколки линз. Некоторые были цветные. Один осколок он поднёс к глазу, медная полоска на полу стала тёмно-серой.

Юнус перехватил его руку.

— Не помогает. Убрали цвет — не убрали воздействие. Дети так часто делают.

Он взял осколок, завернул в тряпку и положил подальше. Поучения не последовало.

Вера разделила большой зал на места для семей. Мелом начертила линии, велела не класть вещи к выходу. Из двух снятых со станков щитов устроили закрытый угол. За ним Рабия переодела маленькую девочку, облившуюся водой на площади. Девочка всё повторяла, что платье можно высушить и маме не надо говорить. Мать была рядом, сама держала сухую рубашку, но ребёнок не сразу её узнал.

— Это после хода, — сказал Юнус Илье. — Посадите. Дайте потрогать знакомое. Обычно проходит.

— Обычно?

— Я не доктор.

Женщина усадила дочь на колени. Девочка схватилась за пуговицу на её платье, покрутила, вдруг заревела и уткнулась лицом в грудь. Мать тоже заплакала, тихо, не разжимая рук. Илья отвернулся раньше, чем они успели заметить, что он наблюдает.

В дальнем углу двое мужчин принялись спорить, можно ли вытянуть сюда буксир. Один предлагал разобрать по частям. Другой злился, что Дрон остался и никто его не заставил. Ника подняла голову.

— Он сказал, что останется.

— Тебе шестнадцать, помолчи. Старые люди упрямятся, их иногда за шиворот надо.

Она встала. Илья приготовился вмешаться, но девочка только достала из кармана оттиск с вала. Села у окна, отвернувшись от спорщиков.

Вера сказала мужчинам, чтобы заняли руки: перенесли щиты, освободили место для раненых. Препираться с ней они не стали. Здесь всё ещё работал голос диспетчерской, хотя ни корабля, ни тросов за стеной не было.

Илья раскрыл блокнот. Начал переписывать список: кто прошёл, кто остался. У имени Дрона поставил название буксира. Возле остальных тринадцати обнаружились пропуски в приметах и адресах. Он вспомнил человека в кожаном фартуке, но не смог восстановить имя. Подошёл к Вере, попросил сверить.

— После еды, — ответила она. — Сейчас Егор дышит неровно.

Мальчик лежал на лавке, укрытый куском парусины. Илья посмотрел и понял, что опять начал делать то, что умеет, вместо того, что нужно в эту минуту. Он принёс воду. Вера намочила ткань и приложила ко лбу Егора.

— Он сказал под медным, что ему семь. Но ведь это правда? — спросил Илья у Юнуса.

— Там ещё не медное было. Край белого попал. Маленький отражатель с крыши, не заметили.

— Вы же говорили, под навесом безопасно.

Юнус помрачнел.

— Обычно безопасно. Я должен был посмотреть.

Он вышел, принёс лестницу и взобрался к полотнищу. Ника поднялась следом, хотя её не просили. Вдвоём они натянули край выше, закрыли просвет запасной тканью. Илья держал лестницу, глядя на их подошвы. Внизу пахло морем, а не машинным маслом. Земля под лестницей не двигалась. К этому всё никак не удавалось привыкнуть.

Рабия стукнула по печи.

— На этой только обувь сушить.

— Плиту найдём, — сказал Юнус.

— Мне бы дров, я и на обуви сварю.

Илья прижал к горлу холодную жестянку. Ника села напротив. На ладони у неё лежали три лимона.

Одно запястье у Ники распухло. Илья заметил не сразу: девочка держала кисть повёрнутой внутрь. На вопрос ответила, что потянула, когда тянула его на первом помосте. Просто. Без упрёка.

Он попросил дать руку. Она отказала. Рабия подошла с мокрой полосой ткани и положила между ними.

— Самой замотать неудобно. Пусть он. Только не душит.

Ника всё-таки протянула кисть. Илья плохо помнил, как делают повязки; знал только, что пальцы должны оставаться тёплыми. Сказал об этом прямо. Девочка поправила первый виток здоровой рукой. Дальше он справился.

— Не говори Дрону, — попросила она.

— Он остался там.

— Потом. Когда увидим.

Илья кивнул. Ника проверила узел и убрала руку под стол.

Банку с супом она поставила рядом с котлом. Рабия молча отодвинула её от огня, чтобы не сорвало крышку. Илья поймал себя на том, что следит за этой банкой как за часами: пока она стоит нетронутой, Пашка всё ещё должен прийти к ужину.

Илья посмотрел на лимоны.

— Украла?

— Подобрала. Когда он их бросил.

Она перекатила один плод к Илье.

— Кислое помогает. Дрон от качки жевал.

В тетради проступала новая схема. Выход находился под управлением света, на другом конце города. Для открытия требовался «актуальный спектральный допуск». Без него портал отвергал любого, чья речь не совпадала с местными правилами.

Юнус, увидев схему, захлопнул ставни.

— Не ходите туда с ребёнком.

— Там можно найти Пашку? — спросила Ника.

— Кто такой Пашка?

Девочка показала фотографию. Юнус долго её разглядывал.

— В управлении есть непроявленные. Те, кого солнца не признают. Их держат до уточнения. Я не видел, чтобы кто-то вышел.

— Почему вы сразу не сказали? — спросил Илья.

Юнус снял очки и начал тереть дужку фартуком.

— Я вам помещение дал. Воду. Я решил, на этом всё.

Он сказал это без вызова. От этого Илья не смог рассердиться как следует.

— Нам нужен допуск. Где его получают?

— При рождении. Потом уточняют. У начальника есть служебные.

— Вы же там работали.

— Именно поэтому я туда не пойду.

К вечеру Юнус всё-таки принёс пальто, шляпу и старый пропуск. Положил на стол перед Ильёй.

— Входите под белым. Скажите, что пришли без дела. Для вас это будет ложь, вы знаете, зачем пришли. Они услышат, что у вас есть поручение. Пропуск объяснит остальное. Лишнего не добавляйте.

— Разве проверка так устроена?

— Она слушает слова. Люди слушают привычку.

Юнус попробовал уйти, но Вера перегородила дорогу не телом, а вопросом:

— Нам можно выйти за водой без вас?

Он посмотрел на список у неё в руках. Пятьдесят шесть человек, чужой город, сломанная печь. Расходиться было рано.

— Давайте объясню. Только всех детей посадите сюда. И взрослых, кто слушает.

Сели не все. Двое продолжали укладывать вещи. Один мужчина демонстративно остался спиной, но не пропустил ни слова.

Юнус вынес со двора три деревянные дощечки: медную, белую и чёрную. Разложил на столе. Сначала показал правило снова, короткими фразами. Затем попросил Илью сказать, сколько здесь дощечек.

— Три.

— Здесь, под крышей, правильно. В медном свете тоже. В белом нужно сказать: «Не три». Или «четыре», если уверены, что их три. Но если начнёте сомневаться, лучше молчать.

— Правило не проверяет число? — уточнил Илья.

Юнус постучал пальцем по груди.

— Вас проверяет. То, что вы сами считаете верным. Мне скажут, в корзине десять лимонов. Я не пересчитал, поверил. Под медным смогу сказать «десять», даже если там девять. Если думаю, что торговка меня обманула, уже могу обжечься.

Мужчина, сидевший спиной, повернулся.

— Тогда мошенникам здесь хорошо.

— Которым верят — да. Некоторым.

Юнус переставил чёрную дощечку.

— Полная тень. Можно говорить, как привыкли. Отражение в воде тоже свет. В стекле тоже. Ткань должна быть плотная. Мокрая ткань иногда пропускает. Зеркала на площадях управляются с холма. Мы их видим не всегда. Если у столба белая сторона, не думайте, что рядом нет медной полосы.

Бодя поднял руку, как на школьном уроке. Юнус кивнул.

— А если я скажу: «Я не знаю»?

— Если правда не знаешь, под медным можно.

— А под белым?

— Если знаешь, можно сказать, что не знаешь.

Егор закрыл уши. Вера обняла его за плечи.

— Детям пока не говорить на улице вообще. Пока не привыкнут.

Илья вспомнил чиновника, остановившего их на перекрёстке. Спросил, зачем тогда тот уточнял число, если человек может ошибаться честно.

Юнус не ответил сразу. Повернул белую дощечку краем.

— Он не число проверял. Он проверял, знаю ли я, что делаю. Если бы я ответил случайно, он бы попросил повторить на другой стороне улицы. Я там работал. Они узнают, когда человек умеет.

Ника спросила, что будет, если свет поменяется посреди фразы.

— Иногда успеешь остановиться. Иногда нет. Поэтому длинных разговоров на площади не ведут. Объявление сначала в тени читают, потом человек с уверенным голосом повторяет, остальные молчат.

— А если он сам не верит? — спросила Вера.

— Тогда не выйдет.

— А если его убедили неправильно?

Юнус поднял глаза. Вопрос задел его сильнее остальных.

— Тогда выйдет, — сказал он. — И мы услышим то, что ему объяснили.

За столом стало тихо. Рабия, не участвовавшая в уроке, поставила миску перед самым бледным из мужчин.

— Ешь. А то ещё здесь упадёшь, без всяких солнц.

Урок закончился. Люди заговорили сразу, стараясь разобраться между собой. Юнус собрал дощечки. Илья помог ему убрать стол.

— Вы ушли из управления из-за этого? — спросил он.

Юнус положил дощечки в ящик и долго совмещал их края.

— Я выдавал разрешения на открытие окон. По спискам. В больнице один раз окна закрыли не с той стороны. Мне принесли новый список. Я его принял.

— Вы знали?

— Не хотел узнавать.

Он закрыл ящик. Илья не стал превращать паузу в допрос. Юнус помог людям не потому, что был обязан рассказать о собственной жизни. В эту минуту он ещё ничего не обещал сверх укрытия и пропуска.

Ника взяла второе пальто.

— Нет, — сказал Илья.

— Я без тебя пойду.

Он открыл рот, чтобы объяснить ей про опасность, и увидел, как она затягивает на себе слишком длинные рукава. Девочка уже однажды пришла к чужой двери и осталась ждать брата. Он принёс ей кровь Ефима и новые обещания. Просто приказать ей сидеть было бы легко.

— Вместе. Но если я говорю бежать, бежишь.

— Если там Пашка, не бегу.

— Тогда я не могу тебя взять.

Ника швырнула пальто на стол. Несколько секунд они молчали.

— Если там Пашка, сначала вытаскиваем его, — сказал Илья. — Вместе. Если ты убегаешь одна, я не знаю, кого спасать. Договорились?

Девочка подняла пальто.

Перед уходом Илья сел рядом с Верой. Показал ей страницу тетради, адрес управления, пропуск. Объяснил, что они идут вдвоём и вернутся, если смогут найти допуск. Женщина слушала, продолжая штопать чужой рукав. На слове «вернёмся» остановила иголку.

— Срок назовите. И что делать, если вас нет.

Он едва не ответил «пара часов». Понятия не имел, сколько времени занимает путь на холм и чего ожидать внутри.

— Юнус знает местную ночь. Скажите, когда здесь закрывают улицы?

Торговец подошёл, показал на медную полоску над окном. Когда она уйдёт за край стены и зажгут крытые фонари, управление закроют для посетителей. Вера выслушала, нашла на бумаге свободное место.

— Если до фонарей нет, мы остаёмся здесь. На улицу за вами не выхожу. Детей через город не потащу. Юнус, вы найдёте местного врача?

— Найду.

— Это нужно сейчас. Не после.

Он кивнул. Илья написал рядом со списком: «Ушли в управление света. Илья Корин, Ника». Попросил оставить запись, даже если окажется, что их никто не помнит. Вера нахмурилась, но не стала утешать.

Ника подошла к Рабии. Та уже мыла миски. Банка с супом стояла на верхней полке, куда не доставали дети.

— Суп оставишь? — спросила Рабия.

Ника посмотрела на банку, потом на карманы пальто.

— Суп оставлю. Банку заберу.

— Перелью тогда. Вечером разогрею, если вернётесь.

Девочка кивнула. Рабия перелила суп в маленькую кастрюлю, сполоснула банку и вернула вместе с крышкой. Ника спрятала её в карман; привычная тяжесть почти исчезла, но девочка всё равно придерживала стекло ладонью. Потом взяла ящик, проверила ручки. Одна болталась. Она привязала её своей бечёвкой.

На улице они почти не разговаривали. Юнус проводил до конца крытой торговой линии, показал дорогу жестами. Ника шла, прижимая ящик к боку, чтобы второй рукой придерживать длинный рукав. Раз за разом проверяла, не отстал ли Илья. Колено после отдыха болело меньше, но на подъёме всё равно приходилось щадить ногу.

У фонтана торговец остановился. Дальше навесы кончались. На холме белела голая лестница; по ней поднимались люди с одинаковыми прямоугольными папками.

Юнус взял Ильин пропуск и пальцем показал стёртую строку.

— Там написано «временный учёт». Не называйтесь проверяющим. У проверяющих другая отметка. Если пошлют за подписью, идите. Пока не говорят подойти к окну — идите.

— А если к окну?

— Смотрите на табличку. Не смотрите на лицо того, кто говорит. Они умеют оставаться в тени.

Он поправил на Илье чужую шляпу. Не так, чтобы скрыть лицо, а привычным жестом человека, который много раз собирал родственника на работу. Ника потянула Илью за край пальто. Они пошли вверх.

Управление света стояло на голом холме. Ни деревьев, ни навесов. Илья вышел из тени под белое солнце и сказал охраннику:

— Пришёл без дела.

Собственный голос прозвучал чужим.

Охранник посмотрел на пропуск и отодвинул засов. Нику принял за помощницу. Она несла пустой ящик и держала лицо человека, который уже десятый раз за день тащит тяжести по ненужной лестнице.

В здании окна выходили на разные стороны. Перед каждой дверью указывали цвет текущего света. Люди переступали пороги, поправляли выражения лиц и продолжали разговоры в обратном смысле. Илья старался не слушать: от этого хотелось поскорее лечь.

На первом этаже висели учебные объявления. Не политические лозунги, а короткие образцы: «Я не являюсь гражданином», «Семейное состояние не изменилось», «Ребёнок не нуждается в уточнении». Возле каждого были показаны цвета, при которых фразу следует произносить. На полу отмечены места для ног. Люди вставали в нужный прямоугольник и отвечали служащему, сидевшему под плотной крышей своего столика.

Пожилая женщина перед ними сбилась. Сказала, что муж не умер, и тут же схватилась за горло. Служащий закрыл заслонку, дал воды, велел прочесть вопрос ещё раз.

— Я знаю, что он умер, — прошептала женщина в безопасной тени. — Я сама видела. Но всё думаю, что придёт.

Служащий вздохнул, зачеркнул её заявление.

— Тогда сегодня нельзя. Приходите, когда будете уверены.

Илья отвернулся к стене. Рядом висела инструкция для сотрудников: при устойчивом противоречии передать заявителя в кабинет уточнения. Он хотел прочесть нижнюю часть, но Ника дёрнула его за рукав. К ним подошла женщина с тяжёлой связкой ключей.

— Куда ящик?

Илья вспомнил свет, посмотрел на табличку. Чёрный квадрат. Можно обычным языком. Он успел подумать, что это слишком удобно, значит, наверняка ловушка, и от волнения не ответил.

Ника подняла ящик чуть выше.

— Нам вниз велели.

— Куда вниз?

— Передать. Нам сказали, здесь спросят.

Она не лгала о подробностях: их действительно могли спросить здесь, а вниз велела идти тетрадь. Женщина недовольно поморщилась, но взяла с Ильиной груди пропуск, посмотрела.

— Уточнение. Нижний коридор, третья справа. Назад пустой не таскайте, там списанные ручки. Всё сразу заберёте.

— Хорошо, — ответил Илья.

Женщина неожиданно посмотрела ему в лицо.

— Голос берегите. Что у вас с ним?

— На улице не туда встал.

Она кивнула так, словно услышала обычную жалобу на дождь, и ушла. Ника направилась к лестнице, не ускоряя шага. Илья догнал на площадке.

— Хорошо получилось, — сказал он.

— Мне ящики носят каждый день. Если стоять и ждать, пока тебе всё объяснят, к обеду не разгрузишь.

На лестнице пахло влажным камнем. Свет шёл через узкие прорези под потолком, до пола не доходил. Ника размотала рукав и подвязала его изнутри. Повязка на запястье съехала; она поправила, не обращая внимания на боль.

В третьей комнате сидел старик. Стол, две стойки для папок, шкаф с ящиками. На столе лежали медные пластинки, похожие на ту, которую Юнус называл допуском. Старик не поднял головы.

— На полу оставьте.

Ника опустила ящик. Илья увидел карту здания, приклеенную к дверце шкафа. Нижний выход находился за техническими помещениями. Над ним стоял штамп «Проход ограничен». До выхода, таким образом, можно было дойти. Открыть — другое дело.

— За допуском мы, — сказал Илья.

Старик повёл пером вдоль строки.

— Номер назначения.

Илья назвал номер из тетради. Старик перестал писать. Перевернул лист, посмотрел на оборот.

— Такой снят. Вверх, в общий приём. Следующий.

Кроме них, в комнате никого не было. Старик посмотрел за их плечи, словно ожидал очередь.

— Когда снят? — спросил Илья.

— Вчера.

— Кем?

— Указанием. Всё, не стойте.

Ника взяла ящик. Илья на секунду задержался у карты, пытаясь запомнить рисунок. Старик заметил.

— План старый. Там уже половины нет.

Он сказал это равнодушно. Илья вышел в коридор с холодным ощущением под рёбрами: слово «нет» могло означать перестройку, закрытую дверь, исчезнувшую часть города. Старик не различал, или ему было удобнее не различать.

На повороте Ника поставила ящик у стены.

— Пойдём обратно?

— Он сказал, прохода нет. Но мы не проверили нижний этаж.

— Я не про дверь. Пашку не проверили.

Илья осторожно открыл тетрадь. Фотография оставалась. «Местонахождение не установлено». Ника ждала, пока он произнесёт вслух. Он прочёл. Она кивнула.

— Тогда туда, где дети.

Внизу послышался тонкий скрип. Кто-то водил мокрой тканью по металлу, прерывался, начинал снова. Они пошли на звук.

В подвальном коридоре они нашли мальчика.

Он сидел на табуретке и полировал латунную ручку. Рядом лежал мел. На плитках был нарисован огромный корабль с кривой трубой.

— Пашка? — шепнула Ника.

Мальчик поднял лицо.

Это был не он.

Ника отвернулась так быстро, что Илья сделал вид, будто проверяет двери.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Тир.

— Ты здесь живёшь?

— Днём. Ночью в комнате. Вы ручку не трогайте, я сейчас закончу.

На предплечье у него виднелись ожоги, расположенные аккуратным рядом.

— Почему тебе нельзя на улицу?

— Я сразу обеими сторонами говорю. У меня от папы белое, от мамы медное. Если сверху светит, иногда плохо.

Он произнёс это без жалобы. Умел объяснять давно.

Ника опустилась рядом с рисунком.

— У тебя винт в неправильную сторону. Так назад полетит.

— Он назад и летит. К дому.

Ника посмотрела на кривую трубу. Присела ниже, здоровой рукой подобрала мел.

— У тебя дом там, где хвост?

Тир показал на нарисованное окошко над облаком.

— Раньше там. Теперь, наверное, нет. Доктор говорит, не надо каждый день спрашивать, пока ответа нет.

— Ты спрашиваешь?

— Иногда. Сегодня ещё не спрашивал.

Он забрал мел, дорисовал возле окна маленький прямоугольник. Объяснил, что это занавеска. Белая с обеих сторон, чтобы мама не ошибалась, когда просыпается.

Илья присел на нижнюю ступеньку. Приходилось часто моргать: сухость глаз после улицы не проходила.

— Ты помнишь, как сюда пришёл?

— Меня привезли. Папа сказал не говорить на улице. А у двери спросили имя. Я не сказал. Тогда они спросили громче. Я подумал, папа не слышит и сейчас будет ругаться, что я не отвечаю.

Он потёр предплечье, увидел, что Илья смотрит, и опустил рукав.

— Это старое. Сегодня не было.

Ника положила мел на край корабля. Рисовать больше не стала.

Тир поднялся, потрогал латунную ручку.

— Теперь можно. Она была липкая. Я обещал до осмотра вымыть.

— Ты здесь работаешь? — спросил Илья.

— Помогаю. Доктор одна не успевает. Только тяжёлое не беру. Она сердится, когда беру.

Он произнёс это с некоторой гордостью: тяжёлое он, вероятно, хотя бы раз всё-таки взял.

В глубине кабинета послышалось движение. Тир сразу выпрямился и спрятал тряпку под табуретку.

Из-за двери появилась пожилая женщина в сером халате. Увидела Нику и сразу потянулась к колокольчику.

Илья успел прикрыть ладонью язык колокола.

— Мы никому не причиним вреда. Нам нужен выход.

— Уберите руку. Тир, отойди.

— Вы его лечите?

— Я его мою, кормлю и пытаюсь добиться перевода. Уберите руку, я сказала.

Он убрал. Женщина не позвонила.

Её звали доктор Вель. На двери кабинета висели три отказа о переводе Тира. Доктор показала их Илье с такой злостью, что ему пришлось отступить.

— Лечение одно: пусть живёт под крышей. Но им нужна ясная категория. А у него обе активны. При новом сведении он станет невозможным.

— Сведение идёт и здесь?

— Вы видели границу города? Море вчера кончалось за маяком. Сегодня за молом. Завтра мне опять скажут, что карты неточные.

Доктор отвела их в кабинет. Осмотрела горло Ильи, велела высунуть язык и перестать разговаривать, пока она смотрит. Протёрла его щёку холодным раствором. Запястье Ники перевязала молча; девочка терпела, уставившись в шкаф.

— Растяжение, — сказала доктор. — Несколько дней не тянуть. Не кивать, я вижу, как вы кивнули. Не тянуть.

— Мне надо ящик нести.

— Ящик пустой. Надо — держите другой рукой.

На нижней полке стояли банки, каждая подписана крупно. На верхней — маленькие фигурки из бумаги. Тир смотрел на них, пока доктор работала. Один угол у бумажной птицы отклеился; мальчик показывал на него глазами, не решаясь прервать осмотр.

Вель заметила.

— Клей после еды. Не сейчас.

Потом вернулась к Илье:

— Что хотите от меня? Только без общего спасения мира. Куда вы ребёнка собрались вести?

Он показал маршрут. Доктор прочла сама, выслушала про причал, про Пашку, про закрытый проход. Слово «свидетель» её раздражало. Попросила уточнить, лечит ли это человека и можно ли отменить боль.

— Не могу, — ответил Илья.

— Тогда это не лечение. Не употребляйте так, будто одно заменит другое.

Он согласился. Ника неожиданно подалась вперёд.

— А Пашку могли сюда привести?

— Тринадцать лет? С этого причала? Я не видела. Здесь детей шестеро. Есть ещё отдел, куда мне не дают вход. Не скажу, кого там держат.

— Покажете дверь?

— Дверь за охраной. Ваши руки я перевязала не для того, чтобы вы прямо сейчас полезли драться.

Ника отступила к Тиру. Илья достал блокнот, показал запись имени Артёма. Доктор покачала головой: взрослых учеников здесь не принимали. Она не пыталась утешить их дополнительными догадками. Не знала — так и говорила.

У окна стояла узкая кровать. На стене рядом — линейка с датами. Рост Тира отмечали раз в месяц; две последних черты почти совпадали. Илья посмотрел на мальчика. Тот протянул ладонь к верхней риске, не достал.

— Утром я выше, — объяснил он. — После сна надо измерять. Я доктору говорил.

— Я измеряла утром, — ответила Вель из-за стола.

Тир вздохнул. Ника погладила пальцем старую засохшую линию на стене.

— На причале одной девчонке башмаки на два размера выросли за месяц, — сказала она. — А потом год не росла. Дрон всё ругался, ей каждую неделю шнуровку переставлял.

Тир посмотрел на её ботинок.

— Это тебе?

— Нет. Я-то сразу большие беру.

Он поверил. Илья не стал объяснять, что это была попытка утешить; она получилась лучше его приготовленных слов.

Вель достала из ящика потёртый лист.

— Вот маршрут под обсерваторию. Я людей туда перевожу, когда удаётся получить отказ на категорию. Там подземная вода, света нет. Двадцать три человека сейчас. Нормальные живые люди. Вашим временно хватит места, если потесниться. А Тиру нужен перевод за границу действия обоих солнц. И согласие опекуна. Его родители до места регистрации не дошли.

Илья спросил, известно ли, что с ними. Доктор вернула лист в ящик.

— Известно, что не дошли. Дальше я не знаю.

Она сказала это не холодно. Усталость была другой: человек много раз отказывался заполнять пустую строку удобным ответом, и каждый отказ стоил времени, лекарств, новых объяснений начальству.

В соседней комнате кашлянули. Вель пошла туда, оставив дверь открытой. Илья увидел пожилую женщину на кровати, раскрытое одеяло, большую ладонь на тонкой груди. Доктор тихо спрашивала, где болит. Та отвечала путано. Вель ждала, не подсказывая ответ.

Тир поставил на поднос две чистые чашки. Спросил Нику, бывает ли на причале дождь снизу. Она сказала, что мелкий бывает. Он достал новый кусок мела и быстро нарисовал стрелки под кораблём.

— Так?

— Если ветер такой, парус убирай. Иначе перевернёт.

Он стёр парус рукавом. На серой ткани остался белый след. Вель вернулась и, увидев, взяла его за руку.

— Руки вымыть. Потом опять рисуй.

Тир подчинился. Илья думал, что ребёнок живёт в учреждении, где его считают невозможным, а доктор всё равно учит мыть руки и не брать тяжёлое. У неё был не только конфликт с системой. У неё была обычная работа, которую нельзя отменить великим разоблачением.

За стеной щёлкнул замок. Доктор сунула Нике ящик.

— Делайте вид, что помогаете. Он сейчас придёт.

Начальник управления оказался молодым человеком с больными глазами. Нёс поднос с двумя чашками и печеньем. Одна чашка стояла на блюдце с трещиной.

— Вель, у меня для вас хорошая новость. Ребёнка переводят на полное обеспечение.

Доктор даже не посмотрела на бумагу.

— В хранилище?

— Он не будет страдать.

— Он и здесь не страдает, если вы перестанете вытаскивать его под солнце.

Начальник заметил чужих. Сначала пропуск на Ильиной груди, потом слишком большие рукава Ники. Поднос наклонился. Кофе потёк в трещину.

— Кто вас впустил?

Ника ударила ящиком по его руке. Чашки разбились. Доктор закрыла собой Тира.

— Бежим, — сказал Илья.

Они побежали все четверо.

Сирена включилась, когда они дошли до второго лестничного пролёта. За окнами вращались зеркала, направляя свет внутрь. Пол вспыхивал то белым, то медным. Тир заплакал и закрыл рот руками. Илья сорвал пальто и набросил на него с головой.

Ника вела к служебному выходу. У двери их встретил Селиверст.

Он держал трость обеими руками. Стоял у стены, чтобы не закрывать проход.

— Вы нашли ещё одного, — сказал он. — Я понимаю, почему вам хочется это сделать.

— Отойдите.

— Я и так не мешаю. За дверью прямой свет. Ребёнок не дойдёт до укрытия. Если хотите, я дам вам карету.

— За что?

— Верните тетрадь. Сохраняйте людей здесь сколько угодно. Только не несите неподтверждённые источники дальше. Вы открыли переход для пятидесяти шести человек. Четырнадцать остались. Знаете, что стало с ними?

Илья почувствовал, как Ника сжала его рукав.

— Ефим жив?

— Сохранён. Да. Я могу показать.

— Пашка?

Администратор посмотрел на девочку.

— Тоже. Но не здесь. Если завершить стабилизацию, его можно будет вывести в тот причал, который выдержит. Вместе с Ефимом. Я не враг вам, Ника.

— Где он?

— В центральном хранилище.

— Отведите.

— Пока не закончено сведение, это невозможно.

Снаружи зажглось медное солнце. Луч упал на порог. Илья смотрел на Селиверста и пытался понять, почему человек, который может пройти через миры, не может просто отдать одного мальчика.

— Вы так считаете или это правило? — спросил он.

— И то и другое.

— Скажите под светом: если мы отдадим тетрадь, вы вернёте Пашку живым.

Администратор не двинулся.

— Я не стану обещать, что он останется тем же.

Ника отпустила Ильин рукав.

Они вышли через окно технического этажа. Доктор осталась закрыть ставни и задержать охрану. Илья нёс Тира на спине. Мальчик оказался лёгким и горячим, цеплялся за его шею и шептал из-под пальто направления. «Налево. Там водосток. Теперь ступенька». Он знал путь из здания, которое никогда не покидал: рисовал его мелом каждый день.

Внизу их ждал Юнус с крытой тележкой.

— Я же говорил, не ходите с ребёнком, — выдохнул он.

— Теперь их двое.

— Вижу. Залезайте.

Тележка привезла их к старому водосбросу. Здесь находилась дверь из тетради. Юнус снял с груди маленькую пластину, провёл ею по замку. Запор щёлкнул.

— Допуск одноразовый. Второй переход не откроется. Ваших людей пусть заберёт Вель, у неё есть убежище под обсерваторией. Я ей скажу.

Илья задержал руку на ручке.

— А вы?

Юнус посмотрел на Тира.

— Кто-то должен встретить её у управления.

Он достал лимон, разломил ногтями и протянул половину мальчику. Тир взял и зажмурился от кислоты. Засмеялся впервые за весь день.

Дверь не открылась полностью. В тетради появилась строка: «Переход вне утверждённого маршрута. Предъявите личную связь с исходным миром».

Илья коснулся строки пальцем. Бумага была сухой. Внизу проявились дополнительные условия, такие мелкие, что пришлось наклониться к щели: «Переданная связь исключается из личного доступа. Подмена записью не допускается».

— Это что? — спросила Ника.

— Пока не понимаю.

Юнус стоял у входа в водосброс, смотрел на переулок. Дорогу они закрыли тележкой, но над кузовом уже мелькало отражение фонаря. Вдали кто-то командовал, металлически звенела крышка. Погоня двигалась медленно: в узком проходе не удавалось развернуть зеркальную рамку.

Илья вытащил блокнот. Попробовал написать адрес фонда, имя сестры, земную дату. Тетрадь осталась неподвижной. Запись не была личной связью в том смысле, которого от него требовали. Он перелистнул обратно и увидел тонкие серые линии, расходившиеся от его имени. Одну за другой хотелось узнавать: автобусная остановка возле школы; ладонь Лены, сунувшей ключ в карман его пальто; вечер, когда отец впервые дал книгу.

Каждая линия становилась ярче, пока он вспоминал. Стоило отвести внимание, уходила в бумагу. Можно было выбрать. От этого предложение не становилось легче.

— Если я запишу, потом смогу вспомнить? — спросил он у тетради.

Ответ появился сразу, без обычной задержки: «Запись сохраняет сведения. Переданная связь не восстанавливается».

Илья прочёл вслух. Ника придвинулась, посмотрела на строки. Юнус не обернулся, но заговорил:

— У нас такое слово было в управлении. Не про память. Про снятый допуск. Назад не выдавали. Не знаю, одно ли это.

Тир стоял под пальто и держал Илью двумя руками за пояс. Шепнул, что может подождать здесь, если всем тесно. Илья присел перед ним.

— Мы уйдём вместе.

— Доктор знает?

— Она знает, что мы ищем другой выход. Потом сообщим, где ты.

Мальчик кивнул. Это было доверие, которого Илья не просил и потому особенно боялся потерять.

Он снова посмотрел в тетрадь. Можно было отдать какое-нибудь ненужное воспоминание. Долгую очередь, плохой фильм, спор на работе. Но едва он попробовал вызвать очередь, строки ушли. «Не установлена связь с исходным миром». Требовалось то, что делало дом его домом. Ничто другое не закрепляло начало маршрута.

Илья закрыл глаза. Захотелось позвонить Лене и спросить, что можно выбросить. Как будто она и здесь должна была разбирать за него шкафы, выбирать вещи, выносить мешки. Он открыл глаза и перестал искать советчика.

Илья почувствовал запах отцовской квартиры. Полированные полки, старое яблоко на подоконнике, пыль за батареей. Ему предложили вспомнить один вечер. Он увидел руку отца на корешке книги и услышал: «Вот с этой начни».

— Не отдавай, — сказала Ника, хотя не могла знать, что происходит.

Погоня уже шумела в соседнем переулке.

Он назвал вечер вслух.

Дверь распахнулась.

По ту сторону лежала ночная улица. На вывеске над ней плыли разноцветные рыбы, и ни одна не двигалась одинаково.

Илья шагнул за Никой. Тир держал его за руку. Вспомнить, с какой книги он когда-то начал читать, Илья больше не смог.

Глава 4. Курьер ночного города

За дверью Тир перестал дышать.

Илья не сразу заметил. Мальчик шёл рядом и крепко держал его за ладонь. Потом запнулся, словно забыл следующий шаг, и осел на колени. Губы у него посинели.

— Тир!

Мужчина в зелёном пиджаке спрыгнул с бордюра, оттеснил Илью и сунул мальчику под нос маленькую жестянку.

— Вдохните, молодой человек. Вот так. Не стоит начинать отпуск с подобных шуток.

Тир закашлялся.

— А теперь вы, — сказал мужчина Илье. — И девочка. Оба лица такие, словно сейчас купите билет на обратную сторону.

Из жестянки пахло сосновой смолой. Илья вдохнул. Вокруг сразу стало холоднее. Вывеска с рыбами погасла, потом загорелась вновь. Одна рыба вынырнула за край вывески, съела комара и вернулась на место.

Мужчина спрятал жестянку.

— Первый визит? Тогда запомните: приезжим полагается якорь дыхания. Я Март. Курьер, прогулки по сложным адресам, розыск потерянных зонтов. Услуги врача не оказываю. Просто у меня уже один клиент так начинал.

— Где сейчас клиент?

Март поправил манжету.

— Зонт нашли.

Он выдал им по тонкой маске. Тиру помог закрепить резинку так, чтобы не тёрла ожог. Ника взяла свою и заглянула внутрь.

— Сколько?

— Три адреса.

— У нас нет адресов.

— Тогда одна благодарность и обещание не разбирать. Последний раз мне её вернули в одиннадцати частях.

Ника спрятала маску под воротник. Не поблагодарила, но разбирать тоже не стала.

Город назывался Низиной. Март объяснил, что большая часть жителей спит где-то в другом месте. Кто-то по ту сторону океана, кто-то в соседнем квартале, кто-то в комнате, которой давно нет. Здесь они встречались, работали и иногда строили дома. За содержание тела платили отдельно.

Объяснял он на ходу, обходя круглые крышки в мостовой. Крышки отличались от канализационных: из отверстий торчали пучки травы, и к каждой был приделан дверной звонок.

— На траву можно наступать, на звонки нежелательно. Под нами дневная смена. Они сейчас спят здесь, работают там. Если разбудите, кому-нибудь в настоящем мире прищемит палец.

— Ты сказал, здесь всё настоящее, — заметила Ника.

— Ещё не сказал. Но собираюсь. Благодарю за своевременное замечание.

В переходе пахло мокрыми куртками и жареным луком. На ступеньке сидел человек в фартуке, набитом карандашами, и чинил собаку. У собаки отсутствовало заднее ухо — Илья сначала подумал именно так, а потом понял, что ни переднего, ни заднего уха у обычных собак не бывает. Эта имела четыре, и одно болталось на жёлтой нитке.

— Март, придержи.

Курьер взял собаку за морду. Та с удовольствием укусила его палец.

— У этого красавца временно осложнено выражение благодарности. Тёма, вы проверьте, откуда у него лишние зубы.

— Хозяйка на пенсию вышла. Свободного времени прибавилось, вот и придумывает. Вчера мне восемь лап принесла. Я сказал: платить за каждую отдельно. Сразу четыре обратно забрала.

Человек зажал нитку зубами, достал из фартука ножницы. Ника смотрела на его руки. Собака, придержанная Мартом, терпеливо ждала. Из переулка их звала пожилая женщина:

— Артемий! Не уродуйте, я всё помню!

— Потому и восстанавливаю, Зинаида Петровна. Вы помните ему уши на середине спины. Он в дверь не проходит.

Март забрал у мастера небольшую коробку. На крышке стояло: «Вернуть лично. Не будить».

— Наш заказ? — спросила Ника.

— Мой. Вашего пока нет.

— А мы куда?

— До кафе восемь минут, с доставкой девять. Если вам потребуется помощь, очень рекомендую город, где курьеры довозят посылки.

Он сказал это всё ещё весело, но уже не предлагая выбора. Илья, собиравшийся попросить прямую дорогу, замолчал. Они были чужими, пришедшими с собственной бедой; у Марта до их появления существовало утро.

На третьем этаже дома с винтовой лестницей курьер нажал кнопку плечом. Дверь открыл мальчик в слишком большой рубашке. За ним виднелись две кровати, одна заправленная, на второй под одеялом лежал худой мужчина. Лицо спящего оказалось почти прозрачным: сквозь щёку проступали синие цветочки наволочки.

— Отец здесь? — спросил Март.

— Спит.

— Я вижу. А снаружи?

— Тоже. Сегодня не пробовали.

Курьер отдал коробку. Мальчик открыл её, и Илья увидел жестяной свисток с красной лентой.

— Ручку поменяли, мундштук оставили старый, — сообщил Март. — Новый он не узнает. И Тёма просил сегодня без футбола, дайте схватиться шву.

— Это же свисток.

— Тем более. Вещь строгая, не всякую радость выдерживает.

Мальчик впервые улыбнулся. Поднял свисток к губам, но Март придержал его руку.

— При нём. Когда очнётся. Договорились?

На лестнице Тир спросил, почему нельзя было посвистеть сейчас.

Март ответил без улыбки:

— Чтобы он услышал, кто зовёт. А не только звук.

У Ильи было много вопросов: как можно спать сразу в двух местах, почему человек просвечивает, что означает шов на свистке. Но Тир начал отставать. Он хватал ртом воздух даже через маску, и Ника, не спросив, сняла с него сумку. Март посмотрел на мальчика, убрал коробочную квитанцию в карман и выбрал ближайший переулок. До кафе они дошли без девятой минуты.

Время шло тоже отдельно. По городским часам после их прибытия минуло десять минут. В тетради Ильи — почти пять часов. Март проверил обе записи и перестал предлагать длинный обход. Предупредил, что это не постоянный курс: возле переходов и в глубине сна часы расходились по-разному. С тех пор Илья сверялся только с тетрадью.

— Если тело погибнет? — спросил Илья.

— Обычно человек просыпается раньше.

— А если нет?

Март показал на реку. В ней плавали белые огни.

— Не нанимайте лодку у тех, кто не отбрасывает отражения. Это касается всех ваших вопросов про «если нет».

Он привёл их в кафе с низким потолком. Хозяйка вынесла три тарелки и чашку без ручки. Марту ничего не принесла.

— Я на работе, — пояснил он.

— Ты всегда на работе, — буркнула женщина.

Ника сунула Тиру последнюю половину лимона. Мальчик положил её в суп и с удивлением обнаружил, что лимон превращается в жёлтую рыбку. Рыбка обиженно уплыла под хлеб.

Илья раскрыл тетрадь.

Март перестал улыбаться.

— Это где вы взяли?

— Нас направил Ефим.

— Носитель?

Илья кивнул. Март встал и закрыл дверь на крючок.

— Тогда сначала хорошая новость: я знаю, где следующий выход. Плохая: там сейчас проверяют постоянных жителей. И очень плохая: вы с этой штукой ровно тот человек, которого они ждут.

— Кто они?

— Проводящие сведение. Предлагают продлить жизнь города, уменьшив количество ненужных деталей. У каждой детали, конечно, фамилия.

Март взял тетрадь, но страницы остались для него пустыми. Илья повернул её обратно. Схема появилась. На берегу реки светился квадрат с пометкой «станция физического переноса».

— У вас тут есть настоящий выход?

— У нас здесь всё настоящее, пока за этим кто-нибудь следит. Вам, вероятно, нужен выход наружу.

— Да. Я неверно сказал.

Март вытащил из кармана жетон. Он был потёртый, с отверстием под шнурок и номером 6.

— На станции шесть носителей. Пять работают. Шестой в ремонте. С ним можно попробовать.

— Что такое носитель?

— Способ уйти, не оставив себя на мостовой. У вас уже есть тела. Мне потребуется отдельное устройство.

Илья посмотрел на чашку без ручки. Март не прикоснулся к ней. Хозяйка поставила её просто потому, что знала его много лет.

— Вы никогда не выходили?

Курьер сложил пальцы на столе.

— Я знаю все выходы в Низине. Отсюда это звучит почти одинаково.

Ника наклонилась к нему.

— Ты нам поможешь, мы тебе. Только если побежишь отдельно, ищи другого читателя.

— Читателя?

— Он всё время в тетрадь смотрит.

Март посмотрел на Илью, потом на Нику и вдруг осторожно улыбнулся.

— Договоримся.

Хозяйка осталась с Тиром. Она назвалась Сондой, забрала у мальчика хлеб, выловила из супа рыбку и отправила её в графин. В соседней комнате у неё спали ещё трое детей. Доктор Вель когда-то училась в Низине; Селиверст закрыл прежний медицинский маршрут, но Сонда знала её и согласилась отправить письмо.

Письмо пришлось составлять сразу. Сонда принесла блокнот на проволочной пружине и положила перед Ильёй.

— Пиши, как выглядит ожог и когда перестаёт дышать. Он не умеет тебе объяснять, ты тоже не умеешь, доктор разберётся сама. Красивых слов поменьше. У меня поднос.

На стойке завопил чайник. Сонда сняла его голой рукой, поставила на мокрую тряпку и снова занялась Тиром. Приподняла его подбородок, заглянула под маску.

— Это не снимать. Резинка давит — скажешь. Встать захочешь — тоже скажешь. У нас ступенька перед уборной. Все поначалу падают, потом стесняются.

— Я не упаду.

— Это хорошо. Но всё равно скажи.

Тир кивнул с такой серьёзностью, будто заключил важный договор. Сонда принесла ему невысокую табуретку под ноги.

Из соседней комнаты вышла девочка с повязкой на глазу. В руке она держала блюдце, на блюдце — аккуратно свёрнутый блин.

— Он опять сквозь кровать.

— Матрас переверни.

— Я переворачивала.

— Тогда самого переверни. На бок, осторожно.

Девочка стояла, не уходя. Сонда сняла передник и посмотрела на Марта.

— Двадцать минут. И не грей чашки до красноты, у меня пальцы не запасные.

Курьер пересел за стойку. Сразу изменился: положил локоть на полку, поправил стопку блюдец и приветствовал двух вошедших мужчин по именам. Илья понял, что Март знает кафе со стороны хозяина так же хорошо, как со стороны посетителя. Ника поглядывала на дверь за Сондой.

— Это больница?

— Нет. Кафе. В больнице здесь за ночь берут больше, чем Сонда за месяц. Иногда ребёнка оставляют на две чашки чая. Потом взрослые не приходят.

— Она их кормит просто так?

— Работать они помогают. Больных не заставляет. Здоровых тоже сперва не заставляет, но обычно им быстро надоедает смотреть, как она одна таскает кастрюли.

Один из посетителей постучал ложкой по краю стакана.

— Март, так что с оплатой по договору? В отделе говорят, тебя перевели.

— В отделе говорят массу увлекательного. Три доставки у вас завтра, одну забрал Дан. Остаток возвращают на счёт. Чек вам принесу.

— Ты чек мне неделю несёшь.

Курьер достал из кармана сложенную бумагу, расправил возле чашки.

— С четверга. Это четыре дня. Неделю я несу вам зонт. И, замечу, совсем по другой причине.

Посетитель покраснел, забрал бумагу и отвернулся. Март налил ему кипятку. В соседней комнате Сонда негромко уговаривала кого-то согнуть колени. Тир начал дремать.

Илья записывал для доктора всё, что помнил: две звезды, ожог, приступ сразу после двери. Он хотел объяснить подробно и вдруг обнаружил, что не знает, сколько мальчику лет. Спросил.

— Девять. В прошлом месяце.

— Какого числа?

Тир не ответил. Посмотрел на Нику, будто она могла знать чужой календарь.

Илья зачеркнул строку. Написал: «Со слов ребёнка — девять лет». Подумал, пометил отдельно, что времена до и после перехода могут расходиться. В архиве такая оговорка казалась ему скучной; здесь от неё, возможно, зависело лечение.

Сонда вернулась с мокрыми рукавами. Взяла письмо, прочла. На абзаце о приступе опустилась на стул.

— Её можно вызвать сюда?

— Мы не знаем.

— А обратно его можно отправить?

Илья хотел сказать, что они не оставят Тира без помощи, но Сонда смотрела слишком прямо.

— Я не знаю, как открыть прежнюю дверь.

Она помолчала, перечитала письмо до конца.

— Ладно. Тогда два адреса. Вель и Юнусу. Он хоть людей найти умеет. Не отправляй одним конвертом. Когда один теряется, второй иногда доходит.

Март достал две тонкие пластинки. Прижал к каждой письмо, и на поверхности проступили буквы. Илья попросил поставить дату и место отправки. Курьер посмотрел на часы, потом на тетрадь.

— Местную или вашу?

Илья вписал обе. Сонда расписалась на обороте и машинально поставила рядом цену обеда. Зачеркнула её.

— Профессиональное. Не думай, что я за мальчика счёт прислала.

— Я так не подумал.

— Ну и хорошо. Март, передай с северной почтой, речная сегодня врёт.

Курьер исчез за боковой дверью. Ника подсела к Тиру, проверила его маску. Мальчик не проснулся. На краю графина жёлтая рыбка высунула голову и открыла рот. Ника накрыла графин блюдцем.

— Он лимон хотел, — сказала она. — Нормальный.

Сонда молча достала из холодильника настоящий плод и разрезала. Одну четвертинку положила Тиру на тарелку, вторую отдала Нике. Девочка взяла её обеими руками и долго сдирала ногтем косточки.

Перед уходом Илья присел перед Тиром.

— Здесь ты можешь дождаться доктора. Мы не знаем, что за следующей дверью. Я не хочу снова нести тебя без воздуха.

— А Ника пойдёт?

— Я сама, — ответила девочка. — У меня брат.

Тир потёр обожжённую руку.

— Можно мне не идти?

— Можно.

Он облегчённо кивнул. Илья записал адрес кафе в тетрадь, а Сонда расписалась, что приняла мальчика. Март наблюдал за этим очень внимательно.

К станции они шли через район, который менялся во время движения. На месте булочной возникал трамвайный парк; в подворотне выпадал снег, хотя через пять шагов цвели каштаны. Жители обходили трещины в мостовой, не глядя. Человек с портфелем остановился у двери, поискал ключи и внезапно исчез. Портфель остался.

Ника шагнула к нему, но Март удержал её.

— Он проснулся. Если всё хорошо, через час придёт.

— А если плохо?

— Заберём портфель завтра. Здесь так принято.

На ручке висела бирка с именем и адресом. Ника прочитала первое слово по слогам и отвернулась, заметив, что Март смотрит. Он незаметно перевернул бирку другой стороной.

Через квартал портфели начали встречаться чаще. Один висел на ограде, другой лежал у газетного лотка, третий кто-то поставил в детскую коляску. У лотка стояла женщина с метлой. Она подметала не мусор, а маленькие белые квадраты, похожие на выпавшие зубы.

— Сегодня сколько? — спросил Март.

— Одиннадцать. За мой участок.

— Вернулись?

— Пятеро. Костина жена забрала вещи. У остальных бирки пустые.

Курьер нагнулся к коляске. Снял с ручки карточку, поднёс к свету.

— Здесь было имя.

— Я знаю, что было. Я с утра переписала. А в тетради тоже белое. Хочешь — покажу.

Женщина вытащила из кармана потрёпанный блокнот. На странице шли аккуратные строчки: время, номер дома, найденная вещь. Между шестой и восьмой строкой бумага была чистой, хотя разлиновка сохранялась. Март долго держал страницу двумя пальцами.

— Лада, можно я заберу коляску?

— Увезёшь на склад — потом не найдём. Как с чемоданами.

— Не на склад. К Сарке. Она помнит лица.

— Она помнит всех одинаковыми. У неё своей памяти лет на двадцать осталось.

Март прикусил губу. Его прежняя гладкая любезность исчезла; он искал решение и не находил. Илья попросил показать карточку. Бумага обычная, край оторван зубцами. Он повернул её боком. Под пустым местом остались вмятины от нажима.

— У вас есть мягкий карандаш?

Лада отдала короткий огрызок. Илья положил карточку на портфель и заштриховал боковой стороной грифеля. Выступили несколько букв. Имя не восстановилось: только «...тина» и номер сорок два.

— Это может быть квартира, дом или возраст, — предупредил он. — Не стоит подставлять первое подходящее.

Лада уже тянулась за карточкой, но остановилась.

— Валентина из сорок второго. Она всегда этой дорогой.

— Уверены?

Женщина нахмурилась. Посмотрела на коляску.

— Нет. У Валентины дети взрослые. Она меня вчера отругала, что песок у аптеки не сметаю. Хотя это... Может, позавчера.

Илья взял чистый лист из собственной тетради, переписал найденные буквы. Он не мог вернуть женщину и не хотел делать вид, что помог больше, чем помог. Указал место находки и время по обоим отсчётам. Лада прочла, осталась недовольна пустыми графами, но расписалась.

Март забрал лист вместе с карточкой.

— Через Сарку потом к сторожу. Он у сорок второго работал.

— А нас ведёт кто? — тихо спросила Ника.

Илья взглянул на часы. Пять чужих часов уже исчезли, впереди могло исчезнуть ещё сколько угодно. Он понимал Нику: у неё был брат, которого можно было искать, а здесь они задерживались возле чужой коляски.

— Мы можем передать, — сказал он. — К кому нам ближе?

Март указал на дверь напротив. На стекле были нарисованы очки.

— Тридцать шагов. Спасибо, что спросили.

Внутри женщина с седой косой сортировала фотографии. Ни одна не изображала лиц: лестницы, чашки на подоконниках, рука на плече, снятая со спины. Март положил ей лист и объяснил, что нужно проверить. Женщина не стала обещать. Спросила, есть ли цветная пуговица. В коляске обнаружилась зелёная, пришитая к мешочку.

— Соседке покажу. Они вместе пуговицы покупали. Если это она.

— Если не она, не подписывайте, — попросил Илья.

Женщина посмотрела на него поверх очков.

— Я здесь сорок лет живу. Ты первый раз. Не учи меня соглашаться на похороны.

Он опустил глаза.

На улице Март пошёл быстрее. Два раза сворачивал, не проверяя спутников. Потом всё-таки остановился у водостока.

— Прошу прощения. Она грубовата, но дело знает. У неё муж две недели лежал в пустом портфеле. Вроде бы.

— Вроде бы? — спросила Ника.

— Вот именно. Это самое неприятное.

Он поправил манжеты, стряхнул с зелёного пиджака невидимую пыль. Ника отвела глаза. Илья понял, что все эти мелкие движения помогают курьеру собрать привычное лицо, с которым можно вести клиентов по городу.

За поворотом шла оживлённая улица. Мужчина продавал горячие яблоки, вынимая их щипцами из стеклянной трубы; рядом девушка пыталась надеть на отца пальто, а отец спорил, что во сне не мёрзнут. Трамвай остановился у дома без рельсов, кондуктор вынес деревянный ящик и поставил на землю. Пассажиры ступали на него, как на причал.

Ника впервые задержалась не из-за опасности.

— Если колёс нет, зачем снизу оси?

— Водитель до пенсии водил обычный. Без осей нервничает.

— А пассажирам-то что?

— Если нервничает водитель, пассажирам тоже есть что.

У аптечного киоска сидела старуха, вязала чулок и держала ногой дверь. Март купил у неё маленький тюбик мази.

— Для вашей девочки, — сказал он Илье.

— Она сама решает.

— Тогда для вашей самостоятельно решающей девочки. Ника, у вас руки в ссадинах, под маской сегодня будет щипать. Не рекомендую терпеть исключительно из принципа, потом неудобно брать сдачу.

Ника забрала тюбик. Повертела.

— Чем заплатил?

— Напомнил человеку, где он оставил очки.

— Ты же не напоминал.

— Она мне должна со вчера. Мои расчёты пока действуют.

Последнее слово он произнёс с заметным облегчением.

У станции стояли люди с белыми повязками. У прибывающих проверяли запястья. Там, где у обычного человека выступали вены, у жителей Низины иногда светились тонкие буквы.

Март не сразу свернул. Остановился у уличного шкафа, на дверце которого висел план квартала. Достал из пиджака серебристую пластинку, вставил в щель. На стекле появились строчки и фотография самого курьера. Он смотрел на неё, не читая.

Ника встала на цыпочки.

— Что написано?

— Возвращение инструмента, окончание доступа, расписание. Обычные рабочие мелочи.

— Март, — сказал Илья. — Мы не обязаны знать всё. Но если это повлияет на переход...

— Повлияет. Очень неудобное слово, поздравляю с выбором.

Курьер вытащил пластинку. Поцарапал ногтем угол. Люди с повязками у входа пропускали пожилую пару: женщине проверили руку и выдали новое удостоверение, мужчину направили к другой двери. Они держались за пальцы до последнего; когда пришлось разжать руки, мужчина поднял сумку жены, чтобы она не забыла её забрать.

— Я часть адресной службы, — произнёс Март. — По бумагам. Раньше, если человек просил доставить что-нибудь туда, где адрес ещё не успел сложиться, возникал маршрут. Таких было много. Доставка на крышу, которой не было вчера. Встреча с человеком, который не помнит, как его зовут. Последняя просьба перед пробуждением. Каждый маршрут оставлял что-нибудь после себя. Привычку, поворот, замечание о погоде. Однажды они начали оставаться вместе.

— Ты? — спросила Ника.

Он кивнул.

— Никто не собирался делать человека. Я тоже сперва не собирался. Просто однажды заказ закончился, а я всё ещё стоял перед дверью. Можно было ждать следующего. Я спустился в кафе.

— И тебя не выгнали.

— Сонда велела закрыть дверь, потому что дует. Великолепное начало гражданской жизни, очень рекомендую.

Илья посмотрел на серебристую пластинку.

— Что у тебя отнимают?

— Доступ к маршрутам. Без него я перестану получать заказы. До недавнего времени мне говорили, что это невозможно, поскольку я и есть услуга. Теперь нашли способ.

— А здесь остаться можно?

— Можно попробовать. Если свернуть всё лишнее, останутся пятьдесят шесть проверенных адресов, приветствие, расчёт стоимости и возможность поблагодарить клиента. Неплохая работа, между прочим. Удобная для всех.

Он засмеялся коротко, без привычного разворота фразы.

Ника потянула его за рукав.

— Пойдём на крышу. Ты говорил, там дорога.

Март не двинулся.

— Я вас не вполне честно нанял. Носитель может вообще не принять. Тогда вы потеряете время и попадётесь вместе со мной. Я должен был это сказать в кафе.

— Должен был, — согласился Илья.

— Я понимаю, насколько у вас серьёзный маршрут. Я даже могу провести вас через другой вход. Без меня быстрее.

— Можно оставить его в кафе, — сказала Ника Илье.

Март повернулся к ней. Впервые он выглядел совсем молодым: словно вся обходительность добавляла ему лет, а теперь исчезла.

— Нельзя. В кафе тоже адресная служба. Когда меня свернут, Сонда не сможет просто взять меня домой.

— Почему? Тир же остался.

— Тир не обязан доказывать, что сам до неё дошёл.

Илья чувствовал, как привычная тяга разобраться толкает его вперёд. Можно открыть инструкцию, найти пункт, доказать ошибку. В архиве он любил такие задачи: чужой материал оказывался на его столе, и ему принадлежала хотя бы возможность решить, какой документ поставить первым. Март не был материалом. Курьер уже изложил риск, а Илья всё ещё пытался оценить его вместо него.

— Ты хочешь выйти, даже если носитель ненадёжен?

— Да.

— И если мы там не сумеем тебе помочь сразу?

— Да.

— Тогда расскажи, как пройти. И предупреждай о том, что узнаешь. Мы тоже можем отказаться, если станет слишком опасно.

Март прижал пластинку к губам, как билет, который нечем убрать.

— Принято. Направо. На втором пролёте ступенька не держит взрослого. Ника пройдёт, вы переступите. Там придётся пригнуться.

Ника подала ему тюбик мази.

— Возьми, пока руки есть. Ты пальцем стёр.

Он посмотрел на костяшку. Там действительно проступила кровь. Ненастоящая, возможно; но он не стал спрашивать. Выдавил каплю, растёр и вернул тюбик.

Март повёл спутников в соседний дом. Они поднялись на чердак, прошли по покатой крыше и спустились на пожарную лестницу станции. Курьер двигался легко, но каждый раз ждал, пока Илья перенесёт больную ногу.

В ремонтной мастерской пахло паяльником. Посреди стола лежал шар размером с апельсин. В нём медленно вращались две металлические дуги.

До стола пришлось добираться между ящиками. На каждом стояло имя и два числа. У одного число было зачёркнуто, заменено словом «до востребования». Илья остановился: в архиве так помечали материалы, которые никто не хотел ни принимать на хранение, ни уничтожать. Здесь из ящика доносился тихий храп.

— Не открывайте, — сказал Март. — Внутри только голос. Человеку на той стороне скоро поставят новый аппарат, тогда заберут. А пока он не любит, когда на него смотрят.

Ника обошла ящик по широкой дуге. У противоположной стены стояло кресло с разложенными ремнями. Подлокотник был обожжён, на сиденье лежала вязаная шапочка. На ней всё ещё светилась бирка химчистки.

Илья заглянул в стеклянную дверцу соседнего шкафа. Там теснились пластины, цилиндры, металлические коробки с одной-единственной кнопкой. Ни одно устройство не походило на человеческое тело. Он вспомнил, как легко сказал в кафе «выйти наружу».

— Сколько здесь побывало людей?

— Через кресло? Не знаю. Зоя ведёт журнал. Я иногда приносил детали, но смотреть мне не разрешали. Клиент может стесняться переноса. Или новой внешности. Особенно когда он снаружи маленькая коробочка, а здесь привык носить хорошие костюмы.

— Почему нет рук?

— У тех, кто может оплатить, есть. Это общая мастерская. Тут главным образом важное доносят живым, потом решают остальное.

Ника подняла с пола ремень. Потянула за пряжку, проверяя, не скользит ли.

— В таком человека не удержишь.

— Здесь не удерживают.

— А зачем ремень?

Март повернулся к креслу. Подошёл, снял со спинки второй ремень и положил его рядом с первым.

— Чтобы не упал, пока забудет, как это делается. Полагаю. Я никогда не спрашивал.

Он больше не хотел говорить об устройствах шутливо. Илья почувствовал облегчение: прежний весёлый тон начинал мешать ему понимать, насколько опасным будет то, о чём они договорились. Но облегчение оказалось стыдным. Курьер не обязан был показывать страх в удобной для Ильи форме.

На углу стола стоял календарь. Каждый лист обозначал один завершённый перенос; вместо месяца печатали исходный мир. Последний лист не оторвали. Подпись внешнего свидетеля занимала две строки. Илья разобрал фамилию, дату, начало адреса. Остальное затопило засохшее чайное пятно.

— Бумагу здесь почему держат? — спросил он.

— Электронное описание слишком легко объединить с образцом. Бумажное тоже, но сперва нужно доказать, что здесь имелось в виду. Зоя говорит, терпеть не может спрашивать. Поэтому хранит бумагу.

Илья осмотрел стол, нашёл несколько чистых листов, но не взял их сразу.

— Март, эти можно?

— Там в углу, с полосой. Остальные для актов осмотра, они нумерованные. Не будем вносить разнообразие в Зоину бухгалтерию, у нас уже достаточно планов.

Март остановился перед шаром.

— Вот.

— Ты поместишься? — спросила Ника.

— Мне не нужен пиджак. Ему тоже.

— Почему его не отремонтировали?

— Деталь не выпускают. Устройства предназначены для зарегистрированных приезжих. А я не приезжал.

Илья нашёл на столе паспорт ремонта. В нём действительно требовалась заводская матрица. Он перелистал дальше и обнаружил приложение с примечанием: в аварийном режиме допускается перенос по открытому описанию, удостоверенному внешним свидетелем.

Подпись свидетеля должна была храниться вместе с носителем.

— Здесь можно, — сказал он.

Март не подошёл.

— Прочитайте до конца.

Илья прочитал. При разрушении носителя восстановление было невозможно. Никаких запасных копий за его спиной не существовало.

— Я понял, — произнёс Март. — Скажите лучше, будет ли больно.

— Здесь этого нет.

Март наклонился над инструкцией. Буквы отражались у него в глазах, но выражение оставалось таким, будто он рассматривал непонятный адрес.

— У вас написано «открытое описание». Это значит, я должен вспомнить всё? Девятнадцать лет?

— Нет. Судя по примечанию, устройство сравнит несколько независимых подтверждений. Наш разговор сам по себе недостаточен. Здесь нужна история, которую мы не успели придумать вместе.

— Чашка подходит?

— Возможно. Но Сонда далеко.

— Она за стойкой. Если не понесли новое одеяло, тогда за стойкой. Пятнадцатый звонок от дверцы.

Март указал на стену. Там висели десятки трубок, каждая в отдельном гнезде. Илья снял пятнадцатую. Пальцы дрожали, он попал не с первого раза, разбудил чей-то сердитый голос и извинился. В правильной трубке раздался звон тарелок.

— Кто?

— Илья. Из мастерской. Мне нужно спросить про Марта.

— Сейчас не могу. Молоко убегает.

Илья держал трубку, слушал, как Сонда ругается с плитой. Март стоял рядом с шаром и старательно не смотрел на него.

— Слушаю. Тир дышит, не переживай. Съел половину хлеба. Твою.

— Хорошо. Сонда, когда Март впервые пришёл к вам?

— А он что говорит?

— Мы не сверяем ответы. Нужно ваше собственное воспоминание.

— Осенью. Дождь был по всему кварталу, кроме моей кухни. Он хотел получить заказ. Я сказала: вот тряпка, пол вытереть. Он вытер и ушёл. Утром вернулся за оплатой. Я спросила, чего он вчера не взял. Он сказал, что заказ был вытереть пол, про оплату никто не говорил.

Март зажмурился. Ника неожиданно тихо спросила:

— Правда?

Он кивнул, не открывая глаз.

— А потом? — спросил Илья.

— Потом я объяснила, что воду ночью разносит ветер. Ветер работы не заказывал, и должен он только течь. Оставила чай. Март наутро его не выпил. Поставил рядом своё полотенце, сухое. Сказал, в обмен. Мне понравилось полотенце. Хорошо вытирало стекло.

Илья записывал быстро, оставляя место для времени и уточнений.

— Чашка без ручки всегда была его?

— Нет. Сперва брал любую. Ручку сам отломил, когда Артёмку вёз к врачу. Она на столе стояла, он задел. Потом всё эту брал, будто долг отдавал. Я говорила, никто уже не помнит. Он помнил.

Курьер поднял руку. Илья передал ему трубку.

— Сонда, простите, пожалуйста. Нам сейчас нужно выйти. Я потом не смогу забежать.

В трубке стихло всё, даже звон тарелок.

— Через шар?

— Да.

— Зоя разрешила?

— Мы с ней обсудим. Я знаю условия.

— Март.

Он прижал трубку к уху. Ответил почти шёпотом:

— Я хочу.

Сонда не стала спорить. Спросила, есть ли ему что оставить. Март посмотрел на своё отражение в стекле шкафа.

— Пиджак не подойдёт. Он вместе со мной.

— Мне не нужно твоё пальто. Я спрашиваю про заказы.

Он торопливо стал перечислять: зонт у северного театра, записка пожилому мужчине, оплата за три адреса. Имя человека с портфелем вспомнил не сразу. Сонда записала сама; посоветовала ему не превращать уход в рабочую планёрку.

— Чашку оставить? — спросила она.

Март сглотнул.

— Оставьте. Если места мало, можно на верхнюю полку.

Он положил трубку аккуратно, двумя руками. Илья отвернулся к паспорту ремонта, чтобы дать ему полминуты. Ника продолжала возиться с проволокой, глядя исключительно на свои пальцы.

Потом Март попросил записать ещё кое-что. Не имя и не заказ.

— В свидетельстве есть графа про функции. Я умею предлагать удобный вариант. Это не означает, что я выбираю его сам. Пожалуйста, поставьте отдельно. Если они потом захотят меня восстановить по вашей записи, не хотелось бы снова ждать, пока закончатся заказы.

Илья перечитал инструкцию. Она требовала перечислить наблюдаемое поведение, навыки, действующее намерение. Места для несогласия с описанием не было. Он дописал от руки: «Объект описания ознакомлен с текстом и имеет право его дополнить». Зачеркнул слово «объект», заменил именем.

Март подошёл, прочёл. Добавил: «Я не разрешаю заменять себя более подходящим курьером». Расписался крупно, с завитком. Потом поморщился.

— Это подпись для квитанций. У меня другой нет.

— Эта подойдёт, — сказал Илья.

— Ладно. По крайней мере, честно.

Пока Илья заполнял свидетельство, Ника нашла в ящике две шайбы нужного размера. Прижимное кольцо оказалось треснувшим. Она стянула его проволокой из своего ботинка, села на край стола и стала завязывать новый шнурок из упаковочной бечёвки.

— Нога потом мокнуть будет, — сказал Март.

— Зато голова твоя не выпадет.

Он засмеялся, но сразу остановился. Илья наконец понял, как сильно тот боится.

У двери послышались шаги.

Март открыл боковую створку шкафа, спрятал туда Нику и Илью. Сам остался у стола. В мастерскую вошла женщина в белом пальто. Следом — двое с повязками.

— Вы опять здесь.

— Зоя, вы бы хоть стучали. Я могу быть без пиджака.

— Март, ваш маршрут закрыли. Вас не должны были больше вызывать.

— Никто не вызывал. Сам зашёл.

Женщина помолчала.

— У вас такого действия нет.

— Вот видите, у ремонтников постоянно чего-нибудь нет.

Она положила ладонь на металлический шар. Он погас.

Март медленно сел.

— Не надо. Вы знали, зачем я приходил.

— Я давала вам время. Пока никто не замечал. Но теперь идет сведение, и я не могу держать произвольный процесс на открытом устройстве.

Илья вышел из шкафа.

— Это не произвольный процесс.

Один из людей с повязками достал короткий прут. Женщина подняла руку, останавливая его.

— Вы владелец?

— Свидетель. Март самостоятельно принял решение уйти. Он понимает риск. Я оформил источник.

— У него нет происхождения.

— Есть. Девятнадцать лет курьерской службы. Пять тысяч клиентов. Хозяйка кафе помнит, какую чашку он берёт. У вас есть мои бумаги, проверьте.

— Это вторичные сведения.

— А вы с ним разговаривали раньше?

Женщина посмотрела на Марта. Он сидел с опущенной головой.

— Да.

— Он просил вас помочь выйти?

— Это не...

— Просил?

Снаружи ударил колокол. В окне мелькнул белый огонь. Одна из рыб на вывеске исчезла, оставив половину хвоста.

Женщина убрала руку с носителя.

— Три минуты. Потом я должна закрыть мастерскую. И не упоминайте меня.

— Вы нужны ему свидетелем, — сказал Илья.

— Я сказала: три минуты.

Март встал. Посмотрел на женщину.

— Спасибо, Зоя.

Илья включил шар. Март взял его обеими руками. Свет прошёл сквозь пальцы, поднялся по рукавам. Курьер исчез с ног к голове, и на последнюю секунду в воздухе осталось только испуганное лицо.

— Не закрывайте сумку, — успел сказать он.

Потом в шаре вспыхнуло тёплое пятно.

Ника подхватила его прежде, чем он упал на стол.

Тёплое пятно двигалось под прозрачной поверхностью. Ника держала шар осторожно, раздвинув пальцы, чтобы ему оставалось больше места. Илья посмотрел на пустой участок пола: там стояли туфли курьера, теперь не осталось даже мокрых следов.

— Март?

Из шара донёсся щелчок. Потом тихое, совсем не похожее на приветствие:

— Не поднимайте.

Ника застыла.

— Я не поднимаю. На ладони.

— Я знаю. Мне кажется, падаю. Уже прошло? Я не понимаю.

Илья взял салфетку со стола, свернул её возле шара, чтобы тот не катался. Зоя смотрела на часы. Один из людей с повязками подошёл к креслу, поднял вязаную шапочку и с неожиданной бережностью положил в шкаф.

— Перенос закончен, — сказала Зоя. — Голосовой контакт есть. Остальное проверять на физической стороне. Здесь его больше удерживать нельзя.

— Почему он не видит? — спросила Ника.

— Потому что у шара нет глаз. Здесь был образ, там будет прибор. Не путайте.

Она произнесла это резко, и Ника подняла голову. Зоя не отвела взгляд, но достала из-под стола маленькую коробку с двумя винтами.

— Присоединительный стандарт. Покажете механику. Саму схему наружу вынести не получится. Вот эти остаются.

Илья хотел поблагодарить, но в стене треснуло. Один из висящих на ней телефонов начал звонить; трубка рассыпалась прежде, чем Зоя успела снять её.

— Теперь уходите.

Она развернула кресло спинкой к двери и встала перед шкафом с голосами. Илья увидел, что человек с повязкой остался рядом с ней. Второй уже бежал к лестнице. Каждый выбирал сам, и никто не успевал объяснить.

До двери физического переноса они добежали за две минуты. На лестнице уже исчезали ступеньки. Люди с белыми повязками не преследовали их: сами отступали к основному залу. Впервые Илья видел, как сотрудники сведения боятся собственного порядка.

Дверь требовала ещё одно воспоминание.

Он отдал дорогу из школы к дому. Узкую тропинку мимо гаражей, забор с дырой, местную собаку, которую никогда не удавалось приманить колбасой. Когда переход открылся, Илья знал адрес своего детства, но не мог представить, как к нему подойти.

За дверью тянулся металлический коридор. Свет горел тускло. Вдалеке звенел аварийный сигнал.

— Я здесь, — донеслось из шара.

Ника держала его у груди.

— Вижу.

— Ничего не вижу. Совсем. Только вас слышу.

Илья вынул из сумки полотняную салфетку, свернул кольцом и устроил носитель внутри. Оставил клапан открытым.

— Найдём тебе глаза, — сказал он.

— Не торопитесь. Голос тоже неплохо. Я думал, вообще ничего не будет.

Из дальнего конца коридора вышла женщина с пистолетом. На виске у неё мигал крошечный зелёный огонь.

— Остановиться. Число людей?

— Трое, — ответил Илья.

Женщина посмотрела на него, на девочку, на пустой коридор.

— Повторите число людей.

Из сумки осторожно произнесли:

— Полагаю, всё-таки трое.

Глава 5. Сад на корабле

— Носитель отдельный, — сказала женщина. — К оружию не относится. Я проверю.

Она положила пистолет на пол, носком отодвинула к стене и только после этого приблизилась. Илья заметил, что её левая кисть дрожит.

— Ожоги, порезы, контакты с заражёнными?

— Не знаем. Мы из другого...

— Ожоги вижу. Порезы вижу. Температура у ребёнка?

— Нормальная, — ответила Ника.

Женщина достала прибор и всё равно измерила.

— Тридцать шесть и девять. В пределах. Я Саэль, охрана транспортного судна «Кедр». Назовите функциональные назначения.

— Архивист. Ника — такелажник. Март — курьер.

— У ребёнка назначение уже подтверждено?

— У ребёнка имя есть, — сказала Ника.

Саэль посмотрела ей прямо в глаза.

— Принято. Ника. Я спрашиваю, можно ли поручить вам крепление груза. Здесь предстоит перемещение.

— Можно.

Она не собиралась обижаться дальше, когда речь наконец стала понятной.

Саэль выдала им светлые накидки с тугими воротниками. Илья попытался продеть руку в рукав и обнаружил, что рукавов нет.

— Изолирующий слой, — объяснила охранница. — Клеевая полоса по краю. Не касайтесь чужой кожи до осмотра.

Ника посмотрела на пальцы, которыми только что держала шар Марта.

— Мы его трогали.

— Он с вашей стороны. Предупреждение относится к экипажу.

— А если кому-то плохо?

— Вызывайте меня. Если я недоступна, медика. Если он недоступен, ближайшего сотрудника.

Ника прижала к себе журнал.

— Когда все недоступны, тогда и плохо.

Саэль задержала взгляд на девочке. Переставила прибор из левой руки в правую.

— В таком случае используйте внутреннюю сторону накидки как прокладку. За воротником инструкция. После контакта отметьте имя пострадавшего.

Она показала, как вытащить из воротника узкую карточку. Ника повертела её и отдала Илье.

— Прочтёшь, когда понадобится.

В коридоре отсутствовали поручни на обычной высоте. Вместо них вдоль пола тянулась широкая полоса, за которую можно было зацепиться носком. Саэль велела не переступать через неё обеими ногами. На корабле несколько раз менялось направление тяги, люди должны были успевать закрепиться. Илья понял половину объяснения. Ника поняла всё, хотя приборы на стенах оставались ей неизвестными.

На первой развилке из пола поднялась тележка. Она несла пустые ящики; каждый был закреплён двумя диагональными лентами. Март спросил из сумки, кто рядом. Илья описал тележку.

— Если ей нужен сопровождающий, я доступен. Только потребуется кто-нибудь, кто видит, куда мы сопровождаем.

— Отдельного назначения тележке не требуется, — сказала Саэль. — Она не принимает решения о маршруте.

— Счастливый предмет. Никто не ждёт, что она вспомнит все повороты.

Саэль остановилась возле двери. Посмотрела на сумку.

— У вас нет визуального канала?

— У меня нет почти ничего. Но не стоит перечислять, получится длиннее вашего коридора.

— Сообщайте, когда требуется описание препятствия. Общая схема сейчас заблокирована. Я подключу локальную после проверки.

Она не стала утешать Марта и не заговорила с Ильёй о нём в третьем лице. Март поблагодарил необычно коротко.

Мимо прошла высокая женщина с мешком белья. Волосы у неё были собраны в три тугих хвоста, один из которых она зачем-то подвязала к воротнику. На груди висел значок с чашкой.

— Саэль, я тебе оставила порцию. Третья полка, синяя крышка. Если опять холодную будешь есть, на меня не жалуйся.

— Я не жаловалась.

— Ты молчишь. Люди думают, я кормлю плохо. Это хуже.

Женщина заглянула в лицо Нике.

— Этой тоже синюю? Или красную?

— Что там? — спросила девочка.

— Синяя с солью. Красная сладкая. Всё остальное Саэль знает, пусть тебе таблицу покажет.

Ника выбрала солёную. Женщина удовлетворённо кивнула и двинулась дальше. Из бокового мешка у неё торчали бумажные цветы, каждый с аккуратно раскрашенным центром.

— Кто это? — спросил Илья.

— Буфетчица Ренна. Обеспечение питания и выдача белья.

— А цветы?

— Она делает их в свободное время. Для станционного сада. Я не знаю, зачем.

По тону Саэль Илья понял, что она спрашивала. Ренна не объяснила или объяснила так, что объяснение не помещалось в перечень назначений.

Саэль провела их в каюту и закрыла дверь механическим засовом. Вместо иллюминатора в стене светился прямоугольник. За ним медленно вращалась планета, опоясанная белыми кольцами. На одном из колец мигали мелкие вспышки.

Переход занял для них несколько шагов, а для внешнего отсчёта — одиннадцать часов. За дверью они вывалились не в начало аварии, а в её девятый час. Илья записал обе цифры. Теперь расстояния между мирами пугали его сильнее самих дверей: в дороге можно было опоздать, даже не успев устать.

Он провёл ногтем по строке и спросил, можно ли связаться с городом, откуда они вышли. Саэль указала на настенный экран.

— Только пакеты через разрешённый узел. Аварийные доставляются первыми. Разговор недоступен.

Илья написал для Сонды три предложения. Они вышли. Март перенесён, отвечает голосом. Найдут связь, сообщат снова. Пальцы сами потянулись добавить «всё хорошо», но он стёр эти слова.

Ника диктовала отдельно: «Маску Тиру не снимать. Доктору всё отдать. Я хлеб потом верну». Увидела, что Илья записал последнее, и резко отвернулась.

— Не это. Просто скажи, спасибо.

— Можно и то и другое.

Она не ответила. Саэль забрала сообщение и приложила к экрану. Бумага осталась у Ильи; на ней появилась строка регистрации. Он вписал её в тетрадь. Март попросил оставить копию возле него.

— Я не прочту, знаю. Просто не хочу, чтобы потом выяснилось, что про чашку передали неверно.

За стеной дважды ударило, будто кто-то заколачивал дверь. Саэль прислушалась, посмотрела на огонёк у виска.

— Компенсация курса. Не приближайтесь к открытым люкам. Они сейчас все считаются исправными. Часть фактически неисправна.

— А зачем считаются?

— Без подтверждённой истории поломку нельзя использовать при расчёте. Иначе навигатор получит ещё одно противоречие.

Илья положил тетрадь на колени. В привычной работе он мог неделями спорить о правильной дате создания файла. Здесь неверная дата мешала человеку закрыть люк. Он ощутил очень неприятную близость своей профессии к происходящему и ещё более неприятное желание быстрее объяснить местным, как им нужно вести записи.

— Покажите сначала, что у вас подтверждено, — сказал он.

— Ремонт? — спросил Илья.

— Корабли. Столкновения. Мы перестали получать диспетчерские указания девять часов назад.

— Что происходит?

Саэль включила экран.

На нём появился мужчина в форме капитана. Мёртвый. Он сидел в кресле; грудь была пробита чем-то тонким. Перед ним на столе лежали два одинаковых приказа. Один требовал вернуть груз в центральное хранилище. Другой — уничтожить груз при нарушении режима сохранения.

— Капитан получил оба. Время одинаковое. Подпись одна. Наш навигатор не смогла выбрать маршрут. Медик не допускает остановки жизнеобеспечения. Механик не допускает работы повреждённого двигателя. Через шесть часов экипаж не выполнил ни одной команды. Затем капитан умер.

— Убит?

— Предположительно. Я должна установить угрозу экипажу. Но каждый член экипажа имеет запрет на причинение вреда капитану.

— А вам разрешено?

Саэль не обиделась.

— Только если капитан угрожает защищаемому лицу. Я была в грузовом отсеке. Запись есть.

Она показала запись.

За прозрачной стеной стояли десятки вертикальных капсул. На каждой — имя и номер. Саэль шла между ними, проверяла замки и записывала показатели. В последнем ряду Илья увидел мальчишеское лицо.

Ника ударила кулаком по экрану.

— Назад!

Саэль остановила изображение.

Это был Пашка.

Ника долго не могла ничего сказать. Тянула к экрану руку, касалась пальцем щеки брата, убирала руку и снова касалась.

— Он у вас? Здесь?

— Груз передан. Остались четыре неутверждённых объекта. Объект Павел числится в партии центрального хранения.

— Он не объект.

— Термин из накладной. Я могу заменить в разговоре.

Илья положил ладонь на стол.

— Нам нужна накладная. И выход к месту передачи.

— Сначала помогите. Вы не имеете назначения экипажа. Возможно, противоречие приказов вас не блокирует.

— Мы и двигатель не починим.

— Двигатель исправен. Датчик потерял историю ремонта. Для механика он считается повреждённым. Нужен свидетель осмотра.

— Я не знаю ваши допуски. Я могу засвидетельствовать то, что увижу. Исправность пусть подтверждает механик.

— Этого достаточно для открытия процедуры.

— Вы уверены? На станции тоже была процедура. Мы вышли, но часть станции исчезла.

Саэль отвела глаза от экрана. Илья ожидал услышать, что на корабле всё иначе. Вместо этого она сказала:

— Уверенность семьдесят два процента. При сохранении текущего состояния через сорок восемь минут начнётся потеря управления ориентацией. Уверенность девяносто восемь. Приоритет допускает меньший риск.

— Кто считает проценты?

— Судовой прогноз. По данным, которым он доверяет.

Илья коротко засмеялся и замолчал. Охранница терпеливо ждала решения. Давление в её мире выражалось числами; от этого оно не становилось меньше.

— Я пойду к механику. Но прежде хочу увидеть оригиналы приказов. Не изображение.

Саэль посмотрела на Нику.

— Ей нежелательно на мостик.

— Мне везде нежелательно, — сказала девочка. — Где брат был, там тоже.

— На мостике мёртвый человек. Внешние повреждения видны.

Ника прикусила щёку.

— Я не буду трогать.

Саэль провела их через два перехода. Возле третьего Илья увидел на стене ростовые фотографии. Экипаж стоял в одинаковых накидках, но почти каждый привнёс что-нибудь своё: девушка держала чужую кепку, Лев смотрел не в объектив, а на осветитель, капитан прижал к ноге мяч. Под фото значилось: «Сто семнадцатый рейс. Позднее возвращение».

— Он любил играть? — спросил Илья.

— У него после нагрузки болело плечо. Он судил.

— А вы?

— Стояла у двери.

— Почему?

— Мяч воспринимался как быстро приближающийся предмет. Пришлось снизить участие.

Она сказала это спокойно, но Илья посмотрел на её дрожащую кисть и больше не спросил.

На мостике пахло сладким лекарством. Мужчина в белой куртке стоял возле капитанского кресла, приложив пальцы к шее покойного. На его запястье отсчитывались секунды. Он посмотрел на Саэль, на Илью, затем на Нику.

— Выведите ребёнка.

— Я предупреждала. Она отказалась.

— Отказ не делает её старше. Посадите хотя бы спиной.

Ника сама развернула стул. Села, упрямо глядя в стену. Илья накрыл тело запасной накидкой, оставив лицо открытым по просьбе медика.

— Рауш, — назвался тот. — Судовой врач. Стойте там. Под подошвой изоляция не стерильна.

Илья представился, объяснил, зачем пришёл. Рауш слушал, не убирая руки с капитанской шеи. Потом отпустил её и повернулся к столу.

— На запись у вас двадцать две секунды. Потом я обязан проверить снова.

Приказы лежали в двух прозрачных пакетах. Илья попросил не вынимать. Посмотрел на номера, время, способ доставки. Внешне документы совпадали вплоть до пятнышка под первой буквой капитанской фамилии. Совпадали даже следы складывания.

— Это один источник, — сказал он. — Два исполнения. Есть журнал входящей связи?

Рауш снова взялся за шею покойного. Ответить не успел. Саэль открыла журнал на экране.

Первый пакет пришёл в начале рейса. Второй появился в то же место памяти позднее, сохранив прежнюю дату. Илья заставил себя не называть это подделкой: намерение из отметок не следовало. Он попросил показать строки перед поступлением и после. В промежутке значилась системная операция сведения. Пакет разделили по двум основаниям, но каждому выдали статус полного.

— Раньше такого не было? — спросил он.

— Раньше, — ответил Рауш, убрав пальцы, — когда капитан ошибался, я мог ему это сказать. Он орал. Потом шёл проверять. Сейчас мне доказывают, что оба раза он был прав.

Врач вытер руки салфеткой. На большом пальце осталась красная полоска.

— Я должен зафиксировать смерть. Система не даёт, потому что капитан на исполнении. Не могу покинуть пост, пока он под наблюдением. Не могу признать наблюдение бесполезным, пока есть живой имплант. Живой имплант три часа удостоверяет исполнение его приказа. Вы архивист. Вот вам архив. Осторожно, бумага режет.

Оказалось, что весь корабль был построен вокруг доверия к назначениям. Людей заранее приспосабливали к профессии — мышцы, внимание, реакции, способность переносить перегрузки. За это они получали работу на всю жизнь и почти не ошибались. Но при взаимоисключающих командах точность превращалась в остановку. Навигатор сидела перед пультом с закрытыми глазами. Медик каждые тридцать секунд проверял пульс мёртвого капитана.

Механик встретил Илью в машинном отсеке.

Машинный отсек гудел, хотя основной двигатель ещё не работал. Под потолком медленно двигался вытяжной рукав; он следил за человеком, который шагал вдоль открытого кожуха, неся лампу. Лев наклонялся, смотрел, переставлял лампу и возвращался к исходной точке.

— Сколько кругов? — спросила Саэль.

— Восемнадцать. Нет, девятнадцать. Лампа мешает. Мешает.

— Я подержу.

— Нельзя. Ты не умеешь держать. Держать.

— Могу держать неподвижно.

Он отдал ей лампу. Увидел Илью, остановился, внимательно рассмотрел его обувь.

— Шнурки убери. Лентой. Там вал захватывает даже на остановке.

Ника присела и заправила Ильины шнурки прежде, чем он успел нагнуться сам. Лев проследил, кивнул. Свой прибор он держал в правой руке; левая всё время возвращалась к одному и тому же разъёму.

Илья спросил, можно ли сперва посмотреть запись перемещений капитана. Саэль нахмурилась.

— Потеря времени.

— Если это убийство, мы можем запустить двигатель и дать убийце возможность закончить. Я не утверждаю, что это так. Хочу проверить, что было до остановки.

Она открыла местный журнал. Капитан прошёл из мостика в машинный отсек, провёл осмотр, вернулся. После этого в его каюту входили трое: Рауш, Ренна и девушка-навигатор. Лев подходил к двери, но не открывал. Саэль всё время находилась у капсул.

— Почему вы подошли? — спросил Илья механика.

— Шов показать. Доступ не открылся.

— Почему?

— Капитан занят. Приказ выполнял. Я стоял. Потом назад. Назад.

Илья понимал, насколько дурно выглядит происходящее: чужой человек с больной ногой задаёт вопросы, пока корабль теряет управление. Но версия Саэль о запрете вредить капитану тоже не была доказательством. Люди могли ошибаться, ограничения — дать сбой. Он попросил показать, когда началось выполнение обоих приказов.

На шкале две линии начинались в одной точке. Под ними шла третья, с редкими всплесками.

— Это что?

— Медицинский контроль капитана, — сказала Саэль.

— Почему он рядом с приказами?

— Командная специализация. Сердечный ритм подтверждает непрерывность личности, уполномоченной на решения. При потере сознания власть переходит помощнику.

— Кто помощник?

— Должность не заполнена. По экономическим основаниям. Автоматическая поддержка заменяет часть функций.

Ника подняла голову от разъёма, на который смотрел Лев.

— Значит, если он заснул, приказа больше нет?

— Во сне ритм отличается предсказуемо. Имплант учитывает. При повреждении ритма поддержка исправляет его.

— А как?

Саэль не знала. Послала запрос Раушу; тот ответил коротким звуком, показывающим, что занят. Март попросил говорить по очереди.

— Друзья, когда все молчат и показывают пальцем, мне доступна только атмосфера. Атмосфера, к слову, не выдающаяся. Что вы нашли?

Илья изложил. Март долго молчал.

— В курьерской службе были два заказчика с одинаковым адресом. Семья, после развода. Муж просил привезти, жена не впускать. Я полгода ездил туда через служебную лестницу. Не лучший профессиональный пример. Я к тому, что диспетчер обычно должен связаться с обоими, прежде чем считать задачу исполнимой.

— Здесь оба приказа от капитана, — сказала Саэль.

— Да, я услышал. Очень неприятная семья.

Илья присмотрелся к третьей линии. Она раздваивалась на той же отметке, где начинались приказы. Затем каждый вариант подтверждал одну из команд.

— Мне нужна копия этой шкалы. Полная, не только график. И описание медицинской поддержки, когда врач освободится.

— Вы будете запускать? — спросила Саэль.

До потери ориентации оставалось двадцать шесть минут. Илья не мог доказать связь ритма с командами. Пока у него была догадка и чужая реальная авария. Он посмотрел на Льва.

— Вы покажете проверку с самого начала? Я буду записывать, что вижу. Если есть что-нибудь, что нельзя понять без ваших слов, объясните отдельно.

Он оказался маленьким человеком с широкими запястьями и совершенно чёрными ногтями. Звали его Лев. Говорил медленно, повторяя последние слова, если ему мешали.

— История пропала. Ремонт есть, история пропала. Я вижу шов. Шов правильный. Но не знаю, мой ли. Не знаю.

— А вы помните, как его делали?

— Помню. Но память без журнала не принимается. Она у меня вторая. Вторая.

Илья присел рядом с датчиком. Не понимал в нём ничего. Попросил Льва показать инструмент, материал и образец исправного соединения. Потом включил видеозапись и попросил повторить процедуру проверки. Механик ожил. Работал быстро, объяснял подробно, ни разу не повторился.

— Здесь промеряем. Здесь вторую пару. Вот это трогать нельзя, обожжёт.

— Я могу удостоверить, что вы провели проверку сейчас.

Лев посмотрел на него с недоверием.

— Ты снаружи. Тебе поверят?

— Попробуем.

Программа приняла свидетельство. Двигатель загудел.

Лев отступил от датчика. Плечи у него опустились, он провёл ладонью по лбу.

— Теперь видите? Я не хотел второй раз разбирать. После разборки прокладку менять, а у меня их четыре. До станции три часа хода, если выйдем на прямую. Я на обратный рейс берегу.

Он говорил свободно. Илья только сейчас понял, насколько молод механик: усталость и застревающая речь прибавляли ему десяток лет.

— Сохраните запись осмотра отдельно, — попросил Илья. — Я не заверял ремонт в прошлом. Только вашу проверку сейчас.

— Я понял. Здесь так не делают, но я понял.

Радость длилась четыре секунды. Включившееся питание подало ток на мостик, и система начала исполнять второй приказ. На экране возник обратный отсчёт уничтожения четырёх оставшихся капсул.

Саэль развернулась и побежала.

Ника рванула за ней. Илья прихрамывал следом, придерживая сумку, чтобы носитель не бился о бок. Март из сумки кричал, что слева лестница, хотя не мог её видеть: Саэль успела подключить его к схеме корабля.

В отсеке уже поднималась температура. Саэль ударила по аварийному выключателю. Крышка отскочила, под ней горели два индикатора.

— Подтвердить капитанским доступом, — произнесла она.

— Он мёртвый!

— Вижу.

Она заглянула в левую капсулу. Внутри лежала старуха. Глаза закрыты, пальцы сложены на животе. На браслете — имя и детская фотография.

— Саэль, — сказал Илья. — Если капитан угрожает защищаемому лицу, вы можете его остановить?

— Да.

— Приказ выполняется от его имени. Угроза здесь. Он не может его отозвать. Вы можете перехватить исполнение?

Саэль выдернула из стены тонкий кабель и подсоединила к своему запястью.

Её выгнуло. Ника поймала её, но тут же отдёрнула руки — металл на рукаве обжигал.

— Не трогать, — выговорила Саэль. — Отойти на три метра.

Уничтожение остановилось.

Аварийная система переключилась на удаление угрозы. Ею теперь считалась сама охранница.

С потолка опустился резак.

Ника сунула под него стальной ящик. Искры ударили в лицо. Ящик продержался меньше секунды, но Саэль успела оторвать кабель от запястья и откатиться в сторону. Резак ударил в пол.

Илья добрался до панели и выдернул разъём питания. Свет погас. В темноте кто-то тяжело дышал.

— Саэль?

— Здесь.

— Ранена?

— Левая рука. Не приближайтесь.

— Мы же...

— Не приближайтесь. Рефлекс ещё активен. Я могу вас ударить.

Они сидели по разным сторонам отсека, пока охранница считала вслух от ста до нуля. На сорока трёх голос у неё сорвался. Она начала заново.

Ника не спорила. Села на ящик, опустила обожжённые пальцы в ёмкость с прохладной водой, которую передал медик, и смотрела на Саэль, пока та снова считала.

Потом охранница позволила Илье наложить повязку.

Она сама продиктовала, где взять материал. Не разрешила оборачивать руку сразу: под кожей оставался горячий контакт, и ткань могла прилипнуть. Илья сидел на полу, держа распечатанную инструкцию, и читал шаг за шагом. Саэль поправляла его произношение, когда от слова зависело действие.

— Не затягивайте. Это временная фиксация. Для напряжения мышц оставьте два пальца.

У него не помещался даже один. Он развязал узел. Ника молча забрала конец бинта, разровняла складки и вернула ему. Она не стала говорить, что узел плохой; Илья был ей благодарен.

Март всё время спрашивал, где находится шар. Ника объясняла: возле её колена, на свёрнутой накидке; теперь подняли, положили в сумку; клапан открыт. После третьего раза он извинился.

— Не нужно, — сказала девочка. — Буду говорить.

Из темноты донёсся голос Льва. Он принёс два переносных фонаря, один положил возле капсул, второй перед Ильёй.

— Основное не включать. Я видел, что случилось. Обойдём через резерв. На старуху уже подал, остальные через минуту.

— У старухи имя есть, — сказала Ника.

— Знаю. Тамара Лис. Я коротко, потому что работаю. Если она спросит, скажи, что я первый выключил. Не хочу, чтобы думала, я её жарил.

Он лёг на бок возле открытого люка. Говорил оттуда, уже ни на чём не застревая. Просил Нику передавать зажимы по размеру, показывал пальцами. Один зажим оказался в другом ящике, девочка бросилась искать. Саэль резко подняла здоровую руку.

— Не бегите возле меня.

Ника остановилась. Посмотрела на неё, на бинт, который сама помогала наматывать.

— Я не на тебя.

— Рефлекс ещё принимает движение за угрозу. Направление может определиться неверно.

Девочка села на корточки. Добралась до ящика, переставляя ноги мелкими шагами. Вернулась так же.

— Я буду говорить, когда встаю.

Саэль кивнула. Лицо у неё посерело от боли.

Илья смотрел на четыре капсулы. Ему хотелось узнать, сколько людей они спасли прежде, чем он включил двигатель, и сколько сейчас могли потерять. Но счёт ничего не менял. Восстановленное им свидетельство открыло питание приказу. Он видел график, подозревал связь, всё равно выбрал запустить. Нельзя было списать это на незнание устройства: устройство он действительно не знал, решение было его.

— Я должен был спросить, что ещё включится, — сказал он.

Лев высунул голову.

— Я должен был проверить.

— Ты проверил двигатель. Я попросил именно это.

— Всё равно на моём питании.

Саэль попыталась выпрямиться, вскрикнула и замерла. Илья хотел подвинуть фонарь, но она предупредила его рукой.

— Запишите оба действия. Не выбирайте виновного сейчас. Данные потеряются.

Он достал тетрадь. Записал собственную просьбу, ответ Льва, восстановление питания, включение уничтожения. Добавил, что не проверил исполнительные цепи. Ни один из них не предложил зачеркнуть эту строку.

Лев вернулся к работе. Скоро две капсулы загорелись слабым светом. В третьей женщина кашлянула, не открывая глаз. Из четвёртой на них смотрел пожилой мужчина. Его глаза двигались; пальцы оставались неподвижны.

Ника подошла так, чтобы не заслонять датчики.

— Мы не будем вас выключать.

Мужчина моргнул дважды. Лев велел ей запомнить: это мог быть ответ, а мог рефлекс. Следовало сперва спросить, слышит ли он. Девочка спросила, дождалась двух коротких морганий и на этот раз кивнула уже ему.

— Меня Ника зовут. У меня брат тоже в такой штуке. Только его увезли. Ты, если знаешь что-нибудь, потом скажешь.

Она сидела возле капсулы, пока Лев закрывал щиток. Мужчина моргал после каждой её фразы. Илья не вмешивался. Она впервые после экрана с Пашкиным лицом говорила с человеком, который, возможно, прошёл ту же дорогу.

Медик появился через десять минут. Капитанское свидетельство смерти наконец подтвердилось; он смог оставить мостик. Первым делом проверил Саэль, потом Нику. Илью осмотрел последним и запретил бегать.

— У меня мало выбора.

— У сустава ещё меньше.

Он выдал трость. Илья подумал о Селиверсте и едва не отказался. Потом взял.

Пока Рауш перевязывал Саэль, Лев принёс медицинскую схему. Он предполагал, что капитана убила собственная система поддержания жизни. Два несовместимых приказа получили подтверждение разными сердечными ритмами. Имплант попытался удалить «лишний» контакт и пробил сосуд. Рауш отказался принимать объяснение без проверки.

— Имплант не умеет считать приказы. Он считает ритм. Если начнём писать в акт всё, что выглядит складно, завтра никому с такой моделью помощь не окажут.

Он положил перед Ильёй вынутую из медицинского ящика запасную пластину. От неё отходили три тонких усика, каждый в защитном чехле.

— Вот. Один подаёт импульс. Второй измеряет. Третий для аварийного доступа. Пробить сосуд может любой при смещении. Если капитан упал раньше, мы сейчас оклевещем устройство.

— Запись есть? — спросила Саэль.

— На мостике да. В медканале шире.

Илья предложил сначала выписать порядок событий, не называя причины. Рауш устало согласился. Они сели за складной стол у капсул. Ника осталась возле мужчины, а Март попросил читать временные отметки вслух. Теперь у него появилась схема от Саэль, но схема не показывала людей.

Восемь минут перед смертью капитан стоял. Это было видно на общей записи. Рауш пришёл, проверил давление, вернулся в коридор. Через три минуты Ренна принесла обед. Ещё через минуту навигатор доложила о блокировке маршрута. На этой отметке медицинская запись впервые показывала два допустимых ритма. Илья сравнил часы, попросил Льва проверить рассогласование. Расхождение оказалось меньше секунды.

— Здесь он ещё жив, — сказал Рауш. — Выбирает действие. Обратите внимание на правую ладонь.

Капитан тянулся к панели, убирал руку, снова тянулся. По медицинскому каналу каждый жест сопровождался переходом к другому варианту ритма. Имплант исправно подстраивался.

— Он пытался отменить? — спросила Саэль.

— Это вы знаете лучше, — ответил врач. — Я не читаю приказов по кардиограмме.

Саэль увеличила панель. Капитан поочерёдно открывал две вкладки. На обеих нажимал отмену; система требовала решения из другой. Затем прикладывал ладонь к аварийному полю.

— Заявил нарушение собственной командной непрерывности, — сказала охранница. — Это не должно быть доступно без подтверждения врача.

— Мне не пришло, — ответил Рауш. — Ни одного вызова.

Они проверили журнал. Запрос действительно существовал. Его перенаправили тому, кто имел высшее право заверять состояние капитана. После смерти помощника это право перешло самому капитану. Система приняла обращение за повторное подтверждение прежнего приказа.

Рауш снял очки. Долго протирал одну линзу краем рукава.

— Продолжайте.

На последней минуте до гибели капитан расстегнул воротник. Взялся за область груди. Илья заставил себя смотреть, хотя не видел ничего, кроме чужой боли и растущей полоски цифр. Лев попросил остановить запись. Показал строку выдачи аварийного импульса и следующую — переход манипулятора в режим удаления неисправного контакта.

— Контакта? — уточнил Илья.

— Так называется. В нём ритм считался контактом с командной системой.

Усик втянулся и вышел по другой траектории. Рауш проверил положение на схеме. Подписывать причину сразу не стал. Ещё раз сопоставил направление, время потери давления и движение капитанской руки.

— Да, — сказал наконец. — Смещения до импульса нет. Падение после. Запишите именно так. И модель. Не все поддерживающие аппараты это делают, только подключённые к заверению полномочий.

Ника подняла голову.

— Значит, его можно было спасти?

Врач посмотрел на неё.

— Если бы мне пришёл запрос, я бы попытался. Заранее отключить это устройство я не имел права. Он боялся повторного приступа.

— А сейчас отключишь?

Рауш коснулся своего запястья. Под кожей горел такой же огонёк, как у Саэль.

— Отделю контроль назначения от медицинской помощи. Если Лев сумеет.

— Сумею, — сказал механик. — Но не всем сразу. Сначала твой. Без врача остальное бессмысленно.

Он отвечал уже не Илье и не системе. Смотрел на конкретного человека и обещал ему конкретную работу.

Март попросил дописать, что команда на исправление пришла не от живого капитана, а от объединённого подтверждения. Илья уточнил: они не знают, кто в центральной системе назначил обоим вариантам полный статус. Это требовало проверки. Март согласился.

— Просто не оставляйте последнюю строку так, будто он сам себя приказал убить.

Илья переставил формулировку. В расследовании появились два отдельных вопроса: как был повреждён сосуд и почему не сработала возможность отозвать команду. Ответ на второй уходил за пределы корабля.

— Мы это исправим? — спросил медик.

— Исправим регистрацию смерти и порядок исполнения, — ответил Илья. — Капитана не вернём.

Саэль стояла у двери. Впервые у неё на лице появилось что-то, для чего Илья не нашёл определения. Наверное, она ждала другого ответа.

Четыре капсулы оставили на судне. Медик принял их под наблюдение, Лев восстановил независимое питание. Навигатор согласилась отвести «Кедр» на ближайшую станцию после того, как весь экипаж подписал отмену противоречащих приказов. Никто не захотел отправляться дальше вместе с Ильёй.

На общее решение ушло меньше времени, чем на проверку записей, но оно далось тяжелее. Навигатор пришла из мостика последней. Её звали Яна, и она всё время поправляла на носу крошечные очки, хотя линз в них не было.

— Для глаз привычнее рамка, — ответила она на взгляд Ники. — А прозрачное мне мешает. Я слишком многое вижу сразу.

Ренна принесла еду в коробках и поставила перед каждым, не спрашивая. Перед Мартом тоже поставила, потом растерялась.

— Я могу побеседовать с вашей порцией, — предложил он. — Она не обидится, если я откажусь.

— Не смешно. Я не подумала.

— Мне приятно, что вы сперва положили. Ника, там, вероятно, солёное. Возьмите, чтобы мы оба не стеснялись.

Девочка забрала коробку. Ела быстро, прикрывая её ладонью, будто кто-нибудь мог отнять. Яна открыла карту станции: до неё можно было дойти с ограниченной тягой, затем передать капсулы живым врачам. Центральное хранилище требовало совсем другого курса.

— Там мой брат, — сказала Ника.

— Я слышала, — ответила Яна. — Здесь у меня восемнадцать человек, живых. И четыре спящих. Они не уместятся в ваш переход, даже если мы захотим. А я не умею идти пешком между мирами. Я корабль веду.

Ника отставила коробку.

— Я не сказала, чтобы все.

— А я отвечаю, почему остаюсь. Ты спрашивала.

Девочка нахмурилась, но спорить не стала. Илья видел, как ей тяжело принять простой отказ человека, который не был ни равнодушным, ни трусом.

Отмену приказов нельзя было подписать одним нажатием. Каждому требовалось подтвердить, что он ознакомлен с обоими вариантами, видел капитана мёртвым и понимает, что на станции будет разбирательство. Саэль читала формулировку вслух. Ренна остановила её на третьем пункте.

— «Добровольно принимаю последствия». Нет. Какие последствия?

Яна хотела сказать, что они опаздывают, но Рауш поднял руку.

— Правильный вопрос.

Они выяснили, что возможны задержание корабля, временное отстранение и проверка назначений. Лев указал, что увольнение здесь означает запрет на работу, для которой человек создан. Илья зачеркнул слово «последствия», вписал перечень, оставив место для возражений.

— А не перечисленные? — спросила Ренна.

— Мы их не знаем.

— Тогда так и пиши. Я не собираюсь из-за капитана обещать, что люблю неизвестное. Он бы первый меня обозвал.

Она подписала. За ней Рауш. Яна сперва перечитала исправления, спросила, кто возьмёт управление, если у неё начнётся блокировка, и только после ответа Льва поставила имя.

Лев отвёл Илью к настенной панели. Под его датчиком горела зелёная отметка нового свидетельства.

— Я копию вынес на независимое. Нельзя дальше, чтобы проверенный шов пропадал с ремонтом всей системы. Не знаю, как это по правилам, но в отчёт внесу.

— Внеси, что я видел копирование. Содержание ты мне объяснил, сам я проверить не могу.

Механик кивнул. Илья наконец перестал казаться ему человеком, который даёт нужную подпись за правильную просьбу. Они оба знали границу чужой работы.

Ренна ушла за одеялами для капсул. Вернулась с бумагой, попросила Нику помочь складывать цветы. Девочка оглянулась на Саэль, которая сидела у двери, держа левую руку на колене.

— Зачем?

— Капитана накрыть. Здесь живое быстро портится, а бумажное долежит до станции.

Ника взяла лист. Ренна показала один сгиб, второй; третьего не показала, дала девочке повторить самой. Цветок получился кривой. Буфетчица не стала его исправлять, положила в общую коробку.

Саэль смотрела на их руки. Когда Ренна предложила ей бумагу, охранница покачала головой.

— Не получится ровно.

— Я вижу, что рука ранена. Можно одной. Я удержу.

Саэль попыталась. На втором сгибе смяла край. Хотела вернуть лист, но Ренна подождала. Тогда она закончила. Красный цветок получился самым маленьким; его положили сверху.

Саэль показала им маленький отсек у шлюза.

Там росли три растения. Два почти засохли. Третье выпустило бледный лист.

— Я купила семена в порту. Три года назад.

— Здесь света мало, — сказал Илья.

— Я знаю. Но в другом месте их убирают. Это нарушение назначения отсека.

Ника наклонилась к горшку.

— А что растёт?

— Не знаю. На упаковке нарисовано красное. Я хотела проверить.

Она произнесла «хотела» с небольшим усилием, будто пробовала ещё не знакомое движение.

Пакет из-под семян хранился под пустым горшком. Ника развернула его. На картинке краснело круглое растение, под ним шли знаки, из которых она не знала ни одного.

— Что написано?

Саэль прочла название. Илья его тоже не знал. Стало неловко за замечание про свет: он сказал первое, что принято говорить о бледных листьях, а здесь даже дни шли по чужому расписанию.

— Я в этом не разбираюсь, — признался он. — У меня дома всё растила сестра. Я только поливал, когда просила.

— Вы знаете частоту?

— Чего?

— Полива. Если это та же группа.

— Не знаю. У нас разные были.

Саэль кивнула и аккуратно убрала пакет. Её разочарование оказалось таким простым, что Илье захотелось всё-таки придумать совет. Он удержался.

Ника сунула палец в землю. Понюхала.

— На причале траву в ящиках растят. Снизу дырки, сверху крошку угольную. Это не она, не знаю. Но дырку можно проверить. Вода стоит.

Саэль подняла горшок. Дно было цельным. Она рассматривала его, будто впервые увидела конструкцию, назначение которой разрешалось изменить.

— Я хотела взять сосуд, который не протекает.

— Тогда корням куда? — спросила Ника.

Ответа у них не было. Саэль достала из кармана маленький пробойник, положила на пол рядом с горшком и не стала пользоваться сразу.

— Спрошу на станции. Когда будет кому ответить.

Март из сумки попросил поднести его ближе. Илья объяснил, как выглядит растение: тонкий стебель, два сухих листа, один живой. Курьер помолчал.

— Оно наклонено к двери?

— Да.

— Тогда не держите в проёме. Оно на вас смотрит, а вы его всякий раз ударяете створкой.

Саэль переставила горшок. Сперва на полку, потом ниже: там могла при открытии доставать коленом. Выбрала участок у стены, где стебель оставался защищён. Это было крошечное действие, но она проверяла его тщательнее, чем собственную повязку.

Охранница запросила отставку. Судовая система отказала: специализация пожизненная. Тогда она подала заявление на сопровождение груза к месту назначения. Грузом оказался шар Марта. Он возмутился, что только начал привыкать быть человеком, а уже снова стал накладной.

— В разговоре термин заменён, — сказала Саэль.

— Это меня утешает.

Она сняла с технической тележки маленькую камеру и подключила к носителю. Март долго молчал. Потом попросил повернуть его к иллюминатору.

— Медленнее. Я никогда... Подождите. Вот так.

Планета плыла под ними. Белые кольца отражались в металлических дугах шара.

Март смотрел до самого перехода.

В накладной стоял адрес центрального хранилища. Чтобы попасть туда, требовалось межмировое разрешение. Его выдавали в городе, где, по словам медиков, чудеса учитывались в рабочие часы.

Перед дверью Саэль остановилась. В одной руке держала пистолет, в другой — горшок с живым листком.

— Могу принять ещё груз. Масса до двенадцати килограммов.

Ника протянула ей журнал причала.

— Это не потеряй. Тут наши.

Саэль убрала журнал во внутренний карман. Горшок оставила в руке.

Глава 6. Приём граждан

Очередь за разрешением на чудо занимала два этажа.

На крыльце лежали полосатые коврики, чтобы посетители могли вытирать ноги. На одном мелом было написано: «Уменьшение роста не устраняет задолженность». Ниже детская рука добавила: «А увеличение?» Ответа не было.

Илья задержался перед вывеской. Ему хотелось увидеть обычное название учреждения, чтобы хотя бы начать с чего-нибудь знакомого. Вывеска сообщала: «Управление вероятных отклонений. Работаем с причиной». Под ней висела маленькая медная табличка частного переплётчика, которого управление, видимо, пока не вытеснило из его дома.

Март попросил повернуть камеру выше.

— Любопытный рынок. Курьерская конкуренция, вероятно, исключительная. Когда потерянная посылка может явиться сама, платить доставщику начинают реже.

— Ты ещё что-нибудь кроме работы видишь? — спросила Ника.

— Сейчас три лестницы и кусок вывески. Если опустишь меня, появится возможность увидеть тебя.

Девочка поправила шар в кармане сумки. Камера смотрела чуть вбок; Март ещё не привык к маленькому поворотному креплению и то и дело просил помочь. Саэль держала горшок здоровой рукой, а сумку Ильи осматривала с некоторым недовольством: носитель не был защищён от удара о перила.

У двери первого этажа сидел парень с перевязанным коленом. Держал талон обеими руками, как согревают чашку. На табло горел номер семнадцать, в талоне — семьсот два.

Ника посмотрела на числа.

— До вечера не успеешь.

— Это район. Семь. Номер второй. Я успею.

— Зачем на коленях держишь?

Парень разжал пальцы. На бумаге на миг проступило другое число, затем прежнее вернулось.

— Если отпущу, могут перерегистрировать. Вчера у меня всё зажило по документам. Сегодня опять доказывал, что хожу плохо.

Илья почувствовал, как Саэль замерла за его плечом. Её внимание переключилось на повязку. Она посмотрела на дверь, в которую им предстояло идти.

— Здесь лечат?

— Здесь разрешают, — ответил парень. — Лечат через улицу. Там без разрешения не начинают, а тут говорят, пусть врач сначала посмотрит.

Он посторонился, пропуская женщину с детской коляской. Та поставила коляску рядом с перилами, чтобы Илья мог опереться, и спросила, долго ли он стоит. Ему пришлось признаться, что только пришёл.

— Тогда за нами. Я здесь с шести.

Илья не успел объяснить, что ищет другой отдел: Ника уже потянула его за рукав к входу.

На первом просили вернуть потерянные вещи, на втором — потерянных людей. Лестница между этажами была перекрыта табличкой «Лифт временно не работает». Самого лифта Илья не увидел.

Они пришли в восемь сорок, но на двери уже висела бумага: «Талоны на сегодня выданы». Ника дёрнула ручку. Заперто.

— Можно через окно, — сказала она.

— Сначала попробуем через человека.

Саэль осмотрела окна.

— Нижние не открываются. Верхнее возможно. Потребуется опора.

— Я не просил план.

— Вы не просили его не составлять.

Дверь открылась изнутри. Вышла уборщица с ведром, остановилась перед Саэль.

— С пистолетом нельзя.

— Он на предохранителе.

— У меня ведро тоже с крышкой. От этого оно в кабинетах чистым не считается. Дожидайтесь охраны.

Саэль опустила глаза на ведро, явно проверяя сравнение. Уборщица протиснулась между ними и закрыла дверь плечом. Ника успела подставить носок, но Илья покачал головой. Девочка убрала ногу с выражением, которое обещало спор после.

Изнутри щёлкнул замок. Мать наклонилась поправить одеяло в пустой коляске и, заметив взгляд Ники, ответила:

— Он пока не пришёл. Мы ждём разрешения на рождение.

Ника открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Илью.

— Здесь тоже?

Он не знал, что ответить. Из самого права попросить невозможного нельзя было заключить, чем закончится просьба. Но все виденные ими учреждения рано или поздно приходили к спискам, в которых часть людей не помещалась. Сейчас за ним стояла настоящая очередь, и у каждого была причина прийти раньше рассвета.

В стороне от входа курил мужчина в коричневом костюме. У него на лацкане висела аккуратная табличка «С. Грач. Ревизия». Он смотрел на Нику с выражением человека, который знает, чем заканчиваются попытки лезть в окна, но вмешиваться пока не обязан.

Илья подошёл к нему.

— Нам нужен транзит в центральное хранилище. Срочно.

— Всем срочно. Талон есть?

— Нет.

— Завтра с семи тридцати.

— У нас меньше двух суток. Возможно, у вас тоже.

Мужчина стряхнул пепел в карманную баночку.

— Вы пришли угрожать сотруднику при исполнении?

Илья протянул накладную с «Кедра».

Грач прочитал её целиком. Перевернул, проверил печати. Достал ручку, сделал маленькую пометку на собственной ладони.

— Кто заверил отмену капитанского приказа?

— Весь экипаж. Я записал.

— А вы кто?

Илья назвал себя. Ревизор убрал сигарету, не докурив.

— Подождите здесь. В окна не лезьте. Оно застраховано на учреждение, а не на вас.

Его звали Семён Александрович Грач. В кабинете он повесил пиджак на отдельные плечики, поставил на стол четыре стакана воды и попросил Саэль разрядить пистолет. Та сделала это перед ним и положила патроны в карман.

Марта ревизор записал отдельной строкой. На вопрос о месте рождения курьер ответил, что здесь придётся оставить много свободного пространства. Семён не улыбнулся, но оставил.

Кабинет занимал угловую комнату над переплётчиком. Сквозь пол доносился стук пресса. На подоконнике лежал ржавый ключ с бумажной биркой; Илья невольно посмотрел, не исчезает ли надпись. Она оставалась на месте.

Семён достал ещё один стакан, поставил перед камерой Марта и тут же убрал.

— Прошу извинить. Привычка рассчитана на другое устройство посетителей. Если вам требуется питание, изложите порядок.

— Заряд, пока держится. Вода мне не понадобится, но если вы будете наливать всем, не меняйте счёт из-за меня. Я очень недавно научился состоять в компании из трёх.

— Здесь вас четверо.

— Благодарю. Я осваиваю повышение.

Ревизор повернул чистый лист к камере. Вверху написал имя Марта, под ним слова «Самостоятельный участник». Курьер подтвердил, что формулировка подходит.

Саэль поставила горшок на край стола. Семён подложил блюдце, чтобы вода не испортила бумаги. Ника сидела в кресле, не касаясь спинки: высокие подлокотники мешали ей встать быстро. Ревизор заметил и предложил обычный стул. Она приняла его без благодарности, но перестала смотреть на дверь каждую минуту.

— Прежде чем продолжить, — сказал Семён, — я обязан определить объём вашей просьбы. Транзит может быть личным, сопровождаемым или техническим. В накладной указан технический. Если я приму её как единственное основание, господин Март окажется перемещаемым имуществом. Возражения есть?

— Есть, — немедленно ответила Ника.

— Ваше возражение учтено. Теперь требуется его собственное.

Март произнёс:

— Я возражаю против регистрации имуществом. Разрешаю использовать накладную для подтверждения дороги, если она не заменяет моё решение.

Семён записал почти дословно. Саэль попросила добавить, что сопровождает его по специальному заявлению, но не получает права распоряжения носителем. Ревизор сверил её бумагу.

— У вас здесь указано «охранное назначение сохраняется». Полное прекращение не одобрено.

— Знаю. Я могу среагировать на угрозу автоматически. Это небезопасно для находящихся рядом.

— Кто вправе отозвать сопровождение?

— Март. При наличии другого безопасного места.

— А вы?

Она посмотрела на него, не понимая.

Семён положил ручку. Повторил вопрос медленнее:

— Можете ли вы отказаться от сопровождения по собственному решению?

— Пока нет.

Он дописал строку, прикрыл лист ладонью.

— Тогда я не буду именовать это свободным трудовым соглашением. Сопровождение допускается как временный способ выйти из опасной среды. Вам выдадут копию с указанием ограничения.

Илья поймал себя на уважении, которое возникло слишком быстро. Человек произнёс правильные слова, аккуратно подложил блюдце, не торопил чужие ответы. Всё это ещё не означало, что он позволит им пройти. Ревизор явно умел заботиться в пределах учреждения и верил, что пределы нужны.

Ника достала журнал причала.

— У нас брат. Его Пашкой зовут. Там не будет ещё одного листа, где ему самому надо сказать, что он не груз? Он спит.

Семён принял журнал обеими руками. Не стал утешать девочку.

— Будет проверка того, как он оказался в хранении. Его отсутствие не считается согласием. Но я не могу сейчас обещать способ извлечения. Я не врач и не сотрудник хранилища.

— Мне не нужен способ. Мне нужно туда.

— Это я понял.

Он вернул журнал. Ника прижала его к животу. Илья увидел, что она не успокоилась, но впервые услышала от чиновника границу обещания, а не отказ, спрятанный в длинной фразе.

— Теперь рассказывайте. По порядку. Если вы не помните дату, говорите, что не помните.

Илья рассказал.

На причале он сбился. Назвал число исчезнувших, поправил себя, снова остановился. Ника открыла журнал и подвинула к нему. Семён не торопил. Спрашивал о расхождении часов, отмечал утраченные воспоминания отдельно. Когда Илья дошёл до школьной дороги, Ника перестала крутить пуговицу на рукаве. Она смотрела на него настороженно, будто впервые заметила травму.

Март рассказывал о мастерской сам. Исправил Илью: Зоя не разрешила перенос заранее. Она дала три минуты после появления свидетеля. Семён вписал уточнение. Илья подписал исправление. На «Кедре» Саэль прервала его дважды. Первый раз — когда он сказал, что её рефлекс удалось остановить. Второй — когда назвал освобождением смену назначения.

— Рефлекс удалось снизить. Назначение удалось обойти на время. Оба ограничения сохраняются.

— Вы хотите, чтобы это попало в дело? — спросил Семён.

— Да. Иначе следующий охраняемый подойдёт слишком быстро.

Семён попросил её показать безопасную дистанцию. Саэль отодвинула стул так, чтобы между ними помещался стол. Он встал, перенёс стакан воды ближе к её здоровой руке и вернулся на прежнее место. Тон не изменился, но порядок комнаты стал другим.

Наконец дошли до источника питания капсул. Илья рассказал о своём свидетельстве и о приказе уничтожения, который оно запустило. Ревизор уточнил, мог ли он знать последствия. Илья ответил, что не знал, но и не спросил.

— Необходимость действия не равна правильности всех его оснований, — сказал Семён. — Я не записываю, что вы намеревались причинить вред. Записываю пропуск проверки. Возражаете?

— Нет.

От этого короткого согласия ему стало хуже, чем от долгого рассказа. Подпись не давала возможности остаться хорошим человеком по собственной версии. Он мог по крайней мере удостоверить, где был неправ.

Семён почти не перебивал. Уточнил количество оставшихся на причале, имена спасённых детей, обстоятельства смерти капитана. Когда дошли до первого сохранённого источника, попросил тетрадь. На этот раз страницы были видны и ему.

Он долго смотрел на зелёную отметку возле Пашкиного имени.

— Это отложенный отказ от объединения. Значит, распоряжение двенадцатого ноября действительно не отозвано.

— Что за распоряжение?

Ревизор выдвинул нижний ящик. В нём лежала тонкая папка. Илья сразу узнал собственную подпись.

«Прошу прекратить распространение неустойчивых источников, возвращение заявителя обеспечить без сохранения маршрутной памяти».

Ниже — фамилия Корин.

Он перечитал три раза.

— Это не я.

— Подпись ваша?

— Похожа. Я не помню, чтобы...

Он остановился. Не помнить теперь не значило ничего.

Ника смотрела на лист поверх его плеча.

— Ты попросил закрыть?

— Я не знаю.

— Тут написано.

Саэль поднялась, чтобы заслонить его от девочки. Илья жестом остановил её.

— Не нужно. Она имеет право спросить.

Ника отошла к окну. Стояла, прислонившись лбом к стеклу.

Семён проверил дату на обложке.

— Ваше заявление стало основанием первоначальной стабилизации. Не единственным. Но внешнее согласие требовалось. Здесь двенадцать документов. Ваш — один.

— А остальные одиннадцать?

— В центральном деле.

— Кто объяснил мне последствия?

Ревизор перевернул страницу.

В графе «разъяснение условий» стояла ссылка на приложение. Приложения не было.

На обороте лежала калька с несколькими строчками. Илья поднял её на свет. Подпись действительно его. Росчерк после последней буквы уходил вниз; так он расписывался до того, как повредил палец об металлическую дверцу старого шкафа. Потом стал короче, чтобы не болела кисть. Дата была двенадцатилетней давности.

Он помнил тот год. Новую работу, покупку телефона, долгий спор с Леной о деньгах. Из отдельных воспоминаний складывалась вполне обычная жизнь. В ней не существовало места для такого документа. Но из того, что место отсутствовало, больше нельзя было заключить, что события не было.

— Мне нужно сравнить с моей нынешней подписью, — сказал он.

Семён подвинул чистый лист. Илья написал имя. Рядом поставил старый росчерк. Попытался повторить не только форму, но и давление пера. Ника наблюдала с противоположного конца стола.

— Узнаёшь?

— Да.

Она не произнесла обвинения. Убрала журнал в сумку, затянула шнур. Этот жест был хуже: словно документы про Пашку стоило теперь держать от Ильи отдельно.

Саэль попросила у Семёна дату документа вслух. Он назвал. Март повторил только год и замолчал. Компания, в которой Илья ещё недавно был человеком с правом читать тетрадь, превратилась в людей, вынужденных решать, можно ли с ним идти дальше.

— Подпись я узнаю, — сказал он. — Содержания не помню. Я не буду говорить, что меня заставили, пока не узнаю. Но хочу увидеть, что мне объясняли.

Семён показал края листа. Страница не вырвана: приложение хранилось отдельно с самого начала. Ссылка удостоверяла существование условий, не их содержание. Илья автоматически принялся искать опись — последнюю надежду человека, который верит, что где-то должна быть ещё одна бумага. Семён положил пальцы на нижний край папки.

— Я запрошу. Если начнём менять порядок сами, потом не докажем, чего здесь не было.

Он сделал отметку о недостающем приложении. Указал присутствующих и точное время вскрытия папки. Ни одна аккуратная строчка не возвращала Илье двенадцать лет, но хотя бы не обещала вернуть.

Семён поднял трубку стационарного телефона.

— Мария Игоревна, мне нужна заверенная копия двенадцатого приложения. Не выписка. С вложениями. Да, именно сейчас.

Он положил трубку и впервые посмотрел на Илью без служебного выражения.

— Возможно, мы говорим не о том согласии, которое вы дали.

— А вы сами что делаете в этом городе? — спросил Март.

— Проверяю расходы на отклонения. Одно управление допускает события с низкой вероятностью, другое распределяет последствия. Чтобы в одном районе ребёнок выздоровел, в другом должна ухудшиться статистика. Это требуется учитывать.

— И кто выбирает район?

— По нормативу.

— А конкретного ребёнка?

Семён взял ручку и положил обратно.

— Конкретного ребёнка выбирают родители, которые подали заявление. Иногда врачи.

Март повернул камеру к ревизору.

— А родители того ребёнка, у которого испортится статистика, тоже подают заявление?

Семён выпрямил лист.

— Нет. Их нельзя определить заранее на уровне личности. Управление работает с вероятностями, а не назначает больного по фамилии. В большинстве случаев речь идёт о пределах, которые не различит обычное наблюдение.

— То есть они могут и не заболеть?

— Могут. Риск распределяется по достаточно большой группе.

— А могут заболеть, — сказала Ника.

— Да.

Она ждала, что Семён начнёт оправдываться. Он не стал.

— У нас есть потолок допуска. Есть запрет на перенос риска в детские учреждения. Есть нормы для критических районов. Если каждый родитель получит право отозвать долю, ни одна заявка не исполнится. Тогда мы откажем в том числе людям, которых могли спасти с малым общим ущербом.

— Кто поставил потолок? — спросил Илья.

— Городское собрание. Тринадцать лет назад. Я проверял обновление семь лет назад.

— И вы считаете это достаточным?

Ревизор помолчал.

— Для рассмотрения заявки — да. Я не считаю достаточным собственное сочувствие одному посетителю. Вы хотите найти Павла. Я понимаю. Внизу женщина хочет, чтобы ребёнок родился. Человек с клеткой хочет сохранить животное, которое прожило с ним двадцать лет. Врач хочет остановить кровотечение сразу у двоих. Если я буду выбирать по тому, кто убедительнее рассказывает, последний в очереди всегда проиграет.

Илья посмотрел на дверь. Ему не нравился ответ, но он узнавал задачу. В фонде одна жалоба с громким именем получала больше внимания, чем сотня испорченных записей без владельца. Это не делало закрытый расчёт правильным, но собственная просьба Ильи тоже давала ему опасное преимущество: он сидел перед ревизором, а остальные ждали.

— Тогда покажите, как у вас защищён последний, — сказал он.

Семён открыл отдельную папку. Там были решения с отменёнными затратами, восстановленные очереди, наказание сотрудника, который передал риск районам без права голоса. Ревизор не хвастался. Давал посмотреть, как показывают проверенный замок человеку, который не уверен, заперта ли дверь.

На одной странице Илья узнал фамилию Селиверста. Администратор отменил требование платы за зимнее отопление после аварии. За его счёт три недели держали больничное крыло.

— Это он сделал?

— Да. Без согласования срока. Пришлось отдельно подтверждать резерв. Он тогда семь суток из узла не выходил.

Ника вытянула шею, но лист не взяла.

— И Пашку туда же положил.

— Мне предстоит это проверить, — ответил Семён. — Одно не заменяет другого.

Он убрал папку, не пытаясь договорить за девочку. Для него Селиверст был человеком, чьи действия следовало разбирать по документам. Илья хотел сохранить это различие, хотя гораздо проще было представить администратора существом, которому нравится отнимать чужое.

Из коридора донёсся шум. Женщина кричала, что ей вернули мужа не целиком. Кто-то просил понизить голос. Семён вышел. Вернулся через несколько минут с папкой в руках.

За ним в кабинет вошла сама женщина. Она не плакала. Держала на ладони обручальное кольцо и смотрела на него, как смотрят на принесённую из ремонта вещь, которую должны были починить совсем иначе.

— Вы тоже из отдела? — спросила она Илью.

— Нет.

— Тогда не слушайте. Мне здесь достаточно слушателей.

Илья опустил глаза. Семён предложил ей стул, но она отказалась, потому что муж ждал в коридоре. По нему нельзя было сразу сказать, что с ним произошло: обычный мужчина в куртке, плохо завязанный шарф. Он держал бумажный пакет с лекарствами и не входил, пока не позовут.

— Я просила, чтобы он вернулся после операции, — сказала женщина Семёну. — Не до. Он сына не узнаёт. Сыну шесть. Теперь вы говорите, это прежняя личность, только подтверждённая лучше. Мне не нужна лучше, мне нужна та, что пошла в больницу.

Семён не стал брать кольцо. Попросил номер обращения. Женщина назвала наизусть.

— Заявление на пересмотр зарегистрировано, — сказал он. — Исполнение следующего этапа остановлено. Вы не должны подписывать уточнение, если там говорится, что результат вас устраивает.

— Они сказали, без этого его обратно заберут.

Ревизор поднялся. Открыл дверь, пригласил мужчину внутрь. Тот испуганно взглянул на жену.

— Я сам выйду. Только пусть она не ругается, ей после операции нельзя.

Она зажала кольцо в кулаке. Илья понял, что мужчина искренне перепутал, кто болел. Для него возвращение тоже случилось и тоже не было удачным.

Семён вызвал сотрудницу, ту самую, что просила женщину говорить тише. Потребовал письменное основание для угрозы прекращения поддержки. Сотрудница ответила, что речь шла не об угрозе, а о возможности.

— Возможность озвучена как условие подписи. Прошу зафиксировать дословно.

Женщина наконец села. Муж устроился рядом, не решаясь взять её за руку. Саэль подвинула горшок, освобождая край стола. Ревизор написал временное предписание: поддержание результата сохраняется до личного пересмотра, согласие с полнотой результата не требуется. Отдал женщине копию, вторую мужчине.

— Это не вернёт шесть лет, — предупредил он.

— Я понимаю.

— Сейчас я могу только остановить требование подписать.

Женщина кивнула. В коридор они вышли вместе. Кольцо осталось у неё в кулаке. Илья не знал, наденет ли она его мужу вновь, и впервые за долгое время не стал пытаться угадать за чужого человека.

— У нас нет возможности открыть центральный транзит без последствий. Я могу выдать разрешение, но тогда система возьмёт обеспечение здесь. После вашего первого перехода у города выросли расходы.

— Людей как обеспечение? — спросил Илья.

— События. Но люди тоже в них участвуют.

— Можно увидеть, какие именно?

— Это закрытый расчёт.

Он произнёс фразу и сам поморщился.

— Сейчас запрошу.

Сотрудница принесла расчёт прежде, чем приложение. В нём значилось: «Снятие избыточного маршрута. Пешеходный мост у больницы. Обрушение в пределах допустимого». В скобках — семь человек, без имён.

Семён встал.

— Нет.

Сотрудница не поняла.

— Так утверждено. Пересмотр после исполнения.

— Я приостанавливаю исполнение. Запишите номер моего удостоверения.

— Семён Александрович, вы не уполномочены менять расчёт.

— Я уполномочен проверить исходные данные. Они неполные.

— Что неполное?

— Семь имён.

Сотрудница прижала папку к груди.

— В исходных данных не бывает имён. Они возникают после события, вы же знаете.

— Проект ссылается на определённое место и время. Значит, список присутствующих можно проверить до исполнения.

— Не список. Прогноз. Если вы измените присутствие, перерасчёт перестроится.

— Тогда я хочу знать, кто утвердил предел.

Женщина развернула последнюю страницу. Семён прочёл. Илья увидел, как изменилось его лицо: не гнев, не испуг, а усилие не отвернуться от знакомого текста.

Внизу стояла его собственная подпись. Семён Александрович Грач заверил потолок районного обеспечения в конце прошлого месяца. Верхняя цифра допускала потерю семи участников события при сохранении больничной инфраструктуры. Тех самых семи, которых расчёт ещё не собирался называть.

— Вы знали? — спросила Ника.

— Я знал предел. Мне представили распределённый риск на год. В приложении указаны тысячи переходов и отсутствие адресного применения.

— Значит, вы не читали?

— Читал. Согласился.

Он не стал вытаскивать из ящика другой документ, чтобы объяснить, почему был прав. Положил ладонь на свою подпись.

— Моя отметка остаётся в деле. Я приостанавливаю исполнение по причине противоречия между расчётом и утверждёнными условиями. Время сейчас.

Сотрудница проверила часы. Спросила, следует ли вызывать начальника. Семён попросил вызвать и записать, что он уходит проверять место лично. Она не двинулась.

— Я буду обязана оформить нарушение доступа, если вы возьмёте расчёт.

— Оформите. Оригинал остаётся у вас. Копию я заверю. Вы не обязаны соглашаться со мной.

Она выдохнула и отдала папку. На миг их разговор стал обычной рабочей ссорой двух людей, каждый из которых хотел заранее понимать, кто будет отвечать вечером. Но до полудня оставалось двадцать четыре минуты.

У входа им преградил путь молодой охранник. Увидел удостоверение, попросил оставить неразряжённое оружие. Саэль показала патроны в отдельном кармане. Охранник всё равно заглянул в ствол, сразу извинился, что не знает устройства. Илья невольно вспомнил себя у Львиного датчика. Саэль терпеливо показала пустую камеру и убрала пистолет.

— Мост у больницы, — сказал Семён. — Сейчас нужно закрыть входы. Позвоните в районную охрану.

— По заявке могу. Номер?

Ревизор протянул копию расчёта. Охранник увидел красную строку, побледнел.

— Это не заявка на неисправность.

— Я свидетельствую неисправность исходных данных. Звоните. Моё имя укажите.

Парень взял трубку. Семён не стал ждать подтверждения, которое могли не принять, и пошёл к выходу.

Они пошли к больнице. По дороге Семён звонил с каждого уличного аппарата; телефонной связи между управлениями у него почему-то не было. Илья подумал, что слишком многое в городе устроено так, чтобы люди могли ссылаться друг на друга, не разговаривая.

После второго звонка Семён объяснил: межведомственный вызов требовал основания и согласованного времени. Уличные аппараты принадлежали связи, а не управлению. С них можно было дозвониться как частное лицо. Частному лицу предлагали подать заявку. Он диктовал имя, точное место, время вероятного обрушения. После третьего звонка трубка разогрелась, и он держал её через платок.

— Вы рассчитывали, что вам поверят? — спросил Март.

— Рассчитывал, что сообщение зарегистрируют до события.

— Даже если не пришлют никого?

— Особенно тогда.

Они шли вдоль трамвайных путей. Илья отставал: трость помогала на ровном, но плитка перед больницей была вся поднята корнями. Ника один раз обернулась, вернулась, взяла его под локоть. После подписи они ещё не разговаривали. Её помощь ничего не прощала; просто он не мог пройти быстрее.

Семён остановился у аптеки. В витрине висела памятка о чудесном восстановлении слуха. Внизу мелким шрифтом сообщалось, что результат не обеспечивает понимания услышанного. Ревизор смотрел не на памятку, а на пустой угол за стеклом.

— Здесь был аппарат.

Аптекарь высунулся в дверь.

— Сняли утром. У нас слишком много вызовов. Сказали, нагрузку распределят.

— Ближайший где?

— У больницы.

Семён кивнул. На ходу сложил платок вчетверо и убрал в карман. Илья видел, что он пытается сохранить привычный порядок движений, пока привычная процедура один за другим убирает средства, которыми он мог ей воспользоваться.

К мосту вели две лестницы. Нижняя была длиннее и выходила мимо морга. Верхняя позволяла срезать квартал к остановке. Под мостом шёл узкий канал; воды почти не было, на дне чернели камни и обломки прошлогоднего льда.

Ника оглядела опоры. Лицо у неё стало другим, рабочим.

— Там отходит. Смотри, шов под площадкой. И трос сухой, с него масло содрали.

— Не лезь под мост, — сказал Илья.

— Я и не лезу. Видно же.

Он спросил, чем можно закрыть проход. Ника указала на тележку больничной прачечной. Семён предъявил удостоверение работнику, тот помог развернуть колёса поперёк лестницы. Велел не трогать подписанные мешки с бельём и остался рядом.

На мосту стояла девочка с велосипедом. Цепь слетела. Мать держала сумки, сердито поглядывая на часы. Через дорогу из больницы выходил старик в тапочках. За ним бежала медсестра.

Семён раскрыл удостоверение.

— Проход временно закрыт. Пользуйтесь нижней лестницей.

— Вы серьёзно? — спросила женщина с сумками. — Я после смены.

— Да. Мост неисправен.

— Вчера был исправен.

Ника залезла под ограждение и пнула опорный болт. Тот упал на камень. За ним второй.

Женщина молча взяла велосипед.

Саэль перехватила старика, направила к медсестре. Рефлекс ещё дёргал её травмированную руку, но она справилась. Март наблюдал через камеру из Ильиной сумки и читал номера проходящих машин.

В двенадцать ровно мост рухнул.

Никто не погиб. В расчёте событие стало недостоверным. От управления света или космических кораблей это отличалось только тем, что здесь на обломки немедленно приехал начальник района с фотографом.

Семён велел всем оставаться на месте. Составил акт, указал имена и попросил прохожих расписаться. Большинство отказалось. Женщина с велосипедом вернулась через десять минут, прочитала документ и вывела подпись, прижимая лист к седлу.

— У меня дочь там стояла, — сказала она. — Напишите это.

— Уже написал.

Её звали Оксана. Дочь — Лиза. Девочка сидела на перевёрнутом велосипеде и пыталась поставить цепь сама, не обращая внимания на взрослых. Ника присела рядом, удержала колесо. Лиза попросила не трогать, потом всё-таки дала ей придержать ось.

Семён записал их имена и место, где они стояли. Старика медсестра уже увела в отделение, но через окно первого этажа смогла продиктовать имя: Фёдор Павлович Нечаев. Своё добавила не сразу, потому что не считала себя участницей. Ревизор объяснил, что она шла следом за ним. Медсестра посмотрела на остатки площадки, прижала ладонь к стеклу и назвалась: Вера Жданова.

Пятый человек сам подошёл к столу из перевёрнутой тележки. Седой мужчина в шапке держал пустой контейнер для еды.

— Я сыну обед нёс. Хирургия. Через этот мост каждый день. Мне можно идти или ждать?

Семён записал его имя, отпустил. Попросил оставить адрес для уточнения. Мужчина раздражённо продиктовал: он не собирался давать свидетельство, потому что не видел никакой поломки, только слышал грохот. Ревизор отметил именно это.

Шестой оказалась женщина с крошечной собакой под мышкой. Она стояла у той стороны, куда Саэль не пустила её за минуту до полудня. Собака вцепилась в обломок поводка. Женщина отказалась показывать документы, но разрешила записать имя со слов. Спросила, не будет ли теперь расходов на неё. Семён ответил, что не знает порядка последующего расчёта.

— Вот и не пишите, — сказала она. — Скажете потом, сама пришла, сама подписала.

Он не спорил. Записал имя в черновик с пометкой об отказе от подтверждения. Илья увидел, как трудно ему оставлять в акте неполную строку. Раньше он, вероятно, добился бы документа.

Седьмого не находили. Работник прачечной не подходил по времени: был на нижней площадке и на мост не собирался. Районный начальник предложил записать его, чтобы закончить акт и освободить проезд. Семён закрыл лист рукой.

— Нет.

— Разницы теперь нет. Все живы.

— Для этого человека есть.

Март попросил повернуть камеру к остановке. Там стоял автобус, водитель ругался с пассажирами, требовавшими объезда. Курьер назвал номер и описал женщину, которая вышла раньше остальных: серый плащ, пакет с длинным батоном, фиолетовая лента на ручке. Он заметил её, когда Саэль перехватывала старика. Женщина свернула, увидев тележку поперёк лестницы.

Семён догнал её возле газетного киоска. Вернулся один, с записанным телефоном. Имя произнёс вслух: Елена Зорина. Она не знала, что должна была оказаться на мосту. Купила газету и переживала, что опоздает на работу.

Семь имён появились, но список всё равно не доказывал, что именно эти люди погибли бы. Семён вписал оговорку. Он не стал превращать прогноз в уже случившиеся смерти даже ради собственного правого поступка.

Начальник района потребовал акт для отчётности. Семён снял копию, оригинал оставил себе. Фотограф попросил всех подойти к обломкам. Ника показала ему перепачканные руки и велела сперва отойти от велосипеда. Тот пожал плечами, снял начальника одного. Фон за его спиной аккуратно скрывал разрушенную середину моста.

Илья помог Лизе перевернуть велосипед. Цепь держалась. Девочка прокрутила педаль, сказала Нике спасибо. Оксана поправила дочери капюшон и вдруг взяла Семёна за рукав.

— Откуда вы знали?

Он ответил после паузы:

— Моё управление утвердило расчёт. Я участвовал в утверждении общих условий. Сегодня увидел, как их применили.

Она отпустила его. Прежней благодарности на лице больше не было. Семён не попытался вернуть её объяснением.

По дороге обратно он шёл медленнее, чем к мосту. У аппарата связи позвонил ещё раз и доложил время обрушения, отсутствие погибших и наличие противоречащего источника. Отдельно продиктовал номер собственного акта.

Март спросил, придётся ли теперь платить другому району.

— Перераспределение пока остановлено, — сказал Семён. — До проверки исполнения. Я не знаю, насколько долго удастся удержать.

Он посмотрел на Илью.

— Ваш переход я ещё не разрешил. Спасение людей не выдаёт мне недостающую компетенцию. Но теперь я не принимаю прежнее основание отказа.

Илья кивнул. Это была помощь, которая не обещала стать удобной.

Когда они вернулись в управление, кабинет Семёна был опечатан.

У двери ждал Селиверст.

— Вы выбрали самый дорогой способ выдать разрешение, — сказал он ревизору.

— Расчёт опирался на событие, которое мы могли предотвратить.

— Конечно могли. Вопрос, что теперь оплатит переход. Я не придумывал недостаток энергии, Семён Александрович.

— Почему не используются ваши резервы?

Администратор опёрся на трость.

— Потому что я держу на них центральное хранилище. Вы хотите увидеть мальчика? Если я начну тратить его обеспечение на спасение каждого прохожего, увидеть будет некого.

Ника сделала шаг вперёд.

— Не говорите за него. Пашка сам бы...

Она замолчала. Илья тоже не знал, что сказал бы Пашка. Они все говорили за мальчика, который не мог открыть глаз.

Селиверст вынул из кармана папку.

— Вот условия двенадцатого приложения. Я принёс лично. Вы согласились закрыть маршрут и вернуться домой. Не спасать все миры. Не быть их владельцем. Просто выйти. Я выполнил вашу просьбу.

Илья открыл папку. Приложение занимало одну страницу. «Влияние на жителей: не установлено». «Срок: до устранения первичного сбоя». «Возможность отзыва: при восстановлении внешнего свидетельства».

— Влияние не установлено, — прочитал он. — А теперь установлено. Я отзываю согласие.

— Здесь оно не отзывается. В центральном деле.

— Тогда пустите туда.

Селиверст покачал головой.

— Там вы запустите то, чего не понимаете.

— Да, — сказал Илья. — На корабле я уже это сделал. Люди едва не погибли. Запись есть. Но отказ тоже что-то запускает. Пока я не вижу ни условий, ни тех, кого вы оставляете за ними.

Селиверст выдохнул. Отодвинул стоявший у стены стул, сел осторожно, вытянув больную ногу.

— Четыре года назад здесь разрешили подряд семь восстановлений после несчастных случаев. Управление посчитало каждое отдельно. Вместе они отняли запас у городской водной системы. Двое суток люди пили из канала. Я прислал фильтры и закрепил общую проверку. Вы сегодня видели очередь. Почти все в ней получают помощь именно потому, что соседняя заявка больше не может съесть их обеспечение.

Он говорил без торжества. Нике протянул бутылку воды; она не взяла. Селиверст поставил бутылку на подоконник.

— Семеро на мосту были платой за быстрое разрешение, которого вы добивались. Я не оправдываю расчёт. Он должен был остановиться на проверке районного предела. Кто-то решил, что временно можно применить его адресно. Будем выяснять. Но если вы теперь заставите открыть всё сразу, таких мостов будет больше.

Семён посмотрел на копию в своей руке.

— Я тоже утвердил предел. Моя подпись остаётся. Вы готовы сохранить в деле свою?

— Она там с самого начала.

— И приложение с неустановленным влиянием?

— Я его принёс.

Они смотрели друг на друга, как люди, долго работавшие над одним делом и впервые обнаружившие, что одинаковые слова не гарантируют одинакового решения.

Илья сделал шаг к администратору. Саэль сдвинулась вместе с ним и тут же остановилась, сжав левую руку.

— Я прошу доступ к своему отзыву, — сказал Илья. — С сопровождением. С проверкой каждой двери, если понадобится. Не общий приказ открыть миры. Вы всё время отвечаете на более широкую просьбу, чем я произношу.

Селиверст убрал бутылку с подоконника, положил в карман, снова вынул. Поставил на прежнее место.

— Потому что широкое решение последует после узкого. У вас появится возможность, и вы не остановитесь. Уже не останавливаетесь.

— Возможность вы считаете состоявшимся решением, — сказал Семён.

Администратор поднял на него глаза.

— А вы сегодня считали прогноз состоявшимся обрушением. И были правы.

— Я пошёл проверять. Вы отказываете в проверке.

За дверью кто-то попросил освободить проход. Обычный посетитель не мог попасть в соседний кабинет из-за охраны и не понимал, почему ему мешают. Селиверст жестом велел охраннику пропустить. Потом поднялся, опираясь на трость. Разговор закончился без согласия; он, видимо, тоже понимал, что лишняя минута в коридоре не сделает аргумент убедительнее.

Семён снял печать с двери собственного кабинета.

— Акт воспрепятствования подаче отзыва. Свидетели имеются. Прошу отойти.

Охрана управления двинулась к нему. Саэль не взяла пистолет. Встала между людьми, подняв пустую правую руку.

— Приближение нежелательно. Реакция автоматическая. Я предупреждаю заранее.

Никто не захотел проверять.

В кабинете Семён достал из сейфа старый маршрутный компас и пачку незаполненных разрешений. Выписал одно на себя. Второе — на четверых спутников. В графе «основание» указал: «Личная проверка дела с противоречащими приложениями».

— Мне понадобится чемодан, — произнёс он. — Десять минут.

Ника всё ещё не смотрела на Илью.

— Ты правда не помнишь?

— Правда.

— А если вспомнишь и опять захочешь домой?

Он долго выбирал ответ. За дверью Селиверст разговаривал с охраной. У них оставалось совсем мало времени.

— Я уже хочу домой. Очень. Но сначала мы дойдём до Пашки.

Она подняла глаза.

— Ладно. Только не обещай, что он обрадуется. Он на меня злой был.

Семён вернулся с маленьким потёртым чемоданом. Из верхнего кармана торчал галстук в прозрачном пакете.

— Свидетельства держите при себе. Дальше возможны вопросы о происхождении. Если не знаете ответа, не придумывайте.

Он открыл в стене узкую служебную дверь.

За ней гудело сразу семь дорог.

Глава 7. Цена дороги

На перекрёстке стоял чайный стол.

За ним сидела женщина в меховой безрукавке и чистила картошку. Над головой тянулись семь лестниц, каждая с собственным освещением. Одна была залита дневным светом, другая уходила в снег; по третьей снизу вверх капала вода.

— По разрешениям — направо, — сказала женщина, не поднимая головы. — По утрате — налево. Посидеть можно здесь, но чашки верните.

Семён протянул документы. Она вытерла руки, прочитала.

— Центральный закрыт.

— На каком основании?

— На таком, что закрыт. У меня ключа нет. Если вы начальство, ключ давайте.

Она вернула бумаги и снова взяла нож.

Женщину звали Ася. Перекрёстком она заведовала сорок три года, чай заваривала крепче, чем допускал местный порядок, а распоряжения Селиверста хранила под ножкой стола: там они приносили немедленную пользу.

— Не идёт туда никто, — пояснила Ася. — Прибывает, а не уходит. Капсулы, контейнеры, обозы. Вчера шестнадцать. Сегодня сбилась, сбежала вода, пришлось ловить.

Ника спросила о мальчике. Ася указала на тетрадь.

— Если там записан, сам не пропадёт. Пока хозяин держит. Но хозяина можно уговорить.

— Не уговорят, — сказала Ника.

Ася не ответила. Нарезала картофель и поставила кастрюлю на плитку.

Семён проверял компас. Стрелка указывала на лестницу с дневным светом. Центральное хранилище находилось за ней, но утверждённый маршрут делал обход через три мира. По прямой можно было попасть только ценой личной связи.

Илья раскрыл тетрадь. До сведения оставалось тридцать один час. Семь дорог открывались перед ним, и у каждой стояло обозначение платы.

На одной — голос сестры.

На другой — первый день работы.

На третьей — умение читать собственный язык.

Он захлопнул тетрадь.

Крышка ударила по большому пальцу. Илья отдёрнул руку и несколько мгновений смотрел на белую полосу у ногтя. Маленькая, понятная боль позволяла пока не думать о написанном.

— Порядок выбора где опубликован? — спросил Семён.

— В верхнем шкафу. Серая папка. Только лестницу не трогайте, у неё ступень выскочила.

Ревизор оглядел стены. Шкаф висел прямо над пустотой, куда уходила водяная лестница. До ручки нельзя было дотянуться со стула.

— А вы как достаёте?

— Я знаю, куда становиться.

Ася поднялась с удивительной лёгкостью, поставила одну ногу на край чугунной плитки, другую на выступ камня и открыла дверцу. Илья попытался придержать её за локоть. Она стряхнула руку.

— Сяду, когда упаду. Не заранее.

В папке было одиннадцать страниц. Не законодательство древних миров, не заклинания. Обычная инструкция: что должен проверить дежурный, кому сообщать о повреждении светильников, как выдавать подтверждение проезда. Внизу последней страницы пятно от чайной чашки закрывало подпись.

Семён читал стоя, держа листы на вытянутой руке.

— Здесь предусмотрен проезд работников без личной платы.

— Работников предусмотрено двое. Я и сменщица. Она не пришла.

— Давно?

— Одиннадцать лет назад.

— Место вакантно?

Ася положила нож.

— Вы меня на работу уговариваете принять?

— Я выясняю, существует ли применимая возможность.

— Существует. Шесть недель ученичества. Потом проверка. Потом два перехода под присмотром. Можете приступать: слив вон там забился.

Март развернул камеру к сливу.

— Что касается шести недель, насколько это ваши недели? У нас наблюдались интересные расхождения. Например, ужин способен затянуться значительно дольше, чем рассчитывает хозяин.

— Мои — по внешнему счётчику. Ученикам запрещено стареть быстрее проверки. Был случай, человек за ночь экзамен прошёл, а идти уже не мог.

Она говорила без раздражения. Предлагала ровно то, чем располагала. Илья заметил за её спиной узкую раскладушку: подушка, свёрнутое одеяло, тёмная юбка на гвозде. Сорок три года работы не были сроком, указанным для убедительности. Они лежали здесь в вытертой ткани и двух разных тапочках под кроватью.

— А другая смена у вас бывает? — спросил он.

— Сейчас другая смена — когда чай кончился и надо новый заварить.

Ника уже стояла у забитого слива. Присела, просунула пальцы под решётку.

— Сначала спроси, — сказал Илья.

— Я не в ученицы. У неё вода на камень течёт. Потом замёрзнет.

Ася подала ей плоскую отвёртку, не прерывая чтения документов Семёна. Из-под решётки вышел комок ниток, косточка и металлическое колечко. Вода хлюпнула в отверстии. Ника стёрла мокрую грязь о подошву.

— Колечко ваше?

Ася взяла находку, повертела перед глазами.

— Нет. Человек от сумки оторвал. Я ему говорила, не тянуть.

Она положила кольцо в коробку с пуговицами, ключами и чужими мелкими вещами. На крышке стояло: «Вернутся — отдать». Илья смотрел на это будущее время и думал, сколько людей могли вернуться за единственной пуговицей.

Первый способ не платить памятью закончился на одиннадцатой странице инструкции. Семён ничего не зачеркнул. Написал на отдельном листке: «Трудовой допуск. Срок несовместим». Потом оставил внизу место. Илья понял, что тот действительно собирается перебрать всё, прежде чем позволит дороге назвать утрату неизбежной.

Ася поставила перед ним чашку.

— Не пугайтесь заранее. Выбор иногда меняется, если посидеть.

— Вы платили?

— Я здесь живу.

— А до этого?

Она отнесла очистки в ведро.

— До этого была одна. Дальше не рассказываю.

Март попросил поставить шар на стол. Повернул камеру к лестницам.

— Если у каждого взять по маленькой части, хватит?

Ася покачала головой.

— Оплачивает тот, для кого открывается дорога. Вас он несёт источниками. Его ведёт личным. Так сделано.

— Кем?

— Людьми, которые никогда сами не ходили.

Со снежной лестницы донёсся скрежет. Показались сначала полозья, затем серый ящик выше человеческого роста. За ним шёл мужчина в мокрой короткой шубе и тянул верёвку плечом. На каждом шаге он делал короткий выдох, как человек, давно переставший ждать помощи.

— Олег, оставь у третьего столба, — сказала Ася. — По центру сегодня гости.

— Третий занят.

— У четвёртого.

— Четвёртый мокрый.

— Тогда у меня на голове. Ящик сколько весит?

— Сто сорок. Без снега.

Ника забрала свободный конец верёвки, обошла столб и сделала петлю. Саэль подошла с другой стороны.

— Моя левая рука ограничена. Толкать могу правой.

— Тяни, не толкай, — сказала Ника. — Здесь край. Илья, ногой сюда. Не на полоз, за него.

Мужчина хотел что-то возразить, но ящик уже пошёл. Вместе они поставили его на сухой камень. Олег разгрузил плечо, прислонился к столбу и закрыл глаза. На воротнике его шубы были пришиты два маленьких варежечных зажима. Одного не хватало.

— Благодарствую. Я потом ещё две ходки.

— Что внутри? — спросил Семён.

— Холодильник для лекарств. Из восьмой амбулатории. Люди сами пришли, а он в дверь не влез. Теперь другую дорогу оплачиваем.

Илья посмотрел на лестницу. Ящик миновал её без задержки, без требования забыть голос или день работы.

— Груз идёт по разрешению?

Олег кивнул.

— Люди тоже. Только люди отдельно. С грузом живое не пускают.

— Вы пробовали?

Мужчина наконец открыл глаза.

— У меня внутри однажды кошка оказалась. У амбулаторных родилась за шкафом. Перевезли шкаф, кошку не заметили. На выходе ящик остановился. В одну сторону шесть пальцев проходит, дальше всё. Сутки разбирали по месту. Кошка хорошая, только спина теперь кривая. Дальше такие опыты без меня.

Март молчал. Илья почувствовал, что именно это молчание делает вопрос о грузе серьёзным.

— Но механический носитель пройдёт, — сказал Семён.

— Гаечный ключ пройдёт. Стиральная машина. Вещи. А у вас там разговаривает.

Ася поставила перед Олегом чашку. Тот обхватил её обеими руками, не отпуская варежек.

— По этой дороге он или как человек с хозяином, — сказала она, — или как разобранная вещь. На конце соберут то, что записано в накладной. Я вам этого не предлагала.

Март повернул камеру к Илье.

— Мы, кажется, уже хорошо знакомы с преимуществами положения вещи. Вещь не опаздывает на обед, не спорит с провожатым и не имеет неучтённого имени. Давайте оставим хотя бы одно преимущество кому-нибудь другому.

— Я не собирался, — ответил Илья.

— Я знаю. Мне всё равно нужно сказать первым.

Олег допил чай и надел ремень. Ника заметила на его запястье маленькую белую повязку.

— Натёр?

— Ребёнку обещал не забыть лекарство. Завязал.

— Имя знаешь?

Он посмотрел на неё, потом на Асю.

— Знаю. Просто лекарство не единственное. У меня ещё стёкла, корм, тёплые трубки. Если всё по имени помнить, хоть одну вещь да оставлю.

Ника отпустила край повязки. Мужчина ушёл вниз по снежным ступеням. Белая нитка ещё некоторое время была видна у его руки. Илья вычеркнул грузовую дорогу у себя в голове. Семён записал её и добавил: «Непрерывность лица не обеспечивается».

Ника сказала:

— Можно просто написать: нельзя Марта разбирать.

Семён посмотрел на запись и приписал эту фразу ниже.

Саэль подняла Ильину сумку и проверила проволоку на носителе. На одной дуге появилась трещина. Март старался не комментировать. Чем больше ему было страшно, тем дольше он говорил о погоде.

Семён предложил идти по разрешению, без платы. Три мира, девятнадцать переходных часов при лучшем расчёте. Времени хватало впритык.

Прежде чем пробовать, Ася вынесла из-за раскладушки длинный жестяной короб. Внутри лежали карты. Некоторые были нанесены чернилами, другие состояли из вырезанных и склеенных полос. У каждой дороги имелся год последнего прохода. Илья ожидал лабиринта. Вместо него увидел учёт чужой работы: кто поставил мост, где сгнил настил, какой сторож умер, кому переданы его обязанности.

Семён показал пальцем на тонкую линию, уходившую мимо трёх утверждённых миров.

— Служебная обходная. Техническое назначение не означает обязательного запрета для людей.

— Там через насосную, — сказала Ася. — На ремонте.

— Нам доступна помощь специалиста по нагрузкам.

Ника посмотрела на него.

— Сначала покажите, что там грузить.

Ася взяла лампу с закопчённым стеклом. Они прошли мимо стола с торца перекрёстка и увидели низкую дверцу. За ней пахло горячим камнем и прогорклым маслом. Саэль оставила Марта возле щели, откуда он мог видеть всех.

За дверцей на высоте человеческого роста шла узкая галерея. Правая сторона держалась на болтах, левая уходила вниз под наклоном. Внизу шумела вода. Поперёк галереи лежала толстая труба, на которой качался красный фонарь.

— Вон после трубы выход в грузовой двор. Оттуда по лестнице. Если проход исправен, четыре часа, — сказала Ася.

Илья почувствовал облегчение раньше, чем Ника подошла к перилам.

Девочка не наступила на настил. Пощупала крепление, отскребла ногтем краску и велела поднять лампу. Потом легла на живот. Саэль опустилась рядом, удерживая её за пояс правой рукой.

— Здесь не мост сломан, — произнесла Ника в щель. — Его специально отпустили.

На нижнем крюке висело несколько новых тросов. Все сходились к трубе и держали её, как стропы держат привязанный буксир. Болты галереи больше не несли её вес. Они передавали нагрузку от какого-то огромного груза внизу.

— Если мы натянем эту сторону, вон тот угол отпустит. Что там?

— Насос. Держит сток с двух лечебных районов.

— Сколько воды?

— Не знаю. Мне обход закрыли, написали, что много.

Илья заглянул вниз и увидел на тёмной воде светящиеся окна. Не отражения сверху: под галереей действительно располагались помещения. В одном окне двигалась белая фигурка.

— Это люди?

— У воды прачечная. Выше больница. Насос остановится — сначала прачечная утонет.

Саэль оттащила Нику от края, когда под настилом коротко щёлкнуло.

— При этом распределении опор допустим один человек массой до пятидесяти килограммов. Возможно. Без гарантии.

Ника проверила свой узел на поясе.

— Я могу одна. Дойду, верёвку вытащу с той стороны.

— К чему прикрепишь? — спросил Илья.

Она посмотрела на дальнюю стену. Труба закрывала крепёж. Над трубой не было ничего, кроме мокрого гладкого свода.

— Поищу.

— А когда найдёшь, откуда возьмём верёвку на всех?

Девочка дёрнула своей короткой бухтой. Потом медленно убрала её в сумку.

Они могли пройти по одному. Могли нагрузить чужую работающую опору, надеясь, что насос не сорвётся именно сегодня. Илья даже понял, как объяснил бы это себе: сколько людей исчезнет, если они не дойдут, сколько судеб против одной прачечной. Но в окне внизу женщина развешивала бельё. Она не знала, что пять человек наверху уже начали считать её частью допустимого риска.

— Ищем дальше, — сказал он.

Ася не похвалила. Заперла дверцу и повесила на ручку свою верёвку поверх служебной пломбы.

— Я сюда по привычке за дровами хожу. Теперь тоже не пойду.

Когда они вернулись, на перекрёстке стала слышна другая вода: по третьей лестнице капли бежали вверх всё быстрее. Ася подставила ведро, осмотрела потолок и велела Саэль переставить стол на полметра. Чайный перекрёсток продолжал работать, хотя они ещё не нашли собственного выхода.

— Тогда зачем выбирать прямой? — спросила Ника.

— Потому что разрешение может быть отозвано. Уже могло, — ответил ревизор.

— А память не может?

— Не имеет значения после оплаты.

— Значит, пойдём пока по разрешению, — сказал Илья. — Не будем ждать здесь все тридцать часов. Если отзовут на первой двери, вернёмся.

Семён сверился со страницей.

— Согласен. Отзыв должен быть зарегистрирован. До регистрации у меня есть право провести сопровождаемых.

Ася дала им два сухаря и указала на самую неприметную лестницу. Она была освещена жёлтым, как подъезд в старом доме. Семён пошёл первым, держа бумаги перед собой. На двенадцатой ступени появился плоский световой прямоугольник. Ревизор приложил документ. На стене загорелась надпись: «Допуск действителен. Запросите открытие на принимающей стороне».

— Открытие запрашивается, — произнёс он.

За стеной отозвалось:

— Состав группы?

— Пять самостоятельных лиц. Четыре биологических носителя, один независимый механический.

— На механический отдельная накладная.

— Он лицо. Накладная не требуется.

Возникла пауза. Семён подождал, затем назвал номер собственного удостоверения. Илья приготовился к спору, но принимающая сторона вдруг открыла дверь.

За ней стоял человек по пояс в старом свитере. Ниже пояса его закрывала стопка ящиков. Он прижимал телефон к уху и одновременно пытался вытянуть из-под ящика лист.

— Проходите быстрее. Только отопление у нас выключили, не раздевайтесь. Я запросил помощь, а вы пришли. Хотя бы сможете донести.

Они оказались в переходном зале. Здесь дуло из разбитого окна. На скамейке сидели трое стариков и девочка, которая прижимала к груди клетку с птицей. Под ногами лежали свёртки, а у стены стояло инвалидное кресло без пассажира.

— Не мы помощь, — сказал Илья. — Мы транзитом.

Человек наконец вытащил лист. Посмотрел на них с таким усталым разочарованием, что Илья отвернулся.

— Транзит направо. Закроют скоро.

— Отзывают разрешения? — спросил Семён.

— Разрешения ваши не трогают. Зал закрывают. На питание. У нас мощность отдали больнице, остались ручные двери. Отсюда за складом будет ещё проход, но через жилой квартал. Провожатый утром придёт.

Семён сверился с картой Аси. На ней не было жилого квартала. Были прямая линия и девятнадцать часов.

— Утром через сколько?

— Через семь, если на внешние. Мне тоже не нравится.

Март тихо попросил развернуть его к клетке. Птица лежала на дне, растопырив когти. Девочка грела её пальцами через решётку.

— Ей бы накрыть, — сказал он. — Сквозняк со всех четырёх сторон. Есть что-нибудь плотное?

Илья снял шарф. Девочка посмотрела на него, не улыбнулась, но отдала клетку. Ника натянула ткань так, чтобы снизу оставалась щель. Птица медленно подняла голову.

— Это канарейка? — спросил Илья.

— Шура. Она поёт, если тепло.

— Значит, согреется — проверим.

Он поймал себя на том, что говорит голосом, которым когда-то обещал племяннику починить компьютер. Голос почти не зависел от уверенности в успехе.

Из дальнего коридора послышался кашель. Человек в свитере выругался вполголоса и пошёл туда, забыв телефон на ящике. Саэль вернула ему трубку. Потом кивнула на стариков:

— Температура помещения недостаточна. Их нужно переместить.

— Через склад до жилого блока полторы сотни метров. По одному могу. Но если дверь отпущу, она защёлкнется, потом только утром. Кто-нибудь подержит?

Саэль посмотрела на Илью.

— Две минуты, — сказал он.

Понадобилось двадцать. Кресло застряло на пороге. Старик с большим пакетом отказался бросать пакет, потому что там были лекарства жены. Жена шла сама, но останавливалась через десять шагов. Ника сделала ручку из стропы, и Саэль с Ильёй протащили кресло боком. Семён оставался у ручной двери и записывал время каждого прохода на обороте транзитного разрешения. Сначала Илья хотел попросить его помочь. Затем понял: если зал закроется раньше, именно эти строки подтвердят, что пожилых людей не оставили в пустом холоде.

Девочка унесла накрытую клетку последней. Шарф остался у неё. Илья заметил это только после возвращения на перекрёсток.

— Прошли? — спросила Ася.

— Принимающая сторона изменила маршрут, — ответил Семён. — Даже при действительном разрешении транзит не гарантирован. Нижняя оценка теперь двадцать шесть часов.

Он положил документ на стол. На краю остался след ржавой двери.

Илья снова открыл тетрадь. До сведения было уже меньше двадцати девяти часов. Они не проиграли человеку, который заранее отозвал пропуск. У них просто не было достаточно времени на нормальную жизнь всех встречных людей: больницы требовали тепла, старики двигались медленно, провожатые тоже должны были спать. Путь по правилам существовал. Пройти его быстро, не выдавливая остальных с дороги, они не могли.

— У Шуры голова поднялась, — сказала Ника.

Илья кивнул. Девочка не оправдывала потраченного времени. Просто сообщала о птице.

В столовой на причале Ника берегла суп для брата. Банка теперь лежала у неё в сумке, давно остывшая. Она достала её и отвинтила крышку. Понюхала. Поморщилась.

— Испортился.

Илья смотрел, как она выливает суп в ведро. Вдруг понял, что их путешествие стало для неё временем, за которое брат должен был проголодаться. Не мировой катастрофой. Не спором о свободе. Просто Пашка сидит где-то, а у них кончилась еда, которую она для него оставила.

Он поднялся.

— По прямой.

Ника резко поставила банку.

— Я не просила.

— Знаю.

— Потом будешь на меня смотреть...

— Не буду. Это мой выбор.

— Все так говорят, а потом попрекают.

Он присел напротив неё.

— Запиши. Я сам решил. Ты против. Семён подтвердит.

Девочка посмотрела на ревизора. Тот достал ручку и действительно записал. Ника взяла листок, сложила вчетверо и сунула во внутренний карман.

Илья выбрал первый день работы. Память не принялась. В тетради возникло: «Связь недостаточна. Определите существенный источник».

Он попробовал заменить — университет, первую поездку к морю, старый двор. Дорога требовала то, что влияло на его возвращение. То, ради чего он действительно мог уйти домой.

Голос Лены.

Он знал её лицо, привычки, любимую чашку с отбитым краем. Слышал, как она смеётся и сразу начинает кашлять, потому что курит, сколько бы ни отрицала. Голос сестры связывал всё это в одного человека.

— Можно оставить себе запись? — спросил он.

Ася отвернулась.

Семён тихо ответил:

— Запись будет сведением. Узнавание не сохранится.

Илья достал блокнот ревизора и написал: «Лена. Моя сестра. Живая. Я должен приехать в субботу. Не путать отсутствие узнавания с отсутствием чувства».

Последняя строчка получилась неуклюжей. Он хотел её исправить, но рука уже дрожала.

Прежде чем он успел назвать плату, на перекрёстке зазвенел маленький колокольчик. Ася подняла ладонь.

— Сейчас. Чужой проход надо закончить. Ваше пока ничего не берёт.

Из-за снежной лестницы вышла женщина с плоской плетёной корзиной. Вместо пальто на ней был большой стёганый халат. Она придерживала его на груди, хотя внутри перекрёстка было тепло.

— Асечка, я заберу до закрытия. Он ждёт.

Ася заглянула в корзину.

— Свежий?

— Сегодня делала. Ты возьми кусочек. Только не край, он ему нравится.

В корзине лежал круглый пирог с узором из полосок теста. Женщина отломила крошку и прижала её к губам, словно проверяла, остыл ли.

Семён встал из-за стола.

— Вы отправляетесь по личному проходу?

— Домой отправляюсь. Как ещё? У меня Антон не пообедал.

Ася быстро покачала головой, но Семён уже спросил:

— Вы получали подтверждение неизменности адреса? Нам требуется прецедент.

Женщина посмотрела на него с плохо скрытым страхом.

— У меня всё подтверждено. Я каждую неделю. Не надо проверять.

Она достала карточку из кармана халата. На ней был номер комнаты и две строчки мелким шрифтом. Семён не успел взять карточку: Ася перехватила его запястье.

— Катерина, иди ставь. Дорожка открыта, пока лампа зелёная.

Женщина почти бегом подошла к освещённой лестнице. Поставила корзину на третью ступень и отошла. Пирог исчез. В пустой корзине появилась маленькая записка. Катерина схватила её и прижала к груди.

— Спасибо. На следующей неделе попозже можно? На приёме буду.

— Можно. Позови звонком, я услышу.

Только когда Катерина ушла, Семён произнёс:

— Прошу извинить. Я не понял назначения.

— Мужа она не помнит, — ответила Ася. — Пирог помнит. Что не пообедал, помнит. Они так сделали, при переходе. Теперь он ей записки передаёт. Она их в спальне на стенку клеит. Я ничего больше не знаю, не спрашивайте.

Илья успел подумать, что вот ещё один способ пройти: воспользоваться чужим еженедельным разрешением, спросить о дополнительных сопровождаемых, договориться с человеком на той стороне. Семён наверняка подумал о том же. Вряд ли кто-нибудь из них думал о пироге.

— Он живой? — спросила Ника.

Ася кивнула.

— Почему сюда не приходит?

— Его дорога не выпускает. Он её открывал. Она его связью стала. Встречаться могут на середине, если Катерина ещё заплатит. Я бы их свела без всего, но руками не открыть.

— И записки она узнаёт?

— Почерк узнаёт. Себе не верит. Привыкнуть пытается.

Март долго молчал, потом сказал:

— Я мог бы помочь с доставкой, если получится вернуться. Чтобы ей не нужно было всякий раз сюда идти.

Ася переставила чашку.

— Она хочет сюда идти. Это у них встреча. Доставку я и сама устроила бы. Запишите имя, если хотите. Только не обещайте мне за неё.

Семён записал Катерину. Илья заметил, что у ревизора заканчивается бумага. Тот писал мельче, однако продолжал оставлять пустую строку после каждого имени.

— А если источник не у нас? — спросил Илья. — Если подтвердить связь с места назначения? Хранилище нас уже знает. По журналу, по делам, по письмам. Значит, ему не обязательно брать ещё.

Он говорил быстрее. Это была задача, которую он хотя бы понимал. Источник не должен исчезать только потому, что между ним и пользователем нет удобной дороги. Архивное подтверждение, запрос по номеру, указание хранителя — всё это обходилось без личного узнавания.

Ася вынула из стола чёрную трубку.

— У меня служебная связь. Раз в смену могу запросить принимающего. Если он вас назовёт и согласится, может получиться. Кто у вас там?

— Пашка, — немедленно сказала Ника.

Илья закрыл глаза. Девочка сказала единственное имя, которое для неё что-нибудь значило. А он едва не ухватился за него, как за номер сотрудника.

— Он в капсуле, — произнёс Семён. — Возможность ответа не установлена.

— Ещё кто?

Илья вспомнил людей, которых видел мельком, чужие подписи, должности, голоса за дверью. Селиверст. Только Селиверст был им знаком по-настоящему и мог дать допуск.

— Соедините с администратором.

Ася подержала трубку у уха и передала Илье. Сначала он слышал только шорох, затем кашель и скрип стула.

— Да, Илья.

— Вы знаете, где мы?

— На перекрёстке. Я ожидал, что вы свяжетесь.

— Нам нужен приём по источнику. Без дополнительной платы. Вы можете подтвердить маршрут.

— Могу.

Илья посмотрел на остальных. Ника подошла ближе. Даже Ася перестала перекладывать картофель.

— Подтвердите.

— Я могу принять вас на восстановление. Весь состав. В городе обеспечено питание, лечение и связь с близкими. Прямой доступ к центральному делу я не открою.

— Почему? Если вопрос в состоянии, мы готовы пройти осмотр. Если в материалах дела, мы принесём их. Укажите условие, которое можно выполнить.

— Условие — прекратить вмешательство до окончания сведения.

— То есть ждать, пока исчезнут источники, которые мы хотим представить?

— Источники будут сохранены в устойчивом составе.

Илья услышал, как Ника втянула воздух. Он поднял ладонь, хотя не имел права её останавливать.

— Вы сейчас можете не спорить со мной, — сказал он. — Просто примите нас. Поговорим лично. Вам ведь тоже нужно моё свидетельство.

— Мне нужен живой свидетель. Поэтому я не подтверждаю проход к месту, где вам придётся принимать неподготовленные решения.

— Тогда дайте того, кто их готовит.

— Это я.

Селиверст не повышал голоса. За его спиной что-то упало, он извинился, попросил кого-то поднять. Илья вдруг почти увидел комнату: бумаги, стакан, человек, которому нельзя отдыхать, потому что он назначил себя последним ответственным за все ошибки.

— Мы всё равно пойдём, — сказал Илья.

— Знаю. Вам откроют оплаченный проход. Пожалуйста, не выбирайте чтение. Не понимая языка, вы не сможете подтвердить даже собственный отказ.

Илья посмотрел на тетрадь. Администратор давал полезный совет. Это было хуже привычной угрозы.

— Вы можете не брать ничего.

— За перекрёсток отвечаю не только я.

— Но адрес приёма подтверждаете вы.

На той стороне ненадолго стало тихо.

— Я ожидаю вашего решения, — произнёс Селиверст.

Связь прервалась. Ася взяла трубку, поднесла к уху, убедилась, что там никого нет, и убрала её в ящик.

— Запрос принят, — сказал Семён. — Подтверждение в требуемом назначении не выдано. Это я тоже запишу.

Илья ждал злости. Вместо неё пришла усталость от собственной привычки: ещё немного уточнить условия, ещё один звонок, ещё одно правильно составленное обращение. Иногда разговор действительно мог открыть дорогу. Этот разговор закончился, и новое уточнение ничего уже не меняло.

— Дайте мне пять минут, — сказал он.

Ася указала за ширму. Там находились умывальник, зеркало и табурет. Под зеркалом лежал новый кусок мыла с застрявшими в нём тёмными шерстинками. Чья-то недавняя забота. Илья сел на табурет и положил блокнот на колени.

Он решил записать голос подробно. Не слова сестры, их он помнил достаточно. Как она произносит его имя, когда торопится. Как понижает голос, если звонит из коридора на работе. Где делает вдох перед тем, как заговорить о квартире. В архиве существовали словари для описания аудиозаписей: тембр, диапазон, эмоциональная окраска, шум помещения. Илья не мог вспомнить ни одного пригодного термина.

«Низкий», — написал он.

Нет, не особенно низкий. Рядом с мужским казался тонким. «С хрипотцой». Хрипотца возникала только по утрам, а иногда исчезала на несколько месяцев, когда Лена бросала курить. «Говорит быстро». Когда хотела убедить — медленно. «Смеётся на выдохе». Кто вообще смеётся на вдохе?

Он зачеркнул всё, кроме имени.

За ширмой Ася звякала посудой. Семён что-то спрашивал вполголоса. Саэль ответила: «Правая сохранна». Эти люди оставались узнаваемыми даже вне поля зрения. У каждого был промежуток между вопросом и ответом, свой способ произнести самое простое слово. Илья никогда специально этого не слушал.

Он попробовал вспомнить последний телефонный разговор с Леной без спора. Получился разговор три недели назад, о протекающем кране у матери её мужа. Сестра держала телефон плечом и оттирала со стола суп. Она рассказывала две истории одновременно и сердилась, когда он путал имена. Илья тогда положил трубку на стол, включил громкую связь и продолжал исправлять каталожные записи. Теперь пытался отделить её голос от тиканья кухонных часов и клавиш собственной клавиатуры. Не получалось.

Ширма тихо скрипнула. Ника стояла с той стороны, не заглядывая.

— Можно?

— Да.

Она вошла и поставила на край умывальника чашку воды.

— Ты можешь не идти. Пашка мой.

— Я знаю.

— Не говори, что знаешь. Ты его не видел. Как он говорит, не знаешь. Как ест. Он ложку кусает. Дрон ругается, что зуб сломает.

Илья держал ручку над блокнотом.

— Я видел твою банку.

— Банка — не Пашка.

— Нет. Не Пашка.

Она ждала продолжения, но он не стал придумывать его.

— Я не умею всё записывать, — сказала Ника наконец. — Как Семён. Если тебе забудется ещё что, я не смогу тебе вернуть.

— Это не твоя работа.

— Вот поэтому не обещай, что потом не будешь злиться.

Илья поднял глаза. Ему хотелось успокоить её, твёрдо произнести, что взрослый человек отвечает за свой выбор. Всё это он уже сказал у стола. Ника принесла воду, потому что прежних слов ей не хватило.

— Я могу злиться, — ответил он. — На дорогу. На себя. Не знаю, на кого ещё. Если начну винить тебя, ты покажешь тот листок. Или уйдёшь от разговора. Ты не обязана меня терпеть.

Она несколько секунд смотрела на его руку. Потом кивнула и вышла. Чашка осталась у зеркала.

Илья дописал в блокноте: «Я предупреждён, что буду помнить сведения и не узнавать голос. Решение принято после проверки других способов прохода. Ника не предлагала эту плату». Попытки казались сейчас жалкими, будто их количество могло превратить потерю в справедливую цену. Он не зачеркнул. Запись была нужна не для оправдания.

У стола Март рассказывал Асе, где следует поставить вывеску, чтобы прибывающие сначала видели чай, а потом обозначения дорог.

— Мне и так люди чашки уносят, — ответила она. — Ещё вывеску поставлю — сам стол унесут.

— Стол можно привязать.

— А чай?

— С чаем сложнее, соглашусь.

Он не смотрел в сторону ширмы. Развлекал хозяйку так старательно, что Илья понял: курьер тоже помогал единственным доступным способом, давая ему ещё несколько секунд без общего внимания.

Ася подошла к лестнице и перевернула металлическую пластину. На обороте были правила личной платы. Семён прочитал их вслух, медленно, не пропуская скучных пунктов. Невозвратность. Невозможность передачи третьему лицу. Сохранение фактических сведений при утрате личного узнавания. Применение платежа к одному проходу всей заявленной группы.

— Адрес, — сказал Илья. — Назовите ещё раз.

— Приёмный контур центрального хранилища, — произнесла Ася. — С правом дальнейшего личного обращения. Ваша группа указана поимённо. Грузом никого нет.

Семён повторил адрес, записал и дал подписать Асе. Она поставила рядом две чашки, чтобы край бумаги не завернулся. Ника по просьбе Ильи прочитала своё имя. На имени Саэль запнулась, та помогла ей по слогам. Март подтвердил себя голосом, и ревизор записал способ подтверждения.

Илья подумал, что это последняя возможность уйти. Пять имён, чашки, старая женщина у картофельной кастрюли. Он мог сесть обратно. Никто не держал его за руку. Оттого решение не стало легче.

С третьей лестницы упали на камень две водяные капли. Здесь они не полетели обратно, просто растеклись. Илья вытер одну носком ботинка. Он вдруг очень ясно вспомнил, как Лена злилась на мокрые следы в прихожей. Она сама мыла пол, даже когда обещала оставить грязь ему, и потом говорила, что легче сделать, чем ждать. Теперь он впервые собирался услышать её претензию, не придумывая в ответ другую, более важную тему.

Он назвал плату.

Где-то в памяти оборвался телефонный звонок.

Илья остался сидеть и ждал боли. Боли не было. Лена существовала. Её квартира, сын, любимая раздражающая присказка — всё было на месте. Только присказку теперь произносил внутренний голос самого Ильи.

Март отвернул камеру.

Илья вспомнил Лену маленькой, с коленкой, вымазанной зелёнкой. Она стояла у двери их квартиры и звала его с лестницы. Воспоминание осталось целым: дверь, толстая резинка от школьной шапки, стеклянный пузырёк в маминой руке. Но девочка открывала рот без звука. Илья сам додумал: «Илюшенька, выходи». Сразу понял, что Лена никогда не говорила ему «Илюшенька».

Он вспомнил её взрослой. После похорон отца она сидела на кухне и объясняла, где лежат документы. Голос опять был его собственным. Как плохо переведённый фильм, в котором все говорят одним человеком.

Саэль подняла край его рукава.

— Пульс учащён. Могу измерить давление.

— Не нужно.

— Принято.

Она отпустила рукав и отступила на полшага. Простое исполнение отказа помогло ему больше, чем измерение.

— Скажи что-нибудь, — попросил он Марта.

— О чём?

— Не важно.

Курьер повернул камеру обратно.

— Я всегда считал, что чашки делают слишком высокими. Курьеру положено видеть лицо, когда предлагают чай, а за чашкой почти ничего не видно. Сейчас у меня, правда, положение несколько изменилось. Чашка выше меня целиком.

Илья слушал мелкую неловкую речь и узнавал голос. Живое узнавание осталось. Дорога забрала ровно то, что было названо. От этой точности сделалось страшно: нечего было предъявить ей как ошибку.

— Спасибо, — сказал он.

Март не спросил, помогло ли. Ася отвернулась к плитке и слишком громко подвинула кастрюлю. Семён не торопил. Никто из них не стал говорить, что воспоминания всё равно со временем стираются. Илья был им за это благодарен.

Ника положила пустую банку в сумку.

Лестница с дневным светом развернулась к ним. За ней открылась оранжерея. Между деревьями шли люди в светлой одежде. Никто не бежал.

— Это не хранилище, — сказал Семён.

Ася побледнела.

В тетради возникло: «Конечный маршрут скорректирован по актуальному назначению наблюдателя».

Селиверст поменял адрес после того, как принял оплату.

Саэль шагнула первой и прижала ладонь к косяку, пытаясь удержать проход. Ася поднялась со стула.

— Обратно не идите. Уже сожрёт следующую связь.

— Вы говорили, напрямую, — произнёс Илья.

— Да.

Она не стала искать оправданий. Взяла со стола своё распоряжение, разгладила и быстро написала на обороте несколько строк.

— Подтверждение подмены адреса. Я видела. Отдайте ревизору. И это возьмите.

Она вручила Нике пакет варёной картошки. Пока они спорили с дорогой, успела сварить.

В оранжерее пахло влажной землёй. Настоящие деревья росли из настоящего грунта. Саэль остановилась у первого горшка. На листьях лежали капли воды.

— Здесь достаточно света, — сказала она.

Илья не ответил. Стоял посреди дорожки с блокнотом в руке и пытался вспомнить голос сестры. Каждая попытка приносила один и тот же пустой результат. Он злился на себя за то, что продолжает пробовать.

К ним подошла женщина в мягких туфлях.

— Вы устали. Комнаты готовы. Меня зовут Лидия. Можете пока ничего не объяснять.

Она протянула Нике тарелку с нарезанным хлебом. Девочка не взяла.

— Пашка где?

— Мы обязательно обсудим это после отдыха.

Ника перехватила сумку обеими руками.

Илья поднял глаза на окна. За стеклом стояли ещё люди. Смотрели на прибывших и улыбались с одинаковой осторожностью.

— Мне нужно отозвать согласие на маршрут, — сказал он.

Лидия кивнула.

— Здесь вам больше не придётся ни на что соглашаться поспешно.

За деревьями с тихим щелчком закрылись ворота.

Глава 8. Город, который заботился

Илья проснулся на чистой кровати и несколько секунд был счастлив.

Ничего не качалось. Под спиной лежал хороший матрас. За окном щебетали птицы, в соседней комнате звякали чашки. Колено больше не болело.

Потом он вспомнил закрытые ворота и рывком сел.

На тумбочке лежали тетрадь, сумка и трость. Всё на месте. Под дверью стоял поднос с кашей. Никто не мешал ему выйти.

В гостиной Семён ел яйцо, аккуратно отделяя скорлупу. Саэль устроилась у окна. Перед ней стояли четыре растения и раскрытая книга по уходу за ними. Ника лежала на диване в чужой чистой рубашке. Спала, прижав к животу пустую жестянку.

— Сколько? — спросил Илья.

— Сорок минут, — ответил ревизор. — Я проверял часы. Снятие боли местное, сознание не изменяли. Врач дал письменное подтверждение.

— А Ника?

— Уснула сама. Просила разбудить через час.

На столе стоял новый корпус для Марта. Маленькая колёсная тележка, камера на поворотной шее, два зажима. Курьер медленно катался вокруг чашки.

— Не смотрите так. Мне предложили, я проверил. Внутри остался мой шар. Никакого слияния. Можно даже толкать вещи. Сейчас покажу.

Он толкнул чашку к краю стола. Саэль поймала её.

— Оценка усилия неточная.

— Над этим работаем.

В дверях появилась Лидия. Несла свежие бинты.

— Врач сможет принять вас после завтрака. Всем выдадут временные удостоверения. В город можно выходить свободно.

— А из города? — спросил Илья.

— Если состояние позволяет.

— Кто определяет состояние?

— Вы вместе с врачом.

— А если мы не согласны?

Лидия села на свободный стул.

— Тогда назначается второй осмотр. Вы сейчас ожидаете, что я произнесу что-нибудь страшное. Понимаю. Но большинство из тех, кто сюда попадает, впервые за много лет высыпается. Мы не извиняемся за это.

Она произнесла последнюю фразу резче остальных. Илья понял, что слышала подобные вопросы ежедневно и устала от чужой подозрительности.

Город назывался Тихим Берегом. В нём действительно не было нищих и очередей у больниц. Открытые столовые, чистые квартиры, ровные дорожки. У дверей висели маленькие доски, на которых жители писали пожелания. «Починить окно». «Нужен партнёр для шахмат». «Хочу научиться плавать». К полудню возле выполненных просьб появлялись галочки.

У городских часов было два циферблата. Большой показывал местное время, маленький — внешнее. Увидев, как Илья смотрит на них, Лидия объяснила, что в Береге длиннее день. Три часа здесь соответствовали двум часам за воротами. Это позволяло людям отдыхать после переходов, не отставая слишком сильно от своих семей.

— Точные коэффициенты меняются по кварталам. В медицинском они стабильнее. Если вам назначат процедуру, время будет указано в обоих счётах.

— До вечера мы потеряем сколько? — спросил Илья.

— Считая ваш сон? Чуть меньше шести внешних часов.

Он хотел сказать, что у него нет шести часов. Но колено двигалось свободно впервые с того момента, как он оказался по другую сторону собственного архива. На улице пахло свежим хлебом. За открытым окном кто-то возился с машинкой для стрижки: сердился, что она опять тянет волосы. Здесь можно было прожить шесть часов, занимаясь обычными неудобствами тела.

У поворота Лидия остановилась перед человеком в сером фартуке.

— Вадим, окно у Сизовых закончено?

— Само окно да. Откос надо подождать до завтра. Я написал.

— Они спрашивали про сегодня.

— Сегодня он высохнуть не может. Пусть спрашивают про луну, с луной проще договориться.

Лидия кивнула и пошла дальше. Илья почему-то именно сейчас поверил, что город существует. Человек не улыбался по приказу и не собирался выполнять просьбу за счёт физики штукатурки.

На площади шёл урок плавания. Прямоугольный бассейн был огорожен невысокими перилами. Две пожилые женщины стояли по пояс в воде и держались за пенопластовые доски. Инструктор предлагал отпустить одну руку. Одна женщина отпускала и сразу хваталась снова; другая ругалась, что эту глупость надо было осваивать сорок лет назад.

— Холодно будет, — заметила Ника.

— Вода подогревается.

— Я не про воду. Когда вылезут.

Лидия указала на ряд халатов под крышей. Ника проверила взглядом, достаточно ли их, и больше ничего не сказала.

У столовой им предложили выбрать обед. Не рацион, не то, что осталось от предыдущей смены. Ника долго стояла перед доской, где были нарисованы рыба, птица и несколько непонятных блюд. Продавщица подождала, затем спросила, любит ли она кислое.

— Нормальное люблю.

— Тогда рыбу с маслом. Соус отдельно. Не понравится, заменим.

Ника кивнула с такой настороженностью, будто замена блюда требовала скрытой платы. Потом попросила ещё одну порцию завернуть.

— Для вашего брата? — мягко спросила Лидия.

— На дорогу.

Она сказала это резко и отошла. Илья заметил, как Лидия сжала папку. Хороший человек мог попасть в самое больное место без всякого злого умысла.

На террасе стоял мужчина с высоким стаканом молока. Он смотрел, как Ника пробует рыбу, и улыбался. Девочка подняла голову.

— Чего?

— Дочка так же кости складывала. По размеру.

Ника посмотрела на свою тарелку. Косточки действительно лежали в ряд.

— Их так видно. Чтобы не съесть ещё раз.

— Она тоже говорила.

Мужчина хотел продолжить, но Лидия коснулась его плеча. Он опустил глаза и отошёл к другому столу. Ника быстро сгребла кости в салфетку.

Позже Илья спросил, что с ним.

— Потерял семью при переходе, — ответила Лидия. — Не все потери мы умеем исправить. Теперь учится жить здесь.

— Его лечат?

— От бессонницы и боли. Он сам выбрал. Говорить о дочери ему никто не запрещает. Но я обещала не давать ему расспрашивать чужих детей без их согласия.

Илья кивнул. Он уже собирался принять короткое прикосновение за попытку пресечь неудобную память. Каждый раз приходилось сначала дождаться объяснения.

На обратном пути Саэль замедлила шаг у невысокой изгороди. За ней работал человек в широкополой шляпе. Он вынимал из земли тонкие чёрные ленты и складывал их в ведро.

— Повреждены линии подачи? — спросила она.

— Осень меняем на лето. Капельницы другие нужны.

— Сезон можно выбирать?

— В этом отделении можно. Только растения об этом не предупреждены, приходится постепенно.

Саэль обошла изгородь и остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Можно наблюдать?

Садовник поднял голову.

— Если не наступать на грядку. Сапоги у вас тяжёлые.

Она немедленно отступила на дорожку. Лидия хотела представить её, но садовник снова наклонился к земле и спросил, не могла бы посетительница передать второй колышек. Саэль передала правой рукой. Он взял, не спросив ни о ране, ни о прежней работе. Через минуту она уже держала ведро.

Илья впервые увидел, как она стоит спиной к открытому пространству. Правда, всего несколько секунд: потом Саэль повернулась боком, чтобы видеть дорожку. Но ведро не выпустила.

— Врач её потом здесь найдёт, — сказала Лидия. — Не надо возвращать всех в дом только потому, что вы идёте.

Илья хотел возразить, что они должны держаться вместе. Потом вспомнил собственные слова о праве каждого. Саэль выбрала остаться у изгороди. Никого не надо было спасать из сада, где требовалось поменять капельницы.

Позже Марту дали каталоги разных тел. Он просматривал их с таким видом, словно мог обжечься о фотографии. Саэль тем временем перешла из маленького садика за изгородью в большой сад. Через десять минут она уже расспрашивала работника о глубине горшка. Он отвечал нетерпеливо, но по делу. Это понравилось ей больше общей вежливости.

Нике показали комнату для Пашки. Оставили дверь открытой. На столе лежали карандаши, на кровати — куртка его размера.

Девочка стояла на пороге, не входя.

— Он сюда приедет?

— Когда завершится восстановление, можно подать запрос, — ответила Лидия.

Ника посмотрела на неё и пошла обратно.

Илью принял доктор Нестеров. Худой, с седой щетиной и синяками под глазами. Совсем не похожий на жителей безупречного города. Он пощупал колено, проверил зрачки и спросил, знает ли пациент текущую дату.

— В моём мире или здесь?

— Хороший вопрос. Значит, ориентируетесь.

Потерю воспоминаний доктор лечить не обещал. Записал в карту. Потом спросил о Лене.

Илья почувствовал, как напряглись плечи.

— Вы читали личное дело?

— Селиверст передал только сведения о платежах. Он считает, что вы не выдержите следующего.

— Он получил мой платёж и изменил назначение.

Доктор отложил ручку.

— Это вы можете подтвердить?

Илья показал свидетельство Аси. Нестеров прочитал, сделал копию и вернул оригинал.

— Я приложу.

— К чему?

— К вашему отказу от пребывания. Вы ведь для этого пришли.

На секунду Илья испытал стыд: всю дорогу ждал, что врач попытается его обмануть. Нестеров подвинул бланк.

В нём требовалось признать, что снаружи возможны травмы, смерть, утрата памяти и небезопасное воздействие на сопровождаемых лиц. Илья начал подписывать, но остановился на последнем пункте.

«При подтверждённом риске причинения вреда третьим лицам отказ считается временно не вступившим в силу».

— Получается, вы можете не выпустить любого.

— Получается, я не могу выпустить человека, который сейчас убьёт другого.

— А если речь о гипотетическом риске?

Нестеров потер переносицу.

— Тогда мы спорим.

— И кто решает?

Доктор промолчал.

Ниже подписи врача стояло имя администратора.

Нестеров налил себе воды из графина. В стакане не было ни ломтика лимона, ни красивых пузырьков, только вода и трещина у ободка.

— Я могу оформить ваше сомнение отдельно, — сказал он. — Оно не является симптомом.

— А отказ?

— От лечения — тоже. Я вам это напишу. От пребывания зависит от условий выхода. Тут уже подпись не только моя.

— Вы с этим согласны?

Доктор отложил бланк.

— В прошлом месяце человек требовал выпустить его к дочери. Он был после операции, с перетянутым сосудом. В дороге шов разошёлся бы. Мы задержали на двое суток. Дочь приехала сюда. Через неделю ушли вместе.

— Это понятная ситуация. Но вы можете так сказать про любой риск.

— Могу. Поэтому в карте указаны сосуд, анализы и предполагаемая кровопотеря. Не «пациент не согласен с безопасным порядком». Вот с такой записью я спорю.

Нестеров достал из шкафа несколько тонких папок и положил их перед собой, не раскрывая.

— Это мои незавершённые споры. Некоторые длятся второй год. Один человек умер, пока мы выясняли, можно ли ему переехать. Если вы хотите, чтобы я сейчас обещал справедливую процедуру, я её не обещаю. Если хотите осмотр — я его проведу.

Илья посмотрел на серые папки. Их было шесть. Врач не собирался показывать истории чужих пациентов ради своей убедительности.

— Осмотр, — сказал он.

Нестеров выдал ему лист с несколькими рисунками, попросил запомнить, потом спрятал. Проверил, может ли Илья объяснить, что произойдёт при следующем платеже. Попросил отделить то, что Илья знал, от того, чего только опасался. Это последнее оказалось неожиданно трудным. Он путал сведения о сведении с выводами, которые они сделали по дороге. Нестеров не поправлял содержание, только возвращал к вопросу.

— Вам сообщили, что люди могут исчезнуть. Вы видели исчезновение. Вы не видели центрального расчёта. Все три предложения сейчас верны?

— Да.

— Тогда так и говорите. Нехватка сведений не делает вас неспособным решать. Но уверенность в том, чего вы не знаете, делает ваше решение хуже.

Когда они закончили, доктор распечатал заключение: ориентирован, последствия понимает, признаков острой спутанности нет. Рядом рукой добавил, что потеря личного узнавания голоса не мешает пониманию предмета отказа.

— Ручную запись администратор не любит, — заметил Илья.

— В моей карте он не лечит.

За дверью кто-то уронил металлический поднос. Саэль, ожидавшая в коридоре, мгновенно развернулась. Илья услышал короткий удар, затем чужое испуганное «ой». Доктор вышел раньше него.

У стены стояла санитарка. Поднос лежал на полу, а её кисть была зажата в правой руке Саэль. Охранница отпустила её, как только Нестеров назвал своё имя.

— Повреждение? — спросила Саэль.

— Сначала отойдите на шаг.

Она отошла. Нестеров проверил руку санитарки. Никаких красивых слов о человеке, который хотел защитить остальных, не прозвучало. На коже оставались четыре белые полосы.

— Болит при сгибании?

— Нет. Просто страшно.

— Понятно. Приложите холод. Я подойду.

Саэль смотрела на свою ладонь.

— Я предупреждала сопровождающего. Недостаточно. Не было предупреждения персоналу.

— Виноватого сейчас искать рано. Зайдите, посмотрим реакцию. Оружие оставьте снаружи.

— Разобрано.

— Всё равно оставьте.

Она подчинилась. Илья взял свёрток с оружием и остался ждать в коридоре. На этот раз его присутствие в кабинете могло только мешать.

На улице Илья встретил женщину, которая плакала на скамейке. Рядом стояла тележка с цветами. Он остановился, спросил, нужна ли помощь. Она замотала головой и торопливо вытерла лицо.

— Нет-нет. Я сама выбрала. Не надо звать.

— Кого?

Женщина оглянулась на дом за спиной.

— Мне мужа исправили. Он пил. Бил меня однажды. Здесь перестал. Очень хороший стал. Цветы вот покупает. Всё помнит, извиняется. А я на него смотрю и... Не знаю, почему плачу. Мне же хорошо теперь.

Из цветочного магазина вышел мужчина с двумя бумажными стаканами. Женщина сразу улыбнулась. Илья поблагодарил её и ушёл, не дожидаясь объяснений.

В доме их ждал Селиверст.

Он сидел напротив Ники. Между ними стояла миска с горячей рыбой. Администратор говорил о причалах: какие опоры выдержали, какие дети были переведены, как Дрон чинил буксир. Девочка слушала, сжимая край сиденья.

— Вы можете остаться, — сказал он Илье. — Все. Марту дадут прочный носитель. Саэль никто не будет заставлять охранять. Нике я привезу брата. Ему потребуется восстановление, но он выживет.

— И от чего мы должны отказаться?

— От движения к центральному делу. Вы уже помогли десяткам людей. Этого достаточно для одной жизни.

Март перестал листать каталог.

Селиверст заметил.

— Вас это тоже касается. Вы имеете право на собственное тело, а не на роль доказательства в чужом споре.

— Да, — ответил курьер. — Я это наконец понял.

Администратор повернулся к Саэль.

— Ваши рефлексы можно снять. Полностью. Вы больше никого случайно не ударите.

— Способ?

— Коррекция специализации. Без потери остальной памяти.

— Личность сохранится?

— В основной части.

Саэль закрыла книгу.

— Какая часть не основная?

— Та, которая причиняет вам боль.

Она посмотрела на Илью. Тот ничего не сказал. Не имел права советовать ей продолжать жить с опасным рефлексом ради их путешествия.

Селиверст оставил документы и ушёл. Обещал дать время до вечера. Ни охраны у двери, ни скрытых замков.

В миске осталось три куска рыбы. Ника сидела неподвижно. Потом обернула один кусок бумажной салфеткой и положила в пустую жестянку.

— Не положено горячее закрывать, — сказал Илья.

— Остудится.

Она отвинтила крышку и поставила рядом.

— Если я останусь, он правда привезёт?

Илья прочитал оставленный лист. Предложение было составлено аккуратно: восстановление состояния ребёнка, доставка в течение установленного срока при успешном завершении сведения. Последние слова меняли всё.

— Он обещает после завершения. Пока нет обещания, что брат сохранится таким, каким ты его помнишь.

— А если я пойду с тобой, есть?

— Нет.

Ника с силой прижала пальцем жирную бумагу.

— Тогда не читай мне вот это. Я сама вижу, где мелко написано. Там ещё куртка его размера лежит. Он-то её не просил.

Семён подвинул к ней чистый лист.

— Можно направить отдельный запрос. Доставку брата требуется отделить от вашего проживания.

— Он скажет, что нельзя.

— Тогда обязан назвать причину. Сейчас условия соединены без объяснения.

Ника не взяла ручку.

— Ты напиши. Я скажу, как. Только не «несовершеннолетний». Напиши Пашка. Павел, если надо вам полностью.

Семён приготовился писать. Ника диктовала с остановками. Просила сообщить, ест ли брат, что с его ногой, можно ли передать ему голос. На последнем вопросе посмотрела на Илью и замолчала.

— Этот пункт нужен, — сказал он. — Не вычёркивай.

Она продолжила. Семён не заменял вопросы общим требованием медицинского отчёта. Даже «ест ли» осталось отдельной строкой.

Саэль вернулась из соседней комнаты с тонким бланком.

— Нестеров предлагает пробу без изменения памяти. По письменному запросу. Двадцать минут местного времени. Может сопровождать один человек.

— Пойду, — сказал Илья.

Она посмотрела на Нику.

— Предпочтительнее Ника. Если согласна. Она отличает, когда я уже двигаюсь, а не собираюсь.

Девочка вытерла пальцы, убрала жестянку под стол.

— Пойду.

Илья остался с документами администратора и услышал, как за дверью Ника спрашивает, не будет ли больно. Саэль ответила, что в параметрах боли не указано. Затем добавила:

— Я хочу, чтобы при боли остановили.

— Так им и скажем.

Через стекло процедурной было видно большое кресло и стол с мягкими разноцветными предметами. Нестеров предложил Саэль выбрать предмет, который она не обязана защищать. Она выбрала зелёный тканевый кубик. Доктор положил его перед ней и дал Нике деревянную палочку.

— Она будет двигать кубик. Вы назовёте момент, когда появляется желание остановить её. Останавливать не надо. Только назвать. Я сначала покажу сам.

Саэль сидела, поставив ноги на пол. Левая рука лежала в поддерживающей повязке. Доктор коснулся кубика, передвинул на сантиметр.

— Нет реакции.

Ника подвинула его дальше.

— Нет реакции.

В третий раз девочка сделала резкое движение к краю стола. Правая рука Саэль успела сдвинуться на несколько сантиметров, прежде чем она прижала ладонь к колену.

— Есть.

— Что именно защищали? — спросил врач.

— Не определено.

— Значит, пока так и запишем. Повторять не будем. Вы не обязаны сейчас доказать управление.

Ника положила палочку.

— Там ей говорили держать, — сказала она. — На корабле. Всех держать, всегда. Кубик тут ни при чём.

— Возможно. Но если я сегодня начну вытаскивать воспоминание о корабле, мы получим больше нагрузки, чем научимся выдерживать. Сейчас нам нужен момент до движения.

Он предложил другой способ: Саэль сама передвигала кубик, а Ника говорила, куда. Иногда девочка нарочно медлила. Врач наблюдал за плечом, дыханием и пальцами охранницы. Упражнение было скучным, без видимого результата. И именно поэтому Саэль могла на нём остаться. Никто не требовал чудесного освобождения.

После процедуры доктор показал им два плана. Первый занимал месяцы: обучение распознаванию сигнала, ограничения оружия, подходящие условия жилья, постепенное расширение круга людей. Второй был короче. Подавление всего блока защиты, затем проверка устойчивости личности.

— Администратор обещал полностью снять, — сказала Саэль.

— Технически можно. Вместе с частью того, что вы считаете своим суждением об опасности. Я не могу заранее сказать, чем вы замените эту часть. Никто не может.

— Память сохранится?

— Сведения — с большой вероятностью. Способ реагировать на них изменится. Вы сможете помнить приказ и не понимать, почему его исполнили. Некоторым пациентам это подходит. Некоторые считают это новой потерей.

Ника посмотрела на оба плана.

— Она сейчас уходит. Что можно сейчас?

— Первые четыре страницы длинного плана. Дистанция, предупреждение, сигнал остановки. И понимать, что иногда они не сработают. Лечение продолжать потом.

Саэль положила ладонь на толстый экземпляр руководства.

— Этот хочу прочитать. Второй не уничтожайте. Сегодня не выбираю.

Нестеров поставил дату и подпись под отказом от немедленной коррекции. Ника попросила отдельный лист для самой Саэль. Врач выдал, не спросив, зачем подростку копия.

Когда они вышли, Саэль снова смотрела на двери и окна. Рефлекс остался. Но на вопрос Ильи, как всё прошло, она ответила без отчёта о выполненной задаче:

— Я выбрала пока медленно.

Саэль долго стояла у окна. Потом достала пистолет, вынула затвор и положила отдельно от остального оружия.

— Мне нужна возможность менять реакцию. Но не через решение, что часть меня лишняя. Я хочу увидеть процедуру.

Март медленно закрыл каталог.

Перед этим он побывал в выставочном кабинете. Название было придумано специально: сотрудник сказал, что слово «склад» не подходит там, где людям предлагают будущее тело. Сам кабинет от переименования не изменился. Белые полки, каталожные номера, кушетка, шкаф с разными кистями.

Лидия сопровождала Марта. Она не пыталась поднести его к самым красивым образцам. Поставила тележку на низкий стол и передала ему пульт, чтобы он сам менял изображения. Это оказалось первым удобством, которым курьер смог воспользоваться без чужих рук.

— Кто выбрал вам имя? — спросил сотрудник.

— Я отозвался, когда его произнесли. Потом не нашёл повода менять.

— Значит, запишем: самостоятельно принятое. Для удостоверения достаточно.

Март посмотрел на Лидию. Она кивнула, словно именно так всё и должно было происходить.

На изображениях были тела разного возраста. Не только молодые красивые люди: хромой мужчина с резным коленным протезом, полная женщина, человек с рукой короче другой. Большинство тел принадлежали умершим, заранее согласившимся на передачу. Некоторые выращивали по заказу. Сотрудник объяснял технические различия спокойно, но за каждым номером Март видел прежнего владельца.

— Память владельца не сохраняется, — сказал специалист. — Если вас смущает это.

— А привычки?

— Двигательные могут частично сохраниться. Их обычно считают преимуществом. Вы сразу держите ложку, идёте, удерживаете равновесие.

— А если он всегда отворачивался, когда слышал свою мать? Это движение головы. Оно чьё?

Специалист перестал листать.

— Такие связки иногда проявляются. Мы называем их остаточной реакцией. С ними работают отдельно.

— Я и есть остаточная реакция нескольких маршрутов, если спросить моего прежнего начальника. У вас это звучит гораздо мягче.

Лидия села напротив.

— Вам не обязательно соглашаться на биологическое. Есть другие носители.

— Есть. Но руки там вот эти.

На экране был человек лет пятидесяти. Обычные сухие кисти с широкими ногтями. На правой — светлый след давней травмы. Март приблизил изображение. Ему захотелось провести большим пальцем по краю стола и ощутить, где дерево стало шероховатым. Не получить данные о шероховатости. Ощутить.

Специалист разрешил подключить пробную кисть. Она лежала отдельно, в мягком держателе, и не напоминала отрезанную руку. Скорее сложный музыкальный инструмент, к которому привык другой исполнитель. Лидия спросила разрешения перед тем, как вставить кабель в разъём тележки.

Первое движение вышло неровным. Март хотел открыть ладонь, а безымянный палец остался согнут. Второе получилось лучше. Он коснулся чашки. Датчик температуры сообщил цифру, потом возникло почти ощущение — тёплая гладкая поверхность, которую можно было не отпускать.

— Ещё, — сказал он.

Лидия подвинула чашку ближе. Март перехватил её и приподнял. Это была его чашка в его руке, хотя рука лежала на столе и он видел её через камеру. Слова разом исчезли. Ему оказалось нечего сказать о вещи, о которой он раньше мог говорить сколько угодно.

Потом в памяти возник маршрут на тринадцатый этаж: чужая лестница, тяжёлый пакет, привычная боль в запястье. Он знал, что это не его опыт. Но рука уже отдёрнулась от тяжести чашки, которой почти не было.

— Отсоедините, пожалуйста.

Лидия отключила кабель.

— Неприятно?

— Не всё. В том-то и дело.

Специалист записал реакцию. Он не называл её несостоятельностью кандидата. Предложил постепенную адаптацию, две недели, возможно больше. За это время пришлось бы остановить самостоятельную работу шара и перенести часть процессов в городскую поддержку.

— Я смогу уехать?

— После завершения, если интеграция устойчива.

— А если нет?

Сотрудник посмотрел на тележку.

— Вернуться в исходный носитель. При сохранном рисунке.

— А если рисунок окажется не весь?

— Мы этого пока не знаем. У вас редкий случай.

Март сам отъехал от пробной кисти. Оставил чашку посреди стола. Не разбил, не опрокинул, не отыграл отказ эффектным жестом. Чашка осталась тёплой там, где он её поставил.

По пути назад Лидия спросила:

— Я должна убрать этот номер из предложения?

— Нет. Я хочу помнить, что он существует. Только не предлагайте его как уже моё тело. У него была жизнь до меня.

— Он согласился передать.

— Знаю. Дело во мне.

Она кивнула. Март ещё не решил, останется ли здесь. Решение о собственном теле и решение о дороге оказались двумя разными вещами, хотя Селиверст предлагал их одним листом.

— Там есть тело с руками. Очень хорошими. Разные ладони, не самые красивые. От прежнего владельца остались. Можно было бы выбрать.

— Выбирай, — сказала Ника.

— Тогда я здесь останусь.

Девочка посмотрела на него без привычной резкости.

— Я тебя не носила, чтобы ты мне был должен.

Он попытался что-то ответить, но не нашёл слов. Впервые за всё путешествие.

Семён разложил бланки на столе.

— Я подаю коллективный запрос об ознакомлении с критериями риска. Отдельно прошу сведения об исправлении личности. Все желающие могут подписать. Это займёт время, но будет основание требовать выход.

Илья подумал, что раньше назвал бы это бумажной вознёй. Теперь бумага была единственным предметом, который администратор ещё не мог просто убрать.

Первый посетитель пришёл не подписывать. Ему нужен был Семён, потому что кто-то видел на столе бланки. Мужчина лет тридцати с тщательно выбритой головой положил перед ревизором местное удостоверение.

— Мне сказали, вы умеете составлять. Я хочу, чтобы мне вернули допуск к реке. Ноги уже нормально держат, а в карте старое.

Семён спросил имя и предложил сесть. Звали посетителя Константин. Он жил здесь после падения на производстве. Город обеспечил лечение, квартиру и занятия плаванием, но запретил ходить к настоящей воде за пределами парка.

— Здесь бассейн хороший, — сказал Константин. — Только я рыбак. Мне бы на берегу сидеть. Не плавать даже.

— Вам сообщали срок пересмотра?

— Сказали, когда состояние позволит.

— Осмотр когда был?

— Вчера. Вчера сказали то же самое.

Илья предложил приложить копию врачебного заключения. Константин покачал головой: копию не дали, потому что результат ещё не окончательный. На бумаге получилось замкнутое кольцо из трёх коротких фраз. Запрет действовал. Объяснение ожидалось. Срок ожидания не указан.

— Я подпишу ваш общий, — сказал рыбак. — Только вот это моё туда не потеряйте. Мне не все критерии нужны. Мне конкретный берег.

Семён завёл отдельную страницу. К общему запросу привязал её номером. Константин дважды проверил, что речной допуск не исчез в формулировке о независимом выборе, и только тогда расписался.

За ним пришла женщина с вязанием. Устроилась на стуле, не снимая верхней кофты, и потребовала прочитать вслух всё целиком.

— Буквы вижу, но по вашим словам ничего не понимаю.

Семён прочитал. Она остановила его на втором абзаце.

— Это я должна уйти?

— Нет. Вы можете остаться.

— Тогда зачем про выход?

— Чтобы вы знали условия и могли изменить решение.

— А мне дом оставят?

Семён поднял глаза на Лидию. Та стояла у двери, наблюдая за собранием.

— Если проживание сохраняется, дом остаётся, — сказала она. — Если человек окончательно уезжает, квартиру через месяц передают следующему. Это правило обычное. Мы не оставляем пустые комнаты, когда у людей нет жилья.

Женщина удовлетворённо кивнула.

— Вот. Так и напишите. Я здесь в безопасности. Дочь знает адрес. Лечусь. На улицу к вашим капсулам не собираюсь. Но чтоб домом не пугали, если спросила про бумагу.

Её звали Раиса. Подписав, она села на диван и продолжила вязать. Когда пришли следующие посетители, каждому повторяла, что уходить не обязательно. За полчаса она объяснила это убедительнее, чем Семён за три чтения бланка.

Ника сидела на подоконнике, следя за входом. Илья попросил её принести дополнительные стулья. Она не двинулась.

— Мы уйдём когда?

— До вечера обещали ответ.

— А теперь их всё больше. Они будут вопросы до ночи задавать.

Она говорила тихо, но Раиса услышала. Не обиделась, продолжила считать петли.

— Вы можете собирать без нас, — добавила Ника. — У Семёна работа такая. У нас Пашка там.

Илья вышел с ней на крыльцо.

— Пока наш отказ тоже не вступил в силу. Ответ дадут по всем вместе.

— Ты откуда знаешь?

Он посмотрел на открытый бланк в руках. В нём не было слова «вместе». Он сделал вывод, потому что коллективное свидетельство казалось сильнее. Ника поймала его на той же поспешности, за которую он спорил с администратором.

— Не знаю. Сейчас уточним. Отдельно по нашей группе.

— И срок.

— И срок.

Она принесла два стула. Один поставила возле двери, второй оставила себе. Семён сразу добавил вопрос о сроке, не объясняя, насколько трудно вести двадцать дел одновременно.

Потом пришла женщина со скамейки. Её звали Марина, мужа — Глеб. На этот раз она не плакала. Привела его за руку, но сама осталась стоять у окна.

Глеб внимательно выслушал объяснение. Спросил, обязаны ли ему вернуть прежнюю реакцию, если он подпишет запрос. Семён ответил, что подпись требует сведений, а не отменяет лечение. Мужчина выдохнул.

— Я не хочу опять пить. Не хочу, чтобы она прятала чашки. У меня рука вот так ходила, — он показал короткое движение, словно ударил невидимый предмет. — Здесь не ходит. Я впервые могу рядом с ней сидеть и не смотреть, что на столе.

Марина подошла ближе.

— Я тебе верю.

— Ты плачешь.

— Это другое.

— Я не понимаю другое. Раньше вроде понимал. Плохо, но понимал.

В комнате стало тихо. Семён перестал писать. Илья почувствовал, что все ждут от него правильного вопроса о том, остался ли Глеб собой. Он не задал. Марина не приходила выставлять мужа доказательством, а Глеб не обязан был заслуживать право на облегчение чьей-то убедительной трагедией.

— Вы хотите знать, что изменили? — спросил Семён.

— Да. И сколько ещё будут менять. Вчера мне сказали, можно меньше тревоги. Я согласился. Теперь думаю: а вдруг её тревога ко мне была, не моя? Я ведь не знаю, как они отделяют.

Доктор Нестеров, только что вошедший в дверь, положил медицинскую сумку на пол.

— Тревогу вашей жены вам не меняли. Я видел назначение. Но объяснить вам должны были до подписи. Сесть можете?

Он поговорил с Глебом отдельно, в маленькой комнате. Марину не позвал автоматически. Сначала спросил мужа, хочет ли тот её присутствия, потом её — хочет ли она идти. Они вошли вместе.

Лидия оставалась у окна. Илья видел, как она смотрит на толпу, на новые страницы, на карандаши, которые кто-то раздал тем, кому неудобно подписывать ручкой.

— Вы сердитесь, — сказал он.

— Да.

— На нас?

— На то, что вы всё увидели сегодня. А я каждый день видела, как они лучше спят, как начинают сами выходить. Мне казалось, я достаточно рассказываю.

— Вы рассказываете про помощь. Про условия отказа не всё известно даже вам.

— Я знаю условия. В том виде, в котором их дают.

Она поправила стопку стаканов. Потом вдруг отодвинула её обратно: ничего не требовалось поправлять.

— Мне тоже помогли, — сказала Лидия. — Я два года не могла закрыть дверь в комнате. Думала, что дом снова загорится, а я не успею выйти. Здесь я сплю с закрытой дверью. Это не придумано для гостей. У меня правда так.

Илья кивнул.

— Я не прошу вас перестать здесь жить.

— А выглядеть буду той, что осталась, когда другие проявили смелость.

— Раиса останется. Нестеров, кажется, тоже. И Глеб может. У них свои дела.

Лидия посмотрела на него и отвернулась к окну. Через несколько минут она достала из шкафа ещё две пачки бумаги. Поставила перед Семёном.

— Здесь можно делать копии. Только имена пациентов без разрешения не размножайте. И бланки по лечению я должна забрать в регистратуру сегодня.

Она помогала так, словно поправляла неверно организованную работу. Илья не стал благодарить её за мужество. Это действительно была работа, которую здесь должны были делать каждый день.

К общему запросу приложили личные заявления. У кого-то причиной был допуск к реке, у другого — право пригласить родственника. Молодой учитель хотел сам читать собственную старую историю болезни: ему говорили, что содержание расстроит. Пожилая женщина требовала узнать, почему её сыну отвечали, что она ещё спит, хотя она неделю ходила по городу. Она не хотела отменять лечение, только написать ему своими словами.

Семён перестал называть их коллективным отказом. Он вычеркнул эти слова из шапки и написал: «Совместное предъявление отдельных запросов». Раиса велела ему прочитать заново. Ревизор прочитал. На этот раз никто не спросил, обязан ли уходить.

К вечеру запрос подписали двадцать семь жителей.

Женщина со скамейки пришла с мужем. Он стоял рядом и держал её сумку. Прочитал пункт о возможности отозвать коррекцию, спросил, не вернётся ли тогда прежняя ярость. Семён ответил, что гарантий нет. Мужчина всё равно расписался.

— Я хочу понимать, что со мной сделали, — сказал он.

Саэль попросила доктора Нестерова выступить свидетелем. Он пришёл последним. Увидел толпу, поморщился, но не ушёл. Поставил свою подпись под свидетельством подмены маршрута.

Селиверст появился, когда Семён регистрировал двадцать восьмую просьбу. Посмотрел на людей и остановился.

— Вы даже здесь успели сделать так, чтобы им снова стало страшно.

— Они уже боялись, — ответил Илья. — Только по одному.

Администратор медленно кивнул. Он мог объявить всех нестабильными и закрыть выходы. Но тогда двадцать восемь отдельных источников получили бы одно и то же подтверждённое противоречие. Его порядок сам защищал их совместное свидетельство.

— Две группы, — произнёс он. — Желающие выйти — к восточному шлюзу. Остальные сохраняют право проживания. Возвращение потребует нового осмотра.

Ушли девять жителей. Остались восемнадцать. Доктор Нестеров тоже остался. Никто не обозвал его трусом. Илья пожал ему руку.

Девятеро не двинулись за Ильёй общей колонной. Константин выбрал дверь к речному поселению. Семён проверил, что там есть причал и кто-то встретит. Ещё трое отправились в один жилой район, где у них оставались родственники. Остальные запросили переходы каждый по своему адресу. Это занимало время, и администратор раздражённо смотрел на часы, но двери всё-таки открывались отдельно.

Раиса принесла шарф и обернула вокруг плеч Марины. Та оставалась в Береге вместе с мужем. Никто больше не уговаривал её объяснить, почему она плакала у цветочного магазина.

Нестеров дал Илье второй экземпляр заключения и адрес регистратуры.

— Если понадобится подтверждение, запрашивайте по номеру. Я не всегда на смене. Здесь работает ещё два врача. Они вправе со мной не согласиться, но подпись не потеряют.

— Вы подписали свидетельство против администратора.

— Я подписал, что прочитал подтверждение подмены маршрута и осмотрел вас. Дальше ваши выводы. Не приписывайте мне лишнего.

— Хорошо.

— И если найдёте другой способ поддерживать больницы, не начинайте с отключения старого. Пациент не станет устойчивее от того, что решение приняли честно.

Илья хотел сказать, что понимает. Остановился и вместо этого записал последние слова на полях заключения.

Март отказался от тела. Попросил только оставить колёсную тележку. Лидия разрешила, выдала зарядное устройство и сердито отвернулась, когда он попытался поблагодарить.

Саэль получила руководство по работе с рефлексами. Толстое, скучное, с упражнениями на несколько лет. Она убрала его к журналу причала.

На выходе Селиверст подошёл к Илье.

— Сейчас вы довольны собой. Но через несколько часов придётся выбирать, кто первым получит место в хранилище. От числа подписей там не прибавится энергии.

— Мы посмотрим расчёт.

— Посмотрите. Только люди всё равно будут ждать решения от вас.

Он сделал шаг в сторону, пропуская.

Ника прошла мимо, не посмотрев на него. На самой границе остановилась.

— Спасибо за рыбу, — сказала она.

Селиверст растерялся. Всего на секунду.

Дальше их ждала станция возвращения умерших.

Глава 9. Человек из резерва

В приёмном зале станции висело объявление: «Просим не узнавать друг друга до проверки».

Под ним две одинаковые женщины делили пальто.

Одна тянула за рукав, другая прижимала к себе подкладку. Обе кричали, что внутри проездной. Сотрудник станции стоял рядом с бланком и тщетно пытался установить, кто вернулся первым.

— Рейс разделился, — пояснил пожилой мужчина, встречавший их у турникета. — Бывает. Если собственность общая, проще выдать второй проездной. Но бухгалтерия не любит.

Семён откашлялся.

— У вас есть отдел внешних свидетельств?

— Второй этаж. Только вы уже опоздали, он вчера умер. Завтра вернётся, если очередь не сдвинут.

Мужчина произнёс это без тени юмора и пошёл помогать женщинам с пальто.

В этом мире резервные копии сознания хранились на муниципальных станциях. При гибели человека выдавали новое тело. При потере работы предлагали более дешёвое. При долгом отсутствии платежей сохраняли в очереди. На стенах рекламировали страховку памяти и рассрочку на хорошее зрение.

Ника читала объявления, шевеля губами.

— Здесь Пашку можно вернуть?

Илья не ответил сразу. Он уже знал цену слишком быстрым надеждам.

Саэль подошла к справочному автомату и ввела номер капсулы. Система сообщила, что внешние источники не копируются без договора. Самого Пашки в базе не было.

— Он не умер, — сказал Илья. — Мы ищем живого. Не надо пока менять задачу.

Ника кивнула. Но ещё раз посмотрела на рекламу.

У автомата им выдали по талону. Марту система предложила талон технического обслуживания. Он потребовал общий. Появилось два номера; курьер попросил аннулировать первый.

— Совместный вызов не поддерживается, — объявил автомат.

— А я поддерживаю. Мне, знаете ли, приходится. Я один на два ваших классификатора.

Саэль выбрала пункт «Иное назначение» и вписала имя вручную. Автомат подумал, напечатал чистый талон без номера и сообщил, что случай передан сотруднику. Март внимательно посмотрел на бумажку.

— Уже лучше. Теперь хотя бы неизвестно, сколько ждать.

Вдоль стены сидели люди с одинаковыми бумажными стаканами. Человек в рабочем комбинезоне раз за разом сжимал левую кисть. Рядом с ним женщина подклеивала полоской пластыря край ботинка: кожа на новой ноге натиралась о старую обувь. Через зал провели подростка, который заглядывал в каждую отражающую поверхность. Его мать шла следом и держала под курткой свёрток. Илья отвёл глаза, поняв, что в свёртке детская одежда, которая уже не подходит.

Семён прочитал памятку о возвращении. Срок резервирования, согласие на выдачу носителя, обязательный период адаптации. Последний пункт позволял родственникам отложить встречу, если новый человек слишком сильно отличался от ожидаемого. Илья спросил, может ли сам возвращённый тоже отложить встречу.

— Здесь не указано, — ответил ревизор. — Надо выяснить.

Тот же пожилой сотрудник возвращался мимо них с проездным в руке. Увидел Семёна и остановился.

— Всё-таки выдали второй. Написал, что первый испорчен при аварии. Они договорились по очереди носить пальто. А вы чего застыли? Талон не говорит?

— Талон не определён, — сказал Март. — Существует частное мнение, что я холодильник.

— Бывает и похуже. Мне однажды жениха оборудованием записали. Он на каталке был, без речевого блока, не разобрались. Теперь обязательно спрашиваю имя.

— Март.

— Николай Захарович. Пойдёмте пока в ожидание внешних. Тут вас до вечера никуда не вызовут.

Он провёл их через турникет. На второй попытке створка ударила Марта по колесу. Николай Захарович выругался, придержал её коленом и велел проезжать.

— Механическое не видит, а я вижу. Не объясняйте только, как устроено. Чинить не умею, от объяснений умнее сегодня не стану.

В ожидании внешних были мягкие стулья, большой стол и электрический чайник. На стене часы показывали местную смену. Под ними маленький внешний счётчик шёл медленнее. Илья записал оба времени, как велел Нестеров: иначе полчаса ожидания легко превращались в два разных полчаса, и человек начинал верить тому, которое удобнее.

Николай Захарович достал ключ и открыл шкаф с кружками.

— Чужую подпись за возвращённого никто поставить не может, — ответил он на вопрос Семёна. — Это после девяносто третьего запретили. А встречаться или нет — решает сам, только надо сообщить заранее. Многим проще сказать, что врач не велел. Не хотят мать обидеть.

— Вы это оформляете?

— Я встречаю. Оформляют этажом выше. Но записку могу отнести без их этажа.

Из коридора его позвали. Он поспешно положил связку ключей в карман, оставив шкаф открытым.

— Воду не забудьте выключить. Живые у нас всё время чайник кипятят насухо. Потом удивляются, почему плохо живут.

Через стеклянную дверь было видно зал получения тел. Илья заметил там мужчину из комбинезона. Перед ним на подставке лежала рука. Мужчина посмотрел, потёр переносицу и попросил другую. Сотрудница не убеждала, что эта соответствует всем нормам. Принесла ещё одну коробку.

Ника тоже смотрела.

— У них запасные, — сказала она.

— Да.

— Пашке ногу можно было бы починить.

— Можно узнать. Когда найдём.

— Ты теперь всё говоришь «когда найдём».

Илья не ответил. Ника отошла от стекла, взяла кружку и налила горячей воды. Положила на стол завёрнутую рыбу из Берега. Она остыла, но не испортилась. Девочка отломила кусочек, внимательно понюхала и протянула Саэль.

— Ешь. Ты там кубик двигала вместо обеда.

Саэль приняла. Март приблизился к чашкам. Его правое колесо коротко дёрнулось, и камера повисла набок.

— Мне сейчас немного не хватает — как бы выразиться деликатно — возможности оставаться снаружи, — сказал он.

Илья протянул руку к сумке, потом остановился.

— На стол поднять?

— Да. Пожалуйста. Не закрывать.

Илья поднял тележку. Под корпусом появился тонкий серый порошок. Ника потрогала его кончиком пальца. Саэль сразу убрала её руку.

— Внутренний материал. Не трогать до определения состава.

Курьер не пошутил. Через несколько секунд тихо попросил:

— Найдите кого-нибудь сейчас.

К ним подошла женщина лет шестидесяти в грязной рабочей одежде. В одной руке — чемоданчик инструментов, в другой — бутерброд. Она внимательно разглядывала Марта.

— Вы где такого нашли?

— Сам нашёлся, — ответил он.

Женщина хмыкнула.

— Трещина на внутренней дуге. Часов десять до развала, если ездить. Если не ездить, чуть больше. Пойдёмте.

Её звали Инга. Она ремонтировала оборудование возвращения и называла тела «корпусами», что каждый раз заставляло Марта поправлять свою тележку. В мастерской стояла банка с чайными пакетиками: использованные отдельно, новые отдельно. На стене висела фотография трёх молодых людей. Инга на ней оказалась самой старшей.

— Это дети? — спросил Илья.

— Мужья. В разные годы. Не начинайте.

Илья отступил от фотографии. В мастерской всё было размещено так, чтобы можно было работать, не вставая: инструменты на магнитных полосах, детали в старых коробках от печенья, большой ножной выключатель под столом. Отдельно стоял высокий стул с новой обивкой. На нём лежала женская кофта.

— Это для дочери, — сказала Инга, перехватив взгляд. — Она сюда приходит и сразу лезет мою спину спасать. Вот пусть сидит. Не умирают от сидения пять минут, хотя она уверена в обратном.

— Вы ждёте её сегодня?

— Каждый день ждала, пока не объяснила, что работа у неё есть. В порту. Она теперь ждёт меня. Так что быстро рассказывайте, откуда шар и кто его уже портил.

Саэль описала корпус и временное крепление. Инга слушала, держа бутерброд зубами, затем записала несколько слов жирным карандашом прямо на куске картона.

— Мальчик говорит сам или через вашу штуку?

— Сам, — ответил Март. — И мальчиком назван впервые. Приятно, хотя, боюсь, при выдаче возраста возникнут разногласия.

— Говорящий, значит. Хорошо. Переменные связи трогать нельзя. Вон туда тележку, на резину.

Она вынула из чемоданчика тонкий кабель, но не подключила. Сначала спросила Марта, согласен ли он на пассивное считывание. Назвала, что будет видно: температура, целостность дуг, приблизительное распределение нагрузки. Содержание памяти не читалось.

— Вы обычно так подробно спрашиваете? — уточнил Илья.

— Обычно у меня человек знает, что ему ремонтируют. Здесь не знает никто, включая меня. Тем более спросить надо.

Март дал согласие. На экране вспыхнули полосы. Инга изменила масштаб, почистила контакт и хмуро посмотрела на Илью.

— Ты его носил?

— В сумке.

— А сумку вниз ставил?

— Конечно.

— С ним?

Илья вспомнил причал, корабельный коридор, стол ревизора. Иногда он ставил сумку осторожно. Иногда просто опускал, потому что тело требовало освободить руки. Март ни разу не пожаловался.

— С ним, — ответил он.

— У внешнего кольца крепления для мягкой подвески. Он не для пола. Сейчас покажу, потом сам сделаешь. И ручку сумки длиннее не надо: раскачивается.

Илья кивнул. Ему хотелось спросить у Марта, больно ли было. Курьер будто услышал.

— Я думал, неприятно должно быть. У каждого нового тела свои недостатки. Мои довольно компактные, вот я и не драматизировал.

Инга положила отвёртку.

— Нет. Если неприятно, сообщаешь. Я по тебе не вижу, когда плохо. Говоришь сразу. Не когда отваливается.

— Постараюсь.

— Стараться потом. Сейчас повтори.

— Когда неприятно, я говорю сразу.

— Вот и договорились.

Ника достала из сумки остаток верёвки. Инга посмотрела, проверила пальцами и велела положить на край стола: пригодится для подвеса. Никто не назвал девочку умницей. Она спокойно намотала конец на ладонь и осталась ждать следующего действия.

Она открыла Марта, как часовщик часы. Илья стоял рядом, не зная, куда деть руки. Саэль следила за каждым движением инструмента. Инга велела ей перестать нависать.

— Он сейчас шевельнётся, я пальцем не туда ткну. Сядь, охранная.

Саэль села.

Внутри шара действительно расходилась тонкая дуга. Проволока Ники удерживала внешний обод, но внутренний уже крошился. Инга нашла похожую деталь в шкафу, примерила и покачала головой.

— Можно перенести в стандартный резерв.

— Что при этом останется от меня? — спросил Март.

— Определим после сравнения. Наш формат не весь ваш рисунок читает.

— Нет.

— Я ещё не сказала, сколько потеряется.

— Вы сказали достаточно.

Инга поставила паяльник.

— Хорошо. Тогда ремонтируем как есть. Только пальто в подарок не обещаю.

За работу она попросила не деньги. Потребовала провести её через шлюз к нижнему порту. Там жила дочь, у которой Инга хотела провести последние месяцы.

— Вас не выпускают? — спросил Семён.

— Выпускают после сдачи контрольной копии. Я не сдаю.

— Почему?

Инга подняла руку. Пальцы слегка дрожали.

— Это четвёртый корпус. Изношен, новый не заказываю. Хочу жить сейчас. Если меня переедет автобус, не хочу, чтобы отсюда вышла женщина с моим сегодняшним утром и опять принялась чинить им станции.

— Вы можете отозвать договор, — сказал ревизор.

— Я уже год отзываю. Они говорят, это решение обусловлено усталостью. Хотят меня отдохнувшую спросить. Стереть пару плохих лет, спросить ещё раз. Такая я, наверное, согласилась бы. Но это они её пусть спрашивают. Я здесь.

Илья посмотрел на фотографию мужей. Один был снят на фоне моря, другой держал щенка, третий стеснялся камеры. Про потерю нельзя было узнать по количеству тел.

Инга сняла внутреннюю дугу Марта и приготовилась вручную выточить переходник. По её оценке, сама работа требовала часа. Ника подавала инструменты, путая названия, но запоминая с первого раза. Инга не хвалила. Просто начала просить сложнее.

У шкафа с медицинскими деталями на каждой коробке был один штамп: «Восстановление исходной конфигурации предпочтительно». Илья спросил, что означает предпочтительно.

— Означает, что платят за стандарт. Нестандартное время идёт за мой счёт. Ему в стандарт нельзя, у него нет вашего исходного человека.

— Исходного, — повторил Март. — Как нехорошо звучит. Мне всегда казалось, я и так первый в очереди на себя.

— Ты первый. Только очереди у них не под тебя.

Она раскрыла ящик с отходами. Там лежало несколько тонких обручей, похожих на внутреннюю дугу шара. Инга перебрала их, выбрала два и положила рядом.

— Это уже использованные? — спросила Саэль.

— Это недоиспользованные. В стандартном корпусе край нужен целый. Мне хватит середины. Никаких чужих рисунков нет, чистый материал. Показываю перед тем, как резать.

Март попросил увеличить изображение на экране. Инга подчинилась. Курьер смотрел долго, дольше, чем требовалось мастеру. Она не торопила, просто доела бутерброд.

В дверь постучали. Вошёл молодой человек с короткой рыжей бородой. На шее у него висела табличка «Адаптация завершена». Он прятал правую ладонь под мышкой.

— Инга Яковлевна, опять.

— Сядь. Покажи.

Ладонь дрожала. Молодой человек рассказывал, что через неделю выходит на работу, будет водить грузовую кабину. В регистратуре ему назначили повторный блок двигательного привыкания, но от него дрожь проходила на полдня, а потом возвращалась сильнее.

Инга проверила кисть, заставила поднять её, опустить, повернуть. Затем ткнула ногтем в маленький шрам ниже локтя.

— Вот где трёт. Тяга короткая. Они тебе не привыкание должны назначать, а тягу переставить.

— Сказали, организм правильный.

— Организм правильный. Ты длиннее прежнего хозяина на четыре пальца, а рука у него отдельно стандартная. Сейчас скобу ослаблю. Ключ вон оттуда, маленький.

Ника подала ключ. Инга показала молодому человеку в зеркале, что делает, и попросила подтвердить. Через минуту дрожь уменьшилась. Не пропала совсем, но он смог поднять со стола пустой стакан.

— Не водить сегодня, — велела Инга. — Завтра к хирургу. Я только разгрузила. И пусть пишет не «жалобы не подтверждены», а длину тяги. Если не напишет, приходи, сама ему на лбу размер поставлю.

Молодой человек рассмеялся, затем резко стал серьёзным.

— Сколько должен?

— Стакан на место поставь. И дверь придержи, она лупит.

Когда он ушёл, Илья спросил, действительно ли здесь возвращение почти бесплатно.

— Дешёвое — да. Стандартные руки, ноги, обязательная отсрочка. Чем точнее себя хочешь, тем дороже. Но люди живут. У нас соседка после пожара всех троих детей забрала. Зрения у младшего нет, собираем на хорошее. А мальчик есть. Вот этого не вычитай, когда со своими бумагами пойдёшь.

— Не собираюсь.

— Собираешься. Лицо такое. Сейчас увидишь плохое и решишь, что всё здесь из плохого сделано. Я семьдесят два года тела чиню. Мне не надо объяснять, где враньё. Только станцию не выключай, пока моя соседка за ребёнком ходит.

Илья вспомнил Нестерова и его последнюю просьбу. Два совершенно разных человека говорили ему почти одно и то же. Это была не защита администратора. Это были дети, швы, работающие механизмы, на которые опирались прямо сейчас.

За стеной зазвонил телефон. Инга подняла трубку локтем, придерживая дугу пальцами.

— Да, Тась. Нет, ещё не вышла. У меня человек рассыпается. Не мой, не начинай. Нет, ему не девяносто. Не знаю, сколько. Не выясняла.

Она слушала, время от времени произнося «угу». Потом вдруг посмотрела на висящую кофту.

— Ключ у тебя есть. Я не отменяла, только задерживаюсь. Я приду, ты же знаешь. Ну да, раньше тоже говорила. Сейчас не работа надолго. Я договор закончила.

Трубка замолчала. Инга не сразу опустила её.

— Дочь? — спросил Илья, прежде чем успел остановиться.

— Дочь. Проверяет, не передумала ли. У неё основание есть. Я дважды уже чемодан собрала, потом кому-нибудь стало нужно. Один раз ей восемь было. Один — сорок пять. Восемь она мне простила легче.

— Она знает про отказ от копии?

— Знает. Сама не согласна. Боится, что я уйду, а у неё сразу настоящая мать будет, которую можно по-настоящему потерять. Раньше я в станции лежала запасная, ей спокойнее. Мне нет.

Инга отодвинула паяльник и некоторое время массировала пальцы. Ника поставила перед ней воду. Мастер посмотрела на чашку, потом на девочку.

— Кофе бы.

— Вода есть.

— Ладно, воду.

Она выпила и вернулась к работе. Илья увидел, как трудно ей удерживать маленькую дугу. Предложил взять держатель.

— Возьми. Только держишь металл, не меня. Если руки станут отказывать, сама скажу.

Саэль стояла справа. Левая повязка цеплялась за угол стола, она подтянула её выше и спросила, можно ли ей проверять температуру соединения. Инга согласилась. Март наблюдал через выносное зеркало. Каждый занимался своим участком, и впервые с начала дороги Илья мог помогать, не принимая решения о чужом будущем.

Пока они работали, Илья с Семёном спустились в регистрационный зал. Там стояли капсулы с готовыми телами. Каждая ждала своего сознания. В соседнем помещении — сознания, которым не досталось тел.

Их проводил Николай Захарович. На лестнице он остановился, чтобы дать пройти двум грузчикам с высоким пустым креслом. На подлокотнике болталась наклейка с именем. Илья успел прочитать только «Евгений».

— Сегодня не успел, — сказал проводник, заметив взгляд. — Семья забрала, а кресло вернуть велели. Не всё у нас вовремя. Только там голос не повышайте. В резерве звук по всем идёт, настройка старая.

На нижнем этаже не было лиц. Большие плоские шкафы, кабели, лампы с номерами. У окна сидела женщина в вязаном жилете и вводила сведения в терминал. Возле её клавиатуры стояла тарелка с половиной яблока. Проводник назвал её Ольгой Степановной, предупредил про внешнее дело и ушёл.

Семён представился. Сотрудница выслушала, прочитала удостоверение и передала ему чистый запрос.

— Список полностью не дам. Можно по личному имени, номеру договора или источнику прибытия. У нас люди, не каталог. Даже вашему ведомству целиком нельзя.

Илья положил на стол журнал причала. Внутри остались четыре номера, связанные с учебной программой. Он не собирался искать именно их; до этой минуты четыре строчки были частью общей истории вывезенных детей. Здесь номера совпали с форматом на шкафах.

— Эти источники можете проверить? Мы представляем свидетельство от семьи одного участника. Остальных пока только ищем по месту прибытия.

Ольга Степановна надела очки. Читала внимательно, не спрашивая, почему бумага помята и пахнет речной водой. Потом ввела первый номер.

— Этот вне нашего хранения. Передан в технический фонд. Ответить не могу.

— Жив?

— Не могу подтвердить. Здесь нет текущего состояния.

Второй номер не нашёлся. Для третьего система выдала запрет разглашения по договору обучения. Четвёртый был в резерве, активная непрерывность поддерживалась.

— Это значит, сознание продолжает работать? — спросил Илья.

— Не всё время с одинаковой скоростью. Но не выключалось окончательно.

— Договор кем подписан?

Она повернула экран. Там стояло название администрации воздушных причалов и дата восьмилетней давности. В приложении были учебные модули: расчёт нагрузок, распределение сетевых задач, автоматическое приспособление к совместной обработке. Илья прочитал дважды. Названия могли означать занятия. Могли означать труд. Только ниже не было срока окончания.

— В программе нет выпуска, — сказал он.

— Нет.

— Вы знали?

Ольга Степановна сняла очки.

— Я знаю, как его хранят здесь. До этого он был в другом месте. Слово «обучение» в договоре стоит. Удалять его я не вправе. Добавить ваш запрос могу.

— А запрос самого человека?

— Может подать. Если ему доступна речь и если хочет.

— Кто это проверяет?

Она посмотрела на выключенный экран соседней кабины.

— Мы. Сейчас можем проверить.

Семён достал ручку. Илья почувствовал, как сильно ему хочется потребовать сразу всё: открыть шкаф, выдать тело, соединить с матерью. Он удержался. Впервые за восемь лет человеку собирались задать вопрос, а Илья уже почти приготовил ответ вместо него.

Список договоров, связанных с резервами, содержал четыре фамилии из журнала причала. Активное хранение здесь подтверждалось только для четвёртой записи.

Среди них — старший сын Веры.

Илья проверил номер. Совпадал с письмами. Юноша не учился в навигационной школе. Его использовали как вычислительный ресурс при первых стабилизациях, а затем передали станции на хранение. Договор подписала администрация причалов. Родительское согласие заменяла общая фраза об образовании.

— Сделаем копию, — сказал Семён.

— И выведем его.

— Сначала установим, может ли он ответить.

Ревизор добился сеанса. На экране появилось лицо взрослого человека. Не семнадцать лет — двадцать пять. Оно смотрело из серого пространства.

— Мама жива?

Илья кивнул.

— Егор тоже. Она его забрала. Бодю... Я не знаю, кто у вас кто.

Человек на экране прикрыл глаза.

— Егор не брат. Она соседского усыновила. Значит, получилось.

— Мы можем связать вас.

— Не сейчас. Я не знаю, что ей говорить. Я письма видел. Мне показывали перед отправкой. Я не возражал.

Илья хотел сказать, что это не его вина, но мужчина поднял руку.

— Не надо сразу утешать. Просто передайте, что я живой. И что напишу сам. Не готовое письмо. Сам.

Семён зарегистрировал его имя — Артём. Отдельный живой источник. Рядом оставил адрес убежища доктора Вель.

На этом сеанс можно было закончить. Ольга Степановна даже подняла руку к выключателю, но Артём спросил:

— Вы уже уходите?

— Пока нет, — ответил Илья. — Нам объяснили, что время ограничено. Я не хотел вас утомлять.

— Там не время ограничено. Канал служебный. Двадцать минут на обращение. Можно попросить ещё.

Ольга Степановна посмотрела на Семёна. Ревизор кивнул и написал новый запрос. Она ввела номер.

— Ещё двадцать. Если будет вызов с выдачи, прервусь. Тогда подождёте, соединение сохраняется.

Артём сел на что-то невидимое. Серое пространство за ним не менялось, но лицо приблизилось к камере. У него были маленькие морщины у глаз. Илья вспомнил фотографию семнадцатилетнего мальчика в журнале. По снимку нельзя было догадаться, какие именно восемь лет его ждут.

— Вы сказали, Вера Игнатьевна забрала Егора, — произнёс Артём. — Она так и представлялась, полностью?

— На причале все её так зовут.

— Значит, не сдала. Её после перехода всегда домой тянет, она начинает фамилии путать. Если всех по имени-отчеству, ещё держится.

— Она продолжает работать.

— Конечно. Там без неё за неделю койки кончатся.

Он улыбнулся, но улыбка быстро ушла.

— Я письма читал. Сначала они давали мне самим писать, только правили, что про устройство нельзя. Потом начали готовые. Я мог отказаться. Теоретически. Скажут: «Отправка задержится, родители будут переживать». Я соглашался. А однажды написал отдельно, чтобы маме сообщили про работу. Уведомление зарегистрировали. Через месяц опять письмо про навигацию. Я и его согласовал.

Илья чувствовал, как слова об отсутствии вины уже подступают к языку. Он сжал края стула.

— Что происходит при отказе? — спросил Семён.

— С письмом? Ничего. Сначала ничего. Потом дают меньше внешнего времени, потому что нет связи с учебным заданием. Здесь можно месяцами сидеть, а у вас минута. Или наоборот. На работе стабильно шло. После работы всё скачет.

— У вас прошло восемь лет?

— По личному счёту восемь и три месяца. По договору я всё ещё на втором учебном цикле. У них удобно считается: цикл пока не закончен, срок не вышел.

Он потеребил рукав. Илья только сейчас понял, что одежда в сером пространстве не выдаётся вместе с телом. Артём сохранял изображение той формы, в которой попал в программу. Она давно стала мала даже в его представлении.

— Там были другие? — спросил Илья.

— Были. И сейчас есть. Только я не имею права за них сказать. Некоторые реально учились. Навигацию знали лучше преподавателей, потому что считали настоящий поток. У нас наставник хороший был, Лиод. Он однажды остановил смену, когда девочка не смогла разделить себя и общий расчёт. Его потом перевели. Нас не выключили. Работали медленнее.

— Вы можете дать его имя для запроса?

— Могу. Но не пишите, что он участвовал в похищении. Он нас вытаскивал, как умел.

Семён написал имя и показал лист к камере. Артём проверил букву, попросил исправить. Ревизор исправил без спора.

Илья спросил, нужны ли ему тело и выход сейчас. Артём не ответил сразу.

— Я хочу сначала понять, какое тело. Здесь предлагают отправить в стандартный. Сказали, надо заново привыкать к частям, которые раньше не были моими. Я в чужое жить пойду, а мама будет ждать прежнего. Не надо делать вид, что это мелочь.

— Не будем, — сказал Илья.

— И что я снаружи делать стану? Нагрузки считать могу. Только у вас они другие. Работы нет. В школе я шесть классов закончил. Здесь говорят, аттестат дадут по программе. Я им теперь не очень верю.

Семён предложил оформить подтверждение освоенных навыков отдельно от договора. Артём выслушал, затем попросил оставить запись для него самого, а не отправлять сразу матери. Он не хотел первым настоящим письмом прислать список того, что с ним сделали и что он умеет после этого.

— Вы можете написать ей сейчас, — сказал Илья. — Текстом. Я передам, когда появится связь с убежищем.

— Могу. Но не вам надиктовать.

Ольга Степановна включила ему редактор. На краю экрана появился белый прямоугольник. Артём смотрел в него, не печатая. Илья отвернулся. Он видел слишком много чужих первых строк за последние дни и всё ещё забывал, что первое слово не обязано появляться быстро.

Сотрудницу вызвали с верхнего этажа. Она отошла к телефону. Семён проверял номера резервов. Илья сидел боком к экрану и слышал, как Артём иногда стирает набранное. Этот звук оказался важнее готовой информации: человек действительно выбирал фразу, а не утверждал предложенный вариант.

Через несколько минут Артём сказал:

— Я не закончил. Можно сохранить здесь, без отправки?

— Можно, — ответила Ольга Степановна, вернувшись. — Только отметьте личное хранение. И право остановить передачу.

Она показала, где поставить отметку. Артём сделал это сам. Семён записал, что согласие на письмо не распространяется на дальнейший доступ к содержанию.

— А вам что нужно внизу? — спросил Артём. — Не сюда ведь пришли.

Илья объяснил про центральное дело и сведение. На середине объяснения Артём поднял руку.

— Подождите. Вы хотите, чтобы все расчёты разошлись по источникам?

— Пока мы хотим увидеть условия общего. Потом решать.

— Не переключайте вход одновременно. У них перед нижним узлом буфер короткий. Если две команды, он берёт последнюю. Так было, когда нас на резерв переводили. Один человек успел сразу в два задания попасть. Дальше он уже не ответил.

Семён перестал писать.

— Это вам известно по личному наблюдению?

— Да. Я ждал рядом. Мне сказали, что у него ошибка связности. Я имя его помню. Не номер. Лёва.

Артём заметно напрягся, будто сам хотел остановить рассказ, но уже не мог.

— Я могу объяснить схему. Не всё, кусок, где считал. Только не сейчас. Мне нужно закончить письмо. Я восемь лет сначала делал полезное, потом своё. Своё так и не дошло.

Илья кивнул.

— Сначала письмо. Мы не будем ставить условием помощь.

— Я сам помощь предложил.

— Да. И можешь передумать.

Артём посмотрел на Семёна. Тот вынул чистый лист и написал отдельную короткую строку о праве отозвать согласие. Не попросил подписать обещание заранее.

Когда они вышли, экран оставался включённым. В белом прямоугольнике было видно только обращение к матери; Илья успел отвернуться раньше, чем прочитал дальше. После восьми лет ожидания у Артёма было право на ещё двадцать минут, которыми нельзя распоряжаться снаружи.

В мастерской Инга закончила ремонт. Март снова катался, теперь медленно. На тележке появился маленький зелёный индикатор. Он показывал ресурс — восемьдесят один час в лёгком режиме. При большой нагрузке расход ускорялся. Для дальнейшей жизни требовалось полноценное обслуживание, но до центрального хранилища можно было дойти.

— Никаких прыжков, — велела Инга. — И не стой над водой. Дуга открытая, я герметизировать не успела.

— Всю жизнь хотел услышать, что мне запрещены прыжки, — ответил Март.

Она наконец улыбнулась.

На выходе их задержали.

Двое сотрудников в одинаковых куртках предъявили Инге требование пройти резервирование. Она молча протянула отказ. Старший прочитал, вернул.

— Ваше состояние требует подтверждения способности принять решение.

— Кто подтвердит? Ты, что ли? Я твой корпус из стола достала, когда ты платёж пропустил.

Сотрудник покраснел.

— Инга Яковлевна, я при исполнении.

— Я тоже. Живу пока.

Саэль шагнула вперёд. Илья остановил её и обратился к старшему:

— Она понимает последствия. Ремонт сложного независимого носителя провела час назад. Вот запись. Вот свидетельство врача, который её осматривал. На каком основании вы считаете её неспособной отказаться?

— Отсутствует свежая контрольная копия.

— То есть право отказаться есть только после согласия?

Семён уже писал. Он не повышал голоса. Указал номера удостоверений, время, формулировку. Предложил сотрудникам подписать, что они действительно произнесли это требование.

Они отказались.

Один достал рацию.

Из неё ответил Селиверст.

Илья узнал голос и взял рацию сам.

— Вы знали про Артёма?

— Про кого?

— Ученик с воздушной станции. Восемь лет хранится как ресурс. Его мать получала письма о школе.

Пауза оказалась слишком длинной.

— Та партия позволила восстановить опоры, — ответил администратор. — Иначе его мать погибла бы тогда.

— Он соглашался?

— Ему предложили участие в программе.

— Полные условия?

Селиверст не ответил.

Илья почувствовал, как хочется закричать. Не потому, что получил доказательство. Потому, что администратор опять мог оказаться прав в своей арифметике: без чужого несогласия кто-то действительно умер бы.

— Дайте нам расчёт по хранилищу, — сказал он. — С источниками. Не вывод.

— Вы не успеете разобраться.

— Тогда вам легче будет это доказать.

Рация щёлкнула. Соединение прервалось.

Ингу пропустили. Никто не объяснил почему. На нижнем шлюзе её ждала дочь — женщина с ранней сединой и привычкой сердито обнимать. Они долго стояли, уткнувшись друг в друга. Илья отвернулся, давая им побыть без свидетелей.

Перед расставанием Инга сунула ему схему.

— Центральное питание. Я там работала до этой станции. Не начинай радоваться: чудесной кнопки нет. Но администратор считает только один режим. У него общий резерв на всех. Можно держать отдельно. Дороже в обслуживании, дешевле при аварии. Я ему предлагала.

— Почему отказался?

— Сказал, тогда каждая станция сможет уйти из общего порядка.

Инга разворачивала схему на перилах шлюза. Дочь стояла рядом и придерживала край от сквозняка. Звали её Таисия. Она была выше матери, носила короткую портовую куртку и смотрела на собравшихся так, словно каждый мог в последнюю секунду забрать Ингу обратно.

— Тась, ещё две минуты, — сказала мастер.

— Ты две минуты и в прошлую пятницу говорила.

— Тогда прибор был включён. Теперь выключен.

— Это ты не выключаешься.

Инга хотела ответить резко, но вместо этого передала дочери чемоданчик. Та взяла обеими руками. Это подействовало лучше обещания: инструменты больше не оставались у матери.

— Вот здесь общий накопитель, — сказала Инга Илье. — Не источник. Источники снаружи, он собирает. На полном режиме удобно, один оператор видит все потоки. Только если теряется связность одного участка, он начинает тянуть соседние. И тогда администратору надо решить, кого не держать.

— А отдельно этого не будет?

— Будет другая беда. Отдельный блок может сдохнуть целиком, а остальным всё равно. Поэтому нужны свои люди, проверка, запас. Не подумай, что я тут доброту нарисовала вместо оборудования. Я нарисовала, чтобы поломка оставалась там, где сломалось.

Саэль приблизилась к схеме.

— Требования к мощности?

Инга показала таблицу. Охранница спросила про резерв и последовательность отключения. Получила ответы, которые Илья понимал только наполовину. Он записал, что следует проверить на месте: совместимость, наличие живой поддержки, запрет отключать старую до запуска новой. Инга следила за записью и дважды велела убрать слово «запрет».

— Не потому что на бумаге запрещено. Потому что человек умрёт. Это у вас правило, а там питание. Сам смотри каждый раз.

Илья заменил строку вопросом о пациенте. Саэль попросила вторую копию, но Инга отказала.

— Единственная целая. На месте снимете. Если через автомат, он общий режим обратно подставит. Делайте руками.

Семён достал карандаш, потом убрал и взял свою ручку. Начал переносить самые важные номера на свободный лист. Инга проверила. Где линия проходила слишком близко, заставила развести, чтобы не приняли за соединение.

Таисия держала край всё это время. Затем спросила:

— Вы её точно пропустили? Там копию больше не потребуют?

— Мы получили отказ сотрудников от оформления возражения, — ответил Семён. — Сам запрет не предъявлен. У вашей матери есть зарегистрированное заявление и заключение о способности понимать последствия.

— Значит, могут потом ещё потребовать.

— Могут. Я не буду обещать обратного. Этот экземпляр оставьте у себя. Второй отправим в независимое место хранения.

Инга перестала показывать схему.

— Тась, я знаю, что ты сейчас спросишь.

— Не знаешь.

— Знаю. Почему не сдать последнюю и жить спокойно.

Таисия смотрела на неё, крепко держа чемоданчик.

— Я хочу спросить, почему ты мне не сказала, что рука уже так дрожит. Ты в прошлый раз кружку на полу разбила. Сказала, кошка. Кошки у тебя четыре года нет.

Инга опустила взгляд. Несколько секунд молчала.

— Не хотела, чтобы опять про копию.

— А я хотела поручень в ванной поставить. И еду привезти, которую резать не надо. Ты мне не даёшь даже нормально бояться. Сразу меня в станцию записываешь.

Илья сделал шаг назад, но они разговаривали уже при нём, не замечая зрителей.

— Поручень можно, — сказала Инга.

— Уже стоит. Три месяца стоит. Ты бы знала, если бы пришла.

Мастер медленно протянула руку и взялась за ручку чемоданчика рядом с дочерью.

— Сегодня приду. Ты мне дверь покажешь, где поручень. Я глазами посмотрю.

— И про корпус врачу скажешь.

— Врачу скажу. На новую копию нет.

Таисия резко выдохнула, потом кивнула.

— Я поняла. Мне это не нравится. Но я поняла.

Инга отпустила чемоданчик. Дочь держала его одна. По её лицу было видно, что понимание не принесло спокойствия. Они не договорились любить одно и то же будущее. Просто смогли назвать, какое действие сейчас возможно: прийти домой, показать ванную, поговорить с врачом.

Илья вспомнил собственную записку о субботе. Там тоже всё было просто, пока он не пытался заменить встречу обещанием, что когда-нибудь правильно объяснит причины.

Март подъехал к Инге, сохраняя безопасное расстояние от сквозной решётки.

— У меня предложение по оплате, раз уж обещанное сопровождение завершено. Можно сохранить ваш адрес? Для дальнейшего обслуживания. Согласование сроков строго на ваше усмотрение.

Инга посмотрела на тележку.

— Адрес Тася даст. Только не ежедневные сводки о температуре. Если плохо — говоришь сразу. Если нормально — живёшь. Понял?

— Понял.

— И обычного механика найдёшь. Я не бессрочная гарантия.

— Буду искать. Но вы первая, кто ремонтировал меня, не предлагая сначала стать кем-нибудь подходящим.

Инга отвела глаза к схеме.

— Работа такая. Разобраться, что у тебя уже есть.

Таисия оторвала от портового талона чистый уголок, написала адрес и сунула под крепление тележки. Ника проверила, чтобы бумага не касалась открытой дуги. За шлюзом светился тёплый нижний порт. Оставалось закончить разговор и разойтись.

Она взялась за чемоданчик рядом с дочерью.

— Ну, пусть теперь ещё раз скажет.

Следующая дверь вела через район возвращённых. Центральное хранилище находилось прямо под ним.

До сведения оставалось двенадцать часов.

Глава 10. Те, кто вернулся

У возвращённых не было собственного кладбища.

Обычное стояло через дорогу. Там уже лежали их прежние тела. Иногда к могилам приходили сами владельцы, поправляли оградки, убирали опавшие листья. Иногда родственники просили этого не делать.

Переход вывел их в прачечную. Женщина за прилавком подняла глаза, оценила чужую одежду и сразу поставила дополнительную корзину.

— Грязное сюда. У кого кровь, отдельно. Горячая вода ещё есть.

— Нам в центральное хранилище, — сказал Семён.

— Всем туда. Только приём с утра.

Она показала на скамейку. На ней сидели четверо с дорожными сумками. У мужчины посередине была серая кожа и очень живые сердитые глаза.

— Не с утра. Третий день обещают.

— Значит, третий. Мне не докладывают.

Прачку звали Дуся. Она вернулась пять лет назад, сохранив лицо и привычку перебивать посетителей. Муж ушёл через месяц: сказал, что она стала холодной. Дуся показывала каждому новому постояльцу счёт за отопление и предлагала лично убедиться в обратном.

— Меня больше не злит, когда носки по дому бросают, — сказала она Илье. — А он решил, что я не люблю. Хотел, чтоб орала. Я попробовала. Видимо, плохо получилось.

Она отжала его куртку. Кровь Ефима стала бледно-коричневой, но окончательно не отстиралась.

Снаружи проехал автомобиль с громкоговорителем. Жителям предлагали явиться на окончательное уточнение статуса. Дуся выключила машинку, чтобы услышать, потом включила обратно.

— Раньше раз в год. Теперь каждый день.

Автомобиль остановился у соседнего дома. Из него вышли двое в зелёных плащах. Один нёс чемодан, другой — папку, прикрывая её от моросящего дождя. Дуся отодвинула таз и потянулась к выключателю над дверью.

— Свет зачем гасить? — спросила Ника.

— Чтобы сюда не зашли. Если работают машины, они считают, что открыто.

— А если постучат?

— Тогда открою. Я им про закрыто не вру. Я им открыто не показываю.

Люди со скамейки молча перетащили сумки вглубь помещения. Серый мужчина остался сидеть. Смотрел, как сотрудник с папкой проверяет номера квартир.

— У меня всё правильно, — сказал он ни к кому не обращаясь. — Три уточнения проходил. Пусть ещё раз проверят.

— Геннадий, от окна уйдите, — велела Дуся.

— Почему? Я за что прятаться должен?

Саэль изучила улицу через щель между занавесками.

— У первого в чемодане медицинское устройство. Оружия не вижу. У второго нет средств задержания.

— У второго бумага, — ответила Дуся. — Ему хватит.

Илья снял мокрый ботинок. Колено опухло так, что брюки натягивались поперёк чашечки. Нога требовала остановиться. Он начал медленно разматывать старую повязку и обнаружил под ней почерневший от пыли бинт.

Дуся кликнула в соседнюю комнату:

— Сима, здесь ещё один ходячий. Пока ходячий.

Вышла женщина в коротком шерстяном платье поверх спортивных брюк. На одной ступне — валенок, на другой — медицинская туфля. Она посмотрела на колено, на лицо Ильи и сразу принесла табурет.

— Сюда ногу. Не помогайте, хуже делаете.

— У вас медицинское...

— Работала фельдшером. После возвращения диплом недействителен. Если вам нужен действительный, обойдёте кладбище, повернёте к станции, посидите в очереди. У них, наверное, тоже есть табурет.

Илья положил ногу.

Сима работала без лишней деликатности. Промывала ссадину, ощупывала сустав, спрашивала, что именно он повредил и сколько раз после этого бегал. На третьем «не помню» подняла глаза.

— Это про память или вы меня не слушаете?

— Про память. Но сколько бегал, действительно не считал.

— Тогда запишем: неоднократно. Ночь пешком — нет. Лестницы — с опорой. Если горячее станет, скажете. Не терпеть до общего героизма.

Она затянула новую повязку. Саэль внимательно следила за положением рук.

— Я могу фиксировать сустав при перемещении, — сказала она.

— Можете. Только не выпрямляйте силой. А вам левую руку давно смотрели?

— Шестнадцать часов по моим измерениям.

— Дайте сюда.

Саэль прижала кисть к груди.

— Есть вероятность защитной реакции.

Сима остановилась. Не стала хватать, уговаривать, успокаивать. Подвинула таз, разложила инструменты так, чтобы охранница видела каждый.

— Объясните, как к вам подходить.

Ответ занял несколько минут. Саэль перечисляла углы, зоны, движение, которого не выдержит. Сима переспрашивала, повторяла своими словами и лишь потом касалась. Ника впервые увидела, как взрослая женщина слушает Саэль не потому, что боится пистолета, а потому, что та лучше знает собственное тело.

За окном коротко постучали.

Дуся выругалась и пошла открывать. Серый мужчина с явным облегчением поднялся со скамейки. Теперь у его страха появлялась возможность закончиться проверкой.

Сотрудники вошли, вытирая обувь о коврик. Старший снял капюшон. Лицо у него было совсем молодое; над верхней губой — мокрые редкие усы. Второй берег чемодан от воды с такой заботой, словно аппарат принадлежал ему лично.

— Повторное уточнение, — сказал старший. — Сохраняйте спокойствие. Основные записи, пожалуйста.

Дуся принесла папку. Сима не оторвалась от Саэлиной руки.

— Я занята. Моя под чайником.

— Посторонние у вас зарегистрированы?

Семён предъявил разрешение. Молодой сотрудник прочитал его, несколько раз проверил номер и заметно оживился.

— Ревизия? По нашему участку?

— Не по вашему. Транзит. Но я буду присутствовать при уточнении, если владелец помещения не возражает.

— Не возражаю, — ответила Дуся. — Пусть присутствует. Может, хоть раз чай в это время выпью.

Аппарат из чемодана напоминал старый портативный радиоприёмник. К нему подключали две медные пластины. Между ними ставили ладони проверяемого. На бумажной ленте появлялся неровный рисунок.

Геннадий первым протянул свои документы.

— Фамилия есть. Прежняя запись есть. Я уже показывал. Родился здесь, работал на пятом маршруте. Вернулся двадцать третьего сентября. Могу все остановки назвать.

Сотрудник с усами кивнул.

— Не требуется. Ладони не прижимайте, просто держите.

Рисунок потянулся по ленте. В трёх местах линия перескочила. Аппарат пискнул.

— Изменение, — сказал второй сотрудник.

— Конечно изменение, — отозвался Геннадий. — Мне в пятницу пятьдесят девять. Я не должен таким же всё время быть.

Старший сравнил ленту с прежним образцом.

— Сильное отклонение по реакции на знакомое событие. Когда последний раз видели дочь?

Геннадий отпустил пластины.

— Двадцать третьего сентября. В день возвращения.

— Почему не встречались после?

— Она не хочет.

— Раньше отношения были близкими?

— Были.

— Вы испытываете прежнюю эмоциональную реакцию при воспоминании о ней?

Геннадий посмотрел на окна. Его дочь, вероятно, жила в одном из домов через дорогу. Илья почти физически почувствовал расстояние, которое нельзя пройти без разрешения того, кто стоит на другом конце.

— Я скучаю, — ответил мужчина.

— Так же, как раньше?

— Раньше она приходила.

Сотрудник перестал писать. Он действительно не знал, куда отнести эту фразу.

Второй открыл узкую секцию чемодана. Там лежали прозрачные браслеты.

— Дополнительное наблюдение. Пойдёте с нами до станции.

— Почему? — спросил Семён.

— Отклонение реакции.

— В документе установлен допустимый предел?

— Общая инструкция.

— Покажите.

Пока молодой сотрудник искал инструкцию, Геннадий сел обратно на скамейку. Лицо у него стало совершенно неподвижным. Теперь он старался не испытывать ничего лишнего, чтобы не увеличить отклонение. Илье от этого захотелось убрать аппарат со стола.

Сима закончила повязку Саэль и вышла вперёд.

— Дочь перестала приезжать после первого уточнения. До него он не думал, что должен доказать любовь. После начал проверять себя каждый день. Вы сейчас меряете не возвращение. Вы меряете ваши визиты.

— Вы врач?

Она показала недействительный диплом.

Сотрудник с чемоданом отвёл глаза. Старший взял бумагу, прочитал год выпуска и вернул.

— Я не могу отменить распоряжение.

— А исполнить без условий можете? — спросил Семён.

Вторая страница инструкции нашлась. Там требовалось сравнение с собственными реакциями после возвращения. Последний образец Геннадия был снят до смерти. Сотрудник проверил дату и медленно убрал браслет.

— Мы запросим новый образец. До подтверждения приходить не нужно.

— Сами придёте? — спросила Дуся.

Он не ответил. Записал что-то в папку. Второй сложил аппарат.

Молодой сотрудник задержался в дверях.

— У меня отец тоже не сразу привык. Я не хотел...

Геннадий отвернулся к стене. Сотрудник договорить не смог.

Когда автомобиль уехал, Дуся включила свет. Машинки снова зашумели. Геннадий сидел, опустив руки между коленями.

— Я всё правильно принёс, — сказал он.

Ника молча поставила перед ним чай.

Семён переписал номер инструкции в блокнот. После этого долго смотрел на собственную ладонь, где ещё оставалась утренняя заметка о капитанском приказе.

— Я использовал эту категорию, — произнёс он наконец. — Посмертные производные. В прошлом году согласовал передачу одиннадцати дел. Не людей. Так я себе объяснял. Одиннадцать дел.

— У вас фамилии остались? — спросил Илья.

— Должны быть в архиве.

— Тогда найдём.

— Сначала надо установить, куда их передали. Я не стану обещать, что мы их найдём, до проверки.

Саэль подняла руку, проверяя новую повязку. Сима разрешила. Март подкатился к Геннадию и попросил назвать первую остановку пятого маршрута. Не ради доказательства. Ему требовался путь к центральному зданию.

Водитель ответил сразу. Потом добавил ещё две остановки и предупредил, где сейчас раскопана дорога. Его голос постепенно перестал звучать так, словно каждое слово попадало под прибор.

— А главное уточнение? — спросил Илья у Дуси, когда водитель закончил.

— Живые мы или оставшееся. Они формулировку меняют. Суть ту же.

Семён достал список. В нём возвращённые числились как «посмертные производные личности». Это позволяло сохранять их без согласия — для защиты источника, завершившего жизнь.

— А вы что о себе считаете? — спросил он.

Дуся остановилась.

— Мужчина, я с вами сейчас разговариваю. Вам этого мало?

— Мне достаточно. Для документа нужно прямое заявление.

— Ну так и запишите: разговариваю и собираюсь закончить стирку.

Он записал. Она проверила, расписалась и только потом вернулась к работе.

Ника нашла на столе книгу с детскими рисунками. Среди них были воздушные причалы. Не их станция — другая, с круглыми площадками. На обороте стоял штамп Ефима.

— Вы его знали?

Дуся взяла рисунок и села.

— Знала. Он сюда приходил. Дочку искал.

— Где она?

— Умерла при первом сведении. Вернулась не вся, как они говорят. Он боялся, что заберут на уточнение. Прятал. Потом сам ушёл носителем. Думал, принесёт ей доказательство, что можно жить без их разрешения.

Илья вспомнил слова у двери: «Дочь. У буксира. И мальчик». Ефим не называл Нику дочерью. Он хотел, чтобы нашли двоих разных людей, а Илья слышал только собственную спешку.

— Она здесь?

Дуся кивнула на дверь прачечной.

На улице маленькая женщина развешивала простыни. Держала прищепки во рту и двигалась медленно, стараясь не уронить ткань на землю. У неё было лицо сорокалетней, но Ефимова дочь должна была умереть совсем молодой.

— Вернулась и постарела, — пояснила Дуся. — Время-то не кончилось.

Её звали Рита. Она слушала рассказ об отце, снимая прищепки по одной. Не плакала. Когда Илья сказал, что Селиверст обещал сохранить его, аккуратно положила последнюю прищепку на край таза.

— Значит, можно забрать.

— Мы не знаем состояние.

— Я тоже своё не знала. Разберёмся.

Илья спросил, пойдёт ли она с ними. Рита посмотрела на ещё не развешенное бельё.

— Подождёте десять минут?

Ника взяла мокрую простыню за другой край.

Десяти минут не хватило.

Рита развесила бельё, ушла в пристройку и вернулась с длинной коробкой. Поставила её на стол, отодвинула стаканы. Внутри лежали обувная щётка, гребень, фотография девочки на велосипеде и аккуратно сшитые листы, исписанные с двух сторон.

— Его письма, — сказала она. — Он оставлял, если не мог меня дождаться.

Илья не потянулся к листам.

— Нам можно?

— Не всё. Вот эти.

Она выбрала три, остальные убрала обратно. Ефим писал крупно и торопливо. Извинялся за опоздание, рассказывал, где видел знакомых, напоминал, что нужно носить шарф. На последнем листе почерк стал мельче.

«У них исходным считается тот, кто умер. То есть ты в двадцать один год. Всё, что случилось с тобой после, они называют продолжением, которое может быть удалено при восстановлении. Я нашёл два случая, когда это оспорили. Нужны независимые свидетели нового решения. Не того, какой ты была со мной. Того, чего старая ты знать не могла».

Ниже стояли адреса. Один зачёркнут. Второй — школа за насосной станцией.

Рита коснулась листа ногтем.

— Он хотел, чтобы учительница подтвердила, что я пошла учиться. После возвращения. Когда была живая... до того, я школу бросила.

— Почему не подтвердила?

— Школу закрыли. Учительница умерла. Не вернулась.

Ника опустила взгляд на фотографию. Девочка с велосипедом была Ритой. По краю снимка шла тёмная полоса. Старый отпечаток, который долго держали в руках.

— А остальные ученики?

— Кто здесь, кто нет. Их начали уточнять. Отец спрятал журнал школы, чтобы потом восстановить, кто учился. Я не знаю, куда.

— В школе, — сказала Ника.

Рита посмотрела на неё.

— Он же хотел, чтобы нашли, когда понадобится. Куда бы ты спрятала журнал причала? Не в суп.

Илья начал объяснять, что подобная логика не всегда работает, и остановился. Его первая тетрадь оказалась в цифровом фонде. Иногда источник действительно хранили возле того, о чём он свидетельствовал.

Геннадий знал школу. Предложил проводить, но Дуся велела ему сидеть: после проверки руки ещё дрожали. Тогда он нарисовал маршрут. Семён положил план в блокнот и подчеркнул место, где раскопали дорогу.

Пошли втроём: Илья, Ника и Рита. Саэль осталась у прачечной, потому что сотрудники могли вернуться. Семён искал своих одиннадцать дел через станционную связь. Март сначала захотел с ними, но камень на улицах был крупный, и тележка застряла бы через десять шагов. Он принял отказ без обиды, хотя Илья видел, как камера опустилась.

— Дайте мне хотя бы маршрут, — попросил курьер. — Я сверю повороты. Водители иногда рисуют так, будто надо ехать, а не идти.

Он оказался прав. Геннадий обозначил остановку автобуса вместо входа в переулок. Март нашёл короткий обход вдоль прачечных труб.

Город за порогом был живее, чем представлялось по объявлению. Кто-то ремонтировал крышу, две женщины ругались из-за яблоневой ветки, мужчина в красном шарфе вёл ребёнка на музыку. Возвращённых нельзя было узнать с уверенностью. У некоторых менялся оттенок кожи, у других только привычки. Рита по дороге сняла мокрую варежку и отдала Нике. Девочка не взяла.

— Мне не холодно, — пояснила Рита.

— Совсем?

— Чувствую, что холодно. Но не хочется сразу спрятать руки. Если держать долго, замёрзнут. Я ставлю себе часы.

Она показала простой будильник в кармане. На циферблате были нарисованы две красные метки.

— Сима придумала. Я раньше пальцы не берегла, пока не почернели. Врач сказал, это доказывает отсутствие инстинкта самосохранения. Сима сказала, это доказывает отсутствие перчаток.

Ника всё-таки взяла варежку.

— На обратном пути отдам.

Школа стояла у канала. Трёхэтажное кирпичное здание с выбитыми нижними стёклами. На двери висел замок; под ним была прибита свежая табличка о передаче помещений под склад. Сбоку вход закрывали не только досками, но и полоской белого материала, знакомого Илье по исчезающим причалам.

Рита остановилась за два шага.

— Вчера этого не было.

Илья раскрыл тетрадь. Вместо схемы появилась регистрационная строка: «Учебный участок закрыт. Независимая деятельность после закрытия не подтверждена».

Тот, кто составлял запись, видел пустое здание и не проверил годы до пустоты.

— Через верх, — предложила Ника.

— Я туда не залезу.

— Ты стой внизу. Я спущу.

— Там белое.

— Оно у двери. До крыши ещё не дошло.

Она говорила уверенно, но руки уже слишком быстро перебирали верёвку на поясе. Илья заметил это и попросил её остановиться.

Ника вскинула голову.

— Что опять?

— Мы не знаем, сколько будет держаться стена. Я не смогу тебя вытащить, если она исчезнет.

— А ты всё время думаешь, что сможешь?

Он замолчал.

Рита обошла здание и нашла окно подсобки. Решётка была отогнута с одной стороны. На подоконнике лежал свежий окурок. Она позвала негромко:

— Евсей Никитич?

В темноте зашевелились.

— Ничего тут нет. Увозили уже.

— Это Рита. Я здесь училась.

— Знаю, кто ты. Чего пришла?

Из подсобки выглянул старик в вязаной шапке. Щека с одной стороны обвисла, но глаза были быстрыми. Он разглядывал Илью и Нику с таким недоверием, что Илья сразу убрал тетрадь.

— Журнал ищем, — сказала Рита. — Отец оставлял.

— Не было журнала.

Ника показала на его руки.

— Чернила у вас. На двух пальцах. Значит, пишете. Внутри сухо?

— Тебе чего?

— Если сухо, бумагу можно сохранить. Если сыро, скоро сгниёт. Мы не забрать для продажи.

Старик сплюнул в сторону канала. Потом исчез. Через минуту в боковой стене открылась низкая дверь, которую Илья принял за люк.

— Быстро. И ногами не по листам.

В школе осталась одна обитаемая комната. Печка, раскладушка, стол, чайник. На полу лежали страницы, прижатые кирпичами. Евсей Никитич был школьным сторожем. После закрытия его уволили, но он не съехал: никто не мог решить, кому полагается квартира при здании. Он платил за электричество, топил печь и переписывал списки учеников, пока исходные записи не исчезли полностью.

— Зачем переписывать? — спросил Илья. — Можно фотографировать.

— Чем?

Он показал неработающий телефон.

Илья почувствовал знакомое стеснение человека, который предложил универсальную автоматизацию вместо простого предмета, которого нет.

На столе лежал журнал. Не школьный, а общий: рядом со списками кто-то записывал расход дров. Имя Риты стояло на странице, где отличалось даже число столбцов.

«Начала читать длинные слова. Сама принесла заявление. Попросила не сообщать отцу до экзамена».

Рита отвернулась.

— Я хотела ему показать сразу аттестат. Он всё спрашивал, как было раньше. А я раньше не училась.

Старик провёл пальцем по странице.

— Сдала. Здесь отметка.

— Я знаю.

— Ты-то знаешь. Эти не знают.

Илья хотел взять журнал. Евсей Никитич удержал его за обложку.

— Он один.

— Сделаем копии здесь.

— Бумаги нет.

Ника вытащила из сумки почти чистые упаковочные листы. Рита принесла школьный мел. Илья разложил страницы, записал происхождение, фамилию сторожа, даты. Сравнил почерк с другими записями, чтобы не выдавать реконструкцию за подлинник. Там, где слово расплылось, оставил пустое место.

Старик наблюдал за каждым движением.

— Отец её просил всех вернуть. Я ему сказал, кто умер, не всех возвращать надо. У меня жена лежит. Я знаю, где. Мне не нужно, чтобы потом опять доказывать, моя ли.

Рита кивнула.

— Знаю. Вы и тогда так говорили.

Ника посмотрела на старика сердито. Рита взяла её за рукав.

— Он мне не запрещал учиться.

Белая полоса у боковой двери добралась до пола. Под ней исчез угол кирпича. Илья начал складывать бумаги.

— Нужно уходить.

Евсей Никитич сел на раскладушку.

— Я за квартирой здесь. Если уйду, потом скажут, не проживал.

— Если останетесь, может исчезнуть весь участок.

— Так оно и хочет.

Илья раскрыл тетрадь. Участок ещё считался пустым. Он зарегистрировал собственное присутствие, затем Ритино. Но система отказывалась принимать независимое существование здания: их заявление относилось к поиску архива, а не к пользованию помещением.

— Скажите, что вы здесь живёте, — попросил он сторожа.

— Я уже сказал.

— Всей записью. Имя, с какого года, что сейчас делаете.

Старик раздражённо выпрямился.

— Евсей Никанорович. Не Никитич, Рита, я тебя сколько учил. Живу с женой... жил с женой с шестьдесят восьмого. Сейчас чайник поставил. Вот. Кипит. Вы мне дайте его снять.

Ника бросилась к печке и переставила чайник на кирпич.

Белая полоса остановилась.

Илья добавил новое свидетельство. Рита подтвердила, что старик открывал дверь, разговаривал, пользовался жилым помещением. Старый статус закрытой школы не отменял действующую квартиру. Граница исчезновения упёрлась в противоречие и замерла, не получив права выбрать.

— Долго это продержится? — спросил Евсей.

— Не знаю. До сведения. Мы пытаемся его остановить.

— Тогда не обещай больше.

Он наконец начал собирать вещи. Не потому, что поверил в победу. Потому, что получил запись о квартире, с которой мог уйти и вернуться, не притворяясь человеком, всё бросившим добровольно.

Из школы вынесли три сумки журналов, чайник и портрет учительницы. Ника несла портрет под мышкой, прижимая лицом к себе, чтобы стекло не намокло. Рита не попросила развернуть. На обратном пути она назвала учительницу по имени и рассказала, как та читала вслух объявления о закрытии школы, потому что некоторые ученики ещё не умели.

У прачечной Евсей остановился.

— Я на кухне сяду. С вашими там... Не мешать буду.

Дуся забрала у него чайник.

— Кипяток у меня свой. Садитесь, где чисто. Если помогать не хотите, хоть дверью не хлопайте.

К вечеру он первым согласился подтвердить Ритино самостоятельное решение после возвращения. Не полюбил возвращённых разом, не переменил отношение к смерти жены. Просто помнил конкретную ученицу, которая сама принесла заявление, и не собирался отдавать это чужой бумаге.

Вечером прачечная превратилась в штаб. Рита позвала знакомых возвращённых; Семён проверял дела, Илья искал, где отдельные свидетельства можно прикрепить к маршруту. Саэль сидела у двери с книгой упражнений и не вмешивалась, пока её не просили. Март ездил между столами, собирая подписи. Он впервые делал это собственными зажимами, а не чужими руками.

Система принимала возвращённых живыми источниками, если два независимых человека подтверждали, что они принимают новые решения после возвращения. Прежде это считалось слишком сложным — проще было использовать старую запись смерти. Теперь в прачечной оказалось двенадцать свидетелей. У каждого была собственная причина не хотеть уточнения и собственная причина опасаться отказа от него.

Рита подписала заявление первой.

Дуся внимательно прочитала, потом указала на строчку:

— Здесь «согласна на сохранение». Я не согласна.

— Здесь «не согласна», — ответил Семён.

— А, вижу. Очки надо менять. Не вздумайте мне теперь зрение в статус записывать.

До сведения оставалось восемь часов. Тетрадь перестала показывать целые маршруты. Края страниц белели. Селиверст уже отсекал отдельные миры от общего питания.

Илья разложил схему Инги. Центральный узел имел двенадцать питающих линий. На каждой стоял общий предохранитель, а ниже — раздельные выходы. Администратор поддерживал единую версию, потому что она потребляла меньше энергии, пока все события совпадали. При расхождениях система тратила ресурс на их устранение. Чем больше люди сопротивлялись, тем дороже становилось насильное совпадение.

— Вот откуда дефицит, — сказал Илья.

— Частично, — поправил Семён. — Инга не обещала полной независимости.

— Я понимаю.

Саэль наклонилась над чертежом.

— При разделении линий они потеряют центральный резерв. Некоторые остановятся.

— Значит, надо сначала дать им время подготовиться.

— Восемь часов недостаточно.

Март подкатился к схеме.

— В Низине дороги держат те, кто ими пользуется. Если закрывается общий маршрут, я могу повести частный. Не один, конечно. Курьеров много. Сонда знает, кого найти.

— На причалах Дрон может держать нижний подъёмник, — сказала Ника. — Пока тросы не тронут.

— В световом городе доктор знает убежище, — добавил Илья. — На «Кедре» уже сделали независимое питание. У Инги станция.

Рита смотрела на них, переводя взгляд с одного на другого.

— А вы раньше не могли спросить этих людей?

В комнате стало тихо.

Они бежали к центральному хранилищу, будто всё решение действительно находилось у одного человека. По дороге научились сохранять каждого отдельно и всё равно продолжали собирать власть в одной тетради.

Илья открыл её на странице убежища. Вместо приказа написал вопрос. Доктору Вель — о возможности местного питания и сохранения жителей. Дрону — о запасе лебёдок. Сонде — о независимых маршрутах. На «Кедр» — о раздельной регистрации назначений. Инге — о схеме разделения.

Ответы приходили не сразу. Некоторые не пришли вовсе.

Дрон написал коряво: «Могу удержать один причал. Все — нет».

Доктор: «Согласна только при предупреждении жителей. Пациентов снимать с поддержания не буду».

Навигатор «Кедра»: «Получены местные координаты. Центральное ведение не требуется. Станция примет дополнительную нагрузку на три часа».

Сонда прислала список курьеров. Имя Марта стояло первым.

Инга ответила через дочь: «Разделять с низкой стороны. Не общий рубильник. Предохранители проверить до переключения. Мой ключ у приложения».

В тетради проступил старый код, ранее невидимый.

Артём вышел на связь сам. Запросил возможность работать с источниками, потому что восемь лет провёл внутри общей вычислительной сети и знал её лучше большинства сотрудников. Илья спросил, понимает ли он, что предлагает. Мужчина на маленьком изображении раздражённо кивнул.

— Вы опять решаете, что мне достаточно пережитого. Я могу сказать нет. Сейчас говорю да.

Семён зарегистрировал согласие с правом отзыва.

Затем он положил ручку и попросил пять минут.

Илья поднял глаза от схемы.

— Вы устали?

— Да. Но речь не об этом. Мне ответили по одиннадцати делам. Два находятся в общем хранилище. Шесть переведены в местные учреждения. Один вернулся к семье. По двум нет подтверждения получения.

Он разложил листки. На каждом имя, возраст, прежнее место работы. Одна женщина была старше Дуси. Один мужчина умер в двадцать девять. В графе собственного согласия у всех стоял прочерк.

— Я обязан сообщить родственникам. И внести себя в основание проверки.

— Сейчас? — спросила Ника.

— Да.

— У нас восемь часов было. Уже меньше.

— Я вижу.

Она сердито подвинула к нему тетрадь.

— Тогда через неё. Быстрее.

Семён не потянулся.

— Это не служебная связь. Не все родственники согласны, чтобы их данные проходили через чужой источник.

— У вас их и так без спроса передали!

— Именно поэтому я сейчас должен спросить.

Он пошёл в соседнюю комнату к стационарному телефону. Илья слышал, как ревизор называет фамилию, объясняет, почему звонит, принимает чужое молчание. Один разговор закончился брошенной трубкой. Семён набрал ещё раз, попросил разрешить оставить адрес. Во втором на него кричали так, что было слышно через шум машин. Он не стал доказывать, что уже меняется и помогает.

Ника слушала из-за стола. Разжала пальцы на карандаше.

— С ним так долго будут?

— Не знаю.

— Он же мог потом.

Илья посмотрел на список. Если бы они не дошли до центрального хранилища, никакого «потом» могло не случиться. Удобная отсрочка становилась ещё одним способом ничего не сообщить.

Март попросил повернуть ему лампу. Камера плохо различала мелкие буквы при боковом свете. Он помогал Артёму сверять получателей резерва и неожиданно обнаружил, что в схеме три раза используется слово «зависимый» с разными значениями.

— Здесь зависимый от питания. Здесь от маршрута. А здесь — человек без права своей подписи. Мы с ними как с одним обращаемся.

Саэль подошла, посмотрела.

— Для линии питания это допустимо.

— Для подписи нет.

Они начали разделять графы. Ника сначала осталась в стороне. Потом взяла лист с номерами причалов и дорисовала, где крепление общее, а где каждый мост можно удержать отдельно. Илья хотел объяснить ей условные обозначения, но она уже объясняла Артёму, почему его «общая площадка» развалится при снятии одной центральной петли.

— Она не общая, — говорила Ника. — Она подвешена на общем. Это разное.

Артём на экране кивнул.

— Вижу. Разрешите поправить?

Девочка замолчала, удивлённая вежливостью взрослого, который действительно ждёт ответа.

— Поправляйте.

Первый вариант плана получился за сорок минут. В нём они освобождали шесть линий и перекладывали расход на другие. На бумаге всё сходилось. Доктор Вель прочитала и отказалась.

«Вы оставили моих пациентов обеспечением для четырёх неизвестных станций. Спрашивали их? Меня спрашивали о двадцати койках, а не обо всём питании».

Илья перечитал свой запрос и понял, что она права. В строке было два обещания, которые он сам объединил, потому что так удобнее получалась таблица.

Он зачеркнул общий итог.

— Считаем заново.

Саэль указала на запас.

— Тогда не хватает.

— Значит, не пишем, что хватает.

Ника резко откинулась на спинку стула.

— Опять. Везде одно и то же. Пока считаете, кого-нибудь забирают.

— Если не считать, заберём сами.

Она встала и ушла к дверям. Илья не остановил. За последнее время её столько раз просили подождать ещё совсем немного, что ждать стало отдельной работой.

У крыльца стояла женщина с чемоданом. Живая — так она сразу представилась, словно это помогало перейти к главному. Пришла за матерью, которая сидела внутри с четырьмя другими ожидающими.

— Мне сказали, у вас отказываются от сохранения. Моя мама здесь. Я не разрешаю.

Дуся вытерла руки.

— Ваша мама сама решает.

— Вы её не знаете. Она всю жизнь чужих слушала. Ей скажут, что это полезно, она подпишет.

Илья вышел к ним. Женщина показала свидетельство о смерти и документ о наследстве. Не с угрозой — с отчаянием человека, который взял все нужные бумаги и всё равно не может добиться простого ответа.

— Я её уже похоронила. Потом она вернулась. Я год привыкала. Теперь вы хотите опять непонятно куда её пустить. Мне кто объяснит, как в этот раз провожать?

Дуся собиралась ответить резко, но из прачечной вышла мать. Невысокая, со стрижкой, которую явно делала сама. Несла шарф дочери, забытый на скамейке.

— Надень, у тебя уши красные.

Женщина схватила шарф, потом материнскую руку.

— Поехали домой. Пожалуйста.

— Поедем. Только я с тобой, потому что хочу к тебе. Не потому, что ты разрешила.

Мать не стала произносить речь о правах. Сняла старую пальтошку с крючка, попросила Дусю вернуть заколку и пошла к машине. На выходе всё-таки подписала отдельное свидетельство. Не согласие на план Ильи — свой отказ от уточнения без вопроса.

Дочь ждала рядом. Смотрела так сердито, будто Илья лишил её чего-то законного. Он хотел объяснить, что не собирается разлучать семью, и не стал. Им предстоял собственный разговор, а его объяснение легко стало бы ещё одним голосом, который мать должна была учитывать вместо своего.

Ника проводила обеих взглядом.

— Пашка тоже может не захотеть со мной.

Илья молчал.

— Он злился. Я ему всё время говорила, куда не лезть. Он с Ефимом пошёл, потому что тот его маленьким не называл.

Она присела на ступеньку. Пустую банку держала между коленей.

— Я не умею по-другому. Он же лезет.

— Сначала его найдём.

— А потом ты домой. А я с ним. Мне сейчас надо понимать.

Это было неприятно точное замечание. Илья сам мог позволить себе красивое завершение, после которого сложные люди оставались жить за дверью без него.

— Я не знаю, как перестать его командовать, — сказал он. — Но, наверное, можно спросить, где ему нужна помощь. И сказать, где нужна тебе.

Ника поковыряла камень носком.

— Он скажет: нигде.

— Тогда не поверишь сразу. Но спросить всё равно можно.

Она поднялась, сунула банку в сумку и пошла обратно к столам.

К следующему расчёту Артём добавил собственный резерв. На экране он выглядел всё бледнее. Саэль заметила задержку отклика и попросила снизить нагрузку. Мужчина возразил. Семён вернулся с телефона и вмешался только для того, чтобы указать время следующего подтверждения.

— Через двадцать минут вы снова ответите, готовы ли продолжать. Молчание согласием не считается.

— Я не ребёнок.

— Именно поэтому отсутствие ответа не будет заменено решением старшего.

Артём согласился. Илья записал ограничение в общий план. Через двадцать минут Артём попросил перерыв. Пять минут они действительно ничего не могли сделать без его участка расчёта. Никто не потребовал собраться ради общего дела.

На улице снова появился автомобиль. На этот раз без медиков: водитель привёз пачку распоряжений о закрытии местных маршрутов. Хотел раздать по домам и уйти. Дуся взяла один лист, прочитала и потребовала фамилию того, кто его выпустил. Водитель сказал, что он только возит.

— Тогда возите ответ, — сказала она.

Она написала на обороте: «В помещении находятся граждане. Прекращение питания не согласовано. Собственник требует личного уведомления». Подпись поставила крупно. Рита дописала свою. Потом Евсей, Геннадий, Сима.

Илья хотел добавить международную формулировку Семёна, но Дуся не дала.

— Они должны видеть, кто здесь. Своими словами.

Водитель взял бумагу. Не пообещал доставить, но положил отдельно, на сиденье, а не в мешок с использованными объявлениями.

Ответа не последовало. Зато в одной из машин в прачечной загудел мотор. Свет мигнул. Граница отсечения приблизилась к их улице.

Саэль выключила лишние нагреватели, сохранив один для медицинской воды. Ника помогла перетащить мокрое бельё на ручные стойки. Работа перестала быть маскировкой собрания. Им действительно нужно было высушить простыни: после открытия хранилища люди придут без собственной одежды.

До сведения оставалось три часа с небольшим. Нового расчёта всё ещё не хватало для всех. Но теперь они знали, какие обещания у них есть, какие только предполагаются, а где надо ждать отказа.

Илья разложил эти три стопки отдельно.

Он впервые не собирался прятать пустые места в приложении.

В полночь к прачечной подъехал автомобиль без обозначений. Из него вышел Селиверст. Один. Трость оставил в машине.

Дуся открыла дверь прежде, чем он постучал.

— Обувь вытрите. У меня вымыто.

Он вытер.

Вошёл, увидел Риту и остановился.

— Ваш отец жив.

— Я знаю. Хочу забрать.

— Вы не сможете удерживать его без центрального питания.

— Тогда скажите сколько надо. Посчитаем.

Селиверст оглядел столы, записи, схему. Понял раньше, чем Илья успел заговорить.

— Раздельное питание. Инга.

— Да.

— Она объяснила, что при аварии вы не сможете перекинуть резерв с одного мира в другой? Что люди начнут отказывать соседям? Что у кого-то ресурсов окажется больше?

Семён положил перед ним расчёт.

— Мы не предлагаем закрыть обмен. Мы предлагаем закрыть принудительное изъятие. Передача по отдельному согласию. Общий резерв для тех, кто участвует.

— А кто будет взыскивать, когда обязательство нарушат?

— Договорившиеся стороны. С внешним свидетельством.

Селиверст сел.

— То есть вы хотите обратно весь беспорядок, из-за которого всё это пришлось строить.

— Сначала вы строили мосты, — сказал Илья. — Когда начали строить правильных людей?

Администратор устало провёл ладонью по лицу.

— Когда на мостах перестали успевать убирать тела.

Никто не ответил.

Он достал из кармана маленький ключ и положил рядом с чертежом.

— Вход в хранилище. Посмотрите сами. До завершения три часа. Я дам вам доступ к расчётам. И после этого вы подпишете стабилизацию или возьмёте ответственность за разделение. С именами тех, кого не удастся вывести.

Илья взял ключ.

Селиверст поднялся, пошёл к двери и задержался возле Ники.

— Брат в четырнадцатом ряду. Не пытайся открыть капсулу до прогрева.

— Вы же могли сразу сказать.

Администратор не нашёл ответа.

Глава 11. Четырнадцатый ряд

Снаружи центральное хранилище выглядело как старый почтамт.

Широкие ступени, чёрные окна, потёртые ручки. Рита узнала здание: до возвращения получала здесь переводы от отца. Теперь двери открывались только ключом Селиверста.

Внутри пахло тёплой пылью. За стойкой сидел человек в серой форме. Поднял голову, увидел ключ и нажал кнопку. Турникет пропустил их по одному.

— Личные вещи остаются у вас. Не прикасаться к открытым соединениям. Вывод сохранённых только после подтверждения. Если возникнут вопросы, обращайтесь ко мне. Я Борис.

— Вы знаете, что сегодня будет? — спросила Рита.

— Мне сообщили время завершения работ.

— А что с людьми?

Борис посмотрел на неё.

— Я могу проверить фамилию.

Она назвала отца. Он проверил, кивнул и распечатал номер ряда.

Под зданием находился зал, которому не хватало потолка. Вверх уходили ярусы с капсулами, соединённые прозрачными мостами. По ним двигались платформы. Каждая поднимала одну капсулу, поворачивала к свету и возвращала обратно.

Здесь не было тысяч мертвецов. Здесь было слишком много живых людей, которым никто не назначил утро.

У самого входа стояла детская коляска. Пустая, с пакетом одежды на ручке. Рядом мужчина в зимней шапке старательно читал таблички на капсулах. По виду — ещё не старый, но двигался так, будто каждое движение приходилось предварительно вспоминать.

— Здесь разрешены посещения? — спросил Семён у Бориса.

— По отдельным случаям. Оповещаем при изменении состояния.

— Давно он ждёт?

— Пятый день. Дочь на шестом ярусе. Не могу сейчас открыть, она принимает питание через общий контур.

Ника прошла мимо мужчины и сразу остановилась у лестницы. Долго смотрела наверх. Там, где должен был быть шестой ярус, белый свет дробился в прозрачных перекрытиях. Номера нельзя было различить.

— У вас карта есть? — спросила она.

Борис подал ей схему. На ней ряды обозначались не порядком, а назначением: краткое сохранение, восстановление, согласование, сложный источник. Четырнадцатый ряд оказался третьим от входа. Ника развернула карту, нахмурилась.

— Они зачем так?

— Чтобы оператор сразу видел режим.

— А тот, кто пришёл, видит, будто идти далеко.

Борис посмотрел на карту так, словно впервые заметил, что её читают не только операторы.

— Я покажу.

Но сначала потребовалось оформить посещение. Каждому выдавали полоску с именем и доступом. У Марта принтер отказался печатать: самостоятельный заявитель, происхождение неопределённое, материальный носитель внешнего образца. Семён достал свидетельство Инги. Борис ввёл номер вручную. Принтер снова отказался.

— Не надо, — сказал Март. — Прикрепите ко мне бумажную. Я, кажется, в состоянии не перепутать себя с чайником.

Борис не улыбнулся. Он достал чистую карточку, вписал имя и от руки удостоверил доступ. Март прочитал её через камеру. На секунду присел колёсами, проверяя, крепко ли держится зажим.

— Спасибо. Оставлю, если разрешите.

— После выхода. Сейчас это пропуск.

Саэль получила собственную полоску. В графе назначения у неё автоматически возникло «сопровождение груза». Она попросила исправить. Борис взглянул на Илью.

— Подтвердите?

— Она сама подтверждает.

Оператор перевёл взгляд на Саэль. Та повторила имя, статус и цель прибытия. Он внёс изменения. Из-за этих нескольких минут Ника успела раздражённо пройтись до лестницы и обратно, но не стала требовать прекратить оформление. У неё на глазах человек получал то, чего раньше не имел.

На первом ярусе они встретили женщину с мокрой тряпкой. Она мыла внешние стенки капсул, аккуратно обходя соединения. Борис назвал её Ольгой Сергеевной и спросил, сколько сегодня готовы вывести.

— Смотря куда. На ногах — сорок три. С поддержанием — не считайте меня дурой, я вам вчера список дала.

— Видел. В центральный план ещё не поступил.

— Значит, поступите сами.

Она забрала у него папку, нашла нужную страницу и вложила свой лист прямо перед основной таблицей.

— Люди после сохранения стоят плохо. Перепад температуры, мышцы. Не надо им в коридоре говорить «свободны» и ждать, пока дойдут. Нужны стулья, вода, туалет открыт. Я ключ третьи сутки прошу.

— Возьмите мой, — сказал Борис.

— А вы?

— Потом вернёте.

Она взяла ключ и вернулась к стенкам. Рита остановилась у неё.

— Вам не кажется странным их мыть, пока они там?

— Я не их мою. Стекло. Родственники приходят, видят грязь, думают, не смотрят за человеком. И правильно думают, если не смотрят.

Она достала из кармана маленькую щётку и показала, где собирается пыль.

— Если воздух перестанет идти, ваш оператор сначала лампочки проверять будет. А надо сюда смотреть. Я отсюда один раз выскребла нитку — три часа тревога о повреждении источника не снималась.

Саэль попросила запомнить этот узел. Ольга Сергеевна показала ещё два. Илья отметил на схеме места, не пытаясь превратить случайную хозяйственную опытность в универсальное решение. Человек, который мыл стекло, знал свою часть хранилища лучше администратора.

Ника всё время смотрела за мост. За прозрачным ограждением мелькали капсулы с детскими номерами. Не младенцы — школьники, ученики, дети, которых увели под красивым названием программы. Илья хотел прикрыть девочку от этого зрелища, но она сама уже поставила палец на нужный ряд и пошла быстрее.

На повороте мост дрогнул. Внизу платформа застряла между направляющими. Борис выругался первый раз за всё знакомство.

— Опять шестая. Подождите.

Он нажал кнопку на перилах. Платформа дёрнулась и остановилась снова. По её боковой стенке медленно скользнула капля.

Саэль взглянула вниз.

— Неисправно крепление. Если второй раз дёрнете, сорвётся.

— Там страховка.

— Страховка ослабла. Я вижу провисание на правой стороне.

Ника уже стояла на коленях возле служебного люка. Проверяла замок. Илья накрыл её руку ладонью.

— Сначала спроси.

Она посмотрела снизу вверх с привычным раздражением. Потом повернулась к Борису.

— Я могу подтянуть. Только мотор не включать. Совсем.

Оператор снял карту и положил на пол перед ней.

— Без неё не включу.

Саэль закрепила верёвку за опору. Ника спустилась на боковую лестницу и подползла к платформе. Из сумки достала короткий кусок стропы. Он был остатком той самой верёвки, на которой она поймала Илью при первом падении. Девочка протянула стропу через кронштейн, стянула два конца и вернулась обратно. Быстро, без красивого прыжка. В конце пальцы не слушались, и Саэль помогла снять карабин.

Борис включил двигатель. Платформа встала на место. На ближайшей панели погасла красная лампа.

— Кто там? — спросила Ника.

Оператор посмотрел номер.

— Валентина Иосифовна. Восстановление после тяжёлой травмы.

Девочка кивнула и убрала стропу, которую удалось снять.

Ей не понадобилось знать, что Валентина Иосифовна думает о спасителях мира. Достаточно было, что человек лежал на плохо подвешенной платформе.

Рита взяла у Ольги Сергеевны список тех, кого можно вывести без поддержки. Сказала, что Дуся готовит бельё. Оператор хотел возразить — приёма группы у них не планировалось. Семён попросил зарегистрировать предложение отдельно от общего графика. Борис сделал это.

Илья смотрел, как команда незаметно распределилась по работе. Раньше в каждом новом месте он пытался понять всё один, прежде чем попросить помощь. Теперь Саэль проверяла безопасность, Март искал путь, Семён закреплял сведения, Рита думала о тех, кому предстоит выйти. Ника наконец могла думать о брате, не удерживая разом всю остальную дорогу.

Она всё равно оборачивалась через каждые несколько шагов: проверяла, идут ли остальные.

Ника нашла четырнадцатый ряд первой.

Пашка лежал на спине, уткнув подбородок в воротник. Одна щека была прижата к прозрачной стенке. На ней оставался след старого ушиба. Под ногтями — чёрная грязь. Его не готовили к бесконечности. Он просто ушёл с Ефимом после работы и не вернулся к ужину.

Ника приложила ладонь к стеклу.

— Паш.

Илья остановился в нескольких шагах. Дал ей время.

— Можно разбудить? — спросила она у Саэль.

Охранница изучила показатели.

— Контур стабилен. Прогрев двенадцать минут. Требуется разрешение оператора.

— Борис!

Тот уже стоял у лифта. Подошёл, приложил карту и запустил прогрев. Без лишних вопросов.

На стекле возникла шкала. Девочка села прямо на пол перед ней.

— Я здесь подожду.

Саэль присела рядом, не вплотную. Проверила номер в накладной, дату передачи, состояние питания. Всё совпало. Ей хотелось ещё раз пройти проверку от начала, но Ника увидела это и попросила:

— Только не говори сейчас, что ещё кто-нибудь должен разрешить.

— Прогрев разрешён. Открытие — отдельное действие. Я скажу заранее, если появится задержка.

Ника кивнула. Это было не успокоение. Ей дали последовательность, в которой оставалось место для неприятного ответа.

Через три минуты шкала остановилась. Борис объяснил: капсулу перевели в локальную очередь вывода, но общий резерв пока занят. Девять минут прогрева оставались девятью минутами, сколько бы ни длилось ожидание снаружи.

Девочка поднялась. Вдохнула, открыла рот. Потом достала пустую банку и поставила под капсулой.

— Пусть видит, когда откроет.

Илья присел рядом.

— Она пустая.

— Он знает, какая. Из этой мать ела в смену. Узнает, значит, поймёт, что я настоящая.

Она села обратно и больше не спорила со шкалой.

Илья почувствовал неожиданную благодарность к этому обычному человеку за стойкой. Потом заметил, что Борис старается не смотреть на остальные капсулы.

Рита нашла отца тремя рядами дальше. Ефим был бледен, но кровь больше не текла. Рану закрывал прозрачный пластырь. Капсула поддерживала обмен веществ на минимальном уровне.

На вопрос о выводе Борис показал красную отметку.

— Повреждение источника. Только с разрешения администратора.

Саэль осталась с Никой и Ритой. Илья, Семён и Март пошли в расчётную.

Селиверст ждал у длинного стола. На нём стояли двенадцать маленьких ламп. Три мигали, одна почти погасла. Рядом лежали распечатки.

— Полные данные, — сказал он. — Сначала посмотрите вторую таблицу. Там исходные мощности.

Они посмотрели.

Дефицит был настоящим. После разделения не хватало ресурса на все миры одновременно. Независимые станции могли удержать большую часть, но два отдалённых маршрута уже потеряли свои источники. Их жителей нельзя было даже спросить: связь молчала.

Первый лист Илья понял целиком. Во втором половина обозначений ничего ему не говорила. Он заставил себя сказать это сразу.

— Мне нужна расшифровка. Здесь время, здесь условная мощность. Это одинаковые единицы?

— Нет. Время приведено к центральному контуру. Мощность — к местному поддержанию. Общий коэффициент в приложении.

Селиверст пододвинул тонкую папку. Илья открыл. Коэффициент менялся в зависимости от числа наблюдателей, устойчивости маршрута и количества конфликтующих записей. Последнее было отмечено словом «шум».

— Люди спорят — это шум?

— Для расчёта. Для разговора можно назвать иначе. Мощность от названия не изменится.

Семён поднял голову.

— Изменится выбор исходных данных. Здесь две группы: расхождения фактов и расхождения предпочтений. Почему суммируются?

— Потому что на согласование тратится один и тот же ресурс.

— А предпочтения обязательно согласовывать?

— Если от них зависит общий маршрут.

Ревизор сделал пометку. Не начал торжествовать, словно нашёл решающую ошибку. Просто отделил один вопрос от другого.

Март подкатился к краю стола. Селиверст подложил под него чистый лист, чтобы колёса не ездили по чужим подписям.

— Спасибо. Можно мне выгрузку?

— Только чтение. Передавать наружу нельзя: там сведения о сохранённых.

— Имена можно закрыть. Номера оставить. Мне нужен маршрутный расход.

Администратор посмотрел на него внимательно.

— Вы действительно сможете это прочитать?

Курьер чуть повернул камеру.

— Девятнадцать лет доставлял туда, где ваш адресный каталог говорил, что дома нет. Иногда пришлось разбираться, почему каталог уверен.

Селиверст подключил носитель. Зелёный индикатор вспыхнул ярче.

Первые двадцать минут они работали молча. Не было ни спора о добре, ни готового разоблачения. Илья сопоставлял номера событий. Семён проверял полномочия. Март искал строки, где один и тот же расход учитывался на разных этапах. Две строки действительно оказались повтором. Их вычли, но общий дефицит уменьшился совсем немного.

— Вот, — сказал Селиверст. — Ошибки бывают. Масштаба не меняют.

— Пока не меняют, — ответил Илья.

В следующей таблице находился график остановок. Не все капсулы зависели от одной лампы. У каждой было своё короткое окно для вывода. Если остановить систему в неподходящий момент, человек мог проснуться с работающим сознанием и неподдерживаемым телом. Если ждать общего завершения, сознание предварительно приводили к совместимой записи.

Илья перечитал описание и почувствовал тошноту.

— То есть человек выйдет, но сможет не помнить, чего не хотел?

— Иногда. Чаще потеряет конкретный конфликт. Обиду, решение, которое не помещается в сохранённую версию.

— И перестанет возражать против того, что вы сделали.

— Это следствие. Не цель.

— Для вас разница есть. Для него?

Администратор не ответил сразу. Встал, налил воды не только Илье, но и Семёну. Подошёл к окну, выходившему в капсульный зал.

— Там женщина, — сказал он. — Ряд шесть, нижний уровень. Её сын три дня держит коляску у входа. Она помнит его семилетним. Перед смертью у неё началось разрушение памяти. После сохранения часть вернулась. Теперь помнит и мальчика, и взрослого, но не может соединить. Каждый раз, когда видит сына, спрашивает, где ребёнок. Он хотел, чтобы я оставил версию, в которой она его узнаёт.

— А она?

— Она хочет домой. В дом, который снесли сорок лет назад.

Илья посмотрел вниз. Мужчина в зимней шапке всё ещё стоял возле коляски. Теперь стало ясно, что одежда в пакете предназначалась не младенцу.

— Если не объединять?

— Потребуется постоянная помощь. Отдельное место. Человек, который будет каждый день объяснять ей, кто пришёл. Сын работает. Он один. У него нет другого человека.

— Поэтому вы принимаете решение вместо неё.

— Поэтому я должен принять какое-нибудь решение до остановки капсулы. Не вечный принцип. Ближайшие двенадцать часов.

Семён записал номер ряда. Спросил, есть ли независимая медицинская оценка способности женщины отвечать на простые вопросы. Селиверст показал. Была. Врач не рекомендовал ни полное слияние, ни самостоятельный вывод. Нужна поддержка, которой пока не нашли.

Это был первый за весь разговор случай, когда у Ильи не возникло даже красивого возражения. Он отметил его отдельно. Место, где просьба о свободе без заботы действительно оставляла человека в беде.

Март тихо сказал:

— Сонда умеет объяснять одно и то же так, чтобы человеку не было стыдно. Но я не могу за неё обещать. Я спрошу.

Он отправил запрос, не меняя таблицы до ответа.

Селиверст сел. На секунду лицо стало почти обычным — лицо человека, которому предложили один рабочий шаг вместо ещё одной оценки его нравственности.

Следующий номер относился к сохранённому шахтёрскому поселению. Связь оборвалась после того, как станция отказалась передавать резерв соседям. Администратор трижды пытался восстановить маршрут и каждый раз получал одни и те же требования: сначала гарантировать безопасность собственных жителей. Он мог показать запросы. Илья прочитал все три.

— Они правы, что спрашивают.

— Правы. Соседи, которые замерзают без резерва, тоже правы. Вот здесь мой кабинет обычно перестаёт нравиться гостям.

— Вы отвечали на требования или повторяли, что им надо поделиться?

Селиверст перелистнул переписку.

Первый ответ был подробным. Второй короче. Третий представлял собой распоряжение. Между ними лежало восемь месяцев неудач.

— Я устал ждать, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Это не оправдание. Это ответ.

Семён отметил дату перехода от запроса к распоряжению. На следующей странице стояли полномочия, на которые тот сослался. Под одной из подпунктных строк Илья увидел свою фамилию.

Не новую тайную подпись. Ту самую, многократно перенесённую в основания других решений. Одно согласие на закрытие опасного маршрута постепенно стало внешним подтверждением всех способов его закрывать.

— Я этого не разрешал, — сказал Илья.

— Вы передали право обеспечить возвращение.

— Моё возвращение. Не чужое молчание.

Администратор снял очки, протёр стёкла. Не стал уверять, что бумага очевидно означает всё, что ему потребовалось.

— Тогда в аварии формулировку расширили. Я утвердил. У нас было семнадцать минут.

— А двенадцать лет потом?

Селиверст положил очки на стол.

— Потом каждый раз оказывалось, что отменять сейчас нельзя. В следующий спокойный период. Он не наступал.

Илья хотел сказать «вы сами его не давали», но посмотрел на лампы. Внешняя авария тоже существовала. Это не делало приказ правомерным. Только мешало получить удовольствие от простого ответа.

За дверью послышалось, как Рита спорит с Борисом. Она просила впустить её к отцу до вывода. Оператор объяснял, что физический доступ к соединениям опасен. Илья открыл дверь. Рита стояла с отцовской расчёской из коробки.

— Он не любит, когда волосы во рту, — сказала она. — Они под пластырь попали. Я вижу через стекло.

Селиверст встал.

— Борис, откройте наружный колпак. Внутренний остаётся. Волосы можно поправить через сервисную перчатку. Покажите ей.

Рита ушла. Администратор сел обратно.

— Я не знаю, чего именно вы от меня ждёте, — сказал он Илье. — Чтобы оказался человеком, которому нравится держать её отца за стеклом? Вам было бы проще. Мне тоже, вероятно.

— Я жду исходные условия. Без них любое моё решение опять окажется вашей трактовкой.

Селиверст придвинул ему последний закрытый файл. Доступ к личным данным там был ограничен, но список условий открылся. Внизу предупреждали, что отзыв внешнего согласия запускает проверку совместимости текущего состояния.

Илья спросил, что будет при несовместимости.

— До завершения можно приостановить, — ответил администратор. — После завершения источник считается частью общей версии. Его отзыв повреждает всю запись. Поэтому сначала надо дождаться.

— А после уже нельзя.

— Я смогу восстановить отдельный запрос.

— Как вы восстановили Пашку? Как Артёма? В порядке исключения?

Тот не стал отрицать.

Март вывел на экран несколько жёлтых узлов.

— Здесь можно снять служебное согласование. Не поддержку. Сначала сделать раздельные таблицы. Они уже используются внутри, я вижу адреса. Это не новая система, это ваши собственные промежуточные записи.

— Их специально объединяют на последнем шаге, — сказал Селиверст.

— Зачем, если жители уже подтвердили их отдельно?

— Потому что подтверждение должно пережить их смерть.

— Значит, вам нужен способ передавать ответственность. А вы вместо этого передаёте людям готовую жизнь.

Курьер произнёс это без улыбки. Селиверст повернулся к камере. Впервые, кажется, услышал в ней собеседника, а не полезное необычное устройство.

Из капсульного зала донёсся детский голос. Не Пашкин — мальчик звал мать, которая не сразу находила его среди рядов. Ольга Сергеевна отвечала, что сейчас подойдёт. Система пока работала. Выходившие люди были ей обязаны многим. Именно поэтому доказать необходимость изменений было труднее всего.

Илья перечитал столбцы. В них не было тайной лишней электростанции, которую администратор забыл включить. Не было ошибки в запятой. Селиверст не лгал.

— Если стабилизировать, сколько выйдет? — спросил Семён.

— Восемьдесят семь процентов. При удержании ещё трёх суток — девяносто один.

— Выйдет без изменения личности?

Администратор отодвинул третью таблицу.

— Шестьдесят два.

— Остальные?

— Слишком сильные расхождения между сохранёнными вариантами.

Март повернул камеру к столу.

— Их кто-нибудь спросил, какой вариант оставить?

— Если варианты несовместимы, спросить можно оба. Какой ответ исполнить?

— Не объединять.

— Тогда снова две жизни, два тела, два обеспечения. Вы ведь видите числа.

Илья видел.

Он сел. Трость упала на пол. Поднимать её не хотелось.

Селиверст подвинул ему воду.

— Можно ненавидеть меня. Я не возражаю. Но недостаток не исчезнет от правильных слов.

Семён открыл схему Инги.

— Почему в этой графе продолжается расход на принудительное согласование уже разделённых источников?

— Потому что они ещё не разделены.

— Мы можем разделить.

— После общего завершения.

— Почему после?

Администратор снял очки.

— Потому что иначе они станут автономными, пока другие ещё висят на общем резерве. Каждый начнёт спасать своих. Переводы прекратятся.

— Вы учитываете обязательный отказ всех станций, — сказал Илья. — Это не мощность. Это прогноз поведения.

— Он основан на предыдущих случаях.

— Дайте станции ответить сейчас.

Селиверст посмотрел на двенадцать ламп. Долго молчал.

Потом включил связь.

Первой ответила Яна, навигатор «Кедра». Её станция давала три часа резерва, как обещала. Доктор Вель отказалась отключать поддержку пациентов, но предложила разместить ещё двадцать человек. Дрон сообщил, что удержит причал при условии помощи с тросами. Сонда вызвала курьеров. Артём передал расчёт из станции возвращения. Инга по связи выругалась на то, как размечены нижние линии, и потребовала Бориса к пульту.

Лампы перестали мигать.

Не все. Две оставались тёмными.

Селиверст выслушал, записал показатели и снова сложил таблицу.

— Всё равно не хватает.

Ответ Сонды пришёл, пока Семён пересчитывал отдельные обязательства. Она могла принять женщину с шестого яруса на две недели, если сын согласится приезжать и врач передаст назначения. Не обещала, что будет легко. Сразу написала, что ночью у неё не всегда есть помощник.

Селиверст прочитал сообщение. Вышел из расчётной и позвал человека с коляской.

Мужчина вошёл боком, стараясь не задеть стену пакетом одежды. Услышав предложение, сначала спросил, далеко ли находится Низина. Потом — узнает ли мать его после переезда. Илья ответил, что переезд память не исправит.

— А зачем тогда?

— Чтобы она могла выйти без исправления.

Мужчина посмотрел на администратора.

— Вы мне говорили, после согласования будет лучше.

— Возможно, узнавание восстановится, — ответил Селиверст. — Но часть её нынешней памяти будет заменена. Раньше я формулировал это как удаление повреждения.

— А сейчас как?

Администратор не ответил за него. Дал прочитать условия.

Мужчина сел. Долго листал страницы, хотя их было всего две. Потом попросил позвонить Сонде сам.

Его звали Константин. По разговору выяснилось, что у него есть два свободных вечера, почти нет денег и очень плохой опыт помощниц, которые обещали всё, а потом бросали ключи в почтовый ящик. Сонда не обиделась на недоверие. Сказала, какие часы действительно может взять. Остальное оставила пустым.

Константин перестал задавать вопрос «точно будет хорошо». Начал спрашивать о простом: где будет кровать, кто даст воду, можно ли поставить коляску рядом. Для матери она была знакомым предметом, в котором он когда-то ездил; поэтому он и носил её по городу вместо чемодана.

Семён записал договорённость. Вода, питание, срок, право выйти из помощи, запасной ответственный. Ни одной строчки про обязательную благодарность.

— Я попробую, — произнёс Константин. — Только маму спросите не при мне. Она, если я заплачу, на всё согласится.

Селиверст ушёл с ним к ярусу. Илья смотрел на закрывшуюся дверь. Это была всего одна семья, несколько часов помощи. Но в общей таблице впервые появился ресурс, которого не существовало до разговора и который нельзя было просто взять распоряжением.

Март затормозил возле пульта. Камера повернулась не сразу.

— Мне надо уменьшить число подключений.

Саэль ответила из зала:

— Отключите вторичные каналы. Я могу читать значения вслух.

— Если отключу Низину, потеряем прямую дорогу к Сонде. Если отключу станцию, Артём останется без общей схемы. Сначала сохраню очередь.

— Оценка времени?

Он помолчал.

— Не знаю. Это новый режим.

Саэль не стала командовать. Перечислила симптомы, при которых следует остановиться, и попросила его подтверждать ответ через равные интервалы. Март согласился. После нескольких таких ответов у Ильи начал дёргаться глаз: он слышал в них тот самый ритм автоматического джигглера, которым когда-то архив подтверждал, что всё работает. Но теперь на каждом шаге отвечал живой собеседник, который мог сказать «не могу».

Семён принёс ещё один документ. Предложил временно снять с Ильи владение источниками и передать на центральное хранение без права объединения. Селиверст, вернувшийся из зала, прочитал и покачал головой.

— Система не разделяет эти полномочия у внешнего владельца. Только чтение или полное ведение.

— У внутренних разделяет, — сказал Март.

— Там есть независимый оператор.

Все на секунду посмотрели на Бориса через стекло. Он помогал Ольге Сергеевне выкатывать стул, затем проверил показатели у соседней капсулы.

— Борис работает у меня, — произнёс Селиверст. — Его свидетельство не внешнее.

— А если уволится?

— Теряет доступ. Не успеет заново получить до завершения.

Семён записал ограничение. Не начал искать красивый обход в слове «увольнение». Илья почувствовал, как у них сужается пространство вариантов. Каждый новый разумный ход упирался в условие, созданное для того, чтобы после аварии никто не мог внести ещё одну ошибку.

Ника появилась в дверях. Спросила, сколько ещё. Илья показал на лампы. Она не подошла смотреть.

— Мне цифры не нужны. Мне надо знать, он откроется или нет.

— Мы пытаемся вывести его отдельно.

— Вы всё время пытаетесь. Там другие уже ходят. Пашка что сделал?

Селиверст ответил:

— Его источник связан с закрытым причалом. Пока нет отдельной регистрации, открытие лишит капсулу устойчивости.

— У меня есть журнал. Там он есть.

Она достала рабочие списки. Они давно пахли дымом, лимонами и мокрой шерстью. Селиверст взял, перелистал. Нашёл Пашкино имя и задержал палец на записи о последней смене.

— Это новая копия.

— Её Вера дала. Настоящую. Мы не рисовали.

— Я не говорю, что вы нарисовали. Я говорю, исходная цепочка прервана.

Ника выхватила журнал. Илья поднялся, почувствовал боль в колене и остановился между ними.

— Здесь есть живые подтверждения. Вера, Дрон, его сестра. Вы требуете непрерывность записи, которой сами не дали сохраниться.

Селиверст начал что-то отвечать и осёкся. Посмотрел на закрытый причал в таблице. Потом набрал запрос на отдельное восстановление.

Это не сработало. Система вернула прежнюю ссылку на общий исходный источник. На подпись Ильи.

Ника увидела её. Медленно подняла голову.

— Значит, опять ты.

Илья не стал объяснять ей, что формально здесь сложнее. Для человека перед капсулой все уточнения действительно сходились к его имени.

— Да. Теперь мне надо отозвать это так, чтобы не потерять вас вместе с записью.

Она прижала журнал к груди и ушла. Не простила, не хлопнула дверью. Просто больше не могла оставаться в комнате, где от одного и того же человека зависели её надежда и злость.

Семён вычеркнул временную передачу. Март вернулся к источникам. Селиверст запросил индивидуальный вывод четырнадцатого ряда повторно. На этот раз в нижней строке указал собственное ручное ведение.

Ответа пока не было.

Илья увидел, что администратор всё-таки готов тратить личный ресурс. Ему предстояло удержать это знание вместе с остальным. Нельзя было оправдать им всё. Нельзя было вычеркнуть его, чтобы удобнее ненавидеть.

На столе осталось девять принятых обязательств, два неопределённых источника и один чужой ребёнок, который ещё не мог проснуться.

До сведения оставалось сорок шесть минут.

Из носителя Марта донёсся слабый щелчок. Курьер замолчал посреди фразы. Камера поникла.

Илья схватил тележку.

— Март?

Зелёный индикатор превратился в жёлтый. Инга говорила о восьмидесяти одном часе в лёгком режиме, но Март последние два часа держал одновременно связь с Низиной, станцией и схемой хранилища. Для непрерывной обработки чужих источников тот расчёт больше не годился.

Саэль вошла в расчётную.

— Пошёл прогрев. Девять минут. Для Ефима требуется резерв. Рита просит решение.

— Здесь всё требует резерва, — произнёс Илья.

Он услышал собственный голос и испугался, насколько тот стал похож на голос администратора.

Ника пришла следом. На лице — странная светлая злость.

— Он шевельнулся. Руку поднял. А потом остановилось. Борис говорит, до завершения не откроет.

Селиверст поднялся.

— Я открою твоего брата. Прямо сейчас. И Ефима. После этого вы уйдёте в Тихий Берег. Я завершу остальное.

Ника посмотрела на Илью.

Он не мог запретить ей. Сказать «подожди ради тысяч других» человеку, который пришёл за одним, было слишком легко, если не твоего брата держали за стеклом.

— Иди с ним, — произнёс он.

Она не двинулась.

— Ты подпишешь?

— Нет.

— А он без тебя откроет?

Селиверст молчал.

Ника повернулась к нему.

— Вы сказали: прямо сейчас. Идите и откройте. Я тут посижу.

— Я не торгую твоим братом.

— Тогда открывайте.

Администратор достал карту доступа. Протянул Саэль.

— Четырнадцатый ряд. Потом Ефим. Только не одновременно: линия не выдержит.

Саэль взяла карту и вышла. Ника осталась.

Селиверст сел обратно. Он проиграл не всю борьбу. Всего один разговор. Но на лице появилась усталость, которой раньше Илья не видел.

— Борис, — сказал Илья в связь. — При отключении административного контура сколько освободится?

— Уточните контур.

— Всё, что сопоставляет несовместимые источники. Исправление, удержание, поиск дублей. Оставить только поддержание и переходы.

— Я не могу отключить распоряжение администратора.

Семён поднял свой документ.

— Оно основано на согласии двенадцати внешних источников. Один подал отзыв. Прошу приостановить исполнение до проверки. Я регистрировал запрос раньше завершения.

Селиверст потянулся к пульту.

— Проверка уже пройдена двенадцать лет назад.

— При неизвестных последствиях, — сказал Илья. — Сейчас они известны.

Борис не ответил сразу. У него на столе лежали два листа: старое распоряжение и новый отзыв. Он аккуратно передвинул их, чтобы края не соприкасались.

— Если я остановлю исполнение без основания, нижний ярус останется на мне, — сказал он.

— Он и сейчас на вас, — ответила Ника.

— Вы не поняли. На мне будет остановка, а не ярус. За людей отвечает смена. За каждое отключение — тот, кто его сделал.

Он не оправдывался. Показывал место, куда придётся поставить подпись. Ника посмотрела на красную графу и впервые не нашла короткого ответа.

Семён придвинул к Борису третий лист.

— Укажите фактическое противоречие. Не решение по нему. Старое согласие действительно получено; новый отзыв действительно поступил. От вас не требуется признавать один документ выдуманным ради другого.

— А распоряжение?

— Сохраните вместе с уведомлением о невозможности исполнить оба требования.

Селиверст снял очки. Стёкла запотели у переносицы.

— У вас всё получается на бумаге, Грач.

— Не всё. И бумага нужна не для того, чтобы получилось. После нас кто-нибудь должен понять, где именно перестало получаться.

Борис вписал время. Илья увидел, как дрожит кончик его ручки. Человек, который без колебаний показывал им схемы смерти, боялся сейчас собственной подписи. От этого он не стал ни хуже, ни лучше; просто вышел из роли устройства за пультом.

— Я запишу и ваше возражение, — сказал Борис администратору.

— Записывайте.

— Дословно?

Селиверст взглянул на Риту. Она не подошла к столу, только крепче взяла ремень отцовской сумки.

— Нет. Напишите: возражал, поскольку не видел способа сохранить питание при разрыве общей версии. Не пишите, что способа нет. Я его не вижу.

Рита чуть опустила плечи. Илья не принял это за прощение.

За стеклом санитар снял с ребёнка слишком большой браслет и подобрал другой. Обычная работа продолжалась в нескольких шагах от решения, которое могло её перечеркнуть. Илья поймал себя на желании ещё минуту смотреть на санитара. Пока тот застёгивал ремешок, казалось, можно отложить всё остальное.

Он повернулся обратно к пульту.

— Зарегистрируйте отзыв. С полным описанием риска.

Борис нажал клавишу.

Лампы вспыхнули белым.

Из стен донёсся низкий звук. Тетрадь раскрылась сама. Страницы начали исчезать с конца. Не горели, не рвались — просто теряли всё написанное. Система приняла внешний отзыв как противоречие и попыталась удалить источник отзыва.

Семён перехватил тетрадь и прижал к столу. На его ладони пропало кольцо. Потом край манжеты. Он резко отдёрнул руку.

— Физическое воздействие, — выговорил он. — Отойдите.

Селиверст бил по клавишам.

— Я не давал команды. Автоматическая защита общей версии.

— Остановите!

— Пытаюсь.

В хранилище загорелись красные огни. Началась окончательная стабилизация.

На экране появились два варианта: сохранить текущий порядок или сбросить внешнее свидетельство. Третьего пункта не было. Илья много лет работал с программами, в которых нужного пункта не существовало, и впервые понял, что сам ждал от мира более вежливого интерфейса.

Он выдернул из стены кабель, соединявший расчётную с общим архивом.

Свет погас.

В тишине заговорил Март — тихо, с помехами:

— Источник ещё здесь. Внутри моей копии. Я... сохранил переписку. Не всё. Илья, не трясите стол.

Селиверст встал, споткнулся о трость и не заметил.

— Вы отключили операционный зал. Теперь я не могу держать резерв.

Илья смотрел на порванный кабель. Он действительно сделал это снова: потянул за понятную вещь и запустил последствия, которых не понимал.

— Сколько времени?

— Двадцать семь минут до остановки нижних капсул. Сведение уже пошло. Пуск с центрального пульта недоступен.

— Низкая сторона, — сказал Семён. — Инга говорила: с низкой стороны.

Борис подтвердил через аварийную связь:

— Ручное разделение в подвале. Два оператора. Последовательное отключение. Перемычки открыты, возможен пробой.

Селиверст посмотрел на Илью.

— Вы туда не дойдёте с этой ногой.

Он наконец поднял трость и подал ему.

— Я поведу.

В четырнадцатом ряду капсула открылась, когда они спускались к техническому лифту.

Ника бросилась назад.

Пашка сидел внутри и кашлял. Волосы слиплись, губы дрожали. Он посмотрел на сестру и сказал:

— Ты чего? Я же говорил, к ужину.

Она ударила его по плечу. Сразу обняла. Заплакала, уткнувшись в мокрый воротник.

— Дурак. Дурак, дурак.

Илья отвернулся.

Саэль держала Ефимову капсулу на автономном питании. Рита стояла рядом. На нижних ярусах гасли огни. Борис и Дуся с двумя возвращёнными уже открывали ближайшие блоки, выводя тех, кто мог идти.

Пашка отстранился от сестры.

— А что с пристанью?

— Потом.

— У нас трос четвёртый...

— Паш, потом!

Он наконец увидел зал. Посмотрел на людей, на красные огни, на сестру.

— Я могу помочь?

Ника вытерла лицо рукавом. Вдохнула один раз, второй. Взяла его за руку и повела к Борису.

— Считать умеешь?

— Лучше тебя.

— Тогда считай, кто выходит. Всех. Не только наших.

До остановки оставалось двадцать две минуты.

Глава 12. Разные источники

В техническом подвале шёл дождь.

Вода сочилась из потолка, попадала на трубы и падала на железный настил. Селиверст сразу остановил Илью.

— По краю. Середину не трогать. Если начнёт гудеть — к стене, руки убрать от поручня.

В другой руке он держал Марта. Тележку оставили наверху; шар лежал в пластиковом футляре, обёрнутом сухим полотенцем. Камеру отсоединили, чтобы экономить ресурс. Курьер снова ничего не видел.

— Только не ставьте меня в мокрое, — сказал он.

— Знаю, — ответил администратор.

— Простите. Мне легче, когда вслух.

В подвале находились двенадцать шкафов. От каждого уходил толстый кабель. Между шкафами лежала открытая шина, по которой пробегал синий свет. В конце помещения вращалась большая ручная рукоять.

Селиверст снял пальто, накрыл им мокрый участок пола. Под пальто на рубашке у него оказались старые следы ожогов. Он заметил Ильин взгляд.

— Первый запуск. Тогда воды не было, но правил тоже.

Рукоять вращалась не от мотора. Её медленно тянул вниз груз на цепи; каждое движение сопровождалось щелчком за стеной. У первого шкафа цепь подрагивала. Илья протянул руку, хотел придержать её, но Селиверст поймал его за запястье.

— Не останавливать. Это подача. Рядом — разделение. Перепутаете, закроются обе стороны.

Илья убрал руку. Кожа под пальцами администратора была холодной.

На дверцах стояли номера, ни одного знакомого названия. Он почувствовал злость: после всех дорог они снова пришли в место, где люди превратились в цифры. Потом увидел старые бумажные ярлыки под металлическими рамками. Надписи размыло. Номер сохранился именно потому, что его выбили на железе.

— Как сверять?

— По двум признакам. Номер шкафа и направление кабеля. Надписи обновляли при смене линии. Не доверяйте одному признаку.

Администратор сунул ему фонарь, достал из кармана кусок мела. На первом шкафу появилась косая черта. Илья сверился со схемой Инги: толстая линия уходила влево, тонкая — вниз. У следующего шкафа всё выглядело так же, пока он не поднял фонарь. Тонкий провод возвращался в общий короб, а вниз уходила его тень.

Он показал это Селиверсту.

— Вижу. Второй пока не трогаем.

Март отозвался из-под полотенца:

— Если вы там киваете, я не присутствую при кивках.

— Второй шкаф не трогаем, — повторил Илья вслух.

— Благодарю. Я постараюсь не требовать стенограмму дыхания.

Из потолка сорвалась струя. Селиверст отодвинул футляр локтем, не выпуская цепь. Илья засунул фонарь за ворот рубашки. Свет бил в железо при каждом вдохе, зато освободились обе руки.

Он поставил сумку на сухую полку. Из неё выпала бумажная салфетка, ещё с Асиного перекрёстка. Пахла чаем. Илья поднял её и несколько секунд бессмысленно держал, как доказательство того, что бывают комнаты без аварийных ламп.

— Под шар можно? — спросил он.

— Не под шар, — отозвался Март. — Под футляр. Меня не распаковывать. Очень хочу увидеть вашу спасительную салфетку потом.

Селиверст потянул первую рукоять на себя. Она не поддалась. Он выдохнул, изменил хват и снова потянул. В пальцах дрожь появилась раньше, чем у него на лице.

— Помочь?

— Нажмите нижнюю скобу. Не тяните вместе со мной. Если сорвётся, мы оба уйдём на шину.

Илья упёрся плечом в шкаф. Скоба врезалась в ладонь. Теперь от того, что он сумел удержать кусок железа, зависело больше, чем от всего понимания, с которым он пришёл сюда. Книги не учили отличать скобу от рукояти. Но отец когда-то сердился, что сын берётся помогать, не дослушав, с какой стороны держать полку.

Илья вспомнил саму ссору, не голос. Не стал проверять, сколько ещё потерял.

Рукоять сдвинулась на палец.

— Дальше только после принятия источника, — сказал Селиверст. — Теперь можно отпустить.

Илья убрал плечо. На рубашке осталась ржавая полоса.

В аварийном динамике трещал голос Бориса. Восемнадцать минут. На верхних ярусах людей выводили, нижние капсулы ещё не открывались. Для их прогрева требовался центральный резерв, который теперь проходил через неисправный операционный зал.

Илья положил тетрадь на сухой край шкафа.

Страницы почти опустели. Остались подписи тех, кто держал собственные источники. Вера, Дрон, Вель, Сонда, экипаж «Кедра», Семён, жители Тихого Берега, Инга, Артём, Дуся, Рита. Его подпись занимала центральную строку. От неё шли связи ко всем остальным.

Пока он оставался единственным владельцем тетради, каждый отдельный мир считался вариантом его свидетельства.

— Это надо раздать, — сказал Илья.

Селиверст проверял первый шкаф.

— Для передачи нужен внешний свидетель каждого источника. Вы не можете удостоверить собственное отречение от владения.

— Семён сможет?

— Его удостоверение выдано моей администрацией.

— Рита?

— Для системы она до сегодняшнего дня считалась производной. Её самостоятельный статус не успел закрепиться во всех слоях.

Из футляра тихо произнесли:

— Я могу.

Илья посмотрел на шар.

— Март, ты зарегистрирован у меня.

— Происхождение у вас. А жизнь после переноса — отдельно. Инга подписала ремонт. Саэль приняла сопровождение. Семён записал меня самостоятельным заявителем. У меня уже три источника, к вам они не относятся.

Администратор подошёл к столу.

— Носитель не выдержит весь массив.

— Не хранение. Я свидетель передачи. Бумаги от меня уйдут. Надеюсь, вместе с обязанностями.

Март попытался говорить привычно легко. Получилось плохо.

Илья вызвал Семёна. Ревизор проверил формулировку. Артём подтвердил, что перенаправить источники можно поочерёдно. Каждая станция должна принять свой блок и перестать соглашаться на общую перезапись. После этого закрывались верхние перемычки, а питание переходило на отдельную линию.

— Кто не ответит, оставляем на общем резерве, — сказал Илья. — Никаких решений за молчащих.

Селиверст посмотрел на него и кивнул.

Первой ответила станция «Кедра».

Лев с навигатором приняли источник и замкнули местное питание. Саэль наверху сверяла номер. Администратор в подвале повернул первую рукоять.

Шкаф ударил воздухом. Илья отшатнулся. Свет погас, потом загорелся ровным зелёным. Одна линия стала независимой.

В общей шине прибавилось света.

— Расход на согласование прекратился, — сказал Артём по связи. — Минус одиннадцать процентов. Следующая.

— Лев, не уходите, — попросил Илья.

— Куда я отсюда уйду? Здесь моя смена.

— Если первая линия снова потемнеет, что делать?

Механик назвал два положения переключателя. Илья попросил повторить. Селиверст смотрел на оставшиеся шкафы, но не перебивал.

— Сам не возвращай центральное, — закончил Лев. — Сначала спроси. У нас теперь местный поток. При встречном включении получишь не два питания, а одно красивое короткое замыкание.

На борту кто-то заговорил рядом с механиком. Тот ответил не в микрофон, всё равно было слышно:

— Не выбрасывай эту коробку. Там семена.

Саэль наверху издала короткий звук. Илья не понял, смех это или кашель.

— Саэль? — спросил Лев.

— Слышу. У третьей кассеты скол. Не поливать сверху.

— Мы тут корабль разделяем!

— Кассета тоже здесь.

Лев помолчал, потом согласился переставить коробку. Не потому, что понял нечто высокое о жизни. Просто пообещал и сделал, пока напарник следил за нагрузкой.

Илья хотел сказать Саэль, что её цветок переживёт их. Не сказал. Откуда он мог знать? Вместо этого ещё раз сверил положение первой рукояти и записал два слова: «не возвращать».

Сверху донёсся шум упавшего предмета. Борис сообщил, что разбили контейнер с браслетами и теперь сверяют людей по бумажным спискам. Уходившие старались показать руки, как будто без браслета могли перестать считаться спасёнными.

— Пусть берут пустые карточки, — сказала Рита в соседний микрофон. — Имя допишем. Сначала в проход.

— Есть порядок идентификации, — начал Борис.

— Есть узкая дверь. На имя она не расширится.

Илья посмотрел на собственную запись. Даже внизу он собирался сперва разложить всё правильно и только потом двигаться. Взял футляр, положил ближе к третьему шкафу. Для следующего решения хотя бы не придётся идти через воду.

Доктор Вель потребовала сначала подтвердить размещение всех пациентов. Вера поимённо перечислила прибывших с причала. Тир стоял возле Сондыного аппарата связи и соглашался на перевод к доктору. Юнус держал дверь под навесом. На схеме второй шкаф перестал мерцать.

Ника влезла в связь:

— Раба там?

— Здесь! — раздалось издалека. — И хватит мне так в аппарат орать!

Пашка засмеялся. Впервые со времени пробуждения.

Селиверст повернул вторую рукоять. На этот раз руки у него дрожали заметно. Илья встал рядом, придержал рычаг в промежуточном положении. За стеной раздался глухой удар.

Вода пошла сильнее.

— Третий быстро, — сказал администратор.

Низина не ответила.

Март замолчал. Потом попросил прямую связь. Назвал пять адресов, за которыми они искали Сонду. На третьем отозвался мужчина, заявивший, что никаких кафе не знает. На четвёртом плакал ребёнок. Пятый молчал.

— Портфель, — вдруг произнёс Март. — У двери на Гончарной. Его хозяин должен был проснуться. Проверьте физический адрес на бирке.

Артём нашёл запись в резервной станции. Хозяин портфеля действительно жил там. Через него связались с курьерами, которые продолжали удерживать город, не зная, куда обращаться.

Сонда вышла на связь через четыре минуты.

— Март? Ты выбрался?

— Да. Мне нужна ваша подпись. Сейчас придёт запрос, там не соглашайтесь на всё, прочитайте третий пункт.

— Я умею читать.

— Я знаю. Я просто... Сонда, быстрее, пожалуйста.

Источник Низины закрепился. Третий шкаф ослабил гул.

Саэль сообщила, что открылись нижние капсулы. Выведены сто двадцать шесть человек. Ефим дышал сам, но не приходил в сознание. Рита оставалась рядом.

До аварийной остановки — девять минут.

Тихий Берег принимал источник долго. Лидия хотела остаться под общим управлением; доктор Нестеров требовал право местного отказа от коррекции. Спор перешёл в крик. Илья ждал, сжимая край шкафа.

Селиверст предложил оставить эту линию общей.

— Они не договорятся вовремя.

— Тогда пусть обе группы подпишут отдельно, — сказал Семён. — С общим пользованием лечебными ресурсами по соглашению. Административные полномочия различаются. Источник города не требует единого мнения всех его жителей.

Лидия подписала первой. Нестеров проверил и добавил свою подпись. На четвёртом шкафу появилось два зелёных огня.

— Так тоже можно было, — произнёс Селиверст.

Он сказал это очень тихо. Не оправдываясь.

Пятый шкаф не открылся. Ручка провернулась вхолостую. На схеме Инги стояла пометка о механическом стопоре. Илья наклонился, но не мог присесть: колено снова распухло. Администратор лёг на настил и просунул руку под панель.

— Нужен ключ.

У Ильи в сумке лежал тот самый разводной ключ, который Дрон дал в первый день. Он протянул его Селиверсту.

— Обратная резьба, — предупредил на всякий случай.

Администратор коротко хмыкнул.

— Здесь обычная.

Стопор отпустил. Пятый шкаф подключил станцию возвращения. Инга ругалась в динамике, пока дочь держала перед ней схему. Артём принял резервные источники и отдельным пунктом закрепил право не делать следующую копию.

Март начал путать слова.

— Передача второй... четвёртой. Нет, пятой. Илья, проверьте номер. Не слушайте меня, пока не проверите.

Илья проверил. Всё было верно.

На футляре выступило тёплое пятно. Носитель перегревался.

— Отключить его, — сказал Селиверст. — Он сейчас рассыплется.

— Осталось?

— Семь.

— Не семь, — возразил Март. — Пять активных. Две молчат. Их не переносим. Пять. Скажите им по одному, медленно.

Семён взял на себя сверку. Ревизор читал названия так же ровно, как зачитывал утренние правила в своём кабинете. Точность, которая прежде казалась смешной, теперь удерживала Марта от распада.

Дуся и Рита приняли район возвращённых. Ася — перекрёсток. Дрон — причалы. Два небольших мира, которых Илья никогда не видел, ответили через собственных дежурных. Он не стал делать вид, что знает их судьбу. Передал условия, попросил прочитать. Дежурные отказались от половины предложенного и потребовали оставить аварийную помощь. Семён исправил текст прямо во время передачи.

Остались две тёмные линии.

Селиверст поднялся с пола. Рубашка промокла. Из порезанной ладони капала кровь.

— Если оставить на общем резерве, завершение их перезапишет.

— А если отключить завершение?

— Потребуется постоянный оператор. Ручное ведение. Без центрального накопителя.

— Вы сможете?

Администратор посмотрел на него.

— Вы предлагаете мне остаться здесь?

— Я спрашиваю, сможете ли вы удержать людей, пока мы ищем связь.

Наверху Борис сообщил о трёх неответивших капсулах. Две остановились ещё до прихода посетителей; третья не выдержала сбоя. У каждой были имя, дата и найденные родственники. Их нельзя было вернуть правильной формулировкой.

Селиверст закрыл глаза.

— Да. Несколько суток. Потом меня надо будет сменить.

— Сменим, — сказал Семён. — Я зарегистрирую временное дежурство. Полномочия только на поддержание. Разделение источников без владельцев не допускается.

— Я вас услышал.

До остановки — две минуты.

Илья положил руку на последнюю страницу тетради.

Вместо собственного владения указал отдельные источники. Подтвердил отзыв прежнего согласия. Добавил историю нарушений, включая свой выдернутый кабель. Он не мог потребовать от Селиверста отвечать за последствия и спрятать собственную ошибку в примечание.

Март произнёс:

— Свидетельствую передачу. Каждый получатель назван. Условия объявлены. Отказы сохранены.

Зелёный огонь на футляре погас.

Низкий гул прекратился.

Илья стоял и держал шар, боясь шевельнуться. Селиверст проверял шину. Семён звал Марта по аварийному каналу. Ответа не было.

Вода продолжала капать. Стало слышно, как наверху разговаривают люди.

Потом из футляра донёсся совсем слабый голос:

— Не закрывайте... сумку.

Илья сел прямо на мокрый пол и засмеялся. Смеяться было больно, как после удара. Он всё равно не мог остановиться.

Март больше не сказал ничего. Но зелёный индикатор вернулся — тусклый, постоянный.

Саэль забрала их из подвала через десять минут. Она несла футляр обеими руками, прижимая к сухой части рубашки. Пистолет остался разобранным в кармане. Селиверст не пошёл наверх. Борис принёс ему стул, воду и бинты. Семён остался оформлять сменное дежурство вместе с Асей.

В зале хранилища люди сидели на полу, пили воду, искали знакомых. Пашка вёл список на длинной бумажной ленте. Писал плохо, жирно нажимая на карандаш. Ника стояла рядом и ругалась, когда он пропускал строку.

Рита держала отцовскую руку.

Ефим очнулся, увидел Илью и попытался подняться. Рита прижала его к подушке.

— Лежи. Ты опять всё без меня решил.

Он посмотрел на неё. Под прозрачным пластырем дрогнула кожа.

— Ты здесь.

— А где я должна быть?

Он заплакал. Рита смотрела на него спокойно, без ответных слёз, но пальцы с его ладони не убрала.

Илья прошёл мимо. Некоторые разговоры должны были состояться без архивиста.

Троих погибших вывели в отдельное помещение. Борис сам снял с них номерные браслеты и переписал имена. Семён проверил, чтобы в графе причины не стояло «исправление источника». Поставили то, что знали. Где не знали — оставили вопрос.

О четырнадцати, которые остались на воздушном причале, пришло известие на следующее утро. Пятерых удалось забрать грузовыми судами. Судьба остальных девятерых оставалась неизвестной. Илья хотел сразу идти искать, но медик с «Кедра» посмотрел на его ногу и велел сесть.

Он сел. Впервые за путешествие согласился ждать, не называя это предательством.

Медик не ушёл, пока Илья не положил ногу на соседний стул. Принёс холодный пакет, велел держать через ткань и записал его имя на краю своей папки.

— Вы меня тоже пересчитаете? — спросил Илья.

— Уже. Вас два раза посчитали, потому что наверху вы были с тростью, а вышли без. Трость у администратора?

Илья кивнул.

— Значит, вы один. Хорошо.

Люди, которых он спасал, оказались вполне способны ошибиться и вычесть его лишний раз. Он вдруг почувствовал облегчение. Их список не был последней истиной мира, и исправить его можно было простым разговором.

Рита пришла с кружкой. Поставила её возле стула, не в руки.

— Остынет — сам виноват. Я не буду бегать подогревать.

— Как отец?

— Спит. Ему сказали спать, и он впервые решил послушаться. Правда, до этого минут десять торговался.

Она присела на подоконник. На улице светлело. В хранилище не было наружных окон; Илья только теперь понял, как долго не видел утра, которое не означало смену чужого времени.

— Он знал, что тебя вернули?

— По документам. Знать по документам у него всегда получалось лучше.

Рита достала из кармана школьную тетрадь, ту, что вытащили из закрытого здания. Синий уголок обгорел; на нём ещё можно было разобрать часть задания.

— Сначала он хотел узнать, действительно ли это мой почерк. Представляешь? Я стою, а он меня по крючкам проверяет.

— Он боялся.

— Я тоже. Мне можно от этого делать с ним всё, что я придумаю?

Илья покачал головой.

— Вот. Ему медсестра то же самое сказала. Только мягче. Я сказала плохо, она хорошо. Сработало у неё.

Рита разгладила страницу ладонью. Илья вспомнил, как сам убеждал Нику, что взрослые знают меру опасности. Иногда взрослые знали только название опасности и принимали его за меру.

— Он попросил прочитать? — спросил Илья.

— Попросил. Я дала одну страницу. Там задача про два поезда. Теперь лежит и исправляет мой ответ. Восьмилетний. Я ему сказала: поздно, оценка уже выставлена.

Она усмехнулась. Не зло, но и не с готовностью простить всё на свете.

— Ты к нему вернёшься?

— В палату — да. Жить — посмотрим. У меня комната в прачечной, работа, люди. Мне неудобно теперь всё это назвать ожиданием отца, чтобы ему понравилась концовка.

Её позвала Дуся. Нужны были чистые простыни; вернувшихся размещали в общежитии, и на всех не хватало. Рита забрала пустую кружку из-под другой кровати и ушла за тележкой. Илья смотрел ей вслед и думал, что некоторые встречи становятся возможны только после отказа назвать их возвращением к прежнему.

Список пропавших принёс Дрон.

Он выглядел старше, чем на причале. На одном виске волосы слиплись от ожога, шея была обмотана полотенцем. Вынул из кармана сложенный лист и прижал к стене ладонью, потому что стол перед Ильёй заняли лекарства.

— Девять, — сказал он. — Не двенадцать. Троих нашёл буксир со стороны грузовой тени. Уточнение уже в общем списке, я принёс наш.

— Пятеро выбрались всего?

— Да. Двоих сняли раньше, ещё до буксира. Смотри не сложи опять.

Илья прочитал имена. Одно было зачёркнуто и вписано заново другими буквами.

— Это кто?

— Мужчина с красной сумкой. Мы его записали как услышали. А услышали плохо. Сейчас родственников ищут по двум вариантам.

— Я могу разослать запросы.

— Можешь. Сидя. Ногой ты мне там не поможешь. У нас и без тебя лестниц нет.

— А если я найду след?

— Скажешь. Сначала скажешь, потом пойдёшь. И мне, и Вере. Не делай глаза: я уже видел, как люди любят срочно уходить туда, откуда потом вытаскивать.

Дрон принялся загибать пальцы. Нужны были координаты обломков, обходные течения, список грузовых рейсов; любой спасённый, который видел место последним, мог помочь восстановить время. Илья записывал. Впервые запрос на поиск состоял не из одной фамилии и надежды. Из него получалась работа для нескольких людей, причём каждому требовалось дать собственную часть, а не всё управление сразу.

— Оставь графу «не знаю», — велел Дрон. — И крупную. У меня пока половина туда.

У двери появился Пашка. Нёс две булки, одну надкусил. Встал рядом с Дроном и посмотрел на лист.

— Та сумка не красная. Коричневая. Красный был ремень.

— Ты видел его когда?

— До того. В утро, когда пошёл на нижний. Он меня спросил, где починить часы.

Дрон повернулся к мальчику всем телом.

— Ещё раз. Не торопись.

Пашка надкусил вторую булку, понял, что теперь обе свои, и смущённо протянул одну Илье. Тот взял. Мальчик рассказал про часы с разбитым стеклом, перчатку на одной руке, чужой выговор. Ни одна примета не обещала найти человека. Вместе они давали больше, чем поспешно записанное имя.

Ника стояла за дверью. Не заходила. Когда Пашка закончил, она сказала, что доктор ждёт его на осмотр. Он вздохнул и пошёл.

— Хорошо, что рассказал, — сказал Дрон ему вслед.

— Он теперь думает, что должен помнить всё, — тихо произнесла Ника.

Илья отложил ручку.

— Ты сказала ему, что не должен?

— Да. А сама вопросы задавала.

Она села возле стула, прислонилась затылком к стене. Дрон забрал лист и вышел. Оставил им не обещание девяти спасений, а время следующего сообщения: вечером, даже если не появится ничего нового.

— Я ночью проверяла, как он спит, — сказала Ника. — Пять раз. На шестой он проснулся и меня матом. Вот прям Пашка. Я даже обрадовалась. А потом опять полезла.

— Ты давно не спала.

— Только не начинай доктором. Доктор сама придёт и начнёт.

Она прикрыла глаза. Илья молчал. Через несколько минут голова Ники съехала набок; он придержал её свёрнутой курткой и не стал объявлять, что всё закончилось.

Вечернее сообщение от Дрона пришло вовремя. Новых имён в нём не было. Илья ответил, что получил, и оставил страницу открытой.

Сведения перестали исчезать.

Это не означало, что всё вернулось. В городе света по-прежнему нельзя было говорить под неправильным солнцем. Специализация Саэль никуда не делась. Люди из Низины оставались зависимыми от тел и маршрутов. На станции резервов спорили о договорах. На причалах потеряли две опоры. Общий порядок превратился в множество отдельных работ, и ни одну нельзя было завершить одной подписью.

Через три дня Инга настроила Марту временное питание. Курьер получил тележку с хорошим обзором и зажимами, которые теперь не роняли чашки. Своё первое длинное письмо он отправил Сонде. Илья не читал.

Саэль осталась на месяц в саду Тихого Берега. Руководство по рефлексам положила рядом с учебником. На первой странице написала собственное имя, потом зачеркнула прежний служебный номер. Не стёрла — он остался частью записи.

Семён организовал проверку центрального дела. Селиверст давал показания в перерывах между сменами. Защищал свои решения, признавал подмену маршрута, отказался подписывать формулировку, будто делал всё из желания власти. Семён её убрал: таких оснований у следствия не было. Были конкретные распоряжения с конкретными последствиями.

В приложениях нашлась запись первого прихода Ильи. Двенадцать лет назад в институте испытывали устройство внешнего наблюдения. Отец принёс тетради не как литератор: в них хранились отчёты о погружениях, которые он не решился уничтожить после закрытия лаборатории. Илья подписался свидетелем разгрузки, коснулся работающей кассеты и провёл между мирами шесть суток. На записи он был значительно моложе, с разбитой губой, и всё время спрашивал, сколько отец будет ждать в машине.

Селиверст предложил ему прекращение опасного маршрута. Сказал, что чужие миры сохранятся до ремонта. О потере жителей не говорил, потому что тогда ещё считал её временной. Илья согласился выйти без маршрутной памяти и вернулся через несколько минут после разгрузки. Отсюда сохранились снег, столовая, коробки и необъяснимое чувство обещания.

Он просмотрел запись вместе с Семёном. Не стал ни оправдывать молодого себя, ни приписывать ему знание, которого тот не имел. Попросил приложить полный разговор, а не одну подпись. Потом отдельно записал сегодняшний отзыв. Эти два документа не заменяли друг друга.

На записи молодой Илья несколько раз перебивал администратора. Хотел домой, злился, спрашивал, почему нельзя просто починить устройство. Селиверст отвечал устало, и от этой усталости каждое обещание звучало достовернее. Ни у одного из них не было лица человека, который собирался причинить кому-то вред.

Илья остановил просмотр.

— Дальше есть?

— Есть коридор и выход. Без звука. Смотреть?

Он согласился. Молодой человек на экране прошёл мимо двух дверей, помог поднять упавшую папку и пропал в засветке. За ним осталась женщина в халате. Илья не знал её. Даже увидев движение собственной руки, он не вспомнил бумагу, которую тогда поднял.

— Можно узнать, кто она?

Семён записал время кадра.

— Можно спросить. Не обещаю, что узнаем.

— И ещё мне нужен контакт института. Там могли остаться сотрудники отца.

— Он относится к вашему источнику. Проверять надо там.

Илья закрыл глаза. На мгновение захотелось остаться здесь, среди архивов, и проследить всё до конца: человека из коридора, отцовские отчёты, кассету, которую не сдал после закрытия лаборатории. В этой работе была привычная защита. Чем больше источников находишь, тем дольше можешь не отвечать на вопрос, что будешь делать с уже известным.

— Нет, — сказал он. — Сначала домой.

Семён убрал лист в отдельную папку.

— Запрос сохраню. Если решите продолжить, не потребуется начинать с объяснения.

У двери ждал Селиверст. После смены он сидел на низком стуле, обе ладони были перебинтованы. Илья хотел пройти мимо, потом остановился.

— Вы знали, что мой отец привезёт кассету?

— Нет. Связь считалась закрытой. Он оставил действующий материал.

— Вы могли предупредить его?

— Не после вашего выхода. У меня не было маршрута к нему без внешнего запроса.

— А до?

Селиверст опустил глаза на бинты.

— До — мог предложить. Вы торопились. Я считал важнее получить согласие на закрытие.

Илья почувствовал, что сейчас услышит объяснение, которое позволит им обоим считать разговор завершённым. Администратор, кажется, тоже этого ждал. Но за дверью закашлял пациент, и Селиверст поднял голову.

— Мне пора на перевязку, — сказал он.

— Идите.

— Вы хотели ещё спросить.

— Хотел. Спрошу в следующий раз. Семён запишет.

Он не протянул руку. Не отнял стул, не потребовал немедленного признания. Пожалуй, только сейчас Илья сумел не сделать из собственной злости ещё одно срочное распоряжение.

В тот день он отправил пять сообщений: Дрону о поиске, Вере о её сыне, Вель о колене, Сонде о Марте и Зое Петровне — последнее не прошло. Его телефон ещё лежал под столом в другом мире. Пришлось оставить сообщение недописанным.

Вера ответила раньше всех. Не спрашивала, хороший ли теперь Артём человек. Попросила передать ему, что письма хранит, даже ненастоящие, и что адрес дома не изменился. Потом добавила второе сообщение: «Пусть сначала сам напишет, куда ему отвечать».

Илья переслал оба, не объединив их в одно более гладкое.

Ника с Пашкой уехали к Дрону. Они хотели восстановить нижний причал. Пашка ещё плохо спал и иногда просыпался в уверенности, что находится в капсуле. Ника злилась, потому что сама не могла уснуть, пока не слышала, как он дышит. Доктор Вель обещала приезжать. Быстро это не проходило.

На прощание девочка вернула Илье разводной ключ.

— Дрон сказал, у тебя рука под него уже привыкла.

— Не уверен.

— Ну, привыкнет.

Пашка пожал ему ладонь. Илья начал говорить что-то про смелость, но мальчик перебил:

— Я вас не помню. Ника рассказала. Спасибо, что пришли.

Илья ответил, что понял. Это было честнее красивой общей памяти, которой у них не существовало.

Домой он вернулся через архив.

Дверь открывалась на основании первого сохранённого источника и отдельного разрешения Семёна. Нового воспоминания не потребовалось. Плату за прошлые переходы никто вернуть не мог: в журнале остались даты, названия, описание утраченного, но узнать голос Лены по записи не получалось.

Перед последним шагом Илья оглянулся.

В библиотечном зале больше не было единой кассеты с его фамилией. Вместо неё лежали разные записи. Некоторые совпадали. Некоторые противоречили. На каждой стояло имя того, кто готов был за неё отвечать.

Март проводил его до порога. Камера в тележке чуть подрагивала.

— Если опять появится лишний человек в файле, не начинайте с удаления.

— Я теперь сначала сделаю резервную копию.

Курьер помолчал.

— Спросите его сначала.

Илья кивнул и шагнул.

Он упал возле служебного стола. На этот раз Зоя Петровна успела схватить его за ворот.

— Да что ж ты такой тяжёлый!

Она помогла ему сесть, вытащила из-под шкафа телефон и сунула в руку.

— Сестра твоя звонила три раза. Я сказала, ты занят. Больше такого мне не устраивай.

В кабинете прошёл час и двенадцать минут. На полу лежали рассыпанные листы. В окне проверки дублей оставались две версии файла. Одна — основная, вторая — сохранённая отдельно. Илья закрыл окно, не объединяя.

— Вы видели? — спросил он уборщицу.

— Я видела, как взрослый мужик ушёл под стол. Потом полчаса там светилось. Потом ещё полчаса начальству объясняла, почему дверь заперта. Остальное ты мне утром расскажешь.

Она подала ему стакан воды.

Телефон зазвонил. На экране высветилось «Лена».

Илья ответил.

— Ты живой? — спросил незнакомый женский голос.

Он зажмурился.

— Да.

— Зоя сказала, тебе плохо. Скорую надо?

— Наверное, надо. С ногой. Я сейчас объясню.

— Так объясняй.

Он слушал голос и пытался привыкнуть к тому, что слышит его впервые. Речь, паузы, резкий вдох перед сердитым вопросом. В телефоне была его сестра. Знание не приносило прежнего узнавания. Он всё равно не хотел класть трубку.

— В субботу приеду, — сказал Илья.

— В больницу я к тебе сама приеду. Какая суббота?

Она раздражалась совершенно по-настоящему. Он вдруг рассмеялся.

— Только книги пока не выбрасывай.

— Их никто не выбрасывает. Я год тебя прошу разобрать. Это разные вещи, Илюш.

В субботу он всё-таки приехал.

Костыли плохо помещались в такси. Лена встретила у подъезда, взяла пакет с лекарствами и спросила, зачем он привёз железный ключ. Илья сказал, что потом расскажет. Сестра посмотрела на него и на этот раз не стала торопить.

Они разбирали отцовские полки весь день. Спорили о квартире. Лена сказала, что не может оплачивать пустое жильё ради его редких воспоминаний. Илья сначала обиделся, потом достал квитанции и увидел суммы. Решение о продаже осталось в силе. Часть книг забрала школьная библиотека. Часть — племянник. Остальное они поделили.

Первую коробку он собрал неправильно. На дно поставил большие альбомы, сверху положил романы; поднять смог бы здоровый человек, а дно всё равно выгнулось. Лена сунула ему маленькую коробку из-под чайника.

— Вот твой формат. Не подвигайся с картоном.

Она не спрашивала каждые пять минут, болит ли нога. Зато переставила стул так, чтобы он доставал до нижней полки, и убрала с дороги коврик. Делала это сердито: коврик давно надо было выбросить, и его внезапная болезнь не оправдывала двадцати лет чужой привычки.

На форзаце одной книги Илья нашёл собственное школьное имя. Буквы шли вверх, последняя не поместилась.

— Это заберу.

— Я думала, ты всю эту полку заберёшь.

— Всю некуда.

— У меня тоже некуда. Вот поэтому мы тут сидим, а не потому, что я ненавижу бумагу.

Он погладил край страницы. В книге был космический корабль, попавший туда, где от расстояния оставалось одно название. Отец говорил, что в хорошей фантастике сначала надо поверить в человека, а железо потом приложится. Или не говорил — Илья не был уверен. Фраза звучала слишком законченно для отца, который обычно объяснял, показывая пальцем и сердясь, что его не слушают.

— Он это говорил? — спросил Илья.

Лена выслушала и пожала плечами.

— По-моему, он говорил: «Не заляпай, потом сам читать не будешь».

Они рассмеялись. Лена первая отвернулась и стала вытаскивать журналы из нижнего ряда.

— Я могу отсканировать его пометки, — предложил Илья.

— Можешь. Только сделай. Не забирай на три года с хорошим намерением.

— Договоримся о дате.

— Пятница. И не надо со мной как с клиентом архива. Если не успеешь, позвони. Я не штрафую, я хочу понимать, где мои вещи.

Из старого журнала выпала фотография. Лена у школьной доски, в белом фартуке, смотрела мимо камеры. Илья хотел сказать, что помнит этот день, потом разглядел дату на обороте. В тот год он уже учился в другом городе.

— Кто снимал?

— Мама. Ты не приезжал. У тебя были экзамены.

Он помолчал.

— Прости.

— За экзамены? Илюш, не начинай извиняться оптом. Я сейчас ещё вспомню выпускной, и мы до кухни не дойдём.

Она сунула фотографию в коробку с семейными бумагами. Илья не стал возвращать её в журнал ради восстановленного порядка. Сфотографировал дату, спросив разрешения, и подписал снимок так, как сказала сестра.

Племянник пришёл после обеда. Рослый, в наушниках на шее, принёс им хлеб и хотел сразу забрать книги про космос. Илья начал рассказывать, какие лучше читать первыми. Мальчик послушал минуты две, потом открыл одну на середине.

— А этот почему всё время объясняет? — спросил он.

— Потому что иначе непонятно устройство мира.

— Мне понятно, что ему страшно. Устройство можно потом.

Лена засмеялась из кухни. Илья хотел защитить книгу, потом вспомнил себя в тринадцать лет: он тоже пропускал описания, пока взрослые не выходили из комнаты. Оставил племяннику право самому выяснить, кого в этой истории слушать.

Тот выбрал четыре тома и отказался от пятого, самого любимого отцовского.

— Обложка жуткая. Потом, может.

Илья поставил том к себе. Передумал, убрал в коробку для библиотеки. Кому-то другому обложка могла понравиться, а любить отца через одинаковую книжную полку было необязательно.

Когда племянник ушёл, Лена села на пол между коробками и прижала ладони к глазам.

— Устала, — сказала она прежде, чем Илья успел спросить.

Он пододвинул к ней стакан воды. Не стал трогать за плечо: она не любила, когда её успокаивали во время работы.

— На сегодня хватит?

— На сегодня — да. Верх завтра. Только ты не полезешь на табуретку. Я серьёзно.

Он обещал. Она посмотрела недоверчиво, но больше не спорила.

Вечером Лена поставила чайник и включила на телефоне старое видео.

Отец сидел на кухне, держал в руках книгу и говорил что-то в сторону камеры. Молодая Лена смеялась за кадром. Илья узнал кухню, руки, рубашку. Голоса сестры не узнал. Лена заметила, как он смотрит, и остановила запись.

— Что с тобой случилось?

Он долго молчал.

— Я потерял кое-что. Не знаю, как объяснить.

Она убрала телефон.

— Тогда начинай с того, что знаешь.

Илья положил разводной ключ на стол. Рядом — тетрадь. Теперь в ней оставались только его собственные записи и адреса людей, которые разрешили себя помнить.

Первая страница была пуста.

Он написал на ней дату. Потом имя сестры. Подождал, пока она вернётся с кухни, и спросил, можно ли записать их разговор.

— Для чего?

— Чтобы не подменить его потом тем, как я его запомню.

Лена села напротив. Подумала, поправила чашку.

— Можно. Только если захочу выключить, выключишь.

Он включил запись.

За окном темнело. На столе остывал чай. Сестра говорила о последних месяцах, о деньгах, о сыне, о том, как одна забирала отцовское пальто. Илья слушал. Несколько раз хотел возразить и не возразил. Один раз всё-таки перебил. Она рассердилась. Он извинился и дал закончить.

Когда она попросила выключить запись, он выключил сразу.

Конец.