Читать нельзя действовать.

Глава 1

Глава 1. "Читать нельзя действовать"

Кухня Алёны. Пятница, 21:03.

За окном ноябрьская хмарь — низкое серое небо давит на крыши, мелкий дождь стекает по стеклу мутными дорожками. Где-то во дворе лает собака, и слышно, как хлопает подъездная дверь.

Кухня маленькая, хрущевская, но уютная. На подоконнике три горшка с геранью — Алёна считает, что живые цветы обязательны, даже если денег на обои не хватает. Обои и правда старые, в мелкий огурчик, кое-где отклеились по углам.

На столе — остывший чай в заварочном чайнике с отбитым носиком, початая бутылка вина за 399 рублей (взяли по акции в "Пятёрочке") и три чашки. Одна в цветочек, доставшаяся от свекрови, одна с трещиной, которую всё никак не выбросят (Лерина любимая, "она тёплая"), одна просто белая, из набора, где остальные давно побились.

Вика уже курит в форточку, хотя Алёна каждый раз просит этого не делать. Пепел сыплется на подоконник, смешиваясь с дождевой водой. У Вики нервный тик на левом глазу — дергается веко, когда она злится. На ней дорогое пальто, песочного цвета, которое она носит третий сезон — на локтях уже заметно вытерлось, но Вика закрашивает потертости маркером для ткани. Она мечтает купить новое, но деньги уходят на кредиты, которые Макс оформил на неё, "временно", пять лет назад.

Лера сидит, поджав ноги, на табуретке, обитой старым дерматином. На ней вязаный свитер большого размера — Мишин, ей в нём тепло и можно спрятаться. Она теребит салфетку, скручивая её в жгут, потом расправляет, потом снова скручивает. У неё красивые глаза — серо-голубые, с длинными ресницами, — но смотрят они куда-то сквозь стену, мимо герани, мимо запотевшего окна. Она улыбается, но улыбка не доходит до глаз, застревая где-то в уголках губ.

Алёна разливает остатки вина — последние капли приходится вытряхивать, потому что бутылка почти пуста. На Алёне старый спортивный костюм, вытянутые колени, и волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются пряди. Она единственная, кто сохраняет видимость спокойствия, но по тому, как она стучит ногтем по чашке — тук-тук-тук, как дятел, — понятно: внутри всё кипит, перемешиваясь с обидой и усталостью.

В холодильнике гудит мотор — ритмично, надсадно, будто тоже жалуется на жизнь. Где-то капает вода из крана. Кап. Кап. Кап.

— Девочки, — говорит Алёна таким тоном, каким обычно говорят «У меня рак» или «Я беременна». — Я прочитала сто пятьдесят седьмой роман за этот год.

Она ставит локти на стол и утыкается подбородком в сложенные руки. На запястье — дешёвенькие часики с поцарапанным стеклом, муж подарил на восьмое марта пять лет назад.

Вика выдыхает дым в форточку, не оборачиваясь. Дым стелется по подоконнику, обволакивает герань и уползает в дождь.

— Сочувствую, — голос у Вики хриплый, прокуренный. — Ты бы лучше посудомойку купила. Пользы больше.

— У меня нет денег на посудомойку, — Алёна смотрит в чашку. — У меня Саша.

— Саша — это не диагноз, — Вика давит окурок в консервную банку, приспособленную под пепельницу. — Саша — это приговор.

Лера хихикает, но быстро зажимает рот салфеткой.

— В этих романах, — продолжает Алёна, игнорируя выпад, — всё одинаково. Богатый, красивый, с проблемами в голове, но с деньгами в кармане. Он видит обычную девушку и... она щелкает пальцами, и звук получается сухой, как треск сучка — бац! Любовь до гроба.

— Ага, — Лера встрепенулась, глаза на миг стали живыми, как будто кто-то включил лампочку внутри. — И он её на руках носит, и Париж, и завтраки в постель. А мой...

Она закусывает губу, сильно, так что остаётся белый след от зубов. Смотрит в стол, водит пальцем по трещине на столешнице.

— Мой вчера спросил, какую сковородку я хочу на Новый год. Антипригарную. Сказал: «Старая уже совсем никуда, яйца пригорают». Яйца, девочки. Ему важно, чтобы яйца не пригорали.

Она поднимает глаза — в них влажный блеск, но Лера быстро моргает, прогоняя слезы.

Вика резко закрывает форточку — створка хлопает с такой силой, что герань вздрагивает. Разворачивается, опирается спиной о подоконник, скрещивает руки на груди. Пальто распахивается, видно, что под ним дешёвая блузка, на которой не хватает одной пуговицы.

— Сковородку? Серьёзно? — голос у Вики звенит, как натянутая струна. — Мой вчера спросил, почему я так долго в ванной. Я вышла через семь минут, Лера! СЕМЬ! Он засекал!

Она затягивается, щёки втягиваются, становятся ещё острее.

— Сказал, что я специально его бешу. Что я знаю, как он нервничает, когда опаздывает на работу, и всё равно копаюсь. А я просто... я просто хотела лицо помыть, Лера. Лицо! Семь минут в день на себя — это много?

Она сбрасывает пепел прямо на пол, не глядя. Алёна смотрит на пепел, но молчит.

Пауза. Тишина такая, что слышно, как за стеной сосед сверлит — то ли полку вешает, то ли жену хоронит. В холодильнике всё так же гудит мотор. Где-то все также капает вода. Кап. Кап. Кап.

Алёна смотрит на подруг и вдруг начинает смеяться. Сначала тихо, будто пробует звук на вкус, потом громче, потом почти истерично — плечи трясутся, она закрывает рот ладонью, но смех прорывается сквозь пальцы.

— Чего ты? — Вика подозрительно щурится, веко дёргается сильнее.

— Я представила, — Алёна вытирает слезы тыльной стороной ладони, размазывая остатки туши, — как этот герой из романа, ну который миллиардер с яхтой, в итальянском костюме и с чашкой эспрессо, заходит к нам на кухню. Садится вот сюда, она хлопает по табуретке, и та жалобно скрипит, и мы ему жалуемся. На сковородки. На засекание времени. На диван, с которого муж встаёт только до холодильника и обратно.

Лера прыскает, зажимая рот салфеткой. Салфетка уже вся измятая, мокрая от пота ладоней.

Вика криво усмехается, уголок рта ползёт вверх, но глаза остаются холодными:

— Ну да. Он бы в штаны наложил от скуки. Или вызвал бы охрану.

— Или сбежал бы к первой попавшейся секретарше, — добавляет Лера, и в голосе её проскальзывает что-то горькое, слишком личное.

Они смеются. Но смех выходит нервный, надрывный, с хрипотцой. Так смеются люди, которым очень хочется плакать, но нельзя — размажется тушь, а завтра на работу. И вообще, плакать — значит признать поражение.

Алёна вдруг резко встаёт. Табуретка скрипит и чуть не падает, но она ловит её на лету, даже не глядя. Подходит к окну, забирает у Вики сигарету — та даже не сопротивляется, только бровь поднимает. Алёна затягивается глубоко, до кашля (хотя бросила три года назад, в тот самый день, когда Саша пообещал, что они накопят на квартиру), и говорит, выпуская дым в форточку:

— А давайте их переделаем?

Тишина. Теперь уже настоящая, звенящая, как та чашка с трещиной, если по ней стукнуть.

— Кого? — Лера округляет глаза, и в них впервые за вечер появляется не тоска, а любопытство.

— Наших. Сашу, Макса, Мишу. Сделаем из них... ну, не миллиардеров, конечно, но... - она ищет слово, вертит сигарету в пальцах, смотрит на тлеющий кончик - ...людей. С которыми не хочется сбежать на необитаемый остров без обратного билета.

Вика смотрит на неё как на сумасшедшую. Смотрит долго, изучающе, будто видит впервые.

— Ты - дура? — спрашивает она спокойно, без злости. — Или вино прокисло? Их не переделать. Я пыталась десять лет.

Она забирает у Алёны сигарету назад, затягивается, выпускает дым колечком — умеет только когда нервничает.

— Десять лет, Алёна. Я пробовала и лаской, и скандалами, и уходить пробовала — на три дня к маме ездила. Он приехал, забрал, пообещал, что всё будет хорошо. Две недели продержался. Потом снова началось: контроль, претензии, где была, с кем говорила, почему улыбалась. Они не меняются.

— А ты пробовала не пилить, а лепить? — Алёна входит в раж, глаза горят, она даже перестаёт стучать ногтем. — Как скульптор. Убрать лишнее, добавить нужное. Без скандалов, без претензий. По науке.

— По какой науке? — Лера подаётся вперёд, кладёт локти на стол, подпирает подбородок. Свитер сползает с плеча, открывая ключицу.

— По романам! — Алёна победно поднимает палец, на котором давно облупился лак. — Мы с вами профи, девочки. Мы прочитали их сотни. Мы знаем, какими они должны быть. Что они говорят, как смотрят, что дарят. Давайте просто...

Она оглядывается, хотя на кухне никого, кроме них, и понижает голос до шёпота, такого тихого, что Лере приходится вытянуть шею:

— ...перенесём это в жизнь.

Вика застывает с сигаретой в руке. Пепел вырастает в длинный серый столбик, вот-вот упадёт. Лера приоткрывает рот и замирает так, будто её сфотографировали.

— Ты предлагаешь... — Вика медленно, растягивая слова, — ...дрессировать их?

— Воспитывать, — поправляет Алёна. — Тонко. Незаметно. Чтобы они думали, что это они сами такие крутые стали.

— А мы? — Лера почти шепотом. Она снова теребит салфетку, но теперь не нервно, а задумчиво.

— А мы будем теми самыми женщинами из романов. Которые вдохновляют, а не пилят. Которые загадка, а не открытая книга. Которые...

Она смотрит на подруг по очереди: сначала на Вику — в её прокуренное пальто и дёргающийся глаз, потом на Леру — в её бездонные глаза и Мишин свитер.

— ...наконец-то получают то, что хотят.

Вика долго смотрит на неё. Потом на Леру. Потом в окно, где моросит дождь и капли стекают по стеклу, как слёзы.

— А если не получится? — спрашивает она жёстко, но в голосе проскальзывает что-то детское, испуганное.

— А если получится? — парирует Алёна, и улыбается — хитро, как кот, который видит сметану.

— А если они станут другими и уйдут? — Лера кусает губу, сильно, до боли. — Если мы сделаем их идеальными, а они поймут, что мы им больше не нужны? Что они достойны лучшего?

Тишина. Сосед за стеной наконец перестал сверлить. Мотор холодильника вздрогнул и замолчал. Только дождь шуршит по стеклу.

Алёна медленно допивает вино прямо из бутылки — запрокидывает голову, кадык ходит, последние капли падают на язык. Потом ставит бутылку на стол, вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Значит, мы хотя бы попробуем. А не будем сидеть и ждать, пока жизнь сама наладится. Пока они сами догадаются. Они не догадаются, девочки. Им в голову не приходит, что мы несчастны. Им хорошо. Саше хорошо на диване. Максу хорошо тебя контролировать. Мише хорошо со сковородками. А мы...

Она обводит руками кухню — старые обои, герань, треснувшую чашку, остывший чайник с отбитым носиком.

— ...мы тут с вами, с чашками и сковородками, обсуждаем, как дожить до зарплаты и не убить мужа подушкой.

Лера сглатывает. У неё дёргается горло, она отводит глаза к окну.

Вика отворачивается к подоконнику, смотрит на герань, проводит пальцем по мокрому стеклу. Но Алёна видит — у неё дрогнули губы. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Если бы не знала Вику двадцать лет, не заметила бы.

— Месяц, — говорит Алёна. Голос у неё теперь твёрдый, как тот самый сухарик, который Саша любит грызть перед телевизором. — Давайте месяц попробуем. Каждая работает со своим. По плану, который я завтра напишу. Встречаемся здесь через две недели и докладываем. Идёт?

Лера смотрит на Вику. Вика смотрит на Леру.

Между ними летают слова, которые не сказаны. «А если страшно?» — «А если ещё страшнее ничего не менять?» — «А вдруг это наш шанс?» — «А вдруг это конец?»

Потом Вика медленно достаёт новую сигарету из мятой пачки «Винстон», прикуривает, затягивается и говорит, выпуская дым в потолок:

— А пошли они... Чай, не бояре, не развалятся. Я в деле.

Она смотрит на Алёну, и в глазах у неё загорается что-то, похожее на азарт. Опасный огонёк, тот самый, из-за которого она в двадцать лет сбежала с Максом в другой город, а потом пожалела, но никогда никому не признавалась.

Лера мнёт салфетку, мнёт, мнёт, превращая её в мокрый комок. Смотрит на этот комок, потом на подруг.

И вдруг выдыхает — так выдыхают перед прыжком в воду:

— Я тоже. Читать я уже начиталась. Пора, наверное, жить.

Алёна улыбается. Впервые за вечер — по-настоящему, так что глаза тоже улыбаются, и вокруг них собираются лучики морщин.

Она поднимает пустую бутылку:

— За эксперимент, девочки. За нас. И за то, чтобы через месяц мы пили другое вино и совсем по другому поводу.

— А какой повод? — Лера улыбается сквозь сомнение, и в улыбке этой уже больше света, чем в начале вечера.

— Например, что мы наконец-то перестали быть жёнами, которые терпят. И стали женщинами, которые живут.

Они чокаются — пустой бутылкой, чашками, кулаками. Звук получается глухой, но какой-то правильный.

За окном всё так же моросит дождь. Но на кухне Алёны вдруг становится светлее.

Может, оттого, что Вика закрыла форточку. Может, оттого, что Лера перестала жевать салфетку. А может, оттого, что впервые за долгое время им есть, чего ждать.

"План Алёны"

Суббота, 11:00. Кухня Алёны. Та же, но при дневном свете видны все недостатки: обои в огурчик совсем облезли, на подоконнике крошки от вчерашних сигарет Вики, в раковине гора посуды.

Саша ещё спит. Слышно, как он похрапывает за стеной — ритмично, мерзко, как дрель соседа.

Алёна сидит за столом с потрепанным блокнотом. На обложке наклейка "С днём учителя!" — Лера подарила лет пять назад, когда ещё работала в школе. Ручка дешёвая, синяя, с погрызенным колпачком.

Она смотрит в стену, потом на потолок, потом начинает писать. Медленно, с остановками, иногда зачеркивая.

Первая страница блокнота:

ПЛАН "ЧИТАТЬ НЕЛЬЗЯ ДЕЙСТВОВАТЬ"

Цель: сделать из мужей людей (человеков?). Ладно, звучит пафосно. Цель: перестать бесить друг друга и может даже вспомнить, зачем мы за них выходили.

Срок: 1 месяц (до Нового года. Если не получится — будем решать под ёлкой).

Метод: не пилить, не скандалить, не ныть. Действовать хитростью. Как в романах, только без яхт. Хотя яхту тоже неплохо бы.

Правила:

Каждая работает со своим. В чужие отношения не лезем, только советы (по запросу).Никому не рассказываем. Даже маме. Особенно маме.Встречаемся раз в две недели, честно докладываем. Без прикрас.Алёна задумывается, грызет колпачок. Слышно, как Саша перестал храпеть — наверное, перевернулся на другой бок. Скоро проснется и поплетется на кухню в этих дурацких трениках с пузырями на коленях.

Она листает блокнот дальше. Там уже есть наброски — она начала писать вчера ночью, когда не могла уснуть.

Алёна. Саша (ленивый диванный тюлень)

Проблема: лежит, ничего не хочет, амбиции на нуле. Но добрый, не гад, детей любит.

Цель: разбудить мужика. Чтобы сам захотел двигаться, зарабатывать, жить.

План действий:

Ликвидация треников. Купить нормальные домашние штаны. Старые незаметно выкинуть. Когда спросит — сказать: "Постирала, наверное, закатились куда-то". Продержится неделю, потом привыкнет.Легенда про здоровье. Не "ты жирный", а "давай жить дольше вместе". Предложить ходить в зал "за компанию". Если откажется — подсунуть фитнес-браслет, сказать, что для шагов. Мужики любят гаджеты, поведутся.Курсы. Найти что-то, что ему интересно. Он когда-то хотел программировать, но забил. Записать на бесплатный вебинар (подарок от "случайного" друга). Чтобы попробовал и почувствовал себя умным.Социальный лифт. Познакомить с кем-то успешным. Колян с работы — норм мужик, бизнес открыл. Пригласить в гости, чтобы Саша посмотрел, как можно жить. Зависть — двигатель прогресса.Важно: не хвалить других при нем. Не сравнивать. Просто показать, что есть другая реальность.

Секс. В романах героини всегда загадочные. Надо перестать быть доступной. Не отказывать, но иногда "болеть голова". Чтобы помнил, что меня надо завоевывать даже после 10 лет брака.Алёна перечитывает, хмыкает. Потом дописывает внизу:

P.S. Если он похудеет, выучится и начнет зарабатывать — будет ли он ещё меня любить? Или скажет: "Я стал крутой, а ты всё та же"? Страшно. Но сидеть и ждать, пока он сам соизволит проснуться — ещё страшнее.

Вика. Макс (абьюзер/тиран)

Тут сложно. Вика не признается, но я вижу — у неё синяки на запястьях. Говорит, "кошка поцарапала". Какая кошка, если у неё аллергия?

Цель: не переделать Макса (таких не переделать), а дать Вике силу уйти или поставить его на место так, чтобы боялся.

План для Вики (она же сама выберет, я только предложу):

Экономическая независимость. Тайно копить деньги. Пусть даже по тысяче в месяц. Найти подработку на удаленке. Макс не должен знать.Холодная война. Не реагировать на провокации. Вообще. Молчать и улыбаться. Это бесит тиранов больше, чем крик.Зеркало. Делать то, что он делает. Контролировать его так же, как он контролирует её. Спросить: "Где был? С кем? Почему на пять минут опоздал?". Пусть почувствует.Соцсети. Начать постить красивые фото. Без пошлости, просто "я есть, я красивая". Макс будет беситься, но другие мужики увидят — и у Вики появится выбор.Психолог. Но не вместе, а для Вики самой. Чтобы не сломалась. Я нашла бесплатные консультации в центре помощи.Важно: Вика должна знать — я рядом. Если что — приеду в два часа ночи. Даже с детьми, даже без денег. Мы справимся.

Алёна вытирает глаза рукавом. Потом злится на себя за слезы и пишет дальше.

Лера. Миша (скучный правильный тюфяк)

Лера его любит, но умирает от скуки. Миша не плохой — он просто... пресный. Как овсянка на воде.

Цель: добавить перца, но не сжечь всё.

План действий:

Внешность. Не "купи новые джинсы", а "давай обновим гардероб вместе". Отвести в магазин, выбрать то, что ему идет. Миша даже не знает, что ему идет — мама всю жизнь выбирала, потом Лера.Романтика по учебнику. Выбрать одну сцену из романа (самую простую) и разыграть. Например, ужин при свечах. Но Миша должен сам организовать — Лера только подкинет идею. Типа: "Как романтично было в той книжке, помнишь? А мы с тобой так никогда..."Хобби. Найти то, что зажжет ему глаза. Рыбалка? Модели самолетов? Машины? Не важно что, лишь бы он горел. Горящие мужики — сексуальные мужики.Секс-эксперименты. Аккуратно. Без давления. Просто предложить что-то новое. Даже если испугается — разбудить фантазию.Отдых отдельно. На три дня отправить к маме или в командировку. Чтобы соскучился. Чтобы понял, что без Леры не жизнь, а существование.Важно: Лера не должна играть вечно. Если Миша не оживет — значит, она заслуживает большего. Но пока будем верить.

Алёна закрывает блокнот. Слышно, как скрипнула кровать — Саша встает.

Через минуту он появляется на кухне. В трениках. В тех самых, с пузырями на коленях. Чешет живот, щурится на свет, лезет в холодильник.

— Завтракать будешь? — мычит с набитым ртом.

Алёна смотрит на него. Потом на блокнот. Потом снова на него.

— Буду, — говорит она. И улыбается. — Но сначала скажи: ты помнишь, как я выглядела на нашей свадьбе?

Саша замирает с бутербродом в руке.

— В смысле? В белом платье. Красивая.

— А ещё?

— Ну... — он морщит лоб, пытаясь вспомнить хоть что-то, кроме футбола и графика работы. — Ты смеялась всё время. И у тебя цветы были. Какие-то... розы, кажется.

Алёна кивает.

— А сейчас?

Саша подходит, целует её в макушку (даже не в лоб, сразу в макушку — как собачку).

— Сейчас тоже красивая. Давай есть, я голодный.

Он садится за стол, включает телефон, листает ленту.

Алёна смотрит на него. Потом на блокнот. Прячет блокнот под салфетку.

— Саш, — говорит она. — А хочешь, вместе в зал начнём ходить? Для здоровья.

— Угу, — не отрываясь от телефона. — Подумаю.

Она знает: не подумает. Но это ничего. Потому что теперь у неё есть план.

Глава 2

Глава 2. Первые шаги

День 1. Понедельник. Утро.

За окном серое небо давит на крыши. Ночью был снег, но к утру растаял — теперь по стеклу текут мутные дорожки, за ними еле видно соседнюю панельку.

Алёна просыпается от того, что затекла рука. Она лежит на спине, уставившись в потолок с разводами от прошлогоднего потопа. Саша рядом похрапывает — ритмично, с присвистом, как старый чайник.

Она поворачивает голову. Видит его пятку, торчащую из-под одеяла. Ноготь на мизинце желтый — ударился где-то, даже не заметил. Она смотрит на эту пятку и думает: "Десять лет. Десять лет я просыпаюсь рядом с этой пяткой".

Саша всхрапывает громче, переворачивается на другой бок. Одеяло сползает, открывая его спину в старой майке. Майка серая, с дыркой под мышкой.

Алёна осторожно встаёт, чтобы не разбудить. Пол скрипит — старая паркетная доска прямо у кровати, они собирались починить ещё три года назад. Собирались.

На кухне.

Холодильник гудит надсадно, как больной. Алёна заваривает кофе — дешёвый, в пакетиках, другого пока нет. Ждёт, пока закипит чайник, и смотрит в окно. Там голуби топчутся на карнизе, нахохлившись от холода.

Она достаёт блокнот. Листает до страницы с планом. Там уже есть пометки: "треники", "спортзал", "курсы". Ручкой, которой писала вчера, ещё пахнет чернилами.

— Саш, — шепчет она, репетируя. — Я шкаф разберу сегодня. Старые вещи выкину. Твои треники тоже, ладно?

Она пробует разные интонации. "Ладно?" — слишком просительно. "Твои треники тоже" — слишком жёстко. Она вздыхает и откладывает блокнот.

Через час.

Саша выползает из спальни, живот нависает над резинкой. Глаза опухшие, волосы торчат в разные стороны. Он чешет грудь, идёт к холодильнику, открывает, смотрит внутрь минуты две, закрывает. Садится за стол.

— Доброе, — Алёна ставит перед ним кружку.

— Угу, — он утыкается в телефон.

Алёна смотрит на его экран. Там футбол, новости, снова футбол. Потом переводит взгляд на его ноги. На нём те самые треники — серые, вытянутые, с пузырями на коленях и пятном от майонеза (она помнит этот майонез, год назад Саша ел оливье и уронил ложку).

— Саш, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я сегодня решила шкаф разобрать. Старьё повыкидывать.

— Угу, — не отрываясь от телефона.

— Твои штаны тоже, ладно?

Он поднимает глаза:

— Какие штаны?

— Ну эти, — она кивает на его ноги. — Домашние.

Саша смотрит вниз, на свои колени, будто видит их впервые.

— А че с ними?

— Им лет сто. Они страшные.

— Ну и что, я ж дома.

— Саш, — Алёна делает глубокий вдох. — Ты в них уже лет десять ходишь. Они протерлись. Посмотри, там дырка скоро будет.

Он наклоняется, разглядывает колено. Действительно, нитки уже почти не держат.

— Да выкидывай, — пожимает плечами. — Купишь новые.

Алёна замирает. Она готовилась к бою, репетировала убедительные речи, а он просто согласился.

— Правда?

— Ну да. Чего ты удивляешься?

— Не знаю... Думала, ты будешь против.

Саша допивает кофе и встаёт:

— Алён, мне пофиг, честно. Хочешь новые — купи. Я в душ.

Он уходит. А Алёна сидит и смотрит на его пустую кружку. На донышке осталась гуща — разводами, как те дорожки на стекле.

Час спустя.

Саша уехал на работу. Алёна стоит перед открытым шкафом. Треники висят на отдельной вешалке — Саша их бережно вешает, хотя они висят и так, лишь бы не на полу.

Она снимает их. Ткань мягкая, старая, пахнет домом и немного потом. Алёна прижимает их к лицу на секунду и чувствует, как щиплет в носу.

— Глупая, — шепчет она себе. — Это просто штаны.

Она берёт чёрный пакет для мусора, засовывает треники внутрь, завязывает. Идёт к выходу. В прихожей надевает старые сапоги, куртку, в которой ходит за хлебом.

На помойке.

Банки стоят за гаражами, в пяти минутах ходьбы. Алёна идёт по тротуару, обходя лужи. В руках пакет, в пакете — десять лет её жизни.

Она подходит к бакам. Голуби копошатся у соседнего бака, выискивая что-то съедобное.

Алёна стоит и смотрит в пакет. Треники лежат там, серым комком. Она открывает пакет пошире, чтобы попрощаться. И вдруг замечает, что на колене правой штанины — вышивка. Крошечная, почти незаметная. Она сама вышивала, когда они только поженились. Просто так, для души. Красная нитка, похожая на сердечко.

— Прощайте, — шепчет Алёна и бросает пакет в бак.

Глухой звук. Пакет падает на что-то мягкое, наверное, на чьи-то старые вещи.

Алёна стоит ещё минуту. Голуби улетели. С неба начинает сыпать мелкий снег — сухой, колючий. Она поднимает голову, ловит лицом снежинки и идёт обратно.

По дороге заходит в спортивный магазин. Пахнет резиной и новой тканью. Она выбирает домашние штаны — тёмно-синие, мягкие, с карманами. Кассирша, девочка лет двадцати, говорит: "Хороший выбор, удобные". Алёна кивает и расплачивается картой.

Вечер.

Саша приходит с работы. В руках — пакет из "Пятёрочки". Он ставит его на тумбочку в прихожей, раздевается, идёт на кухню.

— Привет, — говорит Алёна. Она жарит картошку, пахнет луком и маслом.

— Привет, — он садится за стол. — Тут это... я тебе взял.

— Что?

— Посмотри в пакете.

Алёна идёт в прихожую. В пакете — коробка "Птичьего молока". Её любимые конфеты. Она возвращается на кухню, держа коробку в руках:

— Саш... зачем?

— Ну, ты утром такая была... заботливая. Кофе сварила. Про штаны не пилила. Я и подумал, приятно же.

Она смотрит на него. Он сидит за столом, уставший, в куртке, которую ещё не снял. Волосы взлохмачены, на щеке — пятно, наверное, машинное масло.

— Саш, — говорит она.

— А?

— Иди сюда.

Он встаёт, подходит. Она обнимает его, утыкается лицом в грудь. От него пахнет улицей, табаком (хотя он бросил курить, иногда травится у коллег) и чем-то родным.

— Ты чего? — он гладит её по голове.

— Ничего. Просто так.

Они стоят так минуту. Картошка на плите шипит и подгорает.

— Картошка, — говорит Саша.

— Пусть.

Она поднимает голову и целует его. В губы. Впервые за долгое время — не поцелуй "спокойной ночи", а настоящий.

Он удивлён, но отвечает.

Позже.

Они едят подгоревшую картошку и пьют чай с конфетами. Саша рассказывает про работу — у них новый начальник, дурак, ничего не понимает. Алёна слушает и кивает. А сама думает: "Треники на помойке. Конфеты на столе. Он меня поцеловал в ответ. Я не сплю?"

Перед сном она открывает блокнот и пишет:

День 1. Треники выброшены. Он купил конфеты-сам. Мы целовались как раньше. Завтра начинается самое страшное.

День 2. Вторник. Вечер.

За окном темнеет рано. Вика едет в автобусе, прижавшись лбом к холодному стеклу. Автобус старый, дребезжит на каждой кочке, пахнет сыростью и мокрой одеждой. За стеклом проплывают огни — витрины, светофоры, фары встречных машин.

Она смотрит на своё отражение. Под глазами синяки — опять не спала. Макс храпел, ворочался, пинал её ногой во сне. Она считала овец, потом считала минуты, потом сдалась и просто лежала, глядя в потолок.

На коленях у неё сумка. В сумке — сменка, кошелёк, телефон с треснутым экраном. Трещину она заклеила скотчем месяц назад, скотч пожелтел и забился грязью по краям.

Дома.

Подъезд пахнет кошками и жареной картошкой из первой квартиры. Лифт не работает — табличка "ведётся ремонт" висит уже полгода. Вика поднимается пешком. На площадке пятого этажа останавливается перевести дух. Сердце колотится, в висках стучит. Она считает удары и смотрит на обшарпанную стену, расписанную подростками.

Квартира на шестом. Открывает своим ключом — лязг замка, щелчок.

Макс сидит в кресле перед телевизором. В руках пульт, глаза в экран. Даже не поворачивается.

— Привет, — Вика раздевается, вешает пальто в шкаф. Пальто старое, на локтях потёртости, она закрасила их маркером перед выходом.

— Угу.

— Как день прошёл?

— Нормально.

Она проходит на кухню. Там грязная посуда в раковине — Макс утром ел и не помыл. На плите сковорода с остатками яичницы. Всё засохло, прилипло.

Вика смотрит на это. Раньше бы вздохнула и начала мыть. Сейчас она просто садится на табуретку и сидит.

Через пять минут Макс заходит:

— Ты чего?

— Отдыхаю.

— А жрать?

— На кухне всё есть. Сделай сам.

Он замирает. Смотрит на неё, не веря своим ушам.

— Чего?

— Сделай сам, — повторяет Вика спокойно. — Я устала.

— Ты устала? Я целый день на работе, а ты...

— Я тоже на работе, Макс. И пока ты на работе сидел в кресле, я ехала в автобусе час. Я устала.

Он стоит, сопит. Видит, как желваки ходят на скулах. Сейчас взорвётся.

— Ты охренела?

— Нет. Я просто устала.

Она смотрит на него прямо. Не отводит глаза, не моргает, не сжимается. Внутри у неё всё дрожит, но она держит лицо.

Макс смотрит на неё долго. Потом резко разворачивается, открывает холодильник, достаёт яйца, колбасу. Гремит сковородой, плещет масло. Начинает жарить.

Вика сидит и смотрит на его спину. Широкая, напряжённая. Он режет колбасу неуклюже, куски разного размера. Яйца разбивает — скорлупа падает в сковороду, он вылавливает пальцами, обжигается, матерится.

Она молчит.

Через десять минут он ставит перед ней тарелку. Яичница — желтки растеклись, колбаса подгорела с одного края, скорлупа плавает в белке.

— На, жри, — бурчит он и садится напротив со своей тарелкой.

Вика берёт вилку. Пробует. Нормально. Даже вкусно, потому что готовила не она.

— Спасибо, — говорит она тихо.

Он поднимает глаза:

— Чего?

— Спасибо, что приготовил.

Он фыркает, отворачивается к телевизору. Но Вика видит — у него уши покраснели. Кончики ушей, прямо над воротником старой футболки.

Она ест и думает: "Маленькая победа. Очень маленькая. Но моя".

Позже.

Вика лежит на диване с книгой. Макс рядом, уткнулся в телефон. Молчат. Но молчание уже не тяжёлое, как обычно, а почти спокойное.

— Слушай, — говорит вдруг Макс. — А ты чего вчера в соцсетях выкладывала?

— Где?

— Ну, фото. В кафе.

— А, это. Просто сидела, кофе пила. Сфоткала.

— Зачем?

— Нравится мне. Люди лайки ставят, приятно.

Он молчит. Листает ленту.

— Там мужики комментируют.

— Ну и что?

— Ты моя жена.

— И что?

Он поворачивается к ней:

— Ты чего дерзкая такая стала?

Вика закрывает книгу, смотрит на него:

— Макс. Я просто живу. Кофе пью, фото выкладываю, книжки читаю. Это не дерзость. Это жизнь.

— Раньше ты так не делала.

— Раньше я боялась. А теперь перестала.

— Чего боялась?

Она смотрит на него долго. Хочет сказать: "Тебя. Твоих скандалов. Твоих кулаков". Но не говорит.

— Всего, — отвечает она. — Всего боялась. А теперь устала бояться.

Он отводит глаза. Первый раз в жизни отводит глаза первым.

Вика снова открывает книгу. Но не читает — смотрит в одну точку и чувствует, как внутри разливается что-то тёплое и опасное. Надежда.

День 3. Среда. Вечер.

Лера стоит у плиты и помешивает соус. За окном уже темно, в окнах напротив зажигаются огни — кто-то смотрит телевизор, кто-то ужинает, кто-то ссорится (видно, как женщина машет руками).

На плите — паста с грибами, Мишино любимое. Лера готовит по рецепту из интернета, старательно, хотя руки дрожат.

На столе уже стоят свечи — дешёвые, в жестяных подсвечниках, купленные в фикс-прайсе. Лера зажгла одну, чтобы проверить, как горит. Огонь дрожит, отбрасывая тени на стену.

Рядом с плитой лежит книга. Та самая, любовный роман, зачитанная до дыр. Лера открыла на нужной странице, перечитывает в сотый раз:

"Он вошёл в комнату и замер. Стол был накрыт на двоих, горели свечи, играла тихая музыка. Она стояла у окна в шёлковом платье, и лунный свет падал на её плечи. Он подошёл, взял её за руку и сказал: "Ты сегодня прекрасна".

Лера смотрит на себя. На ней старый свитер, Мишин, большой и тёплый. Волосы собраны в хвост. Маникюр обкусан — нервничала, когда ждала.

Она вздыхает, идёт в комнату, переодевается. Достаёт из шкафа платье, которое не надевала года два — чёрное, с вырезом, купленное когда-то на распродаже. Влезает с трудом — поправилась немного, но ничего. Закалывает волосы, красит губы.

Смотрит в зеркало. Вроде ничего. Вроде даже красиво.

Миша приходит в девять.

Слышно, как поворачивается ключ в замке, как хлопает дверь, как он возится в прихожей, снимая ботинки.

— Лер? Я дома!

— Иди сюда! — кричит она из комнаты.

Он заходит. Замирает на пороге.

Стол накрыт, горят свечи, играет что-то джазовое из колонки. Лера стоит у окна (лунного света нет, только свет от фонаря с улицы, но она старалась).

Миша смотрит на неё. Потом на стол. Потом снова на неё.

— Ничего себе... — говорит он. — А что за повод?

— Просто так, — Лера улыбается. — Садись.

Он садится за стол. Он всё ещё в куртке. Лера подходит, помогает снять, вешает на стул.

— Ты чего? — он смотрит на неё удивлённо.

— Я сегодня хочу, чтобы ты отдохнул. Ты много работаешь.

Он трёт лицо ладонями. Видно, что он уставший — глаза красные, под ними мешки.

— Лер, я реально устал сегодня. Там такой завал...

— Я знаю. Поэтому просто посидим, поедим, поговорим. Без напряга.

Она разливает вино — дешёвое, но вроде приличное. Миша берёт бокал, отпивает.

— Спасибо, — говорит он. — Красиво всё.

— Тебе нравится?

— Да. Очень.

Они едят. Миша хвалит пасту, просит добавки. Лера смотрит, как он ест, и думает: "В романе он бы сейчас взял её за руку и сказал что-то романтичное".

Миша жуёт и смотрит в тарелку.

— Лер, — говорит он вдруг.

— А?

— А давай в выходные съездим куда-нибудь?

Она замирает с вилкой в руке:

— Куда?

— Ну, за город. В пансионат. Ты же хотела.

— Ты серьёзно?

— Да. Я подумал... мы всё время дома сидим. Надо менять что-то.

Она смотрит на него. Он жуёт и не поднимает глаз. Но сказал это сам. Без подсказки.

— Миш, — говорит она.

— А?

— Иди сюда.

Он встаёт, подходит. Она обнимает его, прижимается к груди.

— Ты чего? — он гладит её по спине.

— Ничего. Я просто... я рада.

— Чему?

— Что ты есть.

Он молчит. Потом целует её в макушку.

Они стоят так долго. Свечи догорают, воск течёт на подсвечники. За окном едет машина, фары скользят по потолку.

— Лер, — говорит Миша.

— М?

— А давай спать ляжем? Я реально устал.

— Давай.

Они ложатся. Он сразу засыпает, уткнувшись носом в подушку. Лера лежит рядом, смотрит в потолок и слушает его дыхание.

Ничего не случилось. Не было страсти, не было красивых слов. Но она чувствует, что сегодня случилось что-то важное.

День 4. Четверг. Утро.

Алёна просыпается от того, что холодно. Батареи чуть тёплые, опять проблемы с отоплением. Она кутается в одеяло и смотрит на Сашу.

Саша не спит. Он сидит на кровати, свесив ноги, и смотрит в стену. Спина голая, лопатки торчат.

— Ты чего? — Алёна садится рядом.

— Не знаю. Проснулся и не могу уснуть. Думаю.

— О чём?

Он молчит долго. Потом говорит:

— О жизни. О нас. О том, что мы всё время дома сидим. Работа-дом, работа-дом. Я как белка в колесе.

Алёна замирает. Она боится дышать, чтобы не спугнуть.

— И что думаешь?

— Думаю, надо больше гулять. Или в спортзал записаться. А то я совсем раскис. Вон, брюки уже еле сходятся.

— Хочешь, вместе сходим? — осторожно предлагает она. — Разведка боем?

— Давай, — он кивает. — В выходные.

— Правда?

— Ну да. Чего ты удивляешься?

— Не знаю... Ты раньше не хотел.

— Раньше и не думал. А сейчас думаю.

Он встаёт, идёт на кухню. Алёна смотрит ему вслед. Потом хватает блокнот и пишет:

День 4. Сам заговорил про спортзал. Я ничего не делала. Это работает? Господи, только бы не сглазить.

День 5. Пятница. Вечер.

Вика сидит в "Кофейне" у окна. За спиной шипит кофемашина, пахнет корицей и жареным кофе. За окном — мокрый снег, люди бегут по делам, кто-то тащит ёлку — рано ещё, но некоторые уже готовятся.

Она заказывает американо и достаёт телефон. Экран треснул в углу, скотч пожелтел. Она листает ленту — кто-то женился, кто-то родил, кто-то выложил фото кота.

Она делает фото. Просто чашка, её рука с обкусанным маникюром, за окном — снег и огни. Подпись: "Пятница, наконец-то".

Ждёт. Пять минут — три лайка. Десять — двадцать. Полчаса — сорок. Есть комменты: "Красивое фото", "Привет, как ты?", даже один: "Можно с вами кофе?" от незнакомого мужика.

Она улыбается. Потом видит, что Макс прочитал сообщение — он всегда в сети. И молчит.

Дома.

Подъезд, лифт, лестница — всё как обычно. Ключ в замке, щелчок, дверь.

Макс лежит на диване. Телефон в руках, глаза в экран.

— Привет, — Вика раздевается.

— Угу.

— Как день?

— Нормально.

Она проходит на кухню. Раковина полна посуды. Засохшие тарелки, кружки с остатками чая, кастрюля с чем-то, что уже пахнет кислым.

Вика смотрит на это. Потом садится на табуретку и просто сидит.

Макс заходит через пять минут:

— Ты чего?

— Отдыхаю.

— А жрать?

— На кухне всё есть. Сделай сам.

Он смотрит на неё. Глаза узкие, злые.

— Ты чего последнее время как чужая?

— А какая я должна быть?

— Ну... обычная. Ты всегда готовила. Дома сидела.

— Я и сейчас дома сижу. И готовлю иногда.

— Не иногда, а всегда.

— Макс, — она смотрит на него спокойно. — Я тоже человек. Я устаю. Я хочу иногда просто посидеть.

Он молчит. Потом подходит к раковине, открывает воду, начинает мыть посуду. Гремит тарелками, брызгает на пол, но моет.

Вика смотрит на его спину. И думает: "Ещё одна маленькая победа".

Она встаёт, подходит, встаёт рядом, берёт полотенце и начинает вытирать.

— Давай вместе, — говорит она.

Он косится на неё:

— Как скажешь.

Они моют посуду молча. Вода течёт, тарелки звенят, за окном темно. И в этом молчании есть что-то... почти мирное.

День 6. Суббота. Утро.

Спортзал пахнет резиной, потом и дезинфекцией. Везде зеркала, в них — люди в лосинах, с гантелями, на беговых дорожках.

Алёна и Саша стоят у входа. Саша мнётся, оглядывается:

— Слушай, может, ну его? Я тут буду как дурак.

— Тут все новички, — Алёна тянет его за руку. — Пошли.

Они проходят внутрь. Саша озирается, как в джунглях. Подходят к стойке, девушка-администратор улыбается, выдаёт полотенца.

— Первый раз? — спрашивает.

— Ага, — Саша прячет глаза.

— Сейчас подойдёт тренер, покажет.

Подходит парень в футболке с надписью фитнес-клуба. Мышцы, улыбка, бейджик "Антон".

— Привет! Будем знакомиться. Как зовут?

— Саша.

— Погнали, Саша. Покажу базу.

Они уходят к тренажёрам. Алёна садится на скамейку и наблюдает.

Антон показывает, как жать лёжа. Саша ложится под штангу, лицо краснеет, вены на шее вздуваются. Жмёт раз, два, на третьем застревает — руки дрожат.

— Ничего, — говорит Антон. — Для первого раза отлично. Мышцы вспомнят.

Саша встаёт. Смотрит в зеркало. Поправляет майку, втягивает живот.

— А ничего так, — говорит он сам себе. — Я, кажется, даже похудел.

— За десять минут? — смеётся Алёна, подходя.

— Ну, визуально.

Она обнимает его. От него пахнет свежим потом и чужим шампунем из душевой. И почему-то это самый родной запах на свете.

Вечером.

Саша лежит на диване и стонет:

— Алён, я не могу. У меня всё болит. Руки, ноги, спина, даже уши.

— Зато завтра ещё больше болеть будет, — она смеётся. — Это мышцы растут.

— Пусть не растут. Я больше не хочу.

— Хочешь, разотру?

— Давай.

Она садится рядом, мнёт ему плечи. Он жмурится, как кот.

— Саш, — говорит она.

— М?

— Ты молодец.

— Ага, молодец. Лежу теперь трупом.

— Нет, правда. Я горжусь тобой.

Он открывает глаза, смотрит на неё:

— Дурочка ты моя.

И закрывает глаза снова.

Алёна улыбается и трёт ему спину.

День 7. Воскресенье. Вечер.

Лера печёт пирог. В духовке шумит, пахнет яблоками и корицей. На столе — уже готовое тесто, миска с начинкой, мука рассыпана по столешнице.

Миша сидит рядом, читает книгу. Не в телефоне, а именно книгу — старую, потрёпанную, про путешествия.

— Лер, — говорит он вдруг.

— А?

— А давай в следующие выходные съездим куда-нибудь? За город. В пансионат.

Она поворачивается, держа в руках скалку:

— Серьёзно?

— Ну да. Ты всё время говорила, что хочешь. А я отмазывался. Давай попробуем.

— А работа?

— Работа никуда не денется. А мы... мы стареем.

Она подходит к нему, садится на колени:

— Ты чего такой?

— Какой?

— Другой.

— Не знаю, — он гладит её по спине. — Может, ты на меня влияешь.

— Хорошо или плохо?

— Хорошо. Ты как будто... ожила. И я рядом с тобой оживаю.

Она целует его. Долго, по-настоящему. Книга падает на пол.

— Миш, — шепчет она.

— М?

— Я тебя люблю.

— И я тебя.

За окном темно, в духовке печётся пирог, на полу валяется книга про путешествия. И Лера думает: "Может, и правда съездим. Может, всё получится".

Вечер того же воскресенья.

Три кухни. Три женщины. Три города внутри одной реальности.

Алёна сидит за столом и смотрит на спящего Сашу. Он уснул на диване под телевизор, так и не переодевшись. В новых штанах. Она подходит, укрывает его пледом.

В блокноте запись:

День 7. Треники выброшены. Он сам пошёл в зал. Он купил конфеты. Он сказал "мы". Кажется, я не сплю. Кажется, это правда. Но почему мне так страшно?

Вика стоит на балконе, курит в темноту. За спиной — свет в окне, Макс смотрит телевизор. Она смотрит на ночной город — огни, редкие машины, фонари.

В голове крутится:

Он заказал пиццу. Он спросил "с кем ты была?". Он сам помыл посуду. Он бесится. Он чувствует, что теряет контроль. Это победа. Но почему мне так страшно?

Она тушит сигарету и идёт в комнату. Макс уже спит, развалившись на кровати. Она ложится с краю и долго смотрит в потолок.

Лера лежит в обнимку с Мишей. Он уже спит — дышит ровно, иногда всхрапывает. Она гладит его по груди, слушает сердце.

Думает:

*Он предложил поехать за город. Он сказал, что я его оживляю. Мы целовались как раньше.

Глава 3

Глава 3. Встреча: "Первые итоги"

Две недели спустя. Кухня Алёны. Пятница, 20:00.

За окном декабрь взялся за дело всерьез. Снег уже не валил, а падал плотной, тяжелой стеной, залепляя стекло, стирая грани между домами и превращая вечерний город в одно большое белое пятно. В форточку, которую Алёна открыла всего на минуту, чтобы выдохнуть жар от плиты, тут же потянуло ледяной свежестью и той особенной тишиной, которая бывает только в сильный снегопад. Но на кухне было царство тепла и уюта.

На столе, покрытом новой клетчатой скатертью (Алёна купила её в ларьке у дома, не удержавшись — слишком уж празднично она выглядела на фоне серого декабрьского уныния), горела свеча. Стеклянный подсвечник, простой, но изящный, отражал огонек, который плясал в трех чашках. Алёна специально оставила этот сервиз-пенсионер: чашка в цветочек от свекрови, Лерина любимая, с трещиной, которую они всё никак не выбросят («Она тёплая, в ней чай вкуснее»), и просто белая, из давно разбитого набора. Рядом с ними сиротливо примостилась бутылка вина за 399 рублей — та же самая, по акции в «Пятерочке». Традиция.

Духовка согласно гудела, наполняя кухню сдобным духом яблочного пирога, который Лера испекла сегодня днём, волнуясь так, что перепачкала мукой всю кухню, а заодно и Мишин свитер. Корица, яблоки, тепло — от этих запахов даже старые обои в мелкий огурчик казались не такими унылыми.

Алёна хлопотала у плиты, то и дело поглядывая на часы. На ней был всё тот же старый спортивный костюм с вытянутыми коленями — до обновок, как и до маникюра, руки пока не доходили. Но волосы она убрала в аккуратный, чуть небрежный пучок, из которого выбивались несколько вьющихся прядей, а на губах блестел прозрачный блеск — купила в спешке в переходе, но он почему-то поднимал настроение.

Лера уже сидела на своём привычном месте — на табуретке с дерматиновой обивкой, поджав под себя ноги. На ней был тот самый Мишин свитер, необъятный, цвета мокрого асфальта, с рукавами, закатанными до локтей. Она теребила бумажную салфетку, превращая её в мятую тряпочку, потом расправляла и начинала заново. Эта привычка за двадцать лет дружбы никуда не делась, и сейчас она работала безотказно.

— Вика опаздывает, — сказала Алёна, помешивая в кастрюльке глинтвейн — она решила, что сегодня можно и нужно побаловать подруг. — На неё не похоже. Она же вечно раньше всех приходит.

— Может, автобусы? — Лера пожала плечами, не отрывая взгляда от окна, за которым бушевала стихия. — Снегопад же. Вон как валит. Я пока шла от остановки, думала, что сугробом стану.

— Может, — Алёна выключила плиту и села напротив Леры.

Она посмотрела на подругу внимательно, с легкой, чуть хитрой улыбкой. Лера за эти две недели будто светилась изнутри. Не то чтобы она изменилась внешне — те же серо-голубые глаза с длинными ресницами, та же тихая улыбка, — но в ней появилась какая-то искорка. Или, может, Алёне просто хотелось так думать.

— Ну, рассказывай. Пока Вики нет. Я же вижу, у тебя глаза горят. Колись, давай.

Лера густо покраснела — румянец залил щеки, добравшись до самых ушей, как в школьные годы, когда её вызывали к доске. Она снова уставилась в окно, на танцующие снежинки.

— Что рассказывать?

— Всё! — Алёна подперла щеку рукой, готовясь слушать. — Как там наш скучный тюфяк? Как гараж? Как великая стройка дома?

Лера замялась, комкая злополучную салфетку. Потом выдохнула, будто перед прыжком в холодную воду, и решилась:

— Алён, я не знаю... Кажется, это работает. Но я боюсь даже говорить, чтобы не сглазить. Понимаешь? Как в том анекдоте: «У меня всё хорошо, но я боюсь сглазить, поэтому у меня всё плохо». Вот и я боюсь.

— Тсс, — Алёна театрально прижала палец к губам. — Не сглазим. Мы женщины умные, в приметы не верим, только в себя. Давай, колись. Подробно. С чувством, с толком, с расстановкой.

Лера замолчала, собираясь с мыслями. За окном, несмотря на снегопад, всё ещё был виден старый фонарь во дворе. Он качался на ветру, отбрасывая на снег пляшущие тени. Где-то далеко во дворе орали дети — поздно, но в пятницу можно всё.

— Помнишь, я рассказывала про тот ужин? Ну, романтический, со свечами и моим дурацким платьем? — начала Лера. — Когда он пришёл уставший, мы просто поели и легли спать.

— Помню. И что дальше?

— А ничего не дальше. Это и было самое главное. — Лера подалась вперёд. — Понимаешь, тогда ничего не случилось. Не было страсти, как в книжках, не было красивых речей. Он не упал на колени и не признался в вечной любви. Он просто поел, сказал «спасибо, вкусно», и мы уснули в обнимку. В обнимку, Алён! Он уже лет пять засыпает, отвернувшись к стенке, а тут сам ко мне придвинулся. Во сне, но придвинулся.

— А на утро?

— А на утро он пришёл с работы и принёс мне книгу. Помнишь, я хотела тот путеводитель по Карелии, с озёрами? — Лера говорила быстро, захлёбываясь словами, будто боялась, что её прервут. — Увидел в магазине, вспомнил. И сказал: «Давай весной съездим. Накопим и махнём. Надоело всё время дома сидеть». Сам, Алён! Я ему ни слова не сказала, ни намёка не сделала!

Алёна слушала, и у неё самой внутри разливалось тепло, как от глинтвейна. Она знала эту боль — когда годами ждёшь от самого родного человека простого человеческого участия, а он словно глухой и слепой. И как же это целительно, когда он вдруг видит.

— Лер, это победа, — сказала она тихо.

— Подожди, это ещё не всё. — Лера замахала руками, чуть не сбив свечу. — В выходные он поехал в гараж. С этими своими «Жигулями» возиться. У них там, оказывается, целый клуб по интересам, мужики собираются, чинят машины, пьют чай из термоса. И он меня позвал. Позвал, представляешь? Раньше он всегда говорил: «Это мужицкие дела, тебе там скучно будет».

— И ты поехала?

— Поехала. — Лера усмехнулась, и глаза её заблестели. — Сидела на ящике, задница замёрзла, руки в карманах прятала. Пахло бензином, машинным маслом, сыростью от бетонного пола и... яблоками. У соседа по гаражу ящики с урожаем стоят, Антоновка. И знаешь, этот запах... я его теперь с чем-то очень родным связываю.

Она замолчала, уставившись в одну точку, туда, где плясал огонек свечи.

— И вот я сижу, мёрзну, смотрю, как Миша возится в моторе, иногда просит подать ключ. Я, конечно, всё путаю, он смеётся, говорит: «Эх ты, моя помощница». И вдруг я поняла одну страшную вещь. — Голос Леры дрогнул. — Я поняла, что совсем его не знаю.

— В смысле?

— В прямом. Десять лет вместе, а я не знаю, о чём он мечтает. Я думала — скучный, правильный, домашний. Тюфяк. А он... он, оказывается, дом мечтает построить. Своими руками. Чтобы участок, сад, и чтобы я там розы сажала. Он мне про это в гараже и рассказал, пока свечку зажигал, чтобы под машину залезть. Просто так, между прочим. А я даже не знала, Алён!

На глазах у Леры выступили слёзы — крупные, тяжёлые, которые она смахнула той самой измятой салфеткой.

— Я столько лет на него злилась! Что он не романтичный, что подарки дурацкие дарит, что не хочет ничего. А он... он просто другой. И я его за этого другого и любила когда-то. Помнишь, какой он был? Тихий, застенчивый, книжки умные читал, про звёзды мог рассказывать часами. А я его в удобную домашнюю тапочку превратила. Сама. А теперь он оживает, а я боюсь.

— Чего боишься? — Алёна накрыла её руку своей.

— Что как оживёт, так и поймёт, что я ему не пара. Что я его всё это время не ценила, пилила, сковородками этими попрекала. Что он заслуживает кого-то, кто сразу будет с ним в гараж ездить и ключи подавать, а не сидеть дома и романы читать.

В прихожей щёлкнул замок. Шорох, топот ног, сбиваемый с ботинок снег, тяжёлое дыхание.

— Вика пришла, — сказала Алёна, вставая и обнимая Лору за плечи. — Вытри глаза. Она нам сейчас таких страстей порасскажет, что мы про гараж и розы забудем.

Вика ворвалась на кухню, как холодный фронт — с морозным паром, тучей снежинок на волосах и запахом улицы. Она стряхивала снег с плеч прямо на пол, и Алёна, к своему удивлению, даже не подумала ругаться. Только махнула рукой.

— Девочки, простите! — выдохнула Вика, стаскивая своё старое песочное пальто. — Автобусы — это жесть! Стоят все, никто не едет, водители матерятся, пассажиры матерятся, я полчаса на остановке простояла, думала, замёрзну насмерть, и вы меня найдёте здесь, в виде сосульки.

Она говорила быстро, нервно, но глаза её блестели. Не тем затравленным блеском, к которому все привыкли, а каким-то новым, азартным огнём.

Пальто она повесила на спинку стула, и Алёна с Лерой увидели ту же старую блузку, на которой не хватало пуговицы. Вика закалывала её английской булавкой уже третий месяц, стесняясь купить новую. Но сегодня булавка блестела на свету, как брошь, и Вика держалась так, будто это дизайнерская вещь.

— Ничего, — Алёна пододвинула ей кружку с дымящимся глинтвейном. — Садись, грейся. Мы только начали. Вон пирог, Лера пекла.

Вика рухнула на табуретку, обхватила кружку замёрзшими, покрасневшими пальцами. Сделала глоток, зажмурилась от удовольствия.

— Божечки... жить буду. Ну, рассказывайте, я пока отойду.

— Нет уж, — Алёна покачала головой. — Ты первая. Мы с Лерой уже почти всё обсудили. Твоя очередь. Давай, Вика, не томи.

Вика усмехнулась — той самой кривой усмешкой, которую они знали двадцать лет. Но сейчас в ней не было горечи, а была какая-то гордая насмешка над собой и над обстоятельствами.

— А что рассказывать? Работает ваша наука, подруги. Работает, гадина. — Она отпила ещё глинтвейна. — Помните, я говорила про холодную войну? Молчание, нереагирование, ледяное спокойствие?

— Помним, — хором ответили Алёна и Лера.

— Так вот, это работает лучше всякой психотерапии. — Вика поставила кружку и уставилась в окно, за которым всё валил и валил снег. — Вика понизила голос, хотя на кухне никого, кроме них, не было. — Он сам пожарил яичницу. На ужин. Представляете? Макс, который десять лет считал, что кухня — это моя территория и моя проблема, стоял у плиты. В одних трусах, лохматый, злой, но стоял. Скорлупа в яичнице плавала, колбаса с одного бока подгорела, но он жарил. И тарелку мне поставил. Со словами: «На, жри».

Алёна прыснула в кулак, Лера прикрыла рот ладонью.

— И что ты?

— А я молчала. Ела и молчала. Даже про скорлупу ничего не сказала. Просто «спасибо». Он на меня смотрел, смотрел, ждал, наверное, что начну пилить, как обычно. А я молчу. И знаете... — Вика задумалась, покручивая в пальцах булавку на блузке. — Он в первый раз за десять лет посмотрел на меня не как на прислугу, не как на вещь, которую можно контролировать. А как на... человека. С уважением, что ли.

— Ничего себе! — Лера округлила глаза.

— Это цветочки. Ягодки были потом. — Макс сам заказал пиццу. Сам. Без моих просьб, без скандалов. Сидел в телефоне, тыкал, потом поднимает голову и спрашивает: «С какой начинкой ты любишь? С ветчиной и грибами, да?» Я чуть со стула не упала. Честное слово. Думала, может, у него температура или инопланетяне подменили.

— А дальше? — подтолкнула Алёна.

— А дальше я в кафе ходила. В то, у метро. Кофе пила, книжку читала. И фото выложила. Обычное — чашка, снег за окном, моя рука с обкусанным маникюром. Ничего особенного. И знаете, лайки посыпались. Человек пятьдесят за час. Мужики комментируют: «Красивое фото», «Привет, как ты?», «Составите компанию?». Ничего пошлого, просто приятно.

— А Макс? — спросила Лера шёпотом.

— А Макс увидел. — Вика усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то странное. — Вечером подошёл, сел рядом и спрашивает: «Это кто такие?» Я говорю: «Не знаю, подписчики». А он: «А зачем ты это делаешь?» Я говорю: «А что такого? Я красивая, имею право». И он... промолчал. В первый раз в жизни промолчал. Не устроил скандал, не спросил, почему я выкладываю фото, не потребовал удалить, не назвал шлюхой. Просто встал и ушёл на кухню. И знаете, я в тот момент почувствовала себя... сильной. Но и страшно стало одновременно.

— Страшно? — переспросила Лера.

— Страшно, — кивнула Вика. — Я десять лет его боялась. Каждого его слова, каждого взгляда. А теперь он меня боится. И я не понимаю — это победа? Или я просто превратилась в него? Стала таким же монстром, только с другой стороны?

Алёна покачала головой:

— Ты не монстр, Вик. Ты просто перестала быть жертвой. Это разные вещи.

— Другие, — Вика кивнула. — Но всё равно страшно. Слишком хорошо. А я знаю, что после хорошего всегда приходит плохое. Так устроена жизнь. У нас с Максом не может быть просто хорошо. Это против законов физики.

— Может, — Лера тихонько погладила её по руке. — Иногда хорошее просто остаётся. И ничего плохого не случается.

Вика долго смотрела на неё. Потом кивнула, но Алёна видела — не поверила. Слишком много шрамов.

Алёна откинулась на спинку стула, обвела взглядом подруг. Две недели — и такие перемены. Лера светится изнутри. Вика нервничает, но по-другому, не как затравленный зверёк, а как человек, который впервые взял свою жизнь в свои руки. Пора и о себе рассказать.

— Ну что, девочки, теперь моя очередь, — сказала она, подливая всем глинтвейна.

— Давай, — Лера пододвинулась ближе, как ребёнок к ёлке.

— У меня Саша... — Алёна начала и замолчала, подбирая слова. — Он в спортзал пошёл. Сам. Помните, я говорила, что записала его? Так вот, он теперь ходит три раза в неделю. Просыпается в субботу утром и говорит: «Пойдём? Надо мышцы в тонус приводить». Надо, девочки! Представляете? Мой диванный тюлень, который раньше выходные только лёжа на боку и проводил!

— Алён... — Лера прижала руки к груди, как будто пыталась удержать там радость за подругу.

— Это ещё не всё. Треники свои старые он даже не искал. Я их выкинула, а он спросил только через неделю, и то между прочим: «А где мои старые штаны, в которых удобно дома?» Я говорю: «Так они же старые, я новые купила». Он посмотрел на новые, которые я на вешалку повесила, и говорит: «А, ну да, эти даже лучше. Спасибо». Спасибо, представляете?

Алёна говорила и чувствовала, как у самой глаза начинают блестеть. Она не рассказывала никому, даже маме, как ей было страшно в тот момент, когда она выкидывала эти треники. Как казалось, что вместе с ними она выбрасывает часть их общей жизни, их уюта, их привычного мира. И как потом, когда Саша не спросил, она выдохнула и поняла: старый мир рухнул, но новый оказался ничуть не хуже.

— А недавно, — продолжила она, — он пришёл с работы и принёс мне «Птичье молоко». Мои любимые конфеты. Просто так. Я говорю: «Саш, а что случилось?» А он: «Ничего. Просто вспомнил, что ты их любишь. Давно не покупал». И поцеловал меня. Прямо среди дня, на кухне. Подошёл, обнял и поцеловал. Как раньше, когда мы только встречались и он боялся лишний раз прикоснуться.

— Ох, — выдохнула Лера, и в этом выдохе было столько эмоций, будто это её поцеловали.

Вика присвистнула:

— Ничего себе тюлень-то проснулся. В медведя шатуна превращается.

— Ага, — кивнула Алёна. — Только я теперь ещё больше боюсь, чем раньше.

— Чего? — хором спросили подруги.

— Боюсь, что это сон. Что я проснусь завтра, а он снова будет лежать на диване в тех старых трениках и смотреть футбол. Или что он станет слишком хорошим, слишком правильным, начнёт на беговой дорожке по утрам бегать и на английском разговаривать, и поймёт, что я ему больше не нужна. Что он достоин кого-то лучше — с идеальной фигурой и без привычки грызть ногти, когда нервничает.

— Глупая ты, — Лера покачала головой. — Ты у нас золото. Кто бы он ни стал, ты — его жена. И если он правда изменится, он будет тебе благодарен. Потому что это ты его разбудила.

— А если нет? — упрямо спросила Алёна.

— А если нет — значит, не судьба. — Вика ответила жёстко, как отрезала. — Но ты хотя бы попробовала. И сейчас, смотри, он цветы тебе не носит, конфеты носит. Он не в любви признаётся, а в спортзал ходит. Значит, он другой. И твой. И это, Алён, надо просто принять. И перестать бояться.

Алёна кивнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони, размазав остатки туши. Чёрт с ней, с тушью.

— Ладно, хватит сырости. Давайте лучше про нас.

Она разлила остатки глинтвейна по чашкам — прямо в те самые, любимые, с трещинами и цветочками. Жидкость приятно обжигала пальцы через тонкий фарфор.

— За нас, девочки. За то, что решились. За то, что не побоялись. За то, что теперь у нас есть план и есть мы друг у друга.

— За нас, — подхватила Лера, чокаясь.

— За нас, — эхом отозвалась Вика.

Чайки звякнули глухо, каждая на свой лад, и этот звук был самым правильным в мире.

— Слушайте, — Лера вдруг замерла с чашкой в руке. — А мне кажется, или они на нас как-то странно смотрят?

— В смысле? — Вика подняла бровь.

— Ну, Миша на меня смотрит... растерянно, что ли. Как будто я загадка. Как в самом начале, когда мы только познакомились. Будто он меня заново открывает. И это... это страшно приятно.

— А Макс на меня как на врага смотрит, — усмехнулась Вика. — Но, знаете, врагов хотя бы уважают. И боятся. А бояться — это уже не плевать.

— А Саша... — Алёна задумалась. — Саша смотрит на меня, как будто я секретный файл, который ему предстоит расшифровать. С интересом и с опаской. И знаете, мне это нравится. Потому что раньше он смотрел на меня как на часть дивана. Удобную, привычную, но незаметную.

Они замолчали. Каждая думала о своём, глядя на пляшущий огонёк свечи. Где-то за стеной снова засверлил сосед — то ли полку вешал, то ли и правда жену хоронил. В холодильнике ритмично гудел мотор. За окном, не переставая, валил снег.

— Девочки, — сказала вдруг Лера. — А давайте договоримся. Что бы ни случилось дальше, какие бы крутые повороты ни выдали наши мужики, мы встречаемся. Регулярно. Как сейчас. Чтобы не потерять друг друга. Потому что без вас я бы уже сошла с ума. Честно.

— Договорились, — кивнула Алёна, и в голосе её звенела сталь.

— Договорились, — Вика подняла чашку. — Клянусь своей новой жизнью.

Они снова чокнулись, и на этот раз звон был громче и увереннее.

— А теперь давайте про Новый год, — Алёна оживилась. — Как встречаем? Все вместе или с семьями? Я тут подумала, может, снимем домик за городом? Втроём с мужиками? Чтобы ёлка, снег, шашлыки?

— Я с Мишей, наверное, дома, — Лера пожала плечами, но в глазах её мелькнула мечта. — Он сказал, хочет тихо, вдвоём. Чтобы только я, он и старые советские комедии. Романтика.

— А я не знаю, — Вика вздохнула. — Макс молчит. Сидит в телефоне, что-то ищет. Может, сюрприз готовит, может, путёвку в санаторий для себя одного. Посмотрим. Если что — приду к вам с шампанским.

— Приходи, — Алёна махнула рукой. — Места всем хватит.

Они болтали ещё долго. Пили уже остывший глинтвейн, доедали пирог, строили планы. Смеялись над старыми историями, вспоминали институт, первых парней, глупые ошибки. И в какой-то момент Алёна поймала себя на мысли, что это, наверное, и есть счастье. Не то, которое в романах, с яхтами и миллиардерами. А простое, человеческое: когда рядом подруги, когда за окном снег, когда на столе горит свеча, а дома ждёт муж, который пусть ещё не идеальный, но уже просыпается по субботам и зовёт в спортзал.

Поздно вечером.

Вика первой глянула на часы и ахнула:

— Ой, девочки, мне реально пора. Полпервого ночи! Завтра на работу, а я тут расселась. Макс, наверное, уже с ума сошёл, десять раз позвонил.

— Давай, — Алёна встала. — Проводить до остановки?

— Не надо, я сама. — Вика уже наматывала шарф. — Автобусы вроде ходят, не замёрзну. Вы тут сидите, отдыхайте.

Лера тоже засобиралась — Миша прислал смс: «Ты скоро? Я скучаю». Три слова, от которых у неё внутри всё пело.

— До встречи? — спросила Лера у порога, натягивая свои старенькие сапоги.

— До встречи, — кивнула Алёна. — Перед Новым годом созвонимся. И если что — сразу звоните. Днём и ночью.

— Договорились.

Они ушли. Алёна стояла у окна и смотрела, как две фигурки — одна в старом пуховике, другая в потёртом пальто — идут к остановке сквозь снежную стену. Шли, прижимаясь друг к другу, будто боялись потеряться в этой белой круговерти.

Алёна перевела взгляд выше, на тёмное небо, с которого падали и падали миллионы снежинок. Каждая — уникальная, неповторимая, как и их истории.

Две недели прошло, думала она. У каждой — маленькая победа. Лера увидела в муже человека. Вика перестала бояться. Саша пошёл в спортзал. Всё идёт по плану. Но почему мне кажется, что самое страшное — впереди? Что мы разбудили что-то, что не сможем контролировать?

Она закрыла форточку, погасила свечу. На столе остались три чашки — в цветочек, с трещиной и просто белая. Свидетели. Хранители тайн.

Алёна прошла в спальню, скользнула под одеяло, прижалась к тёплой Сашиной спине. Он что-то пробормотал во сне, перевернулся и обнял её, притянув к себе. Его дыхание — ровное, спокойное — касалось её шеи.

За окном всё валил и валил снег. До Нового года оставалось две недели. И целая вечность неизвестности.

Глава 4. Жизнь: "Побочные эффекты"

За окнами трёх разных квартир в трёх разных районах одного большого города начиналось утро. Обычное декабрьское утро — серое, хмурое, с мелкой снежной крупой, которая барабанила по стёклам и таяла, не долетев до земли. Но для трёх женщин, проснувшихся в этот день, мир уже не был обычным. Он качнулся, накренился, и где-то в глубине этого крена зарождалась тревога. Сначала маленькая, размером с комара, но с каждым днём она будет расти, наливаться ядом, чтобы через две недели превратиться в монстра, которого они сами же и вскормили.

Глава 4

Глава 4. Жизнь: "Побочные эффекты"

За окнами трёх разных квартир в трёх разных районах одного большого города начиналось утро. Обычное декабрьское утро — серое, хмурое, с мелкой снежной крупой, которая барабанила по стёклам и таяла, не долетев до земли. Но для трёх женщин, проснувшихся в этот день, мир уже не был обычным. Он качнулся, накренился, и где-то в глубине этого крена зарождалась тревога. Сначала маленькая, размером с комара, но с каждым днём она будет расти, наливаться ядом, чтобы через две недели превратиться в монстра, которого они сами же и вскормили.

Линия Алёны: "Монстр, которого я создала"

День 1. Суббота. Утро.

Алёна проснулась оттого, что Сашина половина кровати была пуста и уже остыла. Она протянула руку — просто так, по привычке, — и наткнулась на холодную простыню. Сердце на секунду сбилось с ритма, но она тут же успокоила себя: «На кухне, наверное, кофе пьёт. Или в душ ушёл».

Она полежала ещё минуту, прислушиваясь. Тишина. Только холодильник гудит на кухне, да за окном снег шуршит по стеклу. Встала, накинула халат — старый, махровый, с вылезшими ворсинками, — и пошлёпала босыми ногами по холодному полу.

Кухня была пуста. На столе — записка, прижатая кружкой:

«Уехал на пробежку с Пашей. Не жди, вернусь к обеду. Целую. Саша».

Алёна перечитала записку три раза. «С Пашей?» Паша — это новый друг из спортзала, с которым Саша познакомился неделю назад. Тридцатилетний холостяк, менеджер в какой-то IT-компании, бегает по утрам, пьёт протеиновые коктейли и, судя по фоткам в инстаграме, меняет девушек как перчатки.

Алёна поставила чайник, села за стол и уставилась в окно. За стеклом серая муть, мокрый снег, редкие прохожие, согнувшиеся под порывами ветра. Она вдруг поймала себя на мысли, что не знает, что делать с этим утром. Раньше суббота была их днём — валялись в постели до одиннадцати, пили кофе, смотрели дурацкие сериалы. А теперь...

«Это же хорошо, — сказала она себе, размешивая сахар в чашке. Ложка звякала о края с нервным, слишком громким звуком. — Он развивается, у него появляются друзья, он заботится о здоровье. Ты же этого хотела. Ты сама его разбудила».

Но внутри, где-то под ложечкой, уже шевелился холодный комок. Она его не замечала, старательно игнорировала, запивала горячим чаем. Но он был там. И рос.

День 5. Среда. Спортзал.

В спортзале пахло резиной, потом и дезинфекцией — привычный, уже почти родной запах. Алёна занималась на беговой дорожке, поглядывая в зеркальную стену, где отражался зал. Саша был в зоне свободных весов. Он жал штангу лёжа, и Алёна с удивлением заметила, как изменилось его тело за эти недели. Плечи стали шире, руки рельефнее, даже живот — тот самый, любимый, в который она так любила тыкаться носом, — начал подтягиваться.

Рядом с ним стоял Паша — подбадривал, считал повторы. А с другой стороны, на соседнем тренажёре, девушка. Молоденькая, лет двадцати пяти, в обтягивающих фиолетовых лосинах и спортивном топе, открывающем идеальный пресс. Она смотрела на Сашу. Не на Пашу, не на других мужиков, а именно на Сашу. Смотрела с лёгкой улыбкой, чуть прикусив губу.

Алёна споткнулась на беговой дорожке, чуть не упала, ухватилась за поручни. Сердце заколотилось где-то в горле.

«Он её даже не замечает, — подумала она, вглядываясь в отражение. — Он вообще смотрит только на штангу. Или... или делает вид?»

Саша закончил подход, сел, вытирая лицо полотенцем. Девушка в фиолетовых лосинах тут же подошла: — Привет! Извините, я смотрю, вы технично жмёте. Не подскажете, правильно ли я делаю жим ногами? Что-то сомневаюсь.

Она говорила это Саше. Смотрела на него своими огромными глазами с наращенными ресницами. Саша встал, улыбнулся: — Давай покажу, конечно.

Они ушли в сторону тренажёров. Алёна смотрела им вслед и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и липкое. Ревность. Настоящая, жгучая, почти забытая ревность, которую она не испытывала лет десять.

«С ума сойти, — думала она, нажимая кнопки на дорожке, чтобы сбавить скорость. — Я ревную своего мужа к какой-то фитнес-девице. Моего мужа, диванного тюленя, который полгода назад не мог дойти до мусорки без одышки. Что происходит?»

Домой они шли молча. Саша был в приподнятом настроении, рассказывал про какие-то новые упражнения, про то, что Паша зовёт в выходные в бар с друзьями. Алёна кивала, улыбалась, но внутри у неё всё кипело.

— Саш, — сказала она, когда они уже подходили к подъезду. — А та девушка... которая подходила... ты ей помог?

— А, Ленка? Да, помог. Она новенькая, ничего не умеет, — он пожал плечами. — Ничего особенного.

Он сказал это так легко, так обыденно, что Алёна даже растерялась. Для неё это было событие. Для него — пустяк.

«Или он просто умело скрывает?»

День 7. Пятница. Вечер.

Саша сидел за ноутбуком, наушники в ушах, губы шевелились — учил английский. Алёна подошла с чашкой чая, хотела поставить рядом, и краем глаза зацепила экран. Там был открыт Zoom, шёл урок. На экране — девушка-преподаватель, симпатичная, с короткой стрижкой, что-то объясняла, улыбалась.

Саша быстро, слишком быстро, свернул окно, когда Алёна приблизилась.

— Ой, спасибо, — сказал он, снимая наушники. — Поставь вот сюда.

— Кто это? — спросила Алёна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Преподаватель. Новая. Я же тебе говорил, я группу поменял, там уровень выше.

— Симпатичная.

— Ну да, нормальная, — он пожал плечами и снова надел наушники. — Она, кстати, из Москвы. У них там школа языковая крутая.

Алёна постояла секунду, потом развернулась и ушла на кухню. Села за стол, уставилась на обои в огурчик. В голове крутилось: «Из Москвы. Москва. Он же через неделю едет в Москву на конференцию».

Холодный комок под ложечкой стал больше.

День 9. Воскресенье. Ночь.

Саша пришёл в час ночи. Алёна не спала, лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала, как тикают часы. Щелчок замка, шорох в прихожей, шаги. Он заглянул в спальню:

— Не спишь?

— Нет.

— Я с Пашей и ребятами в баре сидели. Расслабились немного после тренировки.

— Пахнет... — Алёна приподнялась на локте. — Пахнет чужими духами, Саш. Стойкими такими. Женскими.

Он замер. Потом рассмеялся — слишком громко, слишком наигранно:

— Алён, ты что? Там в баре накурено, наверное, девушки сидели за соседним столиком. Или я в такси сидел, там тоже всякое бывает.

— Понятно, — сказала Алёна и снова легла, отвернувшись к стене.

Она слышала, как он раздевается, идёт в душ, как шумит вода. Лежала и думала: «Я сошла с ума? Или это правда? Если я сейчас устрою скандал, я стану той самой женой-пилой, от которой он сбежит. Если промолчу — буду сидеть и ждать, пока он действительно найдёт кого-то лучше. Что делать? Что, чёрт возьми, делать?»

Вода в душе стихла. Саша лёг рядом, обнял её со спины, тёплый, пахнущий гелем для душа. Чужой запах смыт. Но осадок остался.

— Алён, — шепнул он в затылок. — Ты чего? Всё же хорошо.

— Хорошо, — ответила она в стену. — Спи.

И долго ещё лежала с открытыми глазами, слушая его ровное дыхание.

День 11. Вторник. Конференция.

— На три дня, — сказал Саша за ужином. — В Москву. Срочно, руководство отправило. Там важная конференция, нетворкинг, новые контакты. Это шанс, Алён!

Он сидел напротив, глаза горели, лицо оживлённое. Таким она его не видела много лет. Таким — живым, азартным, молодым.

— Конечно, — улыбнулась Алёна, чувствуя, как холодный комок разрастается, заполняя всю грудную клетку. — Это же здорово. Когда?

— В пятницу утром вылетаю. В воскресенье вечером буду.

— Я отвезу.

— Не надо, такси вызову. Рано очень, зачем тебе в такую рань вставать?

— Я отвезу, — повторила Алёна жёстче, чем хотела.

Саша удивлённо посмотрел на неё, но кивнул:

— Хорошо. Как скажешь.

День 13. Четверг. Ночь перед отъездом.

Алёна лежала без сна и слушала, как Саша собирает чемодан. Щелчки замков, шуршание вещей, его шаги по комнате. Она смотрела на его спину, на новые джинсы, которые он купил специально для поездки, и думала:

«Я сама этого хотела. Я выкинула его треники, я записала его в спортзал, я подсовывала статьи про успех. Я хотела, чтобы он проснулся. Он проснулся. А теперь он уезжает в Москву, и я не знаю, вернётся ли ко мне тот же человек. Или вернётся кто-то другой, кому я больше не нужна».

— Алён, — позвал он из комнаты. — Где мои новые носки? Те, серые?

— В ящике, — ответила она в потолок.

Она слышала, как он шарит в ящике, как чертыхается, что не может найти. И вдруг до ужаса захотелось встать, подойти, обнять его и сказать: «Не езди. Останься. Мне страшно». Но она не встала.

«Нельзя. Если я скажу это сейчас, я разрушу всё, что построила. Он подумает, что я его не поддерживаю. Что я тяну назад. Я должна улыбаться. Я должна быть той самой женщиной из романов — которая вдохновляет, а не удерживает».

Она улыбнулась в темноту.

День 14. Пятница. Аэропорт Домодедово.

В аэропорту пахло кофе, выпечкой и дорогой. Самолёты взлетали и садились за огромными окнами, люди бежали с чемоданами, дети плакали, встречающие обнимались. Обычная жизнь аэропорта.

Алёна и Саша стояли у стойки регистрации. Он был возбуждённый, говорил без остановки — про доклады, которые послушает, про людей, с которыми познакомится, про то, что в Москве снег и красота. Она кивала, улыбалась, поправляла ему шарф.

— Только кутайся, там холодно, — сказала она. — И не ешь в этих ваших фастфудах.

— Хорошо, мамочка, — рассмеялся он и вдруг стал серьёзным. — Алён, ты чего? Какая-то странная последние дни.

— Всё нормально. Просто переживаю.

— Не переживай. Я позвоню, как прилечу. И вечером буду на связи. Три дня — это не вечность.

Он поцеловал её — быстро, по-деловому, в губы. И пошёл к стойке паспортного контроля. Не обернулся. Просто шёл, ловко лавируя между людьми, и не обернулся.

Алёна стояла и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за стеклянными дверями. Вокруг шумела толпа, играла музыка из кофейни, пахло круассанами. А она стояла, сжимая в руках его старый шарф, который он забыл надеть, и чувствовала, как внутри разрастается пустота.

«Три дня, — думала она, глядя на табло с рейсами. — Три дня. И целая вечность».

В наушниках у проходящей мимо девушки играла песня: «Аэропорты, вокзалы, вокзалы, аэропорты, прости-прощай...». Алёна развернулась и пошла к выходу, сжимая шарф так, будто он был единственным, что у неё осталось.

День 14. Пятница. Вечер. Квартира Алёны.

Она сидела на кухне в темноте. Телефон лежал на столе экраном вверх. Саша написал: «Долетел, всё отлично, город- сказка». Потом скинул фото — заснеженная Москва-Сити, небоскрёбы, огни. Она ответила: «Красиво».

Телефон молчал два часа. Потом ещё одно фото: он с коллегами в ресторане. Сидят за длинным столом, улыбаются, поднимают бокалы. Алёна увеличила фото, приблизила, всмотрелась. Рядом с Сашей — девушка. Молодая, в красном платье, смеётся, повернувшись к нему. Волосы светлые, локоны падают на плечи. Саша смотрит не в камеру, а на неё.

Сердце остановилось. Потом забилось где-то в горле, часто-часто, как у колибри. Алёна смотрела на это фото и не могла оторваться. Потом набрала сообщение: «Кто это?»

Ответ пришёл через пять минут, которые длились вечность: «Коллега. Из московского офиса. Очень умная, клёво рассказывает про рынок».

«Очень умная. Клёво рассказывает. Красивая. В красном платье. Сидит рядом с моим мужем. А я сижу в темноте на кухне в старом халате и смотрю на это фото».

Алёна отложила телефон, уставилась в окно. За стеклом падал снег, крупный, липкий, совсем не такой красивый, как в Москве. Она сидела очень долго. Потом встала, прошла в спальню, взяла его подушку и прижала к лицу. Пахло им — родным, домашним, уютным. Она вдыхала этот запах и плакала. Впервые за много лет — не от обиды, не от усталости, а от липкого, всепоглощающего страха.

«Я разбудила монстра, — стучало в висках. — Я сделала его таким. А теперь он уедет и найдёт ту, которая лучше. Которая умнее, красивее, моложе. Которая не будет пилить его за треники. Которая всегда будет вдохновлять. Я сама вырыла себе яму».

Телефон звякнул. Она бросилась к нему, размазывая слёзы по лицу.

Саша: «Скучаю. Спокойной ночи».

Она смотрела на эти слова и не знала, верить или нет.

Линия Вики: "Обратная сторона силы"

День 4. Вторник. Утро.

Вика проснулась оттого, что кто-то смотрит на неё. Открыла глаза — Макс сидел на краю кровати и буравил её взглядом. Не злым, не раздражённым, а каким-то... странным. Изучающим.

— Чего? — спросила она хрипло, приподнимаясь на локте.

— Ничего, — он отвернулся. — Завтрак готов. На столе.

И вышел из комнаты.

Вика села, прислушиваясь к себе. Голова не болела, тело не ныло — обычное утро. Но что-то было не так. Она встала, накинула халат и пошла на кухню.

На столе стояла тарелка с яичницей: аккуратной, без скорлупы, с ровно поджаренными краями. Рядом — чашка кофе и записка: «На работе, буду поздно. Целую».

Вика смотрела на всё это и не верила своим глазам. Яичница. Записка. «Целую». Макс, который десять лет считал, что «целую» — это для сопливых девчонок, и максимум, на что был способен — буркнуть «пока» у двери.

Она села за стол, попробовала яичницу. Вкусно. Обычная яичница, но почему-то есть не хотелось.

«Что происходит? — думала она, ковыряя вилкой желток. — Это розыгрыш? Он что-то задумал? Или... или правда испугался?»

День прошёл как в тумане. На работе Вика не могла сосредоточиться, дважды переделывала отчёт, начальница сделала замечание. В голове крутилось одно: «Что он задумал?»

День 6. Четверг. Вечер.

Она вышла с работы — и обомлела. У входа, прислонившись к фонарному столбу, стоял Макс. В руках — букет роз. Не дешёвых, не колючих, а настоящих, бордовых, с длинными стеблями, завёрнутых в целлофан.

— Ты чего здесь? — спросила Вика, когда к ней вернулся дар речи.

— Решил встретить, — он пожал плечами. — Соскучился. Держи.

Он протянул букет. Вика машинально взяла, понюхала. Розы пахли сильно, сладко, почти приторно. Голова закружилась.

— Макс, что случилось?

— Ничего не случилось. Нельзя мужу жену встретить?

— Можно. Но ты... ты никогда не встречал.

— Ну, значит, буду. Пошли, а то замёрзнешь.

Он взял её под руку и повёл к машине. Вика шла, как во сне. В голове крутилось: «Это ловушка. Это точно ловушка. Сейчас сяду в машину, и он начнёт допрос — где была, с кем, почему задержалась. Или скажет, что я должна ему за цветы».

Но в машине Макс молчал. Включил музыку — какую-то старую, их молодости, — и просто вёл машину, изредка поглядывая на неё.

— Ты сегодня красивая, — сказал вдруг.

Вика поперхнулась воздухом:

— Чего?

— Красивая, говорю. Прямо как тогда, когда познакомились.

Он улыбнулся. Редко, криво, но улыбнулся. Вика смотрела на его профиль, на седину в висках, на руки, сжимающие руль, и чувствовала, как внутри всё переворачивается.

«Я этого десять лет ждала, — подумала она. — Десять лет! А теперь... теперь я боюсь. Потому что не верю. Потому что это слишком хорошо, чтобы быть правдой».

День 8. Суббота. Утро.

Цветы появлялись каждый день. Розы, хризантемы, какие-то экзотические герберы, названия которых Вика даже не знала. Вазы кончились на третий день, и цветы стояли в банках, в кастрюле, в пластиковой бутылке с обрезанным горлышком.

Квартира превратилась в оранжерею. Пахло так, что голова кружилась.

— Макс, хватит, — сказала Вика в субботу утром, когда он поставил на стол очередной букет — белые лилии, с противным, тяжёлым запахом. — У нас скоро в цветах утонуть можно.

— Пусть тонут, — он пожал плечами. — Ты заслужила.

— Заслужила что?

— Всё. — Он посмотрел на неё серьёзно. — Я много дурака валял. Теперь буду исправляться.

Он ушёл на кухню готовить завтрак. А Вика села на диван, обложенная со всех сторон цветами, и почувствовала, как паника сжимает горло.

«Это не он, — стучало в висках. — Это не мой муж. Мой муж — тот, кто орёт, контролирует, проверяет телефон. А этот... этот чужой. Он подослан? Он что-то задумал? Или... или я его сломала своей холодностью? Превратила в тряпку?»

Из кухни доносился запах омлета и свежего кофе. Макс насвистывал какую-то мелодию. Всё было слишком идеально.

Вика вдруг вспомнила, что вчера вечером, когда Макс был в душе, у него на телефоне загорелось уведомление. Она не хотела подглядывать, но краем глаза увидела: сообщение от «Анна». И аватарка — женская, с красными губами.

«Анна. Кто это?» — подумала она тогда и отогнала мысль. Решила, что показалось. Но сейчас, среди цветов и идеального завтрака, эта мысль вернулась.

Она встала и пошла на кухню. Макс стоял у плиты, помешивал что-то в сковороде.

— Макс, — сказала Вика. — Кто такая Анна?

Он замер. На секунду, на долю секунды, но Вика заметила. Потом повернулся, улыбнулся:

— Анна? А, это с работы. По проекту консультирует. А что?

— Ничего. Просто спросила.

Она села за стол. Макс поставил перед ней тарелку с омлетом. Идеальный омлет, пышный, с зеленью.

— Ешь, — сказал он. — Остынет.

Вика ела и чувствовала, как внутри разрастается холод. «С работы. По проекту. Вечером. В пятницу. Конечно».

День 10. Понедельник. Ночь.

Вика не спала. Лежала и слушала дыхание Макса. Он спал крепко, иногда всхрапывая, как всегда. На тумбочке лежал его телефон. Тот самый, с уведомлениями от Анны.

Она смотрела на телефон и чувствовала, как внутри борются два человека. Один говорил: «Не смей. Это низко. Если ты начнёшь проверять его телефон, ты станешь такой же, как он. Ты опустишься до его уровня». Второй шептал: «А если там правда? Если он тебе изменяет, пока цветочки носит? Ты должна знать».

Телефон загорелся. Уведомление. Вика не разглядела текст, но увидела имя: «Анна».

Сердце забилось где-то в ушах. Она медленно, очень медленно, протянула руку. Пальцы коснулись холодного стекла. Ещё секунда — и она возьмёт телефон, введёт пароль (она знала его — её дата рождения), и...

Макс во сне перевернулся, задел её руку. Вика отдёрнула пальцы, как ошпаренная. Замерла, прислушиваясь. Он дышал ровно, не просыпался.

Она убрала руку под одеяло и лежала, глядя в потолок, до самого утра.

День 11. Вторник. Утро.

Макс ушёл в душ. Телефон остался на тумбочке. Вика сидела на кровати, смотрела на него и понимала: сейчас или никогда.

Она взяла телефон. Пальцы дрожали, экран покрылся испариной от влажных ладоней. Ввела пароль — её дата рождения. Телефон разблокировался.

Она открыла сообщения. Диалог с «Анной». Пролистала вверх, до самых старых.

Первые сообщения были рабочие. Файлы, отчёты, «пришлите документы». Потом, недели две назад, тон изменился. «Как прошёл день?» — написала Анна. «Нормально, а у тебя?» — ответил Макс. «Скучно без тебя».

Вика смотрела на экран и не видела букв. Они расплывались, складывались в какие-то кляксы. Она листала дальше.

«Ты сегодня красивая на фото». «Спасибо)) Ты тоже ничего». «Давай кофе как-нибудь выпьем?» «Давай, я только за».

Вика закрыла телефон, положила на место. Села на кровати, обхватив колени руками. В голове было пусто. Совсем пусто. Ни злости, ни обиды, ни боли. Только вакуум.

Из душа вышел Макс, завёрнутый в полотенце, мокрый, пахнущий гелем.

— Проснулась? — спросил он весело. — Завтракать будешь?

Вика посмотрела на него. Впервые за десять лет посмотрела и не увидела ничего. Ни мужа, ни врага, ни тирана. Просто чужого человека с мокрыми волосами.

— Макс, — сказала она спокойно. Голос звучал ровно, будто со стороны. — Нам надо поговорить.

Он замер, насторожился:

— О чём?

— Не сейчас. Я пока не готова.

— Не готова к чему?

Она молчала. Смотрела на него пустыми глазами.

— Вик, ты меня пугаешь.

— Иди завтракай. Я позже.

Он постоял, пожал плечами и ушёл на кухню. А Вика осталась сидеть, глядя на стену.

«Вот и всё, — думала она. — Я получила, что хотела. Власть. Он меня боится, он носит цветы, он готовит завтрак. Но он всё равно кобель. И теперь я знаю это точно. И что мне делать с этим знанием? Что?»

Она встала, подошла к окну. За стеклом падал снег, крупный, пушистый. Где-то внизу дети лепили снеговика, смеялись. Обычная жизнь. Которая для Вики кончилась.

Линия Леры: "Потеря по имени обретение"

День 5. Среда. Вечер.

Лера накрывала на стол, напевая что-то из старого кино. Настроение было отличное — Миша позвонил и сказал, что у него сюрприз. Она даже догадывалась какой — наверное, купил путёвку в пансионат, о котором они говорили. Или просто цветы. Но главное — он сам, сам звонит, сам хочет её порадовать.

На столе стояла её любимая посуда, свечи горели ровным пламенем, из духовки пахло курицей с яблоками — Мишино любимое. Лера поправила волосы, надела новую блузку, которую купила на распродаже, и села ждать.

Щелчок замка. Шаги. Миша вошёл на кухню — и остановился.

— Ничего себе, — сказал он. — А что за повод?

— Ты сказал, сюрприз. Вот я и решила, что повод есть, — улыбнулась Лера. — Рассказывай!

Миша сел за стол, помялся, потом выпалил:

— Меня повысили. Руководителем проекта.

Лера завизжала, вскочила, бросилась ему на шею:

— Мишка! Гениально! Я так горжусь тобой!

Он обнимал её, но как-то вяло, отстранённо. Лера почувствовала, отпустила, заглянула в лицо:

— Ты чего? Не рад?

— Рад, конечно, — он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Просто устал очень. День тяжёлый.

— Садись, ешь, — засуетилась Лера. — Я всё приготовила.

Они ели почти молча. Миша хвалил еду, но смотрел куда-то в сторону, в окно, на свои руки, куда угодно, только не на неё. Лера говорила, говорила, пытаясь заполнить тишину, но слова падали в пустоту.

— Миш, — спросила она, наконец, не выдержав тишины. — Ты чего такой странный? Случилось что?

— Всё нормально, Лер. Просто устал, — он отодвинул тарелку, встал. — Я пойду, прилягу, ладно? Голова что-то разболелась.

— Конечно, иди, — она проводила его взглядом, чувствуя, как внутри зашевелился маленький червячок тревоги. — Может, чаю с мятой?

— Не надо, спасибо.

Он ушёл в спальню. Лера осталась одна за столом, среди недоеденной еды и догорающих свечей. Свечи оплыли, воск потёк на скатерть — новую, красивую, которую она купила специально для таких вечеров.

Она сидела и смотрела, как плавится воск. «Повышение — это же хорошо, — думала она. — Это же радость. Почему он не радуется? Почему не смотрит на меня?»

Она убрала со стола, вымыла посуду, прислушиваясь к тишине из спальни. Миша не храпел — значит, не спал. Просто лежал и смотрел в потолок. Или в телефон.

Лера легла рядом, прижалась к его спине. Он не отодвинулся, но и не повернулся. Просто лежал, чужой и далёкий.

— Миш, — шепнула она в темноту. — Я тебя люблю.

— И я тебя, — ответил он автоматом, как отвечают «спасибо» на «будьте здоровы».

И через минуту уже ровно дышал — то ли уснул, то ли сделал вид. Лера лежала с открытыми глазами и слушала, как за окном идёт снег.

День 7. Пятница. Вечер.

Миша пришёл с работы поздно, в новом костюме. Сером, дорогом, с иголочки. Лера ахнула:

— Миш! Ты купил костюм?

— Да, — он повесил пиджак на плечики, поправил галстук. — Для встреч с клиентами. Надо соответствовать.

Он прошёл в комнату, остановился перед зеркалом. Посмотрел на себя — долго, внимательно, как на чужого. Потом улыбнулся своему отражению. Уверенно, по-новому.

Лера стояла в дверях и смотрела на него. На этого нового Мишу — в дорогом костюме, с прямой спиной, с холодными глазами. Красивый. Чужой.

— Тебе идёт, — сказала она тихо.

— Думаешь? — он повернулся к ней, и на секунду в глазах мелькнуло что-то старое, родное. — Лер, а давай в выходные куда-нибудь сходим? В ресторан, например. Я приглашаю.

— В ресторан? — она не поверила своим ушам. — Ты же терпеть не можешь рестораны.

— Ну, может, я изменился, — он улыбнулся, подошёл, обнял её. — Пора начинать жить, а?

Она прижалась к нему, вдохнула запах нового костюма — фабричная ткань, химчистка, чуть-чуть его одеколона. И вдруг среди этих запахов уловила что-то ещё. Едва уловимый, тонкий аромат. Женские духи. Сладковатые, с нотками ванили и цветов.

— Миш, — она отстранилась. — От тебя пахнет духами.

Он замер. На секунду — на долю секунды, но Лера заметила.

— Духами? — переспросил он слишком бодро. — А, это, наверное, в лифте. Там с кем-то ехал, наверное, надушились.

— В лифте?

— Ну да. Или в кафе. Мы сегодня с клиентами обедали, там официантка... В общем, мало ли.

Он говорил и говорил, оправдывался, а Лера смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается холод.

— Ладно, — сказала она. — Пойду ужин разогрею.

На кухне она стояла у плиты, смотрела, как масло шипит на сковороде, и думала: «В лифте. В кафе. Конечно. А раньше он даже не замечал, чем пахнут официантки».

День 9. Воскресенье. Ресторан.

Они сидели в ресторане — в том самом, куда раньше ходили только по большим праздникам. Белая скатерть, хрустальные бокалы, живая музыка. Миша заказал вино, мясо, какие-то изысканные закуски. Держался уверенно, солидно.

Лера смотрела на него через стол и не узнавала. Он рассказывал про работу, про новые проекты, про то, как его уважают в коллективе. Глаза горели, жесты стали шире, голос — громче.

— А помнишь, — перебила она его монолог, — как мы в Питер ездили? В первый год после свадьбы? Ты тогда боялся в ресторан зайти, думал, дорого.

Он на секунду замер. Улыбка сползла с лица.

— Помню, — ответил коротко. — Глупые были.

— Глупые? — Лера удивилась. — А мне кажется, счастливые. Нам же хорошо было.

— Хорошо, — согласился он, но как-то нехотя. — Лер, а давай не будем о прошлом? Смотри, какое вино.

Он поднял бокал. Лера чокнулась, отпила. Вино было терпким, кисловатым, совсем не таким, как они пили в Питере — дешёвое, сладкое, из пакета. Тогда им казалось — нектар.

Она смотрела на мужа и вдруг поняла: она скучает по тому Мише. По скучному, правильному тюфяку, который боялся ресторанов и дарил сковородки. Потому что тот Миша был её. А этот... этот принадлежал всем — работе, клиентам, новым друзьям, но только не ей.

День 11. Вторник. Вечер.

Миша снова задержался. Лера ждала его с ужином, как всегда. Телефон молчал. Она набрала сама — сбросил. Перезвонил через час:

— Лер, я занят. Совещание. Не жди, ложись.

— Во сколько будешь?

— Не знаю. Поздно.

И отключился.

Она сидела в темноте на кухне, смотрела на остывший ужин и считала минуты. Десять. Двадцать. Час. Два.

Он пришёл в двенадцать. Уставший, но довольный. Пахло от него не только улицей, но и тем самым сладким ароматом — ваниль, цветы, женские духи.

— Миш, — сказала Лера, когда он раздевался в прихожей. — Пахнет.

— Что? — он обернулся.

— Пахнет женскими духами. Опять. Ты где был?

— На совещании, я же сказал.

— На совещании пахнет духами?

Он подошёл к ней, взял за плечи:

— Лер, ты что, ревнуешь? Серьёзно? Я работаю. У меня теперь другой уровень, другие люди. Там женщины есть, да. Они душатся. Это ничего не значит.

— А что значит?

— Что я устал и хочу спать. Давай завтра поговорим.

Он ушёл в душ. Лера стояла в прихожей, сжимая в руках его пиджак. Поднесла к лицу, вдохнула. Ткань пахла им — и чужими духами. Прямо на воротнике, там, где шея, запах был самым сильным.

«Кто-то обнимал его, — подумала она. — Кто-то прижимался к нему. Кто-то пахнет ванилью и цветами. Кто-то, кто не я».

Она повесила пиджак на плечики, прошла в спальню, легла на свою половину кровати. Миша вышел из душа, лёг рядом, через минуту засопел.

Лера лежала и смотрела в потолок. Где-то далеко, за стеной, соседская собака завыла на луну — тоскливо, протяжно, как будто тоже потеряла что-то важное.

День 13. Четверг. Гараж.

— Лер, я в гараж, — сказал Миша вечером в четверг. — Мужики собираются, машину посмотрим.

— Я с тобой, — вскочила Лера. — Помогу, как в прошлый раз.

Он помялся:

— Лер, там... там мужики будут. Тебе скучно.

— Мне с тобой не скучно.

— Давай в другой раз. Сегодня какие-то сложные работы, я сам не знаю, сколько провожусь. Ты замёрзнешь, устанешь.

Она смотрела на него и видела: он не хочет её брать. Просто не хочет.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Езжай.

Он уехал. Лера осталась одна. Послонялась по квартире, попыталась читать — буквы расплывались. Включила телевизор — мелькали чужие лица, чужие жизни. Выключила.

Села на пол в прихожей, там, где висел его старый свитер — тот самый, большой, который она носила, когда мёрзла. Сняла, прижала к лицу. Пахло им — старым, родным, тем самым Мишей, который любил сковородки и боялся ресторанов. Тем, кого она потеряла.

«Я хотела его разбудить, — думала она, вдыхая запах. — Я хотела, чтобы он стал увереннее, активнее, интереснее. Он стал. И теперь я ему не нужна. Потому что я — напоминание о том, каким он был. А он хочет забыть».

День 14. Пятница. Вечер.

Миша пришёл рано — в семь. Лера даже удивилась:

— Ты сегодня без задержек?

— Лер, — он сел напротив, посмотрел серьёзно. — Нам надо поговорить.

Сердце упало куда-то в живот. Она села, сцепила руки под столом, чтобы не дрожали.

— Я слушаю.

— Я много думал последнее время. О нас. О себе. О том, что происходит.

— И?

— И я понял, что мне нужно пространство.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как бетонная плита.

— Пространство? — переспросила Лера. — В смысле?

— Я не знаю, кто я, Лер. Всю жизнь я был... удобным. Для мамы, для тебя, для работы. А теперь я начал меняться, и я не понимаю, чего хочу на самом деле.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу пожить один. Некоторое время.

Лера смотрела на него и не верила своим ушам. Эти слова говорил Миша? Её Миша, который боялся остаться один в пустой квартире? Который не мог уснуть без неё рядом?

— Ты хочешь уйти?

— Я хочу понять себя. Это не навсегда. Просто... мне нужно подумать.

— А я? — голос дрогнул. — Я тебе не нужна, чтобы думать?

— Лер, ты здесь ни при чём. Ты замечательная. Просто я...

Он замолчал. Не мог подобрать слов. А может, не хотел.

— Ты встретил кого-то? — спросила Лера прямо. — Ту, которая пахнет ванилью?

— Что? Нет! С чего ты взяла?

— Я не дура, Миша. Я чувствую запахи. Я вижу, как ты на меня смотришь — сквозь. Как будто меня нет.

Он молчал. Долго. Потом сказал:

— Я никого не встретил. Я встретил себя. И мне нужно понять, что с этим делать. Прости.

Он встал и ушёл в спальню собирать вещи.

Лера сидела за столом, не двигаясь. Смотрела на его чашку — недопитый кофе остывал, на поверхности образовалась пенка. Рядом лежала книга, которую он читал — про путешествия. Про Карелию, куда они собирались весной.

«Собирались, — стучало в висках. — Собирались. Весной. Вдвоём».

Она слышала, как хлопает дверца шкафа, как шуршит сумка, как застёгивается молния. Потом шаги. Он зашёл на кухню, остановился в дверях.

— Я позвоню, — сказал тихо. — Лер, ты слышишь? Я позвоню.

Она кивнула. Говорить не могла — горло сдавило спазмом.

Он постоял ещё секунду, потом вышел. Хлопнула входная дверь. Щёлкнул замок.

Тишина. Такая густая, что можно резать ножом. Холодильник гудел, как всегда, но теперь этот звук казался оглушительным.

Лера сидела очень долго. Потом встала, подошла к вешалке, сняла его старый свитер. Тот самый, большой, в котором она пряталась от холода и от жизни. Надела, закуталась, села на пол в прихожей.

И заплакала. Беззвучно, тяжело, так, что плечи тряслись. Слёзы капали на свитер, впитывались в шерсть, смешиваясь с его запахом.

«Я хотела его разбудить, — думала она между всхлипами. — Я хотела, чтобы он стал живым. Он стал. И ушёл. Я убила своего скучного мужа. И никто не вернёт его обратно».

За окном падал снег. Крупный, пушистый, красивый. Совсем не такой, каким он бывает, когда рушится жизнь.

Один город. Три женщины. Три одиночества.

Алёна сидит на кухне в темноте. Перед ней — телефон с фотографией Саши и той девушки в красном платье. Она смотрит на неё уже, наверное, час. Увеличивает, рассматривает каждую деталь: её улыбку, её локоны, её руку, которая почти касается Сашиного плеча.

Потом открывает переписку. Его последнее сообщение: «Скучаю. Спокойной ночи». Она напечатала: «Кто она?» — и стёрла. Напечатала: «Ты мне изменяешь?» — и стёрла. Напечатала: «Я тебя люблю. Вернись». Отправила.

Он прочитал сразу. Ответил: «Я тоже. Скоро буду».

Она смотрит на эти слова и не знает, правда это или ложь. Встаёт, идёт в спальню, ложится на его подушку, вдыхает запах. И плачет в темноту, чтобы никто не слышал.

Вика стоит на балконе, курит в ночное небо. За спиной, в комнате, спит Макс. Ей холодно, но она не идёт в тепло. Смотрит на огни города и думает.

В кармане халата — его телефон. Она взяла его, пока он спал, переслала себе переписку с Анной. На всякий случай. Доказательства.

Она докуривает, тушит окурок в банку, которая давно заменила пепельницу. Идёт в комнату, ложится рядом с ним. Он тёплый, пахнет сном и чем-то родным. Она смотрит на его лицо — спокойное, беззащитное во сне — и думает:

«Ты чужой. Ты всегда был чужим. А я дура, что поверила, будто цветы и завтраки что-то меняют».

Она закрывает глаза, но сон не приходит.

Лера сидит на полу в прихожей, прижимая к лицу Мишин свитер. Она уже не плачет — слёзы кончились. Просто сидит, смотрит в одну точку, вдыхает запах и ждёт. Чего? Она сама не знает. Что он вернётся? Что это был сон?

Где-то за стеной соседская собака завыла снова. Тоскливо, протяжно. Лера слушает этот вой и думает:

«Я хотела как лучше. Я хотела, чтобы он был счастлив. Я прочитала сто романов и думала, что знаю, как надо. А надо было просто любить. Того, прежнего. С его сковородками и страхом перед ресторанами. Потому что тот Миша любил меня. А этот... этот любит только себя нового».

Она закрывает глаза и проваливается в тяжёлый, без снов, сон — прямо на полу, в коридоре, обняв его свитер.

Тишина. Только снег шуршит за окнами трёх квартир, заметая следы, дороги, надежды.

А где-то далеко, в Москве, Саша сидит в ресторане с коллегами, смеётся, пьёт вино, и девушка в красном платье снова что-то шепчет ему на ухо.

Где-то в телефоне Макса приходит новое сообщение от Анны: «Спокойной ночи, милый».

А где-то в пустой квартире, на полу в прихожей, спит Лера. И ей снится сон, в котором они с Мишей едут в Карелию, и он держит её за руку, и смотрит на неё теми же глазами, что и десять лет назад.

Глава 5

Глава 5. Встреча: "Тревожные звоночки"

Две недели спустя. Кухня Алёны. Суббота, 21:00.

За окном декабрь набрал полную силу. Снег валил уже третьи сутки без перерыва — город утопал в сугробах, машины еле ползли по расчищенным трассам, дворники матерились, разбрасывая реагенты. Но здесь, на маленькой хрущевской кухне, было своё измерение — тёплое, пахнущее едой, но наполненное такой тяжёлой тишиной, что её можно было резать ножом.

Алёна хлопотала у плиты, но как-то механически, без обычного вдохновения. Руки сами нарезали хлеб, сами разливали чай, сами доставали из духовки пирог — Лера опять испекла, по привычке, хотя есть никому не хотелось. На Алёне был всё тот же старый спортивный костюм — она даже не переоделась к встрече, просто стянула волосы в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, и села за стол. Под глазами — тени, которых раньше не было.

Лера уже сидела на своём месте — на табуретке с дерматиновой обивкой, поджав под себя ноги. На ней был Мишин свитер. Тот самый, огромный, цвета мокрого асфальта. Она в нём буквально утонула — руки спрятаны в рукава, подбородок уткнулся в воротник. Она не теребила салфетку сегодня. Вообще не двигалась. Сидела как статуя и смотрела в одну точку на стене, где обои в мелкий огурчик немного отошли от стены.

Вика курила в форточку. Алёна даже не просила её не делать этого — всё равно бесполезно. Пепел сыпался на подоконник, смешиваясь с талым снегом, но никто не обращал внимания. На Вике было то же старое пальто песочного цвета — она его так и не сняла, хотя на кухне было тепло. Сидела в пальто, замотанная шарфом, и смотрела в окно, на падающий снег.

На столе стояла бутылка вина. Та же самая, за 399 рублей, по акции в «Пятёрочке». Но никто не открывал. Бутылка сиротливо торчала посреди стола, рядом с тремя чашками — в цветочек, с трещиной, просто белая. Свидетели. Молчаливые хранители тайн.

Свеча горела ровным пламенем, но сегодня её свет казался не тёплым, а каким-то болезненно-жёлтым, как в больничной палате. Тени плясали на стенах, делая кухню похожей на декорацию к грустному спектаклю.

За стеной сосед сверлил. Опять. То ли полку вешал, то ли жену хоронил — уже который вечер подряд этот звук въедался в мозг.

— Может, вино откроем? — спросила Алёна, но как-то без вопросительной интонации, просто чтобы заполнить тишину.

— Давай, — отозвалась Вика, не оборачиваясь.

Алёна взяла штопор, вкрутила, выдернула пробку с глухим хлопком. Разлила по чашкам — щедро, почти до краёв. Вино было кислым, терпким, совсем не праздничным.

— Ну, — сказала Алёна, поднимая свою чашку. — За встречу.

— За встречу, — эхом отозвалась Вика.

Лера молчала. Просто взяла чашку, отпила, даже не поморщившись, и поставила обратно. Её руки дрожали. Совсем чуть-чуть, но Алёна заметила.

Тишина повисла снова. Густая, липкая, как патока.

— Девочки, — начала Алёна и осеклась. Не знала, как продолжить. Слова застревали в горле, колючие и тяжёлые.

— Давай ты, — Вика, наконец, обернулась от окна. — Ты же у нас заводила. Ты план писала. Ты нас вдохновляла. Рассказывай, как у тебя.

Алёна посмотрела на неё. Вика улыбалась, но улыбка была кривая, неживая. Глаза оставались холодными.

— У меня? — Алёна усмехнулась, отпила вино. — У меня Саша уехал.

— Куда? — спросила Лера, и это было первое слово, которое она произнесла за вечер. Голос хриплый, будто она долго плакала перед приходом.

— В Москву. На конференцию. На три дня.

— Это же хорошо, — осторожно сказала Лера. — Развитие, карьера...

— Хорошо, — перебила Алёна. — Конечно, хорошо. Я сама этого хотела. Я его разбудила, я его вдохновила, я ему эти статьи про успех подсовывала. А теперь...

Она замолчала, сжала чашку так, что побелели костяшки.

— А теперь он в Москве. С коллегами. С какой-то... — голос дрогнул, — с какой-то девушкой. Она ему в ресторане на ухо шепчет. Я видела фото.

— Откуда фото? — Вика подалась вперёд.

— Он сам прислал. Сидят компанией, она рядом с ним. Красивая, молодая, в красном платье. И он на неё смотрит. Не в камеру, на неё.

Алёна достала телефон, открыла фото, протянула подругам. Вика всмотрелась, Лера тоже приблизила, рассматривая.

— Может, просто коллега? — предположила Лера робко.

— Может, — Алёна забрала телефон. — А может, и нет. Он вчера не позвонил. Написал только: «Скучаю. Спокойной ночи». А до этого скинул фото, где она рядом. И пахнет от него...

— Чем? — спросила Вика, уже зная ответ.

— Чужими духами. Когда вернулся в прошлый раз из бара с Пашей, от него пахло женскими духами. Сказал — в баре накурено, девушки за соседним столиком. А я теперь сижу и думаю: врут они все или нет?

Алёна замолчала, уставилась в чашку. Вино плескалось на стенках, оставляя тёмные разводы.

— И знаете, что самое страшное? — сказала она тихо. — Я сама этого хотела. Я мечтала, чтобы он проснулся, чтобы у него появилась жизнь, чтобы он стал интересным. Он стал. А теперь я боюсь, что в этой жизни для меня места нет. Что я — трамплин, с которого он оттолкнулся и полетел дальше. Без меня.

Она подняла глаза на подруг. В них блестели слёзы, но Алёна сдерживалась, не позволяла им упасть.

— Я создала монстра, девочки. И теперь этот монстр уехал в Москву, и я не знаю, вернётся ли он ко мне. Или вернётся кто-то другой, кому я больше не нужна.

Тишина. Сосед за стеной, наконец, перестал сверлить. Стало слышно, как за окном шуршит снег и где-то далеко воет собака.

— Вик, — Алёна повернулась к подруге. — Твоя очередь. Что у тебя?

Вика долго молчала. Смотрела в окно, на падающий снег, на редкие машины, проезжающие по двору. Потом глубоко затянулась, выпустила дым в форточку и заговорила.

— А у меня Макс влюбился.

— Влюбился? — переспросила Лера недоверчиво. — В кого?

— В меня, — усмехнулась Вика. — Представляете? Тот самый человек, который полгода назад орал, что я никто, что без него я пропаду, что я должна быть благодарна, что он меня терпит, — теперь говорит, что не может без меня.

Она затушила окурок в консервную банку, достала новую сигарету, прикурила, не глядя.

— Цветы каждый день. Розы, хризантемы, лилии — уже ваз не хватает, цветы в банках стоят, в кастрюлях, в бутылках из-под воды. Квартира превратилась в оранжерею, дышать нечем. Завтраки готовит. У работы караулит. Вчера сказал: «Я без тебя не могу. Ты — всё, что у меня есть».

Вика замолчала. Затянулась, выпустила дым, посмотрела на подруг.

— И знаете, что я чувствую? Не радость. Не счастье. Страх. Липкий, холодный страх. Потому что я не верю ни одному его слову.

— Думаешь, играет? — спросила Алёна.

— Знаю. — Вика полезла в карман пальто, достала телефон, повозилась с экраном, протянула подругам. — Смотрите.

На экране была переписка. Алёна и Лера склонились над телефоном, читая.

«Как прошёл день?» — спрашивала Анна. «Нормально, скучаю» — отвечал Макс. «Я тоже. Когда увидимся?» «На следующей неделе, как освобожусь». «Целую, милый». «И я целую».

Алёна подняла глаза на Вику:

— Откуда это?

— Из его телефона. — Вика говорила спокойно, но в голосе звенела сталь. — Я не хотела. Честно, не хотела становиться такой же, как он, лазить по чужим телефонам. Но он сам оставлял его везде, и уведомления приходили, и я не выдержала.

— И давно?

— Недели две. Как раз когда цветы начались. Он мне розы носит, а ей пишет «скучаю». Он со мной завтраки готовит, а ей — «целую». И я теперь сижу и думаю: это игра? Он что-то задумал? Или он правда раздвоился и любит нас обеих?

Вика сползла по стулу, устало откинула голову назад, глядя в потолок.

— Я десять лет мечтала, чтобы он изменился. Чтобы перестал меня контролировать, чтобы уважал, чтобы цветы дарил. Он начал. А я теперь боюсь к нему прикасаться. Боюсь есть его завтраки. Боюсь, что это всё — ловушка, а потом он скажет: «А ты поверила? Дура».

— Что будешь делать? — тихо спросила Лера.

— Не знаю, — Вика пожала плечами. — Пока молчу. Смотрю на него и молчу. Он чувствует, нервничает, спрашивает, что случилось. А я молчу. Потому что если заговорю — или убью, или уйду. А уходить некуда.

Она села прямо, взяла чашку с вином, отпила половину залпом, как воду.

— Девочки, я так устала. Не от него даже — от себя. От того, что я всё ещё здесь, всё ещё терплю, всё ещё боюсь. Даже теперь, когда у меня, кажется, есть сила, я боюсь. Потому что сила эта ядовитая. Я стала такой же, как он. Я лазаю по телефонам, я слежу, я подозреваю. Мы поменялись ролями, но ад остался тем же.

Она замолчала. В кухне стало тихо, только снег шуршал по стеклу да холодильник гудел свою бесконечную песню.

Все взгляды медленно, нехотя, со страхом повернулись к Лере. Она сидела, утонув в Мишином свитере, и смотрела в одну точку на стене. Молчала так долго, что Алёна уже открыла рот, чтобы спросить, но Лера вдруг заговорила.

Голос был тихий, ровный, безжизненный. Как будто не она говорила, а кто-то другой, спрятанный глубоко внутри.

— А Миша ушёл.

Две пары глаз уставились на неё. Вика даже сигарету выронила, подхватила на лету, придавила в банке.

— Как ушёл? — переспросила Алёна, хотя прекрасно расслышала.

— Собрал вещи и ушёл. К маме. Сказал, что ему нужно пространство. Что он не знает, кто он. Что ему нужно понять себя.

Лера говорила монотонно, будто читала вслух чужой скучный текст. Ни слез, ни дрожи в голосе — только пустота.

— Когда? — спросила Вика.

— Вчера. Сидел на кухне, смотрел на меня своими новыми глазами — холодными, чужими — и говорил про пространство. А я слушала и думала: это Миша? Мой Миша, который боялся спать один, когда я уезжала к маме? Который не мог уснуть без моей руки? Этот человек говорит, что ему нужно пространство?

Она усмехнулась — страшно, безрадостно.

— А знаете, с чего всё началось? С того, что я захотела его разбудить. Я прочитала сто романов про женщин, которые вдохновляют мужчин на подвиги. И решила: буду вдохновлять. Устроила романтический ужин, свечи, платье. Он пришёл уставший, мы просто поели и легли спать. А потом...

Она запнулась, впервые за весь рассказ. Сглотнула, продолжила:

— Потом его повысили. Он стал другим. Новый костюм, новые друзья, новые запахи. Чужие духи на воротнике. И вот вчера — пространство.

Лера замолчала, уставилась в стену. Пальцы теребили край свитера — тот самый, Мишин. Вдруг она поднесла рукав к лицу и глубоко вдохнула. Закрыла глаза.

— Пахнет им, — сказала тихо. — Тем, старым, моим. Я теперь всё время его нюхаю. Как наркоман. Сплю в этом свитере, ем в нём, сижу в нём. Чтобы не забыть запах. Потому что новый Миша пахнет по-другому. Дорогим парфюмом и чужой жизнью.

Она открыла глаза, посмотрела на подруг. Взгляд был пустой, как у человека, который уже всё потерял и больше ничего не боится.

— Я убила своего мужа, девочки. Не физически — духовно. Я хотела, чтобы он проснулся. Он проснулся, встал и ушёл. Потому что я — напоминание о том, каким он был. А он хочет забыть.

— Лерочка, — Алёна потянулась к ней через стол, взяла за руку. Рука была ледяная, несмотря на тепло на кухне. — Может, он вернётся? Может, ему правда нужно время?

— Время для чего? — Лера покачала головой. — Чтобы понять, что я ему не нужна? Что он достоин лучшего? Я сама вбила ему в голову, что он может больше. Вот он и пошёл искать это «больше». Без меня.

Тишина. Тяжёлая, плотная, как вата. Вика закурила новую сигарету, хотя только что затушила. Алёна смотрела на Леру и не находила слов. Сосед за стеной завёл дрель снова — заунывный вой проник сквозь стены, въедаясь в мозг.

— Девочки, — сказала вдруг Алёна, и голос её дрогнул. — Кажется, мы перестарались.

Она взяла бутылку, разлила остатки вина по чашкам. До краёв, почти через край.

— Мы хотели как лучше. Мы хотели их разбудить, вдохновить, сделать счастливыми. А что получилось? Саша уехал в Москву и нашёл там девушку в красном платье. Макс начал носить цветы и писать любовницам смс. А Миша... — она посмотрела на Леру, — Миша просто ушёл.

— Мы сломали то, что работало, — глухо сказала Вика. — Оно работало плохо, но работало. Мы были женами, они были мужьями. Мы пилили, они терпели. Мы скандалили, они огрызались. Но мы были вместе. А теперь...

— А теперь мы одни, — закончила Лера. — Каждая в своей квартире. Я — в пустой, с его свитером. Вика — в оранжерее из цветов от мужа, который ей изменяет. Алёна — с фотографией мужа и чужой женщины в Москве.

Она подняла чашку. Вино плеснулось через край, упало на скатерть тёмными каплями.

— За наш эксперимент. За то, что хотели как лучше. За то, что получили как всегда.

— Лер, не надо, — Алёна попыталась остановить, но Лера уже пила — большими глотками, жадно, как воду в пустыне.

Вика тоже поднесла чашку к губам, отпила, поморщилась.

— Знаете, что самое обидное? — сказала она. — Я ведь почти поверила. Почти поверила, что он правда изменился. Что цветы — это искренне. Что завтраки — от души. А он просто играл. Играл в хорошего мужа, пока развлекался с другой.

— Может, он не играл? — осторожно предположила Алёна. — Может, он правда запутался?

— Какая разница? — Вика покачала головой. — Запутался, играет — результат один. Я ему не нужна. Нужна только как функция. Как жена, которая дома ждёт, пока он с другими развлекается.

Она затушила сигарету, хотя выкурила только половину. Встала, подошла к окну, открыла форточку шире. Холодный воздух ворвался в кухню, заставив свечу заколебаться.

— Снег идёт, — сказала Вика, глядя в ночь. — Красивый, чистый. Всё заметает. Следы, дороги, правду.

— Вик, закрой форточку, замёрзнешь, — попросила Алёна.

— Пусть, — Вика не обернулась. — Может, хоть замёрзну и перестану чувствовать.

Она постояла ещё минуту, потом закрыла форточку и вернулась за стол. Села, обхватила чашку ладонями.

— Алён, — сказала она вдруг. — А ты уверена, что та девушка на фото — это что-то значит? Может, ты накручиваешь?

— Не знаю, — Алёна пожала плечами. — Может, накручиваю. А может, и нет. Он вчера не позвонил. Просто написал. А раньше звонил всегда, когда уезжал. Даже в командировки, даже когда уставал. А тут — сообщение.

— Спроси его прямо, — посоветовала Вика. — Чего гадать?

— А если он скажет правду? — Алёна посмотрела на неё. — Если скажет: да, Алён, я встретил другую, она моложе, красивее, успешнее. Что я тогда делать буду?

— Тогда будешь решать. Но хотя бы знать будешь.

— Знать — это страшно, — тихо сказала Лера. — Я вот знаю. Знаю, что Миша ушёл. И мне от этого знания не легче. Наоборот, тяжелее. Потому что надежды нет.

Она снова прижала рукав свитера к лицу, вдохнула.

— Я всё думаю: а если бы я не начала этот эксперимент? Если бы оставила всё как есть? Он бы так и лежал на диване, дарил сковородки, был скучным и предсказуемым. Но он был бы мой. А теперь...

— Теперь ты одна в пустой квартире с его свитером, — закончила Вика.

— Да. И знаете, что я поняла? — Лера посмотрела на подруг. В глазах у неё впервые за вечер появилось что-то живое. — Я поняла, что дело было не в нём. Дело было во мне. Мне было скучно, мне казалось, что жизнь проходит мимо, и я решила его переделать, чтобы он развлекал меня. Чтобы он стал моим проектом. А он — человек. Не проект.

— Мы все стали проектами, — усмехнулась Вика. — Я проектом «идеальная жена», которая должна переделать мужа. Он проектом «идеальный муж», который должен измениться. А в итоге...

— В итоге мы потеряли себя, — Алёна откинулась на спинку стула. — Я перестала быть просто женой. Я стала дрессировщицей. Я выкинула его треники, записала в спортзал, подсовывала статьи. А теперь он уехал в Москву, а я сижу и ревную к какой-то девушке в красном платье. И не знаю, люблю я его ещё или просто боюсь потерять контроль.

— Контроль, — повторила Вика. — Вот главное слово. Мы хотели контролировать. А жизнь не контролируется.

За окном завыла сирена — скорая или полиция, в темноте не разобрать. Звук нарастал, потом стих, удаляясь.

— Девочки, — сказала Алёна, глядя на догорающую свечу. — А может, нам просто остановиться? Прекратить этот эксперимент, пока мы совсем всё не разрушили?

— Поздно, — Лера покачала головой. — Миша уже ушёл. Поздно останавливаться.

— А может, наоборот, — Вика задумалась. — Может, нам нужно не останавливаться, а идти до конца? Но по-другому? Без игр, без планов, без попыток переделать?

— Как?

— Не знаю. Просто быть собой. И посмотреть, выберут ли они нас настоящих. Не тех, которые вдохновляют и пилят, а просто нас. Со всеми нашими страхами, сомнениями, дуростью.

Алёна посмотрела на Вику долгим взглядом.

— Ты думаешь, они нас выберут?

— Не знаю, — честно ответила Вика. — Но если нет — значит, и не надо. Значит, не судьба. Значит, мы заслуживаем кого-то, кто выберет нас просто так, без дрессировки.

— Страшно, — прошептала Лера.

— Страшно, — согласилась Алёна.

Они замолчали. Каждая думала о своём, глядя на пляшущий огонёк свечи. За окном всё так же валил снег, за стеной сосед наконец-то угомонился, и стало тихо-тихо, только холодильник гудел свою вечную песню.

— А помните, — вдруг сказала Лера, и в голосе её появились нотки чего-то тёплого, — как мы в институте мечтали? Сидели в общаге, пили дешёвый портвейн и мечтали, какими мы будем, когда вырастем?

— Помню, — улыбнулась Алёна. — Ты хотела выйти замуж за принца и жить в замке.

— А ты хотела стать писательницей, — добавила Вика.

— А ты хотела путешествовать и никогда не работать, — парировала Алёна.

— И где теперь наши мечты? — Лера горько усмехнулась. — Я вышла замуж за скучного инженера, который ушёл от меня, потому что я пыталась сделать из него принца. Алёна не написала ни строчки, кроме плана по переделке мужа. А Вика...

— А Вика десять лет терпела тирана, а когда он начал меняться, оказалось, что он кобель, — закончила Вика. — Красивая картина.

— Не красивая, — Алёна покачала головой. — Но наша. И знаете, что я думаю? Может, это и есть взросление? Не тогда, когда мечты сбываются, а тогда, когда ты понимаешь, что мечты были глупыми, и учишься жить с тем, что есть?

— С тем, что есть, — повторила Лера. — У меня есть пустая квартира и свитер бывшего мужа. У Вики — цветы от изменщика. У тебя — муж в Москве с девушкой в красном платье. Здорово мы повзрослели.

— Лер, не язви, — мягко сказала Алёна. — Ты же знаешь, я не про то.

— А про что?

— Про то, что мы есть друг у друга. Что мы сидим здесь, пьём это кислое вино, и можем говорить друг другу правду. Не притворяться, что всё хорошо. Не улыбаться, когда хочется выть. Просто быть собой. Друг с другом.

Лера посмотрела на неё. Долго, внимательно. Потом кивнула:

— Это да. Это у нас есть.

— И это уже немало, — добавила Вика. — Знаете, я иногда думаю: если бы не вы, я бы давно сошла с ума. Или убила бы его. Или себя. Вы меня держите.

— И ты нас, — Алёна протянула руку через стол, Вика взяла её, Лера сверху положила свою.

Три руки, три женских ладони, сплетённые вместе над столом, среди недопитого вина и остывшего пирога.

— Что будем делать? — спросила Лера.

— Жить, — ответила Алёна. — Просто жить. Без планов, без экспериментов. Посмотрим, что будет.

— А если будет плохо?

— Значит, будем справляться вместе. Как всегда.

Свеча догорела, пламя дёрнулось в последний раз и погасло. В кухне стало темно, только свет от фонаря с улицы пробивался сквозь заснеженное стекло, рисуя на стене причудливые тени.

— Темно, — сказала Вика.

— Ничего, — Алёна встала, нашла на подоконнике новую свечу, зажгла. — Свет есть всегда. Надо только уметь его зажечь.

Огонёк вспыхнул снова, осветив усталые, но уже не такие отчаянные лица.

— За нас, — подняла чашку Алёна. — За то, чтобы не бояться.

— За нас, — эхом отозвалась Вика.

— За нас, — тихо сказала Лера.

Чашки звякнули — каждая своим голосом, но вместе это звучало как музыка.