Чистые души. Книга 1.

Часть 1

Сначала были поставлены стражи между миром живых, миром мертвых и миром не доступным ни живым, ни мертвым. И стали они хранителями баланса.

Затем хранителям был дан устав.

Глава 1 Новое дело.

— Умоляю, умоляю! — рыдал мужчина, стоящий на коленях посреди тёмного, ноябрьского поля, затянутого стылым туманом. — Умоляю, простите! Я всё исправлю, всё! Я всё отдам! Только уберите их! Спасите меня!

Захлёбываясь слезами, он судорожно оглянулся назад, попытался ещё что-то сказать, но смог издать только стон, полный животного ужаса.

Тот, к кому он обращал свои мольбы не выказывал никаких чувств, его руки были засунуты в карманы черного одеяния, в лице и позе чувствовалось равнодушие и усталость.

— Вы были предупреждены о последствиях. Вы были предупреждены, что шанс исправить ситуацию лишь один. Вы отвергли его и теперь уже ничего нельзя сделать...

В кармане затренькал телефон и пробормотав:

— Простите, — он поднес его к уху.

Рыдающий мужчина, весь дрожа, подполз к ногам одетого в черное, снова бросил взгляд через плечо, на клочья тумана, тоненько взвыл и схватился рукой за ботинки.

— Прошу вас, тише. Я же говорю по телефону, — с укоризной сказал его собеседник, прикрыв рукой микрофон. Тот, что рыдал, закивал понимающе, вытер нос и буквально, лицом, припал к его ноге.

В трубке тихий голос прошелестел:

— Ваш номер мне дали знакомые...

Голос был больной, хриплый.

— Говорите, я слушаю.

— Вы же Семён, верно? Мне нужно срочно увидеть вас. Срочно! Со мной происходит... ужасное. Кажется, я скоро умру.

— Я сейчас заканчиваю заказ и страшно устал, — произнес Семён, быстро глянув вниз — там рыдающий принялся лобызать его туфлю. — Мне нужна небольшая передышка. Обычно я беру перерыв в несколько дней...

— Я дам двойную цену! — пообещали в трубке.

— Дело, знаете ли, не в деньгах...

— Если вы не приедете сегодня — я умру. Не могу объяснить, но я на грани. Дальше только обрыв и тьма.

Семён приподнял бровь, вздохнул:

— Хорошо. Отправьте мне адрес. Я буду у вас... — он огляделся, — Через сорок минут.

Он положил трубку и посмотрел вниз. Там, захлебываясь слезами, второй мужчина всё ещё обнимал его ноги. Семён осторожно высвободился.

— Ну, будет вам. Говорю же — уже ничего нельзя сделать.

— У... у... у-умоляю!

— Прощайте, — он перешагнул через рыдающего и полез верх, на холм, туда, где гудела загородная трасса.

Поднявшись до половины Семён обернулся. То, что казалось голыми, осенними кустами, пришло в движение. Он не стал смотреть, что будет дальше.

Оказавшись около машины, он услышал короткий крик и почти тут же все стихло. Семён обернулся. Туман начал медленно таять, клочья расползались на глазах, обнажая голое, вспаханное поле лишенное не только кустов, но и травы. Человек, который оставался там тоже исчез.

Он подошел к машине, отряхнул брюки, с досадой разглядел пятна влаги на носке ботинок, похожие на следы губ. Протер след платком, выкинул его и огляделся. Извилистая лента шоссе, кое-где освещенная фонарями, шла через чернеющие поля. Вдалеке, будто ночное солнце, сияли огни города.

Щёлкнул сигнал сообщения — пришел адрес нового заказчика. Семён забил его в навигатор, потом набрал номер. Женский голос ответил тут же:

— Добрый вечер, господин. Можно поздравить вас с успешным завершением?

— Безусловно, Ра.

— Тогда с утра я извещу заказчика.

— Не звони ему слишком рано. Сейчас у нас появилось новое дело. Я отправляю тебе номер и адрес. Мне нужны сведения об этом человеке через... — он посмотрел на часы. — Ровно через тридцать минут.

— Но ведь уже поздно и я хотела!... — она тут же запнулась. Семён слышал, она пожалела, едва слова вырвались наружу, но изменить уже ничего было нельзя.

— Я не то имела в виду! — проговорила она. — Умоляю, простите! Ведь обычно вы берете немного отдыха после заказа, и я подумала...

— Через тридцать минут, ровно, мне нужны сведения о возможном заказчике. Через два часа ты должна быть у меня. Все, что приготовила для того, чтоб отпраздновать сегодняшний вечер, ты сейчас же выкинешь. Надеюсь, ты помнишь, что лгать мне бесполезно, для твоей же пользы.

— Да господин, — пробормотала она, но он уже положил трубку.

Через двадцать минут машина Семёна остановилась возле высокого офисного здания в центре города. В окнах еще горел свет, обливая разноцветными бликами прилегающие улицы. Открыв дверцу, он поставил ноги на асфальт и заложил руки за голову, взглядом скользя по фасаду, будто искал что-то в сверкающих окнах. Необходимо настроится. Это всегда требует усилий и концентрации.

Спустя несколько минут пришлось признать — ничего. Окна все так же сияли огнями, холодными, молчащими. Раздвижные двери сходились и расходились, выпуская последние порции клерков. Они проходили мимо, к стоянке, некоторые посматривали в его сторону. От них пахло бумагой, кондиционированным воздухом.

Запищал телефон.

— Господин, я выяснила, что вы хотели. Ваш возможный клиент Роман Никольский, сорок четыре года, бизнесмен. Отец в девяностые занимался криминалом, отсюда был старт деятельности его сына. Роман...

— Ра, мы не используем имена. Называй нового заказчика Р.Н.

— Простите, господин! Р.Н. сохранил связи с криминалом и управленческими структурами, что позволило ему получать все возможные выгоды для своего положения. На сегодняшний день имеет большое состояние, предпочитает жить тихо. Конфликты не любит, славится миролюбием и рассудительным нравом. Перекрестных интересов с конкурентами не нашла, прочих проблем тоже не вижу.

— Семья?

— Р.Н. разведен уже семь лет, с бывшей женой в нейтральных отношениях, имеет взрослого сына, периодически меняет любовниц. Это пока всё.

— Хорошо, — сказал он и выбросил свое тело из машины.

В холле звякнул первый звоночек: светло-бежевая и белая ассистентка, встречала его прямо за дверями с профессиональной улыбкой на лице, но едва глянув на неё, он увидел тревогу. Будто легкая тень, набежавшее облако, едва ли еще осознаваемая хозяйкой, зрела внутри. В чем корни этой тревоги? Личные дела, или тут есть связь с заказчиком?

Он избавился от ассистентки возле президентского лифта, любезно вытолкав её обратно в сияющий холл, когда двери уже закрывались.

Кабина медленно скользила вверх и закрыв глаза он пытался слушать. Ничего. Пусто. Никаких сигналов, никаких подсказок. Свет мигнул и будто бы стал тускнеть. Семён поднял голову и вдруг заметил, как по стенам с потолка сочится тьма.

Легкие черные спирали скользили к полу и едва касаясь его, начинали обратное движение. Теперь они свивались в летучие кольца и пушистые черные облачка, постепенно наполняя кабину. Вот они добрались до колен, потом до пояса, потом до груди. Приготовившись он ждал и когда тьма поднялась выше, втянул её носом и ртом.

На вкус она была как полынная горечь. В горле запершило, пробирая до слез. Он закашлялся, выдохнул, горечь осталась на языке, будто прилипла.

Звякнул лифт, двери разъехались и Семён вышел в просторный холл верхнего этажа. За стойкой было пусто — видимо секретарь ушел и винить за это трудно: колышущаяся тьма заполнила тут все. Клочья свисали со стен, сплетались в узоры в углах, колыхались на лёгком сквозняке. Это место было заражено, оно умирало. Он пошел туда, где тьма гуще всего. Только там может быть его заказчик.

Ра сказала, заказчику сорок четыре, но на вид он казался гораздо старше — старик, усталый, измученный и больной. Семён вошёл в кабинет, не дожидаясь приглашения сел в кресло напротив, кивнул и принялся ждать, слушая пространство вокруг. Тьма лезла в уши, в глотку, так плотно, что он едва сдержался, чтобы не закашлять.

Р.Н. молчал. Смотрел из под бровей. Видимо это его фирменный прием на переговорах — подавлять собеседника, навалившись массой своего эго. Семён подумал про себя: даже в лучшее время ничего не вышло бы, тем более теперь. Что ж, пусть себе, раз хочет. Р,Н. видимо понял это, будто очнувшись, кивнул:

— Спасибо, что приехали. Хотите что-нибудь выпить? Кофе? Что-то покрепче?

Выпить хотелось, чтобы сбить с языка привкус горечи, но Семён только мотнул головой:

— Спасибо, нет. Давайте о деле. Я вас слушаю.

Р.Н. вздохнул и усмехнулся:

— Знаете, я ведь не верю во всю эту мистику. Но сейчас у меня не осталось больше выхода.

— Разумно. Я тоже не верю в мистику.

Вскинув голову Р.Н. поднял брови:

— Вот даже как? Не верите? А ваше занятие... впрочем, не важно. Ну хорошо.

На миг их взгляды встретились, на миг, не более, Семён никогда бы не позволил человеку смотреть ему в глаза дольше секунды. Р.Н. отпрянул, опустил взгляд, приложил руку к лицу, будто потирал ушибленное место. Семён кивнул, у клиента в глубине глаз, под слоем боли, всё ещё светится разум. Это хорошо. Какое-то время у него есть.

— Так что же? Расскажите свою историю?

Её звали Карина, красивая девушка двадцати двух лет. Познакомились на каком-то приеме, где она подрабатывала официанткой. Сперва он думал, это будет очередной роман, сулящий приятное общение, не слишком обременительный. В последние годы он не любил ничего серьезного; и сперва все шло как обычно, а потом он понял, что мечтал о такой, именно о такой! ещё в юности.

— Дело не в её внешности, поймите. Она умела мечтать, с ней было легко, она... особенная, — убеждал Семёна Р.Н.

И всего лишь спустя три месяца он начал подумывать о колечке для неё. В конце-концов, что он терял? Юристы составят контракт. Впрочем, он больше думал, как устроит красивую свадьбу на травянистом, зеленом холме, или на берегу моря, это уж, как она сама захочет. Женщины любят всякие красивости и он собирался дать ей этого с горкой. Пусть войдёт в новую жизнь счастливой и довольной. Они проживут вместе несколько приятных лет. Как реалист он не верил во «вместе навсегда», но если можно откусить счастья, ради чего отказываться?

А она вдруг его бросила.

— Она сказала, — надтреснутым голосом говорил Р.Н и Семён слышал, как тяжело ему дается каждое слово, — что всё кончено. А когда я спросил причину... она ответила... ей пора двигаться дальше. Ммм... м-между нами пропасть — возраст, положение и... она мечтает добиться чего-то сама и...

— Почему?! — выкрикнул он вдруг и крик хлыстом разрезал воздух. Боль Р.Н. ударила Семёна прямо в грудь, он не успел прикрыться — слишком близко сидели, слишком много усталости. Волной боль прошла сквозь тело, отдаваясь в каждой клетке.

— Почему она так поступила?!

Слава свету, второй крик ударил не в лицо, его Р.Н. выдохнул себе же в ладони и тут же надсадно закашлялся, хрипло, страшно втягивая воздух, замолотил руками и слезы выступили у него на глазах.

— Ну всё, довольно, — стряхивая с себя, будто липкую плёнку, остатки этой боли, Семён встал на ноги, нашел в глубине шкафа графины и налил из первого же, немного, в хрустальный стакан. Мельком оглянулся. Р.Н. всё ещё кашлял, ему было не до него. Тогда, вынув из-за пазухи пузырек, он вылил в стакан одну каплю тягучей жидкости. Едва коснувшись напитка, она вспыхнула, будто маленькое солнышко и тут же погасла.

— Выпейте это. Вам станет легче.

Тот не стал спорить.

— А теперь — продолжайте. Пропустите момент с объяснением. Не важно, что она сказала. Что было потом.

Р.Н. удивленно взглянул на стакан, который опорожнил, понюхал и поставил на столик. Продолжил монотонно, глядя в угол:

— Сперва я разозлился и сказал: тебе же хуже, лишаешься шанса устроить жизнь, а у меня таких будет еще много. Стройных, молодых. Потом все стало плохо. Все время тосковал и думал о ней. Дела, алкоголь, другие женщины, ничего не помогало. Становилось только хуже. Я звонил ей, просил много раз, обещал все, что угодно, потом умолял, но...

— Пропустим это, — попросил Семён, видя, что лицо Р.Н. снова наливается краснотой. Странно, он ведь только что выпил с напитком каплю «живого солнца». Этого должно было хватить надолго. Он попробовал заглянуть глубже, внутрь, в самую боль, но не смог — не было сил. Он так устал сегодня!

— Попробуйте вовсе не говорить о ней, хорошо? Дело-то в вас и ваших чувствах.

— Мои чувства... да что чувства! Я умираю. Сперва думал, что время поможет, но стало хуже. Теперь болит уже всё тело.

— Вы были у врача? Я уточняю на всякий случай.

— Да. У психотерапевта и у терапевта. Сдал анализы. Они в пределах нормы... врачи не видят. Всё это бесполезно. Знаете, что внутри меня теперь?! Я сижу на работе и ничего не вижу. Боль рвет на... части. Кашель... я задыхаюсь... чувствую, долго не протянуть, — он втянул воздух и закрыл лицо руками.

С трудом отдышался и продолжил:

— Два дня назад я поехал к одной из ваших... к ведьме.

— Простите, что за ведьма?

— Вам имя нужно?

— Да, конечно. Можно ещё адрес. Чтобы понять, о ком речь.

— А вы всех их знаете? — усмехнулся Р.Н.

— Да, ведь это моя работа.

— Ну хорошо. Зовут Ефросинья, потомственная ведьма, гадалка, что там еще она про себя сказала?... не помню. На Некрасова у неё частный дом.

— Ясно. О чем с ней говорили?

— Почти не о чем. Дала ваш номер и велела срочно звонить вам, если хочу жить.

— Интересно, — повторил Семён.

Ефросинья, потомственная ведьма, ха! В миру Синицкая Елена, и никакая она не ведьма, «слышащая», всего-то. Её дар позволяет копаться внутри человека, как в шкафу. Грубо говоря, она всего-то считывает информацию. Однако даже с этим талантом удается неплохо поживиться.

Мало кто понимает, что чувствует на самом деле. Мало кто вообще понимает себя. Этим она и пользуется. Иногда, не слишком часто, её заносит. К счастью для неё же, она хорошо знает кто такой Семён и стоит ему появиться, идет на попятную, возвращая всё назад, с извинениями. И хорошо зная суть его работы, она никогда не посылала к нему клиентов.

— Она сказала, меня прокляли. Что проклятье... ну, как настоящее проклятье. На смерть. Что это сделали месяц назад. Когда мы расстались с...

— Я понял, не нужно имени, — кивнул Семён. — Что ж, мне всё ясно. Отправьте аванс и данные девушки. Попросите сделать это секретаршу, если вам самому трудно. Берегите себя. Меньше думайте обо всем этом. Я решу этот вопрос в ближайшие дни.

— Хорошо. И что будет? Что вы будете делать?

— Найду того, кто проклял вас и заставлю снять проклятье.

— Вы это можете?

— Это исполнимо, хотя процесс снятия проклятья не всегда приятен для заказчика. Но вы потерпите, потом всё забудете и начнете жить дальше. Ну, держитесь. До свидания.

— Как? И все? Вы уйдете? — Р.Н. поднял голову, с удивлением глядя, как собеседник встаёт. — Разве вы не будете проводить какие-то ритуалы?

— Ритуалы? — Семён фыркает. — Кто я по вашему? Шаман?

— А кто вы, действительно? Ефросинья ничего не сказала. Как называется это, ваше... вы?

— Если называть на человеческом языке, я зеркало, зеркало душ. Поэтому меня и зовут Семён. Семён, как speculum, зеркало на латыни.

— Не очень и похоже, — пробубнил Р.Н вслед.

Весь разговор занял не больше тридцати минут, однако выйдя на улицу, Семён едва добрался до своей машины, открыл дверцу и сел, закрыв глаза. Усталость накрывала его с головой. Да, не стоило ехать сразу после дела. Этот Р.Н. вполне бы дожил до завтра. Однако что сделано, то сделано.

Через несколько минут перед глазами прояснилось и Семен завел машину. К счастью ехать было недалеко. Эту квартиру в новом жилом комплексе в центре, нашла Ра. Последний этаж, панорамные окна, отсюда видно только крыши других домов, и окраину города, поля, нитку реки, лес и звезды.

В гостиной он включил свет, сбросил ботинки и сел на одном из диванов. Щёлкнул пультом. Авторозжиг тут же поджёг заранее сложенные дрова в камине. Другая кнопка запустила тихую музыку. Он еще пощелкал, устанавливая уровень света и пожалел, что нет кнопки, чтобы налить себе напиток.

На полке, отгораживающей гостиную от кухни, выстроились бутылки и кувшины разного цвета и формы, на любой вкус, но добраться до них было совершенно невозможно. Он прикрыл глаза.

Замок щёлкнул и тихонечко вошла Ра. Сбросила обувь, пальто. Глянула на него мельком. Охнув, налила травяного бальзама в бокал, поднесла и поставила на столик, а сама отскочила подальше.

— Подай в руки, — сказал он, приоткрыв глаза.

— Да, господин...

Несколько минут, пока он пил, длилось молчание. Ра стояла, боясь пошевелиться. Наконец он отставил бокал, окинул ее взглядом исподлобья.

— На колени.

Она бухнулась на пол и двинулась к нему.

Когда девушка была уже рядом, Семён медленно приподнял ремень. Взвизгнув, она закрыла глаза руками, но не сделала ни единой попытки сбежать, или отстраниться.

— Ты должна проявить больше энтузиазма. Не каждый раз я наказываю тебя таким способом.

Ра замерла, испуганно на него глядя. В глазах плескался ужас и — смирение. Он отложил ремень.

— Ты собиралась получить удовольствие от еды и напитков сегодня вечером. Ты собиралась праздновать, забыв что ты здесь не ради праздника. Теперь вместо этого ты пойдешь и вымоешь пол в квартире. Потом ляжешь спать у входной двери. И тебе запрещено есть и пить. Даже из мусорного ведра. Ясно?

— Да, господин. Благодарю вас за такое подробное объяснение!

Она уползла прочь, смешно виляя задом. Бедная девочка. Порой, когда усталость брала свое, он чувствовал к ней что-то вроде вполне человеческой жалости.

Когда она скрылась где-то в недрах квартиры, он встал, налил ещё немного травяного напитка и снова сел. Теперь так, чтоб видеть ночной город сквозь окно. Взял телефон. Глаза слипались, но дело есть дело.

Сообщение от секретарши Р.Н. с данными Карины пришло ещё когда он был в пути. Семен открыл его, пробежал глазами данные. Ничего особенного, телефон, адрес, место учебы. Он набрал номер и откинулся на спинку.

К чему он был не готов, так это к тому, что её голос будет таким чистым, полным света.

— Слушаю вас, — сказала она.

— Карина?

— Да, а кто вы?

— Я не займу много времени. На самом деле у меня только один вопрос. Вы не хотите извиниться? Перед Романом Николаевичем?

Он замолчал, ожидая её реакции. Обычно все реагируют примерно одинаково. Но не в этот раз.

— Попросить у него прощения? А вы думаете, это чем-то поможет? А кто вы?

— Почему же не поможет? Искреннее раскаяние всегда помогает, — произнес он.

— Так кто вы?

— Я...

— А, я уже поняла! Вы, его брат, Миша. Да? Знаете, Миша, я ведь уже просила у него прощения и не раз. Прощения просила, объясняла. Он ничего не хочет слышать и от разговоров только хуже. Мне так жаль, что ему больно, но что же делать?

Семен, если б мог, ухом залез бы в трубку. Её голос как мёд с запахом летних трав. Как глоток воды в жару.

— Вам жаль? — переспросил он.

— Конечно жаль. Человек страдает! Вы вот нашли мой телефон и звоните потому, что переживаете за него. Думаете я хотела такого? Но что же делать? Я могу ещё раз попросить прощения, но это ведь не помогает! Может быть вы сможете...

— Вы ненавидите его? — спросил Семён напрямую. Её голос вводил в заблуждение, будто не она виновница беды.

— Господи, да за что?! Мы провели много времени вместе, он ничем меня не обидел...

— Тогда почему вы с ним расстались? Может быть всё-таки обидел и вы его возненавидели?

На том конце провода она сказала:

— Нет, нет. Он ничем меня не обидел. Просто... весной я уеду. Хочу учиться в другом городе, хочу рисовать, хочу быть одна. И ещё, — в её голосе треснула с хрустальным звоном лёгкая грустинка, — Я его просто не люблю.

Глава 2. Смерть.

Устав хранителей гласит:

Хранители должны поддерживать в неприкосновенности границы миров.

Хранители не могут вмешиваться в дела мира живых, либо как-то менять судьбу человека.

Наутро он встал еще затемно. Впрочем, в ноябре каждое утро до обеда бывает «затемно». Уже в прихожей, у вешалки, наткнулся на что-то мягкое. В первый момент решил, это Кусимир уснул в его ботинках, но тут раздался стон и он вспомнил: Ра. Он же велел ей спать тут. Её тело, скорчившееся в клубочек, белело в темноте.

Сдернув с вешалки что-то, он накрыл её. Она схватила его руку и поцеловала.

— Доброе утро, господин.

— Доброе утро, Ра. Можешь поесть и попить. Покорми Кусимира. Я отправил тебе данные бывшей девушки Р.Н, Карины. Узнай все, что сможешь о ней.

— Хорошо. Мы подозреваем её, господин?

— Мы подозреваем всех, Ра. Поработай хорошенько.

Дом на Некрасова темнел спящими окнами. Что-то Ефросиньюшка теперь поздно встает, обленилась. Прежде она вставала до зари, нарабатывала имя.

Теперь перед её домом целая очередь. Люди ждали — кто в машинах, кто в палатках. Особо нетерпеливые уже маячили у калитки, как тени.

Дорогу ему заступил мужчина. В темноте не видно лица, но Семен слышал, как веет от него наглой силой, уверенной, злой.

— Ты куда прешь, мужик? Тут очередь, ваще-то!

— Я без очереди, — бросил Семён. Обычно этого хватало, но мужчина был из шальных.

— А че, проблем у тебя мало, да?

— А у тебя? Проблемы? Зачем к гадалке пришел?

— Не твое собачье...

Худая женщина метнулась из темноты:

— Саша, Саш, не надо! Тут нельзя, она не пустит потом, если скандал! Сашенька, стой.

— А, ты тут из-за жены, — произнес Семён, окинув её взглядом. — Кхм, ясно. Ну Саня, молодец!

— А чего?!

— На гадалку денег не пожалел? А на нормального врача?

Он потерял к нелепому Сане всякий интерес и повернулся к женщине. От неё исходил и страх, и усталость, и надежда.

— Вам нужен врач. На самом деле вы не больны, это только начало. Пойдите к женскому врачу, в платную клинику...

— Да была я! — с тоской воскликнула она.

— В платную, слышите? В бесплатной не делают анализы которые вам нужно. Закажите на все инфекции, на все. Вам дадут результаты и назначения. Пока ещё всё можно исправить, организм вам говорит, что беда только на пороге. Слышите? Лечитесь.

Она потрясенно отступила и отпустила руку мужа. Тот усмехнулся нагло, вызывающе:

— А ты колдун, что ль?

— Тебе зачем знать? Хочешь предсказание? Ну хорошо. Знаешь, почему ты тут всю ночь торчишь? Потому, что в глубине души знаешь — всё из-за тебя. Тамара её зовут, да? А ты зовешь Тамарка?

Худенькая охнула.

— Это от неё ты принес жене болезнь. Болезнь принес, а денег на хорошего врача не принес. Хочешь жить красиво, да не получается, потому, что тупень. Сколько тебе лет? Седина лезет, а всё, как мальчишка, одни мечты и зависть. Молодость за хвост хватаешь? Перед собой рисуешься — я ещё ничего? Ты мышь помойная, таким был, таким и помрешь. Иди-ка сюда...

Он сделал шаг, схватил мужчину за куртку, приподнял и заглянул ему в глаза всего на секунду. Мужчина закричал и бросился бежать по улице, воя и закрывая лицо руками. Далеко он не убежал, врезался в столб, упал и затих.

Семён обвел притихших людей взглядом:

— Кто-нибудь ещё хочет предсказания? Может быть ты? — он повернулся к девушке лет двадцати, которая тут же метнулась в тень. — Я могу тебе сказать, что будет, если ты закажешь приворот на своего женатого любовника. Ну что? Не хочешь?

Люди отходили, прятались, шептались. Несколько машин завелись и начали разворачиваться. С крыльца, через палисадник к нему бежала Елена — Ефросинья, распахнула калитку, поклонилась в пол:

— Батюшка мой милый! Ты зайди, ты не гневайся! Будь гостем, господин мой драгоценный, только не губи!

— Садись, батюшка! Не гневися! Ох, грехи наши тяжкие!

— Лена, что с тобой? Ты ударилась в старославянство что ли?

— Ох, простите, господин, привычка. Я для атмосферы использую, людям нравится. Я ведь стала Ефросиньей!

Семен промолчал. Она мялась смущенно.

— Что с тобой, Лена?

— Я привыкла, что вижу вас только когда в чем-то виновата. И теперь мне очень странно с вами вот так разговаривать, когда ни в чем не виновата, — она усмехнулась тонко и прикрыла рот ладошкой.

— Веди себя хорошо и будет нечего бояться. Перейдем к делу. Итак, Роман. Твой клиент, которого ты отправила ко мне. Расскажи.

— Хорошо. А можно мне сесть?

Семен кивнул:

— Ты у себя дома и не в чем не виновата. Веди себя естественно.

— Спасибо, господин. Так вот. Клиент. Он пришел три дня назад. Молодой, но больной, очень больной. Я посмотрела, сперва подумала, какая-то человечья болезнь. Хотела, скажу вам честно, сперва его «помотать». Помотать, это у нас называется, когда мы заказчику не говорим всей правды, понемногу цедим, денежку вынимаем, побольше. Ну, вы знаете... не раз вы меня за такое... ладно, не о том. Я ведь на него как глянула — деньгами воняет! Ох ты божечки, аж в глазах темно от деньжищ стало! А мне так нужны деньги! Вот, посадила его, сделала вид, будто гадаю, да карты раскладываю. А сама думаю, как к нему подступиться, чтобы денег слупить, да и поглядываю, что там у него болит-то. И увидела! Ох, боже. Вы же видели, да? В груди?

Семен помотал головой:

— Я не смотрел.

— Ну как же?! Там у него алый шар размером с яблоко. Был, три дня назад. Я как увидела, поняла, помотать не выйдет. Он же не жилец уже. Ну, я для порядка спрашивала про врагов, говорила всякое, а сама на этот шар смотрю, не могу оторваться.

— Проклятье?

— Проклятье, да какое! Говорю же — алый шар с большое яблоко. По краям пульсирует, как сердце, бьется, истекает соком и сок этот всюду разносит, от него бедняга и горит. А когда шар этот ещё разрастётся, задавит во сне, или даже не во сне, это уж точно, — проговорила она поежившись.

— Кто у нас, поблизости, может наложить такое?

Она мотнула головой:

— В том-то и дело, господин, что некому. Я ведь потому его к вам и направила, что не понимаю кто. Все эти дни думала, гадала, ничего не пришло в голову. Кто вот? Светлана? Где ей! Инфарит? Григорий? Не смешите меня! Тоже не смог бы. В том-то и дело, что оно самое совершенное из всех проклятий, какое я видела. Налитое, ясное, багряное, как сердце звериное. Растет само по себе, питается силой жертвы, травит ядом. Ничто его не возьмет. Клянусь вам, я побоялась бы его коснуться. Нет, у нас такое сделать некому. Некому.

Семен встал:

— Ну, положим, ты можешь и преувеличивать.

— Только если капельку.

— Знаю я размер этой капельки.

Она потупила глаза:

— Простите, господин, я ведь привыкла с клиентами преувеличивать. Но тут, вы же видите, не много и добавила.

Когда он уже был у двери, Елена сказала:

— Ах, да! Вот ещё что: как ему ни приходилось вспоминать об той девушке, на которую он думал, проклятье внутри прямо заходилось! Мне казалось, оно рвалось к его сердцу! Я ведь пожалела его, дала зелье живого солнца. За денежку правда...

— Что? — теперь Семен развернулся и уставился на нее. — Ты дала ему живого солнца? Когда?

— Разве ж его запретили? — она отпрянула в испуге.

— Когда ты дала ему солнце?

— Да вот, ровно три дня назад. А что?

Несколько мгновений он морщил лоб. Зелье живого солнца простое, но мощное средство. Это концентрированная энергия, сила, которая дает даже умирающему немного времени. Действует средство сразу и сохраняет свой эффект несколько дней. И если Елена давала Р.Н. живое солнце, он должен был быть в полном порядке вчера. На миг он вспомнил худое лицо и измученный взгляд. Если живое солнце дало ему так мало времени...

— Это может быть проклятие ревности?

Она кивнула:

— Похоже, но выполнено совершенно, просто совершенно. Потому похоже на все проклятья сразу. Мы ведь их по изъянам различаем, а в этом изъяна не было.

Покинув дом Ефросиньи, он глубоко вдохнул утренний воздух. Машины, припаркованные вдоль улицы, все так же стояли, но людей видно не было. Он знал где они — спрятались внутри, и пока шел мимо, из-за окон, тонированных и обычных, они смотрели на него. Смотрели со страхом, сами не понимая, чего боятся.

Он сел за руль, достал телефон. Несколько мгновений рассматривал фото Карины, его скинула ещё час назад Ра. Телефон зазвонил.

— Ра? Я тебя слушаю.

— Господин. Вы ещё не знаете... сегодня ночью он умер. Р.Н. умер, я хотела сказать.

— Что? — на миг он застыл пораженный. — Этого быть не может.

— Перед рассветом наступила смерть. Он ночевал в офисе. Видимо ему стало плохо, он смог выйти в коридор и вызвать лифт. Охранник заметил, что лифт стоит наверху и не двигается, и поднялся. Р.Н был уже мертв к тому моменту. Его увезли в морг. Предварительно — инфаркт. Говорят, все признаки налицо.

— Я-асно....

Черт, если б вчера он не был так измучен! Он не сумел разглядеть не только само проклятье, но и насколько глубоко оно проникло. Ошибся, решил, что у парня есть еще время! Но ведь глаза... глаза были абсолютно живые!

— Господин?

— Мне нужны телефоны его сына, бывшей жены, брата, срочно!

— Уже скинула, господин.

Первым он набрал номер сына.

— Здравствуйте. Простите, что беспокою в такой час. Мне очень жаль вашего отца!

— Кто вы? Спасибо за соболезнования, я забыл сказать чертово спасибо! — в голосе звенят слезы и злость.

— Вчера вечером ваш отец нанял меня для одного дела. Я хотел бы обсудить с вами это. Скажите, когда вам удобно и...

— А, колдун Семён! Он говорил. Вы получили аванс. Провели ритуалы?

— Я не провожу ритуалов и...

— Впрочем, оставьте деньги себе. Уже все равно.

— Я хотел бы продолжить дело....

— Оставьте. Не смешите меня. Оставьте деньги себе и никогда больше сюда не звоните! Я вам ни копейки не дам!

Второй он набрал бывшую жену. Её голос холоден как лед. Он звенит и переливается чистым равнодушием. Ей все равно, ах, как же ей наплевать на то, что бывший муж умер! Выслушав, она говорит:

— Понятно. Мой бывший муж сошел с ума, я думаю. Перед смертью, видимо, нашло помутнение. Сын говорил о вас... не понимаю, чего вы хотите. Ещё денег?

— Ваш муж уже заплатил мне, дело не в этом. Вчера он сказал, что его хотят убить и вот, он мертв.

— Предположим. Что дальше?

— Мои услуги оплачены, просто позвольте мне закончить работу и всё!

— Господи, какую же работу?! Вы же колдун! Что вы хотите делать?! Танцевать ритуальные танцы на поминках?! Нет, нет, этого нам не надо.

Подумав миг, он решил соврать:

— На самом деле я веду расследования, прикрываясь мистикой. Мистический флер привлекает людей. Позвольте мне закончить расследование! Только и всего.

— Но что вы будете расследовать?! Он был один в здании и умер от инфаркта, под камерами! А вы будете ходить, расспрашивать! Беспокоить несчастных друзей и родню?!

— Нет! Ничего такого не будет! Послушайте, я закончу все за три дня. Никто из ваших друзей и родни меня даже не увидит! Я никого не потревожу! Всего лишь найду убийцу.

— Его убийца — инфаркт!

— А если нет? Дайте мне три дня, я никого не побеспокою, кроме вас никто не узнает ни о чем, я даю слово!

Несколько мгновений она молчит. Он чувствует, как в голове ее подпрыгивает сомнение, будто пляшет на кончике иглы. В какую сторону упадет?

— Знаете, я бывшая жена все-таки. Решать не мне. Вот, тут с вами его брат хочет поговорить.

Злой мужской голос рубит в трубку:

— Нет. Пусть расследует полиция. Нам не нужны никакие скандалы, ничего. Не звоните больше и оставьте нас в покое!

Вот и все. Он кладет трубку и ничего не видя смотрит в окно.

Ра перезвонила через пол часа:

— Господин? У нас есть новый заказчик?

— Они все отказались, — после долгой паузы ответил Семён.

— Мне очень жаль...

Пару мгновений она ждала его распоряжений, потом вздохнула:

— Я уничтожу сведения и файлы.

— Нет. Пока оставь их. Я хочу предпринять кое-что еще.

Даже через телефон он понял, что она застыла на месте.

— Но... господин... — ей очень страшно возражать ему. Она шепчет:

— Умоляю, господин! Не надо...

— Что ты сказала?!

— Пощадите! — она шепчет очень быстро:

— Пощадите нас обоих! Господин, вам нельзя работать без заказчика! Это нарушает устав! Умоляю вас, сжальтесь надо мной! Вы ведь знаете, кто придет за вами, стоит только нарушить...

— Он придет не за тобой, за мной.

— Но вы знаете, что станет со мной без... без вас! О, сжальтесь! Сжальтесь!

— Я не обещал тебе искупления. Лишь сказал — это возможно.

— Возможно — с вами. Без вас я пропала! Прошу вас!

— Еще слово и ты пожалеешь, Ра!

— Простите... простите, — рыдая, она положила трубку.

Он вовсе не был самоубийцей. Нет, конечно нет. Дразнить судьбу, нарушая устав, он никогда бы не стал. Слишком страшны последствия.

Устав прост и понятен. Устав запрещает любое вмешательство в дела людей. Он имеет право вести дело, только если заказчик обращается сам и добровольно. Если заказчик умирает, он может предложить его семье продолжить дело. Но если они отказались, он должен уничтожить все и отступить.

Нельзя искать нового заказчика, нельзя рассказывать другим людям, чтобы получить заказ уже от них. Но все же есть некий шанс. Лазейка в уставе. Очень маленькая лазейка и если повезет, может получиться... или нет. Он набрал номер, глянул на часы. Уже девять утра... что ж попробуем.

— Карина? Доброе утро. Я вчера вам звонил. Вы не могли бы встретиться со мной? Лучше прямо сейчас. Это очень важно. Прошу вас.

— Прямо очень пре-очень важно? — она усмехается.

— Да. Невероятно важно. Я приеду прямо сейчас куда скажете.

— Ну-у... — она тянет время, потом решается. — Ладно. Приезжайте в кафе «Гвоздика». На Минской, знаете?

Не хватило всего ничего. Может быть нескольких минут. Он понял это еще входя в двери. Жнец занял столик прямо в центре. За его спиной зал надвое разделяла арка. Три ступени за ней вели вверх и там, за дальним столиком, у окна сидела Карина. Обойти жнеца не получится. Карина не знает его лица. Все кончено. Он опустил руки и подошел к жнецу.

Люди обходили их кругом, занимая места как можно дальше. От жнеца исходила огромная сила, будто находишься рядом с трансформаторной будкой. Семену казалось, воздух вокруг трещал, но конечно же люди не слышали этого, хоть внутри и ощущали что-то вроде тревоги. Семен опустился на стул напротив. Жнец смотрел в крышку стола, руки сложены на краю.

— Здравствуй.

Семен в ответ только кивнул. Даже у него с непривычки сохнет во рту.

— Ты знаешь устав, Семен.

Он кивает опять, зачем-то.

— Ты нарушил устав, пригласив её.

Еще один кивок.

— Устав гласит ясно: только люди могут выступать заказчиками расследования и инициаторами расследования. Любая попытка склонить человеческое существо на расследование является нарушением устава.

— Я знаю. Мне жаль.

— Тебе следует встать и уйти.

— Я ухожу.

Спорить нет смысла. Семен встает. Карина за аркой, будто на другом конце света. Она смотрит в окно. Всему конец. И вдруг в каком-то дурном отчаянии, он с шумом роняет стул.

Стул железный, он катится по полу и ужасно гремит. На него смотрят все. Все кафе синхронно повернуло головы и Карина у окна привстала, чтобы разглядеть источник грохота. В этот момент он улыбается извиняясь, но смотрит только на неё. Она все понимает. Встает и через весь зал идет к ним.

— Михаил? Это вы? — она с любопытством смотрит на него, он чувствует её взгляд и поднимая стул улыбается:

— А вы — Карина?

И тут она замечает жнеца.

— Здравствуйте.

Он поднимает голову и скользит взглядом по её руками и груди, в глаза не смотрит, конечно. Затем встает и говорит Семену:

— Устав должен быть соблюден. Мы не предупреждаем дважды. Ни ты, ни я.

И уходит.

Карина, озадаченно посмотрев ему вслед, спросила:

— Это ваш друг? Он военный?

Семен скупо улыбнулся:

— Военный? Да. Он военный. В некотором роде. Сядем сюда?

Глава 3. Бегство Прохора.

Каждый человек имеет право обратиться к хранителю, если другой человек воздействовал на его жизнь с помощью силы, сверх отмеренной каждому.

Хранитель должен отразить душу и определить ущерб, после чего восстановить баланс и равновесие, и воздать обидчику.

За окном широкая площадка, за ней ряды кустов и автобусная остановка. Дальше шумит проспект. Жнец ушел, в этот раз повезло, невероятно повезло. Несколько мгновений он чувствует, как в кафе гаснут отголоски присутствия столь мощной силы.

— Ну вот я и пришла, Миша. Я слушаю вас, — между тем говорит Карина и тут же возражает, морща лоб:

— Хотя знаете, что? Вы вовсе не Миша. Вы совсем не похожи на Рому. Вообще. И на Мишино фото вы тоже не похожи.

— Я не Миша, это правда, — теперь нужно быть очень осторожным. Невероятно осторожным, чтобы не сказать лишнего. Жнец не станет предупреждать дважды, это правда. Важно не склонять ее, не намекать. Пусть просто завяжется дружба, ничего другого и не нужно для начала.

— Выходит, вы солгали. Кто вы? Чего хотите?

— Меня зовут Семён. Я работал на Романа Николаевича со вчерашнего дня. Я позвал вас, чтобы сказать, он умер.

Она побледнела:

— Умер? Что? Не может быть! Я бы знала!

— Это случилось несколько часов назад. Сегодня, на рассвете.

Она молчит, барабаня рукой по поверхности стола. Наконец, подняв голову, спрашивает:

— Убийцу поймали?

Семен приподнял брови:

— Почему вы решили, что он убит?

— Но... — теперь она удивлена. — Но что же ещё могло случиться?

— Инфаркт.

Некоторое время она молчит и вдруг повторяет с явным облегчением:

— Инфаркт!

— Вас это обрадовало? Мне так показалось.

— Ну конечно! Знаете, насильственная смерть, это страшно, значит кто-то отнял жизнь, отнял его дни. А смерть от болезни... это как промысел высших сил, понимаете? Никто не знает, что и кому суждено. Понимаете?

— Карина... — он катает её имя на языке. — Роман думал, что вы хотите его убить. Был уверен в этом.

Она ошеломленно на него смотрит:

— Что-о? Но почему?

— Не знаю. Это я и должен был выяснить.

— Теперь-то он умер от инфаркта и понятно, что ошибался насчет меня!

— Карина. Я могу попросить вас, взгляните на меня?

Он медленно поднимает голову, готовый отвести взгляд через секунду. Карина поднимает голову тоже. Миг, и она смотрит ему прямо в глаза. Она смотрит и вдруг улыбается. Её глаза не наполнились болью, в них не появилось ничего, кроме легкой грусти, сколько он не пытается проникнуть глубже. Она продолжает смотреть, не отводя взгляд, не вздрагивая, не отстраняясь, смотрит, будто бы это что-то совершенно обычное и нормальное. Она смотрит вопросительно, доверчиво. Ошеломленный, он решается на ещё один вопрос. Не отводя взгляда спрашивает:

— Карина. Скажите, вы ненавидели его? Желали ему смерти?

Хрустальной чистоты слеза, исходя светом, стекает у неё по щеке. Как же долго, долго, долго, она смотрит ему в глаза!

— Нет. Я не хотела ему смерти. Я не ненавидела его...

— Почему вы его оставили? Почему ушли?

Пожав плечами, она ответила:

— Не было ни одной причины оставаться, я ведь говорила вам!

— Почему же? А деньги?

— У меня чуть больше фантазии.

— С деньгами любая фантазия становится реальностью.

— Далеко не любая.

— О чем же вы мечтаете?

— А вот это уже не ваше дело! Знаете, вы так смотрите, будто это я вчера ночью залезла ему в грудь и остановила сердце! Хватит. Надоело.

— Я не хотел вас обидеть. Можно мне еще поговорить с вами?

— Не сейчас. Я так злюсь! — только теперь она отводит взгляд. — Я позвоню вам сама. Позже. Может быть.

Она уходит, рассержено двигаясь к дверям. Семен смотрит ей вслед. Что-то похожее на смутное, непонятное желание вдруг толкается внутри него. Он знает это чувство. Прежде не раз ощущал его через других. Но вот теперь оно появляется внутри не как отражение чужих эмоций, а как собственное. И пропадает так же мгновенно. Он понимает: вокруг него люди, сам не заметив, он кого-то отзеркалил.

Ра встречает его, будто он вернулся из могилы. Её лицо снова залито слезами. Едва он входит, она падает в ноги, и рыдает, обхватив его колени.

— Довольно. Отпусти. Ты же видишь, меня не забрали.

— Господин! Простите, я так рада! Так рада!

— Хватит поливать меня слезами. Я не твой мёртвый жених. Отпусти и принеси мне выпить. Я устал.

Ра убежала на кухню, всхлипывая на ходу. Зазвонил телефон. Не мобильный, домашний. Такое почти не случалось. Он взял трубку.

— Да?

— Старый приятель, как ты? Если я слышу твой голос, значит было только предупреждение?

— Удалось отделаться им. Здравствуй, Прохор.

— А что ты натворил?

— Как ты узнал?

— Не узнать было сложно. Я ведь страж, защитник границ и проникновение в мир слышу всегда. Тем более проникновение такого существа! Когда он шел, граница гнулась, будто дерево в бурю! Ну а узнать, что он пришел к тебе было и вовсе просто — жнец оставляет след не хуже реактивного самолета.

— А я думал, ты его спросил.

— Спросил жнеца? Ты все такое же дитя, как и сто лет назад, Семен. А-а, это шутка, я понял! Так по-человечески получилось! Так что ты сделал?

— Приходи, расскажу.

Прохор с интересом оглядывал квартиру. Обошел зал, кухню, бросил взгляд на Ра, сел на диван так, чтобы видеть окно. Кусимир тут же подбежал к нему и лег, подставив пузо.

— Предатель, — сказал Семен коту.

— Кошки любят нас, мы ведь берем на себя часть их работы — сторожим границы мира от злобных тварей, а кошки больше всего любят спать кверху пузом, да, Кусимир?

Кот довольно заурчал, изогнулся и кивнул.

— У тебя тут неплохо. Много места! Есть окна. Как ты придумал переехать сюда? Я бы сам не додумался до такого. Можно сидеть и смотреть на мир... потрясающе!

— Ра нашла этот дом. Ты её видел в прихожей.

— Ра? Ра... а, ясно! Давно подобрал?

— Года три, как.

— Почему?

— Посмотри сам.

Семен крикнул:

— Ра! Принеси нам... что ты будешь, Прохор?

— Как всегда, бальзам. Эти тела вечно мерзнут.

— Ра, принеси бальзам.

Она явилась очень быстро, поставила поднос на столик, сложила ручки, сама невинность, пролепетала:

— Что-то еще господин?

— Да, кое-что еще, взгляни-ка мне в глаза, — произнес Прохор.

Она посмотрела на Семена вопросительно, но тут же опустила взгляд.

— Ра, разве я не говорил тебе, что подвергать слова моих гостей сомнению не следует? Ты будешь наказана за дерзость.

— Простите...

Она поднимает голову и смотрит на Прохора. Миг, другой. Ее лоб покрывает испарина, она краснеет, слезы льются по щекам.

— А, вон что. Какая гадость... не понимаю. Зачем они творят это? Ведь последствия понятны и просты.

— Как раз нет. Они же думают, что Бога нет, загробной жизни нет и никто с них не спросит. Эта иллюзия позволяет им воплощать все самые жуткие мысли и вот, смотри, что они творят иногда, — говорит Семен.

Ра дрожит, но глаз отвести не смеет. Наконец ее тело начинает ритмично трястись, она падает на колени, хватаясь за горло. Только тогда Прохор отводит взгляд.

— Зачем же ты её подобрал?

— Ты же видел всё.

— Всё, кроме твоих мыслей. Ты взял заказ, нашел малолетних ублюдков. Что было потом?

— Дело пошло как обычно — я их предупредил, предложил раскаяться и искренне попросить прощения. На этом месте они начали дерзить и даже угрожали. Тогда я совершил обычный ритуал отражения. Всё как всегда. Но в последний момент я заглянул в её душу. Ты видел, на дне?

— Она, бедняга, ее мучили в детстве, ну и что? Таких много и у каждого есть простой выбор — стать таким, же, как и те, кто его мучил, или нет. Она выбрала первое. Да, признаю, ей было сложно, но что это меняет? Баланс был нарушен, закон есть закон.

— Я о другом. Она искренне просила об искуплении. Просила, чтобы я помог ей раскаяться.

— Ах, вот что! — Прохор взял бокал с напитком, опрокинул в рот. Причмокнул губами от удовольствия.

— Надеюсь, ты знаешь, чем это кончится, — со вздохом он поставил бокал обратно, на поднос. — Тут два варианта: ты либо выбьешь из нее все человеческое, либо ей начнет нравится то, что ты с ней делаешь. Кстати, ей уже начинает, ты не заметил ещё? Но это не искупление! Искупление происходит если выбор сделан сознательно и свободно, только так! А у нее уже нет никакого выбора, она знает, что дурные дела наказуемы и сомнений у нее нет — ты показал ей. Она служит из страха, так, или иначе, она станет хорошей собакой, но человеком ей уже не стать.

Прохор перевел взгляд на девушку. Ра все еще стояла на коленях, держась рукой за столик. Пот высыхал на бледном лбу.

— Что ты сделала со своей жизнью? Зачем? Много счастья тебе принесло то деяние? Помнишь ту кровь и слезы? Они радовали тебя?

— Я...

— Молчи. Я всё знаю. Ты просрала свою душу. Пошла вон. Глупая девка.

Из черных туч за окном вдруг посыпались снежинки. С высоты не видно было, как падая на землю они тают и смешиваются с грязью. Здесь, наверху, снежинки медленно кружась, танцевали первый танец этой зимы.

— Вот ради чего нужен верхний этаж. Решено. Куплю себе такую же квартиру! — воскликнул Прохор и посмотрел на Семена. — Итак, что произошло, почему к тебе приходил жнец?

— Либо у нас, либо поблизости появился сильный колдун. Специалист по проклятьям. Мой заказчик умер от его проклятья.

— Заказчик стал жертвой и ты не успел найти колдуна?

— Именно. Для людей эта смерть выглядит естественно. Конечно я пошел к его родне, но они отказались нанимать меня. Остаётся его бывшая девушка. Теоретически, она могла бы стать заказчицей, но по правилам устава я не могу рассказать ей ничего. Все же я решил связаться с ней и это почувствовал жнец.

Прохор приподнял брови:

— Но... зачем? Это их, людская возня. Нам нельзя вмешиваться ни во что, пока они сами не попросят.

— Я знаю.

— Так зачем?

— Хотел увидеть эту девушку. Заказчик считал её виновной. Я хотел проверить так ли это.

— У меня кончились вопросы, а повторять один и тот же не буду.

— Ладно. Помнишь, наше знакомство?

— В девятьсот третьем? Как сейчас, золотой был год! Съезд РСДАП, Сионийский собор, на юге бунт, тагильское крушение, женщинам разрешили ездить на втором этаже трамвая!

— На втором этаже конки.

— Ну да, конки. И ты, такой юный, приехал в Питер. Конечно я помню. А что?

— Помнишь, мы сидели с тобой в фойе Лиговского театра? Его только открыли тогда. Был ноябрь, как и теперь. Ты рассказывал мне, что вернулся из Сибири. И там...

— Я говорил об этом?! — теперь Прохор посмурнел лицом. — Что это ты взялся вспоминать?

— Ты рассказывал тогда о чистых душах, говорил, есть особые признаки чистой души.

— Зачем тебе это вспоминать сейчас? — спросил Прохор довольно резко.

— Кажется, я встретил её. Здесь. Сегодня.

— Мне нужно согреться... Ра! — крикнул Прохор. — Ра! Принеси еще бальзам! Кувшин! Нет, два!

— Каковы признаки? Напомнишь? — спросил Семён.

— Признаки многочисленны. Но хватит и одного. Если это есть, другое и не нужно. Они могут смотреть нам в глаза.

— Сколько времени?

— Да хоть сколько! Хоть сколько!

Ра явилась с подносом, поставила на столик. Семен отпустил ее движением руки. Подумав, сказал:

— Иди, погуляй. Сходи... на горку покататься. Или куда тебе хочется. Купи что-то вкусное. Платье купи. Да, что хочешь купи! Ты знаешь где деньги. Возьми сколько нужно.

— Спасибо, господин. Через сколько мне вернуться?

— Вернись когда закончишь развлекаться, но не слишком быстро. Всё, иди.

Она повернулась и убежала, схватив с полки его карточку. Прохор проводил ее тяжелым взглядом, сорвал крышку и запрокинув голову, вылил бальзам себе в горло.

— Чистая душа, значит, — проговорил он, бросив пустой кувшин на ковер. — Ну, теперь можно и поговорить об этом. Давай, что ты хотел узнать?

— Ты ведь и тогда с трудом мог говорить о них, да? Когда мы сидели в Лиговском театре? Тебе тяжело даётся эта тема.

— Зря я рассказал тебе. В то время я решил, что если поговорю с кем-то о чистых душах, мне станет проще. Но я ошибался. Постой. Скажи мне, ты ей в глаза смотрел?

— Смотрел.

— Долго?

— Долго.

— Точно, чистая появилась... — он посмурнел еще больше, потом вскинул голову:

— И что? Тебе понравилось смотреть ей в глаза?!

— Это было странно. Она так и не отвела взгляд. Все смотрела, смотрела. Улыбаясь. Я никогда не смотрел в глаза человеку больше трех секунд, сегодня в первый раз я мог рассмотреть её глаза. Странное ощущение... приятное.

Прохор усмехнулся одними губами.

— Приятное! Очень человеческое слово... значит, чистая душа явилась. Ох, Семен, уеду я сегодня же. Переберусь куда подальше от чистой души.

— Как ты решишь так и будет, но расскажи мне, что они такое? Чистые души?

— Что они такое... ладно. Чистые души — это комочки света, настоящей, создающей силы, божье творение в чистом виде. Начало жизни, надежда и любовь.

— Тогда что в них плохого?

— Плохого? — Прохор усмехнулся. Глаза светло-синего цвета, когда он нервничал, бледнели ещё сильнее и казалось, в белизне плавают только черные точки зрачков, — Ничего в них нет плохого, просто им тут не место.

— Оглядись, — предложил он и встал, будто не в силах дальше сидеть. Сделал круг по комнате, остановился у окна, прижавшись к стеклу лбом:

— Ты видишь этот мир? Разве это место для совершенства и света? Нет, это место тяжёлого обучения, где несовершенные души в бренных телах ищут свой путь через тернии страданий. На кой всё это комку чистого света?! Этот мир лишь стремится стать им, но он не знает истинного света, его суть — полумрак. Когда здесь появляется настоящий свет, люди сходят с ума.

— Как две тысячи лет назад?

— То был Сын Божий. Он знал кто он и зачем, а чистая душа это другое. Она сама не знает зачем явилась и скажу правду, никто не знает.

— Ты будто бы боишься их?

— Боюсь? Возможно. Они вносят хаос. Этот мир полон швали, вроде твоей Ра и других подонков, лишенных сил выдерживать соблазны. Как чуть что, они кричат, требуют, не желают проявлять терпение. Едва только в их кровь впрыскивается доза гормонов, они, как обезумевшие, идут на поводу у своих страстей! И вдруг среди них, в этой клоаке, появляется луч истинного света! Но они не знают, как жить в свете, они боятся света, ведь свет обнажает их сущность...

Прохор повернулся к нему:

— Но в тоже время они вожделеют свет больше всего в мире! Это самый настоящий парадокс: тьма, стремящаяся к свету и боящаяся его! И вот, разрываемые страхом и желанием, их души погружаются в хаос и вокруг тоже наступает хаос, и всё летит в тартар. Скажу тебе правду, если в мире возникнет сразу десяток чистых душ, миру придет конец. Его разорвет на части. Он не достаточно чист для света!

— Что случилось там, в Сибири? Там ведь была чистая душа. Ты говорил тогда, в Питере, — осторожно спросил Семен. — Я хочу понять, чем это опасно.

Прохор усмехнулся, грустно качая головой.

— Мне хочется пить.

Семен провел рукой, указывая на полки:

— Выбирай.

Прохор оттолкнувшись от оконного стекла, запрокинул голову рассматривая стоящие сосуды:

— Сплошное человечье пойло, но вот это... ладно. Так ты хочешь знать, что было в Сибири? Там возникла чистая душа, вот что там случилось. Городок сгорел, исчез, он и поныне заброшен! Были убиты десятки человек в настоящей бойне, некоторые люди обезумели, другие бежали, кто-то просто умер от тоски...

— И всё это сделала чистая душа?

— Нет. Говорю же — чистые лишены зла. Чистая душа всего лишь появилась в городе. Невинная и прекрасная... Представь, бриллиант с голову Кусимира поместить на площади. Бриллиант ничего бы не делал, верно? Но те, кто хотел его... Семён, если тут и правда появилась чистая душа, всё, что было в Сибири повторится и очень скоро. И кто-то скоро умрет.

— Мой заказчик, про которого я говорил, уже стал жертвой. Идеальное проклятье. Две дозы живого солнца не удержали его.

— Заказчик был связан с чистой?

— Да. Они были вместе. Недолго.

— На него наслали ревностное проклятье? Возможно. Да, кто-то возжелал чистой души, мечтал обладать светом и не вынес, что чистая принадлежит другому. Проклятье получилось идеальным, ты говоришь? Ещё один признак, ведь колдун одержим дикой страстью и желанием. Может быть, он не имел прежде особой силы, но теперь ощущает невероятную похоть и это стало источником новой силы.

— Значит, колдун мужчина?

— Вовсе не обязательно. Эта похоть особого рода, не та, что испытывает мужчина к женщине. Эта страсть похожа на голод и жажду. Чистой вожделеют не понимая ради чего она нужна.

Несколько мгновений они молчали, глядя, как за окном падает снег.

— Ты пытался что-то сделать там, в Сибири? — тихо спросил Семен. — Помочь чистой душе?

Прохор тяжело вздохнул:

— Что я мог? Только смотреть, как люди творят ужасные вещи в погоне за чистой душой. Устав не дает нам вмешиваться. Люди должны пройти своим путем, делая выбор каждый день. А мы можем лишь наблюдать... лишь наблюдать за тем, что они творят!

Горечь звенела в его голосе, Прохор опрокинул в себя еще немного бальзама, сказал:

— Больше не спрашивай меня. Я уезжаю. Сейчас же. Когда всё кончится, найди меня, ладно? И вот еще что... отдай мне Кусимира? Ему со мной будет безопаснее.

Кусимир вспрыгнул на диван и мякнул.

— Спроси его сам, — махнул рукой Семён. — Кстати, почему меня не уговариваешь уехать?

— Что толку? — глаза у Прохора совсем побелели и черные зрачки плавали будто бы хаотично.

— Не зову потому, что ты уже посмотрел ей в глаза, — устало сказал Прохор. — Теперь ты не уедешь, хоть самым лучшим было бы сбежать. Но ты уже обречён... Постарайся... впрочем не важно. Больше ничего не спрашивай. Кусимир? Ты пойдешь со мной?

Кот мявкнул, соскочил с дивана, подбежал к ногам Прохора и потерся об них, а потом бросился назад, и карабкаясь по Семену, как по стволу дерева, залез к нему на плечи.

— Да ради света, кот, что ты делаешь рядом с жалким зеркалом?! Тебе нужен страж, протектор, настоящий Прохор, как я. Эх, зря остаешься!

Они простились в прихожей и Прохор ушел, нацепив на нос темные очки. С неба всё еще валил снег и брюхатые тучи висели низко. Семен представил, как друг будет выглядеть на улице в темных очках и усмехнулся.

Глава 4. Подменыш.

Хранителям запрещено самим искать заказчиков.

Машинально он поднял бокал, оставленный Прохором, унёс в кухню. Прошелся вдоль окон, глядя на город, лежащий внизу. Темнело. Дальние углы комнат погружались во мрак. Он задал себе вопрос: мог бы он сейчас уехать и забыть об этой истории? И кивнул сам себе: мог бы и легко.

Прохор придумал мнимую опасность. Он думает, что Семёна заденет разлука с девушкой? Да, ему хотелось ещё раз посмотреть ей в глаза, но это было не так уж и важно. Если девушка вдруг умрет, он примет это, мир устроен очень просто и люди смертны.

Семён лёг и закинул руки за голову. Потом перевернулся так, чтобы видеть окно. В домах напротив, загорался свет в окнах. Он не понимал, для чего люди каждый вечер зажигают свет. Может быть им страшно смотреть во тьму собственных душ? Иначе ради чего они придумали все эти фонарики, лампочки и гирлянды?

Ра явилась рано утром. Тихонько приоткрыла дверь, скользнула внутрь. Он слышал, как она на цыпочках подошла к входу в зал и крутит головой, как сова на ветке.

— Иди сюда.

— Да, господин.

— Принеси кожаный ремень.

Она развернулась и вскоре вернулась с ремнем. без указаний встала на колени:

— Вот он, господин. Вы накажете меня за вчерашнюю дерзость?

Он спустил ноги на пол и сел.

— Скажи мне, ты счастлива быть здесь? Счастлива получать кару из моих рук?

Она кивнула, зажмурив глаза. Дорожки слез потекли по щекам.

— Выходит, мне нужно выбить из тебя это счастье. Ты не должна получать его. Здесь, сейчас, этому не время.

Она всхлипнула:

— Так значит, вы прогоните меня?! Ведь что бы вы не делали, я все равно с вами счастлива!

— Нет другого выхода? Почему? Тебе нравится боль? Ты влюблена в меня? — спросил он.

Ра помотала головой неопределенно:

— Вы мой господин, я поклоняюсь вам, как богу... но я не могу вас любить, это как любить само солнце. Но я счастлива потому, что рядом с вами не слышу их... тех, кто пришел тогда за мной. Дело в этом, господин. Когда вы рядом, они затихают.

Ра поёжилась, обхватив себя руками. Семен наклонился, поднял повыше её подбородок. Она быстро опустила взгляд.

— Так значит, ты всё еще горишь и только рядом со мной они отступают. Вот в чем причина твоего счастья. Ты, пожалуй, позволишь бить себя палкой и будешь рада.

Она закивала.

— Как вы поступите, господин?! Прогоните меня?

— Мне нужно обдумать это, — он отпустил её:

— Но не сейчас. Иди, займись делом. Покорми кота.

Новый заказчик приехал к нему в обед, через два дня после того, как Карина обещала перезвонить, а Прохор сбежал из города.

Это был мужчина, лет под сорок. Глаза у него чистые, ясные. Он сел, распространяя запах свежих духов, чужой заботы и уверенности. Семен, даже не заглядывая ему в глаза мог сказать, что за ним нет крупных грехов, а если покопаться, может быть найдутся драки в молодости, или еще что-то мелкое. Наверняка мужчина женат и женат успешно, а так же состоялся в профессии.

Он не Р,Н, не зарабатывает миллионы, не ездит в роскошной тачке, он из тех, про кого говорят «соль земли». Такие редко приходят из-за своих проступков, обычно они приходят из-за родственников, или чужой вины. И как всегда, он оказался прав.

О.С., новый заказчик, жил с женой и сыном в доме, построенном на участке покойной тещи. Жили они тихо, мирно, без громких скандалов и проблем много лет, до того дня, пока О.С не вышел вечером на участок, чтобы отнести кое-какие вещи в сарай.

По соседству от их участка был небольшой пустырь. Когда-то, давно, там стоял дом, да хозяйка состарилась и ее забрал к себе сын, дом обветшал, потом и вовсе сгорел, сад зарос травой, пустырь и пустырь, одним словом.

Вот с этого-то пустыря его и позвали на помощь. Голос был женский, или детский. Сперва О.С решил, кто-то из подростков залез в развалины, может быть ранен. Помниться, у соседей был погреб глубиной метра три.

Он перелез через забор и продираясь сквозь заросли, пошел к остаткам дома, когда кто-то там вдруг засмеялся. Смех был мелкий, злобный.

— Меня аж мороз продрал, когда я услышал. Тогда-то я развернулся и пошел назад, поскорее! Шёл и оглядывался, но там никого не было. А когда вернулся к себе домой...

Оказалось, что участок не его — исчезла баня, беседка и даже дом. Вместо кирпичного коттеджа стояла старая тёщина развалюха, которую он снес лет десять назад. Сперва он подумал что ошибся направлением. Потом, что сошел с ума. Жена, когда он вошел, встретила его испуганно, сын смотрел исподлобья.

— Будто бы я чудище какое-то... а потом, когда я спросил, где наш дом, они вовсе будто испугались и начали меня уговаривать, как больного. Жена успокаивала, уговаривала поспать. Принесла водку, какую-то дешевую, какой у нас в доме никогда не было, а сын выглядывал из-за угла, ну, чисто волчонок.

О. С от водки отказался, он такое в жизни бы не выпил, а поспать решил лечь. Чувство было, будто он в кошмаре и скоро проснется. Но утром кошмар не исчез.

Всю его жизнь будто покорежило. Люди вокруг были те же, но все остальное изменилось. Жена его почему-то боялась, как и сын, друзья не брали трубку. Исчезла машина, исчезло их маленькое дело, любовно выстроенное с нуля.

Изменения коснулись всего, О.С. как-то разговорился с женой о её детстве и о собаке, которая у неё была, но жена сказала, что не было никакой собаки, был кот. Вроде бы мелочь, но именно о её собаке они заговорили когда-то давно на студенческой вечеринке и с той беседы всё и началось. Забыть такое, или перепутать он не мог, а теперь чувствовал, будто некий великан выбивает из под ног опоры.

Три недели он бился в кошмаре, как муха о стекло. Сперва было невыносимо, потом понемногу начал заново выстраивать уже когда-то выстроенную жизнь, нашел работу. Жена и сын постепенно оттаяли, удивлялись сперва, он слышал, как они говорят между собой о том, что он больше не пьет по бутылке каждый вечер. Будто бы он вообще пил когда-то!

Как-то, возвращаясь домой, он увидел на улице своего бывшего партнера с которым вместе строил свое дело. Андрей был первым, кому он позвонил, только вот Андрей бросил трубку. О.С. остановил свою семерку жигулей(да, да, пришлось купить для начала хоть это) и вышел. Бывший партнер рванул от него, как от прокаженного. О.С рассмеялся и тогда Андрей вздохнул и развернулся:

— Ну да, смешно. Только я устал от тебя, приятель. Денег все равно не дам, так что иди своей дорогой.

О.С. ответил, что денег ему не надо, слава богу, зарабатывает, не инвалид. Некоторое время они постояли глядя друг не друга. Сцена была довольно неловкая. Потом Андрей удивленно поднял брови и подошел. Разговор вышел очень странный. Впрочем, последние недели все были странными.

По словам Андрея, О.С. пил как не в себя еще с последних классов, особо не работал, в последнее время и вовсе озверел — поднимал руку на жену. В конце разговора друг сказал:

— Я тебя в последний раз около магазина видел. Ты просил у меня денег на водку. Я тебе не дал и ты орал матом и угрожал. Помнишь?

О.С. ничего такого не помнил. Он пожаловался:

— Моя жизнь будто кошмар какой-то. Сам посмотри, разве я алкаш? Посмотри на мое лицо хоть!

— И правда, — сказал Андрей. — Если б я тебя не знал, сказал бы, что ты в жизни не пил. На лице нет следов, а ведь месяц назад были! Будто ты не ты вовсе...

— И вы знаете, он мне дал ваш номер. Сказал, вы колдун. Я в такое не верю, но что мне ещё делать?!

Семён поморщился. Слово «колдун» было настолько неточным, что вовсе не отражало его сути. Колдун это человек, во-первых! Называть Семёна колдуном можно только теоретически, в том смысле, что он умеет изменять пространство и даже ходить сквозь него. Но всё же, это как назвать волка кошкой. Вроде бы оба звери, но разница огромная! Он привычно пропустил это мимо ушей. Не объяснять же два часа эту разницу заказчику, ему это знание не нужно.

Когда О.С ушел, всё ещё хмурый, встревоженный, не верящий в разрешение своего дела, но с малой толикой надежды, Семен позвонил новому Прохору и произнес:

— У нас тут кажется нарушение границы. Проверим? Я скину адрес.

Новый Прохор приехал быстро, вышел из машины, протянул руку:

— Привет, рад знакомству. Я новый Прохор. Прибыл в город вчера, на замену Прохору.

— Я Семен. Очень рад встрече, Прохор. Я знал прежнего Прохора, мы с ним общались иногда.

— Ну, идем, посмотрим? Я не заметил никаких нарушений.

— Идем. Нарушения были месяц, или больше назад. Когда тут еще был старый Прохор. Я думаю, он тоже не заметил всплеска у границ, иначе я знал бы от него. Но он не говорил.

Дом О.С. застрял между огромных старых яблонь. Их ветки затеняли крышу, мох покрывал серый шифер. Участок, давно зарос, из под снега, тут и там, торчали серые стебли репьев. В дальнем углу стоял покосившейся дровяник.

Однако дом нес следы недавних улучшений: крышу подлатали с одной стороны толем, поправили забор, у въезда дорожку засыпали гравием. Наверняка это О.С. постарался. Такие как он не могут не улучшать свою жизнь!

Прохор огляделся и задрав голову вверх, повел носом по-собачьи.

— Переход был не один месяц назад. И вряд ли остались явные следы, — сказал Семен. — Пойдем, покажу место. Я думаю, если границу перешли, то на соседнем участке.

Прохор кивнул и перешел в истинную сущность, превратившись для существующих в реальном мире в размытое пятно, похожее на летнее марево. Семен, оглядевшись, последовал его примеру и шагнул сквозь забор на участок через межмирье. В межмирье твердые доски были лишь темными, длинными тенями, впрочем, как любая вещь. Межмирье несло в себе лишь отражение вещей и предметов.

Они прошли через заросли репьев, в межмирье это были тени разного оттенка. Сквозь них вился тающий, розоватый след. Видимо совсем недавно тут была кошка. Миновав забор, отделяющий соседний участок, они оказались в зарослях на соседском пустыре. Тут серые стебли сухой травы и кусты торчали из снега частым лесом. Семен указал рукой вперед, на месте старого пепелища в небо поднималось буро-серые, алые и черные струи — следы давнишнего пожара все еще сохранились над остовом дома.

Кто-то зашипел и раздвигая тени к ним вышла, вся распушившаяся кошка. Увидела их и застыла, мигая желтыми глазами.

— Это же мы, стражница! — сказал Прохор и наклонился, протянув руку. Кошка, подумав, подошла, потерлась о протянутую руку и удалилась.

— Чем не признак? — пробормотал Семен.

— Что?

— Я говорю: если тут была нарушена граница, много мелкой нечисти вывалилось бы с той стороны. Всегда же так — в прореху сыплется всякая гадость. Вот кошка и бродит, ищет их.

Прохор только кивнул в ответ и двинулся вперед.

Пустоты старого погреба темнели чернотой. Серыми тенями лежали над ними остатки лаг и досок. Алые всполохи и струи, что они видели издалека, поднимались в небо. Прохор, присел, заглянул вниз. Потом поднял голову и развел руками:

— Ничего. Чисто.

— Хорошо. Давай посмотрим вокруг. И в следах пожара. Вдруг ты заметишь что-то?

Страж встал и обошел остов дома, принюхиваясь к каждому уголку. Осмотрел тени со всех сторон. Семен бродил вокруг, старался не мешать.

— Тут... кажется, есть некий признак, что-то тут запуталось... — проговорил наконец Прохор. — Не пойму.

Он сделал еще круг, потом спрыгнул вниз, снова вылез и улыбнулся:

— Умельцы! Знаешь, не ткни ты меня прямо в эти развалины, я бы ни за что не учуял! И как догадались!

— Спрятать след перехода в следах пожара?

— Да, старый прием, однако применяется редко, слишком много сил и мастерства требуется. Вот, взгляни, — проговорил Прохор. — Видишь, к алому примешан багряный?

Семен остановился рядом:

— Да, вижу теперь. Сможешь потянуть след? Куда приведет?

— Уже потянул! — усмехнулся Прохор. — Идем, увидим.

Алый след перехода увел их дальше, за границу мира, пересек изнанку и через несколько секунд они оказались в точно таком же месте, где и были, на пепелище старого дома, только мир был иным.

Семен огляделся. За забором, где на их стороне располагался старый домишка, теперь поднималась красная черепичная крыша добротного дома, да и забор был из кирпича.

— Идем, — потянул он Прохора и оба направились туда.

На участке за кирпичным забором не торчали стебли травы, видимо под снегом был газон. Над бассейном плексигласовый теремок крыши, беседка с мангалом и баня. Аккуратно сложены дрова, круглые очертания клумб угадываются под снегом, сарай украшен резьбой.

Только вот фигурка гнома разбита, в плексигласовой крыше дыра и внутри, на пленке, закрывающий бассейн от мусора, валяется стул; кто-то справил нужду прямо на участке, да не один раз, а железный мангал перевернут. В окне женщина. Смотрит с тоской и под глазом у нее синяк. Мальчишка лет пятнадцати, совершенно потерянный, собирает под окном осколки. Руки у него дрожат, мальчик всхлипывает.

— М-да, — говорит Прохор.

— М-да, — отвечает Семен тем же тоном. — Останемся, поглядим.

Они ждут. Через некоторое время в доме что-то происходит, мальчик бросает свои дела, поднимает голову, сжимает кулаки. Сквозь незанавешенные окна Семен и Прохор видят как безобразит в доме О.С, вернее, его близнец, с пропитым лицом и злостью во взгляде. Похож, как две капли воды и не похож в тоже время.

— Что ж, все ясно. Пора назад, — говорит Прохор, когда копия О.С бросает в окно стул и стекло со звоном осыпается в снег. — Тут мы все видели.

Теперь им хорошо как слышно обрюзгший О.С. что-то кричит несчастной женщине, размахивая у нее перед носом кулаками.

— Да, — соглашается Семен. — Возвращаемся.

— Пойдем сразу? — говорит Прохор.

— Закончим дело.

День клонится к закату, солнце изнутри подсвечивает розовым низкие тучи. Забор между пустырем и участком О.С. отсутствует. Они переходят на участок и Семен осматривает старый домишко. В доме кто-то есть, в окнах горит свет. Они идут прямо к дому. Будто почуяв их, на одном из окон приподнимается занавеска и на них смотрит лицо точно такого же мальчика, что они уже видели только что.

Едва увидев их, мальчик бледнеет, занавеска падает и видно, как сквозь комнаты к двери метнулась тень. Щелкает замок, потом ещё щеколда.

Семен качает головой. На миг они переходят в межмирье, преодолевают сизо-черные тени стен и возвращаются назад, оказавшись в доме. Мальчишка охает, увидев их.

— Я сейчас вызову полицию! Убирайтесь!

— Сядь, — Прохор толкает его в грудь и пролетев через всю комнату и кухню, мальчик мягко приземляется на диван. Прохор поворачивается к Семену:

— Я буду только слушать. Теперь начинается твое дело.

Семен подходит к дивану, подтягивает табурет и садиться так, чтобы быть напротив мальчика. Тот не смотрит в глаза, сердито пыхтит. Щеки покраснели, он еле дышит от страха и досады.

— Кто помогал тебе? Где ты его нашёл?

— Не знаю, о чем вы!

— Знаешь.

— Не скажу!

— Твое право не говорить, но я все уже знаю. Ты заключил сделку с колдуном, — говорит Семен. — Колдун обещал, что твой отец изменится, так?

Мальчишка, не выдержав, сморит на него. Теперь в глазах закипают слезы.

— Он сказал: все будет хорошо, отец перестанет пить и бить маму, так? Не отвечай, я знаю, так и было. Теперь тебе нужно узнать вот что: твой отец не изменился.

Мальчишка смеется сквозь слезы:

— Ты врешь! Он изменился! Стал другим, нормальным!

— Тот, кто живет теперь с вами, не твой отец.

— Хотите сказать, он призрак какой-то?! Да и наплевать!

— Он не призрак, а подменыш. Колдун открыл границы между мирами, забрал из другого мира того, кто сейчас живет с вами, а твоего отца отправил туда.

— Да и плевать! Я же сказал!

— И теперь на той стороне такой же мальчик, как ты, плачет из-за него. Повторяю, твой отец не изменился.

На миг лицо мальчишки вытянулось. Сглотнув, он спрашивает:

— Не изменился...

— Там жила семья. Такая же, как твоя. Тот мужчина, который сейчас живет с вами, хороший человек, его жена, такая же, как твоя мама, у них есть сын — ты сам. Они жили своей хорошей жизнью, а потом колдун украл их мужа и отца, и подкинул им твоего папу. И они страдают.

Несколько секунд мальчик смотрит в пол. Вот, он шмыгает носом. Глухо переспрашивает:

— Тот мальчик, как я?

— Он и есть ты. Только он живет в ином мире.

— И у него теперь мой старый отец вместо того, кто теперь живет тут?

— Да.

— Меня Дима зовут...

— Здравствуй, Дима. Что ты думаешь об этом. Не жалеешь?

Несколько секунд, пока длится молчание, Семен может надеяться. Он знает, шансов почти нет, но надежда всегда...

— А почему ему достался нормальный отец, а мне — вон тот?!

... разбивается последней.

— Такова судьба. Вы не выбираете. Ты...

— Вот не надо! Не надо мне этого! Я ничем не хуже того! Такого же! Я тоже имею право на хорошую жизнь!

— ...имеешь право раскаяться, либо остаться при своем мнении, но я бы посоветовал раскаяться и...

— Да плевал я каяться! — мальчик вскакивает, вернее пытается, но тут же Семен возвращает его место. Мальчик говорит, сжимая кулаки:

— Ему все — а мне пьяницу?! Не буду я каяться! Я просто хотел нормально жить! Я имею право!

— ... и отречься от обиды, зла и зависти. Ты желаешь отречься?

— Да плевал я! Сказал же! Почему ему все?!

Семен делает еще одну попытку:

— Разве тот мальчик выбирал вам судьбы? Он ни в чем не виноват.

— А я разве виноват?!

— Попробуй отомстить тому, кто виновен.

— И кто же это?!

— Тот, кто ткет полотно судьбы. Стань сильным, преодолей трудности, сохрани душу, вырасти над страхом, болью и обидой и...

— Не заговаривайте мне зубы! Я уже все получил! Ищите сами вашего ткача!

— Хорошо, — Семен прикрывает глаза на миг. До сих пор разочарование дается ему с трудом. — Ты не желаешь раскаиваться. Это твое право и я принимаю его.

— Вот именно! — парень кивает, вполне довольный собой.

— Я должен предупредить: шанс на раскаяние у тебя только один.

— Идите вон. Я сейчас вызову...

— Молчи и слушай, я должен объявить тебе о последствиях. Закон есть закон и сегодня же твой отец вернется назад, а тот, кого украли, будет возвращен. Страдания, понесенные им и его семьей лягут на твои плечи и плечи колдуна поровну...

— Нет! Я не позволю вам забрать его!

— Ты можешь...

— Я заплатил за это! Вы его не заберете!

— Ты можешь потребовать расплаты и расследования для колдуна ссылаясь на то, что не знал последствий.

— Нет! Мне это не надо! Просто уйдите! Я ведь заплатил!

— К сожалению то, что ты отдал колдуну в расплату, уже не вернется. Но за сделанное он заплатит сполна.

— А что он отдал колдуну, — бормочет Прохор. — Посмотри?

— Сейчас скажу, — мгновение Семен осматривает мальчика. Тяжело вздыхает:

— Он отдал половину сердца.

— Что?! — мальчишка прижав руки к груди, смотрит на него. — Нет! Мое сердце тут!

Семен с Прохором переглядываются и качают головами. Половина сердца — половина чувств.

— Ты можешь так же увидеть, какие последствия ждут тебя из-за того, что ты заключил сделку с колдуном, являющимся силой зла. Будешь смотреть? — со вздохом спрашивает Семен.

— Нет! Ничего я не буду смотреть! Уходите отсюда! Я пожалуюсь колдуну и он вас... сожжет!

— Мальчик напуган, — говорит Прохор.

— Да, я вижу. Ну что ж, идем. Мы сделали что могли.

— Вы не тронете моего папу! — мальчишка бросается на него, но прежде, чем он вскакивает с дивана, они уже переходят в межмирье.

Они видят, как парнишка мечется по кухне, с этой стороны им видно, как над головой у него бушуют сине-бурые вихри.

— Парень искалечен, — говорит Прохор. — Кто знает, что он сотворит теперь, когда вернется прежний отец?

— Я сожалею, но мы не можем помочь, — Семен тяжело вздыхает.

— Сожалеешь? Что это значит? — Прохор долго смотрит на него. Потом добавляет:

— Ты можешь еще раз вернуться и предупредить о последствиях. Это не противоречит уставу. Все же мальчик участник дела и с ним можно это обсудить.

— Наверное я вернусь. Когда он немного успокоится и подумает.

— Только помни, его жизнь — это его дело. Мы не имеем права и знания, что и когда можно менять у них.

— Твои вернут подменыша? — на прощание спрашивает Семен и Прохор кивает:

— Вернут все назад, сегодня же. Ты заходи как-нибудь. Расскажешь, кто тут хулиганит, откуда ждать бед? Я не знаю местных колдунов.

Семен, со вздохом, говорит:

— Вот об этом. Предупрежу сразу. Старый Прохор сбежал не просто так, а потому, что тут появилась чистая душа.

Он некоторое время ждет хоть какой-то реакции, но новый Прохор молчит.

— Около чистой вьется колдун. Он убил моего заказчика идеальным проклятьем. Думаю, это было ревностное проклятье, но точно не скажу. Старый Прохор ждал много бед. Он считает, они неизбежны после появления чистой.

— Что ж, спасибо, что сказал. Буду смотреть за границами в оба. Примешь мой совет?

— Конечно.

— Вижу, тебя очень увлекают люди. Такое случается с нами — их эмоции манят. Некоторые начинают считать, что тоже могут их испытывать. Важно помнить, это не так. Мы чувствуем только отражение их эмоций. Нам не стать людьми и лучше всего для нас — держаться в стороне и выполнять свой долг.

— Тебе кажется, я склонен к нарушению устава?

— Нет, но старый Прохор был осужден за такое нарушение. Он считался среди нас не надежным и его взгляды были очень специфичны. А вы много общались. Поэтому я решил сказать.

— Что он сделал, ты знаешь?

— Знаю. Худшее из преступлений для стража баланса — вмешался в судьбу и убил человека. Триста лет он провел в уединении ледяных пещер. Но говорят, однажды совершив преступление против устава, уже невозможно вернуться назад.

Глава 5. Карина.

Хранителям запрещено вмешиваться в дела материального мира без обращения человека.

К дому мальчика Димы Семен вернулся через два дня. Кто его знает, сколько времени занимает у людей успокоение? Два дня это много, или мало? Иногда им хватает часа, а иногда они беснуются неделю. Причем каждый человек обязательно будет реагировать по-своему. Его всегда это сбивало с толку: невозможно предсказать, как они отреагируют на то, или иное событие.

Семён приехал на машине, оставил её в переулке и решил подойти пешком, немного осмотреться. Но едва он свернул на улицу, стало понятно — он опоздал. Три машины с мигалками застыли у въезда, рядом машина скорой. Носилки с накрытым телом несут четверо.

На миг ему захотелось развернуться и уйти. Тут уже ничего не изменить. Однако ноги сами собой понесли вперед. Легкий пас руками и полицейский у калитки кивнул ему, как старому знакомому.

Семен поднялся по ступеням. Несколько полицейских еще заканчивают осмотр, укладывают образцы в пакеты. Следователь что-то пишет в блокнот. Рядом, на диване, рыдает женщина. Дима сидит на стуле и смотрит в пространство. Над головой у него горит алое пламя гнева и такое же пламя в груди доедает остатки его сердца. Семену не надо приглядываться, чтобы увидеть это.

Он подходит к следователю и просит:

— Дайте нам поговорить с парнем.

Следователь смотрит так, будто только его заметил и вдруг улыбается:

— А, это ты! Да, говорите, конечно.

Семен садится напротив парня.

— Здравствуй. Узнаешь меня?

Дима с трудом фокусирует свой взгляд. Потом все же на лице возникает понимание:

— А-а, это ты украл моего папу.

— Я вернул твоего папу. Украл чужого папу ты. Вот и последствия.

— Что тебе стоило не заметить?! Мог попросить у меня хоть что угодно! Я отдал бы тебе хоть свою душу! Хоть что!

Семен тяжело вздыхает:

— Послушай. Ты не понимаешь о чем говоришь. Твоя жизнь это не те годы, которые ты провел в этом доме. Ты больше этого дома и больше этого мира. Ты не закончишься тут, если сам себя не разрушишь! Твоя душа стоит гораздо больше, чем хороший отец, чем счастливая жизнь, чем половина всего мира. Ты проживаешь сейчас крошечный кусочек жизни и ни видишь целого. Ради себя будущего, очнись! Даже с порушенной душей и частью сердца ты еще можешь найти путь раскаяния и исцеления. Ты можешь…

Он тяжело вздыхает. Часть сердца мальчишки забрал колдун, другая сгорает от гнева, душа покрылась коркой обиды и боли, огрубела, не достучаться.

— Ты можешь попробовать.

Все это уже бесполезно! Семен встает.

— Прощай.

Когда он выходит из комнаты, его не видит никто, ни мать, ни следователь, ни другие.

— Попробуй раскаяться, — он усмехается сам себе под нос. — Каково это — раскаяться, когда кругом боль и нет ни капли надежды?! Не слишком ли много небеса хотят от людей, которые не могут видеть больше, чем свои короткие жизни?

Занятый своими мыслями он не заметил, человека, который изо всех сил спешил к дому. Только когда они почти столкнулись, он сделал шаг в сторону и услышал:

— Простите, не заметила вас... ох, это вы?! — На него ошеломленно смотрит Карина. — Вы-то тут какими судьбами?!

— Здравствуй, Карина, я пришел по работе.

— Вы полицейский? Или из службы по опеке?

Он улыбается и смотрит ей в глаза:

— Нет.

— Да кто вы?!

Она смотрит на него и в тоже время поглядывает на крыльцо в тревоге и нетерпении.

— Там живут твои друзья, Карина?

— Родственники. И там случилась беда. Мне нужно идти.

— Так иди. Поспеши, мальчика скоро увезут.

— Пойду! Скажите, кто вы и что тут делаете?!

— Я ведь уже сказал: я был тут по работе.

— Ну хорошо. Я позвоню вам сегодня же! Или завтра!

Он кивает ей и уходит. Как она не спешит, он все же чувствует ее взгляд, когда выходит из калитки. Теперь она позвонит. Хорошо.

Карина и правда позвонила на другой день. Голос у нее печальный, Семен слышал в нём недавно пролитые слёзы.

— Скажете вы мне наконец, почему вы были у моего брата дома? Что там делали?!

— Может быть скажу.

Несколько мгновений она молчит и он молчит тоже.

— Боже! С вами невозможно разговаривать! Давайте встретимся!

— Давай.

— Завтра, в центре, около катка!

Она выбрала самое людное место и время, когда там будет больше всего народу: вечером придут гулять с детьми родители, народу будет — не протолкнуться. Она его боится? Кто знает.

Когда Семен подошел к площади, уже опускались сумерки. Вокруг катка и на столбах зажглись лампочки и гирлянды. Из динамиков звучала музыка, веселая, новогодняя. С неба падал снег, легкие, пушистые хлопья. Вокруг площади, в киосках, установленных ради праздника, вовсю шла торговля едой и горячим чаем.

Ближе к катку толпа становилась гуще, дети радостно сновали прямо под ногами, молодежь, подростки, взрослые, казалось тут собралось половина города. Он нашел Карину у самого катка. Она стояла у бортика, смотрела, как катаются люди. Семен подошел и встал рядом. Спросил, наклонив к ней голову:

— Кто твой брат, убитый, или его сын?

Она ошеломленно подняла голову:

— Убитый мой троюродный брат. Вы приходили к нему?

— Нет, не к нему.

— К его жене?

— К сыну.

— Но зачем?

— Я хотел поговорить с ним.

— Вы мне ничего не скажете, да?!

— Я предполагал, что он сделает что-то такое. Хотел отговорить.

Карина на глазах грустнеет:

— Да, тут, вы правы...

— Ты прав.

— Что? А, ну хорошо, давай на ты. Ты прав. Да, ты во всем прав, такое можно было ожидать. Только вот что было делать?! Мой брат был негодяем, каких поискать! Всю жизнь пил, вел себя как мерзавец, а под конец совсем слетел с катушек. Начал бить жену и даже собственного сына.

— То есть, он недавно начал поднимать на них руку?

— Думаю, да. Его жена мне рассказала об этом. Ну как недавно... я тогда начала встречаться с Романом. И даже просила Романа повлиять на него как-то. Но все бесполезно — брат будто озверел. Я просила его жену уйти от него, но куда ей было идти? Это ее дом, а брат не хотел уходить. А теперь что? Теперь Диму посадят.

Она с тоской смотрит как на льду катаются люди.

— Все уже сделано и ничего не исправить, Карина. Нет смысла горевать.

— Это очень жестокие факты...

— Факты не бывают жестокими, или нет. Это просто факты.

— Может быть, но откуда ты все же знаешь Диму? Я не понимаю...

— Недавно мы с другом застали его на улице за... скажем так, подготовкой к тому, что было сделано. Не проси деталей. Если тебя спросят и ты случайно проговоришься, ему предъявят умысел, а так обойдется аффектом. Он подросток, срок будет небольшим. Может быть потом он устроит свою жизнь.

Она повернула голову и несколько мгновений пристально на него смотрела. Ей хотелось продолжать расспросы, он чувствовал её любопытство, но все же она сдержалась и проговорила:

— Хорошо... а все-таки, чем ты занимаешься? Ты вроде детектива? Или работаешь с детьми? И для чего тебя нанимал Роман?

Он тяжело вздыхает.

— Это трудно объяснить. Давай, пройдемся? Я попробую придумать, как все это рассказать. Не торопи меня, ладно?

— Хорошо...

Карина занимает место рядом и они идут вперед. Сперва вдоль катка, потом по площади, к одной из улиц, ведущих вниз. Музыка становится тише, отдаляется, но вдоль проезжей части все так же тянется полоса лампочек, натянутая между столбами.

— Зачем все это делают? Свет, шарики, музыка? — вдруг спрашивает он.

— Конечно для предвкушения, — усмехнулась она. — Предвкушение — самое лучшее в празднике!

— А для чего оно, предвкушение?

— А, так ты один из этих! Кто пишет с гордостью: я выкинул бабушкин хрустальный набор бокалов и фарфоровый сервиз, оставил только блюдце! Из него ест кошка, а я пользуюсь одноразовыми тарелками, яичницу жру со сковороды и ни о чем не жалею?

— Не понимаю тебя!

— Ты из тех, кто не любит праздники, короче говоря, так?

— Я их не понимаю. Зачем они? Почему нужно радоваться в положенный день? Кто вообще может решить, когда радоваться?

— Для того, чтобы радоваться в положенный день, нужно долго к этому готовиться. Мы украшаем пространство вокруг, чтобы знать — скоро праздник. Тогда внутри селится маленькое предвкушение, постепенно оно растет и к нужному моменту ты уже искришься от счастья. Так это и работает.

— А, то есть отнесись к себе, как к саду. Посади внутри чувство и вырасти его к нужному дню.

— Да... именно так. Только я никогда не думала такой вот мыслью.

Музыка стихла позади, они медленно бредут вдоль улицы. С шумом проезжает трамвай, внутри люди. Почему-то ему кажется, что все в трамвае едут с катка и всем очень весело. У Карины перчатки-митенки, без пальцев. Она украдкой дует на них и сует в карман. Семен останавливается у киоска.

— Латте? Капучино?

— Латте, — улыбается она.

Когда он протягивает ей кофе, её улыбка становится ещё шире, Карина обхватывает стаканчик обеими руками и смотрит так, будто бесконечно ему рада. Семен невольно улыбается тоже.

Они идут дальше и молчат, и ему хорошо от этого.

— А почему ты не купил и себе? — спохватывается она. На миг по ее лицу пробегает тень. Семену хочется смеяться — она подозревает, что у него нет денег. Он не читает ее мыслей, это запрещено, но они так явно отражаются на ее лице!

— Я не пью кофе.

— Чай?

— Нет.

— Газировка?

— Нет.

— Компот? Томатный сок? Минеральная вода? Коньяк?

— Пожалуй, нет.

— Молоко? Саке?

— Я предпочитаю нестандартный напиток. Люди обычно не пьют такое.

— Что именно? Жидкость для розжига?

— Пожалуй, из всего перечисленного, это подошло бы больше других.

Карина заразительно смеется и вдруг хватает его за руку:

— Ладно! Стой здесь! Не двигайся!

Она скрывается в магазине и возвращается с небольшой бутылочкой через пять минут. Протягивает ему и смеется.

— Как и просили — жидкость для розжига. Ну так что?

Он сдирает пробку не думая. Его сущность легко переносит любые яды, бутылка бензина ничем не повредит ему, но Карину испугает, если он сделает это. Посмотрев ей в лицо, он медленно подносит бутылку ко рту, а потом выливает.

Лицо у неё меняется, в глазах появляется выражение покоя:

— Хорошо, что ты передумал! Иначе пришлось бы вызывать тебе скорую.

Он только улыбается и качает головой:

— Мне нельзя навредить ядом.

Обходит Карину, замершую на месте и медленно идет вперед. Через несколько мгновений она догоняет его:

— Почему?

— На меня не действуют эти вещи.

— Почему?

— Потому, что их придумали для людей.

— А кто же ты? Пришелец? — спрашивает она со слабой улыбкой.

Он пожимает плечами:

— Это трудно объяснить, Карина.

Пару мгновений она молчит, а потом объявляет немного обиженным тоном:

— Ну ладно. Я поняла, ты не хочешь говорить мне правду. Имеешь право. Давай пройдемся ещё немного, до конца улицы, вон до того поворота. Если захочешь, расскажешь мне что-то о себе. А если нет, то нет.

— Ты можешь спрашивать о чем угодно, — говорит он, но она цыкает с досадой и молчит.

— Знаешь, надо бы тебе выпить горячего чая. Что скажешь?

Она шагает вперед, будто бы сама по себе.

— Зайдем куда-нибудь вместе? Карина?

Она поворачивается и по ее лицу и развороту плеч он видит, что она злиться, но в тот момент, когда гневные слова уже готовы сорваться с ее губ, она поскальзывается и падает, раскинув руки. Семен подхватывает ее у самой земли, мягко поднимает, ставит на ноги, но не отпускает, держит за талию. И она не отпускает рук, так и стоит, обхватив его плечи. Он тяжело вздыхает:

— Нет ничего лучше, чем когда ты смотришь мне в глаза. Это самое прекрасное, что со мной было, Карина!

Её губы совсем рядом и он знает, она не отстраниться, если он коснется их, но этого делать нельзя. Он лишь скользит в миллиметре от ее губ и со вздохом отпускает.

— Знаешь что? — выдыхает она. — Пойдем ко мне!

Он мотает головой:

— Мой дом ближе. К тому же я могу угостить тебя чем-нибудь.

Семен протягивает ей руку и она крепко берет ее.

— Идем.

Теперь главное не пропустить момент, когда эмоции схлынут и она начнет думать. Ох уж эти люди! Их эмоции как цветы — такие же яркие и не постоянные! Он ведет ее за собой. Нужно сократить дорогу, на самом деле его дом в другом конце города.

Пока она так задумчива и смотрит больше на него, Семен уводит её во двор, в темень, и чуть раздвигая пространство, тащит дальше. Так, теперь еще вот в этот переулок, благословен будь тот, кто разбил тут все лампы!

Карина тихо шепчет:

— Знаешь, у меня странное чувство — будто я не в своем городе! Где мы?

Ох, детка, знала бы ты через какие щели я тебя протащил!

Наконец они выныривают перед его домом. Карина в удивлении оглядывается. Конечно, она знает эту высотку, весь город знает! И конечно, она знает, что каким-то образом за пять минут они миновали пол города. Она говорит:

— Как мы сюда попали?!

— Мы просто шли и пришли.

Он ведет ее в дом. Главное не останавливаться ни на миг. Впереди лифт. Там она сможет задуматься. Те эмоции, что родил в ней их почти поцелуй уже уступают место опасениям. Он заводит её в лифт и движется на нее, пока она спиной не упирается в стену. Нажимает кнопку, наклоняется ближе и смотрит на её губы.

Карина тоже смотрит, но снизу вверх, чувства внутри неё пустились вскачь, она то порывается поцеловать его, то замирает. Это сладкая, тягучая игра будто согревает его. Смотреть на её порывы так здорово. Он отступает за секунду до того, как мягко останавливается лифт. Карина не слышит, как пискнула кнопка, не слышит, что кабинка остановилась. Семен берет ее за руку и ведет за собой.

Они входят в квартиру. За минуту он включает камин, наливает что-то из человеческих напитков, не глядя, садится рядом. Она сидит, сжимая бокал двумя руками, едва понимая, как тут оказалась. Ведь не собиралась же, не собиралась! Оба молчат и он знает, что ей тяжело дается это молчание.

— Включить телевизор? Ты любишь смотреть фильмы?

Карина смотрит на него потрясенно:

— Ты хочешь смотреть фильм? Сейчас?!

— Отчего бы нет? Так хочешь увидеть фильм?

— Ты для этого меня сюда привел?

— А ты для чего пришла?

— Я надеялась на разговор и... поцелуй, — смелеет она.

— Поцелуй? То есть ты хочешь чтобы я целовал тебя? — он придвигается к ней ближе, но не касается губами. Она не выдерживает:

— В какие игры ты играешь?! — ставит бокал и сама касается его губами. Вот теперь он обнимает её крепче. Она вспыхивает в мгновение(топливо было уже готово), её руки лезут ему под свитер. Он отстраняет их:

— Подожди.

— Да что такое?!

— Я не имею права идти дальше пока ты не предупреждена.

— Не предупреждена о чем?! Ты женат?! Болен СПИДом?!

— Нет, ничего такого.

— Тогда что?!

— Я не человек.

Она фыркает:

— Что за странная шутка?!

— Это не шутка.

— Ну хватит, это уже не смешно!

— Я и не смеюсь. Я не человек, отнесись к моим словам серьезно!

— А кто ты? Кот? Пришелец?!

— Я сущность, Карина. Карина, послушай...

— Ох, хватит! Зачем ты привел меня сюда, если ты... ты издеваешься надо мной?!

— Карина! Скажи, чего по твоему не может произойти прямо сейчас?

— О боже, откуда я знаю! О чем ты вообще говоришь?!

— Просто скажи, что-то, чего не может случиться сейчас!

— Ох, что за игры! Хорошо, здесь не зацветут розы! А теперь отпусти, я хочу уйти! С меня хватит всего этого! Я пошла домой и ты...

Она поворачивается и замирает: вся гостиная и прихожая, выглядят будто цветущий сад. Полки завивают цветущие плети роз.

— Что это? — шепчет она и трет глаза. — Этого не может быть! Я брежу, кажется.

Она опускает руку и срывает цветок. Держит его, удивленно разглядывая.

— Господи... он настоящий.

— Да.

— Но как?!

Она поднимает голову:

— Кто же ты?!

— Я всё расскажу тебе позже. Обещаю! Сейчас ответь мне на один вопрос, теперь, когда ты знаешь обо мне, ты согласишься быть со мной? Не спеши, ты должна хорошо подумать.

Спрашивая, он лукавит. Его руки уже давно нащупали все ее чувствительные места и теперь он усиливает нажим, надвигаясь на нее. В её глазах голод. Он наклоняется, подавляя и соблазняя одновременно. Ее дыхание сбилось. Она пытается отодвинуться, но позади ничего нет, кроме спинки дивана. Аромат цветов окружает их, дразня. Он щелкает пальцами, нежная музыка льется из колонок. Ещё ближе, на миллиметр. О, эта сладкая игра! Он шепчет:

— Скажи... скажи, ты хочешь быть со мной? Остаться тут, со мной, сейчас, быть моей? Карина...

У неё нет ни единого шанса. Её сердце колотится в горле, он слышит! Кровь приливает к губам. Она сама тянется к нему, все её тело дрожит.

— Ты хочешь остаться со мной? Карина!

— Да... да, да!

Когда приходит Ра, за окном еще темнеет утро. Они спят на диване, два обнаженных, переплетенных тела. Камин тихо потрескивает в тишине.

Ра входит в зал, низко кланяется:

— Господин, вас ищет целительница Марфа. Она говорит, это очень срочно!

Карина просыпается и ошеломленно на нее смотрит. Семен тянет на неё плед и говорит спросонья, не подумав:

— Карина, это Ра. Ра, значит рабыня. Моя рабыня.

— Ага, — говорит Карина и встает. — Пусть твоя рабыня отвернется. Я ухожу.

Тут до него доходит.

— Ты не верно все поняла...

— Знаешь, мне нужна передышка! — Карина оглядывает пол, всюду валяются засохшие розы. — Позвони мне позже.

Она одевается за несколько секунд и буквально бежит к двери. Он догоняет её уже в прихожей:

— Есть одно очень важное правило. Я не могу звонить тебе, как бы ни хотел увидеть, или поговорить!

— Почему?

— Потому, что я не человек и есть правила, говорю же! Если тебе захочется увидеть меня, то позвони сама. Или приезжай сама.

— А ты? Ты сам хочешь меня еще увидеть?

— Мне запрещено хотеть. Позвони!

Часть 2

Глава 6. Марфа.

Хранителям запрещено искать самим заказчиков, либо как-то склонять к заказу людей.

Марфа ничего не объяснила.

— Она назвала адрес и всё, господин, — сказала Ра, когда за Кариной закрылась дверь и Семен спросил, что случилось. — Только добавила, чтоб вы приехали срочно. Она вас ждет.

— Насколько срочно? Она в опасности? Что произошло?

— Я не знаю, господин, — виновато пожала плечами Ра, подождала немного и ушла в кухню, потащила из шкафа пылесос, он слышал грохот трубок.

— Сперва накорми Кусимира, — сказал Семен уже у порога.

— Да, господин, я положила ему еды. А как Кусимир реагировал на вашу гостью?

А точно! Семен на секунду даже застывает. Как реагировал Кусимир? Он даже не показался вчера! Обычно шерстяной котяра является, стоит только новому человеку переступить порог. Кот бежит обнюхать нового гостя, а вчера даже не вышел. Что такое?

Семен, повернулся и вышел на кухню. Присел на корточки рядом с котом. Морда Кусимира скрыта в миске. Кот чавкает и трещит кормом.

— Кусимир! Ты вчера где был?

Кусимир делает вид, что человеческая речь для него недоступна. Его круглые, желтые глаза смотрят прямо в корм. Семен легко поверил бы все это представление, если б не знал точно, что кот все понимает!

— Кусимир! Отвечай, почему ты вчера не вышел?

Кот вытаскивает круглую голову из миски и уставившись на Семена издает возмущенный мяв. В нем сразу все: знаешь, хозяин, я вчера не вышел потому что не вышел! Потому что, тебе знать не обязательно! Может не хотел, может спал! А сейчас я ем и отойди от моей миски!

— Как скажешь, кот!

— Ра, я уехал!

Пока лифт шел вниз, он размышлял, стоит ли пройти сквозь тени и сократить путь, или поехать на машине? Если у Марфы беда? Могла бы и сказать. Он щёлкнул брелоком и сел за руль. Подождет.

Целительница Марфа из светлых. Одна из немногих, противостоящих соблазнам почти успешно. Даже когда на нее свалился дар, она не бросилась продавать его подороже, и варить смертные зелья всем подряд. Кто знает, чего ей стоит эта сдержанность, однако Семену никогда не приходилось зачитывать ей предупреждение из устава.

В прежние годы, когда она еще была новичком в мире тайн, между ними вспыхнул короткий роман. Ей льстиво и приятно было получить его расположение. Семён тогда казался ей неведомой сущностью, что подстегнуло интерес.

Человеческие эмоции горят жарко, но быстро гаснут, через год она немного остыла и все пошло на спад. Первое время Марфа пыталась упрекать его вполне по-человечески: ты не любишь меня, я тебе наскучила!

Семен объяснил ей тогда, что он по составу своей сущности не может ни любить, ни даже ненавидеть. Все его чувства — отражение её чувств. Если их становится меньше, он не виновен. Он лишь зеркало, зеркало людских эмоций, вот и всё! Марфа тогда плакала: зачем же ты вообще решил быть со мной, если и полюбить не способен?! Он тогда красиво завернул, мол лёд не может гореть, но противостоять огню не способен и тает от его тепла.

Марфа еще была очень молода и на неё производили впечатление красивые слова. Она даже заказала себе веер с его изречением. Он узнал об этом спустя много лет, случайно, когда она запустила этим веером в его голову. К тому времени всё уже давно было кончено между ними.

Всё было кончено и Марфа жила с колдуном Григорием, мрачным стариком, который выглядел от силы на сорок и обожал молоденьких ведьм, едва прошедших становление. Григорию было около двухсот и для него все ведьмы были юными.

Семён пришел к ней минуя двери, поднялся в спальню. Марфа вернулась поздно, Семен слышал, как они с Григорием прощаются у лестницы, слышал их жаркие поцелуи. Ждал. Они его не услышали и не почувствовали, что уж, Марфа уже вошла в спальню, но все еще не видела его. Он зажег свечу. Марфа вскрикнула, отступила, прижимая к груди руки. Потом выдохнула, увидев его.

Семен сказал:

— Значит, ты решила сделать это.

— Что... что... ох, Семен! Ты здесь? Откуда?!

Она принялась ходить по комнате, зажигая свет в лампах, расставленных по углам, на него старалась не смотреть, только бросала косые взгляды изредка.

— Пришел предупредить, когда узнал о твоих планах.

— О чем же предупреждать? Разве запрещено использовать свои силы для себя? — её лицо приняло злое и вызывающее выражение.

Он покачал головой:

— Нет, это не противоречит уставу, но ты понимаешь последствия?

Она не понимала, а он так и не смог ей объяснить. У Марфы в разгаре был новый роман, мир вокруг стремительно менялся — целлофан, неон, кино, пылесосы, аэропланы!

Они с Григорием ездили в Париж на премьеру «Поездки до Луны» кино Жоржа Мелиса, чистый восторг, полет фантазии! Как, как можно отказаться от всего этого, когда есть возможность продлить жизнь, остаться и увидеть, как меняется мир?!

И сколько он не говорил ей, что все суетно и новизна рано, или поздно всё равно потеряет смысл, она мотала головой, злилась, а потом заплакала и начала обвинять его:

— Ты просто не хочешь, чтобы я жила! Это из ревности, да? Потому, что я тебя разлюбила, признайся!

— Ты сломаешь себе жизнь, если продлишь ее с помощью магии в десять раз. Человеческая душа не предназначена для тысячелетней жизни.

— А может ты просто вдруг понял, что потерял меня?! Может потому хочешь меня сгубить, что тебе нож острый — видеть меня с другим?!

Она так и не захотела его услышать. Впрочем, в то время он уже смирился с тем, что люди не хотят слышать никого. Он пожал плечами, а Марфа бросила в него веер и он увидел надпись, и усмехнулся. Ну что он хотел объяснить женщине, которая вывела: «Лёд не может гореть в огне, но тает от его жара»!

Она покраснела с досады, мгновенно все поняв, Семен ушел и больше они не виделись лет двадцать. Потом Марфа повзрослела, остыла. Григорий, променял её на другую юную ведьмочку, ушел очаровывать нежный разум вечной жизнью и вечной любовью. Марфе, впрочем, было все равно.

С тех пор они с Семеном иногда виделись, больше по делу, и общались как старые знакомцы. Вот и теперь, приехав по первому её зову, Семен вышел из машины и огляделся.

Дом, куда она пригласила, находился в самом центре города. Построенный в конце 19 века, трехэтажный особняк был окружён крошечным парком. Кажется, он объявлен объектом культурного наследия. Однако над дверью табличка местного теле-радио-коммуникационного холдинга, а у дверей охрана.

Семен вошёл внутрь и растянул губы в улыбке, когда увидел, как она спускается с лестницы навстречу, точно такая же, как и сто лет назад, в девятьсот двадцать шестом, когда бросила в него свой веер. Только прическа и макияж изменились с того дня.

— Ты прекрасна, Марфа. Здравствуй!

— Льстец! — она кокетливо поправила волосы, но он видел, как мало огня в ее глазах, видел, что её улыбки и движения отрепетированы и заучены до автоматизма, и она увидела, что он всё понял, и тут же нахмурилась:

— Как же с тобой трудно!

— Ничего, ты скоро вспомнишь и приспособишься. Это как ездить на велосипеде!

— Всё твои новомодные поговорочки! Идем. Расскажу кое-что.

Вместе они поднялись наверх, Марфа открыла двойные двери и пригласила его в просторный кабинет, из которого еще две пары дверей вели в другие помещения.

Здесь всё было устроено, как в салонах конца 19 столетия, даже стены обиты тканью.

— Заказчик любит старину, — пояснила она, увидев, как он рассматривает детали. — Восстановил интерьер и мебель по старинным фото и описаниям, даже витражи заказал. Обошлось это в копеечку, но он может себе позволить. Ракис Майбанов, может слышал? Это его особняк.

Семен мотнул головой:

— Откуда? Он же обычный человек.

— Садись. Я позвала тебя потому, что в замешательстве. Не понимаю, что происходит. Началось всё с того, что ко мне обратился Ракис Майбанов. Он нанял меня из-за своего сына, Максима. Максим сильно болен, не в себе. Был у психиатра, предварительный диагноз — магифренический синдром.

Семен поднял голову и внимательно посмотрел на Марфу. Вздрогнув, она тут же отвела взгляд.

— Что такого? Этот синдром у половины, нет, у большей части общества. Люди всегда ощущали рядом неосязаемый мир, и мир мертвых, и всех бестелесных сущностей. Мы же всё время рядом. Да ради света, они же видят нас каждый день, пусть не знают, кто мы, но догадываются ведь! Можно ли это вообще считать отклонением от нормы?

— Плюс шизофрения.

— Слышит голоса?

— Да.

Она немного помолчала:

— Знаешь, вроде бы ничего особенного: классическая маета, маетная порча, на первый взгляд. То, что они рассказали, только подтвердило моё первое впечатление, начиналось всё очень типично. Максим работал на отца, вел себя вполне нормально, и вдруг всё меняется в миг: парень не спит, не ест, то слышит голоса, то плачет, то кричит, настроил против себя всех, кого мог. Отец его водил по врачам, но никто не помог, таблетки только превращают его в овоща, психотерапия как мёртвому припарка.

Семен приподнял брови, когда она вдруг замолчала, напряженно глядя в стену:

— Классическая маета, действительно. А что такое, Марфа? Зачем позвала?

Она вздохнула, оторвала взгляд от стены:

— Кажется, я сама заразилась.

— Прости, я не понимаю. Чем ты заразилась?

— Кажется, я заразилась от него маетным проклятьем. Поэтому и позвала тебя! Посмотри меня и его, ладно? Сначала его, чтобы потом сравнить.

— Ты же ведьма, Марфа. Как ты могла заразиться маетой? Это же не вирус. Проклятьем невозможно заразиться!

Она криво усмехнулась:

— Да неужели! Не вирус, говоришь?! Знаешь, о чем я думаю последнее время? Плачу ночами, плачу днем, жалею, что позволила Григорию меня уговорить на заговор о продлении жизни. Не случись того, я была бы уже мертва, ведь срок мой уже давно прошёл! Мне ведь больше ста лет! Когда дар свалился, мне было уже тридцать пять, а не пятнадцать, как я тогда тебе говорила. Просто первым делом я привела обличье в порядок, и потом скидывала по пять годков. Так что ты встретил меня не юной фиалкой, а пожившей женщиной.

— Ну и что?

— Ничего! В последнее время теряю силы. Может от того, что моя связь с миром уже истончилась?! Может я уже исчерпала резерв, отведенный человеку?! Как же мне доживать свой удлиненный век?! А ведь мне осталось девять раз от прожитого! Что со мной будет?! И укоротить уже невозможно! Что я натворила?! Душа моя сохнет, как виноградина, оторванная от ветки, брошенная на солнце... грехи множатся, а добра я делаю мало. Ты ведь обо всем меня предупреждал, что ж я не послушала?

— Па-рам! — он соединил пальцы и посмотрел в сторону.

Она взглянула на него и зеленые глаза сердито сверкнули:

— Нечего сказать?

— Ты и сама знаешь — некоторые удлиняют срок дважды и трижды, и души их остаются с ними до конца. Да, грехами успевают обрасти, как псы — репьями, но...

— А ты?! Хорош друг! Мог бы сказать, что любовь моя продлится пару-тройку лет, а потом я рада буду, что Гришаня убежал к молодухе! Мог сказать, что продлевая молодость, я и старость духа растягиваю! А ты! Конечно, что тебе! Ты сам-то не можешь грешить! Бездушный!

— По ночам спишь? — деловито спросил Семен.

— Когда не плачу — сплю, — подтвердила Марфа.

— И часто плачешь?

— Часто.

— Ненавидишь всех?

— Еще как! Тебя больше прочих! И клиентов ненавижу, и парикмахера своего, и прохожих, и всех людей в мире! А еще ненавижу море, лето, птиц, солнце, всё-всё ненавижу!

— Ух ты. Голоса слышишь?

— Ой, брось! Я же ведьма! Конечно я постоянно слышу голоса, это вовсе не признак! А вот все остальное!

— Знаешь... а ведь кажется, ты и правда проклята маетой, а?

— Вот и я говорю! — всплеснула она руками. — Привели бы меня ко мне, я бы так и сказала — маета. Только ведь я — ведьма! Как я не почуяла? Когда натворили дел? Кто? А что... — она наклонилась вперед и вцепилась в его руку, — если проклятье стало заразным?

— Не смеши, — он накрыл ее руку своей и она тут же отодвинулась. — Ты же знаешь суть проклятья. Заразиться проклятьем нельзя, невозможно. Смешно же предполагать, что у тебя тоже появится дом, если сосед себе дом построит. М-да уж... а может быть у тебя грипп, или еще какая человечья болезнь? Или ты головой ударилась... — она зыркнула исподлобья и Семен быстро закончил:

— Посмотрим. И парня посмотрим. Только сначала тебе надо заключить договор со мной, процедуру ты знаешь.

Марфа быстро кивнула. Семен встал:

— Идем. Хотя, знаешь... все-таки скажу: я ведь тогда много чего тебе говорил, насчет твоего решения. Только ты тогда была не готова слушать. Люди — очень упрямый народ.

Парню на вид лет двадцать. Холеное лицо, надменный взгляд. Ему никогда не приходилось ни бояться, ни страдать, что уж говорить о лишениях? Их не было вовсе. Избалованная душа, сердце не знавшее боли. Взгляд исподлобья, лоб завешен цветной челкой. Часть зеленая, часть желтая. Какая прелесть. Еще часть волос выстрижена до кожи. На миг Семен думает: что за дурацкая мода?! А потом понимает, это не мода.

Марфа говорит:

— Не уследили. Схватил ножницы и начал резать вещи, волосы... а еще до того покрасился по-клоунски. Это как раз когда всё пошло не так.

— Ясно, — говорит Семен и садиться на постель, напротив парня. — Как тебя зовут?

Некоторое время его глаза смотрят в стену, а потом медленно поворачиваются, лицо расплывается в ухмылке и вдруг он делает резкое движение и щелкает зубами прямо у Семена перед лицом.

В тот же миг его нос оказывается зажат Семёновыми пальцами. Парень начинает верещать, сперва кричит тонко, потом визг становится выше. Марфа зажимает уши, брезгливо косится на них:

— Да отпусти его ради света!

— Пусть сперва скажет имя, — говорит Семен.

Парень начинает биться всем телом. Семен делает еще движение, бац, и ребро ладони ударяет в горло. Не сильно, но крик захлебывается и сменяется бульканьем.

— Скажи свое имя, — не отпуская носа говорит Семен.

— Я скажу отцу! Он убьет тебя, скотина!

— Ну вот, голос есть, мыслительный процесс присутствует, значит можешь сказать имя.

Парень снова начинает орать и извиваться и Семен поднимает руку, в этот раз очень медленно. Сквозь слезы парень следит за ней, его лицо красное, из глаза текут слезы.

— Мразь! Урод! Скотина!

— Как ты это терпишь? — качая головой недоумевает Семен.

— Говорю же — я заразилась! — Марфа, ломая пальцы, отступает и жмурится.

Семен резко заламывает руку так, что парень переворачивается в воздухе и падает лицом в подушку, и тут же Семен давит на его затылок. Пока парень бьется, пытаясь вдохнуть, он говорит прямо на ухо:

— Я приподниму твою голову и ты сможешь сделать вдох и назвать свое имя.

— Мразь! Сволочь! Ты ум...

— Сейчас я подержу тебя дольше и дам меньше времени.

— Мра...

— И еще дольше и еще меньше времени. Ты едва успеешь выкрикнуть свое имя. Не успеешь, продержу еще дольше.

— Ма...

— И еще дольше. А потом ты умрешь. И мне ничего не будет за это.

— Не увлекайся, — тревожно говорит Марфа.

— Почему мне не увлекаться? Ну, у тебя последний шанс, парень.

— Ма...

— Ну вот и все. Не успел.

— Семен! Семен, он же хотел сказать имя! — кричит Марфа.

— Ты думаешь? Да? Отпустить его? Ладно. Итак, давай, постарайся.

— Ма... Ма! Макс! Я Макс! Макс, не надо!

Семен отпускает руку и парень падает на подушку и плачет. Горестно, навзрыд, размазывая слезы.

— Марфа. Взгляни, — Семен берет футболку, тянет ее наверх, указывает на белую, худую спину. Под цепочкой выпирающих позвонков притаилось оно. Теперь, когда хозяин в смятении, проклятье смотрит прямо на них.

— Оно идеально... — шепчет Марфа с восторгом. — Идеально!

Глаза у нее становятся как стеклянные, она смотрит приоткрыв рот.

Макс начинает задыхаться. Его тело сотрясают судороги, зубы стучат.

— Оно растет... ты видишь, Семен?! Растет за счет хозяина...

— Марфа, сделай что-нибудь!

Но она не может отвести глаз, застыла, как опоенная.

— Ладно, — Семен достает из кармана пузырек живого солнца, оглядывается, стакана нет, да и пусть. Потом на языке останется ожег. Ничего, переживет. Он разжимает зубы Максиму и одним ловким движением вливает каплю элексира.

Миг и парень замирает, а потом судорожно втягивает воздух и выпрямляет ноги.

— Он умер! — шепчет Марфа.

— Да что с тобой, Марфа?! Он спит! Он вымотан и устал, живое солнце даст ему немного покоя. Может и тебе его выпить?

— Выпью, да... — шепчет она. — Только сперва посмотри, что у меня!

Они вернулись в кабинет, где сидели перед тем, как пойти к Максу. Марфа валится на кресло. Слабо машет рукой:

— Запри... двери.

Замки в них старинные, не меньше сотни лет. Семен поворачивает ключ и слушает тихие, точные щелчки в глубине, а затем рассматривает старинные ключи — длинные, похожие на птиц.

— Как же так? — жалобно шепчет Марфа. — Я тоже проклята? Когда? Кем, почему?

Она пытается расстегнуть пуговицы, но пальцы не справляются и руки падают, будто плети.

— Ах, как я так ослабла! Его крик выбил меня из седла... я будто еще больше ослабла!

— Помочь тебе?

— Да...

Семен поднимает ее и укладывает на ковер. Под голову кладет подушечку с кресла. Марфа едва дышит. Он рассматривает ее блузку.

— Твои вещи... они... как будто бы не было этих ста лет! Этот дом очень подходит тебе, а твой наряд напоминает прошлое.

Он расстёгивает камею у горла, находит на спине длинный ряд пуговиц. Под верхней — нижняя рубашка, а еще ниже корсет.

— Марфа! Помнишь, как ты приветствовала новую моду, когда в двадцатые юбки укоротили до щиколоток? Ты же была последовательницей Поля Пуаре и проповедовала отказ от корсетов! Что на тебе надето теперь? Я будто снова раздеваю институтку в начале девятисотых!

Он переворачивает ее и кладет грудью себе на колени.

— Ещё помнишь, как это делается? — усмехается она хрипло.

— Да, помню. Раньше это занимало уйму времени, — неспешно развязывая лямки говорит он. — долгая прелюдия, игра. Но часто тебя ждало разочарование под всеми этими вещами. Теперь же люди честнее. Ты сразу видишь тело, которое получишь — худая, толстая. Никаких загадок, лаконичность и прямота.

— А вот мне захотелось вернуть флер и таинственность былого. Там, в прошлом, мне было хорошо.

— Человек... клубок из сожалений, грусти и тоски!

Он осторожно опускает корсет ниже, на бедра, переворачивает ее и кладет снова на спину. Спускает с плеч блузки, нижнюю, простую, и вышитую, верхнюю. Ниже, до самой талии. Марфа лежит перед ним, полуобнаженная, бессильная. Только теперь он видит, насколько ей плохо, раз уж она позволяет ему играть с собой, будто с куклой.

— Итак, посмотрим, — говорит он очень мягко.

Людям нужно немного нежности, когда они страдают. Он помнит, какая бывает нежность и прикладывает руку к её груди:

— Расслабься.

Несколько мгновений и он чувствует его. Проклятье тут, около её сердца, пульсирует, зреет.

Со вздохом он откидывается назад и упирается спиной в кресло.

— Ну, что там? — тихо шепчет она.

— Проклятье. Совершенное проклятье маеты. Оно прямо под сердцем и за ним.

— Ох... — она поворачивает голову и смотрит в стену.

— Марфа, как же ты не заметила? Как пропустила?!

— Я не знаю... не знаю! — она тихо плачет.

Людям нужна нежность... Семен протягивает руку и сжимает её голое плечо:

— Ничего. Теперь ты все исправишь. Снимешь проклятье. Если не сможешь сама, отвезу тебя к Елене.

— Синициной? — слабо шипит она. — К этой Ефросиньюшке поддельной? Нет уж! Поживу дома, найду колдуна! Помощь Елены не нужна мне.

— Ладно. Инфарит может снять проклятье. Я попрошу его от твоего имени. Помочь тебе одеться?

Она смотрит на него:

— Обними меня, Семен. Обними как бывало, обнимал прежде! Мне так холодно сейчас...

— Ты же знаешь, Марфуша, я не смогу отдать тебе ничего, кроме того, что возьму! Со мной тебе станет еще холоднее!

— Ладно.

Она резко садится, стаскивает корсет через ноги, натягивает рубашки назад:

— Застегнешь?

— Да. И мы заключим контракт. Не сегодня, потом. Когда ты придёшь в себя.

— Да, Семен. Это мне необходимо. Только включи пункт о поимке колдуна, который проклял меня, ладно? О поимке и наказании. Скажи Ра, чтоб добавила его. Не забудь!

— Честно сказать, я поблагодарю тебя за это. И плату я возьму символическую — другой услугой. Когда-нибудь позже.

— Значит это и для тебя важно? Спасибо, Семен! — она прижимает к груди руки и из глаз снова льются слезы.

Марфа всё не так поняла... снова.

Прохору он назначил встречу в центре, возле набережной.

— Спасибо, что приехал! — Семен уже ждет его на улице.

— Да брось! Что случилось?

— Мне нужен совет.

— Ладно.

Семен поворачивает и идет во двор ближайшего дома, через двор и дальше. Им открывается вид на замерзшую реку. На берегу, с их стороны, стоит водонапорная башня, стилизованная под мельницу. Семен достает ключ и открывает дверь.

— Что тут? — Прохор оглядывается с любопытством.

— Башня стала не нужна, это место оставили городские службы, потом тут открыли кафе. Я забрал его в оплату за одну услугу и теперь это всё только моё.

Наверху, под крышей, круглая площадка, бар. Столики, кресла. Но самое ценное тут не обстановка, а вид, который открывается из широкого окна на реку, город за рекой и рощу, засыпанную снегом.

Семен внимательно следит за реакцией Прохора. Ее нет. Глянув мельком, тот садится лицом к Семену, спиной к окну и складывает руки на коленях.

— Тебя это не волнует, да? — Семен кивает за окно.

— Не понимаю. Что должно было вызвать реакцию?

— Но ведь это красиво.

— Красота природы не функциональна.

Семен вздыхает и достает из бара бальзам. Ставит на стол два бокала.

— Посидим? Будто мы друзья! — Прохор растягивает в улыбке губы, а глаза остаются прежними — две стеклянных пуговицы.

— Ты знаешь, кто я? — спрашивает Семен угрюмо.

— Ты — Семён.

— А до того как я им стал? Кем был ты пока не стал Прохором?

— Я всегда был Прохором, но я понял, о чем ты говоришь. Ты спрашиваешь о сущности. Ты — выхолощенная душа, как и я. Тебя создали из живого света.

— Иногда я думаю, у меня могли бы быть чувства.

— Невозможно.

— Но мне нравится согревающий бальзам!

— Эти тела очень мёрзнут.

— И девушки.

— И они согревают тоже.

Семён поднимает бокал и пьет. Прохор следует его примеру.

— В прошлую встречу ты предостерег меня от увлечений людьми. Почему? Из-за старого Прохора, или из-за меня самого? Ты нашел во мне опасные признаки?

— Ты сам ничем не заслужил порицаний. А на старом Прохоре пятно и оно будет с ним вечно. Я говорил из-за него. «Ибо слабые увлекают в бездну легкостью пути». Но что заставило тебя думать об этом? — спрашивает Прохор и наливает ещё травяного бальзама.

— Я говорил тебе в нашу первую встречу о заказчике, который умер от проклятья. И я так и не смог найти колдуна. Потом было дело о нарушении границы. Помнишь, мы вернули подменыша? Там был тот же колдун. Сильный и умный, если догадался вплести след перехода в след пожара. А теперь у меня новый заказчик. Дело снова об идеальном проклятье, как и с первым заказчиком. Проклятье наложено на старую, опытную ведьму. И наложено так, что она даже не поняла этого.

— Подозреваешь того же колдуна?

— Думаю, это он. Слишком похоже действует. Это уже третий случай, но его куратор молчит.

— Это неважно для нас.

— Но колдун творит тут свои дела.

— Да, этот колдун — мастер своего дела. И все равно не понимаю, почему тебя это волнует?

— Он творит тут много зла и нарушает устав. А его куратор не вмешивается. Это не нормально. Как ты считаешь?

Прохор барабанит по столу пальцем:

— ПрОклятая ведьма даст тебе заказ? Тогда это станет твоим делом. Найдешь куратора и спросишь почему он не пресек неуставные деяния.

— Ведьма уже дала мне заказ. Я буду искать, но ситуация не правильная. Я встревожен.

— Не понимаю, чем.

— Разве это обычно, когда куратор не останавливает зарвавшегося колдуна?

— Нет, конечно. Но мы не знаем причин этого.

— Что, если куратора нет?

— Невозможно, у каждого колдуна есть куратор. Таковы настройки самой жизни, если можно так выразиться.

— А если это настройки вдруг сбились?

— На это есть хранители. Они увидят, придут и восстановят баланс.

— А если всё проще? Ты не заметил перехода через границу, не увидел переноса тел туда и сюда? Что, если колдун может обмануть не только тебя, но и своего куратора?

— Тогда это заметит жнец. Наша система отлажена тысячелетиями. Если на одном уровне еще может быть сбой, всегда есть те, кто увидит его.

Прохор делает несколько долгих глотков, глядя на Семена поверх бокала, затем качает головой, медленно глотая жидкость и говорит:

— Делай свое дело, а другие пусть делают свое.

Глава 7. Обряд.

Хранителям запрещено искать, заводить, либо поддерживать отношения с людьми, если только сами люди не хотят оного.

А превыше всего — выбор человека. Ибо этот мир человеков, а хранители лишь стражи его.

Самый простой способ узнать кто навел порчу, если не знаешь сам, это обратиться к ведьме. Ведьмы видят следы и изъяны в порче, а каждый маг оставляет свой особый след и особый изъян. Магов не так уж много, все пересекались ни один раз и отличить чьё это поделие, могут. Но не в этот раз. Что ж, есть ещё один способ — действовать через проклятого. Открыть его душу, схватить проклятье за хвост и потащить — куда выведет? Именно об этом они договорились с Марфой.

Вечером Марфа приехала. Переступила через порог, бледная, с больными глазами. Семен впустил ее внутрь, потрепал по плечу. Марфа только тяжело вздохнула и слабо улыбнулась в ответ.

— Я надеюсь, ты не ела ничего сегодня? — для порядка спросил он.

— Пока что умирать не собираюсь, — усмехнулась она безрадостно.

Ра забрала ее вещи, отвела в ванную. Марфа вышла в рубашке из небеленого холста до пят, мокрые волосы покрыты платком из того же материала, села на пол, вся дрожа.

— Ра, веревки, — попросил Семен и девушка тут же принесла ему целый моток вощёной, толстой нити.

— Марфа, дай мне руки, — попросил он.

Она сама завела руки за спину. Семен принялся вязать их друг к другу особыми узлами, а Ра запечатывала узлы воском.

— Серебряную цепь, Ра, — попросил он, когда руки Марфы оказались надежно связаны. Накинул ей на шею длинную цепь из серебра, оплел горло тройным перевивом и завел концы за спину.

— Теперь ноги. Марфа, тебе нужно будет... — но она уже сама встала, опираясь на руку Ра.

Он задрал её рубашку. Под ней ничего не было и Марфа вздрогнула, когда он коснулся её живота.

— Мне так страшно, Семен! Так страшно!

— Послушай, — он остановился и отстранил её немного, — тебе вовсе не обязательно искать колдуна. Скажи слово и я распущу узлы, ты оденешься, мы выпьем и ты поедешь домой! Потом снимем порчу и все.

Она помотала головой:

— Ты что?! Аспид этот меня вокруг пальца обвел, проклял так, что я ни сном ни духом! Нет уж, потерплю, лишь бы найти. Вяжи крепче.

Марфе перевязали ноги от талии, через живот и до щиколоток, запечатали каждый узел воском и снова опустили на пол. Теперь она стояла на коленях, со связанными за спиной руками.

Ра принесла воду и серебряный таз, отвары в стеклянных пузырьках, витые свечи.

— Мне остаться, господин, или уйти?

— Останься, твоя помощь может понадобиться, все же Марфа ведьма, а не простой человек.

— Не беспокойся, я буду держать себя в руках, — пообещала та. Семен только хмыкнул, огляделся, дал знак Ра. Та подошла к нему.

— Помоги.

Там где арка в квартире Семена разделяла зал и кухню, был установлен открытый стеллаж. С пола до потолка на редких, расположенных хаотично полках, стояли кувшины, бутылки с напитками и ритуальные предметы. Было их немного, стеллаж был воздушный, прозрачный. Семен надавил на потайную кнопку, тотчас щёлкнул механизм, стеллаж сдвинулся и уехал в кухню, а там, где он заканчивался, остался толстый, металлический шест с пола до самого потолка.

— Протри его этим, — он протянул Ра кувшин с жидкостью и она тут же принялась за дело. Марфа беспокойно оглядывалась, пытаясь через плечо разглядеть, что они делают.

Семен положил на пол у столба подушечку и взяв Марфу подмышки, перенес. Опустил на подушку коленями, подтолкнул так, что столб оказался между щиколоток.

— Вяжи, — приказал он и Ра, та тут же обхватила тело ведьмы вощеной нитью и мягко притянула к столбу. Семен достал из шкафа коробочку и вытащил тонкую облатку. Лицо Марфы поменялось:

— Зачем?!

— Поверь, так будет лучше для всех, — сказал он, ловко всовывая облатку ей в рот и перевязал его холщовым куском ткани с рунами.

— Господин, разве ей не нужно будет отвечать вам? — спросила Ра.

— Зажги свечи. И поскорее, у Марфы перетянуты руки и ноги.

Он хлопнул в ладоши и освещение постепенно начало тускнеть. Ра уже успела зажечь высокую витую свечу, затем еще одну. Вскоре в кромешной темноте остались только эти огоньки.

— Ра встань у входа и не подходи ближе.

— Да, господин.

Семен обошел Марфу, проверил крепость пут, улыбнулся:

— Все скоро закончится.

Будто ветер в сухой траве прошелестел его голос, выводя древний напев.

"Как над океаном ветер ледяной гуляет.

Гуляет — летает, острова достигает.

На том острове, зеленом, острове Буяне, у горючего у камня,

Маета привязана крепко. Рвет маета путы, кричит и плачет

Стонет, воет, рвется, на привязи скачет...

Марфа подняла голову, её глаза удивленно расширились.

Черный ворон с нее рвет нитки. Рвет нитки носит по свету.

Кто получит ту нитку, во век не засмеется.

Спать перестанет. Земной мир мил не будет

Как помрет, никто его не осудит.

Вот и Марфа, раба божья, ту нитку получила, горло ею повязала.

Ей не есть теперь, ни спать спокойно.

Сердце Марфино бьется, бьется, да скоро порвется…»

У столба Марфа бешено принялась вращать глазами, Ра ошеломленно посмотрела на Семена и подняв руки, прижала ко рту.

«Как порвется, так и жизнь ее оборвется.

Вот стоит она на пороге погибели, лицом бела

Конец приходит, дыхание в груди спёрло.

Черный ворон с горючего камня, принеси еще одну нитку.

Еще нитку накинь ей на горло, чтобы жизнь её оборвалась

Пусть колдунья отправится в пекло!

Марфа принялась бешено рваться из пут. Семен, обойдя ее, взял за лоб и прижал к столбу затылком. Веревки на руках и талии натянулись, она рвалась из всех сил, бешено подвывая, но сделать ничего не могла. Марфа изо всех сил выталкивала языком изо рта облатку, но мешала повязка и она издала отчаянный стон.

Свечи вдруг вспыхнули ярче. Пламя взлетело высоко, затрещало и опало снова. Черная тень скользнула над серебряным тазом, дымным силуэтом отразившись в воде. Человеческим глазом ее было не заметить, тень появилась в тот миг, когда пламя свечей опало и их дым, и потускневший свет замаскировали её появление.

Темная тень, скользя у самого пола подбиралась к Марфе и та, заметив её вытаращила глаза и теперь пыталась отползти назад. Столб гудел, веревки трещали.

Шлёпнулся откуда-то со шкафа Кусимир. Миг и его тело, припадая к полу, принялось красться к ним. Ра тут же кинула тапком, и кот зашипел, и остановился, затаился у ножки дивана, не сводя взгляда с тени.

Тень тоже замерла, едва услышала кошачий голос, несколько мгновений будто раздумывала, но соблазн был слишком велик: обездвиженная жертва, названная по имени, приговоренная на заклание. Тень медленно двинулась дальше. Вот, она уже коснулась коленей Марфы, мягко скользнула ей под рубашку. Тело Марфы передернулось, когда тень коснулась голой кожи.

Тонкий хвост черной тени показался в вырезе у самого горла, Марфа, видимо собрала последние силы и рванулась так, что шест зазвенел. В тот же миг тень ринулась вверх, оплетая горло кольцом, полезла в рот под повязку, но прежде чем она целиком нырнула внутрь, Семен схватил её за хвост, дёрнул назад, намотал на руку.

— Ра! Сюда!

Девушка рванулась как спринтер, сорвала со рта Марфы повязку, помогла ей вытолкать наружу остатки облатки, схватила за голову и притянула к столбу:

— Терпите, терпите!

Семен бросил тень в серебряный таз, вода пошла волнами, будто вскипая на глазах. Кусимир, задрав хвост трубой, бросился к тазу, прижимая уши, утробно завывая, принялся кружить вокруг. Тварь издала низкий вой, недоступный человеческому уху, но от того не менее ужасный. Ра, державшая челюсть Марфы, всхлипнула.

— Не горящее в огне враз утонет в кипятке, — Семен бросил в серебряный таз горсть травы из склянки и вода начала пузыриться. Тень взвыла ещё громче и распалась, разошлась, исчезла. Кусимир разочарованно мякнул и отошел.

Семен сказал:

— Теперь можно её развязывать. Всё кончено.

— Хорошо, господин, — промямлила Ра и отпустила руки.

Давясь, Марфа вымолвила:

— Ну и подонок же ты!

— Скажи лучше, ты видела его?

— Что б ты сдох, Семен!

— Отвечай, или я начну всё заново!

— Видела, но я его не знаю! Не знаю! — прошептала она и заплакала, повиснув на верёвках.

Ра осторожно освободила её. Когда сняли рубашку, всё тело Марфы было в порезах и ссадинах от веревок.

— Зачем было так биться?! — покачав головой промолвил Семен и велел разложить на диване простыни.

На них он положил Марфу и дал Ра пузырек с белой мазью, пахнущей цветами — обрабатывать ссадины и ранки. Когда пальцы Ра коснулись её, Марфа тихонько заплакала.

— Ну что ты? Все уже кончилось, — произнёс Семен.

— Я... я дуу-у-мала... что ты-ы хочешь меня... убить...

— Разве ты не помнишь, что устав запрещает убивать людей?

— Я-а... так ич... ис... пугалась!

— Ты думала, я пойду на убийство и отдам триста лет из-за тебя? — усмехнулся он. — Вот это самомнение!

— Ты... — задохнулась она. — Ты просто... Просто фуфлыжник. Вахлак! Захухря!

— Где ваше благородное воспитание и тонкое обращение, барышня? Ну ладно, лучше ругайся, чем лить слезы. Ра! Прибери тут.

— Да, господин. Я сейчас.

Она накрыла Марфу тонкой простынкой, унесла свечи и таз, поставила на место стеллаж и собирала в пакет веревки. Кусимир подошел ближе, поставил на диван лапы и принялся нюхать Марфу.

— Со мной всё хорошо, — сказала тихо Марфа.

Кусимир тут же вскочил на диван, сел рядом с ней, навалился спиной и подняв заднюю лапу, принялся ее вылизывать, как ни чем ни бывало.

Ра вдруг тихонечко рассмеялась. Семен посмотрел на нее, перевел взгляд на кота и тоже усмехнулся. Марфа погладила его:

— Маленький котик, тепленький животик!

— ФФФ, — сказал Кусимир, спрыгнул и ушел.

— Что такое?! Коты любят ведьм!

— Он испугался, — сказала Ра.

— Оставим кота в покое. Ра иди к себе. Марфа, ты видела колдуна? Расскажи о нём, — приказал Семен.

Марфа приподнялась на локте, потянулась за водой. Простынь слетела, обнажая верхнюю часть тела. На нежной коже вспухали синяки и багровые полосы.

— Ну и зачем было так рваться?!

— Интересно, что бы делал ты, если б тебе читали заговор на смерть? До сих пор не пойму, почему ты решил так сделать?! Я думала, ты поймаешь след проклятья у меня внутри и потянешь, как и договаривались! А вместо этого ты сделал что?! Зачем?!

— Зачем? Ты же знаешь, как тонок бывает след. Колдун мог давно отвязать себя. Сама знаешь, как часто этот ритуал дает сбой. Я решил проклясть тебя еще раз. Ты уже проклята потому на мой зов сразу прибежало уже наложенное проклятье. Даже близость кота не остановила, какая ты была лакомая добыча — уже готовенькая, не нужно бороться с твоей силой, ты уже повержена, остается только войти и сожрать твое сердце. Я сразу подумал, это лучший способ. Скажешь, нет? Колдуну не обойти такое. Если б только он сам снял проклятье заранее, другого способа обойти не было. Он попался бы в любом случае. И я был прав.

Она промолчала и спустя несколько мгновений тихо произнесла:

— Было очень страшно... и всё равно ничего не вышло. Говорю же — я его не знаю. Просто лицо. Человек... лет тридцать.

— Опиши его лучше. Подумай. Где-то ты встречала его. Вспомни. Сосредоточься, Марфа.

Она пожала плечами и болезненно сморщилась:

— Я его знаю, но я не знаю!

— Чего ты не знаешь?

— Не знаю. Я видела его... ты прав! Видела около отца Максима. Он как-то связан с... или он...

— Нет, я не знаю! — воскликнула она. — В голове будто туман, я его не помню потому, что не обратила внимания. Он точно не из наших. Он не колун даже, вот что!

— Этого не может быть, — отрезал Семен. — Не колдун не может проклясть! Ты же знаешь, люди могут прочесть все слова любого наговора, но толку не будет потому, что дело не в словах, нужна особая сила!

— Да, ты прав... — проговорила она. — Но я раньше не встречала его. Это либо кто-то совсем новый, либо... нет, я не знаю такого колдуна! Я ничего не понимаю, Семен!

— Ладно, отдыхай. Всё это из-за маеты. Ничего, всё наладиться, как только снимут проклятье.

Семен вышел в кухню. Ра стояла у раковины, ее трясло.

— Страшно?

— Да, господин. Эта тень похожа... на тех! Тех, что приходили за нами... тогда.

— Я знаю. Выпей живого солнца и приляг. Тебе нужно отдохнуть. Утром отвезешь Марфу к Инфариту, — кивнул он и налил в чашку немного сока, а сверху — каплю живого солнца. Передал пузырек Ра, а сам с чашкой вернулся к Марфе.

Марфа прошелестела:

— У меня совсем нет сил.

— Ты останешься тут. Утром Ра отвезет тебя к Инфариту. Я уже разговаривал с ним. Всё будет хорошо. Выпей это.

— Живое солнце?

— Да. Выпей и спи.

— А ты?

— Что — я?

— Ляг рядом, — вдруг попросила она.

— Если хочешь, — он лег позади, осторожно прижал к себе, накрыл её простыней и погасил свет. Марфа глубоко вздохнула.

— Больно?

— Уже нет. Хочу спросить... Семен... ты хочешь меня? Сейчас?

Он помолчал немного. Потом сказал:

— Я бы не отказался. Но если я буду с тобой, как думаешь, другая девушка, с которой я сейчас, расстроится из-за этого?

Она попыталась отодвинуться:

— Ты такой... такой...

— Какой?

— Моральный урод. Вроде того.

Несколько секунд они пролежали в темноте. Марфа вдруг сказала:

— Ты ведь знаешь, у меня было много мужчин. А по кому я тоскую до сих пор ты хочешь знать?

— По Гришаточке? — предположил он.

— По тебе. После тебя такого уже не было. Знаешь... ты будто всегда знал, чего я хочу и давал мне сполна. В постели, в жизни. Тебе самому ничего не было нужно, ты только отдавал, отдавал, отдавал...

— Я брал твои чувства. Грелся от твоего сердца — ведь своего у меня нет. Тебе было со мной холодно.

— Мне было страшно, что я для тебя одна из сотен. И тебе нет разницы кто с тобой.

— Марфа! Не надо. Ты заплачешь сейчас.

— Почему ты такой ужасно бесчувственный и такой нежный одновременно?! — она и правда заплакала. — Почему нельзя быть с тобой, почему ты не можешь полюбить хоть капельку!

— Марфа, что ты, говоришь! Если б я мог любить, у меня было бы сердце и я ничем не отличался бы от всех остальных! Давай-ка спи.

Он прижал к груди ее затылок и погладил по голове.

— Все эти мысли из-за ритуала. И проклятье не дает покоя.

Она шмыгнула носом:

— Да нет, с тобой рядом оно молчит.

— Тогда спи.

Она ничего не ответила и некоторое время он думал, что сейчас Марфа уснет, но она заплакала снова и прошептала:

— Если тебе дорога та девушка, оставь ее. После тебя она уже не сможет быть счастливой. Никогда.

— Мне никто не дорог. Спи, — проговорил он.

Наутро Ра отвезла Марфу к Инфариту, а затем, измученную, но исцеленную — домой. Очищение от порчи прошло не просто, Инфарит сам был едва жив когда они с Марфой наконец вышли. Ра отвезла её домой и позвонила Семену.

— Господин, Инфарит сказал, что надеется на снисхождение в будущем.

— Что так?

— Проклятье едва не убило его, он лишился всех сил и даже его дар истончился. Вы бы видели их, господин... будто мертвецы.

— Кто?

— Инфарит и Марфа, оба. Вышли, держась за стены... Инфарит дал мне амулет. Он говорит — тот колдун скоро поймет, что вы идете по следу и может быть возьмется за ваше окружение. Мне надеть его?

— Надень и носи, Инфарит знает своё дело.

Положив трубку, Семен снова открыл сайт Росреестра и принялся рассматривать план дома, где они встречались с Марфой в первый раз. Как официальный памятник архитектуры, его план был задокументирован и доступен гражданам. Спустя мгновение раздался ещё один звонок — Марфа хриплым, умирающим голосом попросила его помочь сыну Ракиса, её клиента. У неё у самой нет ни на что сил. Вообще ни на что.

Напоследок она обещала, что предупредит охрану насчет него и отключилась.

Выходит, она так и не сняла маету с парня. Это плохо. Надо посмотреть, в каком он состоянии. Может уже всё?

Семен подъехал к особняку, оставил машину, перешел в тени и так миновал и охрану, и дверь. Оказавшись внутри, он вернулся в реальный мир и поднялся на второй этаж. В той комнате, где в прошлый раз лежал парень произошли большие изменения. Теперь она была превращена в больничную палату.

Максима переложили на кровать с подъемным механизмом, из его рук и рта исходили теперь трубки, а рядом попискивали аппараты.

Медсестра дремала на стуле, возле постели под их мерный писк. Семён не стал будить её и шагнул к кровати. Дела Максима были плохи — синюшные тени вокруг глаз, желтизна кожи и другие признаки говорили, что осталось ему не много.

Семен вышел в коридор. За поворотом, опершись рукой на стену, беззвучно плакал мужчина, копия Максима, только гораздо старше. На ловца и зверь бежит. Когда Семен завернул за угол, он выпрямился и утер рукой глаза.

— Кто вы?

— Я помощник Марфы, — вежливо ответил Семен.

— Да? И где же она, ваша Марфа?!

— Она болеет.

— Ах болеет! Она болеет! — воскликнул мужчина. Тряхнув головой. — Так вот! — его голос окреп и поднялся на две октавы, — передайте своей Марфе, если мой сын...

Тут он втянул воздух и всхлипнул, но тут же выпрямился и глаза у него сверкнули, — Я её уничтожу! Уничтожу!

— Простите, но у вас нет таких ресурсов, — сказал Семен.

— Что-о?!

— И ваш сын действительно скоро умрет, если ему не помочь.

Из мужчины будто выпустили весь воздух.

— Но что же...

— Говорю вам — молчите и слушайте. Я пришел чтобы помочь. Понимаете? Но взамен мне кое-что нужно. Мне нужно провести ритуал, который я вчера провел с Марфой, но он мне не помог.

— С... с Марфой? Не помог? Не понимаю!

— Тот колдун, что проклял вашего сына, проклял и её, и Марфа тоже двигалась к тому же состоянию, что и ваш Максим. Я провел с ней ритуал, чтобы найти колдуна, но Марфа его не знает. Она не понимает кто он, знает только, что видела его где-то возле вашего сына. Получается, ваш сын его точно знает. И я бы провел ритуал с вашим сыном, но он при смерти. Получается, через него мне не добраться до колдуна. Какой мне смысл помогать Максиму в таком случае?

— Ради денег?! Человеколюбия?!

— Я не люблю людей и денег у меня очень много.

— Тогда чего вы хотите?

— Я хочу найти колдуна. Мне дали такой заказ. Понимаете?

Ракис смотрел на Семена во все глаза.

Семен вздохнул:

— У нас с вами есть общий интерес. Мне нужен колдун. Ваш сын его знает и вы скорее всего тоже, он был всё время рядом с Максимом, значит вы его видели. А вам нужно, чтобы кто-то снял проклятье с вашего сына. Вы поняли?

— Не знаю. Как я его найду?! У меня десятки сотрудников, а ещё друзья, знакомые! Назовите имя, я вам привезу его в мешке, только спасите Максима!

— Как же сложно! — тяжело вздохнул Семен. — Давайте ещё раз: итак, мне нужен колдун и я могу спасти Максима. А вы знаете колдуна, и вам нужно, чтобы Максима спасли. Ну? Поняли?

Мужчина смотрел на него круглыми глазами. Прошло несколько мгновений.

— Д... да, — наконец проговорил он. — Вам нужен колдун. А я его знаю. И я сделаю... что? Что угодно! Что угодно!

— Ну наконец-то! Знаете, возможно порча как-то связана с вашим бизнесом и вы найдете недоброжелателя.

— Не надо подводить, просто скажите — что делать?! Я готов на все ради Максима!

— Поступим так: сегодня вы приготовитесь, а с утра мы проведем ритуал.

— Нельзя ли сейчас?!

— Нельзя, если не хотите умереть.

— Да мне всё равно! Пусть я умру! Лишь бы Максим выздоровел!

— Вот именно. Если вы умрете до того, как мы получим результат, толку не будет. Поэтому слушайте внимательно: с этого мига вы ничего не будете есть, или пить. Запритесь в комнате. Вымойтесь. Молитесь и думайте о сыне. Отключите телефон, запретите себя беспокоить. Вы должны пребывать в молчании, ясно?

— А... хорошо. Я постараюсь. Можно мне быть с сыном?

— Да. Можете быть возле него, но если кто-то из врачей заговорит с вами — не отвечайте. Я приеду с утра с помощницей.

Глава 8. Колдун.

На рассвете Ра увезла его к особняку. Лицо Макса еще больше вытянулось, заострились черты. Не лицо — маска покойника.

— Не знаю, поможет ли это, — проговорил Семен, вынимая из кармана зелье живого солнца.

— Как вы сюда вошли?! — его отец вскочил на ноги.

— Через тени.

— Не смейте! Что вы ему даете?! Что это такое?!

— Его единственное спасение. Или вы хотите, чтоб я ушел? Это не сложно — попросите и я уйду.

Семен подошел ближе, окинул Ракиса взглядом с ног до макушки, покачал головой:

— Я ведь говорил — не ешьте, не пейте, успокойтесь. Не общайтесь ни с кем, выключите телефон. А вы?

— Я всё сделал! — запальчиво воскликнул отец Максима и Семен перешел в сумрак наполовину, двинулся к нему полудымным силуэтом. Тот отскочил, закрыл лицо руками, глаза увеличились в два раза.

— Вы лжете. Я вижу все, что вы делали. Вы ели, пили, решали рабочие вопросы, лгали.

Отец Максима споткнулся о ножку столика, упал, оперся на локти, пополз прочь.

— Вам не дорог сын? Так и скажите. Я уйду и он умрет, пока вы будете зарабатывать ещё денег.

— Нет, нет!

— Тогда пора понять — всё по настоящему. Проклятье реально, загробная жизнь реальна, есть законы, выше законов этого мира и вы будете отвечать за грехи в свое время. Встаньте. Встаньте!

Отец Максима вскочил.

— Сейчас я уйду. Ваш сын будет умирать у вас на глазах и может быть умрет. Его смерть будет на вашей совести. Потому, что вы не смогли отложить дела на один день. Не хотели голодать ради него один день...

— Нет! Я...

— Я вернусь утром. Если вы возьмете телефон в руки... выпьете спиртное, или воду, или съедите хоть кусок, я узнаю и уйду. А вы останетесь смотреть, как он умирает. Вы поняли меня?

Мужчина молча смотрел на Семена. В глазах у него плескалось недоумение, будто бы он обнаружил, что игрушки на самом деле живые.

— Но... вы же говорите, что можете снять проклятье с него? Так снимите. А потом делайте со мной что вам надо!

— С какой это стати? Договор есть договор, Ракис. Сначала вы заплатите мне, потом я спасу вашего сына и никак иначе. Вы сейчас же пойдете пешком к себе в офис.

— Но... это будет... долго!

— Тогда прощайте. Честно, я устал от вас. Вам не дорог сын.

Мужчина заплакал:

— Нет! Нет! Вы же должны понять! Как поверить во все это?! Максим говорил, что видит... это... он был прав?! Хорошо! Я всё сделаю. Я оставлю телефон и пойду пешком, не буду есть и пить, клянусь! Только спасите его!

Утром на другой день Семен остановил машину в паре кварталов от офиса. Отец Максима ждал его у забора. Его ботинки были запачканы брызгами, вперемешку со следами соли, такие же следы были и на брюках. Увидев Семена, он бросился к машине:

— Я ничего не ел и не...

— Я вижу, доброе утро. Садитесь. Оставим машину на подземной стоянке и устроимся в вашем кабинете.

Когда Ра вылезла из машины и сунула голову в багажник, гремя пакетами и сумками, отец Максима глянул на нее:

— Она тоже?

— Ведьма? Нет. Это моя помощница. Обычный человек.

В кабинете Ра принялась устанавливать витые свечи и серебряный таз.

— Как вас зовут? — наконец спросил Семен. — Мне нужно полное имя, нареченное при рождении.

— Ракис. Такое вот имя. Это...

— Не важно. Бог один для всех, как бы его не называли... Ну что ж, Ракис, — Семен присел на корточки перед ним, — Я считаю, тот, кто проклял, где-то рядом с вами. Может быть, он даже проклял Максима из ненависти к вам. Это будет нам на пользу, ведь тогда и отыскать его будет легче.

— Послушайте! — нервно облизнув губы произнес Ракис. — Кто вы такой? Я никогда не верил в проклятья, всё такое! Разве это бывает на самом деле?

— Разве вы еще сомневаетесь, Ракис? Все совершенно реально. Ваша реальность — лишь крошечная часть в огромной вселенной, которую вы не видите. Ей не важно, верите вы в нее, или нет. Как не важно вам, верит ли в вас птица в небе.

— И... есть высшие силы? И Бог? И грех? И расплата?

Семен усмехнулся, подняв брови:

— А как вы думали? Конечно есть.

— Готово, господин, — сказала Ра.

Окинув взглядом расставленные свечи и все остальное, Семен кивнул.

— Отведи Ракиса в ванную. Вам нужно, — повернулся он к мужчине, — омыться и надеть чистый, небеленый холст. Затем мы начнем.

Когда Ра привела его и поставив на колени принялась связывать руки, Ракис заметно напрягся.

— Я объясню, что вас ждет, — сказал Семен. — Руки и ноги вам свяжут для вашей же безопасности. Как только мы начнем, я полезу вам в голову, а это не всегда приятно. От нахлынувших эмоций вы можете сделать что-то неуместное...

— Что, например? — дрожащим голосом уточнил Ракис.

— Господин, запечатать узлы воском?

— Не думаю, что это нужно, Ра. Ракис не маг. Просто свяжи и все.

— Например, вы можете, Ракис, попытаться бежать, броситься на стену, или в окно, сломать свечи, в целом попытаться как-то прекратить само действо.

— Это настолько больно? — он снова облизнул губы.

— Физически не больно вообще, — произнес Семен. — Но люди боятся вовсе не боли.

— А чего боятся люди? — шепотом переспросил Ракис.

— Больше всего вы боитесь увидеть самих себя.

Ра шепнула:

— Готово, господин.

Ракиса поставили на колени, на подушечку, напротив серебряного таза с водой. Ра зажгла свечи, Семен капнул в таз несколько капель из разных пузырьков и проговорил:

— Зеркалом стань, открой мне мысли.

Потом добавил несколько слов на языке, которого ни Ракис, ни Ра не могли бы понять и положив руку на голову Ракису, сосредоточился.

Сперва ничего не происходило, потом Ракис вскрикнул, будто малое дитя. Вскрикнул, дернулся и замолчал. Глаза у него расширились, будто он видел что-то ужасное перед собой. Семен отпустил его и присел перед тазом. По гладкой воде теперь будто в ускоренной перемотке неслись туманные полосы, какие-то блики мелькали среди них и тут же исчезали, чтобы дать место новым. Некоторое время он разглядывал отражения, потом ударил по воде рукой и тут же все исчезло, туманные полоски пропали, огонь свечей с треском зашипел, а Ракис будто очнулся, втянул воздух судорожно, всхлипнул и ошеломленно огляделся.

— Ну вот и все, — мягко сказал Семен. — Все кончено.

Ракис перевел на него взгляд, но казалось, он не понял ни слова из сказанного.

— Ра. Помоги ему.

Семен разрезал веревки, поднял мужчину и посадил на кресло. Ра тут же налила в чашку горячий настой из термоса:

— Пейте. Пейте, Ракис, вам нужно восстановить силы!

Семен выплеснул воду, вернулся, потушил свечи. Ракис сидел все так же, глядя по сторонам, будто бы не до конца понимал, где он.

— Он все выпил?

Ра кивнула:

— Да. Весь стакан.

— Значит, скоро придет в себя... Ракис? Вы не хотите спросить, узнали ли мы, кто вас проклял и почему?

Голова мужчины повернулась в его сторону. Он произнес совершенно чужим голосом:

— Думаете, я не знаю? Теперь?

— Вам нужно поесть и поспать, — Семен сжал его плечо. — Потом будет проще. Вы научитесь с этим жить. Не сразу, но научитесь. А теперь нужен отдых.

Ра принялась заворачивать свечи в вощеную бумагу.

— А что с ним, господин? Если мне позволено узнать.

— Он видел свою душу, Ра. Все его деяния предстали перед ним такими, какими и были всегда и теперь между ним и его делами не стоит больше ложь, он не может придумывать оправданий. Он видел все, как есть и думаю, ему не понравилась картина. Как и тебе, в свое время, Ра. Как и твоим друзьям.

— Господин?!

— Самые первые видения, которые были у вас, были всего лишь отражением ваших собственных мыслей, Ра. Вы все сделали сами, я только дал толчок. Но я не открывал перед вами преисподнюю, как ты думала всё это время и не посылал за вами демонов, ведь я не слуга тьмы, понимаешь? Все, что было сделано, сделали вы сами.

Теперь и она смотрела на него ошеломленно, будто не зная, верить, или нет.

Семен усмехнулся:

— Я решил, тебе пора узнать это.

Ра будто отмерла, тряхнула головой, наклонилась, взяла сверток со свечами, спрятала в сумку серебряный таз и пузырьки с настоем, и встала. Она не произнесла больше ни слова.

Семен помог приподняться Ракису и сказал:

— Идемте. Пусть вас отвезут домой, хорошо? Поешьте, выключите телефон. Вам нужно поспать.

Они вышли в коридор. Верхний этаж офисного центра был пуст. Семен вел Ракиса под руку и тот едва мог переступать ногами.

— Ваша машина внизу? Есть водитель?

— Да, да, все есть... я сейчас... позову... кого-то из сотрудников. Они все... наверху.

Он порылся в карманах.

— А! Телефон-то остался дома!

— Может быть кого-то позвать? — спросил Семен.

— Да... на этаж выше...

За поворотом вдруг звякнул лифт и кто-то вышел из него.

— Ну вот, попросим этого человека привести вам помощников, хорошо? — спросил Семен.

Ракис тут же вцепился ему в рукав:

— А мой сын? Вы спасете его? Он будет спасен? Я... искуплю... я... — он заплакал, вытирая лицо руками, горько всхлипывая. — Я не знал!

— Господин... — проговорила Ра и подняв голову, Семен увидел Карину.

Она едва вывернула из-за поворота и стояла напротив, сжимая в руках папку с бумагами. На лице у нее застыло выражение недоумения. Взгляд бегал, она то смотрела на Семена, то на Ра, то на Ракиса. Наконец, рванулась вперед:

— Ракис Раимович! Что с вами?

Опустив руку, тот уставился на Семена красными, воспаленными глазами:

— Вы поможете Максиму?! Умоляю!

— Я сделаю все, что смогу. И сегодня же, — ответил тот, мягко отцепляя от себя его пальцы. — Вы знаете эту девушку? Она может вам помочь, или позвать кого-то еще? Здравствуй, Карина.

— Знаю? Д-да. Она поможет. А вы... — он снова попытался вцепиться в рукав Семена снова, но тот убрал руку:

— Мне нужно идти. Чтобы помочь вашему сыну.

— Идите, идите, конечно спешите! Если я могу что-то сделать ещё, что угодно — вы только скажите!

Семен кивнул, улыбнулся Карине краем губ и ушел, оставив её в коридоре, потрясенную, с начальником, едва стоящим на ногах. Ра шла следом, гремя сумкой, в которой перекатывались пузырьки и серебряный таз.

Когда зашли за угол, Семен невольно усмехнулся.

— Что смешного, господин?

— Как думаешь, Карина, перезвонит мне через минут десять?

Ра деловито кивнула:

— Она позвонила бы прямо сейчас, господин, но сперва ей надо куда-то деть своего босса.

Они оба ошиблись — когда лифт, мягко звякнув, высадил их на уровне подземной стоянки, на лестнице раздался быстрый стук каблуков и через секунду, оттуда вылетела Карина. Бросилась бежать и остановилась у капота, задыхаясь.

— Обогнала лифт. Впечатляет, — пробурчала Ра, укладывая вещи в багажник.

— Почему... почему ты все время рядом со мной?! — сквозь судорожные вздохи проговорила Карина. Догнав их, она оперлась рукой о капот, другую прижала к горлу.

— Здравствуй, Карина, — произнес Семен, разглядывая её. — Ты немного похудела и под глазами тени. Бессонница?

— Хватит пороть чушь! Почему ты всегда рядом, Семен?! Что ты сделал с Ракисом Раимовичем?! Почему ты его мучаешь? Кто ты такой?!

— Тебе не кажется, что сейчас не время для этого разговора? — он обвел рукой стоянку.

Ра, прищурившись, согласно кивнула и сложила руки на груди.

— Такое чувство, что ты преследуешь меня, Семен!

— Я уже говорил тебе, что не могу даже звонить тебе, а уж тем более преследовать.

— Да?! И почему? Кто тебе запрещает? Ты же такой могущественный! Наш шеф рыдал как мальчишка после встречи с тобой! Что ты с ним сделал?!

— Мне запрещает устав. Согласно уставу я не могу звонить тебе сам, я говорил, Карина.

— И что будет если ты его нарушишь? Этот твой устав? Если наберешь мой номер вдруг?

— За мной придет жнец.

— И кто он такой?

Семен подал плечами:

— Жнец — хранитель устава.

Карина воздела вверх руки:

— Вот так всегда! Ты ничего не хочешь объяснять! Кто, чего они хотят?! Ничего!

— Посмотри на меня. Я тоже слуга устава и хранитель баланса.

— Ну вот! Ну вот! Разве это можно понять?! — крикнула она и эхо повторило ее слова, отразившись от дальних стен.

— Тебе нужно успокоиться, — сказал Семен. — Твой шеф нуждается в помощи. Не думаю, что ты так быстро нашла кого-то для него, поэтому вернись и помоги.

Он окинул взглядом её пылающее лицо, сжатые кулаки и усмехнулся:

— Если тебе действительно нужны ответы, ты можешь их получить. Но я не могу принуждать тебя к этому и вручить ответы силой.

— Ты просто не хочешь...

— Хватит, Карина. Я не могу тебя уговаривать. Один раз я уже переступил черту. Там, в кафе, в самую первую встречу. Помнишь, со мной был еще один мужчина? Ты решила, что он военный? Это был жнец, он предупредил меня о том, что мной пресечена черта. Второго предупреждения не будет.

Она вдруг наморщила лоб:

— Он сказал тогда: «ни ты, ни я не предупреждаем дважды». И я подумала ещё, что за пафос?

— Мне пора, — сказал Семен.

Ра фыркнула и села в машину, положила руки на руль.

— Ты даже не попросишь меня позвонить?! — воскликнула Карина.

— Да что с тобой такое? Говорю же — я не могу. Только ты решаешь, когда ты позвонишь и позвонишь ли вообще.

Он сел в машину, но прежде, чем захлопнулась дверь, она крикнула:

— Я позвоню сегодня!

— Лучше завтра. Сегодня мне нужно помочь твоему боссу и времени очень мало. Так что, если соберешься звонить, звони завтра. А лучше... приезжай.

Когда они уже выезжали на улицу, Семен повернулся к Ра. Девушка вела машину, сжав губы. Глаза метали молнии.

— Ты становишься дерзкой.

Её лицо тут же изменилось.

— Мне следует наказать тебя, но как? Побои уже давно перестали быть для тебя наказанием. Калечить тебя я не стану. Прохор сказал верно: тебе нравиться принадлежать мне и выполнять все, что я говорю.

Она шумно втянула воздух носом и ничего не сказала.

— Пожалуй, стоит выгнать тебя. Хотя бы на две недели. Чтобы ты пострадала немного.

Из уголка ее глаза появилась слеза, скатилась по щеке, упала на грудь. Ра шмыгнула носом, прошептала:

— Как вам будет угодно, господин.

Семен откинулся назад, запрокинул голову:

— Но не сейчас... сперва следует поймать этого колдуна, будь он неладен!

Вытащив телефон, он набрал номер Прохора.

— Привет, как ты поживаешь?

— Семен? — раздался в трубке голос, — Я ведь собирался сам тебе звонить.

— Вот как. Тогда может быть встретимся? У меня к тебе дело.

— Хорошо. У меня к тебе тоже дело. Приезжай прямо сейчас, я пришлю координаты.

Прохор отключился, а Семен протянул телефон Ра:

— Сейчас Прохор скинет адрес. Отвези меня туда. А мне нужно отдохнуть.

Он вытянулся в кресле и откинул спинку.

— Ого! Это почти в трех часах езды от города! — пробормотала Ра, разглядывая экран. Покосилась на Семена. Тот сейчас выглядел будто мертвец — глаза распахнуты, смотрят в никуда, тело будто одеревенело. Поначалу её пугало, когда он вот так впадал при ней в оцепенение. Потом привыкла.

Она вбила координаты в навигатор.

Прохор ждал на улице. Семен огляделся по сторонам — заброшенная деревушка, покосившиеся дома, заросшая дорога и дворы, всюду следы запустения. За забором, к которому сквозь плохо расчищенную дорогу едва проехала машина, мелькали люди. В других домах, стояла тишина и всюду, всюду снег. Белые сугробы высятся по самые крыши, длинные языки снега лезут сквозь разбитые окна и двери, давят черепицу, лежат на ветках яблонь и груш.

— Семен? Хорошо, что приехал!

— Сколько времени ушло, чтоб расчистить дорогу сюда?

Прохор оглядывается, будто не понял о чем речь:

— Ах, дорога! Ну да. Это не мы. Он и расчистил. Идем.

За забором снег вытоптан до самого дома. Окна в доме заделаны деревянными щитами и затянуты полиэтиленом.

— Он все хитро придумал — этот дом принадлежал когда-то его семье, вот он и ездил сюда, не вызывая подозрений. Посмотри вокруг, только не человечьими глазами.

Они остановились на крыльце и Прохор обводит рукой заснеженный сад, забор и улицу за ним. Семен переходит на истинное зрение. Все вокруг светится алым. Алые всполохи светятся в окнах домов, струятся вверх с еловых веток, наклоненных над крышей, даже земля под слоем снега горит алым.

— Сожаления. Тоска, скорбь разбитых сердец. Покинутое место. Люди оставляли тут часть своих себя, когда покидали дома. Их воспоминания еще горят.

Прохор кивнул:

— Да. Прежде в этих домах существовали люди, они были счастливы и горевали, а потом дома постепенно пустели и пережитое здесь смешавшись с тоской уехавших, так и возникло покинутое место. Гремучая смесь. Колдун использовал её для прикрытия — в такой какофонии трудно разглядеть тонкий след колдовства. Мы тут три дня, нашли уже восемнадцать переходов границы, семь проклятий... в общем идем, я покажу. — Прохор открыл дверь и шагнул в сени, завешанные пучками трав.

Травы висели под потолком, на тонких нитях, на стенах и на узком окне, задернутом старым ситцем.

Вдоль стен, на деревянных полках теснились сонмы пузырьков, склянок, кувшинчков, с сургучом запечатанными горлышками.

— Странно... — Семен подошел к одной из полок, пальцем провел по пыльному сосуду, стукнул костяшками. Внутри что-то слабо булькнуло, темная жидкость ожила и к стеклу выплыл череп, глазницы развернулись в их сторону.

Семен с Прохором обменялись взглядами.

— Кошачий?

— Думаю, да.

— Понятно.

За следующей дверью расположилась небольшая комната. Когда-то она служила пристанищем целой семьи, теперь же больше напоминала лабораторию безумного ученого. Трубки и тигли, котлы, реторты. Всюду схемы и знаки, на окнах, потолке, стенах. Семен не сразу разглядел во всем этом человека, а когда увидел, шумно вздохнул. Именно это лицо он выудил из воспоминаний Ракиса несколько часов назад.

— Я ищу его из-за клиента. Только что видел его в чужой памяти. Он проклял молодого парня.

— А мы выследили его вчера. Искали с нашей с тобой предпоследней встречи нарушителя границ. И вот, нашли. Совершенно случайно. Он потерял осторожность и обнаглел. Перешел почти открыто и потащил за собой всякую дрянь. Тут-то его и схватили.

Семен нахмурился, а Прохор продолжал:

— Это он, я проверил. Он протащил подменыша, пересек границу. Я позвал тебя, чтобы ты обвинил его в сговоре с подростком и склонении его к противоуставному колдовству потому, что не могу найти его куратора. Не понимаю, как это возможно.

Семен огляделся в поисках стула, или табуретки. Один из помощников Прохора тут же притащил стул и поставил рядом. Семен сел, оглядел мужчину.

— Думаю, он сделал ещё много запретного, но искать все проступки нет смысла. Я позвал тебя, чтобы ты мог задать свои вопросы, если они есть, — закончил Прохор.

На вид колдуну было лет тридцать, узкое, усталое лицо, глаза закрыты, между веками белая полоска. Над губой бисеринки пота, на висках тоже.

— Сопротивлялся? — спросил Семен.

— Убил одного из наших, почти ушел через тени.

Прохор присел рядом:

— Я не видел такой мощи ещё никогда.

— И вы погрузили его в сумрачный сон.

— Да, хотел быть уверен, что он не сбежит и будет спокойно ждать.

— Сумрачный сон в некоторых случаях может стать переходом сознания. При такой силе...

— Мы напихали ему в рот облаток. С ними не убежит, — мотнул головой Прохор.

На всякий случай Семен осмотрел связанные руки, проверил качество узлов и печатей, осмотрел ноги, горло.

— Проверяешь? — улыбнулся Прохор.

— Проверить никогда не лишнее, — улыбнулся в ответ Семен и подтянув стул, сел ближе к мужчине, прошелся пальцем по закрытым векам, дунул в лицо. Один из помощников пинцетом достал облатку, брызнул под язык из склянки.

Через несколько секунд пот на лице у мужчины высох, он вздохнул, веки дрогнули.

— А, это ты. Ну здравствуй! — усмехнулся он, уставившись на Семена. — Гадаешь, кто я? Ну что же, может когда-нибудь и узнаешь! Но не теперь.

Глаза снова закатились, уехали под веки, судорога прошла по всему телу связанного.

— Живого солнца, быстро! — крикнул Прохор, но даже не окончив фразу махнул рукой: дернувшись еще раз, тело застыло.

— Он мертв.

— Мертв, — прошептал Семен.

Несколько секунд они смотрели на него. Все было кончено.

— Я думаю, он поставил защиту на такой случай, — проговорил наконец Прохор. — Он же знал, что рано, или поздно его поймают.

— Я думаю, он занял это тело на время, а потом успел сбежать через сумеречные поля, — поднялся Семен.

Прохор некоторое время смотрел на него, хмурясь. Потом пожал плечами:

— У тебя есть основания так думать? Реальные основания, а не догадки?

— Это возможно, — ответил Семен.

— Нет смысла применять такой уровень силы в этом случае. Я не вижу причин для таких трат и заморочек, — отрезал Прохор.

— Разделяю твое сомнение. Ничто тут не заслуживает такого уровня колдовства и такой силы. Поблизости ни мощного портала, ни места силы.

— Верно, — произнес Прохор, разглядывая тело. — Не понимаю, что он тут делал, почему тратил свою мощь.

— Если только он не нашел применение своей силе. Если только не нашел что-то очень ценное. Или что-то, находящееся тут создало его силу. Признаюсь, последнее время события, которые происходят тут, беспокоят меня.

— Беспокойство — человеческое слово. Я не понимаю этой эмоции, — хмуро сказал Прохор.

— Мои размышления говорят мне, что балансу грозит беда и мы должны предотвратить её и остановить тех, кто создал угрозу.

— Не понимаю, что привело тебя к таким выводам. Каждый из нас должен отвечать лишь за свой участок в великом деле поддержания баланса. Если мы начнем лезть куда не положено, уподобимся людям. Те, кто присматривает за нами, безусловно видят происходящее, — сказал Прохор. — Оставим им их дело.

— Но ангелы молчат.

Семен произнес эту фразу и тут же пожалел, Прохор взглянул на него прищурив глаза:

— Дела ангелов касаются только их самих. Остановись, пока не перешел черту.

— Но если мир рухнет во тьму?

— Значит такова цель и таков путь этого мира и не нам с тобой мешать начертанному.

— Но мой клиент хочет, чтобы я нашел и наказал колдуна.

— Колдун мертв, ты уже нашёл его и наказал, контракт закрыт, — Прохор кивнул на тело, почти сползшее на пол. — После я свяжусь с тобой и мы обсудим все это еще раз. Возможно, мы проглядели тут что-то, как тогда, в тенях заброшенного дома, пропустили переход границы в следах пожара. Мы обыщем всё. А ты... ни о чем не беспокойся, — последнее слово он произнес другим тоном, растягивая губы в широкой улыбке, но глаза остались теми же, холодными.

Семен кивнул:

— Благодарю за заботу, Прохор. Свяжемся позже.

Ра сидела, свернувшись в клубочек на водительском сидении. Подумав, Семен обошел машину, стукнул в стекло. Она открыла глаза мгновенно.

— Перебирайся на пассажирское, я поведу.

— Как угодно, господин, но я не устала, не думайте!

Семен сел на сидение, завел мотор. За забором копошились люди, он видел, как помощники Прохора тащат коробки в дом.

В эти коробки сложат все склянки, всё имущество, их проверят не один раз, выяснят состав, определят, не применялось ли где-то близко подобное, вынесут приговор еще раз и передадут дело наверх. Те, кто носят белые крылья должны будут решить, что предстоит душе — распыление, расплата, или еще один шанс.

— Господин?

— Что?

— Там... что-то произошло?

— Почему ты так думаешь?

Она помялась:

— У вас лицо... встревоженное.

Он бросил взгляд в зеркало на стекле. Вот как. Встревоженное лицо. А ведь «Беспокойство — удел смертных», тут Прохор прав.

Когда выезжали в поле, два последних дома уже чистили. Из них вытянут всю энергию, гнева, тоски и всего, что могло тут остаться, запакуют, увезут, а остовы домов сожгут в синем пламени, которое очистит не только этот мир, но и мир теней от всяких следов.

Глава 9. Невыполнимый контракт.

Семен сидел на диване. Справа горел камин. На низком столике стояла ваза, полная зимних, красных яблок, свечи, бокал на витой ножке и графин темного стекла. Ра перелила в него бальзам. Зачем? Она сказала «Красиво».

Разглядывая натюрморт на столе и вид за окном, Семен почувствовал удовлетворение и вынужден был признать — это из-за стараний Ра и вида вещей, разложенных её руками. Он протянул руку и Ра тут же подхватила графин и налила в бокал до краёв.

Семен вздохнул:

— Ты можешь отдыхать.

— Если вы не против, господин, я не устала, это вы устали; снимать проклятье — не легкое дело! Я могла бы быть тут, если вам угодно, и наливать напитки, или как-то еще помочь вам восстановить силы.

— И всё же, хороший сегодня был день! — он тут же осекся: откуда это взялось? «хороший». А ведь и правда ему хорошо от того, что снял порчу с этого Максима. Это принесло ему удовольствие.

— Хороший, господин. Вы так ловко управились! Раз! И парнишка сразу порозовел. Его папа будет рад! И парень будет рад, когда придет в себя...

— Включи музыку. Знаешь, включи негритянский джаз.

— Армстронг, или Фицджеральд? Или может быть Макс Роуч, господин?

— Бени Гудмен сегодня будет в самый раз. Хотя нет, включи Энтони. Пусть будет блюз.

— Брекстона, господин? — для порядка уточнила она и нажала кнопки пульта. Мягкая мелодия поплыла по гостиной.

— Неплохо, — пробормотал он. — Да, Прохор прав... прав, слишком много слов обозначающих человечьи эмоции. Беспокойство, наслаждение, удовольствие, хороший, плохой. Разве я могу беспокоиться, или наслаждаться?

Ра рядом молчала. Он выпил еще, покатал во рту напиток, втянул носом, проглотил.

— Можно вопрос, господин? — спросила Ра, подливая еще.

— Я слушаю тебя.

— Почему вы работаете без помощников? У стражей устава много помощников, а вы все время один.

— Мне мешает шум, — подумав сказал он. — Слушать в тишине удобнее и... сейчас в дверь постучат.

— Постучат, господин?

— Да. Марфа поднимается сюда в лифте. Открой.

Марфа ввалилась в квартиру, бросила на пол шубу. Под ней оказалась шикарная ночная рубашка из шелка, вся покрытая пятнами, её мятый подол волочился по полу. Сверху, на рубашке, была надета выцветшая шерстяная кофта. Марфа села на краешек дивана, несколько мгновений смотрела на Семена, а потом разразилась рыданиями.

— Возьмите... — Ра протянула ей салфетки.

— Уйди! — Марфа оттолкнула её рукой.

Некоторое время Семен молча наблюдал за ней. Всхлипы стали чаще, интенсивней. Ни одной фальшивой ноты, она и впрямь страдает.

— Что так печалит тебя?

Она замахала руками:

— Это конец, конец! Конец, а я не го-то-ва!

— Ра, принеси чаю. Капни в него успокаивающего зелья.

— Лучше вино! Неси вино, Ра!

— Да, господин, я принесу чай, — произнесла Ра и убежала в кухню.

— Ты не могла выплакать слезы дома? Нет смысла изливать их здесь, я ведь не могу утешать тебя, Марфа.

— Да разве дело в тебе?! — воскликнула она невпопад и снова принялась всхлипывать.

Ра выглянула из кухни:

— Может подлить успокаивающего зелья в чай, господин?

— Может быть, — с тяжелым вздохом Семен спустил ноги на пол и они тут же утонули в ворсе ковра.

— Ра! А давно у нас этот ковер? — спросил он.

— Ну как же... с самого первого дня, — удивленно ответила она.

Он постоял немного переваливаясь с носка на пятку. Приятное ощущение. Странно, он раньше не замечал ни ковра, ни как здорово ногами тонуть в мягком ворсе. Ах да, зелье.

— Так что будешь пить? Марфа!

— Все равно, пусть будет красное.

Он прошелся, вынул из ящика пузырек, поставил на столик, пододвинул к ней:

— Добавишь себе в бокал. Если не успокоишься через десять минут, выгоню тебя, обещаю. Поэтому пей и рассказывай.

Ра поставила поднос на столик. На подносе лежала бутылка, завернутая в салфетку и штопор.

Марфа, как заправский алкоголик, сорвала пробку, налила в стакан и выпила залпом. Подышала с открытым ртом.

— Семен! Выпей со мной!

— Конечно. Только я такое не пью, мне лучше моего напитка.

— Да хоть бензин! Выпьем! Выпьем, Семен, за мою смерть! Ты придешь на мои похороны?!

— Господь с тобой, что ты? Тебе до смерти еще много лет.

— Все, Семен. Кончилось мое долголетие! Знаешь, что? Она ведь не возвращается! — грохнув бокалом по столу, она рассмеялась истерично.

Налила еще, залпом опрокинула в рот:

— Не возвращается!

— Ты говоришь про...?

— Колдовские силы! Помнишь, я сказала, что слабею? Силы покидали меня, я чувствовала это. Проклятье их жрало! Когда Инфарит чистил меня от порчи, вместе с ней ушли и остатки силы. Теперь я лишь человек. Человек, человечек, вон как... она! — Марфа ткнула в Ра пальцем. — И пришел мне конец.

— Даже если так, до конца, положим, еще есть время. Несколько дней, всего лишь, конечно. Но... ты говоришь, исчезли твои силы? Ты уверена? Может быть ты ослабла, но через время...

— Проверь!

Она раскинула руки, будто хотела обнять его.

Семен пригляделся, нахмурился.

— Ну что? Теперь видишь?!

— Вижу. А Инфарит? Ра говорила, он после чистки был в таком же состоянии, как и ты. Что с его силой? Узнавала?

Марфа вытаращила глаза:

— Нет, я ведь про него забыла!

— Что ж так-то, Марфа? Хоть бы позвонила. Ра, дай... о, спасибо, — он взял телефон и набрал номер.

Голос на той стороне трубки был как у мертвеца.

— Инфарит. У меня тут Марфа. Говорит, потеряла силу. А ты? Как твое состояние?

— Я умираю, господин. Все кончено, смерть уже села мне на ноги и крадется выше. Скоро коснется сердца.

— Мне жаль, Инфарит.

— Тебе не жаль, страж баланса. Ты не знаешь ни жалости, ни горя, таков уж ты. Но я хочу сказать: это ты привел ко мне Марфу. Теперь ты должен, мне, так найди колдуна. Я оставлю тебе то, что ты хотел бы получить, если б умел хотеть.

— Инфарит...

— Я составил контракт, как только понял, что грядет мне. Утром твоя девочка, Ра, получит его. Прощайте.

— Стой, Инфарит, ты когда-нибудь...

— Слышал, чтоб из-за снятия порчи исчезала сила? Нет, никогда.

В трубке раздались гудки.

— И он? — простонала Марфа.

— Не понимаю... ведь я снял проклятье с Максима, сегодня. Да, было не просто, но со мной ничего не случилось. Почему?

— Потому, что у тебя нет души. Нет сердца, нет тела, ничего нет! Не за что зацепиться. А нам конец! Мне конец! Почему?! Так рано! Я не хотела!

— Разве не ты говорила неделю назад, что жалеешь о своем выборе продлить жизнь? Что за лицемерие, Марфа? То ты хочешь умереть, то нет. Я не понимаю тебя.

Она чуть не подскочила, глаза сверкнули яростно:

— Ты... ты...

— Я, да, я, — он зажал её рот ладонью. — Успокойся, хватит рыдать, соберись и подумай, как это исправить. Наверное ты исследовала источник силы прежде? Я помогу всем, чем нужно.

Она помотала головой и слезы хлынули из глаз. Семен убрал руку.

— Я только и ду... ду-у-маю, как быть! Но выхода нет! Я чую могильный хлад! Смерть дышит мне в лицо! Она уже занесла надо мной косу!

— Ты даже не пытаешься...

— Нет смысла! Все испробовано! Ни разу еще я не слышала, чтобы колдун лишался своей силы из-за снятия проклятья! Такого не бывало прежде! И я хочу...

Её голос просел, она тряхнула головой, отгоняя слезы:

— Чтобы ты сделал для меня всего две вещи. В память о былом. О тех днях, когда я... — всхлип, — была так молода и любила тебя. Ты ведь знал, что я любила тебя! Ты не мог не знать, ты это чувствовал!

Она закрыла лицо руками. Семён молча погладил ее по спине.

— Так что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Найди того негодяя. Пусть он заплатит сполна за всё! Обещаешь?

— Что еще?

— Что ещё? Ничего. Да, проверь Гришаню. Вдруг это он сделал? Ты ведь не знаешь... мы расстались очень плохо.

— Разве? Я думал, он нашел другую, а ты его отпустила?

— Я не говорила... он ревновал к тебе постоянно. Он ведь колдун и знал, что я чувствовала к тебе и что к нему. Он сравнивал и ему не нравилось то, что он видел. Мы начали ссориться... потом всё стало ужасно.

— Я проверю его, хорошо. Не думаю, что это сделал он. У Гришатки никогда не было таких способностей. Мне рассказать ему о тебе, когда я его увижу?

Она покачала головой:

— Ни к чему. С ним все было ярко — эпоха неона. Но не по настоящему. Я не любила его на самом деле.

— Хорошо.

Она подняла голову. Глаза у Марфы были красны от слез:

— Обещаешь? Сделай это ради меня, а не по контракту!

Он тяжело вздохнул:

— Я не могу. Ты ведь знаешь.

Она кивнула, шмыгнула носом:

— Знаю. Вот...

Из кармана она достала смятый, политый слезами листок.

— Знала, но надеялась, что хоть теперь ты... А, не важно! Тут все написано и стоит моя подпись. А оплата... помнишь, что из моих вещей тебе нравилось? Так вот, забирай их. Они теперь твои.

— Спасибо, Марфа, — он передал бумагу Ра.

Марфа допила остатки из чашки и встала:

— Ну что ж, прощай!

— Куда ты? Оставайся.

— Слишком мало мне осталось, чтобы тратить время на бездушную сущность не способную любить.

Он развел руками:

— Что уж есть. Но куда ты направишься? Скажи мне, если найдется выход, мне нужно будет тебя найти.

Она горько усмехнулась:

— Не пытайся всучить мне эту ложь, не пытайся завернуть в надежду пустоту, как цыганка дрянной товар в цветную бумагу! Впрочем, нет секрета, куда я еду. В деревню Расставки Псковской губернии. От неё остался только один дом. Я сохраняла его ради памяти все эти годы. Теперь поеду умереть туда, где родилась, где первый раз ходила босиком по траве, первый раз...

Она махнула рукой и пошла в прихожую, качаясь и всхлипывая. Ра протянула ей руку, но Марфа покачала головой и прижала девушку к себе:

— Не трать жизнь понапрасну, милая! Прощай.

Хлопнула дверь. Семен сел в кресло. Ра молча подошла и убрала поднос и чашку, вытерла капли слез со стола.

— Господин? Скажите, почему вы не сказали ей, что уже нашли колдуна?

— Потому, что это не тот колдун, я знаю. А найти настоящего я не смогу и вот это, — он показал ей контракт, оставленный Марфой, — уже считается выполненным и закрытым, хоть это и не так.

Ра тяжело вздохнула и ушла.

Семен слышал, как она всхлипывает в кухне.

Глава 10. Ра.

Карина позвонила на другой день, ближе к вечеру.

— Можно я приеду и мы поговорим? Только мы сначала будем говорить, а все остальное будет после?

— Всего остального может вовсе не быть, если ты так желаешь. Приезжай, я не против, — сказал он.

— Хорошо. Скажи мне адрес. После прошлой встречи я плохо помню где ты живешь.

— Оставайся там, где стоишь, я сейчас заберу тебя.

Он усмехнулся, когда услышал её вопрос:

— Хорошо! Я...

— Я знаю где ты.

Она стояла на остановке и смотрела сразу во все стороны, но все равно заметила Семена только когда он подошел совсем близко. Вздрогнула, пару мгновений не знала, улыбнуться, или не стоит, потом все же улыбнулась.

— Здравствуй. Как ты узнал, где я?

— Пойдем?

Она топнула ногой:

— Опять! Ты не отвечаешь на мои вопросы!

— Не отвечаю.

— Почему?

Он пожал плечами:

— Хорошо, отвечу. Я слышал.

— Что ты слышал?

— Звуки вокруг тебя. Этого хватило.

— Я-асно.

— Ты сомневаешься, хотя уже знаешь, что я не человек и могу создавать вещи из ничего. Понимаю — всегда трудно осознать такое. Но я покажу. Идем.

Он взял ее за руку и повел за собой.

— А где твоя машина?

— Машина не нужна. Смотри внимательно.

Они перешли дорогу, вошли в полутемный двор, затем он повел её ещё дальше, на другую сторону, где фонарей не было и у ряда гаражей шагнул, нащупывая самый короткий путь, качнул слабый разлом, проник в него, потянул Карину за собой. Миг, и они оказались в паре кварталов отсюда, на другой стороне района. Он вывел ее к проезжей части, освещенной фонарем.

— Видишь?

Будто очнувшись, она смотрела по сторонам.

— Но как? Как?!

— Невозможно, да?

— Да...

— Идем.

Снова он увёл её вдаль от освещенных мест, за площадку, в заросли деревьев. Новый переход и вот они уже на другой стороне. В этот раз удалось пройти довольно большое расстояние и оказаться на другом конце города. Карина оглядывается по сторонам, крутит головой. Семен усмехнулся. Сказал назидательным тоном:

— Мир гораздо больше чем ты видишь. Физический мир это лишь часть огромного. Вы живете будто в крошечном пузыре, а вокруг вас бескрайний мир, полный невероятных чудес. Но вы не видите его и говорите: ничего нет. Это не так.

— А...

— Помолчи немного, я хочу перешагнуть еще раз.

Он снова ведет ее в темноту, пробует, раздвигает пространство, тащит, она вскрикивает: впереди яркой свет, наверное ей это видится, как пресловутый «свет в конце тоннеля», о котором они так любят рассуждать. Семен дергает её и вот, она вылетает за ним следом прямо на площадку к двери в его квартиру.

— Жди здесь, я открою.

Он отпускает её руку, через межмирье минует стену, и оказавшись с той стороны, открывает дверь. Карина, бледная, как бумага, смотрит на него. Глаза у нее огромные, испуганные и удивленные.

Она шагает в квартиру и бормочет потрясенно:

— Кажется, я сошла с ума. Или попала в сказку, где чудеса возможны!

— Но как ты это делаешь?!

— Очень просто — нахожу ближайшие точки в пространстве и соединяю их через разломы в пространстве.

— Ага! — со странным смешком воскликнула она.

— Вот, выпей, — он протянул ей бокал красного лимонада. Карина берет бокал и пьёт большими глотками.

— Это слишком сладко и крепко, — он садится напротив.

— Мне сейчас это нужно.

— Хорошо. С чего начнем? Может быть мне стоит рассказать тебе одну вещь, чтобы у тебя не осталось иллюзий? Я не могу стать Эдвардом из Сумерек. Это важно помнить.

— Что?! И для чего ты сказал это?! Можно подумать...

— Я должен предупредить. Говорил уже, что не человек, а сущность. У меня нет чувств и эмоций. Все, что могу чувствовать — только отражение чужих чувств. А отражение всегда слабее. Я могу ощущать отголоски человеческой любви, радости. Мне даже нравится это. Но любить сам я не умею и никогда не смогу, как ты никогда не научишься проходить сквозь разломы в пространстве. Некоторые вещи нужно принять такими, какие они есть прежде, чем они причинят тебе боль.

— Я вовсе не влюблена в тебя! И не собираюсь...

— Люди. Никто из вас не говорит: сегодня я разгневаюсь, сегодня я обижусь, сегодня я полюблю. Чувства живут отдельно от разума, это важно понимать. Ты не знаешь, что почувствуешь завтра.

Она вдруг рассмеялась:

— Господи, какая чушь!

— Да?

— Ну подумай сам: если люди не властны над чувствами, какой смысл предупреждать, что не надо чего-то там чувствовать?!

Семен пожимает плечами:

— Лучше все же сказать. Ну хорошо. Ты хочешь спросить еще о чем-то?

— Да, — она отставляет бокал. Щеки у Карины розовеют от его близости, она смелеет:

— Кто та девушка? Помнишь, утром она пришла, когда я ночевала тут?

— Кто та девушка?

— Ты сказал про нее какую-то чушь... рабыня? Кхм... объясни мне. У таких как ты нет понятия верности, как нет эмоций? Вы спите с кем хотите? И почему ты назвал ее рабыней?

Семен наполнил её бокал снова.

— Мы понимаем, что верность важна для людей. Я отказал в сексе женщине, которая пришла ко мне на другую ночь после того, как ты ночевала тут.

Её глаза лезут на лоб:

— И часто к тебе приходят женщины?!

— Не часто, — он понимает свою оплошность. Как же трудно с людьми!

— Ко мне приходила бывшая любовница, мы давно расстались. Она попала в беду, просила помощи, потом предложила свое тело и я ей отказал. А по поводу Ра... пусть она сама расскажет кто она и почему тут. Хорошо?

— Ну пускай сама расскажет, — Карина разводит руками, — Только когда я ее увижу?

— Ра! Ра, иди сюда!

— Что?! — шипит Карина. — Она здесь?!

Некоторое время Семен смотрит на нее — чем она опять недовольна? Но тут уж ничего не поделать.

— Да, она часто бывает тут. Почти всегда, хоть у неё есть и своё жильё.

— Вы звали, господин?

— Нам нужно поговорить, Ра.

— Господин, простите меня за этот бокал! Я закажу такой же вместо разбитого! — она встает на колени, смиренно сложив руки в замок.

— Ответь на все вопросы этой девушки.

— Хорошо, господин.

Карина, тем временем округлила глаза, разглядывая коленопреклоненную Ра:

— Что за долбаный БДСМ?! Вы извращенцы, да?!

Потом она видимо вспоминает о том, как они сюда шли и желание убежать отходит на второй план перед любопытством. Она вздыхает.

— Как тебя зовут, девушка?

— Ра, госпожа.

— Не называй меня госпожой!

— Как прикажете, госпожа.

— Как твое имя? Настоящее имя?

— Мое настоящее имя — Ра, госпожа, я ведь уже сказала. Ра, как рабыня господина. Это самое настоящее мое имя, госпожа.

— Да что это такое?! Рабыня?! Послушай меня, ты не рабыня, ты можешь уйти отсюда, никто тебя не удержит.

Ра смотрит на нее огромными, удивлёнными глазами, потом в них появляется испуг, который растет все больше. Карина видит это и продолжает ее убеждать:

— Ты можешь уйти навсегда и он не причинит тебе боли!

— О, господин! Что же я сделала... За что вы гоните меня?!

Она всхлипывает, закрыв лицо руками, потом ползет к его ногам. Карина ошеломленно смотрит на это.

Семен гладит Ра по волосам, усмехается:

— Не волнуйся. Все хорошо. Ты ни в чем не провинилась и я не гоню тебя. Эта девушка хочет узнать кто ты и почему ты тут, вот и всё.

Ра робко поднимает голову, вытирает слезы:

— Так вы не гоните меня?

— Нет, я же сказал.

— Хорошо, господин.

Затем она поворачивает голову к Карине и говорит почти свысока:

— Я остаюсь ради искупления.

— Так не будет толку, — вздыхает Семен. — Так вам не понять друг друга. Ра, расскажи все с начала. Как мы встретились и почему ты тут осталась. С самого начала, не спеша.

— Ах, это! Хорошо, господин. Если говорить с начала, я родилась в семье не очень добрых людей и меня мало воспитывали, а от природы моей душе было не дано различать добро от зла, как некоторым. И я связалась с дурной компанией. Мы были подростками, не хотели учиться, хотели удовольствий и быть значительными и известными. Чтобы нам все поклонялись. Ради удовольствия мы делали разные вещи. Сначала не очень плохие: жгли почтовые ящики, кидали из окна пакеты с водой. Это приносило нам радость. Потом мы побили мальчика в нашей школе. Он никому не рассказал и нам понравилось.

— Ра, расскажи, что именно вам понравилось? — спрашивает Семен.

— Ну, он ничего не мог, а мы были сильнее. Могли делать все, что нам хочется. Имели над ним власть. Он никому не сказал — он нас боялся. Потом мы ловили его еще несколько раз. Дальше рассказывать, господин?

— Без подробностей.

— Однажды мы нашли щенка...

— О господи! — простонала Карина.

— Только не нужно подробностей, Ра.

— Хорошо, господин. Без подробностей — щенок умер.

— А кого вы нашли потом? — вкрадчиво спрашивает Семен.

— Одинокую старушку. Она сама нас впустила в дом. Она жила одна и никто к ней не приходил несколько дней. Мы делали... всякое. Потом она умерла. Мы подожгли дом и ушли.

— Го-осподи... — шепчет Карина.

— Они подожгли дом и сбежали, а меня нашел её внук, — сказал Семен. — Он хотел справедливости. Его бабушку будто растерзали звери. Многие догадывались, кто приложил руку, но доказательств не было и им было по тринадцать лет. Молодые зверята, которым не место среди людей. Он пришел и попросил помощи. Я предложил пройти обычную процедуру. Это делается так: я нахожу виновных и предлагаю раскаяться. Если они соглашаются, то становятся неподсудны. Если же нет...

— То есть, они скажут: ах, мы убили человека, нам так жаль и все?! Они уже не виновны?!

— Карина, ты не очень понимаешь, что такое искреннее раскаяние. Это не слова, а трансформация души. Изменение, настолько полное, что уже невозможно жить как прежде.

— Но...

— Когда я прошу о раскаянии, не ожидаю его немедленно, но ищу намерения раскаяться, искреннего, идущего от сердца. Если я вижу его, я отступаю. Но сказать по правде, такое бывает слишком редко, со мной — никогда не случалось такого.

— Что было потом?

— Он нашел нас... — говорит Ра бесцветным голосом. — Рассказал всё тоже, что и сейчас говорит. Мы смеялись над ним и он оставил нам свой телефон и ушел. А потом... у всех было по-разному. И я только недавно поняла все, господин. Помните, вы сказали, там, в офисе Ракиса? Все его деяния предстали перед ним такими, какими они всегда были? Самые первые видения, которые были у нас, всего лишь отражение ваших собственных мыслей, сказали вы. По ним они и нашли нас... о боже, только теперь я поняла, что с нами случилось, господин.

Ра наклонила голову и закрыла лицо руками. Вытерла лоб.

— Вы все сделали сами тогда, сказали вы. Не я открывал перед вами преисподнюю... это сделали мы, мы сами, вы только показали путь...

— Ра, Карина не понимает тебя. Ты рассказываешь ей, а не себе самой.

— Простите, господин, — она будто очнулась и тряхнув головой, продолжила:

— Я возвращалась домой вскоре после встречи с господином и его предупреждения, как вдруг кто-то крикнул: «помогите»! Голос шел из открытого люка и я пошла посмотреть. Там на дне кто-то двигался, в темноте не видно кто. Я смотрела сверху некоторое время, смотрела и слушала. Голос был странный, знакомый. Потом глаза привыкли и я увидела на дне, там, был человек. Его окружали со всех сторон странные тени. Я всё не могла разглядеть их получше. Потом разглядела. Это были чудовища. И тогда человек, которого они обступили, поднял голову и крикнул мне жалобно: «Помогите!». Это была я сама. Вот почему я узнала голос — это был мой голос. Я вскрикнула и они тоже подняли головы. Я увидела их лица. У них было одно лицо у всех — лицо той старушки. А потом они набросились на ту меня, что была внизу и я убежала.

— У других из нашей компании тоже случились похожие вещи. Миша, который придумал пойти к старушке, ехал на электричке на дачу и задремал. А проснулся в пустом вагоне. В тамбуре, за дверями было совсем темно и там, в темноте, кто-то был. Свет в вагоне начал тускнеть и он понял, те, из тамбура, сейчас доберутся до него и выскочил, когда электричка остановилась. Только вот она остановилась в поле и те, из тамбура вышли тоже. Он бежал очень долго, пока не пробрался к дороге. Ему повезло — остановилась какая-то попутка. Его отвезли домой.

— Мы все собрались и оказалось у каждого случилось что-то такое. Но мы не знали, что делать с этим. Разошлись, договорившись забыть. Но они начали появляться. Идешь домой, в темноте видишь их. В подворотне. В темном переулке. Они подбирались все ближе. Мы начали видеть их в сумерках и потом — днём, в тени. Потом они пробрались в дома к нам. Мы видели их в ванной, когда там выключен свет, под кроватью, за батареей, в кладовке. В любой момент, где угодно, если только была хоть малая тень.

— И мы перестали выключать свет, но я все время слышала их шуршание на границе, там, где начинались тени и знала, рано, или поздно они подойдут еще ближе. Наташа тоже понимала это, она сказала: надо жить на полную, пока они до нас не добрались. Потом...

Ра бледнеет:

— Мы начали видеть их и при свете. Но они не приходили, если рядом были люди и мы стали все время держаться рядом с кем-то. Первым умер Миша. Они забрались к нему в солнечный день, когда родители уехали на рынок. Он позвонил и рассказал, что они тут, рядом. Мы помчались к нему, но ничего не могли сделать. Они были всюду — вокруг него. Они... издевались. Миша бегал от них, а они ранили его. Постепенно их удары становились всё сильнее, пока они не начали...

— Без подробностей, Ра, — мягко напомнил Семен.

Ра закашлялась и схватилась за горло.

— Выпей воды.

— Не надо, господин, спасибо, вы так добры! Так вот, Миша умер. Это было ужасно и мы убежали.

— Мы убежали. Наташа сказала, надо уходить дальше из города, может они не найдут нас, если уехать. Ее достали прямо в поезде. А мы с Толей решили бежать в церковь. Они не смогли зайти, но ночью нам пришлось выйти на улицу. Мы остались в ограде, на освященной земле, но они ждали снаружи. Мы поняли, что долго так не продержаться. Нас могли выгнать, или родители увезли бы. Тогда мы вспомнили про господина и его предупреждение. Мы позвонили ему. Он ведь оставил номер. Мы были на все готовы, — она сглотнула.

— Господин забрал нас и чудовища не подходили близко. Господин привез нас в поле и велел выходить из машины. Вокруг был туман. Но даже в тумане мы видели их. Они тянули к нам острые когти... только присутствие господина сдерживало их. Мы валялись в ногах умоляя о пощаде, мы плакали и молили, молили его. Но господин сказал: я уже предупреждал вас. Вы получили за свои поступки, за свое зло, причиненное людям, за нежелание раскаяться. Тогда Толя закричал, что все это из-за господина. Он кричал: «давай, убьем его и все прекратиться»! А я стала просить, чтобы господин помог мне раскаяться, ведь я не умею. В тот момент я очень хотела раскаяться. Толя остался там, а меня господин посадил обратно в машину. Я слышала, что было с Толей когда мы уезжали. А мне господин сказал, что поможет, но искупление возможно, только если я сама буду стараться. Если я научусь отрекаться от своих прихотей и капризов и научусь любить людей и мир. И я очень хочу. Поэтому я здесь и никуда не уйду. Я благодарна господину за помощь. Очень. За его милосердие и подсказки. Он не дает мне стать гнусной и указывает, если я стремлюсь к злу и дерзости, хоть я не заслужила его помощи и его доброты...

— Ну что ж, Ра, спасибо за твой рассказ. Иди, — проговорил Семен.

— Да, господин.

Карина проводила ее долгим взглядом:

— Меня всю трясет. Неужели это правда?

— Правда.

— Кто же ты? Я не понимаю!

— Суть моя — зеркало. Я отражаю души людей. Они смотрят мне в глаза и видят себя самое. Поэтому они боятся меня. Посмотреть мне в глаза на один миг — тяжкое наказание. Люди кричат от боли. Они боятся меня. Все, кроме тебя. И когда я вижу твои глаза, я радуюсь.

Карина посмотрела на него долгим взглядом:

— А почему же я могу смотреть тебя в глаза? Чем я отличаюсь от остальных?

— Важный вопрос. Наверное твоя душа содержит слишком много света, чтобы бояться меня. Ты смотришь мне в глаза и не видишь ни боли, ни зла.

Она покачала головой:

— Нет... я не хорошая. Я совершала много дурного!

— Вы, люди, во многом не понимаете природы зла, дурных умыслов и грехов. Потому оставь, ладно? Я не хочу потратить всю ночь на разъяснения.

— На что же ты хочешь потратить ночь?

Он горько усмехнулся:

— Ты знаешь, я не могу сказать даже этого потому, что мне нельзя хотеть. Я зеркало. Хотеть можешь только ты. Решай.

Карина ушла утром. Семен слышал, как она собирается, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не разбудить его. Как будто можно разбудить того, кто вовсе не спит! Уже одетая, она подошла, несколько секунд смотрела на него, потом наклонилась, коснулась рукой плеча сквозь одеяло и так же тихо вышла в прихожую. Хлопнула дверь. Семен сел и посмотрел туда, будто ожидал, что она могла остаться с этой стороны двери.

Потом встал, сбросил на пол простынь, надел домашнюю одежду (тоже придумано Ра — домашняя одежда, прежде он не заморачивался этим).

Семен вышел в прихожую и свернул направо от двери, в длинный коридор. Порой он не ходил в эту сторону месяцами, да и зачем? Вся жизнь проходила в зале-кухне, у камина и панорамных окон. Тут он отдыхал, принимал гостей, порой вовсе забывая, что существует еще несколько комнат.

Ра держала двери в комнаты открытыми, чтоб воздух не застаивался и проходя мимо он видел в спальне кровать с заправленным бельем, у одеяла гостеприимно отвернут уголок. Следом шла еще одна спальня, а затем кабинет.

На столе не было ни пылинки, полки, подоконник и все сияло чистотой. Он вытянул ящик и достал пачку бумаги. Разложил на полу в хаотичном порядке, затем взял один лист и поднял в воздух. На парящем листе медленно проявились буквы: Карина.

Итак, отсюда все началось. Он поднял следующий лист. «Р. Н., её любовник». Лист повис чуть ниже.

«О.С., брат и его сын, родственники Карины»

«Максим, сын босса Карины»

«Марфа, Инфарит, случайные жертвы.»

На отдельном листке он вывел: «Колдун» и подвесил лист на одном уровне с Кариной. Посередине, в воздухе, вывел огненный знак вопроса, проговорив:

— Что ему нужно?

Оглядев всех жертв, качнул головой: пока это вообще не понятно.

«Невероятная сила. Несоизмеримая полученному» — стало строкой под словом «Колдун». Нет ничего, что стоило бы затрат на идеальные проклятья и столь прекрасную маскировку перехода. Он задумался.

Нечасто колдуны решают отойти от устава. Ведь каждый колдун прекрасно понимает, что будет, если его нарушить.

Как только на человека осыпается то ли бремя, то ли счастье магической силы, приходят стражи устава, чтобы объяснить основные правила.

Стражи бывают убедительны, не секрет, что люди беспечны, забывают все, что не кажется им важным, поэтому среди стражей есть негласное правило: показывать новоявленным колдунам последствия нарушения устава.

Семен, которому более сотни лет назад выпало стать куратором Марфы, молодой ведьмы из Псковоской губернии, хорошо помнил, что придумал, дабы молодая девушка впечатлилась, и впечатлившись не перешла черту. После того они стали любовниками. Марфа тогда впечатлилась не только предупреждением, но и тем, кто его вынес. Семен помнил ее взгляд, взгляд покоренной женщины, готовой на все. Он знал, она придет сама и она пришла. Потом они провели вместе целый год...

Отогнав ненужные образы, Семен вернулся к делу. Итак, все колдуны знают об уставе и последствиях. Да, порой некоторые из них все же решаются нарушить устав, но только ради чего-то очень значительного.

Должна быть цель, важная цель, чтобы рискнуть жизнью, силой и душой. Он перебрал в памяти некоторые случаи с которыми сталкивался, и о которых слышал. Однажды колдун нарушил устав, убегая от преследований, находясь в смертельной опасности. Был случай, когда колдун пересек границу ради любви. Он потерял возлюбленную и не в силах жить без неё, отправился искать её копии. Или вот случай, когда колдунья, прознав про некий прекрасный мир решила уйти в него и там затеряться.

Бывало, нарушали устав ради корысти. Пару десятков лет назад Семену попался колдун, научившийся отбирать силы других магов. Уже потом выяснили, что колдун хотел собрать силы десятков магов, надеясь, что так станет сильнее стражей, сильнее всего сущего и сильнее самого Бога. Жажда власти, или отсутствие понимания, как действует сила, сгубила его? Они говорили со старым Прохором об этом ночь напролет.

Другие случаи тоже несли в себе истории попыток махинаций ради особенных благ. Но тут, в городе и окрестностях не было ничего привлекательного, что стоило бы таких усилий. Может быть неподалеку были всплески силы и маг надеялся добраться до них? Надо спросить у Прохора...

Семен вывел на листке: «Всплески силы неподалеку». Когда этот лист встал вниз, в колонку колдуна, он вдруг вспомнил кое-что важное сказал ему старый Прохор. В день первого снегопада, когда они пили вместе спирт и говорили о чистых душах, а потом он сбежал. Прохор сказал что-то вроде: положи на площади бриллиант размером с голову Кусимира и отойди и наблюдай. Вот что бывает, когда чистая душа входит в этот мир.

Семен вывел: «Чистая душа — сокровище? Её можно как-то использовать?» и повесил его в третий столбик.

— Как думаешь, кот? Можно ли вообще использовать чистую душу? Обычная душа — сокровище, а чистая ?

Никто не ответил и Семен огляделся. Кота не было. Оставив листки, он вышел в коридор:

— Кусимир? Где ты?

С кухни показалась Ра:

— Господин? Вы звали?

— Где Кусимир?

Она пожала плечами:

— Он вчера был, когда приехала Марфа. Тёрся о её ноги, потом она ушла, а я больше не видела его...

Отодвинув Ра, Семен вернулся в гостиную, осмотрел все полки, нагнулся и заглянул под диваны.

— Миски полные! Он ни кусочка не тронул, господин! — с кухни крикнула Ра.

— Кусимир! — Семен снова вышел в коридор, вошел в спальню, заглянул под кровать, в щкаф.

— Кусимир! — Ра искала его в другом конце.

— Кусимир! — он вошел в следующую спальню.

— Кусимир! Кис-кис! — он вошел в кабинет, встал на колени и заглянул под стол. Из дальнего угла мигнули два глаза и исчезли.

— Кусимир! — протянув руку он вытащил кота через просвет и положил на ковер.

Шерсть у кота свалялась в клубок, на боку виднелись капли крови.

— Ты где был?! Ра!

Она воскликнула над ухом:

— Да, господин!

— Живого солнца, быстрее! И шерстяной платок.

Он осторожно поднял Кусимира и уложил на кресло. Кот тяжело вздохнул и закрыл глаза.

— Что с тобой было? Кто тебя?

Кусимир ничего не ответил.

— Вот, господин! — Ра ткнула пузырек прямо ему в руки.

Семен вытащил пробку, тщательно отмерил каплю, плеснул на ладонь, размазал, налил воды пол глотка сверху, провел пальцем, смешивая. Затем зачерпнул этой воды совсем немного и ловко разжав коту зубы, вылил прямо на язык.

— Убью, — тоскливо пообещал кот.

— Ты главное поправляйся! — Семен потрепал кота по загривку и желтые глаза сверкнули, будто он пообещал: вот теперь убью точно!

Ра отстранила его, закутала кота в шерстяной платок, шепча на ухо бессвязную ерунду таким голосом, каким говорят с младенцами. Почему-то её ласку Кусимир принимал спокойно. Кот прикрыл глаза, живое солнце начало свое действие: он засыпал, вытянув лапы.

Семен вернулся в кабинет. Листки так же парили в воздухе.

«Причина применения силы. Цели колдуна?»

«Найти старого Прохора».

«И расспросить о чистых душах подробнее», дописал он.