Чистильщик

Глава 1

Раньше Эрик думал: лучше быть мертвым героем, чем живым мерзавцем. Вот только герой из него получился так себе. А умирать оказалось ужасно обидно. Принесла же нелегкая этих чистильщиков.

А ведь так здорово начинался день. Яркий весенний день, когда солнце припекало так, что через четверть часа прогулки Эрик засунул шапку и перчатки за пояс. Они с Марой бродили по ярмарке: слушали уличных певцов, хохотали над представлением в кукольном балагане, даром. что большую часть шуток при профессорах лучше не повторять. Смотрели, как мужики пытаются влезть по намазанному жиром столбу за подарками. Те выглядели щедрыми, для простонародья, конечно. Живой петух, цветастый платок, новая куртка.

Один дотянулся было до петуха, но птица, захлопав крыльями, тюкнула мужика клювом по темечку. Не удержавшись на столбе, тот стремительно заскользил вниз. Толпа ахнула. Эрик успел плетением сгустить воздух у самой земли, так что мужик упал точно в студень, не убившись.

— Смотри-ка, петуха так и не выпустил, — сказала Мара. — Здорово ты успел.

Эрик довольно улыбнулся. Наверняка в толпе были и другие школяры, но не у каждого бы вышло так быстро сообразить и так четко сплести.

Мара развернулась к нему, улыбнулась.

— У тебя веснушки, — она коснулась его переносицы. — Солнышко поцеловало.

Эрик перехватил ее руку, поднес к губам. Веснушки и веснушки, эка невидаль, каждый год вылезают, хоть и не рыжий, а русый.

— Лучше ты меня поцелуй. Солнышко обойдется.

Она рассмеялась, потянулась на цыпочках. Эрик обхватил ее за талию, прижимая крепче. Оторваться от ее губ получилось не сразу.

— Мне нравится, — сказала, наконец, Мара. — И ты мне тоже очень нравишься.

Она взъерошила ему волосы. Эрик мотнул головой, откидывая с глаз непослушные пряди. Осенью кто-то подмешал ему в порошок мыльного корня смесь, воспламеняющуюся от воды. Ожоги тогда залечили быстро и чисто, наставник был мастером исцеляющих плетений. Не осталось даже намека на шрамы, но пришлось остричься почти наголо. За зиму пооброс, конечно, но в зеркало лишний раз смотреть не хотелось: велика радость видеть, стал похож на простолюдина после тифа.

Впрочем, зачем парню в зеркало заглядывать? Бриться, разве что. И то пока не каждый день приходилось.

Тот случай был один из немногих, когда вмешались преподаватели. Обычно считалось, что школяры трех выпускных лет способны сами разобраться, против кого дружить и как встроиться в неявный табель о рангах, так что взрослые контролировали лишь малышей — но не когда шуточки напрямую угрожали жизни. Зачинщик исчез. Его подпевале, который сам в той проделке не участвовал, Эрик подсыпал в постель порошок, вызывающий чесотку, и на этом счел историю законченной.

Он снова тряхнул головой, ругнулся. Чмокнул Мару в нос. Холодный.

— Замерзла? — спросил Эрик. — Пойдем, погреемся. Пирогов хочешь?

***

После яркого весеннего солнца таверна казалась полутемной. Эрик, пропустив Мару вперед, замешкался в дверях, давая привыкнуть взгляду. Кто-то толкнул в спину, ругнулся. Эрик обернулся.

— Мешаю, добрый человек?

Демонстративно поправил рукав, по-прежнему стоя в дверном проходе. Солнце блеснуло на серебряном браслете школяра. Толкнувший сглотнул.

— Нет-нет, господин. Прошу прощения.

Эрик кивнул, злорадно позволил себе помедлить еще несколько мгновений, чтобы этот в следующий раз думал, на кого рот разевает. Формально у одаренных — даже полноправных магистров, не то что школяров — не было ни власти, ни права владеть землей и людьми, ни возможности наследовать. Но у них был Дар. Солнечный и все земли вокруг принадлежали университету, имя и титул прежнего владельца забыли давным-давно. А в столице, сам король, говорят, прислушивался к советам тех одаренных, что оказались при дворе.

Эрик за руку подвел Мару к столу. Подальше от входа, чтобы не мешал сквозняк. Огляделся: народа полно, служанки, мельтешат туда-сюда. Хозяин, предвидя наплыв гостей во время ярмарки, явно нанял новых. Хлопотливых, но бестолковых.

— Сам схожу, ждать неохота.

Пахло в трактире так, что живот подвело, хоть Эрик давно успел забыть, что такое настоящий голод. Он подошел к стойке — народ торопливо подался в стороны. Заказал две кружки пива и пирог с осетриной: после долгой прогулки хотелось есть. Служаночка, проходя мимо, задела крутым бедром, пискнула, захлопав ресницами, мол, прошу прощения, господин. Он улыбнулся, оглядев ее с головы до ног — девчонка и правда была хорошенькой, чего бы не посмотреть — снова отвернулся к хозяину. Если кидаться на всех хорошеньких девчонок, что улыбаются одаренному, ни на что другое времени не останется. Трактирщик долго ждать себя не заставил: собрал небрежно брошенные монеты, взамен выставив тарелку с пирогами и две кружки пива. Эрик едва заметно кивнул служанке, та подхватила еду, понесла следом.

Около Мары уже крутился какой-то хлыщ в ярком плаще, кто-то из благородных, заглянувших на ярмарку. Эрик едва заметно приподнял бровь — красавчик тут же исчез. Мара рассмеялась. Эрик бросил служанке медяк, сел. Зажег светлячок, чтобы не сидеть в полутьме.

Пироги тут всегда были отличные, даром, что рыба — еда для простонародья. Ничего, и благородные не брезговали. И…

— Чистильщики. — негромко сказала Мара.

Эрик отставил кружку. Глаза бы на них не глядели.

В дверь зашел мужчина, лет тридцати, высокий, темноволосый и сероглазый, с узким породистым лицом, хоть и подпорченным загаром. Перстня магистра он не носил. Зато на зеленом плаще переливалась разноцветными бликами застежка в виде четырех языков пламени. Говорили, такой сплав можно получить лишь плетением, секрет которого знали только чистильщики. По таким застежкам их и узнавали.

Мужчина, повертев головой, пристально уставился на компанию, сидевшую за столом у двери, поближе к свету и свежему воздуху. Бормоча извинения, мужики подхватили еду и кружки, исчезли, будто ветром сдуло.

Следом за первым в дверь шагнула девушка, на вид немного старше Эрика. Рыжие кудри засветились на солнце золотым ореолом и погасли в полумраке трактира. Девушка устроилась на лавке с ногами, прислонилась к стене, закрыв глаза и, казалось, потеряла интерес ко всему вокруг. Перстня на ее пальцах тоже не было. Третьим оказался смуглый мужчина лет тридцати пяти — Эрик подумал, что все виденные им чистильщики были намного моложе. Потом накинул еще лет пять, разглядев серебряные пряди во вьющихся мелким бесом волосах и бороде. Одаренные не носили бороды, оставляя растительность на лице уделом пустых. Но многие чистильщики словно демонстративно пренебрегали приличиями. Вот как этот, например.

Чистильщик оглядел трактир, прежде чем сесть. Глаза у него были черные, жуткие, так что невольно вспоминались деревенские байки про дурной взгляд. И тоже без перстня. Словно специально показывают, что принадлежность к одаренным им не важна. Вот знак ордена — другое дело.

Эрик снова посмотрел на дверь, ожидая четвертого, но больше никто не появился. Странно.

— Давно их не было, — негромко произнесла Мара, пристально разглядывая мужчин.

Эрик мысленно поморщился, проследив ее взгляд. Впрочем, будь на их месте кто другой, он не обратил бы внимания: смотреть — не трогать. Но пялиться на чистильщиков… Когда-то такой же отряд проходил через его родную деревню. Отец припоминал это матери все те годы, что Эрик жил в его доме. А самому ему не говорил об этом только ленивый — кличку «ублюдок» он выучил раньше чем имя, а драться пришлось научиться едва ли не до того.

— Пойдем отсюда. — сказал он, парой глотков опустошая кружку.

В конце концов, дожевать пирог можно и на ходу. Тепло сегодня, впору и плащ скидывать. Погуляют чуть дольше, прежде чем снова садиться за учебники.

— Дай доесть. — Мара снова глянула на чистильщиков. Те о чем-то переговорили вполголоса. Тот, что казался постарше, перевел взгляд на одну из служанок — те уже вились вокруг аж втроем — и так же негромко начал что-то заказывать. Породистый уставился на Мару, широко улыбнулся.

Эрик напрягся было, но девушка быстро отвела взгляд, уткнувшись в кружку. Чистильщик едва заметно пожал плечами, что-то сказал служанке. Та захихикала. Мужчина обнял ее за талию, впился губами в губы, не торопясь отпускать. Девчонка, впрочем, недовольства не выказала: снова захихикала, когда, наконец оторвавшись, чистильщик хлопнул ее по заднице, беги, мол, работай. Захлопала ресницами, но мужчина со скучающим лицом отвернулся к спутнику. Служанка упорхнула. Чистильщики снова перебросились парой слов.

— Интересно, просто мимо проходили, или кого-то заберут? — продолжила Мара.

Эрик пожал плечами: его это едва ли коснется. Если чистильщики будут выбирать, то, как и в том году, наверняка среди тех, кто взял боевой курс. Тех, кто намеревался, получив кольцо магистра, сопровождать купцов: отправляясь в чужие земли, те не скупились на оплату охране и все равно спали с ножом у изголовья. Или вступить в армию, отправиться в приграничье, чтобы, через несколько лет, если удастся сделать себе имя, попробовать попасть в королевскую гвардию. Его самого не интересовало ни то, ни другое: велика радость всю жизнь выполнять чужую волю! Наставник обещал ему место на кафедре: один из старых профессоров собирался на покой. Впрочем, Эрик еще не решил до конца, соглашаться ли. Хотелось поездить, посмотреть мир. В конце концов, он десять лет не видел ничего, кроме университетских стен. А до того была деревня, о которой не хотелось даже вспоминать. Он и не вспомнил бы, если бы не чистильщики.

— Пойдем отсюда, — повторил он. Кусок в горло не лез, и запить больше нечем.

Мара кивнула, отставляя кружку.

Но стоило сделать несколько шагов к двери, как тот, что тискал служанку, окликнул:

— Эй, ты!

Эрик не сразу понял, что это относилось к ним. Точнее…

— Ты, одаренная!

Мара изумленно оглянулась. Эрик подхватил ее под руку, повлек прочь. Вот же, погуляли.

— Брось сопляка и иди сюда, говорю!

Эрик застыл. Сопляк, значит. Но рта раскрыть не успел — Мара круто развернулась, выдернув локоть у него из руки.

— Трактирным девкам эйкай. А я — не служанка, и пойду с кем хочу. И этот кто-то — явно не ты.

Чистильщик усмехнулся:

— Да, не служанка. У тебя лицо не тронуто солнцем, а руки — тяжелой работой. Еще ты наверняка умеешь не только задирать юбку, но и поддерживать умную беседу, а мне скучно. Что до желания — можно ведь сделать и так…

В воздухе мелькнули нити плетения — мелькнули и растаяли. Эрик мысленно охнул, узнав узор, что способен на время превратить более слабого духом в послушную марионетку. Запрещенное плетение, о котором знали все, и вовсю использовали, несмотря на запрет.

Успел бы он оборвать нити, если бы чистильщик взялся за дело всерьез, а не показал что будет, если…

Мара попятилась, мотая головой. Чистильщик продолжал улыбаться.

— Поверь, со мной интересней, чем с этим мальчишкой. И в постели, и вне ее.

Эрик вспыхнул, задвинул Мару за спину.

— Она не хочет с тобой идти. Оставь. Я только что видел других, кто побежит с радостью.

Чистильщик поднялся из-за стола, шагнул к ним.

— А я не хочу другую. Вот же незадача.

— Альмод, хватит, — тот, что был старше, придержал его за локоть. — Служанок полно. Оставь детей в покое. Они одаренные, в конце концов.

— Одаренные, — процедил тот почти по слогам. Высвободил руку. — Вижу. И мне плевать.

Он сделал еще шаг, пристально глядя в лицо Эрику.

— Отойди и не мешай. Ничего ей не сделается. Да и от тебя не убудет.

Эрик не отвел взгляда — казалось, весь мир сузился до этих темно-серых, презрительно прищуренных глаз.

— Тебе ведь не нужна именно она, — сказал он, внезапно поняв. — Ты просто не потерпишь отказа.

— Да, — снова усмехнулся тот. — И что? Что ты с этим сделаешь, одаренный мальчик?

— Эрик, не надо, — прошептала Мара ему в ухо. Руки, обхватившие его за пояс, дрогнули. — Я…

— Нет. Мы уходим. И для этого нам не нужно ничьего дозволения.

— А вот тут ты ошибаешься.

В следующий миг Эрик понял, что не сможет сделать и шага, словно ступни увязли в досках пола. Впрочем, почему словно — он отчетливо видел, как сплелись нити, превращая воздух вокруг его ног в густой, почти каменный. Вот, значит, как…

Вокруг завизжали, бросились по углам, боясь приблизиться к двери.

— Альмонд, прекрати! — крикнула уже девушка. Схватила за плечи, оттаскивая назад. — Оставь их!

Тот коротко, без замаха двинул локтем:

— Не лезь!

Чистильщица сложилась, задыхаясь. Эрик, воспользовавшись моментом, толкнул в бок Мару.

— Беги!

Она успела сделать два шага — завязла в густом воздухе словно муха в киселе. Эрик высвободил ее, рванул нити, спеленавшие самого.

— Беги, говорю!

Вырваться он успел, сделать что-то еще — нет. Легкие внезапно наполнились водой, и он рухнул на четвереньки, отчаянно кашляя. В голове мутилось — то ли от недостатка воздуха, то ли от страха. Захлебываясь, выкашливая и выблевывая воду, он все же сумел зацепить контрольную нить. Вдох. Отчаянный, глубокий, настоящий вдох.

Перед глазами замаячили сапоги, и он швырнул в них сгусток пламени — примитивная, чистая энергия дара, годится лишь для ученика-первогодки, никак не для того, кто через три дня будет защищать магистерскую диссертацию. Но можно ли здраво мыслить, когда сердце колотится как ненормальное, вспотевшие ладони липнут к полу, а желудок подкатывает к горлу от страха?

Он никогда не сражался всерьез — занятия и стычки в коридорах университета с такими же школярами не в счет. Он никогда не сражался с тем, кто убивает тусветных тварей — и чья жизнь зависит именно от умения плести нити мира в полную силу.

Сапоги шагнули в сторону — кажется, даже неторопливо. Пламя пронеслось мимо, рассыпалось безвредными искрами. Перед лицом промелькнула рука, стянула ворот, вздернула на ноги.

— Оно того стоило? — поинтересовался чистильщик.

Закричала Мара, бросилась — глупо повиснув на плече чистильщика, словно разом забыла все плетения. Тот даже не глянул в ее сторону, пальцем не пошевелил — а девушку отнесло, бросило на пол.

— Так стоило оно того, чтобы умирать?

Нет, кричало что-то внутри. Что угодно, только не…

— Да, — выплюнул Эрик.

Потянулся к дару последним отчаянным усилием, но чистильщик оборвал нити еще до того, как те успели сплестись. Потом невидимая рука сжала сердце, оно затрепыхалось пойманной птицей, Эрик захрипел, задыхаясь, и мир исчез.

***

Он открыл глаза, медленно сел. Темнота перед глазами постепенно рассеивалась, сердце вело себя прилично и можно было дышать, только трясло от запоздалого страха. Мара, рыдая, обняла, уткнулась в плечо. Трактир опустел, хотя на улице вокруг гудел народ, деловито куда-то спешил, старательно не обращая на них внимания. Одаренные сцепились, бывает, редко, но бывает. И как бы вот эти, что едва живы остались, сейчас не решили зло сорвать на тех, кто не вовремя оказался рядом и видел...

— Чем-то помочь, господин?

Лицо трактирщика отчетливо отливало зеленью, но не сбежал, надо же.

— Где… — просипел Эрик.

— Ушли, — всхлипнула Мара. — Бросили хозяину золотой, развернулись и ушли.

Эрик погладил ее по волосам, все еще не понимая, на каком он свете.

— Погуляли, значит…

— Прости, — всхлипнула она.

Он покачал головой.

— Ты тут ни при чем. Ему нужен был повод.

Он вздохнул, поежился от пробежавшего по хребту холода. Вот, значит, как это бывает, когда смерть проходит в полушаге.

Мара продолжала рыдать, вцепившись в него.

— Он остановил сердце. Я думала…

— Запустила ведь? — сказал Эрик.

Она закивала, все еще прижимаясь к нему лицом.

— Тебя не тронули?

— Нет, — Мара, наконец, оторвалась от него, заглянула в глаза. — Но я так испугалась…

— Я тоже, — хмыкнул он.

Медленно поднялся, оглядываясь. Просто ушли, значит… Снова затрясло — теперь уже не от страха, а от пережитого унижения. Спалить бы этот трактир к тусветным тварям, чтобы не напоминал. Эрик поднял ладонь, на которой заплясал огонек. Стряхнуть, точно воду с только что мытых рук, и полыхнет так, что ничем не потушишь.

— Господин… — просипел трактирщик.

Эрик оглядел съежившуюся фигуру, перекошенное от страха лицо.

— В доме есть кто-то кроме тебя? Семья, дети?

Трактирщик мотнул головой.

— На улице бегают. Не губи…

— Уходи. Если не хочешь сгореть вместе с…

Тот заскулил, обхватил руками его колени, что-то бессвязно лепеча. Что-то про семью, которая по миру пойдет. Врет. За золотой, который ему сегодня бросили чистильщики, мастер-каменщик будет полгода работать от рассвета до заката. Да наверняка и еще успел в кубышке припрятать. Не сдохнут.

Впрочем, какое ему, Эрику, до этого дело? Пнуть от души, чтобы отлетел, а потом сбросить с руки огонь и пусть горит со своим добром, если хочет. Сам выбрал.

— Уйди, — повторил он. — Эти стены не дороже жизни.

Трактирщик отчаянно замотал головой, так и не разжимая рук. Всхлипнул. По лицу покатились слезы. Эрик долго смотрел на него сверху вниз. Ему ни разу еще не приходилось убивать.

— Поди прочь. — он сжал кулак, гася огонь.

Тот отполз на коленях, сбивчиво благодаря. Эрика снова передернуло. Он порылся в кошеле. Золотых не водилось, и нескоро еще заведутся, но серебряк найдется.

— За беспокойство. — Он бросил монету трактирщику. Обернулся к Маре, мотнул головой. — Пойдем домой.

Нагулялись.

Когда перестанет трясти, надо зайти к профессору Стейну и записаться на боевой курс. Зря он считал его уделом тех, кто не умеет пользоваться головой и словами. Как раз будет чем заняться после защиты.

Внутри было удивительно мерзко.

***

Выбрать время и дойти до профессора Стейна удалось лишь накануне защиты. Хотя, казалось, чего там особо идти — поднимись на верхний этаж университета в зал для боев, да постучись в дверь. Если профессор не у себя, значит, гоняет группу где-то на улице.

Два года назад Стейн сам предлагал Эрику заниматься, а в перспективе защищать магистерскую по боевым плетениям. Тогда Эрик отказался, и сейчас при одной мысли о том, что придется объяснять, с чего вдруг переменил решение становилось тошно. В прямом смысле: мутило и слабели колени.

Однако профессор, вопреки ожиданиям, расспрашивать не стал, сказал лишь: «Группу уже не догонишь, приходи после защиты: составим расписание на ближайшие месяцы, а потом видно будет. Может, все же уедешь». Эрик помотал головой: уезжать расхотелось, расхотелось вообще выбираться из университетских стен. Глупая и постыдная слабость, с которой рано или поздно придется справляться, но пока хватало и других дел.

Выйдя из кабинета, Эрик едва не столкнулся с наставником. Человека, что шел рядом с профессором Лейвом, он узнал не сразу. Без темно-зеленого плаща, в синем, шитом серебром дублете, тот походил на одного из благородных, что часто заглядывали в университет. Особенно незадолго до выпуска, присматривали среди будущих магистров целителя или алхимика, а, может, человека в личную дружину.

И выражение лица у чистильщика сейчас было совсем другим: благожелательно-заинтересованным, словно он действительно наслаждался беседой. Он перехватил взгляд Эрика, едва заметно улыбнулся. Коротко поклонился, так приветствуют случайных знакомых. Эрик поклонился в ответ: как бы ни хотелось исчезнуть, пренебрегать приличиями в присутствии наставника не стоило.

— Вы знакомы? — удивился профессор.

— Мы не представлены, — сказал чистильщик. — Но довелось переброситься парой слов на ярмарке.

— Тогда позволь тебе представить. Эрик, мой диссертант.

— Рад знакомству, — кивнул чистильщик.

— Альмод, мой ученик.

Эрик снова поклонился, пытаясь натянуть на лицо доброжелательность. Мысль, что наставник когда-то занимался с… этим: помогал разбираться в особо хитрых плетениях, выбрать тему работы, подсказывал какие-то детали, расспрашивал о планах на будущее, всерьез обсуждая их, словно с равным, кольнула. Глупости, сказал он себе, нельзя же ожидать, что будешь единственным и исключительным учеником. Но…

— С вашего позволения, профессор…

— Да, конечно, иди. Я тебе понадоблюсь сегодня?

— Нет, спасибо, — Эрик растянул непослушные губы в улыбке. — Перед смертью не надышишься.

Чистильщик ухмыльнулся, но мгновенно стер усмешку с лица. Эрик поежился: так себе получился каламбур, учитывая… Хорошо, что наставник не знает.

— Это точно, лучше выспись, — сказал профессор. — Свежая голова завтра пригодится больше моих наставлений. Ступай.

Эрик кивнул, зашагал прочь, изо всех сил стараясь не пуститься бегом.

В прихожей этажа, где жили девчонки, дежурные развлекались орлянкой: монета то повисала в воздухе, то начинала выписывать замысловатые кренделя, то вовсе исчезала, чтобы появиться под потолком или у самого пола. Эрику показалось, что забаву они прервали чуть ли не с облегчением — видимо, ни одна так и не смогла взять верх. А тут намечалось новое развлечение, поэтому они оставили прискучившую игру и без возражений вызвали Мару из комнаты.

— Что случилось? — спросила Мара вместо приветствия.

Он досадливо поморщился про себя: так и не научился толком прятать истинные чувства. Накинул плетение, не позволяющее подслушать — ничего особо секретного в том, что он собирался сказать, конечно, не было, но подобные вещи делались уже почти бездумно. Все знали, что дежурные от скуки прислушиваются и приглядываются к тому, что происходит в прихожей, а сплетни были такой же естественной частью университетской жизни, как розыгрыши. Но в этот раз Эрика передергивало от одной мысли о возможных пересудах.

— У тебя нет никаких дел на сегодня? — спросил он.

— Готовлюсь к завтрашней защите. А что?

— Вот и хорошо. Вот и готовься, и носа не высовывай из комнат до утра.

— Чистильщики здесь? — догадалась она.

Эрик кивнул.

— И меня он узнал. Так что мало ли…

Вряд ли этот, конечно, начнет задираться при профессорах. С другой стороны — а что или кто ему помешает?

— Поняла, — она помедлила. — Ты как?

Он пожал плечами.

— Нарываться не собираюсь.

Хотя отомстить за пережитое хотелось, что уж греха таить. Только не совсем же он дурак.

— А вообще не самое приятное знакомство в моей жизни. Нас представили, — добавил он в ответ на вопрошающий взгляд. — Оказывается, он тоже защищался у наставника.

Мара легко коснулась его губ.

— Плюнь на него. Еще день-два, и они снова уйдут. Завтра защита.

Эрик кивнул. Взъерошил ей волосы.

— Удачи завтра.

— И тебе.

Глава 2

На испытаниях Эрик всегда выходил отвечать первым. Лишние полчаса-час ничего не изменят: что знаешь, то знаешь, а тянуть, так только измотаешься ожиданием и неуверенностью. Так что и защищаться он пошел первым из дюжины. Четверть часа на изложение, еще четверть часа — на вопросы и ответы, и можно спокойно что-нибудь почитать до объявления результатов. Он даже книжку с собой прихватил, о путешествии купца в восточных землях. Библиотекарь нахваливал, говоря, что слог бойкий и похоже, что автор почти не приврал.

Чистильщик появился в аудитории, когда Эрик заканчивал излагать причины выбора темы. Устроился за спинами школяров, привалившись спиной к стене и поставив одну ногу на скамью, уставился поверх голов со скучающим видом. Эрик сбился, мысленно выругался — принесло его, не мог на полчаса позже явиться. Разозлился на самого себя: еще утром был уверен, что даже явление демонов не заставит его потерять ход мысли на защите. В конце концов, тему магистерской он знал еще два года назад, вопрос был лишь в том, получится ли доработать идею до чего-то собственного, настоящего, не ограничиваясь пересказом чужих теоретических выкладок. Получилось. Ему было чем гордиться. Не каждый может похвастаться авторским плетением на защите магистерской.

Эрик откашлялся.

— Последним же аргументом в пользу выбора именно этой темы стало…

На самом деле причина была ровно одна — его завораживало то, насколько тонко завязаны в любом живом существе силы созидания и распада и как одно не может существовать без другого. В созидание особо не лез — пробовали уже умы не чета ему, и все попытки отменить разрушение порождали не вечную молодость и бессмертие, как хотелось бы, а уродливых безумных монстров. Порождали, пока повторять подобные эксперименты на людях не запретили под страхом смерти. Разрушение казалось проще. Может, и прав был Стейн, когда зазывал к себе. Если к способности Эрика находить уязвимые места в чужих плетениях — пусть даже созданных самим Творцом! — прибавить навык быстро выстраивать собственные и умение обращаться с мечом, благородные бы за такого бойца передрались. Только самому ему все это даром не нужно было. В библиотеке и лаборатории куда интереснее.

Эрик развернулся к заранее развешанным листам с теоретическими выкладками. Тут можно было даже не учить. В конце концов, он сам это собрал.

— И таким образом, приходим к выводу…

— Стоп. — Чистильщик пружинисто поднялся, словно взлетев со скамьи, в несколько шагов оказался рядом с доской. — Вот здесь и здесь плетения не сочетаются.

— Прошу прощения, — сказал профессор Лейв, — но время для вопросов будет чуть позже. Не сомневаюсь, что наш уважаемый диссертант сможет разрешить ваше недоумение.

— Я, конечно, могу поспать еще, — Альмонд бросил быстрый взгляд на песочные часы, отмеряющие время доклада, — минут пять, пока ваш уважаемый диссертант заканчивает свою, несомненно, отлично вызубренную речь…

«Уважаемый» в его устах прозвучало как издевательство. Эрик вспыхнул. Уж что-то, а такого рода доклады он не заучивал никогда. Начнешь зубрить — обязательно от волнения что-нибудь позабудешь. Да и зачем, когда все понятно.

—…но не вижу причины терять время как свое, так и уважаемой, — он едва заметно поклонился, — комиссии. И, право, я удивлен, что профессор Лейв и, особенно, профессор Стейн как оппонент, не обратили внимания на эту неувязку. Неужели за последние десять лет требования настолько снизились?

Задницей он слушал, что ли? Нет там никакой неувязки. Да, комбинация неочевидна, но вполне реализуема, при определенных условиях. Эрик попытался поймать взгляд наставника но тот старательно отводил глаза.

— Если вы так ставите вопрос… думаю, уважаемый диссертант сможет развеять ваши возражения не дожидаясь времени, выделенного на прения.

Эрик мысленно выругался. Да что этот гад к нему прицепился, в конце концов? Так задело, что ему посмели перечить? Но если так, он бы тогда не ушел. Не позволил бы Маре тут же запустить сердце. И сотворил бы с ней все, что хотел — просто для того, чтобы лишний раз показать, что всегда получает желаемое. Или ему интересно не убить, а в очередной раз унизить? Чтобы навсегда запомнил и всем знакомым заказал вставать на пути чистильщика?

А самое обидное — ни наставник, ни остальные даже не попытались его защитить. Наставник ведь мог быть и другим, настойчивым и по-настоящему грозным. Да что, в конце концов, один чистильщик может сделать четырем профессорам, один из которых до сих пор время от времени ездит в столицу на турниры «поразмяться»?

Он тряхнул головой, откидывая с глаз упавшие пряди.

— Сочетаются. Если не взаимодействуют напрямую.

Он сдернул лист с доски, начал выводить формулы.

— Именно, А теперь собираем это вместе — Альмод отобрал у него кусок мела и продолжил. — И вот тут и тут получаем противоречие. Шарахнет так, что костей не соберешь.

— Нет. Вы не дали мне закончить. Вот тут и тут выплетаем «прокладку», и напрямую эти два плетения не взаимодействуют. Собственно, об этом я говорил с самого начала. Это возможно, я… мы с наставником проверили.

— Покажи.

Эрик прикусил губу. У него самого это плетение получалось через два раза на третий, слишком за многими нитями приходилось следить. По правилам, во всех отделениях, кроме боевых плетений, для защиты было достаточно теоретических выкладок. Что-то просто нельзя делать в аудитории, полной народа, где-то школяр может не удержать нити от волнения, сорвавшееся плетение ударит по нему самому. Обычно это не грозило ничем опасней боли и носового кровотечения, но боль боли рознь, иной раз и без чувств валились.

И все же отказываться сейчас, под насмешливым прищуром чистильщика и любопытными — дюжины сверстников — было нельзя. Эрик глубоко вздохнул, пытаясь унять колотящееся сердце, прикрыл глаза и начал плести. Это урок, сказал он себе. Просто урок. Следить за нитями. И куда бы опустить безопасно. Он отогнал соблазн накрыть чистильщика — и пусть рвет, если такой умный. Подопытные крысы превращались в иссохшие трупики за несколько мгновений. Проверять, что станет с человеком, не хотелось — и вовсе потому, что за нападение на чистильщика его мгновенно выдадут ордену, а тот с такими не церемонился.

— Распускай — сказал Лейв.

Повисла тишина.

— Что ж… Уел, — произнес, наконец, чистильщик. — Вопрос снимается.

Он отошел в сторону, прислонился к стене, скрестив руки на груди.

— Заканчивай доклад, — сказал наставник.

Легко сказать «заканчивай». Эрик с трудом вспомнил, что там должно было быть дальше. Сердце колотилось в горле, а руки, кажется, тряслись так, что видно было всем в аудитории. Он второй раз не позволил вытереть о себя ноги — и лишь Творцу ведомо, чем теперь все это кончится. Заставил себя собраться. В конце концов, что сделано, то сделано. Не отправляться же на пересдачу, признав несуществующую ошибку?

— Признаю, что практическое применение довольно ограничено, и нужна более тщательная проработка. Тем не менее, считаю, что в определенных аспектах исцеления…

Дикое мясо, которое бесполезно прижигать и иссекать, хитрые опухоли, оказавшиеся слишком близко к жизненно важным органам, застарелые шрамы. Впрочем, далеко не каждый целитель сможет работать с такой точностью. Сам Эрик бы точно не смог. Как и все в университете, он знал основы исцеления, и не только основы. Наставник любил исцеляющие плетения и с радостью ими делился, а сам Эрик считал, что такие вещи всегда пригодятся. Но, если совсем начистоту, практическое применение нового плетения его не интересовало совершенно, он искал его только потому, что этого требовали условия защиты.

— Хорошо, — сказал наставник, когда он закончил. — Есть ли вопросы у комиссии?

Наставник предупреждал, что вопросы появятся обязательно, даже если на самом деле все будет изложено предельно ясно. Просто для того, чтобы соблюсти приличия: что это за защита без дополнительных вопросов? Но сейчас профессора, переглянувшись, покачали головой. Правильно, после выступления этого…

Альмод отлепился от стены.

— Боевое применение ты не рассматривал?

Эрик покачал головой. Теоретически, наверное, можно — сделать не узкий луч, а что-то подобное широкому пятну света и накрыть человека. Но максимальный диаметр… он невольно начал пересчитывать, забывшись.

— Я жду ответа, — напомнил чистильщик.

— Не знаю. — отмер Эрик. — Я никогда не был…

— Будешь, — пообещал чистильщик. Повернулся к комиссии. — Я так понимаю, для нашего уважаемого диссертанта защита закончена?

— Мы должны обсудить оценку… — сказал профессор Стейн.

— Можете не тратить времени. Я его забираю.

Громко, на всю аудиторию охнула Мара. Эрик застыл, не в силах поверить, что все это происходит на самом деле. Почему он?

— У тебя четверть часа на сборы.

Неправда, это не может быть правдой! А как же его жизнь, его планы? А как же место на кафедре, исследования? А… Мара?

— Профессор Лейв… — выдохнул он.

Наставник поднялся.

— С вашего позволения, господа. Я на минуту. Альмод, Эрик?

Эрик на ватных ногах двинулся за ними. Едва за спиной закрылась дверь, профессор закрыл всех троих от подслушивания.

— Ты изменился, Альмод.

Тот хмыкнул.

— Трава — зеленая, солнце встает на востоке и садится на западе, я изменился. Десять лет назад вы не изрекали банальности с таким серьезным видом.

— Оставь его, прошу тебя. У Стейна сейчас пятнадцать человек с трех курсов. Они рвутся в драку.

— Видел, — отмахнулся чистильщик. — И вы об этом знаете. Ничего особенного.

На наставника было жалко смотреть.

— Но что такого особенного в Эрике? Он не боец, он ученый!

— Не боец? — усмехнулся Альмод. — Я бы поспорил.

Он начал загибать пальцы:

— Достаточно смел, чтобы вступиться за то, что ему дорого. Достаточно владеет собой, чтобы не потерять голову даже когда почти обделался от страха. Достаточно упорен, чтобы сражаться, даже когда битва заведомо проиграна…

— Так это что… — Эрик даже забыл, что перебивать невежливо, настолько нереальным казалось все происходящее. — Это была просто проверка?

— Конечно, — усмехнулся чистильщик, пожимая плечами. — На кой мне твоя девка, какая разница: одна, другая… Просто удобная возможность посмотреть, чего стоят в деле сразу двое одаренных.

Эрик выругался. Вслух: терять уже все равно нечего. Наставник покачал головой. Альмод не обратил внимания — или сделал вид, что не обратил.

— Наконец, достаточно умен, чтобы не дать себя запутать и доказать свою правоту. Идеальный материал.

— Материал, — горько усмехнулся наставник. — На каких условиях ты откажешься от него?

— Ни на каких, — осклабился Альмод. — И если вы собираетесь меня подкупить, подумайте еще раз. Золото не заберешь к Творцу, а я могу очутиться перед Его ликом в любой момент.

— Второй раз чистильщики забирают моего лучшего ученика, — вздохнул профессор.

— А кто был первым? — светским тоном поинтересовался Альмод.

— Ты. Или ты не знал, что ректор собирался растить из тебя своего преемника?

Альмод расхохотался.

— Он был бы очень разочарован, когда после смерти моего отца поток пожертвований бы иссяк.

— Мои соболезнования.

— Они опоздали на десять лет.

— Могу я спросить, что с ним случилось? — осторожно произнес наставник. — Он был не стар и довольно крепок, как я слышал.

— Сердечный приступ. Застиг ночью, в покоях, тело нашли утром. Разрыв желудочка, тампонада… лекарь написал мне, очень винился. — Чистильщик усмехнулся. — Только кого и когда могли вернуть извинения?

— Кому перешел герб?

Альмод пожал плечами:

— Должен бы кузену, но я не интересовался. Право на герб я потерял незадолго до того, как попал сюда.

— Но цвета носишь…

— Почему бы и нет? — он снова усмехнулся. — Но мне кажется, профессор, вы тянете время, задавая вопросы о делах многолетней давности, а сами пытаетесь найти доводы… Десять лет назад вы не были так упорны.

— И до сих пор стыжусь этого.

— Что ж, у вас будет еще один повод устыдиться… потому что нужных доводов вы не нашли. Или хотите заменить его сами?

Наставник изменился в лице. Чистильщик широко улыбнулся — до чего же мерзкая у него улыбка!— и перевел взгляд на Эрика.

— Хватит подслушивать.

— Я не…

— Дай руку. — приказал чистильщик, вытаскивая нож. Эрик растерянно глянул на наставника — тот кивнул, лицо его не выражало ничего.

— Дай руку, — повторил чистильщик. — Можешь орать.

Нож полоснул по ладони. Эрик хмыкнул — за слабака держит. Лезвие было настолько острое, что он почти ничего не почувствовал. Чистильщик вложил ему в руку бусину дымчатого стекла, заставил сжать кулак. Боль обожгла, словно с кровью по руке к сердцу разливалось едкое купоросное масло. Эрик стиснул зубы, хватка чистильщика стала стальной. В глазах потемнело, мысли исчезли, оставив только одну — не орать. Не позориться перед этим.

Боль исчезла так же внезапно, как появилась. Чистильщик заставил раскрыть ладонь, плетением подхватил бусину, ставшую дымчато-алой. Эрик сморгнул слезы, глупо надеясь, что никто не заметит.

— Все, можешь затягивать.

Плетение закрыло края раны, оставив тонкую розовую полосу. Через четверть часа не станет и ее.

— Зачем это? — осмелился спросить Эрик.

— Чтобы не удрал, — непонятно ответил чистильщик. — Все. Четверть часа пошла. Собирайся. Не успеешь — уйдешь, в чем есть. Будешь сопротивляться — уведу силой: пока ты со мной не справишься.

Эрик до крови прокусил губу. Еще не хватало разрыдаться прилюдно.

— Почему не дерево или ткань? — спросил за спиной наставник.

— Дерево или ткань, пропитанные кровью, твари сожрут. Труп своего не тронут.

— Так это труп твари? А еще есть? — в голосе наставника прорезалось почти мальчишеское любопытство.

Чистильщик расхохотался:

— Профессор, неужто вы до сих пор ни одной не видели? После прорыва их полным-полно.

— Творец миловал от прорывов поблизости. Да и…

— Да и занимаетесь вы другим обычно. Еще одного нет. Но как-нибудь снова сюда соберусь, прихвачу для вас. Специально не измененный плетениями, как есть.

Что ответил наставник, Эрик уже не расслышал.

Общая спальня была пуста, хвала Творцу, кто на защите, кто на занятиях и не придется никому ничего объяснять. Эрик рухнул плашмя на кровать: ноги не держали и все вокруг казалось каким-то ненастоящим, неправильным, словно грубо намалеванные картинки за сценой ярмарочного балагана. Сухо всхлипнул: слез не было, но горло перехватывала судорога, мешая дышать. Впервые в жизни он был бы рад услышать, дескать, ничего особенного. Но идеальный материал, пропади оно все пропадом.

Про чистильщиков говорили разное: несравненные бойцы, одинаково искусно владеющие и даром и клинком, обладатели тайных знаний, позволяющих быть одновременно в двух разных концах страны, а то и мира, прорицатели. Никто не знал, что из этого выдумки, а что правда. Но до тех пор, пока только они могут остановить тусветных тварей, способных в несколько часов превратить в стеклянную пустыню деревню, а то и город, любой из них имел право забрать в орден любого одаренного, от школяра, только-только переступившего порог университета, до королевского гвардейца, а то и ректора. В прошлый раз они приходили в университет год назад. С той девчонкой, Рагной, Эрик не ладил и потому особо не вспоминал. О нем, наверное, тоже мало кто вспомнит. А кто-то и порадуется: соперником за место на кафедре меньше.

Эрик заставил себя сесть: с этого гада действительно станется забрать в чем есть, а до лета еще далеко. Впрочем, собирать-то ему особо нечего, всех вещей — сундук у изножья кровати. Две смены белья, одна — одежды, теплый плащ, да уличная обувь, все из кладовой университета. По-настоящему личное только подарки Мары: закладка для книг из резной слоновой кости, да вышитый бисером кошелек. Еще записи с лекций, но вряд ли теперь есть смысл тащить их с собой. Даже книги — библиотечные, чтобы купить хотя бы одну, пришлось бы год откладывать всю школярскую стипендию.

Жаль, конечно, что не успел даже начать историю о похождениях купца за морем. При мысли об этом Эрик расхохотался, вздрогнув, когда смех эхом отозвался в пустой спальне. Конечно, именно о непрочитанном стоит сожалеть больше всего. Впрочем, книгу можно взять с собой. Кто теперь посмеет ему хоть что-то сказать?

Он сложил вещи аккуратной стопкой на покрывале, размышляя, во что бы их собрать. Университетский сундук слишком тяжел, холщовая сумка, с которой он время от времени выходил в поселок — чересчур мала. Раздумья оборвал появившийся в дверях Альмод.

— Кто вас пустил? — вслух удивился Эрик.

— А кто меня остановит? — пожал плечами тот. — Держи.

Эрик бездумно поймал что-то небольшое, блестящее. Перстень магистра. Совсем не так он думал его получить.

— Полагаю, эта безделица тебе быстро надоест, — сказал Альмод. — Но пока… чем бы дитя не тешилось.

«Безделица». Кое-то за такую платил в прямом смысле головой: самозванцев, пытавшихся выдать себя за одаренного, казнили немедля после разоблачения, и все равно такие находились. А сам Эрик мечтал получить перстень совсем не так. Интересно, почему чистильщик свой не носил. Не успел получить или в самом деле считал ничего не значащей безделушкой?

— Это тоже тебе, — Альмод подошел ближе, небрежно бросил на кровать кожаную торбу с ремнями

Торба была на удивление приличной, самое то, чтобы носить за спиной. Отличная выделка: вещь выглядела легкой и прочной. И дорогой, хоть всех украшений — тиснение по краю.

— Укладывайся и пошли. И, кстати, можешь говорить мне «ты». Раз уж нам теперь придется, — он усмехнулся, — сражаться плечом к плечу.

Эрик хмуро промолчал. Говорить не хотелось. Вообще ничего не хотелось.

Мара бросилась ему на шею, едва Эрик вышел из спальни.

— Откуда ты? — он отстраненно удивился. Странно, но все чувства словно стерли. Как будто все происходило не наяву, а он лишь наблюдал за дурным балаганом.

— Отпустили попрощаться.

— А защита?

На экзаменах она всегда шла второй. Третьим обычно был Йоран, только тот будет защищаться завтра, у подземников. Чтобы потом мотаться по стране, искать, что полезного хранит земля. Жаль, с ним попрощаться не получится. И с остальными. Хорошо, что Мара вырвалась. Или наоборот. Слишком больно сознавать, что несколько минут — это все, что у них осталось. Может, лучше было бы вовсе не рвать душу ни себе, ни ей.

— Там еще полно народа. Успею. — Она отстранилась, заглядывая в глаза. — Это все, что тебя сейчас интересует?

Эрик не ответил — слов не было. Только смотрел — не насмотреться, не запомнить. И он так и не сказал… слова казались неважными, когда она рядом, а теперь, наверное, и незачем.

— Возьмите меня с собой, — вдруг попросила Мара.

— Сдурела? — выдохнул Эрик.

— Нет. — Она повернулась к чистильщику. — Я совершенно серьезна. Авторским плетением похвастаться не могу, но…

Альмод демонстративно оглядел ее — медленно, оценивающе, но не как женщину, а словно диковинную зверушку.

— Мне нужен один боец.

— Тогда вместо него.

— Мне нужен боец, а не влюбленная дура, — отрезал чистильщик. — Ты плетешь быстрее и четче, это верно. И дар у тебя сильнее. Но совершенно не умеешь справляться с чувствами. Третьего дня ты сперва надерзила заведомо сильному, испугавшись, но не желая этого сознавать.

— Я не…

— Потом едва не лишилась рассудка от страха. Пытаться расцарапать лицо, точно пустая, — фыркнул. — Не говоря о том, что и без плетений я тоже сильнее.

Мара залилась краской.

— Сейчас ты готова на все, снова едва не сходя с ума. Лишь оттого, что боишься потерять любовника. — безжалостно продолжал Альмод. — Но возьми я тебя вместо него — через месяц поймешь, что все равно его потеряла, получив взамен только постоянные скитания и перспективу смерти в любой момент. Возненавидишь — его, себя, меня, конечно же. И я получу либо нож в спину ,либо необходимость снова искать и натаскивать бойца.

— Неправда, я…

— А так — неделю порыдаешь, через месяц привыкнешь, через полтора оглядишься и поймешь, что смазливых парней кругом полно. С умными хуже, но и это решаемо.

— Если что — я уже сейчас тебя ненавижу, — прошипел Эрик. — Не боишься ножа в спину?

— От тебя — разве что в грудь. А с этим я как-нибудь совладаю. Прощайтесь и пойдем.

Он демонстративно отвернулся, сложив руки на груди.

— Я буду ждать, — прошептала Мара.

— Глупо, — сказал Альмод, не оборачиваясь. — От нас не возвращаются.

— Да заткнешься ты, наконец! — Закричала она.

Эрик перехватил взметнувшиеся кулаки, прижал к груди, обнял.

— Ш-ш-ш… Не надо, — коснулся губами волос. — Хватит. Тебе сегодня нужна холодная голова. Еще защищаться.

— А ты можешь думать хоть о чем-то другом? — она отпихнула его, разрывая объятья.

Эрик приподнял ей подбородок, заглянул в полные слез глаза.

— Почему бы мне не думать о твоем будущем, если своего у меня больше нет? — Он поцеловал соленые ресницы. — Не вздумай провалиться. Ради меня, хорошо?

— Хорошо, — всхлипнула Мара. — Я тебя…

— Не надо, — он накрыл ее губы пальцами, не давая договорить. Улыбнулся. — Не стоит. Беги, время идет, а тебе еще надо умыться.

Она отшагнула назад.

— Беги, — повторил Эрик. — Покажи им всем, что ты не влюбленная дура, а полноправный магистр. И будь счастлива.

Она кивнула, всхлипнула.

— Я буду ждать.

Быстро-быстро застучали шаги по лестнице. Эрик откинул голову, глядя в потолок и часто моргая. Вот и все.

— Пойдем, — сказал Альмод. — С наставником прощаться будешь?

— Нет.

— Ну и правильно.

— Да иди ты со своим «правильно-неправильно», — не выдержал Эрик. — Сам как-нибудь решу.

— Они не стоят твоего внимания, — продолжал чистильщик, словно не услышав. — Даже у твоей девчонки больше смелости, чем у этих умудренных сединами. Они бросили тебя еще на защите. Боялись слово поперек сказать — а вдруг я в отместку заберу любого из них, чтобы через неделю вернуться за тобой.

— В смысле?

— Кто проверит, погиб ли новобранец от тусветных тварей, ошибки в плетении или недовольства командира? Рапорт написан, тело предано огню, отряду снова нужен четвертый.

Вот, значит, как…

— Хочешь напугать покрепче?

— Нет, зачем? Просто порой мне самому любопытно: многие ли из пропавших отрядов погибли не потому, что не справились с опасностью, а лишь потому, что командир окончательно зарвался?

— Еще сильней зарвался? — брякнул Эрик прежде, чем осознал, что несет. Охнув, закрыл рот рукой.

Альмод лишь заливисто расхохотался.

Глава 3

Пожалуй, зря Альмод сюда приехал. Конечно, на границах сейчас неспокойно, и вытаскивать оттуда опытного бойца было бы, наверное, неправильно. Стоило, конечно, напомнить себе, что если чистильщики однажды не удержат тварей, все эти приграничные распри покажутся дракой школяров-первогодков.

Но совершенно некстати пришли в голову слова Ульвара — дескать, проще изначально выковать оружие под себя, чем приноравливаться к тому, что пришло в руки, и Альмод решил съездить в университет. Благо, Солнечный был лишь в трех днях от места последнего прорыва. Того, что стоил жизни Уне. До границы пришлось бы добираться недели две. Если не рисковать переходя между мирами. А они и так задержались из-за Уны, и дольше тянуть время не стоило.

Но старому другу нравилось возиться с молодняком. Превращать личинку чистильщика в доброго бойца. Сам Альмод предпочитал с самого начала иметь дело с личностью. Разглядеть личность в толпе детишек с одинаково наивными глазами казалось невозможным.

Он искоса глянул на Эрика, молча шагавшего рядом. Они шли миом торговых рядов, где как всегда было полно народа. Пацан здорово его разочарует, если не попытается удрать. Впрочем, тот не подвел. Огляделся — наверняка самому казалось, что незаметно. Дождался, пока рядом окажется группа мужиков: сам он проскочить у них перед носом успел бы, но побеги кто следом — пришлось бы помешкать, чтобы не столкнуться. Шарахнул усыпляющим плетением. Чисто сделал. И быстро, многие и заметить бы не успели. Неплохо, очень неплохо.

Альмод мог бы разорвать нити задолго до того, как плетение сложится. Но предпочел подождать. Одно из немногих преимуществ, появлявшихся у чистильщиков после посвящения: ни одно плетение, затрагивающее разум, не него не действовало. Ни контроль, ни отведение глаз, ни снотворное.

Глаза парня изумленно расширились, но растерялся он ненадолго. Рванул наперерез той группе мужиков, едва проскочив, плетением столкнул троих прямо на Альмода. И попытался затеряться в толпе.

Альмод бежать не стал. Шагнул в сторону, собрал нити, не обращая внимания на матерящихся мужиков. Эрик застыл, увязнув в густом, точно студень воздухе. Дернулся раз, другой, обмяк. Мужики, разглядев знак чистильщика, убрались прочь. Альмод не удержался от соблазна: сгустил воздух и вокруг головы, чтобы ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пацан снова задергался. Попытался разорвать плетения, но Альмод перехватил. Помедлил, прежде чем распустить. Не слишком долго, не чтобы успел задохнуться всерьез. Просто чтобы запомнил, кто держит в кулаке его жизнь.

Нити распустились. Пацан пошатнулся, хватая ртом воздух. Не свалился. Неплохо. Альмод крепко взял его под локоть, широко улыбнулся. Посмотрел в глаза.

— Еще раз попытаешься сбежать — найду и убью.

Пацан взгляд прятать не стал. Хороший взгляд, ненависть в нем плескалась, не страх. Может, и выйдет толк.

Девчонка оказалась пустышкой. Что вчера, что сегодня… Учится, может, и неплохо, а в жизни дура-дурой. Жаль, много лет они проходили двое на двое. Ингрид, конечно, свой парень, и все же и ей надо порой отвести душу, поговорив о девичьем.

Он повлек Эрика за собой. Тот дернулся.

— Пусти! Сам пойду.

Альмод выпустил локоть. Если что, успеет поймать. Но тот молча пошел рядом.

А может, оно, наоборот, к лучшему. Фроди еще не отошел после гибели Уны. Видеть на ее месте девчонку ему было бы тяжело. Впрочем, какая разница. кто займет ее место, пацан или девчонка. Уны больше нет, и пусть Творец примет ее душу, как до того — душу Сольвейг. И отходить Фроди будет еще долго. Говорил же ему Альмод — не привязывайся. Хотя когда и кому удавалось по-настоящему справиться с сердцем?

— Эрик! — закричали сзади. — Господин чистильщик! Подождите?

Пацан оглянулся.

— Йоран! — расплылся в улыбке.

Альмод тоже остановился.

— Надеюсь, этот не будет проситься на твое место?

Этого, что подбежал, тяжело дыша, он видел на курсе Стейна. Дар слабенький, но плетет чисто. С мечом лучше многих сверстников, но ничего особенного.

Его колкость не заметили оба.

— Успел, — выдохнул тот, второй. Застыл, явно не зная, что сказать.

Эрик улыбнулся.

— Хорошо, что успел.

Врет. По глазам видно — пацану хочется завыть в голос. И тоже что сказать, не знает. Наверняка собирались после экзаменов устроить попойку, чтобы проститься как следует. Спьяну клясться друг другу в вечной дружбе, утром разъехаться с тяжелыми головами. Даже писали бы, наверное, друг другу первое время, пока не заглохло все само собой. Так было бы понятно и просто, а сейчас — не пойми что.

— Быстро слухи расходятся. — сказал Эрик.

— А ты как думал? Весь университет гудит, как ты срезал… — второй осекся, быстро глянув на Альмода. Он усмехнулся. мальчишка сглотнул, отводя глаза. Хлопнул по плечу Эрика.

— Ты пиши, ладно?

— Куда?

— Ах, да! Я же еще не решил, к кому из троих… Тогда я буду писать.

— В столицу, в ставку чистильщиков, — сказал Альмод. — На любой почтовой станции знают.

Еще бы не знали. почтовую службу держали сами чистильщики.

— Ага, в общем… не пропадай там.

— Не буду, — Эрик снова улыбнулся. — А ты напиши, как сдашь и к кому все же решишь.

— Ага. Это… — было видно, что Альмод явно им мешает. Можно, наверное, было бы отвернуться, все равно, даже если захотят, далеко не убегут. Но не стоило провоцировать пацана снова испытывать его терпение.

— В общем, не пропадай, — закончил второй.

— И ты тоже. Удачи завтра.

— Иди к демонам.

Альмод мысленно усмехнулся. Ничего не изменилось за десять лет, все те же школярские суеверия. Лицо Эрика дернулось, словно он на миг не совладал с эмоциями.

— На демона я, пожалуй, не тяну, — сказал Альмод. — Но нам пора.

— Ага.

Эрик порывисто обнял приятеля, тут же отшатнулся, явно смутившись. Сопляки. Альмод двинулся прочь, не оглядываясь. Пацан зашагал следом. Надо бы привыкать, что теперь он не пацан, а четвертый.

Нет, врать себе — последнее дело. Не детишки виноваты в его дурном настроении. Никогда нельзя возвращаться туда, где ты был по-настоящему счастлив. А в Солнечном он был счастлив. Острый ум обеспечивал ему любовь преподавателей и поблажки. Деньги отца и щедрость, с которой Альмод ими разбрасывался — положение среди остальных. Он прекрасно сознавал, что иссякни поток серебра, и половина приятелей от него отвернется. Это не имело значения. Мало радости в симпатии глупцов. Хотя пользу можно извлечь и из этого. Важны были те немногие, кого он по-настоящему ценил. Только он потерял их след, когда он оказался в карцере чистильщиков. Для всего мира он тогда умер, и воскресать не стоило.

А ведь ему прочили место на кафедре. Соглашаться Альмод не собирался, не хватало еще всю жизнь возиться с бестолочами. Сейчас у него была возможность обходиться с дураками так, как те того заслуживали — еще одна привилегия, которая почти примиряла его с нынешней жизнью. А тогда он намеревался послать к демонам кафедру и диссертацию.

Он собирался домой. Пусть он не мог наследовать, хотя отец когда-то и усыновил его по всем правилам. Но он все еще мог стать верным помощником. А потому усердно учился. Чтобы не подвести, чтобы отец мог положиться на него во всем. И зря тот отказывался жениться, Альмод бы его понял, и с ревностью как-нибудь бы справился. Но вышло так, как вышло.

— У тебя кто-то есть? — спросил он.

Эрик глянул недоуменно. Дескать, сам не видел?

— Родители, братья-сестры? — уточнил Альмод.

— Нет.

— Хорошо.

Никогда нельзя возвращаться туда, где ты совершил величайшую в жизни ошибку. Если бы не слезливое, полное отчаяния и сожаления письмо, отправленное в последний вечер со станции, не было бы того сердечного приступа. Но сожаления не могли ничего вернуть. Точно так же, как извинения. Альмод в который раз запретил себе думать об этом.

Зря он сюда приехал.

Он привел четвертого на станцию: для своих там всегда находились комнаты. Чистые и просторные, с нормальной постелью для каждого. Даже оставалось свободное место по центру, карту расстелить, если что. И чисто. Не чета обычным постоялым дворам, где гостей расталкивали по комнатам точно селедку в бочку, а кроватью, одной на всех, служил широкий настил с брошенным поверх тюфяком. Клопы, тараканы… Альмод про себя передернулся, вспомнив, как однажды выудил таракана из похлебки. Хозяин получил по заслугам. конечно, но ощущение гадливости все равно осталось. На почтовых станциях подобного не бывало и быть не могло, если кто-то из гостей случайно завозил, мгновенно вытравливали.

Ингрид подняла голову на звук открывшейся двери. Улыбнулась, оглядев пацана. тот коротко поклонился, как подобает приветствовать тех, с кем встречался. но не был представлен. Сразу видно, кто наставник. Лейв и из неотесанной деревенщины делал знатоков этикета. Ингрид ответила поклоном, снова села на кровать, где была разложена игральная доска. Походная, маленькая, фигурки со штырьками, которые втыкали в отверстия в клетках.

Надо же как-то коротать время в дороге. В «загони льва» неплохо играли все одаренные. На второй-третий год в университете большинство школяров обнаруживали, что в кости резаться больше не получается, потому что из испытания удачи игра превращается в стычку на плетениях. Довольно скоро отпадали и карты: натренированному ученьем уму слишком легко становилось держать в памяти вышедшие из игры картинки и просчитывать расклад. Так что карточная игра в университете считалась уделом недоумков. Признавать себя недоумком не хотел никто.

На доске тоже можно было жульничать, передвинув или спрятав фигуру, и первогодки нередко пытались. Но такие штучки прекращались сами собой, когда большинство школяров учились держать партию в голове. Происходило это довольно быстро, все равно вечерами особо нечем заняться, не все ж за книгами сидеть. К концу учения те, кто побогаче, имели собственные доски.

Эта досталась Альмоду от предыдущего отряда, когда он оказался единственным выжившим после прорыва. Впрочем, не досталось бы, сам бы купил своим что-то подобное. Неслыханное расточительство по меркам нормальных людей: фигурки из моржового клыка, тончайшая резьба, так что штырьки входили в отверстия идеально, не слишком туго и не слишком расхлябано, клетки на доске — инкрустация тем же моржовым клыком и черненым серебром. Но он был совершенно искренен сегодня, говоря, что деньги не возьмешь с собой к престолу Творца. Наследников ни у кого из чистильщиков не было, да и быть не могло, так что только и оставалось, что сорить серебром.

Фроди на миг поднял голову, глянул на их нового четвертого и снова уставился на доску. Позиция в игре выглядела равной, так что дело было явно не в том, что он не хотел отрываться от напряженной партии. Впрочем, Альмод ничего другого и не ожидал.

Что Уна не жилец было ясно с самого начала: тварь прошла между ребрами, как на грех, не задев ничего жизненно важного. Альмод, не привыкший врать своим, предложил остановить сердце. Быстро, чисто и безболезненно. Уна отказалась. Сказала, что Творец никогда не посылает испытаний свыше тех, что мы в состоянии перенести, и самоубийство — великий грех, даже если выполнено чужими руками.

Альмод давно не верил ни в Творца, ни в Насмешника, но спорить не стал. Неделю она выхаркивала омертвевшие легкие. Неделю Фроди не отходил от ее постели, порой так и засыпал, сидя, не выпуская руки.

К четвертым всегда приходилось притираться, и каждый раз казалось, что новенький никогда не сможет заменить того, на чье место пришел. Альмоду везло: такое случалось не часто. Хотя, кто знает, может, привык бы уже и не саднило бы так внутри.

А вот пацан явно холодной встречи не ожидал, вон, как лицо вытянулось. Что ж, придется привыкать, что он теперь не первый ученик, любимчик наставников, а просто сопляк, который толком ничего не умеет. Которому еще предстоит показать, чего он стоит.

Или умереть.

— Это Эрик, наш четвертый. — сказал Альмод. — А это — Фроди, второй, и Ингрид, третья.

Глянул на доску — пожалуй, даже запоминать партию не стоит, только начали.

— Сворачивайтесь. Лошадей готовят.

Пацана надо отвезти в ставку, до посвящения от него будет мало толка. Альмод предпочел бы пройти между мирами, а не трястись на перекладных девять дней. Но незачем напрасно искушать судьбу: каждый переход — игра в орлянку со смертью, удержишь плетение или нет. Был бы он один, рискнул бы. Но он был не один.

Фроди развернулся, потягиваясь, снова оглядел Эрика.

— Запал тебе этот мальчишка.

— Видел бы ты, как его отстаивал Лейв, — ухмыльнулся Альмод.

— Это называется «отстаивал»? — не удержался пацан.

А может, парень его раздражает только потому, что наставник пытался его отстаивать? Он завидует? Этому сопляку? Только потому что человек, которого он десять лет не видел и не увидит еще столько же всерьез хотел его защитить, тогда как самого Альмода отдал бепрекословно?

Глупости какие.

— Когда забирали меня, он не сказал ни слова. Может, еще через десять лет…

Альмод осекся: на шее ожил амулет.

Этого не могло быть. Он сам посылал голубя, с первой же станции, до которой они добрались после гибели Уны. В ставке должны были знать, что у них нет четвертого. Это должны были знать все пророки. Никто не отправит на прорыв неполный отряд. Голубь не долетел? Но и тогда их не должны были трогать, пока не вернутся в ставку и не отдохнут, людей хватало. Бдящий пророк ошибся? Такое случалось. Впрочем, не все ли равно, почему. Выбора-то нет. Альмод потянул из-за ворота цепочку.

Фроди грязно выругался. Ингрид, слетев с кровати, сунулась за картами. Пацан, раскрыв рот, смотрел, как из торбы — такой же, что принес ему Альмод — появляется папка из жесткой кожи, как разворачивается на полу карта. За такую любой купец отдал бы целое состояние, некоторые даже нанимали убийц, пытаясь добыть — разумеется, безуспешно.

Альмод опустил на карту кольцо амулета, то стремительно поползло к окрестностям Кленовых лесов. Лицо четвертого стало сосредоточенным: явно пытался разобраться в плетении. Благо, рта не раскрывал, за неуместные сейчас вопросы мог бы и огрести. Потом как-нибудь, в спокойном месте, стоит показать, если сам к тому времени не разберется. Этот может.

Амулет остановился, Ингрид вытащила карту провинции, крупную и подробную, амулет снова пополз, серебряное кольцо очертило окрестности Лиственя. Альмод подхватил его плетением, сжал в кулаке, полуприкрыв веки, перед глазами сами собой появились поля, еще черные по этому времени, лес в паре перестрелов, деревня у горизонта. И ориентиры для перехода.

— Все, сказал он, возвращая амулет на шею. — Погнали.

— Ерунда какая-то, — Ингрид сложила карты в сумку. — Нас трое.

Альмод пожал плечами.

— Нас четверо.

Много ли толка будет от четвертого, не прошедшего Посвящение? Силен, плетет быстро и чисто, хорошая реакция… для того, кто только-только получил перстень. Но если бы третьего дня они схватились всерьез, от пацана осталось бы мокрое место прежде, чем он успел бы сообразить, что вообще происходит. Потому что посвящение раскрывает истинные возможности разума и тела.

Альмод подхватил сумку. В конце концов, вовсе не обязательно этот прорыв будет серьезным. Он привык доверять чутью, а то прямо-таки орало дурным голосом. Но не может ли быть, что он беспокоится лишь потому, что пока совершенно не может положиться на четвертого?

Фроди глянул быстро и остро, но промолчал. Альмод изобразил на лице всю уверенность, на которую был способен. Что бы ни происходило вокруг, сомнения командира не должен видеть никто. А выбирать все равно не приходится. Прорыв вот-вот раскроется и сдерживать его им. Позвать помощь можно только одним способом и Альмод предпочел бы оттянуть момент, когда придется его использовать, как можно дольше. Хорошо бы вообще никогда не пришлось.

Пацан вопросов задавать не стал, закинул сумку за плечо, двинулся за остальными.

По лестнице спускались почти бегом, да и потом не мешкали. Фроди досадливо оглядывался — четвертый то и дело срывался на бег и все равно едва поспевал. Альмод сам едва сдерживал раздражение, хотя прекрасно понимал, что парень не виноват. Чистильщикам приходилось ходить много и долго, а школяры выбирались из ворот университета не дальше поселка. Да и зачем бы им, собственно? И все же сейчас все это было очень некстати.

Отойдя от городской стены на добрую сотню ярдов. Альмод огляделся. Дорога почти пуста, стража у ворот стоит, если что. Можно.

Остальные уже привычно отступили, настороженно замерев. Ингрид дернула пацана, чтобы не мешкал, тот повиновался безмолвно. Соображает, когда не стоит лезть под руку с вопросами. Может, и выйдет толк.

— Смотри и запоминай, — сказал он. — Молча. Спрашивать будешь, когда я разрешу.

И начал плести проход.

Глава 4

Эрик мысленно пожал плечами. Молча, так молча. По правде говоря, он вообще не слишком понимал, о чем с ними всеми говорить. Но когда чистильщик начал плести, едва не забыл о запрете. И этот человек утверждал, что дипломное плетение против правил? Да то, что творил он сам, вообще не укладывалось ни в какие законы и правила! В следующий миг Эрик узнал часть плетения и едва не рассмеялся вслух.

Что-то подобное шепотом передавали друг другу школяры младших курсов, утверждая, что так можно вызвать демона. Ни у кого ни разу не получилось, а через пару лет и в демонов уже никто не верил. Конечно, то, что сейчас творил Альмод, походило на страшные школярские тайны не больше, чем парадный портрет кисти придворного художника на детский рисунок из кружочков и палочек, но как в детских каракулях безошибочно угадывается голова, туловище и конечности, так и здесь…

Интересно, что было раньше: школяры в своей наивной вере в демонов и другие миры нащупали что-то, что потом доработали знающие и опытные, или кто-то случайно углядел не предназначенное для его глаз, а потом, передаваясь из уст в уста, плетение и вовсе потеряло смысл?

Школярские легенды говорили, что демоны приходят из другого мира, и в плетение нужно было заложить его приметы. Здесь же… Эрик готов был руку дать на заклание, что чистильщик вплел привязку к какому-то конкретному месту на земле. Что там было на карте? На зрительную память он никогда не жаловался. И если пересчитать пропорции. соизмеряя расстояние на карте с, возможно, реальностью…В другое время он бы завопил в голос от восторга, поняв, что происходит. Или он ошибся? Потому что то, что получилось вовсе не походило на призрачный мост или как там должен выглядеть путь, в сотни раз сокращающий расстояние.

Над самой землей повисло здоровенное черное облако со странно четкими краями, от одного взгляда на которое почему-то поднялись дыбом волосы на затылке. Он попятился, успев заметить, что и чистильщики настороженно отступили на пару шагов? Альмод с полминуты напряженно вглядывался — или вслушивался? — в то, что получилось. Потом в его поднятой ладони соткалось нечто похожее на мяч… или клубок? Чистильщик подкинул это вверх. Предмет завис на миг, а потом исчез в облаке, оставив снаружи что-то похожее на конец золотистой шелковой ленты.

— Ингрид, вперед. Эрик — идешь за ней в трех шагах, и упаси тебя Творец отойти от ленты дальше, чем на шаг. Фроди, я последний.

Ингрид шагнула в облако и исчезла. Не так, как бывает в тумане, когда очертания постепенно расплываются, пока не станут совсем неразличимыми, а словно за спиной закрылась дверь.

— Давай, — сказал Альмод.

Эрик выдохнул короткую молитву, шагнул в черноту и едва удержался на ногах. На миг ему показалось, что небо и земля поменялись местами, желудок подскочил к горлу и затрепыхался, не желая устраиваться обратно. Он сглотнул горькую желчь, огляделся.

Все вокруг было неправильным. Красная земля. Черное небо. Синее мохнатое солнце, раскинувшее в стороны извивающиеся щупальца.

— Что застыл, шевелись, — ощутимо толкнул в спину Фроди.

Лента лежала на красной земле золотой полосой, прямой, как натянутая струна. Эрик послушно зашагал следом за Ингрид, размышляя, что если и вправду существуют подобные места, то в них самое место демонам. И в следующий миг понял, что накаркал. Откуда-то со стороны солнца — поначалу ему показалось, что это оторвался злой луч, расщепившись на щупальца — беззвучно ринулось нечто. Эрик, вскрикнув, инстинктивно рванулся в сторону. Что-то вцепилось в плечо — сильно и жестко, сколько не ни дергайся — не вырвешься.

— Сказано было: от ленты ни на шаг, — прошипело из-за спины. — Память девичья, башковитый?

— Сам ты, — огрызнулся Эрик, вырывая руку.

Нечто стремительно отлетело обратно, словно стукнувшись о преграду в полуярде над головами. Остановилось, снова рванулось к ним, расплескало щупальца по чему-то невидимому.

Охнул Альмод. Эрик оглянулся: командир замер, скрючившись, сжимая виски. Выпрямился.

— Вперед, быстро!

Ингрид рванула по ленте туда, где, если хорошо вглядеться, можно было увидеть что-то похожее на облако.

Эрик замешкался.

— Тебе отдельное приглашение надо? — ехидно поинтересовался Альмод. Снова поморщился. — Вперед и бегом, ну!

И, похоже, «бегом» и в самом деле означало бегом, потому что за спиной ровно и часто топали башмаки Фроди, подгоняя, и Эрик несся так, словно за ним гнались разом все демоны из его детских страхов. Он сам не понял, как небо снова стало синим, а под ногами оказалась зеленая трава.

Трава? В окрестностях университета едва истаивал снег. Эрик не додумал эту мысль, сложился вдвое, пытаясь отдышаться. Фроди отдернул его в сторону, оттаскивая от прохода, из которого выступил Альмод, на ходу сбрасывая — не распуская — плетение. Нити рассыпались. Командир ухмыльнулся:

— Удержал.

Смахнул кровь из-под носа, растер — между пальцами полыхнуло пламя.

— А что… — начал было Эрик.

— Сдохли бы, если б не удержал, — сказал Фроди.

— Однозначно. Небо было черное, — непонятно добавил Альмод.

Эрик хотел было спросить, что это значит, и что за странное чудище это было, и почему они все так уверены что это был бы конец, ведь если все, кто не удерживал плетение под черным небом однозначно мертвы, то кто мог об этом рассказать? — и много что еще, но тут Альмод снова выпрямился, чуть склонив на бок голову, словно к чему-то прислушиваясь, а рядом так же замерла Ингрид.

Эрик и сам успел — не услышать, скорее почувствовать — что-то странное, словно трещала сама ткань бытия, прежде, чем его толкнули, сбивая с ног. Он отлетел на добрых два ярда, удар о землю вышиб из легких воздух, в голове зазвенело. Откуда-то, словно издалека, донесся крик, прорвался сквозь звон в ушах. Эрик вскочил. Рядом корчился и кричал Фроди, а на спине у него расползалось…

Это походило на пчелиный рой, или на муравейник, или на термитов, про которых писали путешественники, только у этих — штук? существ? — не было ни голов, ни ног… да вовсе не было ничего, похожего на органы. Словно какой-то шутник просунул в дыру мира устье огромного мешка, заполненного каплями и бусинами дымчатого стекла и начал высыпать их, предварительно швырнув пару пригоршней на человека.

И там, где они коснулись тела, рассыпалась трухой одежда, исчезала плоть.

Альмод, не касаясь, отшвырнул Фроди в сторону, переворачивая на живот, и пустил с ладони поток слепяще-желтого огня. Эрика едва не вывернуло от запаха паленого мяса, а Фроди закричал еще громче и отчаяннее. Пламя исчезло. Фроди вскинулся на четвереньки, снова распластался по земле, не переставая кричать. Альмонд яростно выругался и в начатом плетении Эрик узнал свое дипломное. Только у него получалось через два раза на третий, а чистильщик работал быстро и уверенно. Но зачем?

— Я не удержу одна! — крикнула Ингрид.

Эрик оглянулся.

Капли, или насекомые, или чем там на самом деле были эти тусветные твари, все сыпались и сыпались, но не отскакивали от земли, а будто прилипали к ней, раскатываясь в стороны, и там, где только что росла трава, уже не осталось ничего даже похожего на зелень. Но разглядеть получше Эрик не мог, потому что Ингрид плела барьер, и твари уже не катились, а натыкались на него и собирались сперва горкой, потом — словно наполняя огромный невидимый стакан.

— Что делать? — спросил он.

— Жги!

Пламя бессильно скользнуло и рассыпалось.

— Горячей!

Эрик прокусил губу до крови. Внутри столба, очерченного Ингрид, полыхнуло изжелта-белым.

— Так?

— Да. Теперь держи!

Он кивнул, понимая, что надолго его не хватит. Дар даром, способности способностями, но ничто не дается просто так.

Ингрид шмыгнула носом, втягивая красную каплю.

— Альмод! Все ляжем!

— Готово.

Чистильщик выпрямился, шагнул ближе, и Эрик снова узнал свое плетение. Только теперь это походило на мельчайшее сито, подставленное как раз под «устьем», из которого все сыпались и сыпались твари.

— Ингрид, можешь отпускать.

— Но…

— Подхвачу, если что. Мне любопытно, — он улыбнулся. Эрик не раз видел подобное выражение лица у профессоров, собиравшихся показать школярам интересный эксперимент.

— Нашел время, твою мать!

Он снова ухмыльнулся:

— Как еще проверить, не попробовав? Отпускай. Эрик, ты тоже.

Пламя погасло. Столб дохлых тварей осыпался со стеклянным звоном. Ничего не произошло. Только падали и осыпались новые капли, ведя себя как совершенно обычная стеклянная дробь, круглая и безвредная.

— Охренеть, — выдохнула Ингрид, оседая наземь.

— Ага, — согласился Альмод. — Вот тебе и нет практического применения.

— Так они в самом деле живые? — поинтересовался Эрик.

Ни за что бы не поверил. Но плетение действовало на эти… штуки? тварей? — как на любое живое существо: когда распад берет верх над созиданием, приходит смерть.

— Не просто живые. Разумные. Если дать им этот разум проявить.

Ингрид передернулась.

— Не накаркай.

— Не в этот раз точно, — пожал плечами Альмод. — Эрик, подхватишь? Твое плетение, в конце концов.

Эрик кивнул, сосредоточился. Хоть бы с первого раза получилось, еще не хватало опозориться перед этими.

— Да ладно? — удивилась Ингрид.

Альмод кивнул.

— Любимчик Лейва, значит… — протянула она.

— Хватит! — не выдержал Эрик. — Я не виноват, что у меня есть мозги!

Плетение, конечно же, сорвалось. Он ругнулся, начал сначала.

— Ингрид, присмотри за Фроди, — сказал Альмод. — Мы вдвоем разберемся.

Твари сыпались. И сыпались.

— Как долго это длится обычно? — спросил Эрик.

— По-разному. Когда пару минут. Когда час. Однажды — сутки, и мы уже думали, что не удержим.

— А как узнать?

— Никак, — Альмод помолчал. — Держать это куда проще, чем огонь. Знать бы раньше…

Он дернул щекой, словно вспомнив что-то неприятное. Эрик любопытствовать не стал, так и молчали, пока что-то неуловимое в мироздании снова не изменилось и поток не иссяк.

Альмод удовлетворенно кивнул.

— Ингрид, давай к старосте. Кроме платы пусть выделит избу и пришлет кого-нибудь с носилками.

Эрик огляделся: черные поля, лес примерно в полулиге. Дома у горизонта. Надо же… Впрочем, он слышал, что прорывы всегда бывают недалеко от жилых мест. Словно тварям мало было силы самого мира, подавай силу разумных.

Девушка помедлила…

— Нас не должны были звать, пока не привели четвертого.

— Да. — в голосе Альмода прозвучало раздражение, словно она говорила о чем-то очевидном. — Узнаю, кто пророчил — голову откручу.

— Если не случайная ошибка.

— Это я тоже узнаю. Иди, сейчас все равно ничего не исправить.

Девушка, кивнув, направилась к деревне.

— А ты давай сюда, кое-что покажу.

Альмод снова опустился рядом с Фроди, Эрик присел рядом. Оказывается, тот был не только жив, но и в сознании. Процедил сквозь стиснутые зубы:

— Подопытную крыску нашел?

— А как же.

На то, что осталось от спины, смотреть было жутко — алое, сочащееся сукровицей, месиво, темно-багровые струпья, кость… край лопатки, определил Эрик прежде, чем успел ужаснуться. Нельзя же смотреть на живого человека. как на экспонат анатомического театра?

Или можно? Лицо и голос Альмода были абсолютно спокойными.

— Вот здесь, здесь и здесь, — показал Альмод. — Не успел сжечь, твари ушли в ткани.

Эрик кивнул. Узкие глубокие раны, словно оставленные стилетом. «Нет, — поправил он себя, — от стилета рана походит на щель, а здесь словно проткнули металлическим прутом, смазанным чем-то едким, вроде крепкого купоросного масла». Струп вокруг раны был заметен даже несмотря на ожоги и алую сукровицу.

Творец милосердный, о чем он вообще?

— Попадая в живое, тварь начинает делиться. Примерно раз в полминуты…

Через минуту — четыре, прикинул Эрик. Через пять — больше тысячи.

— …естественно, выжирая все, чего касается. — Альмод помолчал, явно подбирая слова. — На самом деле не столько выжирая, сколько высасывая, тварям нужна не плоть, а жизнь. Но, по большому счету, разница интересна только ученым ордена, там, в столице.

— А если ограничить, как… — Эрик мотнул головой в сторону груды безжизненных тварей. — И вытащить?

И тут же подумал: «Неминуемо прихватив окружающие тварь ткани и оставив рваные раны. Но если альтернатива — дать сожрать человека заживо… Кстати, почему тогда Фроди до сих пор жив? Прошло явно больше пяти минут. Сколько, кстати? Четверть часа?» Ответа не было, казалось, минула вечность.

— Да, обычно так и делают, если успевают.

…Полминуты — это много. Обычно. А когда твари сыплются с неба? Или — Эрик слыхал и о таком — вырываются из земли чудовищным ключом? Он поежился: одно дело слышать от чистильщика «могу отправиться к Творцу в любой момент», другое — осознать, как именно это произойдет, и не с почти незнакомым человеком, а, когда-нибудь с ними самим.

А сколько вообще живут чистильщики? И почему Фроди не сожрали? Что делал Альмод, пока они с Ингрид удерживали тварей? При чем тут его дипломное плетение?

— Но просто извлечь почти всегда недостаточно, — продолжал командир. — Потому что омертвение, которое вызывают твари, от этого замедляется, но не останавливается. Оно вообще не останавливается, никаким плетением — или никто пока просто не знал, как это остановить.

Эрик перевел взгляд с искаженного болью лица Фроди на спокойное — Альмода. Что надо иметь — или чего не иметь — в душе, чтобы при еще живом человеке подробно и хладнокровно рассказывать, как тот будет умирать?

— Иссечь в пределах здоровых тканей тоже не помогает? — спросил он.

Это урок. Просто урок. Как в университете. И если уж Фроди не кричит от страха, то ему и подавно нельзя. А что внутренности смерзлись в ледяной ком и не хватает дыхания — так это пройдет.

— Да, иссечь помогает, когда есть возможность. Но она не всегда есть.

И в самом деле, грудную клетку не вскрыть, в мозг не залезть, и это только то, что приходит на ум в первую очередь.

— Уна продержалась неделю, — сказал Фроди. — Пока омертвение не дошло до сердца.

Альмод словно не услышал.

— … как вот здесь, смотри.

Эрик мысленно присвистнул. Отверстие уходило между двух ребер прямиком в печень. Конечно, любой целитель остановит кровотечение, не дав умереть на месте — как это, похоже, сделал Альмод. Но… Как ни старался, он не мог увидеть ничего необратимого. Да, небольшая зона омертвения вдоль раневого канала, но если не допустить заражения заживет даже без помощи целителя, а если помочь — дня через три на ноги встанет.

Иссечь в пределах здоровых тканей. А если, выжечь… высушить? Эрик пока сам не мог подобрать точного слова. Словом, уничтожить окончательно, чтобы омертвение перестало распространяться. А до того — не остановить тварь грубой силой, а просто лишить жизни, или того подобия его, что в ней было, и извлечь спокойно и не торопясь, как любое инородное тело. Что, похоже, и проделал командир. Вот почему дипломное плетение. Но…

— Невозможно плести с такой точностью!

— Возможно, как видишь. — Альмод ухмыльнулся. — Очень удачно я попал на твою защиту.

Эрик выпрямился. Где-то внутри черным клубком свернулась зависть: это была его идея, его шедевр, а какой-то чистильщик просто взял, и… И довел его до ума, действуя с такой легкостью, словно работал с этим плетением не первый год.

И, похоже, спас жизнь Фроди. Те раны, что остались, были серьезными, но не смертельными. Вот так, совершенно буднично. Удачно попал на защиту…

Альмод поднял с травы бусину твари, превратившуюся из серой в дымчато-алую, вложил в руку Фроди.

— Держи на память. Оправишь в золото — красивая штука выйдет.

— Дороговата безделушка получилась, — хмыкнул тот. Сжал кулак. — Если бы ты знал это плетение десять дней назад, Уна была бы жива.

— Да. Но я его не знал.

— Ты собирался стать целителем, — догадался Эрик. — Но ведь профессор Лейв…

— Я очень удивился, обнаружив, что он начал готовить практиков. С другой стороны — ученику так проще пристроиться. Живешь в доме какого-нибудь благородного, лечишь его матушке мигрени, а батюшке — подагру, самому варишь самогон, от которого не бывает похмелья, попутно наставляешь рога, и в ус не дуешь. Не забывай только десятину университету платить.

Эрик невольно усмехнулся. Да, для кого-то идеальная жизнь.

— Но в мое время он натаскивал целителей, — сказал Альмод.

Снова нагнулся, подхватил еще одну бусину дохлой твари — теперь серую. Сунул в кошель. Фроди усмехнулся и прикрыл глаза.

— Не бери в голову, — сказал Альмод. — Это не для нового четвертого. Просто я обещал Лейву образчик.

Фроди долго смотрел на него снизу вверх. Медленно произнес.

— До сих пор ты мне не врал.

— И сейчас не вру.

— Дурная примета подбирать тварь для образца раньше времени.

— Для образца. Но не для подарка старому знакомому. Одному Творцу ведомо, когда нас занесет в Солнечнй в следующий раз, вот и все.

Он достал нож, начал срезать с Фроди остатки рубахи. Глянул на Эрика.

— Чего стоишь столбом? Если силы есть — займись, только не увлекайся, за раз мы это и вдвоем не затянем.

Сил после всего происшедшего оставалось не так уж много, но Эрик опустился на колени рядом. И замер, заметив грубый шрам кольцом вокруг шеи Фроди. Перевел взгляд на запястье, с которого как раз сполз рукав. Растерянно посмотрел на Альмода. Тот продолжал свое дело, как ни в чем не бывало и если и заметил заминку, никак не дал это понять. И то правда — едва ли командир не знал, что под его началом ходит беглый каторжник.

Творец милосердный, куда он попал?

Эрик стиснул зубы. Как бы то ни было, сейчас перед ним ожоги второй-четвертой степени на большой площади и три глубокие раны с повреждением внутренних органов. Только это на самом деле имеет значение.

Глава 5

— Почему чистильщики не носят броню? — спросил Эрик, когда они шли к деревне.

Если бы твари высыпались на металл, их можно было бы просто стряхнуть, и Фроди был бы цел… или ранен далеко не так серьезно.

— Почему одаренные вообще не носят броню? — ответил Альмод вопросом на вопрос.

— Носят, — сказала Ингрид. — Королевские гвардейцы, та дюжина, что стоит рядом с троном во время королевских аудиенций. И прочих церемоний.

— И кого эти доспехи должны защищать на самом деле?

Она кивнула.

— Да, их задача сомкнуть ряды и вывести его величество. Любой ценой.

— А еще красиво, наверное, — ухмыльнулся Альмод. — Позолота, камни…

Ингрид тоже усмехнулась, вслух ничего не сказав.

А в самом деле. Эрик всегда считал это само собой разумеющимся — одаренным не нужны доспехи. Хотя, если подумать, большинство приемов меча метили в лицо или горло. То есть явно рассчитывались на облитого кольчугой или затянутого в бригандину противника. Но, может быть, потому что их переняли у пустых? Сами-то одаренные предпочитали отнюдь не сталь. Потому что пустого можно остановить на расстоянии, а от плетений ни один доспех не поможет? Нет, тогда и мечи не нужны. Их ведь затем и носили, чтобы не отказаться беззащитным, когда кончатся силы плести. И Стейн учил не только боевым приемам, но и чувствовать предел, успевать остановиться прежде, чем плетение начнет тянуть силы из тела, чтобы, взяв меч, не отмахиваться им точно дубиной, потому что колени уже стали ватными, а в голове звенит…

— Каково плести в доспехах? — спросил Эрик.

Альмод широко улыбнулся. Ингрид покачала головой.

— Словно видишь мир через бычий пузырь, а в ушах вата. Не небесное железо, конечно…

Но и так ничего хорошего, видимо. Одаренные ведь видят плетения не глазами, да и плетут не руками, если уж на то пошло. Видимо, столько железа отгораживает не только от клинков или стрел, но и от чего-то, что связывает мир и дар…

Он вытаращился на Ингрид, вдруг поняв, что раз ей доводилось плести в доспехах, значит... Рот открыть не успел, Альмод сжал локоть и едва заметно качнул головой.

В ордене не принято расспрашивать о прошлой жизни? Мог бы и сам догадаться. Вряд ли кому-то приятно вспоминать о том, что уже не вернуть.

— Но дело не только в плетении, — сказал Альмод. — Доспех не поможет. Сожрут.

— Я слышал, твари не жрут неживое.

— Да, — согласился Альмод. — В Озерном на улицах лежали вещи, остались стоять дома, и сараи. Но только те, где не пытались спрятаться люди. На костяках, оставшихся на улицы не было ни клочка ткани, ни пряжки. Твари прожрут любой камень, любую сталь, что угодно, лишь бы добраться до живого.

— Но как…

— Я не знаю, разумны ли они. Пути Творца неисповедимы. Но очень похоже, что разумны. Особенно, когда успевают кого-то сожрать и собираются в тело.

— Это как?

— Сам увидишь, и молись, чтобы как можно позже.

Дом, куда их пустили, оказался просторным и чистым: беленая печь, яркие домотканые половики и даже кровать, застеленная лоскутным покрывалом. Роскошь неслыханная для деревни. Хозяева вместе с детьми перебрались к родичам, оставив дом в распоряжение чистильщиков. Альмод велел уложить на кровать Фроди. Остальные растянулись на лавках: хотя до вечера было еще далеко, устали все.

В доме, где рос Эрик, тоже все спали на лавках, и если бы не проснувшийся дар, он никогда бы и не узнал, что бывает по-другому. Что ж, несколько ночей — не вся жизнь, перетерпит как-нибудь, хотя вспоминать то, что было до университета, не хотелось. Впрочем, он и лиц родителей толком не помнил: так усердно старался забыть.

Эрик прикрыл глаза, кажется, лишь на миг, а когда открыл снова, солнце в окне почти ушло за крыши, а в избе одуряюще пахло вареной курицей. Он только сейчас сообразил, насколько голоден: перед защитой толком не поел, слишком волновался, а потом день понесся взбесившейся лошадью и стало вообще не до того.

— Садись, — улыбнулась Ингрид, водружая на стол чугунок, в котором обнаружилось густое варево из курицы и пшена.

Альмод наполнил миску первым, но вместо того, чтобы начать есть, отошел к кровати. Тронул спавшего на животе раненого за запястье:

— Будешь?

Тот вскинулся, просыпаясь, охнул — резкое движение явно разбередило не долеченную спину. Кивнул.

Альмод опустился прямо на пол, пристроив миску на поднятое колено, взялся за ложку.

— Сам, — сказал Фроди, неловко сдвигаясь к краю постели. — Еще не хватало.

— Сам, так сам, — не стал спорить командир.

Уходить, впрочем, не стал, так и держал миску, пока Фроди не вернул ложку.

За столом молчали. Альмод ел быстро и равнодушно, как будто ему было совершенно все равно, что класть в рот. Ингрид поглядывала на него встревоженно, но ничего не спрашивала. Эрик и подавно помалкивал. Доев, поднялся из-за стола, оставив на нем грязную посуду, как привык: в университете слуг хватает. Шагнул было к двери, зачем сидеть в четырех стенах, когда на улице самая настоящая весна? Он успел за зиму соскучиться по зеленой траве и яркому солнцу. Но странно, что купцы не ходят так из конца в конец мира. Да, опасно, но вряд ли опасней чем там, где спят в доспехах, не выпуская из рук оружия.

— Посуду помой, — окликнула его Ингрид.

Эрик обернулся. Девушка двинула по столу стопку сложенных друг в друга мисок. — Бочка с водой в сенях, шайка там тоже есть, нагреешь как-нибудь сам.

— Я? — изумился он. — Но…

Он хотел сказать, что никогда такого не делал. Видел в детстве, но когда то было.

— А кто еще? Мы с Альмодом готовили, значит, тебе мыть. Не Фроди же.

Эрик сильно сомневался, что Альмод снизошел до готовки. А вот в том, что на новичков всегда сваливают самую грязную и неприятную работу был почти уверен.

— Заплатить какой-нибудь девке, за медяк вымоет.

— Здесь-то можно и заплатить. А как ты, интересно, будешь искать девок посреди леса в паре дней пути от жилья?

Эрик смутился. Ну да. Чистильщики за собой слуг не таскают. Привык на всем готовом…

— Если башковитый мальчик боится испачкать ручки, могу я помыть, — фыркнул Фроди, не поворачивая к ним головы. — Только надо, чтобы меня кто-нибудь подержал. Надорвется ж малой.

— Да уж, ты-то явно не боишься испачкать руки, — вспыхнул Эрик. — Наверняка в крови по локоть.

Фроди расхохотался:

— Ага, по плечи. В крови таких же башковитых сопляков. — Он повернул голову, зыркнул жуткими черными глазами. — И знаешь, не жалею.

— Хватит! — рявкнула Ингрид. Повернулась к Эрику. — Ты совсем дурак, или прикидываешься, что ничего не понял?

— Что я должен был понять?

— Да то, что…

— Ингрид! — рыкнул Фроди. — Не надо.

— Но…

— Нет, я сказал!

Что Эрик должен был понять, кроме того что Фроди он не понравился самого начала? Где еще он сглупил, кроме этой проклятой посуды? Он оглядел остальных. Альмод наблюдал с непроницаемым лицом. Ингрид явно злилась. Фроди снова отвернулся, только пальцы комкали угол подушки.

— Что я должен был понять? — повторил Эрик.

— Значит, дурак, — заключила Ингрид.

Он схватил миски и вылетел из комнаты.

В сенях едва заметно пахло хлевом: как и везде в деревнях, зимой сюда пускали скотину, и сколько ни стели соломы, сколько ни намывай, ни скобли доски, запах въедался намертво. По стенам были развешаны серпы, косы, упряжь. Бочка с водой стояла у стены, над ней висел ковш, рядом на грубой табуретке стояла шайка.

Эрик с размаху ливанул туда воды, та выплеснулась, обожгла холодом сквозь рубашку. Он выругался, вслух, длинно и грязно: услышь такое кто из профессоров, по головке бы не погладили. Но профессора были далеко, а он — здесь, среди странных и страшных людей, и никуда теперь от них не деться. И эта, Ингрид, такая же, а ведь поначалу ему показалось, что она одна из всех смотрит на него если не доброжелательно, то хотя бы непредвзято. Про остальных и говорить нечего.

Он снова выругался: мокрая одежда липла к телу. Подогрел плетением воду до более-менее приемлемой температуры, бухнул в нее таз посуду. Только сейчас он обратил внимание, что миски не из глины или дерева, чего бы стоило ожидать от деревенского дома, а оловянные, тонкостенные, с чеканкой по краям. Чистильщиков?

Впрочем, отмывать жирную посуду, наверное, одинаково противно, из чего бы она ни была сделана. «Незачем утруждать себя работой, с которой справится любой полудурок, голова на то и нужна, чтобы делать то, на что никто другой не способен. И получать за это звонкую монету». Кто же из профессоров это тогда сказал? Выходило, что Эрик даже до полудурка не дотягивает, потому что и когда вода начала обжигать пальцы, жир так толком и не отошел. Все же он кое-как справился.

— Перемывай, — сказала Ингрид, едва он показался в дверях, держа стопку посуды перед собой.

Эрик возмущенно уставился на нее.

— Ты даже не посмотрела!

Она ухмыльнулась, поставила в верхнюю миску туесок, обвязанный тканью поверх крышки.

— Щелок. И держи ветошь.— она водрузила сверху скомканную тряпицу.

— Ты издеваешься, да?

Ингрид пожала плечами.

— Если бы ты не вылетел как ошпаренный, дала бы сразу. А так — сам виноват.

Эрик медленно, очень медленно закрыл за собой дверь в сени. И, уже не заботясь, услышит ли его кто и что скажет, заорал в голос, со всей дури запустил в стену проклятые миски — те покатились по полу, дребезжа.

Вроде и невелик повод, подумаешь, грязная посуда. Но слишком много всего случилось за день и сил казаться спокойным больше не было. Он сполз спиной по двери, скрючился, уткнувшись лбом в колени.

В последний раз он так плакал десять лет назад, когда отец, подкинув на ладони увесистый кошелек, развернулся и исчез за дверью, а Эрик остался в огромном незнакомом месте среди чужих людей. Тогда чужая воля отобрала у него дом. Сейчас — Мару. Тогда все обернулось к лучшему. Сейчас у него не будет ничего, кроме опасных переходов между мирами, захолустья, вроде этой деревни и иномирных тварей. Пока однажды он не ошибется. как Фроди сегодня. Говорят, Творец всегда управит человеческую жизнь к лучшему. Поверить в это не получалось. И, как десять лет назад он рыдал и не мог остановиться, пока слезы не иссякли, сменившись гулкой пустотой внутри.

Он медленно, точно дряхлый старик, поднялся, тяжело опираясь о стену склонился, чтобы поднять посуду. Провел пальцами по вмятине на оловянном боку, отстраненно подумал — красивая была вещь, жалко. Плетение собралось само, возвращая миске прежнюю форму. Эрик усмехнулся. Если бы не дар, он никогда бы не выбрался из деревни. Если бы не дар, он никогда бы не оказался здесь.

Провести жизнь в тяжелой работе, потеряв к сорока годам половину зубов и обзаведясь грыжей — если раньше не сведет в могилу какая-нибудь хворь? Сдохнуть под чужим черным небом если тот, кто их ведет, не удержит плетение, или пойти на корм тусветным тварям, которые на тварей-то не похожи? Сегодняшним утром — творец милосердный, всего лишь утром! — ему бы и в голову не пришла ни одна их этих возможностей. Будущее казалось не слишком ясным, но, определенно, захватывающим. Да уж, куда как захватывающе.

Взгляд против воли зацепился за блестящее лезвие косы. Эрик медленно протянул руку, коснулся полотна. Опасная штука: неловкое движение, и можно всерьез покалечиться. Он мрачно улыбнулся, отступая. Всегда есть третья возможность. Но не сейчас — если его хватятся до того, как будет поздно, он станет посмешищем. Значит, хватиться его не должны.

Он плеснул в лицо водой, стирая остатки слез. Никто не должен ничего заметить. И проклятые миски все же придется перемыть. Впрочем, с щелоком все оказалось куда проще. Эрик помедлил перед дверью, мысленно готовясь к очередным насмешкам. Но огрызаться не пришлось, Ингрид забрала у него посуду, спокойно поблагодарив. Положила перед ним чистое полотенце, миску и ложку:

— Это твое. Теперь твое, — поправилась она. — Прибери. Кружку потом дам.

Эрик кивнул, отстраненно подумав, что до него эти вещи, должно быть, принадлежали той самой Уне, о которой вспоминал Фроди. Да уж, если бы она осталась жива, было бы лучше для всех. Но ни одно плетение не могло развернуть время вспять.

Он устроился на лавке, прислонившись затылком к стене, бездумно глядя в пространство. Внутри по-прежнему было пусто. Оно и к лучшему.

Ингрид подсела к Фроди, провела ладонью по волосам.

— Спишь?

— Скучаю. Мы там ничего нового почитать не купили?

— Кроме того, что ты уже прочитал? — улыбнулась она. — Не успели.

— Жаль.

— У меня есть, — неожиданно для самого себя сказал Эрик.

— Перебьюсь, — отрезал Фроди.

Эрик пожал плечами. Можно подумать, ему не все равно.

— А мне дашь? — поинтересовался Альмод.

Эрик сунулся в торбу, протянул книгу. Альмод раскрыл ее и расхохотался.

— Ну надо же, клеймо на первой странице. Примерный мальчик обокрал университетскую библиотеку!

Эрик снова пожал плечами. Да, именно так это и называлось — украл, что уж теперь врать самому себе. И совершенно зря, как оказалось. Занятно, сколько всего оказалось совершенно зря.

— В самом деле? — поднял голову Фроди. — Небезнадежен, значит?

— Более чем небезнадежен. — Альмод пристально посмотрел на Эрика. Не дождавшись реакции, снова протянул книгу Фроди. — Держи.

—Перебьюсь, я сказал.

— Тебе же хуже.

Он растянулся на лавке, подложив под голову свернутый плащ, и углубился в чтение. Ингрид помогла Фроди лечь поудобнее, разложила на кровати игральную доску. Эрик тоже лег и закрыл глаза. Он думал, что придется долго ждать, считая, как минуты сливаются в часы, тем более, что успел подремать до того, но провалился в сон, едва закрыв глаза. Все-таки это был очень длинный день.

Проснулся он резко, словно толкнули. Но в доме было темно и тихо, если не считать мерного дыхания спящих. Эрик уставился в потолок. В университетской спальне он разглядывал на потолке серебристые пятна лунного луча, складывая из них узоры, пока глаза не закрывались снова. Здесь окна были затянуты бычьим пузырем, и света оставалось едва достаточно, чтобы не натыкаться на лавки и стол.

Он медленно сел. Так просто: вынуть клин, что крепит лезвие к косовищу, потом одно движение, и больше ничего не будет. Ни странных миров, ни чудовищных тварей, ни людей, которым такая жизнь кажется нормальной и правильной. Но почему-то при одной мысли об этом живот скручивало холодом, а руки начинали трястись.

Одно движение — и не будет ни усталости, ни страха.

Не будет летнего дождя, когда вода падает стеной, и хочется задрать лицо, подставляясь тугим теплым струям и орать во всю глотку любимую песню, не обращая внимания на капли, летящие в рот. Не будет искрящегося на солнце снега, ветра в лицо и захватывающего дух ощущения скорости, когда санки летят с горы. Не будет долгих весенних сумерек, одуряющего запаха черемухи и пения соловьев.

Нет уж! Эрик потянул из-под лавки сумку. «Найду и убью», — сказал Альмод. Пусть сперва попробует найти. Хотя… Та бусина, «чтобы не сбежал», сделанная из дохлой твари. Зачем это было? Чтобы не сбежал или чтобы не потерялся?

Эрик мотнул головой. Что ж если найдет, и в самом деле… пять минут назад он всерьез собирался умереть, так что терять нечего. По крайней мере, никто не скажет, что он сдался.

Дверь открылась, не скрипнув. Брехливый кабысдох высунул голову из будки, и, смачно зевнув, залез обратно, загремел цепью, устраиваясь удобней. Хорошая штука — усыпляющее плетение. Эрик огляделся. Месяц, хоть и сиял, как ему положено, света почти не давал, второй луны вовсе не было, и во всей деревне не светилось ни огонька. Пробираться в такой тьме за околицу — верный способ переломать себе ноги, свалившись в какую-нибудь канаву, а заодно перебудить всех окрестных псов, которые, в свою очередь, поднимут и чистильщиков.

А, впрочем, зачем топать до околицы? Все спят, в проход никто не сунется, а следов это плетение не оставляет — по крайней мере, он ничего не заметил. Эрик прикрыл глаза, представляя карты: как хорошо, что он никогда не жаловался на память. Север приграничья, где ночь тянется несколько месяцев, море покрывают торосы величиной в дом, и где никто не будет спрашивать откуда и почему сбежал одаренный: мог бы лечить переломы и раны, да отгонять диких зверей, и ладно.

А там можно прибиться к какому-нибудь купцу и вовсе на несколько лет исчезнуть из страны. Пусть поищет. Плохо только, что идти придется наугад, а ну как проход откроется над морем или где-нибудь в снегах в сотнях лиг от человеческого жилья? Он мотнул головой, отгоняя дурные мысли. Что будет, то будет, кажется, прошедший день должен был на всю жизнь отучить его строить планы. Что бы ни случилось — это результат его решения, а не чужой прихоти. Как же там это делалось…

Соткавшееся облако показалось темнее самой черноты. А в следующий миг Эрик убедился, что демоны все же существуют. То, что вырвалось из мрака, проходило на медведя, если, конечно бывают медведи, которые даже на четырех лапах кажутся выше человеческого роста. А, может, он и не был выше, просто Эрик не успел толком рассмотреть. Он вообще ничего не успел — только услышал рев, а в следующий миг лежал навзничь, едва успев выставить руку.

Хруст кости показался оглушительным, Эрик заорал, начатое было плетение рассыпалось. Он попытался отпихнуть зверя другой рукой, смрадное дыхание обожгло лицо, медведь выплюнул предплечье и вцепился туда, где шея переходит в плечо. Эрик попытался разумом отстраниться от боли, снова начать плетение — и опять все рассыпалось. А в следующий миг зверь почему-то бросил его, захрипел, потом раздался тяжелый глухой удар, и рычание стихло. Только заходились лаем псы, да перекрикивались люди.

— Ничего страшного, — раздался спокойный голос Альмода. — Забрел, видимо.

Эрик вцепился здоровой рукой в рану, наплевав на боль — пережать артерию, пока не поздно. Получилось так себе, между пальцами пульсировала кровь. Потом его накрыло плетение, под рукой зашевелилось мясо и он расслабился, обмякнув, позволяя тканям срастись. Интересно, ключица сломана? Скорее всего.

— А с мальчонкой что? — спросил кто-то.

Альмод склонился над ним, ощупал. Эрик вскрикнул, когда кости встали на место.

— До свадьбы заживет.

Послышались смешки. Кто-то поднял Эрика, подставив плечо, повлек за собой.

— Да откуда мне знать, чего псы не лаяли. Я не охотник и не собачник, — сказал Альмод, —Тушу можете забрать, мне она не нужна. Здоровенный, мяса на всех хватит. Только живо, и убирайтесь.

Эрик позволил завести себя в дом, в глазах темнело от боли, кружилась голова, видимо, отголоски пережитого страха. У самой двери обнаружился Фроди, тяжело опирающийся о стену. Грязно выругался, увидев Эрика, и шатаясь побрел обратно к кровати.

Глава 6

Эрик опустился за стол, уронив голову на столешницу. В руке пульсировала боль — о ране на предплечье никто не позаботился. Стукнули ставни, сквозь закрытые веки пробилось сияние — кто-то сотворил под потолком светлячок, горевший ярче полдюжины свечей.

— Набегался? — Холодно поинтересовался Альмод.

Эрик не поднял головы.

— Убивай. Оправдываться не буду.

— Идите, погуляйте. Только плащи не забудьте, там зябко. Заодно и местных разгоните, — он помолчал. — Живо!

Прошуршали шаги, открылась и закрылась дверь.

Сзади рванули за шиворот, вытаскивая из-за стола. Эрик взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, вскрикнул, ударившись.

— Больно, да? — ухмыльнулся Альмод. — Поделом.

— Ненавижу, — выдохнул Эрик. Все равно он уже покойник, так что можно, наконец, высказать этому…

Удар выбил из него дыхание. Эрик упал на колени, прижимая руки к животу. Альмод наклонился, сгреб за грудки, вздергивая на ноги, встряхнул.

— Это за глупость. Думал, я за околицу тащился, потому что прогуляться захотелось, или время лишнее было перед прорывом? А если бы из прохода вылез не здоровый медведь, а что-нибудь посерьезнее? Упырь, василиск, дракон…

— За дурака меня держишь? Их не бывает.

— Синего солнца тоже не бывает? — Альмод с размаху хлестнул по щеке, в голове зазвенело. — Черного неба? — еще одна пощечина. — Зеленой крови?

Он снова встряхнул Эрика.

— Да сам Творец не скажет, через какой мир из бесконечного множества ляжет проход! И какая дрянь оттуда вылезет, прежде чем встанет защита! А ты ошибся в плетении, и защита не встала вообще.

Он выпустил ворот. Эрик упал на четвереньки, неловко опершись о прокушенную руку, та подломилась и он со всей дури приложился скулой о пол.

— Ты. Подставил. Под удар. Непричастных.

В живот врезался носок башмака. Эрик завалился на бок, стукнувшись спиной о ножку стола. Мог бы дышать — закричал бы. А так только и оставалось, что свернуться клубком и попытаться протащить воздух в легкие.

Альмод опустился рядом, снова рванул за воротник, заставляя сесть. Прошипел в лицо:

— Самоуверенный самовлюбленный дурак.

— Я не напрашивался! — наконец-то получилось вдохнуть. — Я вообще не хотел…

— И не нашел ничего лучше, чем дезертировать.

— Я не клялся никому в верности! И не буду…

— А кто будет? Кто защитит этих людей, если одаренные, вроде тебя, будут кривить носы: слишком грязно, слишком опасно, слишком… Все слишком, пусть всем этим занимается кто-то другой! — Альмод выпрямился, глядя сверху вниз.

— Как будто тебе, благородному, есть дело до черни, — устало сказал Эрик, прислонившись спиной к ножке стола. Болела рука, ныл живот, раскалывалась голова, и не осталось сил ни оправдываться, ни бояться. Пусть убивает. Уже все равно.

— А ты видел хоть раз, во что превращается земля, если прорыв не удержали сразу? Ни травы, ни кустика, ничего живого — и десятки лет не будет ничего живого? Видел город, полный костяками? Большими, маленькими, на двух ногах, на четырех… и только ветер воет на улицах?

Альмод сел на пол, так же прислонился к ножке стола, прикрыл глаза.

— Я тогда был на год старше тебя. Третий мой прорыв… тогда я еще их считал. Командир не удержал плетение в переходе… Ему оставалось два шага до выхода, мне — пять. Я свалился без сознания на четвертом, но из прохода выпал. Или вытащили — не знаю, когда в жилах закипает кровь, трудно соображать…

— Тогда ты узнал про черное небо? — зачем ему это знание, ведь все равно…

— Да. Вдвоем мы прорыв не удержали, конечно. Его сожрали, я… сбежал. Просто сбежал. Решил, что наконец-то свободен. Потом узнал: чтобы остановить тот прорыв после того, как он поглотил город, пришлось собирать всех. Все отряды. Пророков, первого… всех кто обычно не сражается, но тут пришлось.

Он надолго замолчал.

— А когда меня поймали, специально провезли там, чтобы посмотрел и запомнил, — он усмехнулся. — Надо сказать, я действительно запомнил.

— Озерное? — Эрик был тогда мал, но рассказы об опустошенной области ходили один страшнее другого, и он тоже запомнил.

— Озерное.

— И… что потом?

— Кнут. Должны были запороть, но я живучий. Полгода в карцере. Новый отряд. Потом снова единственный живой. Теперь вожу свой.

— А как нашли?

Альмод усмехнулся. Дернул рукав, показывая шнурок на запястье с тремя дымчато-алыми бусинами.

— Ты не поверил. Я не знал, командир взял образец на Посвящении и не рассказывал. Он вообще мало рассказывал…

Он поправил рукав.

— Плетение простейшее. Так что повторять сегодняшнее не советую.

Значит, все-таки чтобы не затерялся: куда денешься от собственной крови.

— Я не… не поверил. — Эрик тоже закрыл глаза. — Просто умирать — так уж свободным.

Альмод хмыкнул.

— А повторить… — продолжал Эрик. — Ты сказал «найду и убью». Вряд ли мертвец способен сбежать.

— Это была угроза, а не обязательство. Но когда-нибудь мое терпение кончится.

Эрик ошарашенно уставился на него. Потом рассмеялся, и с ужасом понял, что остановиться не может. Он хохотал и хохотал, завалившись на бок, сворачиваясь в клубок на полу, пока откуда-то сверху не обрушился поток ледяной воды. Он всхлипнул, сел, размазывая воду по лицу. Как будто командир до сих пор был образцом долготерпения. Не обязательство, значит… Да можно ли верить хоть одному его слову?

Альмод легко поднялся.

— А после того, как Фроди подставился, спасая тебя, он мне самому голову открутит, если я попытаюсь тебя убить.

Не спрашивая разрешения завернул рукав на раненой руке, ощупал, не утруждаясь диагностическим плетением.

— В смысле? — прошипел Эрик сквозь зубы.

— А ты что, не понял, что он вытолкнул тебя из-под места прорыва? Он сам мог бы просто отскочить.

Неправда, это не может быть правдой! Фроди его за пустое место держит! Он врет, снова врет!

— Да и ты мог бы, если б не зевал.

Альмод дернул за руку, совмещая обломки кости. Эрик вскрикнул. Зажмурился, вспоминая. Вот он сам ошарашенно оглядывается, выйдя из прохода. Вот замирает Альмод, чуть склонив набок голову. А потом все одновременно отскакивают в стороны, он сам летит кубарем, а за спиной раздается крик. Твою же мать…

— Тебя бы сожрали, если бы не он. Точнее, загнулся бы от боли и ран, прежде, чем дожрали.— Альмод закончил плетение, которое должно было удержать кости на месте, принялся затягивать раны. — Чистильщики крепче, а ты пока не прошел посвящение.

— Со мной ты бы и не стал возиться, — хмыкнул Эрик, не зная, куда прятать взгляд. Щеки обожгло стыдом.

Альмод передернул плечами — то ли «да», то ли «нет».

— А до того…

— Я понял.

А до того в переходе, когда он сиганул в сторону, вереща, точно первогодок, обнаруживший полсотни пауков в сумке с учебниками. Творец милосердный, позорище-то какое. А он еще что-то там про руки в крови кричал.

— Все. — Альмод поднялся. — Сам подновить плетение сможешь?

— Да.

— На ночь и утром, в течение недели. И ключица, не забывай.

— Знаю. — Эрик встал, тяжело опираясь о стол. Ноги едва держали.

Альмод шагнул к двери.

— За что он оказался на каторге? — спросил Эрик ему в спину.

— Спроси у него самого.

— А если не ответит?

— Значит, это не твое дело.

Он исчез в сенях, потом вернулся, поддерживая Фроди.

— Половина отряда калеки, — сказал тот, опускаясь на кровать. — Потрясающе.

— Плести я могу, — сказал Эрик.

На самом деле — далеко не в полную силу. Когда тело бросает все резервы на восстановление, особо не наплетешь. И все остальные определенно это знали.

Он помолчал, собираясь с духом, заставил себя посмотреть прямо в глаза Фроди.

— Я должен извиниться.

— Ну и зачем? — спросил Фроди, глянув на Альмода.

— Потому что я так решил.

Фроди длинно вздохнул, снова посмотрел в глаза Эрику.

— Ничего ты не должен, башковитый. Это я задолжал кое-кому…

Эрик поежился — слишком уж много тоски было в этом темном взгляде. Фроди продолжал.

— Тот долг мне уже не вернуть, так что теперь ты вернешь его кому-нибудь другому. И хватит об этом.

Он упал на кровать, спрятав лицо в подушку.

— Все, довольно на сегодня задушевных бесед, устал как собака, — сказал Альмод. — Переодевайся и спать.

Эрик только сейчас понял, что мокр до нитки. Поднял сумку, которую кто-то снова сунул под лавку, шагнул было к двери.

— Ты куда? — поинтересовалась Ингрид.

— Переодеться.

— А здесь что мешает?

«Ты», — хотел было сказать он, но Ингрид поняла без слов. Ухмыльнулась:

— И чего я там не видела?

Остальные заржали. Эрик залился краской. Ингрид пожала плечами и демонстративно повернулась к стене.

— Хватит, — сказал Альмод, гася светлячок. — Повеселились, и будет.

Эрик разложил мокрую одежду на лавке у стола — глядишь, к утру просохнет, вытянулся. В голове зудел, не давая покоя, вопрос.

— А сколько живут чистильщики?

Теперь над ним смеялись в три голоса.

— Тебе среднее или медианное? — поинтересовался Альмод, когда хохот стих.

— Медианное.— Так точнее.

— Два года.

Половина чистильщиков не переживает двух лет. У Эрика перехватило дыхание.

— Я же говорил, что живучий, — хмыкнул Альмод. — Все, спим. И если кто-нибудь еще раз меня разбудит, точно убью.

***

Когда Эрик проснулся, в комнате был только Фроди: сидя за столом, раскладывал на неравные кучки монеты. Среди красной меди кое-где поблескивали осьмушки разрубленных серебряков.

— Забирай, — сказал он, пододвигая к краю стола одну из кучек. — Твоя доля.

— В смысле? — спросил Эрик, не слишком соображая спросонья.

— Смотри, — Фроди сгреб самую большую груду в кошель. — Вот это — в казну ордена. Это — в общий котел. Еда, ночлег, снаряжение, книги… На книги еще из жалования добавляем, четверть, не забудь, когда получишь. Кстати, что ты просишь за свою?

Эрик покачал головой.

— Ничего. — Она мне досталась…

Не даром, совсем не даром. Он бы сказал, что заплатил слишком дорого, только никто не спрашивал.

—… не за деньги.

Фроди кивнул.

— А это, — четыре оставшиеся кучки выглядели равными, — наши доли. За вчерашнее. На баловство всякое.

Эрик собрал монеты, не считая, скривился: медь, кажется — много и тяжело, на самом деле на пару раз поесть да выпить. Хорошо, если пара серебряков наберется.

— В городе будем, обменяешь, — понятливо хмыкнул Фроди. — Откуда у деревенских серебро?

Эрик пожал плечами: ему почем знать?

— А где остальные?

— Умываются. Альмод просил напомнить про кости.

Эрик усмехнулся: заботник нашелся. Подновил плетение, потом вспомнил еще кое-что.

— Твою спину он смотрел?

— Да. Еще день побездельничаю, и завтра уходим.

Он выбрался из-за стола, бесцеремонно схватил Эрика за подбородок, разворачивая к свету. Прежде, чем тот успел вырваться, щека засвербела.

— Ну вот, — сказал Фроди, выпуская. — Чтобы синячищем не сверкал, девок не распугивал.

— Плевать я хотел на девок, — буркнул Эрик. — Так бы и сказал, чтобы люди болтать не начали.

— А что люди? Люди скажут: поучили сопляка, значит, за дело.

Может, и за дело. Только откуда ему было знать, что из перехода может вылезти что-то опасное? Ему вообще никто ничего не объяснял. Сказали, мол, спросишь, когда разрешу — и все. Разрешения он, к слову, так и не услышал. Эрик отвернулся к двери.

— Пойду, тоже умоюсь.

— Обиделся? — спросил Фроди в спину.

— Нет.

Он в самом деле не обиделся. Обида — это бессильная злость, надутые губы, попытка заставить другого чувствовать себя виноватым. Обижаться можно на Мару. Не на командира.

— Не обиделся, — повторил он. — Просто очень зол.

А еще до сих пор не хочется встречаться взглядом с Фроди.

— Это хорошо.

Эрик удивленно развернулся.

— Злость — держит, не оставляет места отчаянию. Не дает сдаться. Только на ней я и протянул… — Фроди дернул щекой, отворачиваясь. Потом добавил: — К слову, не у одного тебя вчера был тяжелый и слишком длинный день.

— Мне-то что с того?

— А если подумаешь?

— Слушай, что ты от меня хочешь? — спросил Эрик. — Чтобы я возлюбил человека, который сперва едва меня не убил, потом просто… забрал, точно на рудники кат… — он осекся.

— Меня он забрал с рудника, — сказал Фроди. — И, поверь, разница есть. Даже с учетом… — он мотнул подбородком за спину.

— Извини. — Эрик помолчал. — Я понимаю тебя. Я даже понимаю его: если бы меня разбудили посреди ночи…

— Я не спал, — сказал Альмод, открывая дверь. Мокрые волосы казались почти черными, по плечам — рубаху он нес в руках — стекали капли. На шее, кроме того серебряного амулета, что Эрик уже видел, висела еще одна цепочка, с изящным, очевидно женским кольцом. Не левом запястье отливали алым три бусины.

— Мог бы и не показывать, что подслушивал, - буркнул Фроди.

— Я не подслушивал. Но, открывая дверь, услышал, а догадаться, о ком вы сплетничаете, не так уж трудно. — Он вытащил из-под лавки сумку. — Можете продолжать, ничего нового я про себя все равно не узнаю.

Эрик отвел взгляд от спины, исчерченной шрамами. Какая-то мысль зудела в голове, не давая покоя и никак не желая оформиться.

— Погоди… Ты не спал.

— Ну да, — Альмод сунулся в ворот рубахи. — Вчера вечером ты походил на человека, который решил, что терять уже нечего и прощается с жизнью. Такого нельзя ни на миг оставлять одного… если не хочешь обнаружить труп.

Отлично. То есть у него еще и на лице все было написано. Потом до Эрика все же дошло.

— То есть ты не спал, — медленно произнес он. — Дал мне уйти. Начать и закончить плетение. Пронаблюдал, как меня чуть не сожрали. А потом избил за то, что мог остановить в любой момент.

— «Избил», — вмешался Фроди, — это когда неделю мордой в пол с переломанным всем и ссышь кровью.

— Вот спасибочки, милостивцы, — всплеснул руками Эрик. — Благодарствуйте, всю жизнь помнить буду доброту да ласку!

— Нарываешься? — хмыкнул Фроди.

— Устал бояться. Нарывайся — не нарывайся, все равно мне с вами не справиться, сделаете что захотите и когда захотите.

Альмод передернул плечами, точно так же как вчера, не поймешь: то ли «да», то ли «нет». Сказал:

— Медведя я просто не успел перехватить, слишком быстрый оказался.

Да, быстрый — не то слово, все случившееся тогда уложилось от силы в две дюжины ударов сердца.

— Мечом было бы ловчее, но меч я не взял, думал, что придется только отобрать у тебя нож или веревку, или что ты там хотел…

— Неважно.

— Впрочем, даже если меч и был, все равно пришлось бы дождаться, когда он в тебя вцепится, останавливать такую тушу на бегу клинком бесполезно.

Эрик кивнул. Его самого — высокого и крепкого — зверь снес как пушинку. А Альмод, хоть почти не уступал ростом, был сложен изящней.

— Насчет плетения… Не думал, что ты вообще сможешь его закончить. Один раз видел, никаких объяснений, ничего… — Альмод хмыкнул. — Признаю: тебя недооценил, себя переоценил. Что до остального… оправдываться не буду, да и едва ли ты ждешь оправданий или извинений.

— Нет, — кивнул Эрик. — Не жду. И, просто чтоб ты знал: я никогда не говорю за спиной то, чего не сказал бы в лицо. Так что ничего нового ты бы действительно не узнал. — Он подхватил с лавки просохшую одежду. — Пойду, тоже умоюсь.

Он шагнул в сени и замер, едва не забыв прикрыть за собой дверь: в тазу, спиной к нему, стояла совершенно нагая Ингрид, отжимая воду с длинных волос.

— Извини, я… — голос прозвучал сипло.

Девушка обернулась, даже не попытавшись прикрыться.

— Ничего страшного, я уже заканчиваю.

Она начала скручивать волосы в узел. Эрик отвел взгляд от колыхнувшейся груди, проследил как по животу скользит капля, сглотнул. Отвернулся, уставившись в стену. За спиной раздался смешок. Эрик залился краской, проклиная все на свете: надо было просто открыть дверь и спокойно выйти, но ноги словно приросли к полу.

Стукнула дверь, плеснула вода. На плечо легко, почти невесомо, легла ладонь. Эрик развернулся. Ингрид успела накинуть рубаху, но толку от этого было немного: тонкая ткань казалась почти прозрачной.

— Извини, — мягко сказала она. — Я хожу с ними… лет пять уже, наверное. Бывало всякое, и я как-то успела забыть, что обычные люди заботятся о приличиях.

Еще одна капля скользнула по шее, уходя за ворот. Эрик проследил ее взглядом.

— Ты — с ним? — спросил, сам того не ожидая.

— Кого из них ты имеешь в виду? — рассмеялась Ингрид.

Шагнула ближе — от ее волос пахло солодкой, точно от лакричного леденца, и Эрик едва удержался, чтобы не подцепить пальцем каплю с виска и не слизнуть.

— Бывало всякое, — она улыбнулась. — Это так важно?

— Это не мое дело, — выдавил он.

— Не твое, — кивнула она. — Но моя верность не обещана никому.

Она придвинулась еще ближе, так что дыхание коснулось лица.

— Мертвецам нечего и некому обещать. Остается только радоваться тому, что само идет в руки, — Ингрид обвила руками его шею. — И не жалеть ни о чем.

Она коснулась его губ легко, почти невесомо, дразнясь, но не углубляя поцелуя, оставляя возможность ответить. Эрик только сейчас обратил внимание, какая она рослая: их лица оказались почти вровень. Мара едва доходила ему до подбородка.

При мысли о Маре наваждение схлынуло. Он отшагнул назад, отодвигая девушку за плечи.

— Но мы живы. И мне есть о ком сожалеть.

Ингрид помедлила несколько мгновений, глядя ему в глаза. Едва заметно улыбнулась.

— В самом деле?

Повела плечами, отодвинулась, сбрасывая его руки. Заглянув в бочку, произнесла совсем другим тоном:

— Почти всю воду извела, посмотри, чтобы хватило.

— Что я, себе воды не наберу? — пожал он плечами.

Она кивнула:

— Долго не возись, а то еду слопаем без тебя.

Шагнула за дверь, плавно покачивая бедрами, на ходу снова распуская непросохшие волосы

Эрик мотнул головой, пытаясь отогнать внезапно всплывшее перед внутренним взором видение. Шепотом выругавшись, сотворил галлон воды прямо над головой. Помогло.

И выругался уже в голос, поняв, что одна из двух смен одежды — на нем, а вторую он уронил под ноги, и обе мокры до нитки.

Он помедлил, прежде чем открыть дверь, опасаясь новых насмешек. Не вписывался он в эту компанию, совсем не вписывался. Но на его появление почти не обратили внимания: Ингрид расчесывала волосы, сидя у окна, Альмод возился у печи. Только Фроди хмыкнул:

— Стирать умеешь, а сушить нет?

Эрик покачал головой.

— Я и стирать не умею.

В университете были прачки. Были кухарки, судомойки и поломойки. Кажется, он вообще ничего не умел из того, что здесь было обыденным.

— Научишь? — спросил он.

Фроди кивнул в сторону Ингрид:

— Вон, смотри.

До сих пор Эрик старательно отводил от нее взгляд — еще не хватало снова начать краснеть при всех. Но теперь пришлось посмотреть. Ингрид улыбнулась ему легко и безмятежно, как будто произошедшее полчаса назад для нее вовсе ничего не значило — а, может, так оно и было на самом деле. Провела расческой по пряди волос, на глазах превратившейся из мокрой в едва влажную. Действительно несложно, только муторно. Он вздохнул и начал стаскивать рубашку, мерзко липнущую к коже — в конце концов, не лето, и ходить в мокром было холодно даже несмотря на печь.

Глава 7

Когда они поели, и Ингрид вернулась из сеней с чистой посудой, Альмод спросил ее:

— Погоняешь парня?

Эрик напрягся. Какого подвоха еще ждать?

Девушка отвязала от сумки длинный кожаный сверток, положив его перед Эриком.

— Что это? — спросил он.

— Твой меч. — Она развернула кожу.

Внутри обнаружился клинок в ножнах и перевязь. Эрик поднялся, взялся за рукоять, намереваясь извлечь оружие из ножен, и застыл. Мир, до того перевитый разноцветными нитями плетения, словно поблек, вылинял. Дар исчез.

Он отшвырнул меч, точно тот ожил и попытался укусить.

— Небесное железо?!

Ингрид кивнула.

Он перевел взгляд на остальных — не может быть, чтобы они всерьез! Это безумие, дурацкий розыгрыш! По доброй воле взять в руки то, что гасит дар, то, с чем охотятся на одаренных, преступивших закон — и не просто взять в руки, а сражаться?

Но ни на одном лице не было насмешки.

— Тусветных тварей можно взять только небесным железом, — сказал Альмод.

— Вы же не рубили! Да и как…

Как можно рубить пчелиный рой?

— Когда рой собирается воедино, кого-то сожрав. Плетение рассыпается, сталь разъедает. Можно взять только небесным железом. Отрубить и сжечь, пока не скатилось обратно.

Кажется, они все же всерьез. Эрик медленно, точно боясь обжечься, потянулся к мечу. Снова отдернул руку, едва коснувшись. Он не мог себя заставить, просто не мог. Все равно, что добровольно себя ослепить. Стиснул зубы, пальцы медленно сомкнулись на рукояти.

Меч лег в руку как влитой. Прямое лезвие, чуть сужающееся к острию, широкий дол, удобная рукоять. Доброе было бы оружие, если бы не… Он вернул клинок в ножны, положил на стол, и едва сдержал вздох облегчения, когда к миру вернулись краски.

— Привыкнешь, — сказал Фроди.

Эрик пожал плечами:

— Можно подумать, у меня есть выбор.

— Базовый курс или углубленный? — поинтересовалась Ингрид.

— Базовый.

— Хорошо. Не надо будет переучивать. — она открыла дверь.

— А что, многих приходилось переучивать? — поинтересовался он, выходя следом.

— Достаточно. — сказала она таким тоном, что Эрику расхотелось расспрашивать дальше.

Спустя четверть часа ему стало казаться, будто он вовсе не покидал университета — только занятие не в зале, а во дворе, да вместо Стейна — Ингрид. Ей явно доводилось учить. Может быть, как его самого время от времени ставили на занятия с младшими курсами а, может, где-то еще — не очень долго, судя по тому, что она пять лет с чистильщиками. Или выглядит намного младше, чем на самом деле… А сколько ей?

Додумать он не успел — улетел, больно приложившись локтем о вытоптанную до каменного состояния дорожку, перед носом заплясало острие клинка.

— Ворон считаешь, — сказала Ингрид.

— Извини.

— И падать тебя толком не учили. — она убрала меч. — Хватит на сегодня.

Эрик спрятал клинок в ножны. Зажмурился, когда мир снова обрел краски. Кажется, он начинал понимать, почему после углубленного курса приходится переучивать. Стейн учил пользоваться клинком и даром одновременно. Но когда дар отрезан, его приемы не годятся.

Хотелось сплести что угодно, хоть светлячок посреди яркого солнечного дня, просто, чтобы убедиться, что все осталось как прежде и его дар по-прежнему с ним. Эрик оборвал готовые сложиться нити. Ингрид улыбнулась.

— Я поначалу тоже все время проверяла, не лишилась ли дара.

— И я, — Альмод сбежал по ступенькам крыльца, держа на сгибе локтя два плаща. — А потом ввязался в поединок… и надо было видеть лицо того типа, когда он обнаружил, что все его плетения, коснувшись меня, просто рассыпаются, а мечом я орудую куда лучше него.

— Он не знал про небесное железо?

— Теорию знал, конечно, как и все. Но ему в голову не могло прийти, что одаренный может взять его в руки по доброй воле, — ухмыльнулся Альмод. — Орден, знаешь ли, не особо распространяется о своих тайнах.

Он протянул им одежду.

— Кстати о даре и проверках. Раз уж тебе не терпелось разобраться с тем плетением… пойдем. Не устал?

— Не устал. — Эрик забрал у него плащ.

Вообще-то ему тогда не терпелось сбежать, плетение само по себе интересовало постольку-поскольку, но какой дурак будет отказываться от новых знаний? Ингрид тоже накинула плащ, молча зашагала следом.

Они остановились в полулиге от деревни, на дороге посреди полей, покрытых яркой зеленью озимых.

— Куда ты там хотел? — спросил Альмод.

— Север приграничья.

— Занятно, я тоже туда рванул. Хорошее место, если не боишься холода и работы. — Он достал из сумки планшет с картами, выбрал нужную.

— Смотри внимательно, выбирай место и начинай, как запомнил. Я подскажу, если что.

Эрик слушал его объяснения и думал, как бы все оно обернулось, если бы десять лет назад неведомый чистильщик не увел лучшего ученика профессора Лейва. Объяснял Альмод так, что даже непроходимый тупица бы понял. Кто занял его место среди наставников — зануда Сигрун? По возрасту, вроде, подходит…

Неравная замена, совсем неравная. Хотя, Сигрун точно не била учеников, а этот долго бы выдержал, раз его так бесит чужая глупость — или то, что он считает таковой? Сорвался бы на какого-нибудь тупицу, вылетел бы с треском, оскорбившись на весь мир? Нет. Если бы ограничился оплеухами — не вылетел бы. А может, сам бы бросил это дело, устав объяснять одно и то же по дюжине раз? Но несомненно, так или иначе — некому было бы увести самого Эрика.

Он мотнул головой, отгоняя сожаления. Что случилось — то случилось. А вот что будет потом, он еще посмотрит.

Плетение сложилось правильно и четко, будто не в первый… хорошо, не во второй раз. Эрик растерянно моргнул, взял из воздуха скрученную в клубок золотистую ленту. Глянул вопрошающе. Альмод кивнул. Клубок, точно живой, прыгнул с руки, исчез в облаке.

— Запомнил? — спросил Альмод. — Тогда можешь распускать.

Эрик замешкался. Вот так просто распустить, не заглянув в незнакомый мир? Хоть одним глазком?

— Любопытно? — ухмыльнулся Альмод.

— Да.

— Мне тоже. Сколько хожу, мир ни разу не повторился. Похожие были, но чтобы одинаковый… Пойдем, глянем.

— Жить надоело? — сказала Ингрид.

— На два шага. Только посмотрим.

Эрик шагнул и застыл столбом. Лента шла в двух шагах от края пропасти. Он повернулся к обрыву: казалось, облака плывут под ногами, а ярдах в двухста впереди и чуть ниже с грохотом рушился вниз бесконечный поток, рассыпался облаком водяной пыли, искрился радугой.

За плечом присвистнул Альмод.

— Ну надо же…

Эрик шагнул ближе к краю — высоты он не боялся никогда. Улыбнулся, подставляя лицо ветру. Еще бы шаг, но нельзя, окажется за пределами защиты. Альмод тоже придвинулся к краю, раскинул руки, ветер взметнул крыльями плащ. Едва заметно качнулся вперед. Эрик ухватил его за плечо прежде, чем успел сообразить, что делает.

Тот рассмеялся:

— Поймал? Не толкнул?

Эрик вспыхнул. Медленно выдохнул. Толкнуть, когда в шаге пропасть? В спину? Кем его считают?

— Судишь по себе, или хочешь покончить с жизнью?

Альмод снова рассмеялся, на этот раз — весело и открыто.

— Нет и нет. Но немногие бы удержались от соблазна на твоем месте… после вчерашнего.

— А я и не «многие», — ухмыльнулся Эрик. — Я один такой.

Он отвернулся, уставился на радугу, рассыпавшуюся над водой. Ветер трепал волосы, казалось — и в самом деле стоит лишь раскинуть руки и качнуться с края обрыв, чтобы взмыть над землей и больше никогда не нее не опуститься. Еще один шаг, несколько мгновений полета и, может быть, сердце разорвется от восторга — или от страха — прежде, чем расплещется от удара о землю. Эрик отступил от края.

— Меня тоже всегда бесила чужая глупость, а вчера я сглупил. Но когда-нибудь и ты окажешься уставшим, растерянным и напуганным — и ошибешься. А я доживу до этого дня, и это будет куда… занимательней, чем просто толкнуть в спину.

— Но ты можешь его не пережить, если я ошибусь слишком непоправимо.

— Назло тебе не сдохну.

Он снова отвернулся. Повисло молчание.

— Красиво, — сказал, наконец Альмод. — Жаль уходить.

Эрик кивнул. Красиво.

Облако снова сомкнулось за спиной, выпуская обратно. Растаяло, когда Эрик разобрал плетение. Никогда не повторяется. Жаль.

***

Следующие три дня слились для Эрика в бесконечный утомительный переход. Он всегда считал себя сильным и выносливым, но оказалось, что сильным и выносливым он был только по меркам университета. Конечно, преподаватели твердили, что разум может показать себя в полную силу только если тело заставлять двигаться, и гоняли школяров нещадно, но все же никогда доселе ему не приходилось идти пешком целый день. И он не справлялся, хотя остальные не говорили ни слова.

Это было обидней всего. Его не пытались унизить, загнав до смерти, не пробовали на прочность, его даже в какой-то степени берегли: ведь именно Эрик днем шел первым, задавая скорость. Он просто оказался слабаком. И то, что чистильщики делали вид, будто все в порядке, ничего не значило.

Он не жаловался: глупо и бессмысленно. От нытья ни поклажа не полегчает, ни дорога не сократится.

Сумка за плечами, с утра не слишком тяжелая, к вечеру начинала казаться неподъемной. Но, сбросив ее, вместо того, чтоб упасть и уснуть, Эрик старательно учился. Ставить лагерь, складывать костер, чтобы грел всю ночь, натягивать пологи, чтобы удерживали тепло, готовить, мыть посуду, будь она неладна.

Хорошо хоть мечом махать не заставляли. Ингрид в первый вечер заикнулась было про тренировки, но Альмод, хмыкнув, велел отстать — до того времени, когда они доберутся до почтового тракта и возьмут перекладных. После целого дня в повозке размяться — милое дело, не то, что сейчас. Наверное, надо было сказать, что он сам не против, но духа не хватило. В первый вечер он уснул сидя, привалившись спиной к стволу, а проснулся у костра, укутанный в плащ. Но, на удивление, над ним никто не смеялся.

***

Ингрид нравились ночные караулы. Людей можно почти не опасаться, только самоубийца рискнул бы напасть на отряд чистильщиков, диким зверям было все равно, но обычно ночи проходили без происшествий. Ей никогда не казалось скучно наедине с собой или в полной тишине, а справиться с сонливостью не так уж трудно. Хотя, надо признать, она отвыкла делить ночь на троих, а не на четверых — последний раз так было три года назад, когда Тира стала пророчицей, и на смену ей пришла Уна.

Уны не хватало. Ее постоянной улыбки, словно обращенной внутрь себя, дурацких розыгрышей, задушевных, чисто девичьих разговоров — не о всем можно поговорить с парнями, несмотря на то, что все они давно утратили стыдливость. Новенький не мог ее заменить. Хотя было нечестно требовать от него этого. Мертвых никто не сможет заменить. Ингрид сглотнула ком в горле. Хватит. Свое она уже отплакала. Надо подумать о чем-то другом.

Например о том, как забавно покраснел мальчишка, увидев ее в чем мать родила. Она не удержалась, чтобы не поддразнить. Зря, наверное. Сама такой же была, когда-то. Очень давно.

Где-то далеко завыл волк. потом другой. Все как обычно. Если не считать приглушенного крика от костра. Она оглянулась. Эрик дернулся, всхлипнул во сне. Снова заметался, закричал. Ингрид тряхнула его за плечо, пока не перебудил остальных. Парень подлетел, потянулся к поясу, где должен был быть меч.

— Все в порядке, — сказала она.

Он обмяк, выдохнув, глянул возмущенно. Зачем, дескать, подняла посреди ночи?

— Ты кричал. Кошмар?

Эрик провел ладонями по лицу, растерянно кивнул.

— Бывает. — сказала Ингрид.

Ничего неожиданного — когда Фроди едва не сожрали, она сама успела перепугаться до полусмерти. А то, что случилось с Уной, снилось до сих пор — только на месте Уны в тех снах была сама Ингрид. Она сама кричала не своим голосом, когда оторвавшийся от роя сгусток — не успела перехватить — влетел в грудь.

Альмод сразу сказал, что ничего не поделать, но так хотелось надеяться. Надо будет, как вернутся, заглянуть к зелейнику и попросить маковой настойки. Хотя, может, к тому времени пройдет.

Ингрид снова развернулась прочь от костра, чтобы глаза привыкли к темноте. Едва ли что-то вылезет из ночи, у диких зверей свои заботы, но бывает всякое. Парень за спиной пошебуршался, устраиваясь поудобнее, затих. Снова заерзал, вздохнул, длинно и неровно. Ингрид оглянулась. Несмотря на то, что нодья едва тлела, света хватало чтобы четвертого было отчетливо видно. Похоже, рано дар проснулся, как у и нее самой, как и у Альмода… Ингрид хотела было спросить, сколько ему лет, но какой смысл в праздном любопытстве? Тварям все равно.

— Можно спросить? — осторожно произнес Эрик, садясь, и обхватывая руками колени. — А тебя как занесло в чистильщики?

Ингрид повернулась к нему.

— Альмод вытащил меня из-под трибунала.

— А…

— За дело.

— Извини.

— Не за что.

Дурацкая вышла история, на самом деле. Устраиваясь в гвардию, она совсем не думала, что многие придворные глядят на гвардейцев не только как на охрану, но и как на усладу для глаз. Не просто же так когда отбирали, смотрели не только на умение, но и на рост, сложение и лицо, даже цвет волос. Некоторые придворные потом не только смотрели… Почему бы и нет, в конце концов, многие прекрасно устраивались за счет богатых покровителей, или покровительниц. Главное было — не зарываться и соблюдать внешнюю благопристойность.

Только тот благородный соблюдать внешнюю благопристойность не захотел. Уж очень ему глянулась Ингрид. Та вовсе не была недотрогой, просто случается так — вроде, всем парень хорош, а ничего внутри не шелохнется. К тому же, благородный —значит, пустой, связываться с ним — рисковать беременностью. Королевский гвардеец с пузом, это ж курам на смех.

У одаренных все просто: «да» — значит да, «нет» — нет, а пустые почему-то уверены, что девчонки всегда ломаются, и надо быть понастойчивей. Этот, несколько раз получив от ворот поворот, закусил удила и поспорил с друзьями, что добьется таки благосклонности. И не нашел ничего лучше, чем в очередной раз попытаться при свидетелях, когда сама Игрид стояла в карауле — хвала Творцу, не у трона и не при Его величестве, на посту у стены при толпе придворных.

Наверное. кто-то решил бы, что это красиво — растерянная девушка. коленопреклоненный юноша с лютней, серенада… Она чуть со стыда не сдохла. И, главное, ничего не скажешь ведь, на посту, чтоб его. Только оставалось, что пялиться в пространство, как дуре. Но, видимо, у нее на лице все было написано. Послышались смешки. Парень, поднявшись с колен, заглянул в глаза. Она едва заметно мотнула головой — все, что могла себе позволить. Кто-то снова хмыкнул . Парень швырнул лютню об пол, перешагнул через нее, и отвесил пощечину.

Точнее, попытался. К нитям Ингрид тянуться не стала, но и без дара кое-что умела. Перехватила руку и оттолкнула. Не слишком сильно. Но парень споткнулся о лютню, и собраться не успел. Благородный череп оказался не таким прочным, как мраморные полы.

Конечно, бросились за целителем, конечно, все обошлось. Вот только дядя этого назойливого дурня был главным врагом Хродрика Красавчика.

Король благоволил Хродрику, и вовсе не потому, что тот был братом его любовницы. Наоборот, это Красавчик добился для сестры, тогда еще совсем юной, места при дворе. Король, сам прозванный Разумником, ценил его за острый ум и нелюбовь к благородным. Все знали, что там, где Разумник вынужден был придержать язык и думать о хрупком равновесии сил, Хродрик ухмылялся в лицо и говорил вслух то, что многие думали про себя. Поединков за ним было не счесть, и в последние годы знать тоже предпочитала придержать языки.

Как на грех, незадолго до того случая Хродрик прирезал в поединке очередного отпрыска знатного рода. И в ответ, чтобы показать «этим зарвавшимся одаренным» что к чему, из Ингрид решили сделать показательный пример. Не просто же так, дескать, благородный юноша дошел до таких безумств? Наверняка сама соблазнила. Чтобы добраться до его дядюшки. А дядюшка не кто-то там безродный — внучатый племянник сестры покойной королевы-матери. И тоже один из ближних советников короля. То есть пахло все это ни много, ни мало, государственной изменой.

Копали под Хродрика, естественно. Так что к тому моменту, когда Альмод вытащил ее из допросной, Ингрид было уже все равно — хоть в чистильщики, хоть в петлю. Лишь бы все это закончилось.

Только рассказывать эту историю Ингрид не собиралась. Стыдно. Альмод узнал о ней от Ульвара, а тот, похоже от самого Хродрика, которому приходился каким-то дальним родичем по отцу. Очень дальним. Ингрид, ни разу не слышала, чтобы тот этим знакомством воспользовался, даже когда вместе учились в университете. В столичном, как и она, только в разные годы. Только это, опять же, ничего не значило: одаренных тысячи, а университета всего два. У Хродрика тогда тоже наверняка был свой интерес либо вытащить ее оттуда, пока не призналась во всем, что от нее хотели, либо тихо прикончить, но и другая сторона это понимала, так что охрана была хорошая. А с чистильщиками не спорят.

Они снова надолго замолчали. Эрик сидел, глядя в огонь, Ингрид время от времени искоса поглядывала на него. Днем парень держался молодцом, но сейчас, похоже, забыл, что он не один, и сколько тоски и отчаяния было на его лице! И то сказать: жил себе, радовался, любимая девушка, планы какие-то, а потом — раз! — и ничего. И поди пойми, на каком ты свете вообще. Ингрид тогда хоть знала, за что.

— Худо тебе?

Он улыбнулся, явно через силу.

— Справлюсь. Должен справиться.

А не справится — умрет. В их отряде такого не случалось, но Ингрид доводилось видеть тех, кто так и не сумел привыкнуть. Боец, потерявший желание жить, обречен. Может быть, стоило набирать в орден лишь добровольцев. Тех, кого привлекала возможность сорить деньгами, не заботиться о будущем и не считаться ни с кем, потому что чистильщики неподвластны обычному суду. Таких было немало. Но недостаточно.

— Усыпить тебя снова? — спросила Ингрид.

Он мотнул головой.

— Сам. Но спасибо.

Она пожала плечами. Сам, так сам. Только, похоже, так и будет сидеть до утра, глядя в огонь. Если Альмод не шуганет, его смена последняя, предутренняя, когда сильнее всего хочется спать.

— Тогда, может, выпьешь?

Он глянул опасливо, так что Ингрид едва не рассмеялась.

— Я не собираюсь тебя спаивать и учинять непотребство. Просто, немного захмелев, легче заснуть.

Эрик снова помотал головой. Наверняка покраснел, жаль, при свете костра не видно. Забавный.

Снова завыл волк. Эрик чуть наклонил голову, прислушиваясь.

— Далеко…

— Далеко, — согласилась Ингрид. — Не бойся.

Осеклась, она вовсе не собиралась обвинять его в трусости. Но парень только пожал плечами.

— Не боюсь. На людей они нападают бесшумно. Там, где я рос, до университета. Мужиков редко трогали, а баб и детей, бывало, задирали. И скотину.

— На нас как-то напала стая, — сказала Ингрид. — В тех местах была суровая зима, и много дичи померзло. Отбились.

Эрик кивнул, Поерзал, оглядываясь в темноту. Все-таки боится.

— Что-то не так? — спросила Ингрид.

— Да нет… Расскажи про столичный университет, — попросил он вдруг. — Как там?

Она пожала плечами.

— Как обычно… наверное. Не с чем сравнивать. Лучше ты расскажи, как там, в Солнечном.

— Да тоже, наверное, как обычно, — улыбнулся он. Потом улыбка истаяла, Эрик потер лоб.

— Кажется, я схожу с ума.

Ингрид глянула вопросительно.

— Как будто в спину пялятся.

Она обернулась. Темнота. Впрочем, чего еще ожидать. Эрик подобрал нож, начал прилаживать к поясу. По лицу явственно было видно, что самому неловко, ерундой, дескать занимается. Ингрид улыбнулась, обернувшись к костру. Если четвертому так спокойней, пусть. После десяти лет в университете лес и в самом деле должен казаться неведомым и жутким.

Эрик за спиной ахнул. Ингрид успела развернуться, разглядеть что-то — нет. От темноты словно отделился кусок. Эрик прыгнул, бросив перед собой огонь. Ингрид вскочила, смаргивая блики перед глазами. Кусок тьмы облекся пламенем, взвыл. Влетел в Эрика, подставившего предплечье. Блеснула алым сталь, короткий взвизг, глухой удар. Взлетели с оружием в руках Альмод и Фроди. Завоняло паленой шерстью. Загорелся светлячок. Эрик присел на корточки, баюкая прокушенную руку.

Кто-то — кажется, Фроди — сплел воды. гася огонь. Вонь стала вовсе нестерпимой. Альмод склонился над трупом здоровенного волка.

— Один?

— Или бешеный, или больной, — сказал Эрик. — Иначе не отбился бы от стаи.

Он начал закатывать рукав.

— Что с раной делать, знаешь? — спросил Альмод. — Не случай, если бешеный?

Тот кивнул. Начало собираться плетение.

Фроди склонился над тушей.

— А неплохо ты его. Одним ударом.

— Я нечаянно, — растерянно произнес тот. — Перетрухнул.

Фроди расхохотался. Альмод фыркнул. Ингрид было не до смеха. Теперь, когда светлячок заливал ярким светом поляну, и можно было разглядеть, откуда и как летел волк, становилось очевидно, что зверь метил в нее. Прыгнул бы на холку. Нет, едва ли загрыз бы одним укусом, и наверняка у нее хватило бы самообладания скинуть его плетением. а потом проснулись бы остальные. Но все равно выходило, что Эрик, не побоявшись показаться трусом, спас ее от редкостного позорища, если не от серьезных ран.

— Значит, тебе не мерещилось, — сказала она. — Спасибо.

Он мотнул головой, дескать, не за что.

Альмод неодобрительно качнул головой, глядя в глаза Ингрид. Она потупилась.

— Старый Магни рассказывал, что перед тем, как на него кинулся волк, ему казалось, будто кто-то пялится из темноты, — сказал Эрик. — Я думал, потом присочинил. Оказывается, нет.

— Деревенский? — хмыкнул Альмод.

Эрик криво усмехнулся.

— Да уж, не благородный.

— Завтра в караул встанешь?

Лицо Эрика на миг стало ошарашенным, потом на нем отразилось нечто вроде благодарности. Он медленно кивнул. Альмод кивнул в ответ.

— Фроди, Ингрид, закопайте падаль, чтобы не воняло. И спать.

Глава 8

Ехать на перекладных Эрику поначалу не понравилось: растрясло так, что едва завтрак не вывернул. Жаловаться он не собирался, еще чего не хватало, но то ли у него действительно все было написано на лице, то ли не первый он был такой. Альмод даже говорить ничего не стал, просто сплел что-то, после чего желудок успокоился и оказалось, что лететь на бешеной скорости — а четыре лиги между станциями они проделали чуть больше чем за час — невероятно здорово.

Хотя, может, дело было лишь в том, что ему никогда не доводилось ездить на почтовых. Совсем не то, что деревенская кляча, волокущая телегу. Фроди говорил, что если возница будет так гнать и дальше, полторы сотни лиг они одолеют дня за четыре - и ни расстояния, ни время не укладывались у Эрика в голове. Хотя, казалось бы, он уже прошел бессчетные лиги за несколько минут проведенных в чужом мире — но там не было ветра в лицо, мерцающего в макушках солнца и стука копыт. А еще на тракте не было чудовищ, пытавшихся их убить… Или ему так только казалось.

Амулет Альмода дал о себе знать вечером третьего дня пути, когда они зашли на станцию, где намеревались остановиться до утра. Смотритель оказался понятлив — едва взглянув на разом посмурневшие лица гостей, отвел их в отдельную комнату и исчез.

— Неужели голубь снова не долетел? — спросила Ингрид, разворачивая карты.

Альмод еще с первой станции отправил голубя сообщить, что они нашли четвертого и везут в столицу. Почту держали чистильщики, и для своих у них всегда были птицы, знающие дорогу до голубятни в столичном особняке ордена.

— Должен был, — сказал Фроди. — Разве что кто-то очень не хочет, чтобы мы добрались до ставки.

— Или очень хочет нас убить, — добавила Ингрид. — Третий зов меньше чем за месяц. Альмод, с кем ты опять сцепился?

— Да разве их всех упомнишь? — пожал плечами тот. Помедлил, закрыв глаза. — Все. Мне это тоже не нравится, но выбора нет. Погнали. В столице будем разбираться.

В этот раз все было по-другому. И переход между мирами оказался не таким впечатляющим, как прошлый — лента вилась вдоль полосы прибоя, небо как небо, солнце как солнце, разве что чайки казались какими-то странными, но ни одна не подлетела достаточно близко, чтобы разглядеть. И разрыв в ткани мира Эрик почуял сразу — а, может, просто уже знал, что это такое — проворно отшагнул в сторону вслед за остальными, так что когда снег разверзся и из-под земли покатились твари, никого не задело.

Держать его плетение, накрывшее поток, точно перевернутое решето лесной ключ, было куда проще, чем барьер и пламя, так что оставалось лишь сменять друг друга, потихоньку отступая от высящейся горы мертвых тварей. Было, пожалуй, даже скучно, но Эрик наелся приключений, кажется, до конца жизни, так что пусть лучше будет скучно, чем придется вырывать из живой плоти стремительно прогрызающую ее тварь — он до сих пор не был уверен, что сможет плести с нужной точностью. Да и сам прорыв продолжался, пожалуй, не дольше пары часов.

— Всегда бы так, — сказал Фроди, распуская плетение.

Альмод покачал головой.

— Третий раз за месяц. Второй раз без четвертого, прошедшего посвящение. Что за ерунда творится?

— Ты командир, ты и думай, — фыркнул Фроди. — Может, ты с Тирой поцапался, а она теперь гадит? Характерец-то у вас обоих…

— Это не она. Она не могла.

— Смотря насколько ты ее разозлил.

— Это не Тира,— вмешалась Ингрид. — Совсем на нее не похоже. Ты же ходил с ней дольше меня: они скорее сцепились бы так, что разнесли половину столицы, но гадить исподтишка…

— Да знаю я, — вздохнул Фроди. — С кем ты полаялся в прошлый раз в ставке?

— Не поверишь, ни с кем, — хмыкнул Альмод. — Может, мы просто слишком много о себе возомнили? А на самом деле прорывы действительно участились и все заняты настолько, что приходится звать неполный отряд?

— Настолько участились?

— Что толку сейчас гадать? Вернемся в столицу — все выясним. Пойдем, пока ворота на ночь не закрыли.

Он развернулся и зашагал к видневшимся невдалеке городским стенам.

Особняк градоначальника они нашли быстро: просторный дом, окруженный лужайкой и огороженный кованым забором, и это в центре города, где здания лепились друг к другу так, что солнце почти не попадало на булыжную мостовую. Встретили их плохо, заставив томиться в приемной едва ли не четверть часа — и, глядя на то, как лицо Альмода становится все более равнодушным, Эрик подумал, что кому-то сегодня очень сильно не поздоровится.

Он не представлял, насколько.

В кабинете их встретил сам градоначальник — мужчина средних лет с опухшим помятым лицом — и пятеро одаренных с мечами. Фроди едва заметно нахмурился, Ингрид фыркнула, по затылку Альмода понять что-то не получилось. Поклон хозяина дома показался Эрику небрежным — впрочем, сам он не считал себя знатоком этикета, способным оценить подобные тонкости.

— Мы остановили прорыв в четверти лиги от городских ворот, — сказал Альмод. — И пришли за платой согласно договору.

— При всем уважении, — пожал плечами хозяин. — Я, конечно, не так давно на этой должности, но мой предшественник говорил, что за двадцать лет не припомнит ни единого прорыва. Да и я сам…

— Пошли проверить, — пожал плечами Альмод. — Или мы подделали и следы прорыва?

Эрик невольно задумался, как можно было бы подделать воронку с гладкими, точно оплавленными краями, заполненную трупами тварей. Может ли плетение поддержать такую температуру, чтобы земля пошла стеклом? Наверное, можно, если… он начал было считать, но быстро сдался, пожалев, что под рукой нет бумаги или, на худой конец, доски и мела. Впрочем, нашел время…

— Почем мне знать, может, вы и не настоящие чистильщики? Говорят, такое бывало.

— Мужик, ты совсем дурак, что ли? — поинтересовался Фроди.

— Не будучи согласен с соратником по форме высказывания, — произнес Альмод. — Вынужден согласиться с сутью. Хорошо, предположим, мы подделали следы прорыва, ограбили настоящих чистильщиков, забрав плащи и броши, — он коснулся фибулы. — Но если мы справились с настоящим отрядом чистильщиков — остановит ли нас твоя охрана?

— Вы мне угрожаете?

— Вы намерены расплачиваться?

— Я намерен разобраться, действительно ли вы те, за кого себя выдаете.

— В самом деле, дурак,— светским тоном заметил Альмод.

В следующий миг градоначальник схватился за грудь и захрипел. Эрик бездумно потянулся к плетению — подтолкнуть запнувшееся сердце, и…

— Не сметь! — рявкнул Альмод, не оборачиваясь. Добавил, уже тише, повернувшись к старшему из охранников: — Не советую. Он нарушил договор.

Эрик увидел, как распускаются перевившие воздух плетения и только сейчас понял, что на минуту забыл, как дышать.

— Найдите помощника, секретаря, кого угодно, кто может расплатиться вместо него, и мы уйдем.

Охранник помедлил с полмига, наконец, кивнул, мотнул головой своим и все пятеро вышли из кабинета. Плетения исчезли. Эрик украдкой выдохнул. Секретарь — или кем там был этот молодой человек — появился спустя пару минут, явно труся, то и дело извиняясь, отсчитал серебряки. Альмод быстро чиркнул несколько строк на бумаге.

— Мы уходим.

Эрик быстро шагал за ним следом — если ворота закроют, они застрянут здесь до утра, а оставаться в городе никто не хотел. Плотно сжатые челюсти ныли, в животе скручивался ледяной узел, а разум сам тянулся к плетению — ударить, и уже плевать, что в спину, потому что он был уверен, что знает, на ком Альмод сорвется сейчас.

Он прикусил губу — боль на миг отрезвила. Совсем со страха ума лишился — в спину бить. Нет уж.

Едва стены скрылись в сумерках, Альмод развернулся и сгреб его за грудки.

— Никогда, — процедил он. — Никогда, слышишь, не лезь под руку.

— Я должен был это сделать.

— Зачем?

— Чтобы жил.

— Зачем?

— Пережитого страха было бы достаточно, если ты хотел наказать. А так ты его убил!

— Подумаешь.

— Так нельзя!

— Почему?

— Нельзя, и все, — набычился Эрик. — Это неправильно.

Альмод расхохотался.

— «Неправильно». Знаешь, сколько я перевидал таких вот, никчемных? Неправильно проматывать родительское наследство. Неправильно раздавать последние деньги на взятки, покупая должность. Неправильно не видеть разницы между собственным кошельком и городской казной.

— Да, неправильно. И что? Убивать всех, кто тебе не нравится?

— Он наверняка не забыл собрать с горожан дань, чтобы заплатить нам, если понадобится. И собирался выторговывать долю, чтобы поиметь свою выгоду и с нас.

— Это всего лишь деньги! — закричал Эрик. — Они не стоят жизни — даже такого, как…

— Это деньги за твою кровь. И за твою смерть. Отданные вперед, потому что когда ты сдохнешь, потребовать за это плату уже не сможешь. Стоят они жизни?

Эрик медленно выдохнул. Накатила усталость. Куда он полез, в самом деле? Кого учить? Чистильщикам всегда было наплевать на всех, кроме себя. И то, что ему на миг померещилось в них что-то человеческое… сам дурак, что ж теперь.

— А как красиво ты пел, что мы защищаем этих людей, — Эрик усмехнулся . — Герой.

Альмод расхохотался.

— Где ты видишь героев? Мы — наемники. Те, кто делает грязную, тяжелую и опасную работу за хорошие деньги. Кто продает свою жизнь — за хорошие деньги. Героев ищи где-нибудь в другом месте. — Он выпустил Эрика. — В королевской гвардии, например. Среди одаренных в позолоченном шитье.

— Чушь, — фыркнула Ингрид. — Караулы, пьянки и блядки, вот и все подвиги.

— Ты разучилась понимать иронию? — обернулся к ней Альмод.

— Я — нет.

— Может, героев и не бывает, — Эрик поправил полы дублета. Запахнул плотнее плащ — знобило. — Но так тоже нельзя.

— А как можно? Договариваться? Именно на это он и рассчитывал — выторговать себе мзду. И?

— Напугать, пригрозить, в конце концов! Но не убивать же!

— Намека он не понял. А я не люблю дураков. С чистильщиками не торгуются.

Эрик усмехнулся:

— Как рядом с тобой, таким умным, вообще кто-то живой до сих пор остался.

Он обхватил себя руками за плечи. Тело колотила крупная дрожь: то ли холод, то ли отпустивший, наконец, страх, то ли ненависть, то ли… Перед глазами опять встало хрипящее, дергающееся тело.

— Постой-ка, — Фроди заглянул ему в лицо. — В первый раз, что ли?

Эрик кивнул. До сих пор ему не доводилось видеть смерть. Как, оказывается, все быстро и просто.

Фроди выудил из сумки плоскую флягу:

— Держи, крепкое, пары глотков хватит. Потом привыкнешь.

Эрик покачал головой.

— Нет. Не буду. И привыкать не намерен.

— Как знаешь.

***

Метель накрыла их в лиге от города: снег, слепя, обрушился со всех сторон, ветер продувал насквозь несмотря на теплые плащи. Воздух резко потемнел.

— Они всерьез называют это весной? — хмыкнула Ингрид, прикрывая локтем лицо.

— Какой городишко, такая и весна, — буркнул Альмод. — Постоялый двор примерно в трех лигах отсюда. Если не заблудимся.

Снег летел так густо, что буквально в пяти ярдах не было видно ничего, дорогу стремительно заносило, а вокруг расстилалась ровная как стол степь — ни единого ориентира.

— А, может, пройдем напрямик, до столицы? — спросил Фроди. — Надоело таскаться по глуши. И ненавижу зад морозить.

— До тракта неделя, — сказала Ингрид. — Не такая уж глушь. Если только в последний день пути нас не сдернут на очередной прорыв, как будто других никого не осталось.

Эрик зажмурился, протер глаза — бесполезно, через полминуты на ресницах снова повис снег. В-вес-сна, так ее и разэтак! Замерзнуть они, конечно, не замерзнут, даже если заблудятся: достаточно выплетать огонь по очереди, и ночь протянут. Только утром едва ли в ком-то останется сил хотя бы светлячок зажечь.

— Я не удержу второй проход, — Альмод повернулся спиной к ветру. — Не сегодня. Справишься?

Фроди помедлил.

— Должен.

— Давай.

Эрик подумал, что он, наверное, тоже бы справился, но лезть не стал. Хорошо, если выйдет как в прошлый раз, а если как в первый? Он украдкой сотворил охраняющий жест — не накаркать бы. Шагнул в облако вслед за Ингрид.

Воздух оказался желто-зеленым, солнце скрыто за зеленоватыми тучами. Кругом ползало живое… нечто, похожее на здоровые бесформенные куски студня. Эрик завороженно наблюдал, как один надвигается на другой, обволакивая, как очертания второго начинают истаивать… Альмод ощутимо толкнул в спину, и Эрик понял, что едва не вывихнул шею, таращась. Ускорил шаг. Почему, ну почему никогда нельзя остановиться и все как следует разглядеть? В следующий миг он понял почему: в десятке шагов впереди кусок студня наткнулся на барьер, замерл — Эрик бы сказал, что озадаченно — выпустил отростки, ощупывая невидимую стену. Фроди охнул, споткнувшись, ускорил шаг. К первой твари присоединилась вторая, за ней — третья, словно они подзывали друг друга.

— Вперед, — прошипел Фроди сквозь зубы. — Быстро.

Эрик не заставил себя ждать — вслед за Ингрид заторопился к выходу, маячившему ярдах в двухстах впереди. Голова против воли вжалась в плечи, когда пришлось пробежать под облепившими проход тварями, словно под аркой, казалось, еще чуть-чуть, и они обрушатся прямо на него.

— Особое приглашение нужно? — сдавленно выдохнули за спиной.

Эрик оглянулся — Фроди стоял на коленях, схватившись за голову, на лице застыла гримаса боли. Альмод присел рядом, подхватил под руку.

— Удержишь. — Голос его был спокоен, словно у наставника на занятии. — Вставай. Успеем.

— Не… — Фроди вскрикнул, снова рухнув на колени.

— Удержишь, — все так же спокойно повторил Альмод. Подставил плечо, помогая подняться. — Пойдем.

Эрик метнулся обратно, подхватил с другой стороны, не слушая ругательств. Плетение и правда едва держалось, и по-хорошему, надо было просто бросать все и бежать со всех ног, пока защита не рухнула. Что-то подсказывало: желто-зеленый воздух ничем не лучше черного неба. Но…

Ингрид остановилась у выхода, переминаясь с ноги на ногу.

— Уходи. — сказал Альмод. — Приказ.

Она выругалась, длинно и грязно, прежде чем исчезнуть в облаке.

— Бегом.

Бежать получалось так себе — Фроди едва перебирал ногами. Но они все же успели вывалиться из прохода прежде, чем он рассыпался у них за спиной. Эрик согнулся, опираясь ладонями о колени и тяжело дыша — сердце колотилось в горле и успокаиваться не собиралось. Фроди опустился на корточки, стирая бегущую из носа кровь. Выдохнул:

— Ну и зачем? Все бы там остались, если бы…

— Не остались же, — пожал плечами Альмод. — И, кажется, ты забыл, кто здесь приказывает.

— Зато я помню, — сказала Ингрид, и от души двинула его кулаком в челюсть.

Эрик напрягся, ожидая взрыва, но Альмод только усмехнулся. Провел пальцами по щеке — мелькнуло простое исцеляющее плетение. Ингрид отвернулась, все еще стискивая кулаки, снова выругалась.

— Первый год обучения на выгуле, — сказал Альмод, усаживаясь на траву. — Осталось сунуть кому-нибудь за шиворот лягушку, чтобы визгов и беготни было чуть больше, и тогда точно не отличишь.

— Ты заставил меня вас бросить! Даже Эрика оставил, а меня…

Он пожал плечами.

— Из тебя выйдет отличный командир. А вот насчет пацана я пока не уверен.

Ингрид открыла было рот, махнула рукой, так ничего и не сказав. Альмод откинулся на спину, подложив руки под голову.

— Четверть часа на отдых, и домой. Надоело болтаться в заднице мира, так что оно того стоило.

Глава 9

Конечно, ворота никто для них открывать не стал, но калитка распахнулась едва ли не по первому же стуку, и пропустили внутрь беспрекословно, спросили только, кто, куда и зачем.

Эрик никогда не был в больших городах, да и в городах вообще — кроме Солнечного, конечно — и поначалу вертел головой во все стороны. Но оказалось, что смотреть толком и не на что. Ночная столица была темной — лишь кое-где сквозь неплотно пригнанные ставни пробивался свет. Стояла тишина, только их шаги и разносились по улицам. Где-то после полудюжины перекрестков пахнуло речной сыростью, но Альмод снова свернул, и река — если она не почудилась Эрику — осталась за спиной.

Раз мимо прошел патруль стражи с факелами, спросили, кто и куда, как те, что у ворот, и отпустили восвояси. Эрик слыхал, что в городах ночью по улице лучше не шастать, могут и в камеру до утра упечь: честному люду в потемках делать нечего, а ночному татю в темнице самое место. Но то ли слухи сильно преувеличивали, то ли чистильщики, как всегда, позволяли себе больше обычных людей.

Впрочем, выходящий на улицу фасад особняка, куда они пришли, выглядел таким же темным и тихим, как остальные дома. Да и внутри стоял полумрак, который едва разгонял светлячок над головами дежурных, расположившихся за доской. Та из стражниц, что была ближе, приветственно махнула рукой, мазнув равнодушным взглядом, потом, вздрогнув, пристально уставилась на Эрика.

— У тебя новенький. Уна?..

Альмод нахмурился.

— Хочешь сказать, что до сих пор не пошли слухи? Это Эрик.

— Нет… — растерянно проговорила девушка. — Эрик, значит. А я почти поверила, что ты и вправду заговоренный.

— Перестань чушь молоть, — сказала вторая. — Привет, Эрик. Извини, что не встретили, как положено.

Она поднялась из-за доски.

— Сбегаю за прислугой.

Эрик озадаченно воззрился на шнур, висящий почти рядом с ней.

— Это не то, — сказала Ингрид. — Тревогу поднять И не вздумай так пошутить. Не поймут.

— Я похож на дурака? — обиделся он.

— Каждый второй новенький хоть раз пробует, — усмехнулась дежурная. Перевела взгляд на Альмода.

— Мог бы и предупредить.

— Я предупреждал.

— Значит, нам решили не говорить раньше времени. Может, и правильно, — она махнула рукой. — Идите уже, обустроим вашего четвертого честь по чести. Ульвар, кстати, тоже новенького привел, слышал?

— Откуда бы? — пожал плечами Альмод. — Давно?

— Недели три. Кнуд. Его ровесник, пожалуй — она кивнула в сторону Эрика. — Болтун ужасный.

Альмод кивнул, глянул на своих.

— В самом деле, идите. Я присмотрю.

Фроди хлопнул Эрика по плечу, зашагал куда-то в темноту коридора. Ингрид обняла и исчезла следом. Эрик только сейчас понял, что все это время — неделю? дольше? — не отходил ни от кого их них дальше, чем на несколько шагов, и успел свыкнуться. Снова остаться одному — ну, вряд ли совсем одному, но опять с какими-то незнакомыми людьми, было… странно. Он внутренне поежился, уставился на доску, чтобы бесцельно не таращиться по сторонам. Кажется, там что-то изменилось. Жаль, что не посмотрел на партию с самого начала.

В конце коридора появился свет: вернулась дежурная. Рядом шел старик со свечой в одной руке и узлом в другой.

— Пойдемте, господин, — сказал слуга.

— Я провожу, — Альмод шагнул следом. — Заодно хоть сразу узнаю, где тебя искать, когда понадобишься.

«Когда». Не «Если».

— Эй, копейщика верни на место! — раздалось за спиной.

Эрик улыбнулся. Кажется, одаренные везде одинаковые. Даже чистильщики.

За поворотом обнаружилась лестница на второй этаж.

— Завтра я должен представить тебя Первому, — сказал Альмод. — Ничего особенного, просто формальность. Но должен предупредить, что твое плетение я ему передам. Слишком полезная штука.

Эрик кивнул.

— Понимаю. И… мое мнение ничего не решает, верно?

— Верно. Многие были бы живы, додумайся до этого кто-то до тебя.

— Понимаю, — повторил Эрик. Отдавать плетение было жаль, он бы еще поигрался с ним, сознавая, что владеет чем-то другим недоступным. Но людей еще жальче. Многие были бы живы… — Но спасибо, что предупредил.

Слуга остановился у двери в дальнем конце коридора, протянул узел.

— Здесь белье в постель. Прошу прощения, что не подготовили все как следует. Смену белья, одежду, если она вам нужна, и прочие мелочи получите завтра у интенданта.

— С кем он будет жить? — спросил Альмод.

— Того господина зовут Кнуд. Он с нами недавно.

Альмод кивнул.

— Хорошо, — он повернулся к Эрику. — Кого завтра прислать, чтобы показали где тут что? Ингрид?

— Сам разберусь, — буркнул он. — Не маленький. Что мне можно делать, и чего нельзя?

— Делай что хочешь, — хмыкнул тот. — Зарвешься — найдется, кому остановить.

— Вот спасибочки, — не удержался Эрик. Открыл дверь и шагнул в темноту.

— Привет, — раздалось оттуда. — Я Кнуд.

Загорелся светлячок, явив белобрысого взъерошенного парня, сидящего в кровати.

— Эрик. Извини, не хотел будить.

— Ничего, я просто сплю чутко.

Как ты такой университет-то пережил, подумал Эрик, где по двадцать человек в одной спальне, от малолеток до выпускников. Спрашивать не стал: не его дело. Но тот словно услышал.

— Привык, что кругом всегда толпа, они и не напрягали… а тут вдруг один, вот и подлетаю от каждого шороха. Вдвоем веселее будет.

Комната выглядела небольшой, но не тесной. Две кровати в разных углах, традиционные сундуки для личных вещей у изножья, стол, на котором стоял поднос с кувшином, парой кружек и чем-то укрытым полотенцем, две табуретки. В стене над ним — окно, сейчас заложенное ставнями. Умывальник у двери. Эрик развернул узел — внутри действительно обнаружились две чистые, хрустящие простыни, наволочка и полотенце. Он начал застилать койку.

— Когда тебя забрали? — спросил Кнуд.

Пришлось остановиться, чтобы посчитать. Кажется, все это началось так давно, что впору забыть, когда именно.

— Девять дней. Или, наверное, уже десять. А тебя?

— Три недели. И я даже успел остановить один прорыв. Ну, в смысле, вместе с Ульваром и остальными, — он смутился. — То есть я больше стоял и смотрел, если совсем честно. А ты? Хотя, чего это я, — спохватился он.— За десять дней только-только от Солнечного сюда на перекладных.

Эрик неопределенно хмыкнул. Может, и так, только проверить ему не довелось.

— Как тебе тут? — поинтересовался он.

— Если честно — жутко скучно. Прорыв останавливать вовсе не так страшно, как говорят…

Перед глазами против воли встала расползающаяся плоть, пламя, слетающее с рук Альмода, его бесстрастное лицо, крик Фроди…

— … а здесь и вовсе нечего делать. Дежурства раз в несколько дней, днем занятия с наставниками — два часа фехтования и два плетения, и все.

— И даже библиотеки нет?

— Есть, конечно…

Как может быть скучно грамотному человеку рядом с библиотекой, Эрик понять не мог совершенно.

— … но ничего особенного. В университете лучше была.

Сравнил, тоже. Про библиотеку столичного университета ходили легенды — и то сказать, веками собиралась. Ладно, для начала и ничего особенного сойдет. А учитывая, что остальные в отряде тоже носов не отрывали от книг, и даже долю на них откладывали, наверняка расскажут, где можно добыть еще.

— Но знал бы, что будет так скучно — десять раз подумал бы, прежде, чем попроситься.

Эрик озадаченно вытаращился на него.

— Ты сам попросился?

— Когда Ульвар пришел в университет, я подошел и спросил, что надо сделать, чтобы попасть к ним. Он посмеялся и сказал, что после, может быть, расскажет. А потом выбрал меня.

— Но зачем напрашиваться самому?

— Это возможность.

— Возможность для чего? Умереть через пару лет?

— Не успев состариться, заметь, — хохотнул Кнуд. — Деньги. Очень хорошие деньги. Свобода, пока не идешь наперекор правилам ордена, а они вовсе необременительны. И вообще… Ну подумай сам: каждый год в столице перстни получают две дюжины человек, и никто не хочет прислуживать благородным в каком-нибудь захолустье. Чтобы получить приличную должность — а жить здесь дорого — нужно или серебро, или связи, или невероятный талант, или еще более невероятное везение. У меня нет ничего из этого. А так, — он повел рукой, словно предлагая посмотреть, — вот она, столица. Жилье, еда и даже одежда, если тебе неважно, что за портной обшивает — за счет ордена. Он ухмыльнулся. — И девчонки вешаются.

— Они на любого одаренного вешаются, — отмахнулся Эрик. — Учитывая, сколько университет заплатит, если у ребенка окажется дар…

— Э, нет. Другие девчонки. Которым интересно не только то, что у тебя тут, — он выразительно покосился вниз, — и в кошеле, но и тут. — Кнуд постучал пальцем по виску.

— Можно подумать, тут или там что-то изменилось, — ухмыльнулся Эрик. — Мозгов у меня точно не прибавилось.

— Но на лбу-то у тебя это не написано. А плащ чистильщиков и брошь — вот они.

Эрик пожал плечами. Он бы предпочел, чтобы внимание обращали на него, а не на дар или брошь чистильщиков. Но не спорить же о девчонках посреди ночи.

— Ну, и жалование, конечно. Ума не приложу, куда можно потратить такую кучу денег. Того, что заплатил университет, моей матери хватило, чтобы уйти из борделя и жить… довольно скромно, я бы сказал, однако безбедно, — он пожал плечами. — Но серебро имеет свойство заканчиваться, а я у нее один. И это еще одна причина, по которой мне нужно было место в столице и жалование. А твоя как?

— Не знаю. Не видел и не слышал, с тех пор, как уехал из дома.

— Ой. Извини, я не хотел…

— Ничего, — пожал плечами Эрик. — У нас почти все такие были, мало к кому приезжали. Так что нормально.

Благородные, по слухам, стремились пристроить внебрачных детей с даром в столицу. Одаренные — туда, где учились сами, они обычно и забирали своих на лето. А остальным путешествие до Солнечного и обратно обычно было не по карману.

— Хорошо. В смысле, ничего хорошего, конечно… — Кнуд фыркнул. — Совсем запутался. Ладно, о чем там я… Ах, да. Возможности. И всего-то надо, что время от времени пройти куда-нибудь, куда ворон костей не заносил, подержать барьер или пламя, и вернуться, вовсе не подвергаясь опасности. По мне — оно того стоит.

— Если командир удержит переход и если не сожрут твари. — Эрик сел на кровати, начал расшнуровывать дублет.

— Это плохо, конечно. Но Первый, по слухам, ходил семь лет, прежде чем стал Первым. Ульвар, мой командир, ходит девять. Заговоренный — десять и в последний раз брал четвертого три года назад, да и то потому, что одна из отряда оказалась прорицательницей. Еще есть Астрид, семь лет. Есть Магни. И еще дюжина человек. Если у них получилось, почему не получится у меня?

Потому что ты перечислил только четыре имени, ну, пусть их будет даже семь, включая тех, кто в отряде, если я правильно понял, кого именно ты назвал заговоренным, подумал Эрик. Ну, пусть даже дюжина. А чистильщиков около сотни, если он правильно понял. И половина из них не переживает первые два года. Но вслух говорить не стал. Может быть, он действительно слишком мрачно смотрит на вещи, и все не так уж плохо.

В конце концов, его-то увели силой, и отношения с командиром не заладились с самого начала. Может, для таких, как Кнуд, оно действительно того стоит. Да и вообще, глубокая ночь, конечно, самое время для споров о смысле жизни, но сегодня он слишком устал и плохо соображает. К тому же голоден — они как раз собирались поужинать на станции, где планировали заночевать, когда проснулся амулет.

Точно вторя его мыслям желудок заурчал на всю комнату. Эрик ругнулся, Кнуд засмеялся.

— Бывает. Тебя что, ужином не покормили?

— А должны были?

— Здесь по часам кормят, но на станции-то корчма всегда работает.

— Как-то не сложилось, — пожал плечами Эрик.

— У меня пирог есть. Мясной. С ужина утащил по старой привычке. Будешь? Если будешь — вон, на столе.

Эрик рассмеялся:

— Вы тоже потом полночи выгребали крошки из постели?

— Ага. Ты бери, не стесняйся.

Эрик сунулся под полотенце — пах пирог что надо, мясом, луком и пряностями. И на вкус оказался ничего, а в кувшине обнаружилось слабенькое молодое вино.

Может быть, все действительно не так уж и плохо.

***

Как командиру, ему полагалось отдельная комната. Но Альмод ничуть не удивился, когда. открыв дверь, обнаружил свет. Тира отложила пяльцы.

— Мне показалось, ты вернешься сегодня.

Он улыбнулся.

— Очень кстати.

И в самом деле. Начни он сегодня размышлять обо всем, что произошло за последние две недели — до утра не заснет. Впрочем, похоже, и так не заснет: после того, как смерть в очередной раз отстала на пару шагов. как никогда хотелось жить. Тира погладила по щеке.

— Устал?

— Не настолько, — снова улыбнулся он.

Она подняла лицо, и Альмод не стал ее разочаровывать.

Тира всегда была лучше любого снотворного, но в этот раз, стоило вытянуться радом, лениво поглаживая по спине, все несуразности последних дней заскакали в голове. Альмод мысленно выругался: какой уж тут сон. Напиться, что ли? К зелейнику среди ночи он не пойдет, хотя тот болтать и не будет.

Тира словно почувствовала, приподнялась на локте.

— Что-то случилось? Ты как будто не здесь.

Он вздохнул. Пророки, чтоб их. Впрочем, она была такой и до того, как проснулась способность прорицать. Часто смеялась, что влюбленная женщина умеет читать мысли безо всякого контроля разума. Но сейчас это совсем некстати — Альмод сам еще не разобрался, что творится, и что с этим делать.

— У меня новый четвертый.

Она охнула.

— Кто?…

— Уна.

Она ткнулась лбом в его плечо.

— Да простит меня Творец, — прошептала Тира, не поднимая головы. — Но я рада, что она, а не ты.

Альмод усмехнулся, прижимая ее крепче.

— Ты ее почти не знала.

Точнее, не желала знать. Все те три года, что Уна проходила в отряде, Тира отчаянно ревновала. Молча, но только слепой бы не заметил. Хотя, видит Творец, повода он не давал. Да и самой Уне нужен был вовсе не он. Но кто поймет этих женщин? После того, как он пришел к Первому и сказал, что у одной из его отряда, кажется, открылся пророческий дар, Тира с ним месяц не разговаривала. Он уже было решил, что все — потому что вовсе не собирался оправдываться. Пророки жили куда дольше тех, кто ходил закрывать прорывы, да и не проснуться после бдения, наверное, лучше, чем оказаться заживо сожранной. Он невольно улыбнулся, вспомнив кое-какие подробности примирения — тогда она все же пришла первой.

— Пусть Творец примет ее душу, — прошептала Тира.

Альмод бездумно повторил ритуальную фразу. Он и без всяких молитв был уверен, что, что Уне уготовано место у престола Творца. Как и Сольвейг до нее. Как и всем тем, кто погиб, пытаясь закрыть прорывы.

Кроме него самого. И других командиров.

— Когда это случилось? — спросила Тира.

— Две недели назад.

— Значит, не сразу… — она снова ткнулась лбом ему в плечо. — Но почему ты не дал знать?

Он помолчал, размышляя, стоит ли спрашивать.

— Скажи, кто оставался на Бдение в эти сутки? И девять дней назад?

Она приподнялась на локте, пристально глядя ему в лицо.

— Трюгви. Утром проснется. Но почему ты спрашиваешь? И почему все же не дал знать? А если бы вас отправили на прорыв втроем?

— Хотел бы я сам знать, почему, — медленно проговорил он. — Я давал знать.

Могли не сообщить рядовым, но не пророкам. Все это начинало очень дурно пахнуть.

— Если бы ты посылал голубя, я бы… — она осеклась. — Ты давал знать? Нам не…

Альмод снова прижал ее к себе, баюкая.

— Ну, будет тебе. Все же обошлось. Невелика разница — трое, четверо…

На самом деле порой и четверых было мало, но больше проход просто не удерживал. Да обычно и так справлялись. Уже много веков.

— Обошлось? — Она резко высвободилась. Голос дрогнул. — Ты хочешь сказать, что вас все же…

Он мысленно выругался.

— Говорю же, обошлось. Все живы. Четвертый очень неплох, хоть и не прошел посвящение.

Своенравный, самоуверенный и самолюбивый. Но это не имело значения — мало кто из чистильщиков мог похвастаться добрым нравом. От опасности парень не бегал и учился быстро. Пообтешется, поняв, что мир не крутится исключительно вокруг него — выйдет что-то путное. Если успеет.

— Я спрошу Трюгви.

— Нет. Я сам с ним поговорю. И с Первым. Но держу пари, все это просто дурацкое совпадение.

Хотел бы он сам быть в этом так уверен.