Чистилище

Попрыгунчики

— Посмотри на них, — говорит Эсбен, свешиваясь через подоконник. — Они готовы перегрызть друг другу глотки.

— Да ты бы и сам не прочь, — я хмыкаю, наблюдая, как шпана дерётся стенка на стенку. Полицейский патруль проходит мимо, словно внезапно оглох. — Присоединимся?

— Я против насилия.

Эсбен любит разглагольствовать о мире во всём мире — что это, мать вашу, не голубая мечта, которая приходит во снах к нежным и ранимым душам и которую никогда-никогда-никогда не достичь, а реальность и даже больше — прекрасное будущее человечества, где все позабудут про личную выгоду, подковёрные интриги и жестокость.

Счастье избили по дороге, но оно придёт.

Любовь поселится в наших долбаных сердцах.

Пусть надежда согреет ваши тупые души.

Он много чего говорит, перемежая высокий стиль, выдающий его хорошее образование, и маты, от которых благовоспитанные матроны из Центра впали бы в кому. Правда, в уши эту пафосную и возвышенную муть он льёт только мне.

Считает, что время его новаторских идей не настало, что следует подождать — затаиться, внедрять нужные мысли в головы паствы постепенно, маскировать истинную цель и раскрыть ошеломляющий замысел в самом конце, после всеобщего очищения.

Проповедник из него вышел отличный; как и любой мудрый пастырь, он направляет доверившихся ему овец в кромешной темноте — без подсказок, слепо, расчётливо. Выдаёт информацию по крохам, манипулирует, намертво привязывает к себе и даёт им мнимую власть и силу, которая в нужный момент обратится в скальпель и безжалостно их выпотрошит.

Потому что очищение — это кровь. Море крови — твоей крови, моей и наших любимых. В ней захлебнутся семь смертных грехов, а мы войдём в новую эру голенькими розовощёкими младенчиками и начнём жизнь с чистого листа.

На мой взгляд, Эсбен — чокнутый ублюдок, кайфующий от убийств сильнее, чем от героина. Ему нравится красивая картинка, нарисованная его больным воображением, — образ, воцарившегося в Космической Коалиции эдема с роскошными садами, ангелами в белоснежных одеждах и оргиями под каждым деревом, но это не его цель, не конечная остановка.

Нет, его стремление, смысл жизни — освобождение от земного, кровавое крещение, катарсис. Бойня. Если после массовой резни, после того, как мир свихнётся и начнёт пожирать сам себя, не наступит черёд райской неги, Эсбен не расстроится — ведь у него появится повод пройти этот же путь снова.

И снова.

И снова.

— Чего кривишь рожу? — интересуется Эсбен, отлипая от окна. — Не нравится наша реальность? Не переживай, скоро мы развалим эту маленькую затхлую Коалицию.

— Все шесть планет? По камушку?

— По астероиду, — хохочет Эсбен.

Новая обитель человечества — звёздная система, которая до сих пор остаётся безымянной. Имя получила единственная из десяти планета — Центр — и её пять спутников.

Центр заселяют богачи, лучшая кровь этого мира. Там тихо, спокойно и безопасно. А вот его спутники заняло отребье — нищие и бандиты. Наверное, их предки были уважаемыми людьми. Первопроходцами, смелыми переселенцами… Что ж, в таком случае им было бы стыдно за своих потомков.

Галлия, Скандинавия, Моравия, Аванти, Скифия — кажется, что здесь уже живёт другой сорт людей. Иной вид, преклоняющийся перед холёными богатеями из Центра.

— Готов?

— Вперёд, Попрыгунчики! — кричит Эсбен, подходит к кровати, на которой валяется связанный мужик, и говорит ему: — Я был на главной дороге. Ты должен был уступить.

А потом сворачивает ему шею.

Иногда я спрашиваю себя, какого чёрта всё ещё с ним вожусь, выслушиваю откровения психопата, киваю в нужных местах и планирую убийства людей, единственная вина которых — то, что они оказались у него на пути.

Наверное, Чистилище за тридцать пять лет высушило мне мозги до размера горошины, или мне надоело болтаться на обочине жизни, или желание послать к чёрту творящийся вокруг произвол перевесило решимость хоть когда-нибудь стать его частью — не парией, которую обходят по широкой дуге и нанимают, когда прижмёт, не отщепенцем или мусором. Равным.

Но знаете что? К чёрту — просто к чёрту всех лицемерных мразей, разговаривающих со мной сквозь зубы только потому, что любимый отчим выгнал меня на улицу с голой жопой и вычеркнул из завещания.

На самом деле я знаю правильный ответ. Мне наплевать на признание — довольно и страха, подкожного, неконтролируемого и необъяснимого, когда мои богатые клиенты пытаются смотреть свысока, но с каждой секундой теряют контроль и не понимают, чего боятся, почему внутри поднимается волна липкого мерзкого ужаса.

Мной движет ненависть, она же и объединила меня с Эсбеном, превратила нас в одно монструозное существо, которое забывает про остальные чувства, упивается яростью и злобой, пока действительность сужается до одной точки, до повторяющихся рефреном мыслей — отомстить, вытащить наружу ничтожность каждого глупого человечка, раздавить.

Никогда не спрашивал, отчего Эсбен не переваривает наших сородичей — норвежцы славятся культом рода и предков, взращивают потомство в истовом уважении к старшим и готовности служить клану, но Эсбена невозможно с ними спутать даже издали и с закрытыми глазами — он фанатик собственного культа, в котором все молитвы адресованы ему, жертвоприношения кладутся на его алтарь и нет другого бога, кроме Эсбена.

Хотя… Зачем мне спрашивать, если я сам — норвежец. И ненавижу свой грёбаный спутник и свою грёбаную семью.

Мой чёртов отчим помешан на корнях — кажется, в его библиотеке целый стеллаж занимают книги о старой Норвегии. Той Норвегии, что была сотни лет назад на Земле, до того как человечество уничтожило свой дом. Той Норвегии, что вошла в состав Скандинавии и превратилась в Чистилище.

Наверное, невозможно описать помешанность отчима на прошлом. Хотя нет, можно. Его зовут Одином — он изменил своё имя, ещё когда был подростком. А потом прозвал свою жену — и любимую проститутку — Фриггой, меня — Локи, а мою сестру — Хель. Своего родного сына он, конечно же, назвал Тором.

Придурок.

Что в десять раз хуже — лакеи бросились за ним повторять. И теперь в Чистилище легко найти какого-нибудь Йормунганда или Фьорда.

— На счёт три.

— Раз, два…

Три!

Мы перепрыгиваем из тела в тело — невероятное путешествие, восхитительное и фантастичное даже в тридцать третьем веке, но блевать от него тянет, словно стоишь на раскачивающемся корабле и твой мозжечок никак не определится — двигаешься ли ты, или замер на месте, или вообще — мучительно подыхаешь к чёртовой матери. Морская болезнь виртуальной реальности.

Люди, чей мясной костюмчик мы берём поносить, не чувствуют ничего. Лёгкая щекотка пробегает по затылку, где в позвоночник вживлён игровой чип, и — пустота, блаженное ничто. Тишина, которая могла бы стать вечной, но сидеть в одном теле сорок-пятьдесят лет — наискучнейший выбор, если на праздничном столе сервировано целое человечество.

Так что их жалкие жизни находятся в полной безопасности: работа изо дня в день, сопливые детишки, тоска и понимание собственной бесполезности на завтрак, обед и ужин.

Их сознание меркнет, а потом они приходят в себя и видят, что набили морду шефу, напоили младенца пивом или нассали на ковёр, и разгребают последствия — оправдываются, извиняются, плачут, а самые чувствительные впадают в истерику.

Пролетает день, второй, третий, а скоро и десятилетия сменяют друг друга, но до самой смерти пропавшие минуты не забываются и остаются чёрным пятном, пугающей тайной среди рутины и серых будней. И на кровати, в окружении родственников, перед тем, как отчалить к дьяволу в ад, они будут думать, что же случилось в тот день? Почему я забыл?

Потому что нам так захотелось, — захотелось попользоваться чужими деньгами, пожрать из чужой тарелки, трахнуть чужую жену. Мы всемогущие, и это круче любой волшебной вселенной, созданной в игровом симуляторе, потому что там — фальшивка.

Там — куча цифр и программный код. Там — ограниченный выбор. А все достижения, золото, красивые девочки и завоёванный статус развеются одновременно с нажатием кнопки выключения. Но то, что создал Эсбен, даёт материальную власть.

Закрываешь глаза — и ты на Аванти, в святилище местных сектантов. Закрываешь глаза — и ты в лучшем борделе на планете оружейников. Закрываешь глаза…

Мы открываем глаза в милой розовой гостиной с кружевными белыми занавесками, фарфоровыми вазочками на всех доступных поверхностях, уродским кожаным диваном ядрёного фиолетового цвета и орущим телевизором.

В реалити-шоу два накаченных самца орут, брызжа слюной, а где-то на заднем фоне надрывно завывает женский голос. Я сижу в кресле около окна, сжимая в руках спицы. У моих ног возятся дети — судя по всему двойнята, мальчик и девочка, — белокурые, кудрявые, вылитые ангелочки, которых изображали на стенах церквей Распятия.

Эсбен подхватывается, вылетает за дверь, чем-то стучит и возвращается, прижимая к груди огромную кастрюлю, — его подбородок вымазан красным соусом, из уголка губ торчит макаронина, челюсти двигаются жадно и быстро.

Не прожевав, он зачерпывает что-то — кажется, это томатный суп — половником, запрокидывает голову и жадно запихивает еду в широко открытый рот. Суп льётся по щекам, шее, глубокому декольте и замарывает белое в красный цветочек платье. Дети побросали игрушки и смотрят на это представление, прижимая маленькие ладошки к груди, — ещё бы, их мамаша в одну секунду сбрендила и начала вести себя как дикое проголодавшееся животное.

— Чёртова сучка сидит на диете, — рычит Эсбен и отшвыривает кастрюлю в сторону. По светлому ковру расползаются внутренности убитых помидоров и спагетти, извивающиеся червями. — Желудок свело, так жрать хотелось. Самый богатый район Белого — я надеялся на вечеринку, где задницу подтирают стодолларовыми банкнотами, а попал в милоту, сводящую зубы.

— Риск — благородное дело, — я достал сигареты и закурил, чувствуя, как он сверлит меня взглядом. На экране телевизора один из самцов и фигуристая блондинка пытались сожрать друг друга. — Проторённые дорожки — так скучно, Локи. Мы должны исследовать возможности Аркады на практике, Локи. Неужели ты не хочешь поймать кайф от абсолютной свободы, Дра…

— Завались, — на мгновение в комнате словно останавливается время и воздух загустевает, моё тело тяжелеет, свет в комнате то полностью исчезает, то вспыхивает в двадцать раз ярче, и напряжение растёт, растёт, растёт. Ничего не происходит. Эсбен берёт себя в руки. — Ты, блин, знаешь, что меня нельзя злить! Что всё полетит к херам! Я тебе что, чёртов буддист — спокойно терпеть тупые подколы?

Я стряхиваю пепел на золотистые макушки детей и глубоко затягиваюсь, разом докуривая сигарету до самого фильтра, пока миниатюрная женщина с идеальными чертами лица кричит, срываясь на визг, сбрасывает мелочёвку с ближайших тумбочек и гневно пинает стены.

Её грудь соблазнительно подпрыгивает, а по коже разливается очаровательный румянец. Интересно, в Белом городе все рождаются красавцами, внутриутробно подправленные генетиками, или отваливают бешеные бабки пластическим хирургам за магию скальпеля? Дети начинают плакать.

— Сопляки, — Эсбен приближается к ним, садится на корточки и скалит зубы. Отвешивает мальчишке подзатыльник, девчонку щёлкает пальцем по лбу. — Думаете, родители всю жизнь будут вас по головке гладить? Родились с золотой ложкой во рту и считаете, что теперь можно постоянно разводить нюни? Я вырос в грязном бараке, и папаня вместо сказки на ночь избивал меня до полусмерти, пока маманя тут же отсасывала клиенту за три монеты.

— Вчера ты гнул спину с десяти лет в шахтах, — от шума болит голова, и я, не отыскав пульта, поднимаюсь, чтобы выключить телевизор. Бросаю окурок в вазу с конфетами. Отличный дом, каждый угол буквально вопит о богатстве, но какая же тоска. И слишком много света, который режет глаза и болезненными играми впивается в мозг. — Пять дней назад — выживал на Змеиной планете. А сегодня с утра распинался о сложном детстве на пиратском корабле.

— Имеешь что-то против? — Эсбен подбирается, смотрит исподлобья, вцепившись в собственные колени. — Хочешь похвастаться эйдетической памятью? Я сожрал огромную кучу дерьма, пока не создал свою сладкую электронную крошку, и что произошло потом? Я разбогател? Получил известность? Сравнялся с мудаками, которые привыкли смотреть на меня сверху вниз? Нет! Меня обокрал лучший друг — обнёс до нитки, свалил и присвоил годы адского труда! Я впахивал не меньше детишек на алмазных шахтах, и, если тебе это кажется смешным, можешь засунуть голову себе в задницу и вдоволь посмеяться!

Мальчик обнимает сестру, которая ревёт белугой, и кривится, тщетно пытаясь сдержать слёзы. Он часто-часто моргает и постоянно то подтягивает ноги к груди, то распрямляет их, стукаясь пятками об пол. В его глазах застыли безнадёжность и полное непонимание, что происходит, круто замешенное со страхом — так пассажиры космолёта в ужасе пялятся на трясущиеся стены, но никак не могут осознать, что терпят крушение и скоро их замороженные трупы будут летать в открытом космосе.

— Парень, хватай сестрёнку в охапку и шуруй в комнату. И не высовывайся, пока к вам не прискачет мамочка с потёкшей тушью и тупыми расспросами, — дети подскакивают и выметаются из гостиной, громко топочут по лестнице и коридору на втором этаже. Хлопает дверь, сдавленные рыдания окончательно затихают. — Эсбен, говном тебя кормит твоя же гордыня. Свалил из родового поместья, задрав нос, но не ожидал, что жестокий мир даст поджопника? Тяжело без клана за спиной?

Эсбен хмурится и ловит мой взгляд, но я не в настроении играть в гляделки — отворачиваюсь, пинаю керамические осколки. Длинный порез расчерчивает стопу, выступает кровь. Приятно, когда нет нужды беспрестанно беспокоиться о сохранности физической оболочки — забирая чужое тело, вытесняя из него законного хозяина, я всё чаще поддаюсь желанию пустить ему кровь. Проблемы этого тела — не мои проблемы. Не мне заращивать раны, морщиться от боли или бояться воспаления.

— Так часто упоминаешь кланы… Кое-кто не умеет отпускать прошлое, а? Или обида до сих пор глотку сжимает, что рос нелюбимым пасынком? Смирись уже, что тебя выгнали из дома, лишили наследства и пустили прелестные слухи, из-за которых с тобой долгие годы никто не желал иметь дело, — голос Эсбена ровен и спокоен. На улице сигналит автомобиль, раздаётся возмущённый вскрик. Я чувствую, как на виске взбухает и пульсирует вена. — Все так носятся с чёртовыми кланами. Превозносят. Говорят, что служить клану — единственный способ не стать рабом богатеев из Центра.

— Хороший выбор, а? — оглядываюсь на Эсбена и улыбаюсь. В такие моменты я вспоминаю, почему терплю этого поехавшего философа. — Быть верным слугой системы или свихнувшихся кланов, поделивших между собой захолустные планетки Коалиции? Каторжный труд на заводах, пустые обещания властей и бедность или жизнь вне закона, когда тебя в любую секунду могут прирезать, но есть шанс зашибить деньги?

— Когда встречусь с Трентом, поблагодарю ублюдка за то, что увёл детку у меня из-под носа. Я разрабатывал её с мечтами о Центре. Надеялся вырваться из помойной норвежской ямы, и жалкие фантазии о лучшей жизни не позволяли мне увидеть суть.

На втором этаже что-то упало с сильным грохотом, и мы задумчиво посмотрели на потолок. Эсбен потёр лоб и вдруг вцепился мне в плечи, начал трясти и заорал прямо в лицо:

— Они сгнили, но не замечают, как от них отваливаются куски разлагающегося мяса!

Я на секунду зажмуриваюсь — головная боль усиливается — и с напускным сочувствием киваю — как психиатр буйному пациенту, с пеной у рта доказывающему, что пришельцы существуют, — а потом протягиваю руки и сжимаю потрясающую грудь четвёртого размера. Мне сразу же прилетает по морде, но воцаряется тишина. Эсбен с видом оскорблённого достоинства поправляет платье и тыкает в мою сторону наманикюренным пальчиком.

— Кретин.

— Умоляю, оставь свои драматичные выступления для благодарной публики, — я ощупываю нос. Вроде бы не сломан, но кровит. — Никогда не любил театр.

— Не забывайся. Будешь выпендриваться — долго не протянешь. И тут уж не ручаюсь, кто поспеет раньше — я или Центр, — он вытаскивает из незаметного кармашка носовой платок и бросает мне. — Твоя ценность в неприметности. И немного — в ярости. Держи свою башковитость при себе и не отсвечивай.

— Дружба на века, — радостно заявляю я, прижимая ярко-розовую тряпицу к носу.

Эсбен раздражённо кривится, закатывает глаза и, дёргая меня за рукав, тянет к входной двери. Мы неуклюже вываливаемся на чистенькое крыльцо, перед которым растут пышные клумбы с пионами и гортензиями. На небе ни облачка, солнце жарит беспощадно — странно, что над асфальтом не клубится дым. Вдоль дороги стоят аккуратные белые двухэтажные домики — ни справа, ни слева не видно других построек. Бесконечная дорога и рафинированные дома. Белый — цвет невинности и чистоты. В этом городе, должно быть, живут святые.

— Когда-нибудь, — говорит Эсбен и замолкает, провожая взглядом чёрный глянцевый кадиллак. Очень старая, редкая и дорогая машина. В век летающих тачек человечество внезапно решило пересесть на колёса и порулить лично, без пилотирования искусственного интеллекта.

— Когда-нибудь, — повторяет Эсбен, но снова обрывает себя на полуслове и поправляется: — Очень скоро, Локи, всё это станет частью нашей общины. Частью огромной дружной семьи. И самоуверенные чиновничьи рожи из Центра, и высокомерные мрази из кланов — все они познают сладость благословенной свободы.

Он смотрит на меня с лица красивой женщины — высокий лоб и упавшая на него светлая прядь, соболиные брови и пухлые розовые губы, тонкий прямой нос и гладкая чистая кожа. Прекрасная внешность. Но тёмные лихорадочно блестящие глаза выдают зверя, который прячется под этим обликом и щерит клыки, готовясь разорвать горло неосторожной жертве. Голова раскалывается. Внутри поднимаются нездоровое возбуждение и злой азарт.

— Да, — соглашаюсь я, закрываю глаза и подключаюсь к чипу, наблюдаю, как в темноте вспыхивают миллионы золотых нитей. У нас сегодня много дел. — Чьё тело арендуем в этот раз?

Сделка

Пять спутников — пять главных Семей.

Мы сидим за круглым столом: честолюбивые Семьи — пусть они отымеют друг друга, тупые павлины — настояли на круглом столе. Чтобы никто не смог сесть во главе, не смог занять то место, на которое они сами раззявили рот. Чтобы наши собрания проходили в счастье и равенстве. А пистолеты на коленях и пальцы на курках — манифест миролюбия.

Но знаете что?

Зря старались.

Ведь всё равно всем кристально ясно, кто здесь главный.

Эсбен развалился на перекошенном скрипучем стуле и щерится так, что его рожу перекосило — смотреть страшно. Кривые жёлтые зубы поблескивают в тусклом свете. На месте правого клыка — чёрная дыра. Он закинул ноги на стол, с ботинок сыпется грязь, но Эсбену насрать — ухмыляется, поглядывая на клановцев, и вычищает зубочисткой грязь из-под ногтей.

Мне бы тоже маникюр не помешал. Я брезгливо смотрю на свои чёрные от копоти ладони и кривлюсь — Эсбену втемяшилось в башку арендовать тела бомжей. Чтобы показать, насколько ему срать на ублюдков из богатеньких Семей.

“Им нужен товар, — сказал он, когда мы вылезли из помойки. — Так что они купят его даже у нищих, от которых несёт дерьмом и протухшими апельсинами”.

Я принюхиваюсь к своей подмышке и передёргиваюсь от отвращения. Ловлю на себе взгляд амбала-французика — напомаженный, в ярких шмотках, с подкрашенными глазами и блеском на губах. Галлия — планета свободных нравов. Там позволено то, за что в Чистилище сначала умоют в унитазе, а потом — отстрелят член. За ненадобностью.

Консерваторы, мать их.

Подмигнув ему, я перевожу взгляд на шестирукую индианку — высоченная, накаченная, с суровым мужицким лицом, она пялится на Эсбена и, кажется, планирует, как бы его ловчее расчленить. Классическая фанатичка с Аванти.

Кто-то увеличивает себе губы или уменьшает нос, а эти — пришивают дополнительные руки или головы, чтобы как можно сильнее походить на любимого божка. Не то чтобы я много повидал чудиков с Аванти — спутник не любит гостей, о нём ходит много слухов. Говорят, что прилететь туда ещё можно, а вот вылететь — нет. И дело не в плохой работе космопортов.

— Моё время стоит больших денег! — первым не выдерживает поляк. Хлопает по столу огромной лапищей и поднимается, делает шаг к двери. — Я — бизнесмен! Если вы искали клоунов для своего цирка, то ищите дальше.

— Для вас цена умножается на три, — неодобрительно качает головой Эсбен и цокает языком. — Какое неуважение!

— Что? — в комнате становится тихо-тихо, и вопрос поляка проносится под потолком словно раскаты грома. В полной тишине проходит несколько секунд, а потом поляк орёт: — ЧТО?!

— Не кричите, у меня болит голова, — просит Эсбен и улыбается. — Какой кошмар — устраиваете скандал на пустом месте. А я ведь всего лишь подбирал слова. Не знал, с чего бы начать.

— Не валяйте дурака, Саламандра, — цедит сквозь зубы индианка.

— Золотая, — вежливо поправляет Эсбен.

— Золотая Саламандра, — с шипением повторяет индианка.

Варвар, сидящий сбоку от неё, глупо хихикает. Неудивительно — дурацкое прозвище, которое придумал Эсбен, вызывает смех. Особенно когда оно обращено к старикану-бомжу. Иногда мне кажется, Эсбен специально выбирает шкурки, которые максимально не подходят к красивому и пафосному “Золотая Саламандра”.

— А ты чего ржёшь? — вскипает индианка. Не может сорваться на Эсбене, поэтому толкает варвара так, что тот падает со стула и бьётся головой о пол.

— Ведьма! — рычит варвар и с лязгом вытаскивает меч из ножен. Молниеносный стальной росчерк — и одна из шести рук шлёпается индианке на колени. Кровь хлещет фонтаном. — Я знаю, кто подарил тебе эти руки! Дьяволица!

Француз настороженно молчит и не двигается. Застыл каменной статуей и наблюдает. Но я вижу, как напряжена его правая рука — в любой момент готова вытащить пистолет. Поляк побледнел, но не из-за развернувшейся драмы — его явно напрягает тройная наценка. Что он скажет своему хозяину?

Единственный, кто сохраняет невозмутимость, — это норвежец. Ох, ледяной северный народ. Давно перебрался на отдельный спутник, но до сих пор не изменил своему нордическому нраву. Я знаю этого мужика — правая рука отчима. Один отправляет его только на очень важные встречи.

Надо же.

Впервые мой дражайший отчим счёл меня важным.

Даже не зная, что это я.

Индианка верещит, как раненая свинья. Эсбен смотрит на меня и приподнимает брови, дескать: “Чего сидишь? Успокой её. Мне ей ещё втюхивать товар”.

Приходится вставать, искать аптечку, перебинтовывать культю. Нда. Над варварами потешаться можно только с пистолетом наперевес. Наставил на варвара пушку — и потешайся.

Конечно, Скифия устарела — старательно прячется от прогресса. Единственная планета, которая не скупает у Одина оружие, между прочим. Обходится мечами. Всё по старинке. Но издевательства варвары никогда не терпят. Бросаются в бой и — либо подыхают, либо убивают обидчика. Бесстрашные дураки.

Даже странно, что они заинтересовались чипами.

— Сука! — стонет индианка и тычет указательным пальцем в варвара. — Я тебя запомнила, сука. Ты хоть знаешь, сколько я за эту руку отдала? Миллион баксов, сука! Миллион!

— Дьяволица! — рычит варвар и примеривается, как бы ещё раз долбануть её мечом.

— Тихо! — рявкает Эсбен и вдруг обмякает на стуле. В эту же секунду варвар деревенеет, а его глаза становятся пустыми, как две стекляшки.

Голова Эсбена падает на грудь, руки обвисают вдоль тела. Он медленно сползает на землю, но также неожиданно, как отключился, приходит в себя и подскакивает. Озирается дико и вопит:

— Где я?! Кто вы?!

Варвар приходит в движение, подходит к нему в два стремительных шага и вырубает рукоятью меча. Впервые за всё время норвежец проявляет эмоции — у него дёргается глаз.

Поляк обречённо выдаёт:

— Грёбаный цирк, — и садится на своё место.

Французик достаёт зеркальце и поправляет макияж. Руки у него слегка дрожат, но тем не менее глаза он подводит идеально ровно.

Индианка соображает быстрее всех — склоняет голову и благодарно говорит:

— Спасибо, он мне уже надоел.

— Да не за что, — улыбается Эсбен и оглядывает своё новое тело. — Вы все безобразно себя вели. Поэтому цена умножается на пять. Ненавижу развязность.

— Что? — индианка повышает голос.

— Держите себя в руках, — советует Эсбен. — У вас их ещё пять. Начинай, Золотая Саламандра номер два.

Я закатываю глаза. Неспешно отмываю руки от крови и поворачиваюсь к нетерпеливым слушателям. Судя по всему, они готовы прикончить и меня с Эсбеном, и друг друга.

— Дама и господа, — я указываю на Эсбена, который с интересом изучает варварский меч, — это демонстрация. Уверен, вы наслышаны о Попрыгунчиках. Слухи, легенды, страшилки… Но вот оно! Случилось! Наконец, вы собственными глазами увидели, как это работает. Мгновенно. Безопасно. Чувствуете этот аромат? Это аромат всемогущества!

— А мне кажется, что несёт от него, — подаёт голос норвежец и пинает валяющегося без сознания бомжа. — На каких условиях вы продаёте свои услуги?

— На условиях денежного обмена, конечно же, — ухмыляется Эсбен.

— Что, сколько, каким образом, — жёстко отчеканивает норвежец.

— О, чувствую предпринимательскую жилку! Только вот… — Эсбен прячет меч и опускается на стул. — Погоди секунду, Золотая Саламандра номер два. Не все покупатели в сознании.

Я послушно молчу, пока бомж не открывает глаза. Он вновь смотрит на мир с яростью Эсбена. Варвар отключился на мгновенье, не более. Но сразу же встрепенулся, выпрямился и напрягся — явно приготовился драться.

— Демонстрация, демонстрация, — тараторит Эсбен и поднимает руки. — Мы же должны были показать товар лицом.

Варвар неохотно кивает и безошибочно останавливает взгляд на мне.

— Всё просто. Наши возможности безграничны, — я поправляю заскорузлый воротник, пытаясь выглядеть хоть чуточку представительнее. — Но вот ваши… Нет. Мы взламываем одного человека на ограниченное время и только для одного покупателя. Стоимость… Была — двести тысяч. Умножьте на пять.

— Грабёж! — возмущается индианка.

— Привилегия, — поправляет Эсбен. — Вы и ваши хозяева — самые сильные и богатые. Поэтому мы позволим вам воспользоваться нашими услугами в числе первых. Я разрешаю вам делать всё, что пожелаете. Убивать, воровать, подставлять. И всё — чужими руками. Только представьте!

— Золотая Саламандра номер один, — я насмешливо тяну это дурное прозвище, — хочет сказать, что через два месяца нашими услугами сможет воспользоваться любой. А это означает…

— Противодействие! — торжественно заключает Эсбен. — Конкуренция! Борьба на равных!

— Именно. Мы же даём вам временное преимущество. На каждом спутнике найдётся с десяток семеек, которые с удовольствием откусят шмат от вашего богатства.

Представители пяти Семей размышляют долго. Первым соглашается норвежец, а за ним — и все остальные. Они по одному подходят к Эсбену и обмениваются с ним контактами. Французик сразу переводит задаток и оговаривает сроки. Индианка пытается выбить скидку и напарывается на безжалостное: “Милочка, для тебя — цена взлетела вдвое” — и мрачнеет.

Варвар предлагает расплатиться доспехами, пшеницей и минералами, но Эсбен хохочет ему в лицо.

Когда все исчезают за порогом, в ночной непроглядной темноте, Эсбен поворачивается ко мне и говорит:

— Я придумал логотип нашей фирмы.

Он говорит:

— Золотая саламандра, круто, да?

Он говорит:

— Наш бизнес сожжёт этот мир!

Он смеётся, повиснув у меня на плечах, и от него воняет адским перегаром. Моя голова дико болит, и боль нарастает в геометрической прогрессии. Меня тошнит — от этого мира, от Эсбена и от самого себя. Но я чувствую, что нащупал спасительную нить Ариадны. Что она выведет меня к свету — туда, где я всем докажу, что чего-то стою.

Где отберу своё детище у наглого вора.

Где переверну с ног на голову всю Космическую Коалицию.

Эсбен сгибается от смеха пополам, всхлипывает и вытирает слёзы и, кажется, не думает останавливаться, но внезапно недалеко гремит взрыв. Шумят лопасти вертолёта, а по хлипкой наружной лесенке грохочут шаги.

— Прыгаем! — приказывает Эсбен.

Я закрываю глаза, но не могу подключиться к чипу — стою в кромешной темноте, не могу выхватить из неё ни единой нити. Эсбен ругается на чём свет стоит, но ничего не делает. Он так привык полагаться на Прыжки, что не может сориентироваться.

Шаги уже под самой дверью.

— Бежим! — я тяну Эсбена к лестнице на чердак.

За считанные секунды мы взлетаем наверх. Мусор, паутина, грязный матрас, полка с потрёпанными книжками. Я толкаю Эсбена к маленькому окошку.

— Пятый этаж! — кричит он и вырывается, но я не позволяю ему свалить обратно, вниз. Отвешиваю сильную пощёчину и сжимаю сзади за шею, притягиваю так, чтобы наши лбы соприкоснулись. Глаза в глаза.

— Дыши, — рычу я. — И думай. Ты же всегда хвалился своей башковитостью. Думай, болван! Мы придумали, как взламывать чипы. А кто-то придумал, как от этого защититься.

— Нет… — шипит Эсбен. — Не может быть! Невозможно! Разве что им помог…

— Трент, — я заканчиваю за него. — Думаешь, Центр не заплатит бешеные бабки, чтобы поймать двух единственных взломщиков? Чтобы Попрыгунчики не расплодились?

— Но тогда… — он затравленно оглядывается на чердачный люк.

— Нас убьют. Они не рискнут тронуть Семьи, чтобы не развязать войну. Но нас — убьют.

— Они захотят нас допросить…

— Думай, Эсбен! — его внезапная тупость выводит меня из себя. — Они внедрили крысу в какую-то из Семей. Они знают, что это первая встреча! Эксклюзивное предложение!

— Нас убьют, — обречённо соглашается Эсбен и лихорадочно шепчет: — Значит, нам надо просто выбраться из этой халупы. Просто вырваться из радиуса поражения.

Внизу гремит второй взрыв. Спецназ с дверью не церемонился. Я толкаю Эсбена к окошку и криво улыбаюсь:

— Даже если мы переломаем все кости. Это же не наши тела. Главное — чтобы мы смогли проползти метра два. У Трента не хватило бы мозгов сделать большой радиус. Спорим, что метров шесть — его предел?

— Я первый, — выпаливает Эсбен и бросается к окошку.

Он распахивает его и пытается втиснуться внутрь, извивается всем телом и кряхтит. Я подталкиваю его, и, наконец, Эсбен вываливает наружу. Секунда тишины — и я слышу глухой удар. Ни стона, ни крика. Только топот на пятом этаже. Полиция обыскивает квартиру и очень скоро заметит люк на крышу.

Я подтягиваюсь и переваливаюсь через подоконник. Темно, в лицо бьёт мелкий дождь. Сжимаю зубы, чтобы не заорать — из стены торчит гвоздь, который с каждым сантиметром вспарывает мне брюхо. Я бесконечно повторяю себе, что это не моё тело, и протискиваюсь вперёд. Проходит вечность, но мне удаётся освободиться.

Я лечу!

А потом падаю.

Успеваю сгруппироваться. Ломаю обе руки и правую ногу, но двигаться могу. Дико озираюсь и вижу что-то похожее на мешок. Мешок хрипит, но не шевелится. Я подползаю ближе и понимаю, что Эсбену не повезло — у него свернута шея. Он не может двигаться. Только хрипит.

— Помоги, — хрипит он.

— Локи, — с каждым словом его голос затихает.

— Я… Умираю… — он почти как сова, голова повернулась на сто восемьдесят градусов.

Да, определённо. Он умирает.

— Как же я тебя ненавижу, — я обхватываю локтем его шею, помогаю себе второй рукой. Со стороны это, наверное, выглядит так, словно я душу Эсбена. Он наваливается на мою правую ногу, прямо на открытый перелом. Я вскрикиваю.

В тёмном переулке напротив кто-то шевелится, и у меня замирает сердце. Поздно! Однако в следующее мгновение в тусклую полоску лунного света выходит индианка. Она держит отрубленную руку и улыбается.

— Помоги! — прошу я, окончательно отчаявшись.

— Помоги себе сам, — отвечает эта сука. — Я хочу увидеть товар в действии.

Отступив, она растворяется в темноте. Я чувствую на себе чужие взгляды и не сомневаюсь — представители пяти Семей внимательно наблюдают, как я и Эсбен медленно подыхаем. Они ждут, что мы либо откинем копыта, либо докажем, что чего-то стоим. Какая ирония.

— Вот они! — раздаётся с пятого этажа. Из окошка выглядывает голова полицейского.

Из последних сил я отталкиваюсь уцелевшей ногой и ползу. Эсбен бьётся в конвульсиях — агония. Теоретически у меня в запасе около десяти минут: три — на остановку сердца и ещё семь — до того, как мозг окончательно умрёт. Практически же у меня не более минуты — этого времени спецназу хватит, чтобы пробежать пять этажей.

Я ползу.

— Умираю… — хрипит Эсбен.

Я ползу, но время течёт с удвоенной скоростью, а я двигаюсь медленнее черепахи.

— Не позвольте им отойти от дома!

Я ползу.

И…

Наконец, я закрываю глаза и вижу миллионы золотых нитей, и каждая из них ведёт к какому-то человеку.

— Договорённые тела… Булочники… — хрипит Эсбен, и я цепляюсь за хорошо знакомую нить и лечу сквозь мрак, а под веками вспыхивают разноцветные всполохи, и это ощущается как возвращение домой — потому что в этом теле я был уже не раз, и не два, и даже не три.

Но…

Я открываю глаза и ору от боли, а рядом загибается Эсбен. Он корчится, пытаясь собрать свои выпотрошенные кишки обратно в живот, хватает их — этих огромных розово-голубых вонючих червей — и запихивает обратно в брюхо, но они вылезают наружу и падают ему на колени.

Его тело — это Герман Бравых, поляк, тридцать восемь лет, трое детей, согласился быть договорённым телом, чтобы кормить семью.

Моё — Настасья Бравых, его жена, двадцать девять лет. Когда-то у неё были красивые длинные ноги и очаровательное лицо. Сейчас… Я смотрю на окровавленные обрубки, трогаю изуродованное лицо, с которого свисает кожа…

Мне их искренне жаль, хорошие были люди, но на траур нет времени — у нас пресловутые десять минут. Три — на остановку сердца, а семь — да, на полную и бесповоротную смерть мозга. Если мы не разберёмся, что случилось, и не свалим отсюда за десять минут, то останемся навсегда в разлагающихся трупах. Черви, вонь, гниющее мясо — мы будем наблюдать, вечные узники чипа.

— Твою мать, твою мать, твою мать… — рычит Эсбен.

С огромным трудом он встаёт и бредёт к столу, на котором свалены документы; кишки с мерзким чавкающим звуком волочатся за ним.

— Самые верные люди, самые преданные… Где я ещё таких возьму? Да я целый год их обхаживал, чтобы наверняка купить со всеми их потрохами! Самые верные, самые…

— Преданные, — прерываю его причитания я и сажусь, подтянувшись на руках. — Эта облава, а теперь ещё и смерть наших ребят… Таких совпадений не бывает. Но зачем убивать Германа и Настасью? Мы можем перепрыгнуть в любого.

— Гм, — Эсбен задумчиво мычит. — Во-первых, их пытали. Центр ищет нас, он хочет узнать, кто мы такие. Выяснить, где мы прячем настоящие тела. Во-вторых…

— Они словно использовали устаревшую информацию, — я заканчиваю мысль за него.

— Верно, — он обессиленно падает на пол. — Ничего не пропало. Они не заинтересовались бухгалтерией простых булочников. Эй, это ты здесь частный детектив, раскопай что-нибудь!

— Они не знали, что мы уже несколько месяцев прыгаем по всем телам Космической Коалиции без каких-либо ограничений. Нужно проверить кое-что. Прыгаем в пьяниц.

Я снова закрываю глаза, и снова передо мной вьются золотые нити. Пьяницы — это новые договорённые тела, запасной вариант. Один из многих. Мы используем их, чтобы встречаться в спокойной обстановке и обсуждать дела. Никогда не светим. Договорённые — только для разговоров.

Пьяницы живы и здоровы.

Я не помню, как их зовут, да и наплевать.

— Хороший вискарь, — Эсбен залпом выпивает целый стакан и вытирает рот занавеской. — Как приятно жить в целом и здоровом теле, а!

— Трент, — я разминаю ноги, в них сохранилась фантомная боль. — Больше некому. Он знает, как мы взломали чипы. Только он смог бы создать заглушку. Трент был знаком с Германом и Настасьей. Бедолаги… Надо бы их похоронить, скинут же в общую яму на окраине кладбища.

— Ну и займись этим, если приспичило, — резко отмахивается Эсбен и со злостью тянет ненавистное имя: — Тре-е-е-ент. Трент. Он украл нашу Аркаду, но этого ему показалось мало! Он сдал нас Центру. Нам повезло больше, чем жалким булочникам…

— Решил убрать конкурентов?

— Мы ему не конкуренты, и он об этом знает. Не-е-е-ет, — Эсбен с ликованием смеётся. — Локи, ты разве не понимаешь? Мы уже сделали себе имя! Центр нас боится! Всего несколько месяцев, а два Попрыгунчика превратились в легенды!

— Дураки, — я пожимаю плечами. — Надеялись, что Прыжки ограничены. Что мы до сих пор не сняли запреты.

— И они за это поплатятся.

— Конечно поплатятся.

В мыслях я радуюсь, что Трент так и не узнал наших настоящих имён. Мы встретились с ним, когда меня выгнал отчим, а Эсбен скрывался от таинственных врагов — от кого именно, я до сих пор не знаю. Каждый раз он рассказывает что-то новое. Это были и шпионы, и родные братья, и террористы.

Мы скрывали свои имена, а лица маскировали — нетрудно это сделать, если живёшь под мостом, вечно в грязи и лохмотьях. Трент знал оборванцев, — очень умных… Нет, гениальных оборванцев, которые взломали чипы… Можно сказать — взломали систему.

Все жители Космической Коалиции расплачивались этими чипами за мелкие покупки, записывали на них важные документы, бронировали билеты, покупали недвижимость и машины, звонили и отправляли сообщения. Один чип — это жизнь одного конкретного человечка.

Сложно представить, что твою жизнь можно взломать, да?

Трент был мажором, который решил устроить забастовку любящим родителям. Смешно вспомнить — он таскался в ночлежки с ноутбуком, дорогущим телефоном и шубейкой из норки. Эсбен его сразу заприметил. И подружился. Потому что: “Локи, счастье само плывёт к нам в руки!”

Скользкий тип. Это я о Тренте.

Эсбен — мразь, но он честная мразь. Он не прячет своё гнилое нутро, и стоит только на него посмотреть, как сразу становится понятно: человек интересный, обаятельный, деятельный, но… Абсолютно конченый. Негодяй, тварь и дрянь.

А вот с Трентом сложнее. Он юлит, прячет дурные мыслишки, притворяется кем-то лучшим — кем-то, кому хочется верить. Под красивой обёрткой скрывается конфетка с горькими червячками. Трент не из тех, кто нанесёт удар в открытую. Он ударит исподтишка и внезапно.

С нами так и случилось.

— Наши друзья благополучно выбрались, — радостный голос Эсбена отвлекает меня от размышлений. — Все Семьи заплатили за пробное путешествие. На нашем счёте теперь лежит много-много нулей.

Я рассеянно киваю и тянусь к своему чипу — энергозатратное дело, но помогает не вызывать подозрений и вовремя реагировать, если кто-то пытается разбудить тебя там, в родном теле.

— Моя помощь требуется?

— Нет, — Эсбен склоняется надо мной и по-отечески треплет за щёки. — Отдохни. Через пару дней я позову тебя, чтобы пообщаться с Трентом. Надо бы задать этой гниде пару вопросиков… А пока я буду налаживать связи и расширять рынок сбыта.

— Ну, мне тоже не помешает заняться своим бизнесом.

— Детективное агентство? — усмехается он. — Самое убыточное во всей Космической Коалиции. Ты же в курсе, что работа должна делать тебя богаче? Отдохни! Я переведу тебе твою долю.

— У меня от клиентов отбоя нет, — на пьяницу, в которого я вселился, накатывает похмелье. К моей головной боли добавляется его. В висках стучат маленькие, но громкие барабаны. — Пока с тобой бегал, двое уже просили о встрече.

— Занятой детектив, — щерится Эсбен, моргает, и в следующее мгновение на меня уже смотрит опухший пьяница. Надо же, а я ведь за харизмой Эсбена и его ужимками не заметил ни синяка под левым глазом, ни отсутствия зубов. С каждым посещением эти алкоголики выглядят хуже и хуже.

— Хозяин? — хрипло спрашивает пьяница.

— Хозяин, хозяин, — подтверждаю я и закрываю глаза, несусь сквозь пространство, ведомый золотыми нитями, и падаю в своё родное тело.

Волшебное ощущение.

Словно лёгкое пёрышко щекочет внутренности.

Но за ним следует возвращение к суровой реальности — затёкшее тело отзывается глухой хронической болью. Левая рука едва шевелится, лицо будто стянуло сеткой, а правое колено не разгибается.

Я с трудом встаю с кровати и плетусь в ванную комнату. Тяжело опираюсь на раковину и смотрю в зеркало.

Вот она, причина.

Почему я создал Аркаду.

Почему взломал чипы.

Почему стал Попрыгунчиком.

Не помню, когда и почему я стал — этим. Наверное, в младенчестве. Да это и неважно.

Я краду чужие тела, потому что моё давным-давно следовало бы выкинуть на помойку. Меня словно разобрали на мелкие детали, а потом собрали неправильно: нерабочая рука, хромота, плотные шрамы на всю шею и подбородок.

Квартиру оглашает пронзительный звонок. Я отвлекаюсь от самолюбования и спешу к телефону. Технически телефон не нужен -- достаточно чипа. Но я люблю всякие устаревшие штучки. Добавляют уюта в мою холостяцкую квартирку. Чип подсказывает, что этот номер уже звонил. Девушка, умоляла о встрече, вопрос жизни и смерти. Оставила сообщение на автоответчике.

— Алло?

— Локи Лафейсон?

— Верно.

— Пожалуйста, помогите! Меня преследуют! Оно следит за мной днём и ночью… О святая Эдда! Я начинаю сходить с ума… Пожалуйста, за любые деньги! Только придите в бар “Сухопутная устрица” на пятидесятой. Я буду ждать вас… Да хотя бы до самого обеда. И завтра… Сколько потребуется, я буду ждать вас! Вы слышите меня? Вы придёте? Придёте?

Она тараторит как бешеная, и мне едва удаётся вставить единственное слово:

— Приду.

И в тот же миг на том конце вешают трубку.

Проклятый медальон

Я иду по длинному светлому коридору. Не горблюсь и не хромаю, абсолютно здоров и красив… Во всяком случае, чувствую себя именно так. Мне горы — по плечо, а моря — по колено. Я готов к подвигам, но… Свершения подождут.

Потому что впереди, в ореоле света, стоит она.

Сиф.

Где-то в глубине души скребутся сомнения — что-то не так. Её не должно быть здесь. Её… Её нигде не должно быть. Но я очень тоскую по ней, моё сердце сжимается от любви, мне так хочется дотронуться до неё, вдохнуть запах её волос, поцеловать…

Я делаю шаг, второй, третий, и, когда до Сиф остаётся пара метров, она оборачивается, а с её губ срывается отвратительный злобный смех. На меня смотрит желтоватый череп и скалит гнилые чёрные зубы, с которых сыпятся белые личинки.

— Почему ты обо мне забыл? — требовательно спрашивает Сиф и склоняется ко мне, обдаёт зловонным дыханием.

Её оскаленные зубы прижимаются к моим губам в пародии на поцелуй.

— Почему ты меня не нашёл? — её голос повышается, в нём проскальзывают визгливые нотки.

— Ты меня уничтожил! — орёт она и плюётся трупными червяками. — Уничто-о-о-о-ожи-и-и-ил! Ж-ж-ж-ж-жи-и-ил! Ж-ж-ж-ж-ж…

Я подскакиваю едва ли не до потолка, дико озираюсь, жадно глотая воздух, и захожусь в диком кашле. На тумбочке жужжит будильник — шесть утра уже наступило. Я надеялся, что пара часов сна меня воскресят. Ошибся — мне хочется спать и умереть, но приходится привести себя в божеский вид, закинуться обезболивающим и выдвинуться в “Сухопутную устрицу”.

На пороге окидываю взглядом свою квартирку и хмурюсь, пытаясь вспомнить приснившийся кошмар. Чувство вины, страх и желание спрятаться… Я будто пережил этот ужас наяву, но после пробуждения забыл абсолютно всё. Что мне снилось?

Свет?

Скелет?

Женщина?..

Выбросив глупые мысли из головы, я крадусь на улицу. Буквально на цыпочках прохожу мимо сто пятьдесят третьей квартиры, а после долго прислушиваюсь к третьему этажу. Не ладится у меня с соседями — в последний раз одна обиженка залила мою дверь клеем, ровно по швам. Что со мной сделает амбал, чей адрес я вписал в газетную колонку “Недорогой и приятный отдых”, мне даже не хочется думать.

Вроде бы никого.

Слава Эдде.

Я шмыгнул в подъездную дверь и с облегчением вздохнул. Таблетки сняли боль, и я почти не хромаю. Рука плотно привязана к туловищу — бесполезная, но хотя бы не мешается.

На половине пути перед глазами всплывает сообщение:

“Перевод — 100 000 долларов. Отправитель неизвестен”.

Надо же. Я богат. Впервые в жизни.

Почти сразу меня окликает бродяжка и просит перевести пару баксов ему на чип — на пожрать и выпить за моё здоровье. Но стоит мне улыбнуться, как он, бормоча молитву себе под нос, ломится в ближайший переулок и прячется за мусорным баком.

Моя внешность — лучшая защита от нежеланных знакомств.

Жаль, не спасает от надоедливых прихлебал братца. Они ловят меня на входе в “Сухопутную устрицу”, хватают под локти и оттаскивают за угол. Лучи восходящего солнца романтично окрашивают их рожи в розовый цвет.

Беззубый коротышка с круглым пузом, выглядывающим из-под майки-алкоголички, и каланча с обрезом через плечо. Скорчили грозные физиономии и припёрли к стенке.

— Ты! — рявкает Коротышка.

Любезно подтверждаю:

— Я.

— Ты мне тут не шути, — сердится он.

— Договорились. Так я пойду?

На их лицах отражается работа мысли, а потом Коротышка толкает меня в грудь и повторяет:

— Ты мне тут не шути! — но раза так в три громче и злее.

— Тебе передали документы по новому делу, — вмешивается Каланча и пытается всучить мне красную картонную папку. — Твой брат не смог связаться с тобой по чипу.

Разумеется. Я же его больше года назад заблокировал. Тор — надоедливый самовлюблённый гадёныш. Он вычеркнул меня из своей жизни, но бросает косточку, словно подзаборной шавке, и ждёт, что я побегу разгребать его делишки, высунув язык.

— К сожалению, вынужден вас разочаровать. У меня нет братьев. Только сестра. И если бы вы, не дай Эдде, назвали её мужиком… Вас бы здесь не было. Или были бы, но по частям.

— Не пудри нам мозги, — перебивает Каланча. — Мистер Одинсон дал нам адрес. Мы вели тебя от самого подъезда. Папку в зубы и пошёл!

Коротышка достаёт пистолет и тычет мне дулом под нос. Я аккуратно отвожу его указательным пальцем и доверительно сообщаю:

— Мёртвый детектив — плохой детектив.

Любит же Тор нанимать всяких недоумков. Наверное, потому что на их фоне выглядит и умным, и красивым, и обаятельным. Немудрено-то, рядом с такими обезьянами.

Коротышка краснеет от гнева и коротко замахивается. Кулак врезается мне в челюсть, на языке расплывается металлический вкус. Я отшатываюсь и опираюсь на стену, чтобы удержаться на ногах.

Как же я ненавижу беспомощность.

— Не тратьте время, — я потираю подбородок и сплёвываю кровь. — Если вы ещё не поняли, то я объясню. Передайте Тору, что он может найти самое большое в мире дилдо и присесть на него. Раз десять. Можно и больше — вдруг втянется.

— Нет, это ты не понял, — шипит Коротышка. — У тебя нет выбора. Ты или согласишься, или отправишься в больничку.

Больше беспомощности я ненавижу Тора.

В груди медленно поднимается ярость. Как цунами. Она затапливает внутренности и подкатывает к горлу. Я словно вылетаю из тела и поднимаюсь, наблюдая за собой со стороны. Коротышка ничего не замечает, а вот Каланча напрягается.

Покалеченная рука мелко-мелко дрожит, будто пытается вырваться из-под повязки. Колено щёлкает, сустав становится на место. Ни боли, ни дискомфорта. Идеально. Мне даже нравится, как шрамы сдавливают мою шею, как твердеют и выпирают над кожей.

Я тяжело дышу, позволяя эйфории завладеть моим сознанием. От удовольствия затвердевает член и неприятно трётся о ширинку.

Как же я люблю силу.

— Ты чего вылупился?! — визжит Коротышка и снова пытается меня ударить, но его руку перехватывает Каланча. — Хрена ты меня лапаешь, урод?

— Остановись, — хрипло шепчет Каланча. — Неспроста это…

— Да ты очумел, что ли? Лапы убрал, тебе говорю! Если мараться не хочешь, я всё сам сделаю, мямля!

— Да погоди ты… — просит Каланча. — Ты чо, не видишь?

— Чего?

— На него посмотри, болван.

Коротышка перестаёт корчить из себя крутого бандита и вглядывается в меня. На его лбу выступает пот, глазки бегают туда-сюда и моргают часто-часто, будто ему в них песка сыпанули. Я знаю, что ещё ничего не началось, но для Коротышки достаточно и этого.

Больше силы я люблю страх.

Страх тех ничтожеств, что издеваются над слабыми. Например — надо мной.

Мысленно я отсчитываю секунды.

Девять.

Восемь.

Семь.

Шесть…

Каланча пятится, вцепившись в воротник Коротышки, — тащит его на буксире и изредка крестится. Его белки покраснели от лопнувших капилляров, настолько он пучит глаза, боясь моргнуть и отвести от меня взгляд.

У Каланчи хорошая интуиция, а вот у Коротышки она спит мёртвым сном — он упирается, рвётся вперёд, чтобы наподдать мне хорошенько. Но сообразительный дружок его не отпускает, дёргает за шкирку так сильно, что Коротышка едва не заваливается на спину.

— Ты про Железного слышал? — невпопад спрашивает Каланча.

— Дурака, которого заперли в клетке со львом?

— Говорят, это я сделал, — удаётся выдавить мне. Связки уже деформировались, гортань прилипла к позвоночнику, шея постепенно раздаётся и становится больше.

Скоро я не смогу говорить.

Скоро мои метаморфозы будут заметны невооружённым взглядом.

— Да что нам сделает этот калека?! — с бравадой кричит Коротышка, но в его голосе звенит сомнение.

— Отчебучит очередную шуточку, — Каланча пятится и выходит из переулка на улицу, щурится от яркого утреннего света. — А от его шуточек либо дохнут, либо проваливаются сквозь землю.

— В шахты, что ли?

— Исчезают, болван!

— А убить вы… Кха-кха… Меня… Кха-кха… Не можете… — доверительно сообщаю я им и сгибаюсь пополам.

Цунами накрывает меня с головой, затапливает каждую клеточку моего тела — что-то тёмное, злое пытается выбраться наружу, жаждет наконец-то плотно поужинать ещё тёплым мясом и горячей кровью. Пульс в висках бьёт всё громче и громче, и я уже не могу удерживать черноту, которая заливает мои глаза.

Пять.

Четыре.

Три.

Два…

Внезапно ярость стихает. Она отхлынула, как волна во время отлива, и забрала с собой силу, вновь обнажив меня настоящего. Колено противно хрустит, левая рука обмякла, шрамы истончились, но всё так же мерзко стягивают кожу.

Даже не поднимая головы, я знаю — переулок пуст.

Трусы.

На часах уже девять часов утра, когда я вваливаюсь в “Сухопутную устрицу” и требую:

— Бутылку виски и лучшую танцовщицу на сцену!

— Деньги вперёд, амиго, — бросает бармен и продолжает натирать барную стойку.

Я — его давний клиент. Почему же он не бегает передо мной на цыпочках, надеясь на хорошие чаевые? Ну… Я также не особо обязательный заёмщик. Педро — добрый малый, даже завёл тетрадку для таких бедняков, как я. Моё имя, кстати, встречается там чаще других.

Но к сожалению, иногда у меня в карманах мышь вешается от безнадёги. И как бы я ни любил Педро — исключительно в платоническом смысле — в таких случаях я оплачиваю ночлег и хлеб с маслом на завтрак, а не вечерний абсент. Стакан льётся за стаканом, а деньги мне как не платили, так и не платят.

Долг увеличивается — доверие уменьшается.

— Да ладно тебе, друг! — восклицаю я и с тяжким вздохом опускаюсь на барный стул. — Неужели ты променяешь нашу дружбу на бутылку?

— Деньги вперёд, амиго, — повторяет Педро и отворачивается к стаканам.

— Давай половину сейчас, а остальное — потом?

— Всё — сейчас, — отрезает он.

— Безжалостный ты мужик, Педро. Тогда мне один стакан, а танцовщицу отменяй.

— Танцовщицы только по субботам.

— А сегодня?

— Вторник.

Какова вероятность, что девица таки меня дождалась? Прихлёбывая виски, я незаметно изучаю зал. Всего пятеро гостей: компания из трёх мужиков хлещет водку, разодетый тощий дрыщ заливает, видимо, своё горе вином, а в самом дальнем углу притулилась девчонка лет восемнадцати — цедит чай и закусывает булочкой.

— Вы заставили меня прождать всю ночь, — возмущается девица, стоит мне только подойти.

Я беру из корзинки вторую булочку, запихиваю её в рот и усаживаюсь напротив. Желудок благодарно урчит.

— Вы украли мою булочку!

— Да вас уже тошнит от булочек, а я не ел больше суток.

— Откуда бы вам знать…

— Неоткуда. Но я знаю, что здесь продаётся. Без градусов только чай и хлеб. А вы ели с таким аппетитом, что даже позеленели. Если хотите проблеваться — дверь прямо и направо.

— Нет, нет, — девица моментально сдулась и потупилась, сложив руки на коленках. — Простите, это нервное.

— Хочется защищаться, даже если на вас не нападают?

— Что-то вроде. Меня зовут Ольга. Мне посоветовали вас как хорошего детектива. О вас много говорят, но… — она вдруг напряглась и зыркнула на меня из-под бровей. — Я представляла вас иначе.

— Да ну?

— Вы слишком… — серые глаза осмотрели меня с ног до головы, а маленькие узкие губки презрительно скривились. Ольга тут же попыталась спрятать эмоции за фальшивой улыбкой, но ей не удалось. — Вы слишком неказистый.

— Для детектива незаметность — огромный плюс.

— Но вы же инвалид! — восклицает она разочарованно. Выпрямляется и чопорно поясняет: — Вы до моего столика хромали пять минут, а если на меня снова нападут, как вы собираетесь…

— На вас уже нападали? — я подливаю в её чашку чай и делаю глоток. — Не обращайте внимания — в горле пересохло.

— Ну вы и наглец, — заключает Ольга и задумчиво смотрит куда-то за моё плечо. — Два раза. Месяц назад и буквально позавчера. В первый раз я решила, что это роковое стечение обстоятельств, но теперь уверена — меня пытались убить!

— И как же?

— Месяц назад — столкнули огромную статую. Мраморную, три метра в высоту! Меня спасло чудо. Моя подопечная упала, я побежала её поднимать, и в этот момент — БАХ! Статуя разбилась на тысячу кусочков!

— А две недели назад?

— Две недели назад… Чёрная фигура проникла в дом и наставила на меня пистолет! Я закричала, и преступник испугался охранников. Мне никто не поверил, но я точно его видела! Мои хозяева решили, что я перенапряглась и пересмотрела на ночь ужастиков…

— А вы нет?

— Нет! То есть да, но… — Ольга подалась вперёд и, тщательно выговаривая каждый звук, произнесла: — Я не из впе-чат-ли-тель-ных.

— А ещё вы ужасная врушка, — заключил я и, допив чай, выхлебал залпом весь виски. Бахнул стаканом по столу и попросил: — Не тратьте моё время. У меня высокие расценки и большая очередь. Вы разоритесь на ложных вызовах.

На мгновение она растерялась, но в следующую секунду в бешенстве выпалила:

— Что?! Да как вы смеете?!

Я наклонился и схватил её запястье, притянул поближе и задрал рукав. Провёл пальцем по выбитому синему номеру — девять цифр, заводская стандартная маркировка.

— Вы — клон. Искусственный человек, созданный, чтобы прислуживать настоящим людям.

Звучит жестоко, но это горькая правда. Центру наплевать на права клонов. А если Центру наплевать, то и закону — тоже. Глаза Ольги блестят от слёз. От обиды она отвешивает мне пощёчину.

— Рукоприкладство не поможет. Сходите к психиатру. Паранойя — первый симптом перегрузки. В прошлом году один психанувший клон устроил перестрелку в торговом центре.

— Я не сочиняю!

— Конечно, только вот вы говорили о двух покушениях. Месяц назад и позавчера. А когда я спросил о двух неделях назад, вы моментально придумали захватывающую историю.

— Я… Вы сами сказали про перегрузку! Мне никто не верит, и, если я начну всем рассказывать, что меня почти каждый день пытаются убить, то… — Ольга подавилась воздухом. — Вы же понимаете, что меня утилизируют?

— Я бы вам поверил, да только вот ваша чашка пахнет ацетоном, — я пожимаю плечами. — Мне вас жаль, но у вас ещё есть время. Обратитесь к психиатру и этому… Клонологу? Это продлит ваш срок годности. А если ваши хозяева не последние ублюдки и хоть немного к вам привязались…

— Я не придумываю! — Ольга с криком вскакивает, и стул опрокидывается, с грохотом падает на пол. — Меня на самом деле пытаются убить!

Я морщусь и тру виски. Никогда не умел сообщать плохие новости.

— Ваш организм износился. Не знаю, как это устроено у клонов, но ацетоном вы начинаете вонять, когда уже разлагаетесь. Если такого клона не отправить на ремонт, он свихнётся. Всё просто, — я развожу руками, — вы умираете и сходите с ума.

Ольга замирает — очевидно, оценивает ситуацию. На её лице отражается борьба, в её глазах горит отвращение. Тяжело сглотнув, она бухается на колени и бьётся лбом о пол. Когда она поднимает голову, по её щекам льются слёзы. В глазах всё ещё пылает чистое бешенство и брезгливость.

— Умоляю! Я вас умоляю! Мне больше не к кому пойти…

— Пойдите к какому-нибудь не-инвалиду, — советую я и направляюсь к барной стойке. — Эй, Педро! Запиши второй стакан в волшебную тетрадочку!

— Деньги вперёд, амиго.

— Ты разбиваешь мне сердце, — с неохотой я раскошеливаюсь на выпивку. На моём счёте лежит сто тысяч баксов, но я привык экономить. И торговаться. — Эх, гулять так гулять, давай два стакана!

Входная дверь хлопает так, что чуть не слетает с петель. Педро с осуждением качает головой.

— Обидел прекрасный нежный цветок.

— Да этот цветок тебе голову откусит и не подавится. Включи-ка лучше телевизор.

Огромный чёрный монстр над барной стойкой оживает с громким шипением. Диктор новостей вещает об ограблении банка, экономической реформе и концерте популярной поп-певички. Неожиданно пробегает красная полоса “Срочные новости” и весь экран занимает очень знакомое лицо.

— Твоя сестричка никак не успокоится, — замечает Педро.

— Её только могила исправит, — алкоголь уже затуманил мозги, и рассказ диктора начинает меня смешить. А ещё то, как он в ужасе пучит глаза, будто тужится на унитазе. — Мы оба приёмные, но я нелюбимый.

— Что?

— Говорю, Один будет покрывать её, пока не откинет копыта.

Педро многозначительно кивает. Диктор рассказывает, что Хель подозревают в тридцати восьми убийствах. Ей даже обвинения предъявляли, но не смогли ничего доказать.

О да, Хель всегда подчищает за собой. Даже удивительно, учитывая, что сначала она людей долго пытает, а потом — расчленяет. Если бы она не стала маньячкой, то, наверное, подалась бы в уборщицы.

— Хороший из неё вышел патологоанатом, старательный. Если работа закончится, Хель её себе обеспечит.

Я чувствую, что алкоголь развязал мне язык — так и тянет вывалить на Педро свои горести и печали, — поэтому отлепляю себя от барной стойки и плыву к выходу.

— До встречи, Педро!

Частный детектив — вольная птица. Когда хочет — работает. Когда хочет — отдыхает. Кажется, сегодня у меня выходной. Ни одного стоящего клиента уже вторую неделю.

Пожалуйста, помогите найти ключи!

У меня украли черепашку.

Мой сосед по ночам превращается в волка.

Несколько минут я бродил по кварталу, надеясь, что кто-нибудь позвонит с интересным убийством. Раньше в такие вот вынужденные выходные у меня было увлекательное занятие — поиск денег, чтобы не сдохнуть от голода. Сегодня у меня на счету лежало сто тысяч долларов. Они, конечно, грели душу и карман, но…

Очень скоро я протрезвел и осатанел от скуки и, когда уже готов был искать черепаху, решил навестить маму — единственный лучик света в тёмном царстве.

— Эй, ты, отморозок!

Ноги выводят к “Сухопутной устрице”, где меня поджидают трое амбалов — собачонки Тора. Из окошка бара выглядывают Каланча и Коротышка, о чём-то яростно переругиваясь.

— Джентльмены, ну какие же вы после этого джентльмены, — я состроил осуждающую физиономию и вызвал такси.

Чип откликнулся мгновенно, и уже через пару секунд с неба спустился спорткар, задняя дверь эффектно поднялась и механический голос пригласил меня внутрь. Бандиты не успели отреагировать, как я забрался в салон, обитый белой кожей. Дверь мягко закрылась, и машина взлетела.

— Назовите адрес, — потребовал робот-пилот.

— Квартал проституток, главный вход.

Я посмотрел вниз, на озадаченно-возмущённые морды Торовых дружков. Судя по всему, дело у Тора наметилось очень серьёзное. Обычно он отстаёт быстро — достаточно раза три отшить его лакеев. А это уже шестой или седьмой… Забавно, ведь ещё вчера я бы так не сбежал — воздушное такси стоит триста долларов, не меньше. Я на такую сумму мог полтора месяца жить.

Дорога до квартала проституток заняла два часа. Я даже успел задремать.

На самом деле Порок — это целый город, окружённый десятью другими городами, как сердцевина цветка — лепестками. Честные работяги наведываются сюда каждые выходные, для многих это своего рода ритуал. А с других спутников сюда летают как на курорт.

Один и его гвардия, можно сказать, здесь поселились.

Немудрено, бордели — это ведь его бизнес.

Бордели, оружие, наркота.

Мой отчим — большая преступная шишка на нашем спутнике.

— О, Локи! — Алисия радостно бросается мне на грудь, как только за мной закрываются ворота. — Ты снова на экскурсию или какой-нибудь девочке, наконец, повезёт?

Одета она в две верёвочки, три лоскутка и сапоги по середину бедра. Два лоскутка прикрывают соски, а третий — лобок и то, что ниже. Её груди подпрыгивают при каждом движении, и мне приходится прилагать недюжинные усилия, чтобы смотреть ей строго в глаза.

— К маме, — я целую её в щёку и сразу же попадаю в объятия Люсии. — Дамочки, неужели вам не хватает мужского внимания?

— Мы просто любим недоступных, — говорит Оливия, кладёт мне руку на солнечное сплетение и плавно ведёт вниз. — Хочешь сыграем в священника и падшую женщину? Я буду долго тебя уговаривать…

Она медленно облизывает губы и трётся о меня всем телом. Я мягко её отстраняю и совершаю тактическое отступление в сторону метро. Другой бы мужчина на моём месте воспользовался привилегиями и… Я тяжело сглатываю, когда Люсия опускается на скамью у ворот, приспускает штаны и начинает мастурбировать.

— Эй! — возмущённо кричат остальные девчонки. — Грязный приём!

Да, другой мужчина не отказался бы от соблазнительного предложения. Но во-первых, эти дамочки поспорили на деньги, кто меня трахнет первой. А во-вторых, мы с ними вместе росли. Переспать с сестрой — не возбуждает, спасибо.

— Хорошего дня, — отвернувшись, я машу им на прощание и спускаюсь в метро.

В дом мамы требуется золотой билет; буквально — он стоит золотой слиток. Меня, конечно, пропускают просто так, но смотрят косо. Стражники любят распускать слухи.

— Фригга у себя? — я заглядываю через стойку регистрации.

— Да, подожди секунду, — Александра с милой улыбкой отвлекается от документов и к чему-то прислушивается. — Она закончила, так что ты можешь проходить в её покои.

— Спасибо.

Второй этаж, третий, четвёртый, пятый. Фригга отгрохала настоящий дворец. Аляписто и цветасто. С другой стороны, это ремесло её когда-нибудь доконает, ей нужна отдушина. И слава Эдде, это не жестокие убийства, как у Хель.

— Мои глаза!

Я зажмуриваюсь, как ребёнок, и прячу лицо в ладонях.

— Солнышко, ты же не в первый раз видишь женскую грудь.

— Но не твою же, мама!

Ответом мне служит переливчатый смех и крик из ванной:

— Можешь открывать.

Мамина клиентка и не собирается прикрываться. Она раскинулась на кровати, совершенно не стесняясь своего тела, и смотрела на меня с вызовом. Её кожа блестела от масла и смазки, а губы были докрасна зацелованы. Мы пялились друг на друга несколько минут, после чего она спросила:

— Сколько ты стоишь?

— Смотря для чего.

Она хлопает по кровати рядом с собой и улыбается:

— Я играю за обе команды. А Фригг столько о тебе рассказывала…

— Стоп, стоп, стоп. Для гадких намёков мне хватает стражников. Что вам нужно?

— Ты гей?

— Не люблю богатых замужних женщин, потому что их богатые мужья создают большие проблемы, — я киваю на обручальное кольцо, лежащее у изголовья кровати. — Так зачем вы хотите меня нанять?

— Какой ты скучный, — она изящно поднимается с кровати, срывает с матраса простыню и обматывает её вокруг груди. — Слухи обманывают? О твоих шутках ходят легенды. Некоторым было просто до смерти смешно.

— А вы подготовились.

— Ага, наводила о тебе справки. Вечно хмурый, таинственный, сообразительный. Не расслабляешься даже в Пороке?

— Мёртвый детектив — плохой детектив.

Колено начинает болеть, поэтому я сажусь в кресло у окна. Онемение от левой руки поднимается в плечо и грудь. Я тру кулаком ключицу, чтобы разогнать кровь. Кажется, что сердце вот-вот остановится.

— Осторожный, — одобрительно кивает она и копается в скинутых у двери вещах. Потрошит маленькую зелёную сумочку и что-то мне протягивает. — Я очень люблю разные истории. Особенно если в них много смертей. И вот одну из таких я хочу узнать.

Большой круглый медальон, сантиметров восемь в диаметре. На крышке выгравирован змей с крыльями. Его пасть распахнута, с клыков стекает то ли кровь, то ли яд. Я пытаюсь его открыть, но у меня не получается. Створки сцеплены намертво, нет даже самой крошечной щели.

— И что это?

— Проклятый медальон! — восклицает она и возбуждённо подпрыгивает. — Разве это не увлекательно? Медальон, который убивает своих владельцев! Я знаю троих, держи, я записала их имена.

— И что вы хотите от меня? Найти доказательства, чтобы этот медальон провёл остаток жизни за решёткой?

— Оставь иронию! — отмахивается она. — Я хочу узнать имена остальных. И биографию, конечно. Откуда взялся проклятый медальон? Почему он начал убивать? Как он выбирает своих жертв? У последнего владельца умерла вся семья, а у первого — только сестра.

— Просто истории? — уточняю я.

— Просто истории, — соглашается она.

Бесшумно открывается дверь ванной.

— Милая, путь свободен. Не против, если я тебя оставлю?

— Провести время с любимым ребёнком — это святое.

Слава Эдде, мама оделась, — и оделась прилично: длинное закрытое платье по самое горло, лёгкий плащ с длинными рукавами и шёлковый платок с акварельными пионами.

— Прогуляемся?

— С удовольствием.

Мы спускаемся в сад и неспешно шагаем по дорожке, окружённой цветущими розами. В воздухе стоит сладкий аромат.

— Играешь в догонялки с Тором?

— Младший братик уже наябедничал? — скривившись, я скребу шрам на щеке. — Он может купить любого детектива Чистилища, но специально выслеживает меня. Ему нравится мной командовать.

— К сожалению, — соглашается Фригга и подтверждает мои подозрения: — Только в этот раз тебе не убежать. У Одина серьёзные проблемы, это он послал Тора. Я прошу тебя…

Она останавливается, поворачивается ко мне и сжимает мои пальцы в своих.

— Пожалуйста, не устраивай склок с Одином. Мне тяжело это говорить, но… Пожалуйста, прогнись под отца.

— Не называй его отцом.

— Хорошо, хорошо… Прогнись под Одина, — Фригга тяжело вздыхает и ловит мой взгляд. — Ты же знаешь, что ты — мой ребёнок. Несмотря на то, что родила я лишь Тора. Я бы никогда не стала просить…

— Можешь не объяснять, мама, я понял. И возьмусь за расследование. Разве что ещё немного поиздеваюсь над Тором.

— В своём репертуаре, — улыбается мама и настороженно уточняет: — Надеюсь, ты не использовал свои… Способности?

Я закатываю глаза.

— Нет, спасибо, насмотрелся на Хель. В конце концов, я не кровожадная садистка с манией величия.

— Она не садистка, — возражает мама и на мои поднятые брови поясняет: — Не с детства. Она не такая.

— Она просто ещё один твой ребёнок. Ни я, ни Тор, ни Хель — никто из нас не… Хороший. Чёрное и белое, добро и зло — мы всегда на тёмной стороне, ты же знаешь.

— Я не оправдываю Тора, — с нажимом произносит она и выжидательно смотрит, словно я должен понять какой-то подтекст. Я не понимаю, и она, поджав губы, аккуратно добавляет: — Вашу природу изуродовали, а он таким родился.

Несколько минут мы молчим, а потом Фригга спрашивает:

— Не хочешь кофе? Мария открыла кофейню.

Я удивляюсь, как резко она поменяла тему, но соглашаюсь:

— Почему нет?

Три прекрасных часа спустя я плетусь к автобусной остановке. Я разбогател, но мышление осталось тем же — жаба душит отдавать триста долларов за воздушное такси. А наземное — те же два часа дороги и те же пробки, что и в автобусе. Зачем платить больше?

— Может, навязаться Эсбену? — спрашиваю у мусорки. — Да, ты права, не стоит. Он взбеленится. Дел нет, выживать не надо, деньги тратить — жалко… И что мне делать?

— Эй ты, урод!

— Вы сговорились? — я бросаю взгляд через плечо. — Почему все сегодня меня оскорбляют? Один большой розыгрыш? Меня снимает скрытая камера?

Случайные прохожие спешат удалиться. Я смотрю, как на меня надвигается компания очередных отморозков Тора, и внутри бурлит азарт. Надо же — полдня безделья, и я уже счастлив, что мне собираются пересчитать зубы.

Эти бандиты уже из высшей когорты; я сталкивался с ними, когда расследовал убийство продажного полицейского. Жестокие твари. Их появление немного напрягает — ублюдков посылают, чтобы расправиться с каким-нибудь бедолагой, а не предложить хорошо оплачиваемую подработку.

— Подходите по одному, — я принимаю боксёрскую стойку, прижав правый кулак к подбородку. — Кто самый смелый?

Они нападают толпой. Хорошо, что я тоже не собирался играть честно. Подныриваю под удар первого и подставляю ему подножку. Хватаю за шиворот второго и, пользуясь инерцией, раскручиваю его, швыряю в третьего. Они падают, и я напоследок заряжаю второму по яйцам.

На этом моя удача заканчивается: мне прилетает в беззащитное левое плечо от четвёртого, правое колено вылетает из сустава, а пятый отправляет мне в челюсть отличный апперкот. Мои зубы лязгают, я больно прикусываю язык и, пока валяюсь в луже, сглатываю кровь и смотрю в ясное голубое небо.

— Ребята, я согласен, не стоит продолжать…

Меня игнорируют. Первый и второй подхватывают подмышки и тащат за остановку — через широкую поляну, за производственные постройки. Четвёртый злобно кривит уродливую рожу, а пятый достаёт нож.

— Эй, эй, эй! Вы что, забыли? Мёртвый детектив — плохой детектив!

Третий подаёт знак, и второй начинает избивать меня ногами. Без разбора — по туловищу, рукам, ногам и голове. Останавливается, когда я уже почти теряю сознание.

К сожалению, людям свойственно не замечать очевидного, если они уверены в обратном.

К ещё большему сожалению, я — человек.

Только когда надо мной склоняется пятый с ножом, до меня доходит, что привычный сценарий изменился. Я смотрю в глаза пятого и понимаю, что смотрю в глаза смерти. Словно в замедленной съёмке, я наблюдаю, как лезвие поднимается над моей головой и блестит на солнце. Остриё целится прямо мне в глотку.

Тору надоели поддавки.

Он настроен серьёзно.

Что ж. Я — тоже.

Нечто тёмное и злое, что ещё утром желало сожрать Коротышку и Каланчу, поднимается к горлу. Я закрываю глаза и отпускаю его, позволяю вырваться на свободу и утолить голод. Оно не ело уже несколько месяцев. И я вместе с ним. Мы ослабли.

Моё тело выламывает — хрустят кости, рвутся мышцы, сплющивает суставы. Оно перестраивается, и каждая метаморфоза делает его сильнее, превращает в идеальное оружие. За считанные доли секунды. Я знаю, как выгляжу — почти как человек. За одним небольшим исключением.

Зубы смыкаются на лезвии и перекусывают его пополам.

Ублюдки в ужасе отшатываются.

Я открываю глаза.

Теперь мой рот начинается между ключиц. Он огромен и широк, и в нём несколько сотен острейших зубов — вдоль позвоночника, от начала груди и до верхней губы. Его края точно повторяют траекторию шрамов. Здоровенная дыра вместо половины лица и шеи, из которой торчат клыки и льётся слюна. На руках отросли когти. Ноги выгнулись в коленях назад.

Эдда, как же я голоден.

Я прыгаю на пятого, и мой рот смыкается на его шее, прокусывает артерию и с жадностью всасывается в рану. Горячая кровь стекает в желудок, и я чувствую, как выздоравливает моё тело. Как наливается силой. Синяки, царапины, переломы залечиваются моментально. Левая рука сначала робко шевелится, а потом стряхивает повязку и вкручивается в живот третьему.

Остальные отморозки пытаются сбежать.

Поздно.

Я расправляюсь с ними в мгновение ока. Крови так много, что мне кажется — я вот-вот лопну.

Когда я заканчиваю с ублюдками, они смахивают на мумии — такие же иссушенные, обтянутые пергаментной кожей. Видимо, Один потерял терпение и решил показать, что настроен серьёзно. В конце концов, только он в курсе моих… Генетических особенностей.

Я подношу к глазам левую ладонь и шевелю пальцами.

Жаль, не получилось сдержать обещание, данное маме. Но зато этого перекуса хватит на два-три месяца, прежде чем я снова начну превращаться в бесполезного калеку.

Неожиданно меня осеняет, я достаю проклятый медальон.

— А ведь меня чуть не убили… Всего через несколько часов.

Проклятый медальон весело переливается под солнечными лучами.

Семья

Спрятать трупы — полтора часа.

Доехать до Осло — два часа пятнадцать минут.

Забраться в архив — шесть минут. Четыре из которых я проболтал с Энди.

Классный парень, обожаю его пофигизм. Ему наплевать на всё, даже на собственную работу. Когда мы встретились в первый раз, я заявился в архив, чтобы отыскать улики по мелкой краже. Завязал разговор, сделал пару прозрачных намёков и подсунул Энди десять баксов, на что этот чудик вылупился на меня и сказал:

“Да ты чо, бро! Заходи просто так!”

С тех пор я наведываюсь в архивы Осло как к себе домой. Это настоящий дворец информации — тысячи жёстких дисков, на которых хранятся миллиарды записей обо всём. О том, как Джордж послал своего босса на хрен. Как Кевин купил любовнице бриллиантовое колье, а Мелисса — накупила зефира, хотя с понедельника клялась сесть на диету.

Конечно, это секретная информация. Страшно представить, что случится, если грязные тайны — или заурядные, но постыдные вещи — вывалятся на всеобщее обозрение. Начнётся война — все против всех.

За котлеты, которые ты выкинул в мусорку, но сказал, что было очень вкусно.

За платье, которое ты купила, чтобы досадить лучшей подружке.

За голые фотографии, которые слил в сеть твой лучший друг.

Чипы хранят биографию каждого человека. При желании можно узнать, сколько раз он сходил в туалет на свой третий день рождения. Так что доступ к чиповой информации имеет только полиция.

И я.

Мне пришлось объяснить Энди, что пропускать всех желающих в архив не стоит. Чревато пожизненным сроком. Как такого раздолбая взяли на столь ответственную работу — тайна, покрытая мраком.

— По рукам, бро! — Энди хлопает меня по плечу. — Сеструха приезжает в следующий четверг, обещала зарядить травой. Соберёмся, забьём кальян… С тебя запивон!

— По рукам.

Я закутываюсь в плащ, пряча левую руку, которая так и норовит сдать меня с потрохами: она почти здорова и вернула себе чувствительность, поэтому постоянно затекает, и кровоток колет её изнутри сотней иголочек. Мозг на автомате отдаёт ей команды: пошевелись, поправь волосы, постучи пальцами по столу. Сложно поддерживать привычный образ.

По узкому тёмному коридору и направо, до круглого зала. Здесь хранятся две первые буквы — “А” и “Б”. Отсюда ведут три двери, шесть следующих букв.

Я смотрю на бумажку, которую мне дала клиентка Фригги.

Дэмиен Брукс.

Грого Шендерман.

Лукас Мендиго.

— Мистер Брукс, где же вы? — спрашиваю я у тёмных стеллажей и подключаюсь к ближайшему. Бэйкон, Бултер, Брэунсмит. — Так вот вы, где, мистер Брукс! Ну что же вы прячетесь?

Дэмиен Брукс — торговец редкостями. Если официально. А если нет — то мошенник, обирающий богатых вдов. Втирался к бедным женщинам в доверие, бесплатно забирал различные вещички — от раритетных скрипок до ношеных трусов — и продавал втридорога.

Два раза сидел в тюрьме, больше десяти раз лежал в больнице — после встречи с бандитами, которых нанимали обманутые вдовы. За неделю до смерти у него сгорел магазин, и ему пришлось продать медальон на барахолке, ещё через три дня Дэмиена прирезали в подворотне.

Я достаю медальон и разочарованно его рассматриваю.

— Никакой тайны, верно? На что поспорим, что твои следующие владельцы тоже мошенники, воры или убийцы? Эталонный контингент Осло.

Архивные документы подтверждают мои догадки.

Грого Шендерман — ювелир, который создавал великолепные украшения. Но его покупатели очень скоро узнали, что драгоценные камушки — обычное стекло, а золото и платина — дешёвые железки. За пару дней до его смерти разразился огромный скандал, его имущество продали с молотка, а самого Грого кинули в тюрьму. Где его прикончили сокамерники.

Лукас Мендиго — законопослушный многодетный отец, сдуру ввязавшийся в опасную авантюру. Самая скучная история — он перевозил в желудке наркотики. В космопорте случайно повздорил с каким-то выпивохой и получил ногой в живот. Разрыв упаковки — и ударная доза наркоты в кровь. Медальон он продал, чтобы купить билет в Центр.

— Забавно… Люди ищут мистику в череде случайностей.

Ради интереса я выясняю, у кого купил медальон Дэмиен Брукс, и прослеживаю цепочку предыдущих владельцев. Мелани Морган, Шридеви Рекха, Коул Васкет — все они были прощелыгами, каких стоит ещё поискать. Звёзд с неба не хватали, умом похвастаться не могли, и очень скоро, когда они исчерпали свою удачу, их настигло закономерное наказание.

Не дело, а сплошное разочарование.

Возвращаюсь в главный холл. Энди пялится в телевизор.

— По всем планетам появляются вспышки инфекционных заболеваний. На Аванти зафиксирована ветрянка, последний случай упоминается триста лет назад. Нескольких посетителей Парижа увезли прямо из казино в больницу. У всех выявили столбняк. Нет причин для паники, все вспышки потушены в зародыше, смертельных случаев нет.

Я с интересом стою за плечом Энди и жду, когда же он меня заметит. Не замечает. Очень скоро мне это надоедает, и я кричу ему прямо на ухо:

— До четверга, Энди!

Он даже не дёргается, отмахивается и отвечает:

— Удачи, бро!

Солнце закатилось уже пару часов назад, так что домой возвращаюсь в темноте. По дороге покупаю бутылку отличного коньяка. Я, в конце концов, богач!

В подъезде воняло мочой и перегаром. И когда успели? Утром же всё было нормально. Я натянул ворот свитера на нос, чтобы заглушить отвратительный запах, но это не особо помогло – во рту появился мерзкий кисловатый привкус, а желудок сжался, готовясь выплеснуть порцию желчи и кислоты.

Комендант бы не одобрил: вечно орёт из-за грязи на попавшихся под руку жильцов, хоть сам и не спешит нанять уборщицу или наказать тех, кто загаживает подъезд.

Под подошвой тошнотворно чавкает. Кажется, лестница уже познакомилась с чьей-то трапезой. Лист салата, помидоры, кусочки курицы. Надо же, в этой заднице Чистилища кто-то ратует за правильное питание. Правда, приправляет салаты палёным виски в таком количестве, что организм не может переварить ни того, ни другого.

Или это такая диета – вроде и нажрался, а вроде и разгрузочный день? Кое-как вытерев ботинок о стену, я поднимаюсь дальше, но лестница в этом доме полна ловушек и неожиданностей, как и любая лестница в любом захолустном районе – настоящая фабрика незабываемых впечатлений.

Из-за хорошего настроения я теряю бдительность.

На меня налетает сосед с третьего этажа; месяца два назад я его затопил — в отместку за громкую ночную музыку, — и он до сих пор пытается вытребовать деньги за ущерб. Получается у него не особо: я за это время здорово прокачал незаметность, а также выяснил, что к окнам моей квартиры подходит замечательная пожарная лестница.

Ржавая и опасно дребезжащая, но если ты скрываешься от чокнутого амбала с этажа ниже, по ней просто прекрасно добираться домой.

Сосед нёсся с первой световой, поэтому я буквально впечатываюсь в стену. Облокотившись о стену и стараясь не думать, с чем познакомилась она за сегодняшний день, я приподнимаю воротник плаща и ухмыляюсь:

— Когда утром смотрелся в зеркало, во мне всё ещё было метр восемьдесят.

— Чо? — сосед пялится на меня с тупым непониманием и расплывается в угрожающей улыбке. — А у меня хрен двадцать пять сантиметров, и чо дальше?

— Моё восхищение, — делаю вид, что приподнимаю шляпу. — Я уж извёлся, компенсировала ли вам природа мозги.

— Слышь, умник, я твоих шуточек не понимаю, но больно уж тон у тебя наглый. Считай, что тебе повезло, дельце наметилось, — сосед застывает, и по его лицу видно, что он пытается думать, но выглядит так, словно сидит на горшке и тужится. — Завтра, если ты не трусливое мудло, приходи на это же место и пошути ещё разок.

— Напишу список, — обещаю я. — Так постараюсь, что потомки вставят его в рамочку и будут показывать как эталон юмора.

Сосед хмурится, кивает и начинает спускаться, но уже не с такой прытью. Я с облегчением выдыхаю; мой сосед – король тупиц с плохой памятью на лица.

— Эй, — он оборачивается, продолжая спускаться, — увидишь кренделя с пятого этажа, передай ему, что Большой Джо свернёт его в бараний рог.

— Клянусь. А если со мной будет моя шпага, то вызову негодяя на дуэль, чтобы знал, как досаждать высокочтимым сэрам.

— Живчик, я же предупреждал, — сосед тормозит и опять угрожающе скалится; это, конечно, один из местных обычаев – угрожающе скалиться, но интуиция подсказывает, что я немного переборщил и конкретно этот оскал адресован лично мне. Нащупывая ключи в кармане, я готовлюсь дать заднюю, но сосед отворачивается. — Завтра разберёмся.

— Непременно, — я оттолкнулся от стены и тоже продолжили движение, но остановился лестничным пролётом выше и крикнул: — Позвольте в знак уважения посоветовать вам изменить траекторию влево?

— Чо? — донеслось снизу.

— Там справа кто-то наблевал, смотрите не поскользнитесь.

— А, спасибо, живчик.

Я опёрся на перила и прислушался. Грузные шаги замедлились — видимо, сосед пытался различить в темноте лужу блевоты, последовала негромкая ругань — ни одного цензурного слова, кроме злого «шутник», и шаги ускорились.

Бутылка коньяка грела сердце, хоть и приютилась под правой рукой. Малышка, которая скрасит мою ночь и поделится своим алкогольным теплом. Я вынул её из-за пазухи, отвинтил крышку и сделал большой глоток. Внизу раздалось чавканье и скрежет, словно каблук проехался по бетону, а потом — глухой звук падения.

— Живчик! — проревел раненым бизоном сосед. — Ты же сказал, справа. Я помню! Ты сказал, что блевота справа!

— Извините, высокочтимый сэр, — перегнувшись через перила, воскликнул я с искренним сожалением. — Я забыл предупредить, что иногда путаю право и лево.

Настроение поднялось с отметки «зачем я родился в этом паршивом мире» до «пару дней ещё протяну», и остаток пути я насвистывал мотив похабной песенки про плешивую Мэри, каждые три ступеньки отхлёбывая коньяк.

Поэтому в прихожую я ввалился изрядно захмелевшим и весёлым, и, не разуваясь, прошёл в спальню, завалился на кровать. Внутренний голос обозвал меня свиньёй, но моё постельное бельё столько повидало на своём веку, что изгвазданные ботинки находятся далеко не первой десятке.

Так что с чистой совестью я послал внутренний голос туда, где солнце не светит, и сделал мысленную пометку – не ложиться головой в изножье.

Глотнув ещё раз коньяка, я отставил свою малышку на прикроватную тумбочку, закрыл глаза и представил, что лежу на песчаном пляже, а солёные морские брызги щекочут мне пятки. Со стороны пляжного бара ветер приносит ритм ламбады, и загорелые длинноногие девушки, отряхнувшись от песка, начинают танцевать.

Они кружатся, кружатся, кружатся вокруг, и мне открывается великолепный вид на их стройные тела. Блондинки, брюнетки и одна рыжая.

Огненные волосы переливаются на солнце, она танцует лучше всех – с вызовом и откровенной страстью. Мы встречаемся с ней взглядами, и она провокационно улыбается, приседает, ведёт своей изящной ручкой мне по груди. Ох, Сиф, чего же ты медлишь, поцелуй меня, хочу я сказать, но она вдруг вцепляется мне в плечо и встряхивает.

— Детка, у тебя такие сильные руки, — шепчу я и тянусь за поцелуем, но губы тычутся в щетину. У девушек нет щетины. В голове загораются красные лампочки и взвывает сирена. Я выныриваю в реальность, чёрт бы её побрал. Надо мной склоняется Тор, и глаза у него огромные, как плошки. — Братец, тебя не учили стучаться?

— Дверь была открыта, — мямлит он и почти отпрыгивает в сторону. Размяв плечо, я потянулся к бутылке — в моей спальне запрещены убийства, это незыблемое правило, и алкоголь помогает мне его придерживаться — например, в таких ситуациях, как сейчас. Бедное моё тело, я чувствую себя разваливающимся стариком: болит голова, спина, а теперь и смятое Тором плечо. Братец яростно трёт щёку и рассматривает потолок.

— Стоит приучиться закрывать дверь, — признал я и, захватив коньяк, поплёлся в туалет. Мочевой пузырь сигналит об опасности. Тор вовремя разбудил меня, просыпаться на мокрой постели — то ещё удовольствие. — Того и гляди, запрутся без стука и, воспользовавшись беззащитным состоянием, изнасилуют, — Тор закашливается. — Или я спросонья изнасилую кого-нибудь, и всю оставшуюся жизнь буду лечить психологическую травму, — кажется, Тор начинает задыхаться.

Какой-то мудрец сказал, что алкоголь доставляет удовольствие дважды: когда ты его пьёшь и когда возвращаешь миру в переработанном состоянии. Истинно. От наслаждения у меня закатываются глаза и вырывается стон.

Потянувшись, хватаю с бачка бутылку и совмещаю два удовольствия разом. Божественно. Алкоголь плещется во рту, алкоголь бродит в крови, алкоголь льётся из меня в унитаз. Нашу с коньяком идиллию прерывает братец.

— Для начала попробуй хотя бы закрывать дверь в туалет, — недовольно говорит он.

Я спускаю воду, застёгиваю брюки и, пошатываясь, иду в ванную. Тор плетётся следом. Я останавливаюсь и начинаю оглядываться. Тор чуть не врезается мне спину и пытается проследить за моим взглядом.

Я делаю четыре шага и резко разворачиваюсь, испуганно таращусь в окно. Тор тянется за пистолетом, явно готовый изрешетить окно в пух и прах. Я, припадая на правую ногу, прыгаю за кровать и прикрываю голову правой рукой, слышу, как Тор приземляется рядом.

— Что происходит? — хрипит братец. — Мы справимся или вызвать подмогу?

— Вызывай, если собираешься ходить за мной попятам. Пусть подержат тебя, пока буду принимать душ. Видишь ли, — я встал, отряхнул плащ и пнул Тора по колену, которое ему прострелили год назад, — с детства я очень стеснительный. А утром сосед по секрету поделился, что у него член двадцать пять сантиметров. Так что теперь я очень стеснительный парень с комплексом неполноценности.

— Идиот.

— Твоими молитвами. Отправь своих ребят на психологические тренинги. Например, на управление гневом. Иначе они мне скоро последние мозги отобьют.

— Напугал ты их, конечно, до усрачки, — на удивление Тор миролюбиво улыбается.

А потом поднимается, припадая на колено, и садится на кровать, смотрит на меня с мстительной улыбочкой и медленно, следя за моей реакцией, кладёт обутую в сапог ногу на подушку. Левую. И так же медленно – правую. А потом вытягивается на кровати в полный рост.

Список дел на сегодня: отнести постельное бельё в химчистку и многозначительно смотреть на волосы Тора, злорадно ухмыляясь. Неисповедимы пути господни — надо же, я жалею, что мало потоптался по рвоте.

— Если проголодался, у тебя около уха лежит прекрасный лист салата, — я стянул с себя плащ, бросил его на стул и принялся за пиджак. — Пережёванный, полезно для пищеварения.

До братца дошло, когда я уже снял штаны и пытался сложить их по стрелкам, чтобы не помялись. Презентабельный вид импонирует клиентам, вызывает у них доверие. Им не докажешь, что чем больше ты похож на бомжа или пьянчужку, тем меньше привлекаешь внимание.

Я назвал этот приём «вонючий ниндзя» — собрал информацию, нарыл компромат и смылся, абсолютно незаметно, а если тебя кто и вспомнит, то разве что по запаху. Тяжёлые были времена — Один выпер из отчего дома и запретил Фригг мне помогать; приходилось жить под мостом и оправдывать вонь немытого тела хитрой стратегией. Внезапно оказалось, что это работает. Пользуюсь до сих пор.

Тор тряс головой и вычёсывал свою блондинистую гриву пальцами, почему-то прыгая на одной ноге. Наследник империи. Что есть, то есть: наследил он по всему Чистилищу — штук двадцать бастардов, и это те, о которых я знаю.

Мне, как приёмышу, ничего из империи отчима не светит, но, чёрт возьми, я собираюсь дожить до момента, когда Тор отбросит копыта, а его детки из-за своей жадности раздерут эту империю на клочки, пытаясь урвать долю покруче. Братец встряхивает головой ещё раз и, кажется, остаётся доволен своей новой причёской. Я оттягиваю резинку трусов и отпускаю, она громко щёлкает по коже.

— Ни стыда, ни совести, — констатирует Тор. — Прикройся.

— Я принимаю душ без трусов. Не то чтобы я купаюсь в штанах на голое тело или в рубашке, но без трусов. Или в штанах и рубашке, но без трусов…

— Я понял, ты принимаешь душ без одежды, как любой нормальный человек, но избавь меня от своих эксгибиционистских замашек, — Тор собирается сесть на кровать, но обрывает себя на половине движения, взлохмачивает волосы и со всем усердием притворяется, что ему очень удобно стоять. — Не держи меня за дурака, тебе не удастся выкурить меня из своего логова, я по важному делу.

— Дурак ты и есть, подожди в машине, — я с намёком тарабаню пальцами по краю брифов. — Моя нежная душевная организация требует уединения, когда я принимаю душ. Но воля твоя — на счёт пять я пропорхаю до ванной в чём мать родила. Раз...

— Локи, не строй хорошую мину при плохой игре, — Тор достаёт из внутреннего кармана пиджака блокнот, перелистывает его до нужной страницы и протягивает.

— Два…

— Ты на мели, — братец в ярости сжимает блокнот, тренькает пружинка, которой переплетены листочки. — Вольштагг видел тебя с Сигурдом. Ты его не выносишь. Да у тебя физиономия перекашивалась каждый раз, когда он появлялся на горизонте!

— Три! — я спускаю трусы до щиколоток, переступаю через них и хромаю к шкафу. Где-то были чистые полотенца. За спиной глухо матерится Тор.

— Ты говорил, на счёт пять! — в зеркале я вижу, как он зажмурился и для верности прикрыл глаза ладонью. Никогда бы не подумал, что представляю собой настолько ослепительное зрелище.

Швырнув блокнот на кровать, братец наощупь бредёт к выходу: натыкается на комод, сносит стул – слава богу, не тот, на котором висят мои вещи, и бьётся лбом о дверной косяк. Из прихожей доносится натуральный грохот, словно Тор целенаправленно её громит.

Душ возвращает ясность мыслей. Я стою под горячей водой не меньше часа, представляя, как вместе с грязью и потом смывается отвращение к собственной жизни и людям, которые по иронии судьбы называют себя моими родственниками.

Становится легче, но как только я надеваю костюм и плотно привязываю левую руку к туловищу, отвращение возвращается: единственный парадный костюм, единственная никчёмная жизнь. Не повезло мне родиться в Чистилище, где даже младенцы рождаются с насквозь прогнившей душой.

В блокноте корявым почерком Тора написаны названия баров. Пронумерованы. Одиннадцать заведений для богатых ублюдков. Напротив каждого названия – одно слово, «слежка», и галочка. Чуть ниже, через запятую – «барная стойка», «танцпол», «вип-ложа» и несколько слов, которые я не смог разобрать.

На другой стороне листка — список имён; некоторые мне знакомы, например, — Джордж Брув, помощник Тора. Судя по тому, что его имя зачёркнуто, либо он теперь вне подозрений, либо скоро полиция найдёт его в каком-нибудь мусорном ящике на окраине и будет собирать, как головоломку. Расчленёнка — личная подпись братца.

Бутылка коньяка укоризненно смотрит на меня с прикроватной тумбочки. Прости, малышка, я вернусь, как только смогу; жизнь простого работяги сложна, приходится пахать на всяких придурков, чтобы домовладелец не вышвырнул нас с тобою под мост. Поверь мне, я жил одно время в коробке из-под холодильника на берегу речушки, и тебе там не понравится.

Бутылка молчит, но я кожей чувствую её осуждение. Я и сам себя старательно осуждаю, потому что работа на тупоголового братца – это самая убогая работа из всех убогих работ, и чтобы докатиться до такого, надо приложить массу усилий. Ну, меня никогда не упрекали в недостаточном упорстве.

Внезапно я вспоминаю, что богат.

Секундой позже — что обещал маме не залупаться.

Тор ждёт на заднем сидении машины, высунувшись из окошка. К роллс-ройсу стягивается шпана и любопытные зеваки — ничего опасного, любуются диковинной машиной – таких в Чистилище три: у Тора, Фригг и Одина. В толпе я вижу рабочих из автомастерской по соседству. Для прикрытия они держат легальный бизнес, однако основной доход им приносит чёрный рынок – угнанные тачки и наркота.

Они буквально исходят слюной на роллс-ройс Тора. Я встречаюсь взглядом с одним из рабочих, красноречиво поднимаю бровь и делаю вид, будто разрываю что-то на уровне груди. Мой жест замечают и другие механики; все они чуть не шарахаются прочь, выныривают из толпы и торопятся к своей мастерской.

С детства горожанам вбивают в голову аксиому: не связывайся с правящей Семьёй — она неприкасаема и неподсудна. Если ты собьёшь собаку правящей Семьи, она придёт к тебе в дом и вырежет всех твоих близких. Если ты угонишь машину правящей Семьи, то она придёт к тебе в дом и вырежет всех твоих близких. Если ты случайно обольёшь горячим кофе кого-то из правящей Семьи и он сильно расстроится, то правящая Семья придёт к тебе в дом и вырежет всех твоих близких.

Элементарно. Никто в этом городе не решится перебить номера на машине Тора и отправить на продажу в соседний штат, даже если её угоню лично я и буду валяться в ногах, умоляя сбыть. Потому что я – не часть правящей Семьи, я — тот, к кому правящая Семья может наведаться с ножом.

Водитель нажал на клаксон, и шпана бросилась врассыпную. Я позволяю толпе оттеснить меня вниз по тротуару, прибиваюсь к группке оборванцев и закуриваю сигарету, мысленно отчитывая секунды.

На десятой я физически ощущаю чужой взгляд, прожигающий мне спину. На одиннадцатой братец смачно и громкоголосо матерится, и оборванцы, которые ненадолго составили мне компанию, шныряют в ближайшую подворотню.

Клаксон разрывается. Я через силу затягиваюсь в четвёртый раз и бросаю окурок в сточную канаву: наверное, это самые паршивые сигареты, которые я курил в своей жизни.

— Локи! — роллс-ройс едет вровень со мной. Тор, высунувшись по пояс, усаживается на дверцу. Красив засранец: мускулы, как у гладиатора, густые волосы, брутальная щетина и голубые глазищи.

В Чистилище никто не боится демонстрировать своё уродство; в этом городке нет справедливости и чести, он пронизан яростью, беспределом и кровью, и то, что в других городах скрывается за семью замками, здесь выставляется напоказ — омерзительная и пугающая откровенность: смотрите, мы — ваш самый страшный кошмар.

Так что, если ты сталкиваешься в Чистилище с кем-то безобразным снаружи, в девяти случаях из десяти он будет не менее безобразен внутри. Но Тор — исключение. Его внешность — красивый фасад, за которым скрываются ужасы похлеще тех, что в аду творит сатана. Опасное сочетание.

— Где Джордж? — поинтересовался я и поджёг ещё одну сигарету, но в этот раз уже не пытался её курить, держал, аристократично оттопырив мизинчик.

У Тора аллергия на табак, но он упрямо дымит — по две-три пачки в день, заедая курево таблетками, потому что сигареты — часть образа крутого парня. Братца бесит, когда я держу сигарету так по-девчачьи. Наверное, считает, что я бросаю тень на их с сигаретами партнёрство. Надо при случае купить мундштук.

На переднем сидении роллс-ройса, рядом с водителем, съёжилась девчонка лет пятнадцати. Раньше на её месте сидел Джордж Брув. Совесть говорит, что не даром меня постоянно обзывают скотиной, пока я на воображаемом тотализаторе делаю ставки – сколько маленьких Джорджей валяется на помойке и мельче или крупнее порубят через пару лет эту девчонку.

Останавливаюсь на девяти Джорджах. А девчонку следует узнать получше — личностные качества в этом деле важны. Самым преданным Тор милостиво сносит голову и даже отдаёт труп родным, чтобы по-человечески захоронили.

— Локи! — братец достал конфету, развернул и запустил в меня скомканным фантиком, но промазал. — Не веди себя как ребёнок. Карты вскрыты. У тебя не припасено козырей. Ты это знаешь. Я это знаю. Так зачем тратить время? Садись в машину и договоримся об условиях.

— Ты за Джорджа? — спросил я у девчонки.

— Да, — пролепетал она и вжала голову в плечи. Не приживётся. Маленькое пугливое создание, готовое всем услужить. Худенькая, с зализанными волосами, в круглых очках. Корпеть бы ей над микроскопом и решать математические задачки.

Мне её по-человечески жаль. У Тора стояк на малолеток, только таких он себе в личные помощники и набирает. Мальчики, девочки — без разницы. Джорджу недавно стукнуло семнадцать. Судя по всему, эта девчонка — новенькая и ещё не столкнулась со всеми прелестями работы на Тора.

— Открыл детский сад на колёсах? — полюбопытствовал у братца. — Я вот на днях задумался о продолжении рода. С какого возраста ты принимаешь детей? Нет ясельной группы?

— Локи, чёрт тебя дери, — Тор подбросил конфету в воздух и по-молодецки поймал её ртом. — Ты в тупике. Отец проверил твои счета, на них ни цента. Не думаю, что ты прячешь несметные богатства под половицей. За квартиру надо платить и за дешёвое пойло, которым ты себя травишь, — тоже. Признайся, у тебя нет выхода.

Поправочка — на официальных счетах.

— Почему же? Один я вижу прямо сейчас, — мы приблизились к заброшенному сталелитейному заводу, и я показываю на дыру в серой бетонной стене. Забора нет, и до пролома метров десять или пятнадцать по высокому бурьяну. — Помнится, ты любил играть в прятки.

— Вижу, помощь тебе не нужна. Обойдёмся своими силами, — Тор психует и залезает в автомобиль.

Я выкидываю сигарету, которая, сгорев до фильтра, потухла сама, и чешу подбородок. Братец, нахмурив брови, смотрит с вызовом и нажимает кнопку на дверце. Стекло медленно поднимается. Я подкуриваю следующую сигарету и жду. Окно закрылось, но Тор не отдаёт водителю приказ уезжать.

Из машинного радио раздаётся обеспокоенное:

“По Скифии распространяется сифилис и коклюш. Больные излечиваются за несколько часов, но никто до сих пор не обнаружил источник распространения. Это беспокоит медиков…”

Мы пялимся друг на друга, и я чувствую себя первостатейным идиотом. Когда сигарета начинает обжигать мне пальцы, Тор бьёт кулаком по кнопке и стекло всё так же медленно опускается.

— Что ты хочешь? — выдохнул братец, потирая переносицу и морщась. — Чёртов прохвост. Когда-нибудь случится осечка и ты будешь торговаться со смертью, выпрашивая часок-второй жизни.

— Когда-нибудь, — согласился я. — Твоя неосведомлённость немного обижает. А как же братские узы? Необъяснимая связь? Эта вся братская телепатия, когда один начинает говорить, а второй договаривает?

— Озвучить очевидное? Локи, мы разного поля ягоды. И нас ничего не связывает, мы даже не росли вместе. Сводные братья. Но любому в этом городе известно, что ты и твоя сестричка — не в Семье. Вы просрали свой шанс, — Тор жестом попросил сигарету, и я протянул ему пачку. Затянувшись, он поцокал языком и уставился в крышу машины, словно там были расписаны секреты мироздания. — Зачем ты спровоцировал меня? В Чистилище народ неделикатный, и я уверен, что тебе постоянно это поминают.

— Маска благородного. Она тебе не к лицу. Ты чокнутый психопат, и единственная причина, почему жив я или Хель, или твоя родная мать — ты боишься себя, цепляешься за всё, к чему испытываешь малейший намёк на чувства.

— А ты, Локи? За что цепляешься ты?

— За смысл. Оглянись: этот городок — сплошная чёрная дыра. Каждый день она с чавканьем пожирает кусок тебя — твоей сути, твоей души. Тебя засасывает во мрак, где нет ни цели, ни мечты. И в конце концов, ты становишься частью этой чёрной дыры, работаешь на её благо, помогаешь засасывать других несчастных. Но однажды темнота откусывает от тебя слишком большой кусок. И ты подыхаешь. Так же, как и жил, — бессмысленно и глупо.

— Какие же у тебя цели и мечты? Мир во всём мире, благоденствие и счастье? — Тор потушил сигарету о своё запястье, не скривившись, и щелчком отправил окурок мне под ноги.

Девчонка на переднем сидении едва сдерживает восторг, пялится на меня влюблёнными глазами. Идеалистка малолетняя. Не протянет и месяца.

— Одна моя мечта исполнится в течение трёх часов, иначе я не возьмусь за дело. Небольшая контора в центре Чистилища, чтобы держать личную жизнь подальше от работы.

— Какая скромность! А более реалистичной мечты у тебя нет?

— Две комнаты: приёмная и личный кабинет, — уточнил я и, достав блокнот, перечитал записи братца ещё раз. Названия баров были знакомыми. Это, определённо, что-то значило.

— Предел — пятьдесят тысяч. Наличкой, чеком или недвижимостью — наплевать, но не больше пятидесяти тысяч.

— И чтобы на двери в контору висела табличка с золотой надписью «Локи Лафейсон, бог частного сыска», — я пролистал блокнот, но ничего дельного больше не нашёл.

Тор даже не дёрнулся. Посмотрел снисходительно и усмехнулся: мол, чего ты ожидал, что я тебе доверяю? Ни намёка на компромат: номера девочек по вызову, список должников (живых и мёртвых), ещё номера девочек по вызову, большой нарисованный член и опять номера девочек по вызову. Тор, расслабившись, растёкся по сидению. Кажется, он был уверен, что выиграл.

Я усмехнулся в ответ:

— Никогда не задумывался, что ты бОльшая шлюха, чем все твои шлюхи вместе взятые?

— Сорок тысяч. И с каждой твоей репликой предел опускается, — Тор снова разозлился и с видимым усилием заставил себя замолчать. Над его верхней губой выступила испарина, хотя на улице была поздняя осень со всеми полагающимися ей атрибутами: пасмурной погодой, холодным ветром и температурой чуть выше нуля.

Печка в машине, скорее всего, не работала – девчонка подрагивает, её нижняя челюсть ходит ходуном, как это бывает у вусмерть закоченевшего человека, а пальцы посинели. Дохлячка. Но как ни странно, она оставила попытки слиться с местностью и выпрямилась, подалась к окну, едва не впечатываясь носом в стекло.

Я уже собираюсь предложить ей автограф, но вдруг через коробку передач наклоняется водитель и, сграбастав её за шкирку, пару раз встряхивает, после чего Тор преспокойно подтягивает девчонку к себе между передними креслами и отвешивает ей пощёчину. Хозяйская ревность весьма болезненна.

— Ко мне пришло откровение, — я подошёл к роллс-ройсу вплотную и постучал по стеклу, за которым, сжавшись и подтянув колени к груди, вытирала слёзы девчонка. — Приёмная без секретаря — это не приёмная, а стыд и позор. Кто будет варить кофе и врать назойливым клиентам, что меня нет на месте? Отдай мне эту малявку и прикупи ей пару деловых костюмов. Пожалуй, всё.

Братец фальшиво смеётся и снова тянется к кнопке, чтобы закрыть окно. Я, рванувшись, стискиваю его запястье и выворачиваю кисть – лёгкое растяжение, которое очень быстро превратится в открытый перелом, если Тор будет дёргаться. Водитель наблюдает за происходящим в зеркало заднего вида, но ничего не предпринимает, ожидая команды «фас!».

— Надеялся убить одним выстрелом двух зайцев? Заинтересовать и одновременно оставить в неведении, как семья нуждается в моей помощи? План провалился.

— Ну что ты, — он морщится и шипит, когда я ногтем впиваюсь в свежий сигаретный ожог. — Планы – это по твоей части.

Отпустив его руку, облокачиваюсь о крышу роллс-ройса. Чтобы не задирать голову, братец откидывается назад и упирается затылком в подголовник. В этом положении, как ни старайся, взгляд свысока не выйдет, и Тор спустя пару секунд это понимает, расслабленно прикрывает глаза и по-королевски снисходительным кивком просит продолжать.

— Я вспомнил, откуда мне известны бары из твоего списка. Четыре бара — твои любимые, ты в них отрываешься со своими подхалимами каждую субботу. Два бара из списка держит лично Один. Бар «Горящая лагуна» — место для деловых встреч и заключения сделок. Два заведения — стриптиз-клубы Фригг, — запрокинув голову, я с минуту или две смотрел, как плывут на север тёмные тучи. – В «Чёрной лошади» надираюсь я, когда в карманах водятся деньги, а «Жнец» расположен ровно напротив морга, в котором упивается властью над мёртвыми Хель. Дальше перечисляются точки, с которых засекли слежку, верно? И подозреваемые.

— Вышвырни собачонку, — говорит Тор, и я сперва не понимаю, о чём речь и где я просчитался, ведь по задумке сейчас братец должен признавать своё поражение и спрашивать, на какой улице купить мне контору.

Но когда водитель вылезает из роллс-ройса, обходит его по-над капотом и направляется к передней дверце, я буквально чую аромат победы. Мой личный секретарь не успевает подставить руки и тормозит носом о мою лодыжку; я подхватываю её под локоть и помогаю подняться, протягиваю носовой платок, чтобы она утерла кровь.

— Забавно, — швырнув блокнот Тору на колени, я просунулся в машину по плечи, как раз достаточно, чтобы прошептать кое-что братцу на ухо. — Как забавно, что тот, кто копает под Семью, считает меня и Хель её частью. Разве не потеха?

— Пять часов вечера, клуб «Адское колесо», — Тор с силой толкает меня в грудь, вынуждая отступить. — Получишь ключи от конторы, пару костюмов для своего секретаря и можешь приступать к расследованию.

Водитель газует, и машина, сорвавшись с места, скрывается за углом. Пыль столбом — единственное свидетельство, что вся эта сцена не привиделась мне в пьяном угаре. Ах да, не единственное — есть ещё девчонка, вцепившаяся в мой рукав, как дитя в юбку матери. Я рассматриваю её внимательнее: нездорово тощая, бледная, с осунувшимся лицом, на подбородке — синяк, словно кто-то хорошенько ей врезал.

— Здесь всегда так пустынно? — испуганно спрашивает она. Улица будто вымерла: ни прохожих, ни машин, не слышно даже ругани из окон. На первом этаже ближайшего дома за занавеской мелькнуло смуглое лицо с усами-щётками, но тут же исчезло в глубине комнаты.

— Когда пахнет жареным. Ты где живёшь?

— Через два квартала отсюда.

— Веди, — я стряхиваю её с рукава и приглашающе взмахиваю рукой. — Мне надо выспаться, а моя кровать не лучшее место для здорового сна.

Она неуверенно шагает вниз по улице, то и дело оглядываясь, словно боится, что я передумаю и дам дёру. Хочется закурить, но пачка сигарет осталась у Тора.

Меня веселит мысль, что роллс-ройс братца — моя камера хранения, но подспудно собственная рассеянность бесит. Неподходящее время для ротозейства. За правящей Семьёй не следят просто так, развлечения ради, — только если надеются свергнуть нынешнего короля и усесться на его трон.

А значит, это — опасные люди, с нужными связями и припасённым до поры до времени компроматом, который, вероятно, перевернёт Чистилище с ног на голову. И меня очень беспокоит, что они считают, будто я — часть Семьи.

Упрямая клиентка

В этот раз Сиф сидела на берегу моря. Волны накатывали на её ступни и ягодицы и уже насквозь промочили тонкое белое платье. Я видел очертания её тела — тонкую талию, высокую грудь, длинные ноги. Рыжие волосы струились по хрупким плечам, развеваясь на лёгком ветру.

— Ты прекрасна, — я опускаюсь рядом и накрываю её ладонь своею. — Не устану этого повторять.

— Действительно? — с издёвкой тянет Сиф. С каждым звуком её голос поднимается выше и выше и уже на втором слове срывается на визг: — Ты действительно так думаешь?

Сиф начинает разлагаться. Я в ужасе смотрю, как одна из её полных грудей отваливается и выпадает из платья — её уносит море. Как мышцы обнажают кости, как изо рта, словно слизняк, выползает синий язык. Через несколько секунд на меня снова смотрит череп — смотрит и насмешливо скалится.

Я отползаю, но руки и ноги утопают в зыбучих песках, моё тело проваливается вниз, застревает, мне только и остаётся — смотреть, как надо мной склоняется скелет, рассыпая по мне кариозные зубы, и кричит:

— Локи! Помоги! Ло-о-о-оки-и-и-и! Пожалуйста, я так больше не могу!

То, что было когда-то Сиф, не унимается и орёт:

— Святая Эдда, умоляю, я не хочу!

Костлявые пальцы царапают мою шею, а скелет наклоняется ниже и ниже и орёт, срывая голос до хрипа.

Орёт одно слово:

— Помоги!

А потом:

— Умоляю, убей меня.

Я подрываюсь с кровати и с грохотом падаю на пол. Рядом кто-то шевелится, пытаясь выбраться из-под моей руки. Первая реакция — ударить. Все незваные гости, заскочившие ко мне на огонёк, обычно хотят меня прикончить, поэтому я готовлюсь бить наповал.

А потом вспоминаю Тора и мою малолетнюю секретаршу, которую я какого-то чёрта у него вытребовал грязным шантажом. Перекатываюсь в сторону и пялюсь в потолок. В голове бьются сотни мыслей, я отмахиваюсь от них, как от надоедливых мух, и пытаюсь вспомнить сон. Снова — кошмар. И снова — я не помню ровным счётом ничего.

— Как тебя зовут?

— Фенрир, — бубнит девчонка, выползает из-под одеяла и вдруг начинается раздеваться. Когда остаётся в одних трусах, неловко спрашивает: — А… Как?

Я с удовольствием потягиваюсь и зеваю, задумчиво морщу лоб.

— Да очень просто. В этом ничего сложного нет. Тебя Тор не просвещал, что ли? — краем глаза вижу, как Фенрир напрягается, почти скукоживается, прикрываясь худыми ручонками. — Ты строишь из себя деловую цацу, сидишь в моей новой конторе, принимаешь звонки на телефон…

— Что? — ошарашенно перебивает девица и таращится на меня, как на сумасшедшего.

— А? Да, у меня есть телефон. Все так же удивляются, точь-в-точь как ты, — я тянусь к чипу и проверяю входящие звонки. По нулям. Чёрт! Я надеялся на интересное дело, чтобы слинять под благовидным предлогом из Чистилища. Один так забавно бесится.

— Что? — тупо повторяет Фенрир.

— Мало? — я поднимаюсь и отворачиваюсь. На эти детские коленки и локти смотреть страшно. Её совсем не кормили? — Ну, будешь ещё кофе варить. Я куплю тебе кофемашину.

— Что? — в третий раз мямлит она, и я не выдерживаю.

Срываю с кровати одеяло, закутываю Фенрир с головы до ног и усаживаю на кровать.

— Сегодня у тебя выходной. Напиши… — я оглядываюсь в поисках листка и ручки. У окошка стоит стол, по которому рассыпаны цветные карандаши. Из письменного ящика торчит потрёпанный альбом. — Гм, ты умеешь рисовать?

— Да, — растерянно отвечает она.

— Отлично, — я протягиваю ей альбом и синий карандаш. — Пиши номер своего чипа. Переведу тебе пару сотен. У тебя сегодня выходной. Развлекайся, как хочешь. Но обязательно купи красок и холстов.

— Холстов? — я буквально вижу, как в глазах у Фенрир горит синий экран. Мне было бы смешно, если бы не было так грустно. Высшая Эдда, она же совсем ребёнок. А уже вся изломана, искалечена, словно её нутро ногами растоптали.

— Да, будешь готовить кофе и рисовать картины. С пионами. Люблю пионы.

Дрожащими пальцами Фенрир выводит десять цифр, и я сразу же перекидываю на её счёт тысячу долларов. Она удивлённо ойкает, распахнув глаза и прикрыв рот ладошкой.

— И собери мозги в кучу. Ты и за нашими клиентами будешь повторять, как попугай?

— Попугай? — на автомате говорит Фенрир, а потом краснеет и пищит от смущения, прижимая руки к горящим щекам. — Нет, простите, пожалуйста. Я умею… Я умею говорить и не подведу вас!

— Уж надеюсь, — я хлопаю её по плечу и направляюсь в ванную.

Быстрый прохладный душ, чашка горячего чая в настороженной тишине — и я готов к новым приключениям. У самой двери меня догоняет вопрос:

— А зачем вы хромаете?

— Что?

— Ну, вы хромаете и не шевелите рукой, хотя пять минут назад всё было нормально.

Я пожимаю плечами и опираюсь на дверной проём.

— Никому не скажешь?

— Никому-никому, — Фенрир потихоньку оживает. Задорно усмехается и закрывает рот на невидимый замок, выбрасывает невидимый ключ.

— Я поддерживаю имидж. Здоровых частных детективов на каждом углу — пучок за пятачок. А таинственных инвалидов с пронзительным взглядом — только я.

— А-а-а-а-а, — разочарованно тянет Фенрир и недоверчиво поджимает губы.

Я выметаюсь прочь, пока она окончательно не осмелела и не засыпала меня глупыми вопросами. Надо же, а я ведь хотел завести кошечку или собачку… С другой стороны — посажу Фенрир в контору, поставлю зарплату на автоперевод и мы с ней даже пересекаться не будем. Что она, что офис — это всего лишь возможность побесить Тора.

В голове тонко звенит колокольчик, и я механически разворачиваюсь обратно — чтобы вернуться в квартиру и взять трубку. Но потом вспоминаю, что мой дом далеко, а поблизости, вероятно, нет ни одного телефона. Перед глазами всплывает надпись:

“Ответить на входящий звонок?”

Я соглашаюсь, и в этот же момент мне прямо на ухо вопит испуганный мужской голос:

— Они убили моего дядю! Убили и украли завещание! Я знаю, что они знают, что я знаю… Чёрт! — парень на том конце трубки грязно ругается и продолжает: — Следующий — я. Мистер Лафейсон, если вы не посадите этих мерзавцев, то следующим они убьют меня!

— Успокойтесь. Как вас зовут? Кто такие — они? Как вы узнали обо всём?

— Они!.. — парень давится воздухом. — Они близко! Это не телефонный разговор… Приходите в “Сухопутную устрицу” сегодня, девять часов вечера. Самый дальний столик, за фикусом!

Звонок обрывается.

В пять часов — встреча с Тором. Впереди ещё целый день. Свободное время я решаю потратить с умом: пробежаться по одиннадцати барам из блокнота братца. Первый — “Горящая лагуна», любимая дыра Одина. Лучшая выпивка, лучшая охрана, лучшие девочки — туда даже иногда наведывается Фригга. Особые вечера для особых гостей. Один лично выбирает, кого будет обслуживать его любимая жена.

Меня передёргивает.

Каждый раз, когда думаю об этом, хочется размозжить его башку. Мне, наверное, никогда не понять, почему мама это терпит.

В десять утра бар пуст. Ни одного посетителя, а бармен сидит за барной стойкой и курит сигару.

— Привет, Оливер!

— Мистер Один запретил наливать тебе в долг.

— Убит наповал! — я театрально хватаюсь за сердце и падаю за ближайший столик. — Срочные сто граммов водки для реанимации!

— Мистер Один… — начинает Оливер, затягиваясь дымом, но я прерываю его занудливый бубнёж.

— Ох уж эти современные бизнесмены — сплошные жмоты. И жульё. Да и бар ваш… Только посмотри на этот ассортимент, — я бросаю зубочистку в полки с алкоголем. — Сплошные помои. Разве это виски? Да я отсюда вижу, что это какая-то ссанина…

— Что тебе нужно? — Оливер аккуратно тушит сигару, но я вижу, что на тёмной папиросной бумаге остались вмятины. — Ты сюда заявился, чтобы выесть мне мозги чайной ложкой, или что?

— Или что. Меня послал Тор. С волшебной вещичкой, — я открываю блокнот на нужной странице и читаю: — Бар “Горящая лагуна”, третий пилон, Меланья Зен. Это не с нею по всему району висели постеры? И рекламу по телеку крутили, там ещё музыка назойливая была… Как же… Там-та-там-та-ра-ра?

Оливер закатывает глаза, но становится серьёзным.

— Сразу сказать не судьба? — он указывает подбородком на неприметную зелёную дверь. — За мной.

— Конечно, босс.

За зелёной дверью скрываются двенадцать мониторов. На каждом из них Оливер включает запись, сделанную одной из двенадцати камер. Дата — два месяца назад, третье сентября три тысячи сорок восьмого года. Я просматриваю все их по очереди.

— Ну, что думаешь?

— Что лучшего друга Одина убила проститутка, — я с трудом скрываю удивление. Убийства? Тор и словом об этом не обмолвился. Я думал, что дальше слежки дело ещё не зашло. — Она весь вечер вокруг него крутилась. Будто бы напоказ, как считаешь?

— Здесь ты — детектив, — равнодушно бросает Оливер, но всё же добавляет: — Никто не видел, как она это сделала. Но очевидно, что это она.

— Очевидно.

Я пересматриваю записи раз десять: Один устроил праздник для своего ближнего круга. В тот вечер здесь собралась вся Семья. Точнее, вся её значимая часть: правая рука Одина и его единственный друг — Драгош Войнеску, Фригга и её лучшие девочки, Тор с помощником и двенадцать губернаторов Чистилища — верных шавок моего отчима и так себе слуг народа.

Алкоголь лился рекой, и, конечно, в пьяном угаре никто не заметил, что Меланья Зен, самая популярная стриптизёрша “Горящей лагуны”, вьётся за Драгошем Войнеску. Да если бы и заметили — что в этом подозрительного? Драгош — завидный клиент.

Но было в Меланье что-то странное. Она постоянно озиралась, нервно дёргалась и словно выжидала удобный момент. А в четыре часа утра, когда вечеринка превратилась в вакханалию, а пьяные гости начали без стеснения трахать проституток прямо на барной стойке и диванчиках, Меланья пропала. Примерно в это же время с камер пропал и Драгош.

Пропал навсегда.

Вечером, когда гости протрезвели и разошлись, уборщица обнаружила в подсобке лужу крови и отрубленную левую руку. И то и то принадлежало Драгошу.

— Один долго не разбирался, да?

— Ну, он отдал её своим охранникам, у неё было время признаться, — Оливер хмыкает и добавляет: — В перерывах.

— Но она не призналась?

— Нет.

— Но её убили?

— Да.

Мой отчим — кретин. И ему стоило бы посетить психолога. Или курсы “Как управлять гневом”. Он скор на расправу, если ему всё очевидно. И что в итоге? Ни улик, ни подозреваемого — ровным счётом ничего.

— Спасибо, Оливер, ты, как всегда, душка.

Следующий по списку — “Чёрная лошадь”.

— Нищих не обслуживаем! — рявкает Франсис, стоит мне только переступить порог. Он яростно натирает бокалы и сверлит меня хмурым взглядом из-под бровей. — Попей воды из лужи.

— Уже, — я улыбаюсь. — Спасибо, очень вкусно. Лучшие лужи в этом проклятом городишке. А к тебе я по делу Тора.

— А, всё-таки вызвали, — качает головой Франсис. — Лучше бы помойную крысу наняли, у неё и то, извилин больше.

— Так вытравили всех. Ты новости не читал?

Минут десять мы пререкаемся, но в итоге Франсису это надоедает и он, что-то бурча себе под нос, отводит меня в комнату охранника. Здесь одиннадцать экранов — для каждой камеры. Франсис ставит одиннадцать записей. Дата — пятнадцатое сентября три тысячи сорок восьмого года.

Мне требуется пара минут, чтобы вычислить и жертву, и убийцу. Джордж Брув весь вечер семенит за одним из губернаторов и преданно заглядывает ему в глаза. Тора поблизости нет — значит, мальчишка развлекается втихую. Но почему-то кривится с отвращением и брезгливо стряхивает прикосновения пьяного губернатора, когда тот отвлекается.

Даже на записи видно, как Джорджа передёргивает, стоит губернатору приблизиться.

Если знать, куда смотреть, всё действительно очевидно. Убийца из Джорджа на троечку — эффективный, но неуклюжий и слишком уж… явный. В какой-то момент и он, и губернатор исчезают с камер наблюдения.

— И как он это сделал?

— Вспорол ему брюхо, — Франсис открывает газировку и делает глоток, громко прихлёбывая. — А по виду и не сказал бы, что силёнок хватит. Щуплый, хилый. Червяк червяком.

— Его допрашивали?

— Ха! Допрашивали! — Франсис гогочет. — У нас некроманта нет. Тору как донесли — так он ему шею сразу свернул!

Я закрываю глаза и тру виски.

— Спасибо, Франсис. Твои коктейли — дерьмо, но пообщаться с тобой всё равно приятно.

— Эй!

В следующие четыре часа я посетил ещё три бара из оставшихся девяти. И везде меня ждало одно и то же — смерть высокопоставленного мафиози, убийца, который буквально кричал, что он — это убийца, и два кретина — мой братец и отчим, которые убивали подозреваемых.

Интересно, через сколько убийств Один догадался, что его Семью медленно, но верно вырезают? И что это не мстители-одиночки, а хитрый кукловод, который ловко управляет своими марионетками?

Итого: минус один лучший друг и десять губернаторов.

В “Адское колесо” я едва успеваю к назначенному времени. Тор уже на месте — развалился в личной ВИП-ложе, наблюдает из-под полуприкрытых век, как по залу снуют официантки, а разгорячённые абсентом гости танцуют под модные песенки.

— Бутылку водки, — говорю я бармену. — Запиши на счёт Тора.

На секунду задерживаюсь и добавляю:

— И налей всем шампанского, Тор угощает.

Здесь я впервые, поэтому бармен узнаёт меня как сводного брата мистера Одинсона, а не эй-ты-сукин-сын-когда-вернёшь-долг.

— Будет выполнено, — говорит он, достаёт бокалы и начинает творить магию.

Я уселся напротив Тора, и почти сразу к столику припорхала официантка с подносом, поставила передо мной рюмку и бутылку “Хрустальной”.

— Спасибо, красавица, — я улыбаюсь и подмигиваю братцу: — Лучшее обслуживание во всём Чистилище.

Тор хмуро хочет что-то сказать, но в этот момент весь бар дружно орёт:

— За ваше здоровье, мистер Одинсон!

— И почему мне кажется, что это дурной знак и ты в этом замешан?

— Потому что не лечишь паранойю, — я выпиваю две рюмки залпом, одну за одной, и спрашиваю: — Где мой оклад? Ключи, костюмы?

Братец кивает в мою сторону, и ко мне подскакивает услужливый хмырь — раскладывает по столу документы, рядом аккуратно кладёт небольшую барсетку.

— Вот, смотрите, всё уже сделано… Вот, смотрите здесь подписаться, а здесь… Вот, смотрите, вы можете даже не читать… Вот, смотрите, юристы всё оформили…— он сбивчиво тараторит явно заранее заготовленную речь, перелистывая бумажки, но вдруг сбивается с мысли и замолкает.

— Вот, смотрите… — подсказываю ему я.

— Да-да, смотрите, — соглашается он.

Повисает неловкая паузы, но вскоре Тор теряет терпение, встаёт и отвешивает хмырю пинок под задницу. Хмырь шатается, спотыкается и катится кубарем прямо в зал.

— Бездарь, — цедит сквозь зубы Тор, а потом поворачивается ко мне: — Я оформил на тебя дарственную. Офис в центре Осло на первом этаже, а над ним — двухкомнатная квартира. Поищи, где-то в папке — сертификат в магазин одежды. Доволен?

— Больше некуда. Только один вопрос, — я сворачиваю документы в трубочку, кладу их во внутренний карман пиджака и хмыкаю. — Как быстро Один нашёл новых губернаторов?

— Уже ознакомился с делом? Послушный мальчик, — Тор приторно улыбается и с издёвкой треплет меня по волосам. — А что до твоего вопроса… Один потратил не больше двух дней на каждого. Люди слюной исходят на богатство и власть.

— И никого не беспокоит, что губернаторы какие-то… одноразовые?

— Беспокоит? — Тор расхохотался. — Да они глотки готовы перегрызть друг другу за эти места.

— Ничего нового.

Я делаю шаг к выходу, когда братец меня окликает.

— Локи!

— Да?

— Помнишь, как ты в детстве отнял у меня мяч?

Что?

Я так удивлён, что задаю этот вопрос вслух:

— Что?

— Мяч. Нам лет по одиннадцать было.

В памяти всплывает некрасивая сцена из далёкого прошлого: Тор забирает подаренный мне на день рождения мяч. Крики, драка, слёзы. Он забирает мяч — и значит, этот мяч теперь его. А ночью я, со сломанной рукой и фингалом под глазом, крадусь в его спальню, чтобы украсть украденное.

Или, как сейчас сказал Тор: отнять у него мяч.

Злопамятный эгоистичный кретин.

— Я забрал его, пока ты спал.

— И что я сделал?

— Что ты сделал? — я пожимаю плечами. — Ревел всю ночь? Пожаловался папочке? Тор, это было двадцать лет назад. Какая к чёртовой Эдде разница?

— Я проткнул его гвоздём, — словно бы ни к кому конкретно не обращаясь, говорит братец, встаёт и вальяжно идёт на танцпол, расталкивая всех своими широченными плечами.

Несколько секунд я пялюсь ему вслед, но Тор не собирается возвращаться — уже снял футболку, крутит бёдрами и подкатывает к шикарной мулаточке, которая уже не стоит на ногах.

Я качаю головой и выхожу из “Адского колеса” и через полтора часа переступаю порог “Сухопутной устрицы”. В этот раз Педро встречает меня куда дружелюбнее, но деньги всё равно требует вперёд. Я заказываю виски и спрашиваю:

— Где у тебя тут фикус?

— Решил попросить извинений?

— У фикуса?

— У нежного цветка, — странно отвечает Педро и указывает на неприметную нишу, перед которой стоит огромный зелёный куст в бадье. — Тебе туда.

В баре шумно, поэтому мой клиент не замечает, как я подхожу к столику. Он не один — на соседнем стуле примостилась небольшая фигурка в тёмном плаще. Глубокий капюшон скрывает её лицо. Я перевожу взгляд на парня и поднимаю брови.

— Загадочные они охотятся не только на вас?

Парень подскакивает, как испуганный заяц, чуть не перелетает через стул и поспешно отступает от столика.

— Я, это, всё выполнил… В общем, это, да, я пошёл… — обращается он к фигуре в плаще.

— Трус, — презрительно цедит знакомый голос.

И пока паренёк пробивает через шумную толпу к выходу, я тянусь через весь столик и срываю с Ольги капюшон. В её взгляде сквозит высокомерие, но она на миг прикрывает глаза, и вот — на меня смотрит милая нуждающаяся девушка в беде.

— Что бы вы ни говорили, но я нуждаюсь в вашей помощи, — Ольга смиренно складывает руки на коленях и опускает голову.

— В помощи калеки? — я показываю себе за спину. — Посмотрите, здесь целый зал здоровых и крепких мужиков. Уверен, они с радостью вас защитят от воображаемого врага.

Она мгновенно взрывается. Бьёт кулаком по столу и рявкает:

— Я ничего не придумала!

Потом делает глубокий вдох и выдох и повторяет спокойнее:

— Я ничего не придумала.

И добавляет:

— У меня перегрузка.

— И вы сходили к психиатру?

Её спокойствие испаряется без следа. Она снова кричит, не обращая внимания, что на нас оглядываются:

— Мне нужен детектив, а не психиатр! Я дойду до врача, меня убьют раньше.

— Или дойдёте и осознаете, что никто не собирается вас убивать.

Я отворачиваюсь и хромаю к двери, но не успеваю пройти и двух метров, как в глазах темнеет. Сначала я не понимаю, что происходит, а потом по лбу течёт что-то горячее — вниз, вниз, по щеке, губам, и попадает на язык. Во рту расплывается металлический вкус.

Сильный толчок в спину. Я падаю и вижу, как Ольга заносит надо мной большую вазу.

Она вопит:

— У меня перегрузка, но я не сумасшедшая!

Ваза медленно опускается.

И застывает в миллиметре от моего носа.

— Ах ты, сука, инвалида бить?

Ольге отвешивают пощёчину, хватают за волосы и, словно мешок с картошкой, тянут через порог, грубо вышвыривают на улицу.

— Продышись, дура!

Выпившие гости кудахчут надо мной, как курицы-наседки. Кто-то вытирает кровь, кто-то дезинфицирует рану, кто-то отряхивает костюм, кто-то — о, гениальнейший из людей! — вливает мне в рот вкуснейший абсент. Только убедившись, что я почти цел и могу стоять на ногах, все возвращаются к своим столикам.

Коренастый мужичок выглядывает на улицу и сообщает:

— Смылась, курва!

Голова дико болит, правое колено опасно тянет, а левая рука немеет. Жизненные резервы, которые я забрал у бандитов Одина, тратятся на заживление раны.

— Не заладилось у тебя с извинениями, — говорит Педро и протягивает лёд, завёрнутый в тряпку.

— Не быть мне дамским угодником, — я развожу руками и, приложив холодный компресс к голове, вываливаюсь через порог. Подключаюсь к чипу и вызываю воздушное такси. В конце концов, хватит мне на сегодня впечатлений. Ночь я хочу провести в своём новом офисе, упиваясь собственной крутостью.

Но я не успеваю нырнуть в такси. Голова ещё слегка кружится, я отвлекаюсь, пытаясь не врезаться в распахнутую дверь машины, и не замечаю, как из темноты появляется Ольга. Её глаза лихорадочно блестят, губы искусаны в кровь. Она тянется ко мне, хватает за рукав и хрипит:

— Только вы можете мне помочь! — в её свободной руке что-то металлически блестит. Нож. Она наставляет его на меня и требует: — Вы пойдёте со мной!

Я пинаю её по колену и заваливаюсь в такси, но она вцепляется мёртвой хваткой в мой ботинок. Лезвие впивается в голень, я шиплю и бью Ольгу в лоб каблуком, но её хватка, кажется, только усиливается. Мы копошимся, как две неуклюжие гусеницы, и это было бы смешно, если бы не нож, который шинкует мою ногу.

Но вдруг Ольга каменеет. Её взгляд застывает на крыше соседнего здания. Она отпускает меня и указывает туда дрожащим пальцем.

— Он хочет меня убить, — шепчет Ольга. — Он хочет меня…

Она падает на землю, и я, воспользовавшись моментом, уже залезаю в такси, когда раздаётся громкий хлопок.

Правый глаз Ольги превращается в кровавую дыру.

Кровь, словно слёзы, льётся по её щекам, а с затылка падают куски кожи, волосы и мозги. Она удивлённо смотрит на меня единственным глазом, мычит и застывает навеки.

Интернейрон

— Левее, левее! Проклятая железяка, где тебя учили водить?! — я в бешенстве перелезаю на водительское сидение, отключаю и голосовое управление, и автопилот. Морщусь от боли в колене, но нащупываю педали. Крепко берусь за руль. Левая рука так и норовит безвольно упасть вдоль туловища.

Мои… генетические особенности ускоряют регенерацию до фантастического уровня. После того, как я отужинал шавками Одина, их жизненная энергия ежечасно — ежесекундно! — излечивала моё искалеченное колено и руку. И постепенно иссякала.

Мне бы хватило её на несколько месяцев, но… Раны, нанесённые Ольгой, сильно истощили мои резервы. Новые раны всегда жрут много. И сейчас я чувствовал, как истончается коленный сустав, как отмирают нервы в руке, как вдоль позвоночника проносятся болезненные искры.

— Правее, а теперь прямо! Быстрее, быстрее! — я продолжаю отдавать команды, хотя машина уже перешла под мой полный контроль. Мой взгляд не отрывается от тёмной фигуры, перепрыгивающей с крыши на крышу.

Луна выходит из-за облаков, и на секунду я вижу лицо убийцы.

Это лицо Ольги.

Она оглядывается и прыгает на пожарную лестницу. Я резко выворачиваю руль вправо и закручиваю машину капотом вниз, ухожу в крутое пике. В салоне загораются красные лампочки, роботизированный голос предупреждает меня о штрафах, но я продолжаю манёвр.

Секунда.

Вторая.

Третья.

Убийца спускается к третьему этажу и собирается прыгнуть в окно. Я пролетаю мимо четвёртого и закручиваю машину внутрь — прямо на дом, прямо в кирпичную стену. Уши закладывает. Подушка безопасности разбивает мне нос. Колено выходит из сустава, левая рука судорожно дёргается, но ничего не может сделать.

— С вас взимается штраф в размере нанесённого ущерба. По предварительной оценке это двадцать девять тысяч долларов… — нудит робот, а лампочки на панели мигают, словно обезумевшие гирлянды.

Машина упёрлась капотом в пожарную лестницу, а багажником — в стену противоположного здания. Металл опасно скрипит, такси в любой момент может рухнуть на землю. Кое-как я убираю подушку безопасности и распахиваю дверь. Подо мной — пропасть. Ну как… Всего лишь — третий этаж, но ощущается как настоящая бездна.

Медленно и осторожно, словно иду по минному полю, я встаю, держась за крышу. Она гладкая, пальцы так и норовят соскользнуть. Правое колено подгибается, когда сустав становится на место. Я стискиваю зубы, чтобы не дёрнуться. Машина слегка покачивается.

Где-то рядом болезненно стонет убийца, но я не обращаю на него внимания. Его придавило погнутой пожарной лестницей — не убежит. В метре от меня торчат перила. Если до них дотянуться, то можно достать ногами до целой ступеньки, а там недалеко и лестничная площадка второго этажа.

Только вот…

Отпустить крышу значит свалиться вниз.

Машина кренится в сторону водительского сидения, ещё чуть-чуть — и она перевернётся, а я зависну над мусорными баками на одной руке. Времени, чтобы взвесить всё ещё раз, нет, мне приходится действовать быстро.

Единственный шанс.

Я слегка сгибаю колени и с силой отталкиваюсь от машины ногами и рабочей рукой, на секунду взмываю ввысь, чувствуя, как такси с диким скрежетом кувыркается и падает в переулок. В последний момент пальцы успевают сжаться на перилах, и я из последних сил подтягиваюсь и болтаю ногами, чтобы найти ещё одну точку опоры.

— Святая Эдда! — я с облегчением растянулся на лестнице. Ступеньки давили на поясницу и задницу, но мне было наплевать.

Переведя дух, я оплачиваю ремонт воздушного такси и вызываю эвакуатор. Прислушиваюсь — ни криков, ни полицейских сирен. В бандитских райончиках свои плюсы.

— Эй, ты там как?

В ответ — невнятное кряхтение. Убийца сжимает кулаки и пытается лягнуть меня уцелевшей ногой. Вторая — сплющена лестницей намертво.

— Ты в жопе, лапочка, — я сажусь, опираясь спиной о стену. — И у нас с тобой вагон времени, чтобы пооткровенничать. Ты убила мою клиентку, так что без ответов я не уйду.

— Клиентку? — фыркает убийца. — Да ты её в жопу послал, идиот лупоглазый.

— Я осознал свои ошибки. Так что давай… Выкладывай, зачем убила свою сестрёнку. Или у клонов это называется как-то иначе?

— Не смей!.. — яростно шипит убийца. — Не смей называть её моей сестрой! Это отродье… Мусор! Они делают их без моего разрешения! Вот ты, детективчик… Как бы ты отнёсся, если бы по всей Коалиции бегали твои клоны?

— Хорошее оправдание, — я устало вздыхаю и хватаю её за правое запястье, закатываю рукав. — Гм… Странно.

Я проверяю её левое запястье, шею и затылок, но везде — девственно чистая кожа. Заводской номер невозможно свести, это не обычная татуировка. Чернила проникают до самых костей. Убийца криво ухмыляется, и я перепроверяю всё ещё раз. С усилием тру её кожу, но результат остаётся тем же — это не клон.

— Ты — прообраз? Живой прообраз? — я на секунду теряюсь. — Звучит невероятно. Клонов делают с мёртвых людей. Морально-этический кодекс, все дела… Но зачем ты убила Ольгу?

— Они отказались снимать моих клонов с производства, — просто говорит убийца, словно это всё объясняет.

— Но они же… люди?

— Да? — она насмешливо прищуривается. — Что-то твой голос звучит не очень уверенно.

— Туше. И что ты намерена делать дальше?

— Нанять тебя.

— Посадить тебя в тюрьму я могу и бесплатно. Скольких клонов ты прикончила?

— Десять, двадцать, сто двадцать… Какая разница? — она достаёт сигареты и предлагает мне. Мы одновременно закуриваем и глубоко затягиваемся. — Это не люди. Подделки. И я хочу уничтожить производство.

— Ты знаешь, где оно находится?

— Все знают. Клонов строгает Моравия. Заводские номера моих копий ведут на курортный остров, Венеция. Слышал?

— Только глухой о нём не слышал.

— Я нанимаю тебя, чтобы ты вывел их на чистую воду, — убийца показывает на себя и добавляет: — С такой ногой я временно выбываю из гонки.

— Гонка? Это скорее смахивает на охоту. В любом случае, чтобы замять этот… инцидент, — я махнул в сторону разбитого такси, — мне придётся вызвать полицию и наплести им с три короба. У тебя есть деньги?

— Да.

— Отлично. Сваливай отсюда. Мне нужно подумать. Локи Лафейсон, частный детектив. Найдёшь мой номер в сети. Позвони мне. Я свяжусь с тобой, когда решу, как поступить. Кстати… Как тебя зовут?

— Наталья.

Общими усилиями мы освобождаем её из-под лестницы. Сильные ушибы, но, кажется, без переломов, у Натальи даже получилось наступить на раненую ногу. Опираясь на стену, она делает пару шагов и улыбается:

— Справлюсь.

Мы поднимаемся на крышу, и Наталья вызывает воздушное такси. Когда машина скрывается за ближайшей высоткой, я звоню в полицию и чистосердечно признаюсь, что перебрал и самую малость врезался в дом. Где-то соврал, где-то откупился — но уже через пару часов я плёлся к своей новой конторе, предвкушая новоселье.

За пару кварталов до офиса я унюхиваю едкий запах горелого, в свете фонарей вьётся лёгкий дымок, по соседней улице с завываниями проезжает пожарная машина. Сердце чует неладное, я ускоряю шаг и очень скоро выбегаю к небольшому двухэтажному зданию, объятому пламенем.

Сверяю адрес.

Да, так и есть.

Сонная толпа греется у костра, который недавно был моим детективным агентством.

— Слышь, Рыжий! Так кого ты видел?

— Ещё громче ори, тупица, чтобы и тебя поджарили!

— О да, такого кабана — только на вертел…

Я прислушиваюсь к болтовне зевак.

— Ну, короче, встаю я покурить, ну, ты знаешь, короче, я ж всегда курю по ночам, ну…

— Ну и чо?

— Так это, короче… Шины как завизжат! Въезжает прям сюда офигенная тачка, а из неё вываливается три амбала и этот, короче… Сынок главного.

Внутренности обдаёт холодом.

— Одинсон, что ли?

— Да ты гонишь! Чтобы он, да сюда… Дома поджигать? Чего вы слушаете дурачка? Эй, я тебя сейчас!..

Я достаю документы из внутреннего кармана пиджака, разворачиваю их и рассматриваю подпись Тора, вспоминая его слова: “Я проткнул его гвоздём”. Холод нарастает, тревога подкатывает к горлу. Долгие минуты я не понимаю, почему кишки сводит от беспокойства — в конце-то концов, собственный офис я потребовал из вредности. А потом на меня обрушивается осознание — Фенрир.

Ещё один мячик, который можно демонстративно проткнуть гвоздём.

— Святая Эдда!

Я пытаюсь дозвониться до воздушного такси, но фирма меня заблокировала — на веки вечные. Как же не вовремя! Судя по всему, Тор здесь побывал около получаса назад, так что каждая минута на счету. Мне остаётся только надеяться, что первым делом он поехал сюда, оставив Фенрир на сладкое.

На обычном такси я точно братца не обгоню, так что…

Я хромаю в ближайший переулок и забиваюсь в щель между двумя мусорными баками, накрываюсь газетами и фантиками, банановой кожурой и тряпьём. Даже в центре Осло тебя могут прирезать просто так — от скуки, поэтому лучше подстраховать свою задницу и спрятаться.

Закрыв глаза, я подключаюсь к чипу и моментально нахожу нужную нить. Мой разум цепляется за неё и уносится вперёд — в тесную уютную квартирку Фенрир, в её хрупкое тело.

Я открываю глаза и, запутавшись в простыне, подскакиваю с кровати. Торопливо натягиваю на себя первую попавшуюся одежду и выметаюсь вон из квартиры, не потрудившись закрыть дверь на ключ. У подъездной двери, собираясь выбежать на улицу, я с облегчением вздыхаю — до свободы всего пара шагов.

Но мне их не сделать.

Потому что совсем рядом дико визжат шины и ревёт двигатель. Я, задыхаясь, взлетаю по лестнице вверх и карабкаюсь на крышу. Мечусь из стороны в сторону, словно курица с отрубленной головой. Соседний дома стоят слишком далеко, мне не перепрыгнуть. Тор — дотошный ублюдок, он обыщет это здание сверху донизу. А чёртово воздушное такси меня заблоки…

— Проклятье!

Оно заблокировало меня, а не Фенрир!

В который раз за последние сутки я вызываю воздушное такси и, затаив дыхание, жду машину. Где-то внизу хлопают двери, кто-то разговаривает на повышенных тонах. Грохочут выстрелы. Я обнимаю себя за узкие плечики и дрожу от холода.

Это странно.

Впервые я прыгнул в человека, чтобы спасти его. Я не могу спрыгнуть с крыши. Не могу броситься под пули. Не могу напасть на братца просто потому, что это весело.

Мои размышления прерывает воздушное такси. Я прыгаю в салон и называю адрес той подворотни, в которой оставил своё настоящее тело. В голове медленно вырисовывается план. Если раньше я сомневался, помочь ли Наталье, то сейчас её дело — удачный предлог свалить из Чистилища и подождать, пока Тор не уймёт своё обиженное эго.

Я закрываю глаза и подключаюсь к чипу.

Миллиарды золотых нитей вьются передо мной — соблазняют, притягивают, манят. Но я тянусь к своему чипу и отправляю сообщение Эсбену.

Всего три слова:

“Пьяницы, утро, семь”.

К своему бренному телу я прибываю через минут пятнадцать, выбираюсь из машины под свист шпаны, пьющей пиво под ближайшим фонарём, и ныряю в переулок. Только здесь я покидаю Фенрир и просыпаюсь там, где и отключился, — между мусорными баками.

— Отпусти! — Фенрир, очевидно, не понимает, где находится. Она от испуга спотыкается и, когда я ловлю её за локоть, начинает отбиваться и кричит, а потом со всей дури кусает меня за плечо. — Отпусти, отпусти, отпусти…

Я сильно её встряхиваю и пытаюсь поймать взгляд:

— Фенрир, это я! Твой новый начальник! Детективное агентство, помнишь?

Пару секунд она продолжает по инерции колотить меня кулачками по груди, а потом изумлённо распахивает глаза и шепчет:

— Мистер Лафейсон?

— Во плоти…

Я не успеваю договорить, как она с жаром меня обнимает.

— Я испугалась… Думала… Мистер, Лафейсон, не отдавайте меня…

Сбивчивое бормотание сменяется глухими рыданиями.

— Тише, тише, не драматизируй. Ты просто лунатишь, вот и всё.

— Я не луначу, — хмуро возражает Фенрир.

— Лунатишь.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— А ты упрямая, тебе говорили? Шевелись давай, я не отпускал такси. Ты когда-нибудь ночевала в дорогом отеле? Сегодня — аттракцион невиданной щедрости, и всё за мой счёт!

Девчонка вытирает слёзы и буравит меня взглядом из-под насупленных бровей. Она с явным трудом проглатывает все вопросы и выходит из переулка; мы загружаемся в машину, и я называю адрес лучшего отеля Осло, надеясь, что роскошь отвлечёт Фенрир от происходящих странностей.

Мне её жаль, но, если она узнает правду о Попрыгунчиках, то приговорит себя к смерти.

А мне не хочется её убивать.

Я растекаюсь на заднем сидении, изучая Фенрир из-под полуприкрытых век. Если придётся, то… Наверное, я выберу яд. Какой-нибудь быстрый, с усыпляющим эффектом. Удушение, огонь, нож, пистолет — всё это грязно и больно. Мне нравится Фенрир, я не хочу, чтобы она страдала.

Робот включает радио. Играет бодрая мелодия, и в эфир выходят новости.

Диктор говорит:

“В Скандинавии зарегистрированы новые случае мененгита. Учёные Галлии исследуют новейший штамм бешенства.”

Диктор замолкает, а потом добавляет успокаивающим голосом:

“Центр призывает не поднимать панику. Все вспышки инфекционных заболеваний быстро купируются, до сих пор нет ни одного случая со смертельным исходом”.

Диктор смеётся и переводит тему:

“А теперь к последним новостям. В Фестивальном районе Осло прогремел теракт. Четыре человека погибло, больше двадцати ранено, два дома на улице Готгатан полностью разрушены взрывом”.

Диктор говорит.

Но я уже ничего не слышу, потому что Фенрир подтягивает колени к груди и повторяет:

— На улице Готгатан? — она добела сжимает губы и с печальной насмешкой спрашивает: — Назвать номера домов?

Я молчу, да ей и не нужен ответ. До отеля мы доезжаем в тишине и заселяемся в дорогущий пентхаус. Фенрир застывает на пороге своей спальни и нервно трёт пальцы, перед тем как закрыть за собой дверь, но так ничего и не произносит, даже банального “Спокойной ночи”.

Не раздеваясь, я упал на кровать и вырубился. А проснувшись без пяти семь, по будильнику, --- погрузился в мир золотых нитей. Миллиарды дорог перед моими ногами, но мне нужная единственная — та, что ведёт в договорённое тело.

Прыжок ощущается отвратительно: Пьяница, судя по всему, заливал горло всю ночь и сейчас страдал от острого отравления — валялся головой в унитазе и блевал. Вытерев рот, я оглянулся, пытаясь не рухнуть на холодный кафель. Шатало меня знатно.

Второй алкаш обнаружился в метре от меня — валялся на спине и вращал глазами. Сперва я решил, что Эсбен ещё не прибыл, но через мгновение заметил безумную улыбочку на тонких потрескавшихся губах.

— Уроды. Животные, — констатирует Эсбен. — Разве так можно жить? Зачем я им вообще плачу? Их бы и хлев устроил. Бухать можно и в обнимку со свиньями.

В этот момент меня скручивает спазм, и я пережидаю пару минут, прежде чем сказать:

— Мне нужно ещё сто тысяч.

— Ты тоже животное, но другого толка, — заявляет Эсбен. — Зачем тебе деньги?

— Хочу устроить себе отпуск и посетить Венецию.

Он долго-долго пытается сфокусировать на мне взгляд, но у него ничего не выходит. В конце концов, чертыхнувшись, Эсбен зажмуривается, и в эту же секунду мне приходит сообщение:

“На ваш счёт поступило сто тысяч долларов”.

— Ты хоть понимаешь, сколько всего я бы купил на эти бабки?

— Особняк? Десять крутых тачек? Личный отряд киллеров? — я перечисляю варианты, делая небольшие паузы, чтобы сглотнуть горькую слюну, подступающую к горлу. — Или, например, человека, который допросит Трента?

— Без тебя справлюсь, — отрезает Эсбен и тянется к полупустой открытой бутылке коньяка. Заливает в себя всё до донышка и тяжко вздыхает: — Сука, только хуже стало.

— Конечно, справишься, — меня всё-таки бурно и болезненно тошнит, после чего я обессиленно валюсь прямо на Эсбена и добавляю: — А чтобы проверить его ответы, ты будешь отлучаться в своё настоящее тело на недельку-две. Эффективный менеджмент.

Эсбен — гений, но только в своей области, и он об этом прекрасно осведомлён. Но — только в своей области. Аркады бы не случилось, если бы наши таланты — его, мои и Трента — так идеально не дополняли бы друг друга. Трент — инвестор, который отлично шарит в виртуальных играх. Эсбен — инженер-самоучка, разбирающийся в чипах лучше, чем их создатели, и генератор идей. Я, Локи Лафейсон, — непревзойдённый хакер и просто душка.

Мы долго работали над Аркадой, и ещё дольше — над взломом чипов, и Эсбен знает все коды, которые я написал. Но въехать во что-то новое — например, в коды заглушки — для него будет нелегко. Трент сможет наплести ему с три короба, и Эсбен не считает суть, не уловит идею. Ему придётся проверять информацию механически.

Я буквально слышу, как в его голове скрипят колёсики, а потом он бросает:

— Как же ты меня бесишь.

Мы лежим ещё минут пять, и я слышу, как под моим ухом урчит его живот. А потом у меня перед глазами всплывает сообщение:

“На ваш счёт поступило пятьдесят тысяч долларов”.

И Эсбен цедит:

— За переработки.

А потом, наконец, он говорит:

— Поехали.

И мы закрываем глаза — подключаемся к чипу и выискиваем в золотой паутине две нужные нити. Случайно хватаемся за одну, и Эсбен сразу же посылает мне волны негодования. Он считает мир Прыжков своим миром, где он — единственный король и господин. И каждый раз бесится, когда вспоминает, что у нас двоевластие.

А я снова жалею, что добавил в код возможность передавать эмоции.

Из принципа опять дёргаю за ту же золотую нить, и на меня обрушивается его холодная ярость. Эсбена корчит от бешенства, он пытается перехватить управление, и, пока мы боремся за нейронные связи одного человечка, я чувствую, как на другой стороне этого человечка бьют дикие судороги. До меня доносится его боль — я ощущаю, как он роняет что-то стеклянное и почти сразу же падает на осколки.

Ладно.

Повеселился — и хватит.

Я переключаюсь на вторую нить и прыгаю в жену Трента. Она стоит на коленях посреди кухни, склонившись над своей дочерью. Кэтрин? Дебора? Вивиан? Да наплевать — всё равно с кукольного детского личика на меня уже пялится Эсбен.

Он поднимается и вынимает из бедра большой хрустальный осколок, но через секунду становится на то, что недавно было бокалами, и старательно топчется. Его ступни кровоточат, по всему белому полу краснеют следы детских ножек.

В холле часы отбивают восемь утра.

— Милая, у вас всё там в порядке? — кричит со второго этажа Трент, и по лестнице звучат тихие шаги. — Я слышал, что-то разбилось?

Он выходит из-за угла и, когда видит раненую дочь, на мгновение застывает. На его лице написана тревога, но он всё ещё ничего не подозревает — это обычное отцовское беспокойство.

Кэтрин? Дебора? Вивиан? — эта милая крошка с ледяными глазами Эсбена склоняет головку набок и ласково улыбается. Она неспешно идёт к Тренту, пряча в подоле платья руку с осколком. Шаг, два, три… На пятом Трент начинает пятиться. Он испуган и растерян и, кажется, сам не понимает, почему боится собственной дочери.

— Папочка, почему ты от меня убегаешь? — спрашивает девочка с глазами Эсбена и поправляет окровавленное платье. Осколки, впивающиеся ей в ступни, скрипят о кафель, когда она делает шаг. — Я тебя люблю, папочка.

Девочка с глазами Эсбена ускоряется и неожиданно прыгает на Трента, всаживает осколок ему в плечо. Она кричит:

— Почему ты меня боишься, папочка? Почему? Почему? Почему?

Каждое “почему” она сопровождает ударом, но Тренту ничего не грозит — раны поверхностные, издевательские. Эсбену скоро это надоедает, и он перестаёт буянить, усаживается в огромное кресло у окна. Закидывает ногу за ногу, стучит пальцами по подлокотникам.

— Кто вы? — спрашивает Трент, хотя, я по глазам вижу, что он уже знает ответ.

— Не признал старых друзей? — удивляется Эсбен. — Мы — те, кого ты обворовал. Но тебе этого показалось мало, ты с потрохами продался центру. Зачем ты нас преследуешь? Это комплекс неполноценности?

— Я?! Преследую?! — задыхается от возмущения Трент и с трудом заползает на диван. — Это ты захватил мою семью! Всё, что у меня осталось!

— Всё, что осталось? Погоди-ка, — Эсбен подаётся вперёд и опирается локтями на колени. — Но даже если они умрут… Ну, допустим, произойдёт несчастный случай, его же нельзя исключать, верно? У тебя всё равно останется Аркада.

— Чокнутый, — шипит Трент. — Ты сравниваешь какую-то игрушку с моей дочерью?!

— Аркада — моё детище! — орёт Эсбен. Он становится на колени, кладёт руку на кофейный столик и начинает отпиливать себе мизинец. Осколком. Судорожно и рвано. — Ты от меня кусок отрезал, сука, вот так — видишь? Вот так, сука!

Детское личико бледнеет от кровопотери. Трент бросается вперёд и выбивает осколок из руки своей дочери, но она — Эсбен — заряжает ему кулачком прямо в зубы. Трент растерялся и автоматически дал сдачи — врезал девочке так, что нос свернулся набок.

— Ох, чёрт! — вопит он и прижимает к себе дочь, забывая, кто скрывается под её личиной. — Чёрт, чёрт, чёрт… Доченька прости! Прости, прости, прости…

— Прощу, папочка, — мерзким писклявым голосом говорит Эсбен. — Но если ты скажешь мне, как Центр поставил заглушку. Ну же, папочка, почему мы не смогли перепрыгнуть в другие тела?

Трент отпрянул и отполз к дивану, спрятал лицо в ладонях.

— Вы уйдёте? Если я всё расскажу, вы уйдёте?

— Конечно, папочка, — Эсбен приседает перед ним на корточки и ласково гладит по голове. — Я же хочу, чтобы ты увидел, как горит весь мир. А я — часть этого мира.

— Больной ублюдок… — шепчет Трент, растирает щёки дрожащими ладонями и уже более уверенно говорит: — Мы создали Интернейрон. Просто чудом. Это… Это человек, который бессознательно подключается ко всем чипам в радиусе двенадцати метров и блокирует перемещения.

— Проклятый Гарм! — рычит Эсбен. — И что? Скольких вы уже сделали?

— Одного.

— Добровольцев не нашлось?

— Подопытных, — поправляет Трент и тяжело сглатывает. — Нет. Просто все умерли. Центр здорово проредил свою главную тюрьму. Люди умирали, потому что нужен особый мозг. Я не знаю… Честно, я не знаю подробностей, я всего лишь подал идею…

— Один человек на всю Коалицию? — уточняет Эсбен.

— Да, и он не настроен сотрудничать. Мразь, каких поискать. Серийник, педофил… Центр выписал ему помилование, но эта тварь пользуется своим положением на полную.

— Положением?

— Он уникален, — вздыхает Трент. — Вероятность найти такого же — близка к нулю. И есть небольшой нюанс. Интернейрон подключается к чипам бессознательно, но вот саму способность… Её он включает и отключает вполне осознанно. Центру нужна его лояльность.

— Ну что скажешь? — Эсбен оборачивается на меня. — Похоже на правду?

Я смотрю на опустошённого Трента, потом — на окровавленную девочку с глазами Эсбена и прокручиваю в голове новую информацию.

— Центру бы пришлось устроить настоящую живодёрню, — заключаю я и пинаю Трента. — Вор один раз — вор навсегда? Ты же украл у меня эту идею. Я про неё успел позабыть. Потому что надо… Гм, надо быть свихнувшимся ничтожеством, чтобы это реализовать.

Эсбен хохочет и хлопает Трента по щекам.

— И ты ещё называл нас больными ублюдками? — но через секунду его смех обрывается, и он серьёзно говорит: — Ты свободен, папочка. Наслаждайся семейной жизнью, но помни, что я рядом. Всегда в своей детской.

Он кивает мне и бросает короткое:

— По домам.

Я тянусь к своему чипу и уже спустя мгновение просыпаюсь в собственном теле. Организм требует сна, но, когда я уже начинаю дремать, мне звонит незнакомый номер. Я тянусь к телефону, но потом вспоминаю, что даже самые дорогие отели не раскошеливаются на такой антиквариат.

— Да?

— Локи Лафейсон? — спрашивает Наталья. — Когда мы можем встретиться?

Венеция

— Здесь всё, что я собрала, — Наталья пододвигает ко мне тонкую синюю папочку и отпивает кофе. Морщится, обмахивает рот ладонью и ворчит: — Горячий зараза.

Мы сидим в захудалой забегаловке на окраине Осло. Ни одного клиента — только мы и официант, который по совместительству и повар, и бармен, и уборщица.

Я отставляю тарелку с яичницей в сторону и перебираю документы. Фенрир тоже отвлекается от еды и заглядывает мне через плечо. Весь день она не может найти себе места и ходит за мной хвостиком, дёргаясь от каждого громкого звука. А когда мы сюда добирались, пару раз шарахалась от здоровенных блондинов — случайных прохожих, они-то на неё даже внимания не обратили.

— Кто такие Волки? — спрашивает Фенрир.

— Не знаю, — отвечает Наталья и добавляет: — Никто не знает.

Я приподнимаю брови.

— Призраки. Миф, как Попрыгунчики, — продолжает она, и я с трудом сохраняю равнодушную мину. — Они скрываются, но информация о них нет-нет да просачивается. Там, где они появляются, обязательно случается какая-то хрень. Я слышала, что Волки — это объединение пяти главных Семей.

— О! Венеция! — радостно восклицает Фенрир. — Я знаю, где это! Мы едем туда? Это так круто! Я читала, что весь остров — один большой курорт! Только отели, рестораны и отдыхающие…

— Стоп, стоп, стоп, — я закрываю ей рот ладонью. — Попридержи коней. Это опасное дело, и ты останешься в Осло. Пока меня не будет, за тобой присмотрит Наталья.

— Нет.

— Хорошо, что мы с этим разобра… Что?

Фенрир скрещивает руки на груди и сверлит меня суровым взглядом, но глаза блестят от накатывающих слёз, а губы слегка подрагивают.

— Я сказала: нет! — говорит она. — Я поеду с вами.

— Нет, ты останешься здесь.

— Нет, поеду.

— Нет, останешься.

— Нет…

— Какая милая картина, — хмыкает Наталья. — Но на твоём месте, Локи, я бы взяла девчонку. Так ты вызовешь меньше подозрений. Вы вполне сойдёте за отца и дочку. Семейный отдых, любопытный ребёнок, который всюду суёт свой нос… Хорошая легенда.

Я смотрю на Фенрир. Она хмурится и цедит сквозь зубы:

— Сбегу. Только попробуйте меня бросить с этой дамочкой.

— Хорошо. Но будешь путаться под ногами — вмиг очутишься в Осло, — я захлопываю папку. — Что ж, подведём итоги. Ты считаешь, что в Венеции подпольный завод по производству клонов и что всем заправляют некие Волки?

— Да, — Наталья допивает кофе и берёт зубочистку. Перекатывает её из одного уголка губ в другой.

— Звучит как сказка для умственно отсталых. Или бред сумасшедшего. Выбирай, что больше нравится.

— А почему? — влезает в разговор Фенрир и копается в папке, раскладывает по всему столу исписанные листы. — Вот, смотрите… Производят дополнительных клонов для неизвестных целей. Они собирают личную армию? Круто! Клоны атакуют!

— Они еле-еле обеспечивают клонами себя, — я собираю документы, кое-как складываю и запихиваю обратно в папку. Кладу её себе на колени, игнорируя обиженную моську Фенрир, и поясняю: — Для создания клонов требуется огромное количество энергии. Атомная станция на один небольшой заводик.

— Моравия в основном работает на свою сферу развлечений, на ту же Венецию, — кивает Наталья. — Лишь изредка выполняет внешние заказы. Поэтому вдвойне странно, что в заводских документах завышенные цифры.

— Которые легко подделать.

— Но зачем? К тому же… — она хлопает по столу. — Ольга — живое доказательство. Её нет в официальной базе.

— Но в таком случае — где же нашествие клонов? Куда Моравия их отправляет? Несколько клонов говорит лишь о том, что кто-то барыжит левыми заказами.

— Вот и разберись, — огрызается Наталья. — Для этого я тебя и наняла.

Она выходит из кафе, громко хлопая дверью.

— Кажется, ты её разозлил, — заключает Фенрир.

— Кажется? — я хмыкаю, расплачиваясь за завтрак. — Довольно прохлаждаться. Вставай, пора в космопорт.

По дороге я покупаю два билета до Венеции и затариваюсь в онлайн-магазине — купальники, пляжные шмотки, шлёпанцы и солнцезащитный крем. Всё это привозит робот-курьер как раз к нашему отправлению.

Фенрир в восторге оглядывается, раскрыв рот. Её удивляет всё — и зона отдыха с мягкими креслами, и магазинчики, в которых продаётся всякая всячина, и яркие табло с названиями рейсов. А уж увидев космолёт, она впадает в эйфорию и, кажется, не дышит, прижав руки к груди.

— Святая Эдда, какой он огромный! — шепчет она и с благоговением дотрагивается до блестящей железной стены. Потом наклоняется и заглядывает под космолёт, рассматривает здоровенные сопла. — А отсюда он выплёвывает огонь?

— Ты в лесу жила?

— Нет, в деревне, — не заметив моей иронии, серьёзно отвечает Фенрир. — Меня там к детскому дому подбросили, вот я в нём и жила, пока по объявлению в Осло не переехала. Работу искала, а туда как раз несовершеннолетних брали…

Она осеклась и поникла, её плечи напряглись.

— Неважно, в общем.

— Действительно, — я подталкиваю её к трапу. — Поднимайся, скоро взлетим.

Пассажиры заняли свои места, и космолёт оторвался от земли. Фенрир моментально прилипла к иллюминатору и все пять часов, пока мы летели к Моравии, любовалась звёздами. Забавно, что посетить другой спутник сегодня так же легко, как съездить в соседний город.

— Супер! — выдохнула Фенрир, когда мы выкатили чемоданы в космопорт Моравии. — А обратно мы на нём же полетим?

— Нет, наденем скафандры и пойдём пешком, — пробурчал я, но она меня уже не услышала: поспешила к панорамному окну и застыла перед ним на полшаге.

Неудивительно — из него открывался невероятный вид: вдалеке белели горные вершины, у подножия которых раскинулись зелёные луга и тёмно-синие озёра. Справа их сменял густой лес, а слева — золотой песок и бесконечный океан. Недалеко от космопорта были рассыпаны аккуратные белые домики; каждый — с бассейном и садиком. Между городом и горами переливался разноцветными огнями парк аттракционов.

— Отлучусь за сигаретами, — говорю я Фенрир, и она рассеянно кивает.

Пользуясь удачной возможностью — и прикинувшись чересчур любознательным туристом — я прошёлся по магазинчикам, скупая разную мелочь, и внимательно изучил экран, на который была выведена информация о ближайших прилётах и отлётах. В течение часа ожидалось три космолёта, а отбывали — два.

Венеция процветает.

Балкончик для курения выходил как раз на взлётно-посадочную площадку. Чуть за углом стояли космолёты, ожидающие своего часа. Я поджёг сигарету и глубоко затянулся. Интересно. В космопорте Осло на стоянке никогда не отдыхает больше двенадцати кораблей. А здесь… Я наклонился, заглядывая за угол. А здесь — двадцать восемь, и это те, что я вижу.

Затушив сигарету, я зашёл внутрь и направился к электронному советнику. Автомат гордо стоял посреди зала ожидания и сиял позолоченными боками.

Время — сегодня.

Что я хочу узнать — полное расписание.

Распечатать? Да.

За сутки с Венеции взлетит тридцать шесть кораблей, а приземлится — тридцать два. Даже для востребованного курорта такие цифры попахивают хернёй. С таким бурным потоком отдыхающих космопорт должен быть забит.

Я оглядываюсь.

Восемь человек в кафе, около десяти разбрелись по магазинам, ещё шестеро спят в зале ожидания.

Негусто.

Мои размышления прерывает женский голосок:

— Внимание, внимание! Прибывает рейс Галлия — Моравия, Берлин — Венеция. Встречающие, просьба отойти за красную линию. Не занимайте взлётно-посадочную полосу!

Возвращаюсь на балкончик. Дверь за моей спиной захлопывается, но почти сразу же открывается, и сбоку от меня на перила облокачивается Фенрир, задирает голову и внимательно смотрит в темнеющее синее небо, туда, где одна звезда становится всё ярче и ярче и очень скоро превращается в небольшое солнце.

Нас обдаёт жаром, глаза режет от яркого света.

— Круто! — говорит Фенрир и щурится, упрямо не закрывая глаза, словно не хочет ничего упустить. И вдруг с лёгким разочарованием спрашивает: — А почему мы не расплавились?

Поймав мой выразительный взгляд, она испуганно ойкает.

— Ну… Я просто думала, что это страшнее. А оно всего в ста метрах от нас, а мы просто вспотели…

— Защитное экранирование, — поясняю я, наблюдая, как опускается трап.

Из космолёта появляются пятеро: бабулька лет восьмидесяти, молодая семейная пара, оба в деловых костюмах и с дипломатами, неряшливо одетый мужчина и женщина с младенцем в коляске.

Я жду.

Минута, две, три.

Фенрир переминается с ноги на ногу, не понимая, почему я не двигаюсь.

Из космолёта выходят стюардессы и второй пилот.

Я всё ещё жду.

И жду, и жду, и жду…

Пока космолёт не отбывает на стоянку.

— Так мало, — говорит Фенрир. — С нами летело ещё восемь человек. А здесь всего пятеро. Венеция точно популярный курорт?

— Конечно, — я ухмыляюсь. — Они могут себе позволить гонять космолёт на сто двадцать мест ради пяти пассажиров. Так-с… И сколько мы уже торчим в этой коробке? Пора выбираться на свежий воздух!

Всё вокруг космопорта заставлено рекламными щитами.

“НОВЕЙШИЕ ТЕХНОЛОГИИ ДЛЯ ВАШЕГО УДОБСТВА!”

“ЛУЧШИЙ СЛУГА — ЭТО ОБУЧЕННЫЙ КЛОН!”

“В ВЕНЕЦИИ ВЫ НЕ НАЙДЁТЕ НИ ОДНОГО НАСТОЯЩЕГО ЧЕЛОВЕКА!”

“ТОЛЬКО КЛОНЫ И ОТДЫХАЮЩИЕ!”

На выходе нас встречает личный дворецкий и сопровождает до маленького домика на востоке городка. На его правой руке я замучаю заводские цифры. Клон. Он оставляет свой номер и просит вызывать его в любое время дня и ночи. Бла-бла-бла, к вашим услугам, пока вы платите, и прочая гостеприимная чушь.

Разбирая вещи, я врубаю телевизор. Мыльная опера, реалити-шоу, документалка, спортивные соревнования, новости. На последнем я останавливаюсь, и диктор пялится на меня с удовлетворённой доброжелательностью. Мол, умница, правильный выбор.

Включается репортаж, какие-то помехи, картинка обрывается, и диктор говорит:

“На Скифию обрушился полиомиелит. Старая вакцина не помогает, новую разрабатывают ведущие специалисты. Зарегистрирован первый смертельный случай”.

— Что такое полиомиелит? — спрашивает Фенрир, высунувшись из-за двери своей спальни.

— Смертельно опасная инфекция. Лихорадка, судороги, паралич, что-то такое. Давно обезврежена. Но вот, внезапно получила второе рождение, новый штамм.

— А-а-а-а, это же как столбняк, — тянет она и теряет интерес, снова скрывается в спальне. Изнутри раздаётся её приглушённый голос: — Об этом изо всех дыр трубят. Ничего страшного, Центр всё исправит.

— Центр всё исправит, — соглашаюсь я и приказываю: — После ужина — отбой! По Венеции не шататься, лежать в кроватке и мирно похрапывать. Как ясно, рядовой?

— Будет выполнено, сэр!

Ночью меня вновь навещает Сиф. В этот раз она просто сидит на кровати и держит мою руку в своих ладонях. Она не поворачивает ко мне головы, скрывает лицо за ярко-рыжими волосами, переливающимися в лунном свете. Я хочу обнять её и тянусь вперёд, но расстояние между нами не уменьшается. И пока я пытаюсь хоть что-то сделать, Сиф встаёт и уходит.

— Доброе утро! — Фенрир трясёт меня за плечо и улыбается слишком ярко для раннего утра. — Вы проспите завтрак, вставайте! И кстати, что мы сегодня будем делать?

Я на секунду задумываюсь, а потом уточняю:

— Экскурсия тебя устроит?

— О, круто!

Через пять часов она уже так не думает. А ведь, судя по брошюрке, которую нам всучил дворецкий, это лишь начало. Экскурсия растянута на пять дней, с девяти утра до шести вечера. Сегодня мы, например, изучали запад Венеции — густой лес, по которому приходилось пробиваться с боем.

Колено адово болит, спину тянет, шрамы, кажется, сжимают кожу так, что вот-вот раздавят череп. Рука болтается в повязке и на каждом движении бьёт меня по рёбрам.

Компанию нам составила пятёрка, прибытие которой мы вчера засвидетельствовали. Я бросаю косой взгляд на женщину с младенцем — Мария, заботливая мамочка, которая решила показать своей дочке реальную жизнь с младых ногтей. Кажется, она уже сама этому не рада, а вот младенец восторженно агукает, с удобством устроившись в защитном слинге.

Грегори и Аделина — деловые ребята в костюмах щеголяют в шортах и майках-алкоголичках — склонились над грибом и спорят, съедобен он или нет. Неожиданно к ним подходит Аарон — неряшливый, с конкретным таким прибабахом.

— Так это же жёлтый мухомор! — радостно восклицает он и с предвкушением трёт руки. Срывает гриб и засовывает в рот, выплёвывает еловую иголку. — Условно съедобный, но мы его едим, чтобы открыть чакры и перенестись в другие вселенные.

У Аделины от шока распахивается рот, а Грегори давится смехом. Аарон же мычит что-то заунывное себе под нос и притопывает в такт.

— Детонька, — обращается Мария к Фенрир. — Вот от таких особей держись подальше. Хочешь яблочко?

Та отказывается, но Мария всё равно всучивает ей и яблоко, и банан, и апельсин, а потом присаживается на бревно и оголяет грудь, чтобы покормить дочку. Аарон оказывается перед ней так быстро, что можно заподозрить у него способности к телепортации.

Опускается перед Марией на колени и вкрадчиво говорит:

— Молоко матери — самый ценный продукт в Космической Коалиции. Оно дарует острый ум и сильное тело и благословляет на счастливую жизнь, — он выдерживает театральную паузу, а потом спрашивает: — Можно глоточек?

Мария отвешивает ему пощёчину, и между ними моментально вырастает экскурсовод, до этого терпеливо ожидавший, когда же все отдохнут и будут готовы вновь отправиться в путь.

— Дамы и господа, пожалуйста, давайте жить дружно, — успокаивающим проникновенным голосом просит он. — В этой компании нам предстоит провести ещё четыре дня. А какой отдых в напряжённой атмосфере?

— Напряжение убивает удовольствие, — поддакивает Аарон.

Аделина отступает ко мне и Фенрир и шепчет:

— Впервые встречаю… блаженного. Так их называют?

— А разве не дураками? — удивляется Фенрир.

— Где ты набралась таких слов? — ахает Мария. — А вы, папочка, почему молчите?

— Действительно, — я обнимаю Фенрир за плечи. — Как тебе не стыдно? Расширяй словарный запас: болваны, кретины, тупицы, остолопы, олухи…

Грегори прыскает со смеху. Мария раздражённо морщится, застёгивает платье, поправляет грудь и устраивает дочку в слинге. Сдавленно чертыхается, когда костюмчик девочки сползает и обнажает красную сыпь.

— Неужели аллергия? — бормочет она. — Но мы же на всё проверялись!

— Акклиматизация? — предполагает Аделина. — У меня со вчерашнего дня температура скачет.

Аарон в это время наматывает круги вокруг нас, озирается и через шаг спотыкается. Где-то рядом трещат ветки, вспархивают птички, и он срывается с места, ломится через заросли и вопит:

— Я здесь, я здесь! Я хочу с вами! Я ждал вашего прибытия всю жизнь!

Экскурсовод очнулся, когда Аарон уже скрылся за деревьями, и растерянно посмотрел на нас, явно не понимая, как же поступить. Топчется на месте, поправляет воротник, трёт шею, на которой синеет заводской номер. Очередной клон. Хотя… Рекламные щиты не врали. Все работники острова были клонами.

— Бегите, бегите, — великодушно разрешаю я. — Мы вас подождём.

— А может, домой? — с надеждой спрашивает Фенрир.

— Нет уж, мы за эту экскурсию заплатили. Да и осталось-то всего четыре часа.

Фенрир закатывает глаза и с мучительным стоном падает в траву.

У меня внезапно кружится голова, и я опускаюсь рядом. В документах, собранных Натальей, говорится, что в Венеции налажено активное производство клонов. Сметы поражают воображение — от трёх до десяти единиц в день. Для такого объёма требуется много энергии. Очень много. Но что-то я не вижу здесь атомной станции. Да и перенаселением Венеция не страдает.

Я достаю карту Венеции и сверяю её с брошюркой. За пять дней мы должны обойти весь остров, изучить его вдоль и поперёк. Едва ли страшная-ужасная подпольная организация будет так рисковать. Без сомнений, Волки где-то прячут завод и лаборатории, но где? И каким образом сбывают товар?

С юга доносится гул. Прилетел очередной космолёт.

— Если хочешь что-то спрятать — спрячь на самом видном месте, — я качаю головой.

Но в каждом космолёте все пассажиры проходят регистрацию, а поставки любого товара проверяются на таможне, которая подчиняется Центру и только Центру. Какой бы богатой ни была главная Семья Моравии, она скоро разорится на взятках. Если, конечно, не отыщет запасной выход…

До шести часов, пока наша группа бродит по лесу, собирает землянику и пытается утихомирить Аарона, я перебираю все варианты и в конце концов останавливаюсь на самом очевидном: Золотые Саламандры. Наталья сказала, что Волки активизировались в последнюю неделю — как раз когда Эсбен предложил свои услуги Семьям.

Я отправляю ему сообщени:

“Сегодня, девять, Гарлем”.

Погрузившись в размышления, я не замечаю, как мы возвращаемся в городок.

— Слава Эдде! — вздыхает Фенрир, падает на лавочку и вытягивает ноги.

Рядом с ней устраивается Мария, укачивая дочку и напевая колыбельную. Грегори и Аделина машут нам на прощание и уходят к своему домику. Аарон — с расцарапанными лицом и руками, в порваной футболке — покачивается рядом с клумбой и беззвучно шевелит губами.

— Приятно было провести с вами время, — экскурсовод отвешивает лёгкий поклон. — Встретимся на этом же месте завтра, в половину девятого утра. Хорошего вам вечера.

— Погодите! — встрепенулся Аарон, когда экскурсовод отошёл уже метров на пятьдесят, и бросился вдогонку. — Эти цветы… Это садовые ромашки?

— Да.

— Отлично, отлично! — вопит Аарон и под растерянным взглядом экскурсовода падает на колени перед клумбой, срывает пару цветков и начинает их жрать. — Садовая ромашка прекрасно снимает побочные эффекты от жёлтого мухомора!

Никто даже не пытается привести его в чувство. За сегодня все уже привыкли, что Аарон — тот ещё чудик, который вечно находится где-то там, на своей волне. Беседует с инопланетянами.

Экскурсовод уходит. Мы некоторое время молчим. Фенрир с любопытством смотрит на дочку Марии и говорит:

— Она такая маленькая.

— Крошка, да? — ласково улыбается Мария, но улыбка моментально исчезает с её лица, когда она приподнимает рукавчик футболки. Сыпь усилилась. — Только этого не хватало. Кажется, у неё температура, надо заглянуть в медпункт.

Она спешно с нами прощается и уходит. Аарон переползает на соседнюю клумбу.

— А я останусь здесь, — заявляет Фенрир. — Больше и шага не сделаю.

— Ну, спокойной ночи тогда, — я взлохмачиваю ей волосы и хромаю к нашему домику.

— Эй, ты меня бросишь? С этим дураком?

— Девушка, где вы набрались этих слов?

— Эй!

После ужина я сразу же запираюсь в своей спальне, ложусь на кровать и закрываю глаза. Тело становится невесомым, я парю в темноте, а вокруг закручиваются миллионы нитей. Несколько мгновений я наслаждаюсь этим ощущением полной свободы и переношусь в договорённое тело — в уборщицу со Скифии. Она с сыном живёт в Гарлеме — районе преступников и наркоты.

Я лежу в кровати, под одеялом. Её дочь сидит в кресле у окна.

— Чего тебе? — спрашивает она и корчит типичную Эсбеновскую рожу: верхнюю губа поднята в оскале, нос сморщился, глазки превратились в две узкие щелки. — Ты слишком часто ищешь встреч. Влюбился?

— Конечно, в тебя невозможно влюбиться, — я поднимаюсь и чешу потрескавшуюся кожу на руках. Её разъела химическая дрянь для уборки.

— Ну, в таком случае… — усмехается Эсбен и намеренно пошлым жестом спускает с плеча кофточку. — Что насчёт инцеста?

— У меня болит голова, милый, — я пожимаю плечами и перехожу на серьёзный тон: — Польская Семья покупала Прыжки в таможенников? Перевозчиков? Капитанов космолётов?

— Откуда ты… Ах да, частный детектив, — издевательски тянет Эсбен, но отвечает: — Купили десятерых, главные таможенники — по два на каждый спутник. Им нужно было подписать какие-то документы, одобрить перевозки. Единственное…

— Что?

— Обратились уже потом, когда оплатили первую партию. Прислали нового человека, очень торопились и были согласны на все условия.

— Видимо, не сразу сообразили… — я качаю головой.

Всё сходится. Но что-то кажется мне подозрительным. Никаких фактов, только интуиция. Поэтому я прошу:

— Работай осторожнее. Что-то назревает.

Эсбен моментально взрывается — как ядерная бомба, как сверхновая звезда. Меня обдаёт его яростью и слетающей с губ слюной. Он хватает меня за грудки, притягивает вплотную и орёт прямо в лицо, обдавая запахом зубной пасты:

— Ты мне решил указывать?! Возомнил себя главным?! — его трясёт от бешенства, левый глаз дёргается в нервном тике. С каждым словом он повышает голос: — Назревает хаос, и я — его создатель. Слышишь?! Я! Я создал этот хаос, я создал тебя, и я создам новых людей! Вся Коалиция переродится — вот что назревает, понял?

Я отбиваю его руки и отталкиваю к стене, но он быстро реагирует и сразу же подлетает ко мне, вцепляется ногтями в лицо и верещит, как раненая мышь. Мы падаем на пол и катимся по комнате, пиная друг друга ногами. Но моё договорённое тело весит больше, и благодаря этому я получаю преимущество: наваливаюсь сверху, пока Эсбен беспомощно барахтается.

— Ах ты, сука! — хрипит он.

А в следующее мгновение меня выдёргивает в переплетение золотых нитей. Я пытаюсь вырваться из сияющей паутины, пока разум Эсбена атакует меня снова и снова. Он сильнее, Прыжки — это его стихия, и очень скоро я начинаю проигрывать. Когда вокруг моего горла обвивается золотая нить и плотно затягивается, я подключаюсь к чипу и…

Убегаю.

В старика, который валяется в коме.

В девочку, которая поёт на сцене.

В мужчину, который смотрит порно.

Но ни в одном из них я не могу остаться даже на минуту, потому что Эсбен преследует меня. Он всегда где-то рядом, пышущий яростью и желанием меня прикончить.

В медсестре с уколом обезболивающего.

В бэк-вокалистке.

В девушке дрочащего мужика.

Мы меняем тела как перчатки, оставляя за собой разрушение и хаос. Погоня грозит растянуться в вечность — ведь никто из нас не устаёт, — но вдруг Эсбен успокаивается, и в следующих телах мы уже не дерёмся, а разговариваем.

— Извини, немного вспылил, — произносит Эсбен. — С кем не бывает.

— Действительно.

— Мир? — он протягивает руку, и я её пожимаю. — Тяжёлая выдалась неделька. Я надеюсь, ты не решил, что я хочу тебя убить всерьёз?

— Обычная дружеская ссора? — я поднимаю бровь.

— В точку, чёрт возьми! — кричит Эсбен. — Тебе ещё что-нибудь нужно?

— Нет.

— Ну, тогда до встречи.

Человек передо мной начинает удивлённо озираться, и я, не дожидаясь глупых вопросов, возвращаюсь в своё тело.

Безумие Эсбена никогда меня не пугало, но сегодня он перешёл все границы. Крыша у него едет со скоростью света. Раньше это нас и объединяло — мы свихнулись синхронно и одинаково. Кто может понять твоё сумасшествие, как не другой чокнутый? Наша связь укрепилась, стала почти неразрывной.

Мне нравилось, что мы так похожи.

Но сегодня эта мысль меня впервые ужаснула.