Чистая неудача

Глава 1: Щелчок

Тьма сжималась, тяжелая и влажная, как потуги умирающего зверя. Воздух пропитало медью и чем-то гнилостным, сладковато-тошнотворным. Трое. Осталось только трое. Доспехи одного, когда-то сиявшие, теперь представляли собой исковерканную жесть, залитую черной слизью. Он хрипел, прислонившись к обломку колонны, пытаясь поднять щит с выщербленным краем. Другая, эльфийка с лицом, залитым кровью из рассеченного виска, судорожно перезаряжала арбалет, пальцы скользили по тетиве. Третий, маг, бормотал что-то бессвязное, его посох с треснувшим кристаллом дрожал в руках. Перед ними, из клубов неестественного тумана, вытягивалось оно. Не дракон, не демон из знакомых бестиариев. Нечто аморфное, пульсирующее темной плотью, усеянной десятками мерцающих, как гнилые звезды, глаз и щупалец, похожих на перекрученные кишки. Оно издавало звук – низкое, вибрирующее гудение, от которого стыла кровь в жилах и звенело в костях. Оно двигалось медленно, неумолимо, словно сама гибель, принимающая форму. Надежды не было. Только страх, густой и окончательный, заливающий разум.

И тогда, сквозь навязчивый гул и хрипы умирающих, раздался Щелчок.

Четкий. Металлический. Неумолимый. Звук курка, взведенного с холодной уверенностью.

Из тени арки, за спинами обреченных авантюристов, шагнула фигура. Высокая, сгорбленная, окутанная длинным, обгоревшим по краям черным пальто. Лица не было видно под низко надвинутым широким краем шляпы. Фигура не спешила. Не кричала. Не проявляла ни страха, ни ярости. Только абсолютное, леденящее спокойствие.

Пальцы на спусковом крючке сжались.

БАМ!

Москва.

Серый город. Город, где мечты глохнут в пробках на Садовом кольце и растворяются в смоге. Город возможностей, кричащих с билбордов, но лишь для тех, у кого есть нужная связь, нужная сумма, нужная удача. Для остальных – это просто бетонный лабиринт, где ты вечно бежишь по кругу, пытаясь успеть на последний поезд метро до съемной коробки. Где многие добиваются всего чисто из-за удачи, и где есть люди, у которых никогда – никогда – ничего не получится. Просто потому что колесо фортуны прокатилось мимо, оставив их в грязи.

— Малeкaй! Эй, Лазарев! Ты глухой, штоле?! Голос, хриплый от дешевого табака и вечного раздражения, прорезал гул толчеи у метро. Кай вздрогнул, оторвавшись от созерцания трещины в грязном асфальте под прилавком ларька. Его босс, Василий Петрович, человек с лицом вареного рака и вечно мокрыми от пота висками, тыкал толстым пальцем в вяло лежащие пирожки. — Глянь! Опять полдня стоят! Кому нужны твои холодные сопли, а? Я тебе плачу, чтобы ты ворон считал?! Продавать надо, Лазарев! Шевелить булками! А ты стоишь, как пень проклятый, в своем унынии! Последний раз, понял? Последний!

Кай не поднял глаз. Внутри все сжалось в знакомый, тугой комок. Горло перехватило. — Простите, Василий Петрович, — прошептал он, голос едва слышный сквозь шум машин и гомон прохожих. — Просто… сегодня не особо… — «Не особо»?! — Босс фыркнул, брызгая слюной. — У меня бизнес «не особо»! Увольняться будешь «не особо»! Последнее предупреждение, Кай! Понял? Последний раз!

Кай кивнул, глядя на свои потрепанные кеды. «Понял». Да он давно все понял. Его жизнь – это бесконечная череда «последних разов» и «последних предупреждений». Последняя надежда. Последние силы. Последние деньги. Он – мастер проигрывать, специалист по «не особо». Василий Петрович был лишь фоном в этом бесконечном провале.

Дверь кабинета психолога закрылась за ним с тихим щелчком. Не грохотом судьбы, не финальным аккордом – просто щелчком. Кай задержался в полутемном коридоре, опершись лбом о прохладную стену. Запах дезинфекции и старой бумаги. Он только что вывалил перед чужой тетенькой в строгом костюме кучу своего дерьма. Про детство. Про мать с ее «друзьями» и шприцами. Про отца, зарезавшего ее на кухне десять лет назад. Про Весну… Боже, Весну. Ее глаза, когда ее увезли в «Кащенко» после того вечера. Глаза, в которых больше не было ее. Про детдом. Про школу, где его «Малекаем» дразнили до кровавых соплей. Про потерянную квартиру. Про хостел с вечно пьяными соседями. Про ад, который был его повседневностью.

Психолог выслушала. Кивала. Делала записи. Потом вздохнула. Говорила что-то про «тяжелую ситуацию», «ПТСР», «депрессивное расстройство». И закончила, как всегда: «Малeкaй, я очень сочувствую. Но вам действительно нужен не просто психолог, а врач-психотерапевт. Для медикаментозной поддержки. Без этого…» Она развела руками. Мол, мои полномочия кончились. Иди и страдай дальше, но уже с таблетками. Если найдешь деньги на них. И на врача.

Кай вышел на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо влажным холодом. Москва зажгла свои уродливые, кричащие огни. Он достал смятую пачку «Чапман», вытащил последнюю сигарету, закурил, пряча дрожь в пальцах. Дождь моросил, превращая огни фонарей в расплывчатые желтые пятна. Он смотрел на струйки воды, стекающие по грязному пластику урны. «Счастье». Слово из чужого языка. Как его имя. Как его жизнь. Метро уже закрылось. Домой – пешком. Час ходьбы под этим колючим дождем. В хостел. К храпу и вони. К завтрашнему «последнему разу» у Василия Петровича.

В кармане завибрировал дешевый китайский телефон. Незнакомый номер. Кай машинально поднес трубку к уху. — Алло? — Малeкaй Лазарев? — Голос на другом конце был официально-ровным. — Да. — Говорит доктор Мартов, из клиники «Кащенко». У нас для вас новость. Хорошая. Ваша сестра, Весна Лазарева… У нас произошло… почти чудо. Состояние резко стабилизировалось. Она… она пришла в себя. Заговорила. Узнает людей.

Кай замер. Сигарета выпала из пальцев, шипя, угасла в луже. Мир сузился до голоса в трубке. — Ч-что?.. — прошептал он. — Весна… Она…? — Да. Она вас спрашивает. Сможете приехать? Сейчас? Она очень ждет.

В голове что-то громыхнуло. Годами сдерживаемая плотина рухнула. Слезы хлынули ручьем, смешиваясь с дождем на щеках. Он не слышал больше слов доктора. Слышал только одно: Весна. Жива. Ждет. — Да! — выдохнул он, голос сорвался на визг. — Да, я еду! Сейчас же! Спасибо! Спасибо!

Он бросил трубку, не дослушав. Сердце колотилось, как бешеное. Последние деньги? Да похуй! Все отдам! Все! Лишь бы увидеть ее. Лишь бы услышать ее голос. Настоящий. Он судорожно открыл приложение такси, тыча мокрыми пальцами в экран. Машина нашлась быстро – пять минут. Он метался по тротуару, не чувствуя холода и дождя. Внутри пылало. Она жива. Она вернулась.

Такси неслось по ночному МКАДу. Дождь хлестал по стеклам, дворники бешено метались туда-сюда, едва справляясь. В салоне пахло дезодорантом и влажной тканью. Кай сидел, сжав кулаки, глядя в темноту за окном, но не видя ничего. Перед глазами плыли картины детства. Весна, смеющаяся, защищающая его от материнской злобы. Весна, читающая ему книжки перед сном. Весна… до того кошмара. Он молился всем богам, в которых не верил. Просто держись, сестренка. Я еду. Я уже скоро.

— Ну и погодка, а? — сипло пробурчал таксист, пожилой мужик в кепке. — Туман еще поднялся. Видимость – хуже некуда. Вы в центр, говорите? В такую-то погоду…

Кай что-то невнятно промычал в ответ. Его мысли были за сотни километров отсюда, в больничной палате. Он не слышал нарастающего гула двигателя где-то справа. Не видел, как из тумана, из полосы встречного движения, вынырнул, потеряв управление, темный внедорожник. Он несся поперек потока, совершая безумный разворот.

— БЛЯЯЯЯЯТЬ! — дикий крик таксиста врезался в сознание Кая.

Он резко повернул голову. Прямо в бок их машины, ослепляя фарами, как глаза разъяренного зверя, неслась огромная черная масса. Секунда? Меньше. Миг.

УДАР.

Стекло взорвалось миллионом осколков. Металл скрежетал, рвался, складывался гармошкой. Мир опрокинулся. Кай почувствовал, как его тело, не пристегнутое ремнем (он же торопился, он же всегда торопился), с дикой силой швырнуло вперед. Лоб с хрустом ударился о спинку переднего сиденья. Боль. Острая, ослепляющая. Потом – тупая, разливающаяся волной. Он лежал на боку, среди обломков пластика и стекла. Дождь лил ему на лицо. Где-то рядом хрипел таксист. Где-то визжали тормоза других машин. Адский грохот медленно стихал, сменяясь звоном в ушах и… странной тишиной.

Он не мог пошевелиться. Что-то тяжелое давило на ноги. В груди кололо, каждый вдох давался с мучением. Перед глазами плыли красные пятна. Но боль была не главной. Главной была мысль, пробивающаяся сквозь шок и боль:

Весна.

Прости. Не успел.

Прости…

Он попытался сделать вдох. Воздух со свистом вошел в легкие, принеся новую волну боли. Потом – выдох. Тихий, с бульканьем. Темнота на краю зрения сгущалась, накатывая теплой, вязкой волной. Последнее, что он ощутил – холодный московский дождь, смешивающийся с чем-то теплым и соленым на его лице. Слезы? Кровь?

Неважно.

Потом не стало ничего.

Ничего.

Не темнота. Не свет. Не холод. Не тепло. Просто… отсутствие всего. Ощущение невесомости без тела. Мысли без мозга. Он был. И его не было.

И вдруг – осознание. Он думал. Значит, он был. Но где?

Перед ним (если понятие «перед» имело здесь смысл) возникло Сияние. Белое, чистое, ослепительное. Оно не имело четких очертаний – просто сгусток невыносимого света. И в этом свете проступила… улыбка? Острая, широкая, неестественная. Без лица. Без глаз. Просто сияющая дуга, растянутая в беззвучном смехе.

— Привеееет, путешественник! — Голос прозвучал прямо в его… сознании? Душе? Он был легким, игривым, как у парня, подкалывающего друга. И от этого – бесконечно чудовищным. — Ну и дела! Прямо таки карамболь! Знаешь, я редко так веселюсь. Особенно с такими… ну, знаешь, заурядными пешками.

Кай (если это еще был Кай) не мог ответить. Он мог только ощущать.

— Ладно, не пугайся! — продолжил Голос, и острая улыбка в сиянии, казалось, стала еще шире. — Я тут, можно сказать, по долгу службы. Видишь ли, твоя маленькая партия на шахматной доске под названием Земля… закончилась. Мат, королю – ну, в смысле, тебе. Шах и мат! Ха-ха!

Внутри того, что было Каем, не возникло ни страха, ни протеста. Только ледяное, абсолютное опустошение. Конец. Как и все остальное.

— Но я не злой! — воскликнул Голос с фальшивой обидой. — Я же бог! В каком-то смысле. Ну, для твоей планетки – точно. Так вот, милостивый, как есть, предлагаю тебе выбор! Вариант первый: Вечный Поход. Тишина. Небытие. Ну, или что-то вроде того. Скучновато, но надежно. Вариант второй… — Голос сделал драматическую паузу. — …перезагрузка! Новый мир! Новое тело! Шанс! Счастье! Ну, или что-то его напоминающее. Ну? Интересно?

Новый мир? Мысль, слабая, как тлеющий уголек, шевельнулась в пустоте. Шанс? Счастье? Слова из детских сказок. Но после того ада… после Весны, которую он так и не увидел… Любой шанс. Любой.

Он захотел. Отчаянно, иррационально.

— Да… — пронеслось в ничто его немое согласие. — Да! Новый мир!

— Отлично! — Голос зазвенел довольством. — Договорились! Не благодари! Хотя… ты все равно не сможешь. Удачи там! Или не очень… Кто знает? Ха!

Сияние начало меркнуть. Улыбка таяла. Ощущение собственного «я» Кая растворялось, уносилось куда-то в бездну, к новому началу. Последнее, что едва уловимо коснулось его угасающего сознания, был тот же Голос, но теперь звучавший не для него. Легко, почти небрежно, как будто брошенное в пространство между мирами:

— …Прости, Вранд, что без твоего согласия… — Пауза. И тихий, полный циничного веселья шепот: — …Но думаю, будет забавно.

Белоснежное Сияние окончательно погасло, оставив после себя лишь эхо широкой, острой улыбки, расплывавшейся в бесконечной Пустоте. И только.

Глава 2: Тепло

Тепло.

Сначала просто... тепло. Густое, обволакивающее, как будто я плаваю в самой черной, самой спокойной смоле. Ни рук, ни ног, ни тела – просто ощущение тепла и невесомости. Глухой стук где-то далеко: тук-тук, тук-тук. Мое сердце? Или чье-то еще? Мысли вязкие, как патока.

Кошмар... Это же был кошмар, да? Москва. Дождь. Фары. Весна... Прости... Просто страшный сон. Скоро проснусь. Обязательно проснусь. Тепло... так хорошо...

Но потом тепло стало... тесным. Давящим. Как будто стены сжимаются. Стук участился, застучал, как барабанная дробь паники. И началось. Толчки. Сильные, неумолимые. Меня сдавило, потащило куда-то вперед и вниз, в узкий, сопротивляющийся туннель. Не боль – жуткое, сковывающее давление. Хотел вдохнуть, крикнуть – нечем! Только слепая, животная паника: ВЫБРАТЬСЯ!

Холод.

Резкий, как удар ножом. Ослепительный свет ворвался сквозь веки. Воздух – первый, обжигающе холодный глоток – ударил в легкие. И мир взорвался... моим криком. Тонким, визгливым, младенческим. Не мой голос! Совсем не мой! Но это был я.

Свет резал глаза. Тени метались. Голоса – громкие, незнакомые, перекрывающие мой визг – гудели вокруг. Ничего не понимаю... Звуки лились потоком – странные, гортанные, шипящие, иногда мелодичные. Красиво, как песня незнакомой птицы, но абсолютно чуждо. Какой язык? Где я? Что они говорят?!

Сильные руки подхватили меня. Подняли. Крупное лицо в тени склонилось надо мной. Мужчина. Темные волосы, собранные сзади. Серые глаза – острые, как сталь, но сейчас в них светилось что-то... теплое? Сложное. Он двигал губами. Звуки текли из его рта – те же странные, красивые, бессмысленные ноты. Я ловил только интонацию: Тепло. Уверенность. Защита. Отец? Мысль пронзила шок. Отец... Значит... Тот Сияющий* не соврал? Я... переродился? Не радость. Не страх. Ледяное оцепенение. Я – младенец. В чужом мире. С чужим отцом, чьи слова – лишь музыка без партитуры. Что-то вроде "Блад...грис"?

Беспомощность.

Жизнь сжалась до примитива. Голод – острый, сосущий, заставлявший орать, пока к лицу не прижималось что-то теплое, пахнущее молоком и... женщиной. Цветочный запах, трава. Мать? Ее лицо – расплывчатое пятно нежности и печали. Ее голос – мягкий поток тех же чужих звуков. Я запоминал звукосочетания: "Си-га-та". Сон – черный, без снов (кроме... точек...), дающий передышку. Дискомфорт – мокрые пеленки, колючая ткань, собственные дергающиеся ручонки, которые не слушались.

Мир был расплывчатым пятном. Свет. Тень. Карусель лиц, склоняющихся надо мной. И все тот же поток чуждой музыки. Я ловил звуки, пытался связать их с действиями, с предметами. Мужчина с серыми глазами – "Раст". Пах металлом, лесом, потом. Появлялся редко. Его голос – отрывистый, твердый. Другие голоса: "Нурс" (та, что чаще меня пеленает?), "Хелм" (тот, кто громко топает и звенит железом?).

Я пытался шевелить пальцами. Неуклюже. Как будто управлял куклой по радио с помехами. Вид туманный, но цвета – яркие, кричащие. За окном – острые шпили, темное дерево, камень. Цветные блики от стекол. Ничего похожего на Москву. Чужое. Все – чужое. Но... пока не страшное. Пока тепло. Пока этот поток звуков от Си-га-ты убаюкивает.

Огни и Жидкость.

Однажды Си-га-та укутала меня в мягкий плащ с вышитыми значками и вынесла. Холодный воздух ударил в лицо – чихнул. Мы во двор. Огромный, каменный, как крепость. Посредине – Раст. Без плаща. Простая рубаха, сапоги. Лицо – камень. Сосредоточено.

Си-га-та что-то шепнула, ее голос дрожал. Смотрела на Раста. Он бросил короткий, твердый звук в ответ. Повернулся к пустоте. Поднял руку. Ладонь вверх.

Мир взорвался.

Сначала – над его ладонью сгустился туман. Быстро. Очень быстро. За секунду – шар! Прозрачный, сверкающий, размером с тыкву. Вода! Чистейшая. Переливается. Раст плавно отвел руку – шар поплыл по воздуху! Оставляя мокрый след. Потом – сжал кулак. Хлоп! Шар исчез, мокрое пятно на камнях.

Я замер. Взрослый разум внутри заорал: Магия! Настоящая! Не фокусы! Сердце колотилось как бешеное. Что дальше?

Раст снова поднял руку. Запахло гарью. Искра! Вспыхнула над ладонью. Росла. Плескалась! За секунду – шар огня! Яростный, живой, размером с мою новую голову. Жар волной докатился до меня. Раст – резкий толчок рукой! БА-БАХ! Огненный шар врезался в каменную плиту у стены. Треск! Дым. Обугленный след. Шара нет.

Боже... Мысль мелькнула дико. В каком мире я оказался? Я уставился на Раста. Ужас и... жадный интерес горели внутри. Что еще?

Он обернулся. Серые глаза впились в мои, широко распахнутые. На его лице – что-то вроде... гордости? Удовлетворения? Подошел. Си-га-та слегка екнула, но не отшатнулась. Раст выхватил с пояса маленький кинжал. Острый. Блеснул. Быстрое движение – чик! – по своей ладони!

Си-га-та вскрикнула. Раст лишь покачал головой, не отводя глаз от меня.

Красное. Алое. Выступило на светлой коже. Капля. Должна стечь... Не стекает. Замерла. Потом... поползла назад! По капле, по нитке, втягивалась обратно в порез! Кожа смыкалась, как на быстрой перемотке. Через мгновение – только розовая полоска. Она бледнела. Исчезала. Чистая ладонь. Только капелька красного на кинжале.

Раст убрал клинок. Поднял чистую ладонь. Коснулся моего лба. Прикосновение – горячее, твердое. Он снова заговорил. Те же чужие, гортанные звуки. Но теперь я уловил знакомое сочетание: "Крат". И еще одно, повторяющееся: что-то вроде "Бладгрис". Он смотрел мне в глаза очень серьезно. Говорил о чем-то важном. О красном? О силе? Обо мне? Тон был как удар гонга: весомый, полный значения, которое я не мог понять. Он произнес длинную фразу, закончив ее твердо: "Крат Бладгрис".

Он наклонился. Губы – твердые, теплые – коснулись моего лба. Пахли железом и дымом. Потом выпрямился, кивнул Си-га-те, и ушел. Шаги гулко били по камню.

Я лежал, ошеломленный. Красное... Жидкость... Контроль... Магия? Бладгрис... Это имя? Моя фамилия? Какой ад, Сияющий? В какой ад ты меня бросил? Горечь подкатила к горлу. Но тут же робкая, предательская мысль: А может... рай? Сила. Отец, могучий, но... заботливый? Мать, нежная. Тепло. Безопасность. Может... шанс? Может... счастье?

Три черные точки. Как глаза. Запах гнили. Сладковатый, тяжелый. Наполняет легкие. Нечем дышать. Тьма внутри. Холодный картон под пальцами. Открой... открой... Палец тянется к крышке...

Я проснулся. Резко. От запаха гнили и холода картона. Сердце колотилось, как птица в клетке. Где я? Тусклый свет. Знакомая комната. Высокий потолок с деревянными балками. Я в своей кровати. Не младенец. Тело... больше. Сильнее. Пять лет. Пролетели как странный, теплый сон.

Я – Крат. Крат Бладгрейс. Знаю. Привык к имени. Привык к телу. Почти.

Язык... Теперь понимаю. Словно пелена спала. Те чужие, красивые звуки сложились в слова, слова – в предложения, предложения – в смысл. "Есть". "Спать". "Мама". "Папа". "Иди сюда!" "Нет!" (очень полезное слово). "Магия". "Кровь". Кровь. И Бладгрейс? Или Кровавые Грезы? Фамилия. Моя фамилия. Осознание пришло позже, когда я услышал, как слуги говорят о "Доме Бладгрейсов", о "магии крови". Тогда я вспомнил ту сцену во дворе. Отца. Его ладонь. Кровь, подчиняющуюся его воле. Моя судьба? Письменность... Эти закорючки на пергаментах в кабинете Раста – все еще тайна. Как китайская грамота. Чужое. Но звуки... звуки теперь были моими.

Жизнь? Странная. Беззаботная? Наверное. Учусь... всему. Ходить (уверенно), бегать (иногда падаю), говорить (уже почти без ошибок). Исследую поместье – огромное, темное, готическое, но... дом. Есть слуги. Нурс (няня) почти не нужна. Хельмгард, капитан стражи. Суровый, но кивает мне уважительно. Меня. Уважительно. Непривычно.

Мама (Сигата) нежна. Пахнет травами и печалью, но улыбается чаще. Папа (Раст)... далек. Занят делами поместья, магией, чем-то важным. Но когда приходит - смотрит оценивающе. Иногда спрашивает что-то. Проверяет. Растет ли в тебе сила, сын? Говорит мало, но когда говорит - слушают все.

И есть... Сюрприз. Я же не слепой. Мама... изменилась. Стала медлительнее. Рука часто на животе. Ребенок. Новый ребенок. Брат? Сестра? Странное чувство. Ревность? Любопытство? Я сам еще ребенок в их глазах... но внутри – двадцать четыре года тоски и потерь. Кто придет в этот странный, магический мир?

Виолетта.

Она пришла в мир громко. Шум. Крики Мамы (на этот раз - от боли). Беготня. Потом - тишина. Папа пришел в мою комнату. Лицо... непривычно мягкое. Усталое, но без привычной суровости. Глаза светились чем-то глубоким. — Крат. Идем. Твоя сестра.

Он взял меня за руку (его ладонь все так же горяча и тверда) и повел в покои Мамы. Она лежала, бледная, но улыбающаяся. В ее руках – крошечный сверток. Из него торчало личико. Красное, сморщенное, с закрытыми глазками.

— Виолетта, — прошептала Мама, глядя на меня. — Твоя сестра, Крат. Виолетта Бладгрейс.

Папа подвел меня ближе. Аккуратно поднял мою руку. Поднес мой указательный палец к крошечной ладошке младенца. Маленькие, слабые пальчики рефлекторно сжались вокруг моего. Тепло. Хрупкость. Невероятная хрупкость. Как у птички.

Внутри все сжалось. Сестра. Весна... Виолетта... Эхо прошлой боли смешалось с новой, щемящей нежностью. Я посмотрел на это крошечное существо, беззащитное и доверчивое. На ее сжатые кулачки. На мой палец в ее хватке.

Никто не тронет тебя, — пронеслось в голове с железной ясностью, как клятва самому себе. Ни боги, ни люди, ни проклятия этого мира. Я подарю тебе счастливую жизнь. Я спасу тебя. Клянусь кровью Бладгрейсов. Клянусь.

Папа положил свою большую руку поверх наших сцепленных пальцев – моих и Виолетты. Тяжелая, твердая ладонь. Горячая. Как печать. Как обещание силы, данной для защиты.

Я стоял, глядя на спящее личико сестры, чувствуя ее хватку и тяжесть отцовской руки. Тепло разливалось по груди. Надежда? Любовь? Что-то новое и хрупкое, пробивающееся сквозь старую боль.

А где-то в глубине памяти, как миазмы из забытой могилы, запах гнили начал расцветать. Тихо. Неотвратимо.

*Сияющий - так Крат/Кай решил называть бога

Глава 3: Обыденность

Тихий вечер опустился на поместье Бладгрейсов, окрашивая высокие готические окна в оттенки индиго и пурпура. В детской Виолетты пахло молоком, теплым деревом колыбели и… спокойствием. Моим спокойствием. Я сидел на краю ее кроватки, старенький сборник сказок (подарок Сигаты на мои прошлые именины) открыт на коленях. Виолетте был всего год, но ее огромные, темные, как спелые сливы, глаза смотрели на меня с бездонным вниманием, ловя каждый звук.

— …И тогда Снежная Королева увезла мальчика Кая далеко-далеко, в свой ледяной дворец, — читал я, стараясь вложить в голос таинственность. Мои пальцы сами собой сжали страницу. Кай. Звучало почти как мое… старое имя. Как эхо из другого ада. Но здесь, сейчас, для Виолетты, это был просто герой сказки. — Его сердце заледенело, и он забыл про дом, про бабушку… и про Герду.

Виолетта агукнула, потянув пухлой ручкой к книжке. Я убрал ее повыше, улыбнувшись. — Не-не, разорвешь. Герда его спасет. Обязательно. Потому что она его любила. — Я поймал ее ладошку, осторожно сжал. Ее пальчики тут же обхватили мой палец. Все тот же доверчивый захват, как в день ее рождения. Я не дам тебя заморозить, — подумал я, глядя в ее бездонные глаза. Ни Снежной Королеве, никому.

Дочитав главу про оленя и северное сияние (Виолетта к этому моменту уже клевала носом), я аккуратно закрыл книгу. Склонился, поцеловал ее в теплый, пахнущий молоком лобик. Она вздохнула во сне, улыбнувшись чему-то своему. Мир.

Я вышел в коридор, прикрыв дверь. Тишина поместья, нарушаемая лишь потрескиванием факелов в железных держателях, обычно успокаивала. Но сегодня… Сегодня что-то было не так. Едва я сделал пару шагов по направлению к своей комнате, в груди вспыхнула боль.

Не просто дискомфорт. Глухая, давящая тяжесть, как будто на сердце положили раскаленный камень. Я остановился, прислонившись к прохладному камню стены. Вдох… выдох… Боль не уходила. Наоборот, она начала пульсировать. И вместе с пульсацией пришло… ощущение.

Будто внутри моих вен, вместо крови, побежало что-то новое. Теплое, живое, искристое. Словно светящийся песок или миллионы крошечных звезд смешались с плазмой. Это было странно, незнакомо, но… мощно. Поток этой внутренней энергии нарастал вместе с болью, заполняя каждую клеточку. Я чувствовал, как она бьется в висках, стучит в кончиках пальцев, пульсирует в груди в такт моему учащенному сердцебиению. Мана? — мелькнула догадка сквозь нарастающую волну жара и давления. Она пришла? Так вот как это…

Темнело в глазах. Звон в ушах заглушал тишину коридора. Камень в груди раскалился докрасна. Я попытался сделать шаг – ноги не слушались. Стена уплыла из-под ладони. Пол резко приблизился…

Я открыл глаза. Знакомый потолок моей комнаты. Тусклый свет масляной лампы на столе. И влажная прохлада на лбу. Нурс, ее лицо, изрезанное морщинами, как старая карта, склонилось надо мной с выражением беспокойства.

— Очнулся, молодой господин? — ее голос, обычно такой бодрый, сейчас звучал тихо. — Упал в холле. Как подкошенный. Я вас сюда перенесла. Как себя чувствуете?

Я попытался приподняться. Голова гудела, как улей, но та адская боль в груди утихла, сменившись странной, приятной усталостью. И… ощущением. Оно все еще было там. Тот самый поток звездного песка в венах. Теплый, живой, послушный. Я сжал кулак – энергия отозвалась легким покалыванием. Мана. Действительно она.

— Я… — мой голос звучал хрипло. — Я в порядке, Нурс. Просто… закружилась голова.

Дверь открылась без стука. В проеме возник Раст. Он был в тренировочной тунике, пахнул вечерней прохладой и… нетерпением. Его серые глаза, острые как сканеры, мгновенно оценили меня, Нурс, полотенце на моем лбу.

— Время пришло, — произнес он, не тратя слов на приветствия. Его голос вибрировал от сдержанного напряжения. — Мана пробудилась. Я чувствовал волну из кабинета. — Он подошел ближе, его взгляд задержался на моем лице. — Боль была сильной. Очень. Удивительно, что ты не кричал. Большинство орет как резаные.

Я пожал плечами, отводя взгляд. Кричать? В прошлой жизни я научился глотать крики раньше, чем слова. Когда мать била, когда в школе задирали, когда в детдоме отбирали последнее… Боль была фоном. Кричать было бесполезно. Только хуже. "Терпи, Кай, терпи, никто не поможет" – вот мой девиз. Я просто… терпел. Как всегда. — Было терпимо, — буркнул я.

На лице Раста мелькнуло что-то нечитаемое. Уважение? Недоумение? — Терпимо? — он хмыкнул. — Крепок духом. Я горжусь тобой, сын.

"Горжусь".

Слово ударило меня сильнее любой магической волны. Простое слово. Тихо сказанное. Но оно вонзилось в самое нутро, в ту заледеневшую часть, где жил Малекай. Гордится мной? Никто… Никогда… Ни за что не гордился. Ни за жалкие попытки учиться (хотя я действительно старался, просто голова не варила), ни за то, что терпел издевательства молча (учителям было плевать, лишь бы не шумел), ни за то, что просто… выживал. Я был пустым местом. Человеком, которого не за что хвалить. А тут… отец. Могучий маг крови. Говорит: "Горжусь". За то, что я не закричал от боли. За то, что терпел. Внутри что-то дрогнуло, сжалось в комок, грозя прорваться чем-то теплым и неудобным. Я опустил глаза, борясь с внезапной влагой в них. Просто кивнул.

— Теперь, — голос Раста вернул меня в реальность, снова стал деловым, но с горящими искрами энтузиазма в глазах. — Двор. Сейчас же. Почувствовать ее – мало. Нужно научиться направлять. Создать первое заклинание.

— Но… я еще не поел, — попытался я возразить, чувствуя слабость в ногах.

— Поешь потом! — отрезал Раст, уже поворачиваясь к двери. Его нетерпение было почти осязаемым. — Сейчас важнее поймать первый импульс, пока мана свежа и сильна! Идем, Крат!

Ночной воздух во дворе был свеж и звонок. Луна, холодная и серебристая, освещала каменные плиты. Раст встал напротив меня, его фигура казалась еще более монументальной в лунном свете.

— Магия, сын, — начал он, и его голос звучал как лекция для посвященных. — Это не просто огонь и вода. Это дыхание мира. Основа всего. Она бывает привязана к стихиям – огонь, вода, земля, воздух. А бывает… иная. Не-элементальная. Сила воли. Иллюзии. Жизнь… и смерть. — Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелее. — И кровь. Наша сила. Наша гордость. Но до крови тебе еще далеко. Сначала – основа. Сначала – почувствовать поток и дать ему форму.

Он велел мне закрыть глаза. Сосредоточиться. Не на мыслях, а на ощущении. На том теплом, искрящемся потоке, что бежал по моим венам. Представить его. Увидеть внутренним взором.

— Чувствуешь? — его голос доносился как сквозь вату. — Это она. Твоя жизнь. Твоя сила. Она течет из сердца, растекается по сосудам, питает каждую клетку. Собери ее. Не всю, каплю. В ладонь. Представь, как она собирается там. Теплый шар света. А теперь… отпусти. Дай ей выйти. Произнеси заклинание – любое, самое простое. "Искра". "Капля". Что угодно. Важен импульс, намерение.

Я сосредоточился. Глубоко. Очень глубоко. Я чувствовал этот поток. Он был… прекрасен. Живой, послушный, мой. Я представил его, бегущим к моей правой ладони. Собирающимся в теплый, пульсирующий комок света. "Шар", — подумал я, забыв про "искру" или "каплю". Просто шар. Светящийся шар.

Я не произносил заклинания вслух. Я просто… захотел. Вложил в этот воображаемый шар все свое удивление, восторг от этой новой силы внутри. И почувствовал, как мана хлынула в ладонь, послушная и мощная. Тепло сменилось жаром, потом почти ожогом. Я открыл глаза от неожиданности.

Передо мной, на уровне моей груди, парил огромный шар воды. Чистой, прозрачной, переливающейся в лунном свете. Он был размером с мою голову! Гораздо больше того, что Раст создавал на моих глазах, когда я был младенцем!

— ААА! — вскрикнул я от неожиданности и испуга. Шар дернулся и лопнул с громким хлопком. Ледяная волна обрушилась на меня и Раста, обдав нас с ног до головы.

Я стоял, мокрый и дрожащий, ожидая гнева. Но его не было. Раст вытирал лицо рукавом туники, но его глаза… его глаза горели невероятным, диким восторгом. Он смотрел на меня не как на сына, а как на… феномен.

— Без… заклинания… — прошептал он, голос прерывался. — Ты не произнес ни слова! Ты просто… создал его силой мысли и воли! — Он шагнул ко мне, схватил за плечи. Его пальцы впились в мокрую ткань. — Крат! Это… это редчайший дар! Очень редкий! Даже среди Бладгрейсов не у каждого он есть! Ты… — Он замолчал, словно не находя слов, просто тряся меня от возбуждения. Его гордость была огненным шаром, затмевающим луну.

Я не успел ничего сказать. Наш взгляд привлек мягкий свет у входа во двор. Там стояла Сигата. Она держала на руках завернутую в теплый плед Виолетту. Малышка, разбуженная, наверное, хлопком, смотрела на нас широкими глазами. Увидев мое мокрое, растерянное лицо и восторженного Раста, Сигата расплылась в самой теплой, самой беззаботной улыбке, которую я когда-либо у нее видел. А Виолетта… Виолетта залилась тихим, звонким смешком, тыча пальчиком в нашу сторону.

Раст рассмеялся в ответ, глубоким, грудным смехом, которого я от него никогда не слышал. Он отпустил мои плечи и махнул рукой Сигате и Виолетте. Мы пошли к ним по мокрым камням. Луна освещала наш путь. Я чувствовал капли воды, стекающие по шее, но внутри горело. Тепло от маны, тепло от взгляда Сигаты, от смеха Виолетты, от сияющих гордостью глаз Раста. Это тепло растекалось по груди, вытесняя старый холод, наполняя до краев.

— Я счастлив, — сказал я вслух, не думая. Просто констатация факта, вырвавшаяся из самой глубины. — Вот прямо сейчас.

Сигата ахнула тихо, ее улыбка стала немного смущенной, но не исчезла. Раст остановился, посмотрел на меня. Его восторг немного угас, сменившись чем-то более глубоким, более… человеческим. Он положил свою тяжелую, все еще влажную руку мне на голову.

— И я, сын, — сказал он тихо, но очень отчетливо. Его взгляд скользнул к Сигате, к смеющейся Виолетте. — Я тоже счастлив. У меня… есть вы...

Мы стояли так, мокрые, под холодной луной – маг крови, его жена, его дочь и я, его необычный сын, впервые ощутивший силу и тепло этого мира. И в этот миг, этот единственный, хрупкий миг, слова Раста казались не просто фразой. Они казались правдой. Самой чистой правдой. Я поверил. Я позволил себе поверить.

Глава 4: Пытка

Черт возьми, я ненавижу учителей. Вот честно, если бы тот Сияющий Ублюдок предупредил, что «счастливая жизнь» в новом мире будет означать еще больше парт, учебников и вечно недовольных рож, я бы, наверное, предпочел «вечный поход». На следующий же день после того водного фейерверка и папиных слов «горжусь тобой», Раст нанял целую свору репетиторов. Теперь моя «беззаботная жизнь» выглядит так: Утро: Теория магии с сухарем Маэстро Элдриком, который пахнет пылью и разочарованием. День: Практика элементальной магии с магистром Лиреей, чье терпение тоньше папируса. Вечер: Издевательства… то есть, тренировки с Хельмгардом, стражником поместья. Ночь: Попытка не уснуть лицом в суп за ужином.

Играть с Виолеттой? Ха! Я вижу ее мельком, когда несусь с одного урока на другой. Она машет мне пухлой ручкой из-за угла, а я, как проклятый, уже слышу голос Элдрика: «Молодой господин Бладгрейс, вы опаздываете на анализ рунных потоков!» Ад. Просто ад в бархатных перчатках.

И все из-за этой чертовой маны и моей «редкой одаренности». Давайте, раз уж я влип, разберемся, что к чему. Папа в общих чертах объяснил, но учителя вдалбливают подробности, как гвозди в крышку гроба.

Магия. Делится на два костяка:

Элементальная: Все, как в дешевых аниме, которые я помню с Земли. Огонь, плюющийся в лицо? Пожалуйста. Вода, способная смыть деревню? Легко. Земля, встающая стеной? Ага. Воздух, режущий как бритва? Без проблем. Сюда же – Свет (ослепляет, лечит, жжет нечисть) и Тьма (разъедает, скрывает, давит волю). Основа основ. Предсказуемая. Скучная.Не-Элементальная: Вот где начинается настоящий цирк. Это магия концепций, состояний или материй, не вписывающихся в стихии. Предел – твое воображение и сила воли (ну, и количество маны, само собой). Вот что вбивают мне в голову:Кровь: Наша семейная «фишка». Контроль над своей и чужой кровью. Усиление, ослабление, формирование оружия, заживление (или наоборот). Мощно. Жутковато.Плоть/Кость: Трансформация, усиление, регенерация или… разложение собственного тела или тела противника. Не для слабонервных.Гниль/Распад: Ускорение разложения чего угодно – от еды до каменных стен. Крайне мерзко и опасно.Иллюзия: Искажение восприятия. От миражей до полного погружения в кошмар.Гравитация: Контроль над весом и притяжением. От прыжков на крыши до вдавливания врага в пол.Память/Эмоции: Чтение, стирание, подмена. Опасная игра с разумом.Звук: От шепота на расстоянии до разрушительного резонанса, разрывающего внутренности.И вот главный сюрприз: Мана при пробуждении – лотерея. Один шестилетка может едва зажечь искру. Другой – случайно спалить сарай, чихнув. Почему? Хрен его знает. Объединение Магов бьется над этой загадкой столетиями. У меня, по словам вытаращенных учителей, «потенциал выше среднего, достойный Дома Бладгрейсов». А мой «редкий дар» невербального каста? Он просто сводит их с ума.

— Молодой господин, концентрация! – шипит магистр Лирея, когда я мысленно создаю шар света, просто захотев его, вместо того чтобы бормотать древний стишок. – Без дисциплины ваш дар станет вашей погибелью!

Вот и весь их подход. «Редкий дар» = «Надо вломить в десять раз жестче». Никаких поблажек. Только гранит науки и магические дубины. Мой мозг кипит, тело ноет.

И как вишенка на этом дерьмовом торте – фехтование. Да-да. Хоть Бладгрейсы веками славились именно магией крови, а не умением махать железяками, Раст решил: «Надо». И поручил это… Хельмгарду.

— Вставай, Крат. Я ж даже сражаюсь не в полную силу.

Голос, как скрип ржавых ворот над могилой. Я лежу на спине во внутреннем тренировочном зале, выложенном темными плитами. Над мне нависает фигура в практичных кожаных доспехах. Хельмгард. Его лицо – как будто вытесано из того же гранита, что и стены поместья: морщины-шрамы, глубоко посаженные глаза цвета мокрого камня, коротко стриженные седые волосы. Он держит тренировочный деревянный меч с такой легкостью, будто это перо. Я только что получил этим «пером» по ребрам, пытаясь отразить его удар. Опять.

— Шутите? – кряхтя, поднимаюсь. – Это ваша «неполная сила»? Чуть кишок не выбило.

Хельмгард пытается улыбнуться. Получается жутковатый оскал, как у старого волка, вспомнившего молодость.

— В Госаро, – произносит он своим скрипучим басом, – где я родился, шестилеток били куда больнее. Чтобы выжили.

Он не шутит. Он констатирует. Хельмгард – из страны Вагенрок. Родился в Госаро, столице, которая славится не политиками, а воинами. Ученик самого Дриуза – легенды, чье имя до сих пор заставляет вздрогнуть ветеранов войн с Даренгиром, еще одной странной страной. О тех войнах Хельмгард говорит мало. Только: «Было жарко». Но медали за отвагу и доблесть, что пылятся где-то в его сундуке (я видел однажды, когда помогал искать старую карту), говорят сами за себя. После «выхода на пенсию» (как он это называет) решил посмотреть мир. Так и добрался до Лейнфолла. Нашел работу в поместье Бладгрейсов. Сказал Расту: «Вашим детям нужен кто-то, кто научит их стоять на ногах, когда магия не сработает». Папа оценил.

Ах да, Лейнфолл. Страна, в которой я имею счастье надрывать задницу с утра до ночи. Наше поместье – островок готического спокойствия в паре часов езды от столицы, Врайденрога. Город возможностей, центр магии, политики и всего такого. Пока я знаю его только по рассказам.

Хельмгард снова принимает стойку. — Основная стойка. Прием «Река встречает скалу». Защита от диагонального удара. Покажи. Без соплей.

Я вздыхаю, принимаю положение, держа свой деревянный меч. Учусь. Потому что «надо». Потому что Раст сказал. Потому что где-то в глубине черепа сидит Кай, который знает: мир – дерьмо, и надеяться можно только на себя. И лучше, если у тебя в руках будет не только магия.

После того как Хельмгард посчитал, что я достаточно напоминаю мокрое, избитое полотенце, он кивнул: — Ладно. На сегодня хватит. Завтра – партер. Учись падать.

Ужин прошел в полубреду. Я механически запихивал в себя тушеного цыпленка с кореньями, кивая на редкие вопросы Сигаты. Она выглядела усталой. Виолетта в этом возрасте – вечный двигатель разрушения, требующий глаз да глаз.

— Я уложу Ви, – сказал я, отодвигая тарелку. Сигата хотела возразить, но я перебил: – Серьезно, мам. Ты еле на ногах стоишь. Иди отдохни. Я справлюсь.

В ее глазах мелькнула благодарность и тень тревоги – она знала, как я загружен. Но я настаивал. Мне нужно было это. Увидеть ее. Убедиться, что вся эта муть с уроками того стоит.

Виолетта, как маленький ураган, носилась по своей комнате, но увидев меня с книгой, моментально примчалась и вскарабкалась на кровать.

— Сказку! – потребовала она, утыкаясь головой мне в бок.

— Какую? – спросил я, листая сборник.

— Про принцессу! Спящую!

Спящую красавицу. Ирония. Я усмехнулся про себя. Ладно уж.

— Жили-были король с королевой, – начал я, и усталость вдруг немного отступила, смытая теплотой маленького тела, прижавшегося ко мне, и ее доверчивым взглядом. – И очень они мечтаали о ребенке…

Голос мой звучал монотонно, но Виолетта слушала, затаив дыхание. За окном сгущались сумерки, окрашивая поместье в сизые тона. Где-то там были учебники, руны, деревянные мечи и вечно недовольные учителя. А здесь, сейчас – только я, моя сестра, и старая сказка о проклятии, вечном сне и спасении. Пусть ненадолго.

Я читал, следя, как ее ресницы все чаще слипаются, как дыхание становится ровным и глубоким. Когда она наконец уснула, я еще минут пять сидел неподвижно, гладя ее мягкие волосы.

Я справлюсь, – подумал я, глядя на ее спокойное личико. Для тебя.

В коридоре, за закрытой дверью, пахнуло пылью и… чем-то еще. Словно далекий, едва уловимый шлейф от давно забытого кошмара. Я отмахнулся. Усталость. Просто усталость.

Завтра снова Элдрик, Лирея и Хельмгард. Бесконечная гонка только начинается.

Но пока – тишина.

Глава 5: Тайна

Два года. Странно, как время здесь течет иначе. Не то чтобы быстрее или медленнее, а… плотнее. Два года назад я был измотанным щенком, которого гоняли учителя и Хельмгард. Сейчас мне восемь. Я все еще учусь, но адский темп сменился на жесткий, но терпимый график. Магия крови? Пока под контролем только моя собственная – могу ускорять заживление царапин, чувствую ее пульс в себе и других (это странно, особенно когда Виолетта простужена – ее кровь «звучит» хрипло). Элементальные стихии подчиняются куда охотнее, особенно вода. Невербальный каст? Теперь это мой конек, хотя Лирея все равно хмурится и требует «формальной точности». Но главное – время. Его стало больше. Достаточно, чтобы дышать. Достаточно, чтобы гулять с Виолеттой.

Мы бродим по западному саду поместья, где высокие, подстриженные кусты образуют лабиринт. Виолетте три. Она – комок неиссякаемой энергии в платьице, вечно запачканном травой. Она бежит впереди, смеется, хватает меня за руку и тянет за собой, показывая на бабочку или необычный камень.

— Кратик, смотри! Сокровище! – Она торжественно поднимает гладкий, белый камешек.

— Ого, настоящий алмаз, – серьезно отвечаю я, принимая «клад». Ее глаза сияют от гордости.

В эти моменты я ловлю себя на мысли: Так должно было быть. Так Весна водила бы меня в парк, будь у нас другая жизнь. Будь мать… нормальной. Будь отец… не убийцей.

Воспоминание ударяет, резкое и яркое:

Кухня в хрущевке. Вечер. Сквозь грязное окно пробивается тусклый свет фонаря. Я сижу на стуле, футболка рваная у плеча. Губа распухла. Весна, ее лицо бледное и усталое, с натянутой решимостью, мажет мою ссадину на локте зеленкой. Щиплет. — Кай… что случилось? – голос ее дрожит. — Упал, – бормочу я, глядя на линолеум с трещинами. Где-то в коридоре слышен пьяный смех соседей. Стыд жжет сильнее зеленки. Она замолкает. Знает, что вру. Не мог так «упасть». Синяки под глазом, разбитые костяшки пальцев. Она знает – бьют. Но не лезет. Не кричит: «Кто?! Я им покажу!» Она просто… делает свое дело. Надеется, что я хоть в школе отличник. Хоть там у меня все хорошо. Но и там – провал. Двойки. Недопонимание. Я старался, честно старался, но буквы путались, цифры не складывались. Еще один повод для стыда. Она заканчивает. Ставит баночку. Я встаю. Подхожу к ней сзади, пока она моет руки в раковине. Обнимаю. Кладу голову ей на спину. Пахнет дешевым мылом и усталостью. — Я люблю тебя, – вырывается шепотом, почти плача. Она замирает. Ее рука ложится поверх моей. Тепло. На мгновение весь ад отступает. — Я знаю, зайчик. Я тоже.

Виолетта тянет меня за руку. — Кратик, чего замер? Бежиииим! Там дракон! – Она указывает на куст, отдаленно напоминающий что-то зубастое.

Я улыбаюсь, гоня прочь тень прошлого. — Бежим! Но дракон наш друг, договорились?

Мы «спасаем» дракона от воображаемых рыцарей, пока голос Сигаты не зовет нас к ужину.

За столом царит необычная тишина. Даже Виолетта, обычно болтающая без умолку, ковыряет ложкой в тарелке рагу, чувствуя напряжение. Раст отпивает вино, его взгляд задумчив, устремлен куда-то вдаль, за стены поместья. Сигата нервно перебирает складки скатерти.

— Крат, – наконец произносит Раст, его голос низкий, нарушая тишину. – Ты читал церковные тексты. Историю Гарна. А… не попадалось ли тебе что-нибудь о… Агнцах?

Вопрос падает, как камень в воду. Я моргаю. Агнцы? Слово звучит чуждо, опасно. В церковной книге, которую я осилил (сухой пересказ «подвигов» Первого Гарна, его «победы» над Врандом, которая, как я теперь подозреваю, была чистой воды пропагандой), такого термина не было. Там говорилось о «тьме», о «зле», о «божественной защите Гарна», но не о конкретных именах или группах.

— Нет, – отвечаю я осторожно. – В книге о Церкви Первого Гарна такого не было. Там… только общие слова о зле, которое Гарн победил. Кто они, папа? Агнцы?

Раст откладывает вилку. Его взгляд становится тяжелым, непроницаемым. — И слава Гарну, что не читал. Пока. – Он делает паузу, его глаза встречаются с тревожным взглядом Сигаты. – Пока рано тебе знать такие вещи, сын.

Он вытирает губы салфеткой, встает. — Мне нужно уехать. По делам Дома. Ненадолго. Дня на три, не больше. – Он смотрит на меня, и в его взгляде – не только приказ, но и тень чего-то… доверительного? – Крат, ты остаешься за главного. Заботься о матери и сестре.

Слова «за главного» звучат непривычно весомо. Но тревога Сигаты, которая не пытается даже спросить «куда?» или «зачем?», говорит громче слов. Что-то серьезное. Опасное.

— Хорошо, папа, – киваю я, стараясь звучать уверенно.

После ужина, уложив Виолетту (она засыпает мгновенно, устав от «драконов»), я не иду сразу к себе. Меня гложет вопрос. Агнцы. Запретное слово. Отец не хочет говорить. Почему? Из-за возраста? Или потому что это… страшно?

Я иду в библиотеку – прохладную, пахнущую старым пергаментом и пылью комнату, где обычно корпит над свитками Маэстро Элдрик. Он там, склонившись над картой, освещенной светом магического кристалла.

— Маэстро Элдрик? – осторожно вхожу.

Он вздрагивает, словно пойманный на чем-то. – Молодой господин? Что-то нужно?

— Я… искал кое-что. Книги. Или свитки. Может быть, что-то есть… об Агнцах?

Лицо Элдрика мгновенно становится каменным. Веки прикрывают глаза. — Об Агнцах? – его голос сухой, как осенний лист. – Нет. Нет таких книг здесь.

— Но… – я чувствую, как настойчивость прорывается сквозь вежливость. – Отец спросил… Может, вы знаете, где искать?

Старый маг тяжело вздыхает. — Лорд Раст… приказал их спрятать. Давно. Они не для… юных глаз.

Спрятать. Слово режет, как нож. Не «убрать», не «отложить» – спрятать. Как что-то опасное. Заразное. — Почему? – вырывается у меня. – Почему отец не хочет, чтобы я знал? Что в них такого страшного?

Элдрик поднимает на меня взгляд. В его обычно тусклых глазах вспыхивает что-то жуткое – смесь страха, ненависти и… отчаяния? — Они должны исчезнуть, – шепчет он, и голос его вдруг звучит не по-старчески, а с ледяной, почти звериной силой. – Исчезнуть вместе со своими ужасами. Исчезнуть навсегда.

Он замолкает, словно испугавшись собственных слов. Откашливается, отводит взгляд, снова превращаясь в сухого, сдержанного ученого. — Я… я не могу ничего рассказать, молодой господин. Простите. Приказ лорда Раста.

Я стою, оглушенный. «Исчезнуть вместе со своими ужасами». Какие ужасы? Кто они? Что скрыто в этих спрятанных книгах? Тревога, посеянная отцом, расцветает в панический вопрос. Почему? Что от меня прячут?

Я так погружен в мысли, что не слышу легких шагов. Маленькая ручка хватает меня за палец.

— Кратик?

Я вздрагиваю, вскрикиваю от неожиданности. Виолетта, проснувшаяся и пришедшая искать меня, пугается моего крика. Ее лицо сморщивается, губы дрожат – сейчас рев.

— Шшш, Ви, прости, прости! – торопливо беру ее на руки, прижимаю. – Это я дурак, испугался. Не плачь, солнышко. Я тут.

Она всхлипывает, зарываясь лицом мне в шею. Ее тепло, ее доверчивость – как щит против мрачных мыслей. Не сейчас. Не для нее.

— Пойдем, – шепчу я, качая ее. – Пойдем во двор. Посмотрим на звезды.

Поздно. Луна высоко. Виолетта давно спит, убаюканная моим бормотанием о созвездиях. Я стою рядом с Сигатой у парадного входа. Она кутается в тонкий шаль, хотя ночь не холодная. Ее глаза прикованы к воротам, откуда должна появиться карета. Тревога от нее исходит почти физически.

Скрип колес. Фырканье лошадей. Карета, запряженная парой крепких гнедых, выезжает из тени конюшни. Раст выходит из дома. Он в дорожном плаще, с мечом у пояса – не церемониальным, а боевым, с потертой рукоятью. Его лицо непроницаемо, но в глазах – решимость. Он подходит к Сигате, берет ее руки.

— Не долго, – говорит он тихо, но так, чтобы слышал я. – Три дня. От силы четыре.

— Будь осторожен, – шепчет она, и в ее голосе – целая буря невысказанного страха.

Раст кивает. Поворачивается ко мне. — Помни, Крат. Ты – глава Дома, пока я отсутствую.

— Я помню, папа, – отвечаю я, стараясь стоять прямо. Видя тень на лице матери, я беру ее холодную руку в свою. – Не волнуйся, мама. Папа сильный. А я… я вас защищу. Обещаю.

Сигата смотрит на меня. Тревога в ее глазах не исчезает, но появляется слабая, теплая улыбка. Она сжимает мою руку.

— Я знаю, сынок. Я знаю.

Раст одним движением вскидывается в седло (он предпочел лошадь карете – быстрее). Бросает последний взгляд на нас, на дом, на спящее поместье. Кивает.

— До скорого.

Он дает шпоры коню. Всадник и конь сливаются с лунной дорогой, растворяясь в ночи за тяжелыми воротами, которые со скрипом закрываются за ним.

Сигата стоит неподвижно, глядя в темноту, куда исчез муж. Ее рука все еще сжимает мою. Я чувствую ее дрожь.

— Пойдем, мама, – тихо говорю я. – Начало холодать. Он скоро вернется.

Она позволяет мне повести ее обратно в дом. Но когда я запираю тяжелую дверь, в тишине ночи мне снова чудится тот едва уловимый запах. Не пыли. Не травы.

Гнили.

Глава 6: Вместе

Но он так и не вернулся.

Три дня прошли. Потом четыре. Потом неделя. Врайденрог был не так далеко. Любое дело Дома, даже самое срочное, не должно было занять так долго. На второй неделе тревога, которая витала в воздухе с момента его отъезда, сгустилась в тяжелый, липкий страх. Он не вернулся. Никаких вестей. Ни гонца. Ни магического послания. Ничего. Только гнетущее молчание.

Сигата разваливалась на глазах. Ее стройная фигура, всегда такая прямая и собранная, ссутулилась. Яркость в глазах померкла, сменившись тусклой, влажной пеленой. Она почти не выходила из своих покоев. Едва прикасалась к еде – Нурс уносила подносы почти нетронутыми. Даже Виолетта, ее солнечный лучик, не могла пробиться сквозь стену ее горя. Она не играла с ней. Не смеялась. Не пела колыбельные. Просто сидела у окна в своей комнате, глядя на дорогу, по которой уехал Раст, или лежала на кровати, уставившись в потолок. Иногда доносились приглушенные рыдания. Ее глаза были постоянно красными, опухшими от слез.

Обучение? Заморожено. Элдрик и Лирея получили от Раста инструкции «на случай» – теперь они лишь изредка появлялись, предлагая «облегченные» задания, но я видел их тревогу. Хельмгард стал мрачнее тучи, его тренировки превратились в молчаливое, яростное избиение деревянным мечом – он вымещал беспомощность. Мир поместья Бладгрейсов замер в ожидании катастрофы.

Моя ноша. Пока Сигата была в своем мире горя, забота о Виолетте легла на меня. Полностью. Кормление, игры, купание, укладывание спать, утешение, когда она плакала, спрашивая: «Где папа? Почему мама грустная?» Я старался. Водил ее по саду, строил крепости из подушек, читал сказки – в десять раз больше, чем раньше. Я был ее якорем в этом внезапном шторме. Но каждое ее доверчивое «Кратик!», каждый смех сквозь слезы – все это резало по живому. Потому что я видел в Сигате Весну. Ту самую Весну из прошлой жизни, сломленную, ушедшую в себя после того кошмарного вечера. Ту пустоту в глазах, ту беспомощную боль. Я знал, к чему это может привести. Я не мог допустить этого снова. Не здесь. Не с Сигатой. Не с Виолеттой.

Но состояние матери было лишь одной раной. Другая – неизвестность. Исчезновение Раста. И тот проклятый вопрос, который он задал за ужином. Агнцы. Слово жужжало в голове, как злобная оса. Я поклялся не думать о них, но как не думать? Его исчезновение случилось сразу после этого разговора. Он спросил, знаю ли я что-то. А потом уехал. Было ли это предупреждением? Признаком того, что он знал о приближающейся опасности? Связано ли его исчезновение с этими загадочными Агнцами? Почему он вообще поднял эту тему за столом? Словно проверял почву? Слишком много вопросов. И ни одного ответа. Только страх и это гнетущее чувство, что от нас что-то скрывают. Что-то страшное.

Впервые за все восемь лет в этом мире меня дико потянуло закурить. Ощутить знакомую горечь «Чапмана» в горле, пустить дым колечками, как делал это на крыльце хостела, глядя на промозглую московскую ночь. Хоть какая-то иллюзия контроля. Хоть какая-то привычная отравленная отдушина. Но здесь не было сигарет. Была только тишина поместья, плач Виолетты и слезы матери.

Я уложил Виолетту на дневной сон. Она заснула мгновенно, истощенная утренними играми и подсознательной тревогой. Я посидел рядом, глядя на ее спокойное личико, ищущее утешения даже во сне. Моя решимость окрепла. Так больше не могло продолжаться. Сигата не могла сломаться. Я не мог позволить этому случиться.

Я нашел Нурс в кладовой, где она перебирала белье. Ее лицо, обычно добродушное, было осунувшимся от беспокойства за господ.

— Нурс? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидал.

Она обернулась, устало улыбнулась: — Молодой господин? Виолетта спит?

— Да. — Я сделал шаг вперед. — Нурс… Мне тяжело. Отец… его нет. Мама… она… — слова комом встали в горле. Я сглотнул. — Я вижу, как она страдает. Как одна… как одна женщина в моих… снах. Она тоже так ушла в себя. И не вернулась. Я не могу… не могу это видеть снова. И Виолетте нужна мама. Настоящая. А я… я не знаю, что делать. И за отца страшно. Почему он не вернулся? Почему молчит?

Нурс отложила белье. Ее глаза стали влажными. Она подошла, обняла меня. Ее объятия пахли мылом и теплом, как у бабушки, которой у меня никогда не было. — Ох, дитя, — прошептала она хрипло. — Тяжелая ноша на тебя легла. Слишком тяжелая для твоих лет. Твоя мама… она любит лорда Раста всем сердцем. Эта неизвестность… она убивает ее. А ты… ты молодец. Ты держишься. Для сестренки. Для всех нас. — Она отстранилась, посмотрела мне в глаза. — Сила в тебе есть, Крат. Не только магическая. Сила духа. Твоя мама… ей нужна твоя сила сейчас. Твоя вера. Покажи ей, что ты здесь. Что вы не одни. Что лорд Раст… он сильный. Он вернется. Он должен вернуться.

Ее слова не дали ответов, но дали толчок. Дали разрешение действовать. Не ждать. Не бояться. Я кивнул, сжал ее руку. — Спасибо, Нурс.

Я подошел к двери покоев Сигаты. Постоял, собираясь с духом. Затем постучал. Тихо, но твердо. — Мама? Можно войти?

Тишина. Потом слабый шелест. — Войди, Крат.

Я открыл дверь. Она лежала на кровати, отвернувшись к стене. Окно было занавешено, в комнате царил полумрак. Но даже в этом свете я видел – ее глаза были ужасно красными, опухшими, а лицо – серым от бессонницы и слез.

Я подошел к кровати, сел на край. Молчание повисло тяжелым грузом. Я взял ее руку. Она была холодной и безжизненной. — Мама… — начал я, голос дрогнул, но я заставил его звучать ровно. — Мама, послушай меня. Пожалуйста.

Она медленно повернула голову. Ее взгляд был пустым, как высохший колодец. — Мы справимся. Вместе. — Я сжал ее руку сильнее, пытаясь передать хоть каплю тепла. — Папа… он сильный. Сильнее всех, кого я знаю. Он жив. Я чувствую это. Чувствую его кровь где-то далеко. Она бьется. Сильно. Он попал в беду, да. Но он вернется. Он вернется к нам. К тебе. К Виолетте. — Я посмотрел ей прямо в глаза, в эту пустоту. — А пока… пока я здесь. Я не дам никому вас тронуть. Никогда. Я клянусь тебе. Клянусь кровью Бладгрейсов. Клянусь именем, которое ты мне дала. Я защищу тебя. Защищу Виолетту. Не смотря ни на что. Пока папа не вернется. И после. Всегда.

Я говорил тихо, но каждое слово было как камень, брошенный в тихую воду ее отчаяния. Сначала в ее глазах не было ничего. Потом – слабая искорка. Сомнение? Надежда? Ее пальцы дрогнули в моей руке. Не сжимая, но и не вырываясь. Она смотрела на меня. Не сквозь меня. На меня. На своего восьмилетнего сына, говорящего с непоколебимой уверенностью взрослого мужчины.

Прошла вечность. И тогда уголки ее губ дрогнули. Слабо. Еле заметно. Но это была улыбка. Хрупкая, как первый лед, но настоящая. В ее заплаканных глазах появился слабый отсвет жизни.

— Спасибо, сынок, — прошептала она, и ее голос был похож на скрип давно не открываемой двери. В нем была бездна боли, но и… благодарность. Признание. — Спасибо.

Она не сказала, что верит. Не сказала, что все будет хорошо. Но она улыбнулась. И сказала «сынок». И этого, в этой кромешной тьме ожидания, было достаточно. Пока. Достаточно, чтобы я знал – я не зря пришел. Не зря боролся за каждое слово. Достаточно, чтобы надежда, тонкая, как паутинка, но наша, протянулась между нами в полумраке комнаты.

Я сидел, держа ее холодную руку, и смотрел, как первая за две недели настоящая улыбка медленно гаснет на ее лице, сменяясь усталым, но уже не таким безнадежным покоем. Мы больше не говорили. Просто были вместе.