Чип: налог на мысль

ВМЕСТО ПРОЛОГА

1

Моркан неподвижно сидел перед огромной картиной. На чёрном полотне возвышалась Башня. Он долго молчал, не отрывая от неё взгляда. Здесь ему можно было думать свободно.

— Тридцать семь... Число Антихриста. Оно главное во всей Пирамиде. Так кто же они — Синклит?

2

Корд несколько секунд смотрел на пленника.

— Развяжи ему руки, Рейн. Пусть помолится перед смертью.

Рейн сделал шаг вперёд, но Келл медленно поднял голову.

— Не стоит.

Корд нахмурился.

— Ты, наверное, придерживаешься старой веры? Христианин?

На губах Келла появилась едва заметная улыбка.

— Нет. — Он посмотрел Корду прямо в глаза. — Мой бог... Перун.

3

Каждую ночь, ровно в 00:37, все бодрствующие жители города замирали на тридцать семь секунд. Те, кто находился на улице, поворачивались к Башне и смотрели на её вершину. Те, кто оставался дома, обращали взгляд туда, где она возвышалась за стенами, перекрытиями и соседними зданиями. На эти тридцать семь секунд Синклит принимал управление городом на себя. Транспорт продолжал двигаться, производственные линии — работать, двери — открываться и закрываться, воздух и вода — поступать по магистралям. Город жил без участия людей, пока они стояли неподвижно и смотрели в сторону Башни.

4

И сказал Моисей: так говорит Господь: в полночь Я пройду посреди Египта, и умрёт всякий первенец в земле Египетской, от первенца фараона, который сидит на престоле своём, до первенца рабыни, которая при жерновах, и всё первородное из скота.

Ветхий Завет. Исход 11:4–5

Часть 1.1. Меня звали Хардз

Меня звали Хардз. Не по паспорту — паспортов у нас давно не было, как не было фамилий, семейных архивов и права таскать за собой лишнее прошлое. В реестре я значился как гражданин 47-11-996: мужчина, двадцать шесть лет (выгляжу лет на десять старше, но когда хорошо отдохну — молодею, и так у всех), сто восемьдесят четыре сантиметра, девяносто один килограмм, производственный допуск третьего уровня, репродуктивное обязательство не исполнено. Этого хватало, чтобы открыть дверь цеха, получить пищевую норму, занять место в транспортном коридоре и быть найденным в любом жилом секторе. Для всего остального существовало имя.

Хардзом меня назвали ещё в родильном блоке. Мать шепнула, что я родился тяжёлым, будто уже тогда не хотел выходить в этот мир без сопротивления, а мышцы у меня подрагивали мелкой электрической дрожью. Медик посмотрел на вес, услышал моё длинное младенческое «з-з-з» и выдал кличку, которую Центр утвердил быстрее, чем мать успела возразить. Тяжёлый зуд. Хард-з. Так я и остался — коротким звуком, удобным для окрика, наряда на переработку и поиска в базе.

Утро начиналось не с будильника. Будильник предполагал, что человек сам решает, когда ему просыпаться. Нюанс-3 будил меня тогда, когда считал пробуждение экономически целесообразным. В тот день стены посветлели в пять сорок две, хотя смена начиналась в семь тридцать. Сначала потолок над кроватью потерял ночную черноту и стал грязно-серым, затем вдоль стыка панелей зажглась узкая полоска. Она высветила комнату частями: край матраса, сложенную на табурете тех-куртку, царапины на полу, тумбу с браслетом и пустую упаковку от вчерашнего обезболивающего, которую я ещё не сдал в переработку. В вентиляционной решётке вздрогнула пыль. Воздух стал чуть холоднее — дом экономил тепло, пока жилец лежал неподвижно.

Ровный женский голос сообщил, что моя фаза глубокого сна завершена на девяносто один процент. Оставшиеся девять процентов система признала допустимой потерей.

— Гражданин 47-11-996, откройте глаза и подтвердите жизнеспособность.

Я не спеша подчинился. Во рту стоял металлический привкус, будто ночью я держал язык на батарее. Левая рука затекла под телом, поясницу тянуло после вчерашней смены, а мышцы между лопатками продолжали работать даже во сне — сжимались и отпускали, словно всё ещё удерживали промышленную балку. В животе было пусто и горячо. Последний белковый брусок я съел за пять часов до отбоя, но тело уже требовало новый, не интересуясь графиком выдачи. Объектив над кроватью тихо щёлкнул диафрагмой.

— Время реакции превышено на одну целую восемь секунды. Откройте глаза и подтвердите жизнеспособность.

Я открыл. Надо мной мигнула красная точка. Нюанс-3 проверил белки, сосудистую сетку, скорость реакции зрачков и то, насколько долго я смотрел в одну точку. Если задержаться, система могла решить, что ты испытываешь подавленность. Подавленность сама по себе налогом не облагалась, но часто сопровождалась недовольством, а недовольство уже стоило когитов: мы учились просыпаться бодро. Не быть бодрыми, а собирать лицо так, будто благодарны за ещё один день, который нам разрешили прожить.

— Лицо подтверждено. Дыхание — в пределах нормы. Ночной кашель: два эпизода. Вероятность нелицензированной инфекции — один и четыре процента. Откройте рот.

Я сел, спустив ноги на холодный пол. Матрас подо мной медленно вернул форму, выдавив из пор сероватую пыль. Внизу, за перекрытием, кто-то уже включил пищевую панель: по трубам прошёл знакомый толчок, и к запаху обеззараживателя примешался сладковатый пар дешёвой каши. Из стены справа доносилась музыка — четыре приглушённых удара и женский голос, тянувший старую мелодию без слов. Сосед из сорок шестой квартиры работал ночами и включал её перед сном. Иногда дом снимал с него креды за превышение акустической нормы, но он всё равно включал. Видимо, сон без музыки обходился ему дороже.

Под кожей плеч и спины прошла привычная дрожь, будто кто-то провёл слабым током вдоль сухих мышц. Я не был качком из старых запрещённых фильмов, где люди бессмысленно наращивали тело ради собственного удовольствия. Для удовольствия у нас существовал отдельный тариф. Я таскал промышленные блоки, лазил по силовым каркасам и однажды удержал аварийную створку, пока из цеха выводили смену. Тело собралось само: крупное, плотное, без мягкости, с тяжёлыми предплечьями, натёртыми ладонями и сухим животом, который начинал сводить, если сменный паёк задерживали хотя бы на час. Нюанс-3 каждое утро напоминал мне цифры, словно я мог за ночь стать другим человеком. Я открыл рот.

В дальнем левом секторе челюсти тихо заныл Шептун — тонкая пластина, поставленная вместо коренного зуба. Это было не предупреждение тела, а служебный сигнал: чип напоминал, что находится на месте и по-прежнему принадлежит государству. Иногда при простуде десна вокруг пластины распухала, и тогда металлический край задевал язык. Лечение считалось техническим обслуживанием государственной собственности, но обезболивание оплачивал гражданин. Второй имплант, Третий, сидел глубже, ближе к эпифизу, куда я не мог добраться даже ножом, не говоря уже о пальце. Шептун ловил внутреннее проговаривание, ту едва заметную работу языка и заднего нёба, которой большинство людей сопровождало мысли. Третий сверял импульсы, намерения и эмоциональный след. Браслет на тумбе ничего не считывал. Он был часами, телефоном, удостоверением, пропуском, кошельком и окном МИСКИ — чёрной рамкой, через которую система показывала, сколько от тебя осталось.

— Субвокальный канал активен. Нейросвязь стабильна. Признаков вмешательства не обнаружено.

«Жаль», — подумал я, не успев остановить внутреннее слово.

Браслет всё ещё лежал на тумбе, но стеновое табло мигнуло. Нюанс-3 не повысил голоса, не сделал паузы, не выразил ни злости, ни удовлетворения. Система никогда не радовалась, когда ловила человека. Радость была слишком человеческой и потому плохо поддавалась учёту. На сером фоне появилась строка:

«[05:43] Брань, скрытая форма, словарь RUv4: −1 когит».

Ниже возник остаток: 52 839.

— Доброе утро, — сказал я вслух, разминая онемевшие пальцы.

— Ваше приветствие принято. Уровень социальной вежливости соответствует минимальной бытовой норме.

— Рад за нас обоих.

Объектив снова щёлкнул, но уведомления не последовало. Либо сарказм не прошёл порог уверенности, либо Центр решил приберечь его для общего эмоционального профиля. На тумбе рядом с браслетом лежал кулон. Крохотная металлическая пластинка, слишком лёгкая, чтобы считаться ценностью, и слишком опасная, чтобы носить её открыто. Цепочка давно почернела от пота и оставляла на шее тёмную полосу. Внутри, под мутным прозрачным слоем, был рисунок младенца — не фотография, а несколько торопливых линий, сделанных матерью по памяти. Круглая голова, сомкнутые веки, кулак возле щеки. Мой старший брат. Первый ребёнок семьи. Первенец.

Его забрали в первые семьдесят два часа, как забирали всех первых детей. Официально это называлось ранней передачей под опеку Синклита. Родителям выдавали белую расписку, комплект успокоительных уведомлений и благодарность за вклад в общее будущее. После этого ребёнок исчезал. Никаких адресов, медицинских отчётов, права на встречу. Даже номер, присвоенный в родильном блоке, через месяц переставал отвечать на гражданский запрос. Считалось неприличным интересоваться тем, что государство уже признало своим. Мать успела увидеть брата несколько раз. Рассказывала, что у него были длинные пальцы и тёмная складка над переносицей, будто он всё время чему-то не верил. Она рисовала его по ночам, пока рисунки не стали запрещённой формой удержания родства. Бумагу тогда уже выдавали только по рабочему назначению, и мать чертила на оборотах старых санитарных квитанций, стирала номера пальцем, прятала листки в вентиляции. Один рисунок она запечатала в кулоне и отдала мне незадолго до собственного отзыва.

Я надел цепочку и спрятал пластинку под майку. Металл лёг на грудь чуть левее грудины. От него всегда было холодно, даже когда в комнате держали обязательные двадцать два градуса, а летом вентиляция не справлялась и люди спали на полу возле дверей. Родителей у меня давно не было. Тем, кому исполнялось двадцать, ни у кого не оставалось живых родителей: если тебя рожали в восемнадцать или девятнадцать, к твоему совершеннолетию они уже приближались к пределу. Тридцать семь считалось огромным веком. На плакатах это писали с таким восторгом, будто раньше люди добровольно жили дольше и ужасно от этого страдали.

— Встаньте на санитарную площадку, — попросил Нюанс-3. — Утреннее обследование необходимо завершить до пяти часов пятидесяти минут.

Пол возле кровати подсветился. Я босиком ступил в прямоугольник, стараясь равномерно распределить вес. Система сняла массу, нагрузку на суставы, температуру стоп, влажность кожи и утренний тремор. Под правой пяткой зажглась жёлтая точка.

— Обнаружено локальное воспаление.

— Это мозоль, — поспешил ответить я.

— Самодиагностика не является медицинским заключением. Рекомендовано обследование стоимостью восемнадцать целых четыре креда.

— Отклоняю, — снова поспешил ответить я.

— Отказ зарегистрирован. Возможная потеря трудоспособности будет считаться следствием личного финансового решения.

Дверь санузла открылась заранее: квартира знала мой маршрут лучше меня. Оттуда потянуло влажным пластиком и канализационным реагентом. Комната была такой узкой, что, сидя на унитазе, я мог упереться коленом в душевую перегородку. Над сливом проступила рыжая полоса — мембрана снова пропускала минерализованный осадок. Заявку на замену я отправлял два месяца назад, но дом отвечал, что дефект не влияет на выполнение санитарной функции. Унитаз приветливо поднял крышку. На стене загорелся тарифный прогноз: вода, очистка, износ мембраны, утилизация биологических отходов, превышение ночной нормы. Даже пыль, собранная вентиляцией с моей кожи, имела вес и цену. За воздух платили по объёму лёгких и содержанию кислорода, за воду — по температуре и времени контакта, за мусор — по массе и сложности разложения. Креды уходили за всё, что существовало снаружи головы. Когиты — за то, что происходило внутри.

Я сел. Трубы в стене несколько раз вздрогнули: этажом выше кто-то уже израсходовал свою утреннюю норму, и система перераспределяла давление. Через тонкую перегородку послышался детский плач, затем торопливый шёпот женщины:

— Тише, тише, сейчас дадут воду. Не плачь, Ло. Я сказала, дадут.

Ребёнок не поверил. Дом включил успокаивающую мелодию, слишком громкую для одной квартиры и слишком тихую, чтобы заглушить плач. Нюанс-3 терпеливо дождался завершения процедуры, вслушиваясь в работу тела так же внимательно, как в работу языка, а затем сообщил:

— Масса санитарного сброса: четыреста восемьдесят три грамма. Превышение индивидуального среднего: девятнадцать граммов. Доплата за переработку: ноль целых восемьдесят четыре креда. Ночная вентиляция: один целый семь десятых креда. Водный лимит на утро: девяносто секунд.

— Щедро. Можно ещё памятную медаль выдать.

— Благодарность отмечена. Заявка на памятную продукцию не обнаружена.

В этом и состояла одна из лучших черт Нюанса-3: он не понимал интонацию, пока Центр не признавал её сарказмом. Я встал перед зеркалом. Свет зажёгся сверху, подчеркнув всё, что можно было бы не видеть: резкие скулы, слегка сбитый нос, старый шрам под правой бровью, коротко остриженные тёмные волосы, след от цепочки на шее. Серо-зелёные глаза казались тяжелее остального лица. Под ними лежали серые тени, которые домашняя диагностика каждое утро называла недостаточной дисциплиной сна. Мать когда-то говорила, что я смотрю так, будто заранее знаю вес вещи, которую придётся поднять. Центр наверняка хранил и эту фразу, если она была произнесена рядом с домашним микрофоном. всё, что говорили родители, переживало их в архивах. Сами родители — нет.

Я снял майку и бросил её на закрытую крышку унитаза, чтобы ткань не касалась мокрого пола. Вода включилась ровно на девяносто секунд. Первые десять ушли на то, чтобы она перестала пахнуть трубами. Я быстро намочил волосы, лицо, плечи, провёл мылом под мышками и по груди. На сороковой секунде смыл ночной пот со спины. На пятьдесят второй вода стала едва тёплой. На семьдесят пятой напор ослаб, будто кто-то за стеной начал медленно пережимать горло трубы. На восемьдесят пятой вода стала холодной. На девяностой исчезла. Я стоял с пеной на левом плече и мылом между пальцами. Внутри меня отчётливо оформилось:

«Сволочи».

На зеркале вспыхнуло уведомление браслета, хотя сам браслет всё ещё лежал в комнате. Дом просто дублировал его экран:

«[05:51] Брань, адресат — инфраструктура Синклита: −1 когит».

Остаток стал 52 838.

Я провёл ладонью по плечу. Пена растянулась белой полосой, собирая с кожи пыль и мелкие тёмные волокна рабочей одежды. Резервная чашка стояла под раковиной. На её дне плавали две чёрные крошки из трубы, но выбирать было не из чего. Я вылил воду на плечо, протёр подмышку и смыл мыло с пальцев.

На стене появилась дополнительная строка:

«Резервный объём: двести восемь миллилитров. Доплата — ноль целых двенадцать десятых креда».

Это не раздражало. По крайней мере, я старался не называть чувство раздражением. Мы очень рано учились переименовывать внутренние состояния. Не злость, а напряжение. Не ненависть, а усталость. Не мечта о бегстве, а анализ маршрута. Не желание ударить чиновника, а оценка прочности лицевой кости. Центр тоже учился, и наши новые слова быстро становились частью его словаря. Я вытерся полотенцем. Оно давно стало жёстким от дешёвого моющего порошка и царапало кожу. На правом боку обнаружился новый синяк — тёмный, размером с ладонь. Вчера один из силовых модулей качнулся на подвесе, и я принял удар, чтобы блок не снёс молодого сцепщика. Парень хотел поблагодарить меня пайком, но передумал, заметив камеру. Помощь на производстве допускалась. Личная благодарность создавала неучтённые отношения.

Когда я вернулся в комнату, браслет уже разбудил экран. Я поднял его с тумбы. Чёрная полоса охватила запястье и сомкнулась с мягким щелчком. Внутренняя поверхность была тёплой после зарядной панели. Браслет измерил пульс, подтвердил номер, проверил, не изменился ли рисунок вен, и вывел два баланса: 83,46 креда и 52 838 когитов. Кредов должно было хватить до начисления за смену, если не дышать слишком глубоко, не пользоваться горячей водой, не покупать еду на улице и не оставлять после себя сложный мусор. Пустую упаковку обезболивающего следовало отнести в цеховой сборник: домашняя утилизация медицинского пластика стоила в четыре раза дороже. Когитов, по официальному прогнозу, хватало на восемь лет.

Официальные прогнозы всегда предполагали, что человек никогда не устанет, не полюбит, не вспомнит и не захочет создать ничего нового.

Часть 1.2. Утренний чек

Кухня занимала нишу между входной дверью и стеной санузла. Два шага в ширину, один рабочий стол, складное сиденье и пищевая панель, под которой дрожал контейнер для органических отходов. Вчера я бросил туда край бруска, покрывшийся серой слизью, и теперь панель требовала оплатить срочную переработку. Я закрыл уведомление, надеясь донести остаток до общего сброса у цеха. В жилом секторе испорченная пища считалась биологически сложным мусором. В промышленном — сырьём для технической массы. Панель выдала стандартный завтрак: белковый брусок, тёплую воду с разрешённым ароматом кофе и две таблетки минеральной поддержки. Сначала из щели выдвинулась серая подставка, затем на неё упал брусок в прозрачной плёнке. Он был чуть меньше вчерашнего. Уменьшение нормы не объявляли заранее — просто меняли коэффициент плотности и писали, что питательная ценность сохранена.

Настоящий кофе продавали в барах за креды, которых хватило бы на неделю воздуха. Иногда возле транспортного коридора проходили люди со стаканами, и запах тянулся за ними на несколько метров. Большинство брало не напиток, а право показать, что может позволить себе потерю. Я однажды купил глоток у рабочего, которому срочно понадобились креды на лечение зуба. Кофе оказался горьким, горячим и настолько настоящим, что я весь день злился на воду с ароматизатором. Я сел у окна, хотя окно не открывалось. Между столом и стеклом оставалось место только для коленей. Внешняя панель показывала город с трёхсекундной задержкой, чтобы Нюанс-3 успевал затемнить запрещённые происшествия. Если на улице кого-то забирали, мы видели чистый тротуар, пока система не решала, какой версии события следует существовать.

С высоты сорок третьего этажа улица казалась узким каналом, по которому вместо воды текли люди. На сервисной платформе напротив двое рабочих в жёлтых страховочных поясах вытаскивали из вентиляционного кармана комья мусора: пластиковые плёнки, фильтры, волосы, мёртвого голубя с металлической меткой на лапе. Один рабочий держал мешок, второй длинным крюком отделял отходы по типу. Над ними висел дрон контроля и считал паузы. Когда первый мужчина разогнул спину и на несколько секунд замер, дрон опустился ниже. Рабочий продолжил, не дожидаясь предупреждения.

— Утренний чек готов, — сообщил дом. — Желаете голосовое представление?

Я сорвал плёнку с бруска. Запах был нейтральным, но на краю виднелась влажная тёмная точка.

— Нет. И отметь дефект упаковки.

— Отказ от голосового представления подтверждён. Визуальная форма обязательна. Обнаруженный дефект не превышает санитарный допуск.

— Я не спрашивал, превышает ли он допуск.

— Тогда уточните цель высказывания.

Я посмотрел на объектив над пищевой панелью. Отвечать ему значило бесплатно работать на словарь.

— Покажи чек.

На стене развернулась таблица. Слева — креды. Вода: минус 0,73. Подогрев: минус 0,19. Вентиляция: минус 1,70. Санитарный сброс: минус 0,84. Утилизация кожной пыли и волос: минус 0,06. Износ общего лифта за предыдущий день: минус 0,11. Доплата за резервную воду: минус 0,12. Я машинально пробежал цифры взглядом, продолжая жевать. Брусок имел вкус тёплого картона, сопротивлялся зубам и оставлял на нёбе жирную плёнку. После третьего укуса тёмная точка оказалась внутри: кусочек переработанной водоросли, чёрный, с привкусом железа. Я проглотил. Возврат продукта стоил дороже самого завтрака. Обычные налоги были скучными и честными в своей мелочности. Они не притворялись моралью. Система брала деньги за воздух: могла перекрыть воздух. За лифт — могла оставить тебя на сорок третьем этаже. За санитарный сброс: без очистки трубы зарастали за неделю и всё, что производили жильцы, возвращалось к ним через пол.

Справа стояла МИСКА. Официальное название когда-то было длиннее: налог на мысль, затем мыслнал, чиновники начали говорить «миска» — коротко, удобно, ласково. На улице слово прижилось по другой причине. Миска была тем, из чего ест хозяин, пока животное ждёт разрешения приблизиться. Мы носили свои миски внутри черепа и каждый день смотрели, сколько из них вычерпали. Когиты не были деньгами. Их нельзя было заработать обычной работой, получить за переработку или накопить с зарплаты. Каждый гражданин при регистрации получал пожизненную Долю — запас разрешённых нарушений мысли. Когда Доля доходила до нуля, гражданство отзывали вместе с жизнью. Синклит мог подарить когиты за особые заслуги. За победу в смертельных соревнованиях. За обнаруженную диверсию. За публичное предательство. За добровольную передачу близкого человека, если его мысли признавались социально опасными. Но для обычного гражданина сумма только уменьшалась: богатым считался не тот, у кого много кредов, а тот, кому долго удавалось не быть собой.

В утреннем чеке стояли две единицы за брань. Я провёл пальцем по строкам. Под ними оставалось свободное серое поле. Оно казалось безобидным, но я знал: до вечера там появятся новые записи. Смена могла принести раздражение на мастера, воспоминание о матери, желание ударить неисправный механизм или минуту беспричинной радости, если в цеховой столовой попадался тёплый хлеб. У каждого дня был аппетит.

— Обнаружено снижение эмоциональной лояльности, — сказал Нюанс-3.

Я перестал жевать. Кусок бруска прилип к зубам. Мне стало интересно:

— На основании чего?

— На основании вопроса «на основании чего».

Несколько секунд я просто смотрел на таблицу. Внутри уже поднималось ругательство — широкое, тяжёлое, с точным адресом, — но я прижал язык к нижним зубам и представил чёрный квадрат. Без слов. Квадрат медленно поворачивался, закрывая собой голос, как грузовая плита закрывает шахту. Так меня когда-то научил отец: не думать «молчи»: это тоже слово, а ставить между собой и мыслью предмет. Он использовал дверь. Толстую, железную, без ручки. У него получалось плохо. Когда он злился, дверь начинала дрожать, и Третий понимал, что находится за ней. У меня квадрат иногда держался. Я запил брусок тёплой водой. Аромат кофе был нанесён слишком щедро и отдавал горелой резиной.

— Повтори основание начисления полностью.

— В ходе санитарной процедуры зарегистрирована устойчивая отрицательная оценка инфраструктуры. Событие классифицировано как Neg, уровень S1.

Браслет нагрелся. Сначала едва заметно, затем кожа под ним начала печь. На экране возникло:

«[06:03] Neg(S1), объект — распределительная система Синклита: − 50 когитов».

Остаток: 52 788.

Пятьдесят когитов за то, что вода закончилась раньше пены. Не за действие, не за жалобу, не за попытку сломать счётчик. За внутреннее недовольство. Брань стоила дёшево, если была привычной и не имела политического адресата. Мысль о том, что Синклит устроил жизнь неправильно, стоила дороже. Нам объясняли: государство не запрещает мнение, государство лишь просит оплатить социальный вред, который мнение наносит своему носителю.

— Желаете подать апелляцию? — спросил дом. — Стоимость процедуры — двадцать кредов. Предварительная вероятность отмены начисления: два целых восемь процента.

Апелляция требовала заново пережить мысль перед аналитиком ЭТИКИ. Не пересказать, а восстановить: воду, пену, холод, адрес раздражения. Если аналитик находил более тяжёлый смысл, штраф увеличивали. Отец однажды оспорил списание за страх перед отзывом матери. После анализа страх переквалифицировали в недоверие к демографической политике и сняли в восемь раз больше.

— Нет. Оставь как есть.

— Разумный выбор отмечен. Отказ от апелляции не является признанием вины, однако будет учтён при оценке сотрудничества.

Я доел брусок, соскрёб языком плёнку с зубов и проглотил таблетки. Одна застряла в горле. Пришлось допить воду, хотя я хотел оставить пару глотков на дорогу. Пищевая панель убрала подставку внутрь и выставила счёт за плёнку.

На стене сменялись утренние новости. Молодые дикторы с одинаково ровными зубами говорили по очереди, не делая пауз между сообщениями.

Синклит расширил программу молодости.

Средний возраст отзыва снизился на три месяца.

Новый жилой район полностью избавлен от старости.

Граждане добровольно передали сто двенадцать первенцев под усиленную опеку.

В смертельной игре «Тринадцатый раунд» зарегистрирован рекорд зрительской благодарности.

Внизу мелким шрифтом бежала стоимость просмотра. Даже обязательные новости потребляли креды за изображение высокой чёткости. Я уменьшил качество до минимального. Лица дикторов распались на крупные квадраты, но голос остался ясным. Я коснулся кулона под майкой. Мать просила делать это только в тёмных местах, где камеры не видят движения пальцев. В ванной, под одеялом, в аварийной лестничной шахте. Она говорила, что человек может привыкнуть к любому запрету, если нарушает его достаточно осторожно. Но её давно не было, а осторожность постепенно стирается, когда некому объяснить, ради кого ты её сохраняешь.

Первенцев в новостях показывали завёрнутыми в одинаковые белые коконы. Лиц не было видно. Родители стояли по обе стороны от передаточной платформы и улыбались: за плач при передаче ребёнка начисляли эмоциональную нестабильность, а за попытку удержать — преступное намерение. Иногда мать прижимала руки к животу, будто ребёнок всё ещё находился там. Камера задерживалась на этом движении, а затем в кадре появлялся специалист и помогал ей опустить руки. Нам говорили, что первый ребёнок принадлежит будущему, второй — семье, если семья соблюдает репродуктивный график. Некоторые покупали чужих младенцев, чтобы сдать их вместо своих. Другие продавали собственных Нянькам за креды, поддельные медицинские записи или обещание добавить когиты через знакомого чиновника. ЭТИКА время от времени проводила показательные аресты, но рынок не исчезал. Там, где государство превращало ребёнка в платёж, всегда находились люди, готовые торговаться.

На экране женщина в белом костюме протянула свёрток служащему. Камера приблизила её лицо. Женщина улыбалась, но нижняя губа подрагивала. Мужчина рядом с ней смотрел не на ребёнка, а в пол. Я поймал себя на вопросе: куда делся мой брат? Вопрос возник не словами, а движением, похожим на руку, уходящую в туман. Я поставил чёрный квадрат. Он встал неровно, накренился, пропуская по краям белый кокон, пальцы матери, тёмную линию кулона. Я сделал его толще, представил вес, шероховатость поверхности, холод бетона.

Третий под черепом отозвался лёгким давлением. Не болью — предупреждением. Будто изнутри к кости приложили палец. Браслет не загорелся. Значит, Центр либо не понял образ, либо понял и решил пока не показывать.

— Время выхода через четыре минуты, — сказал Нюанс-3. — Рекомендуемый маршрут включает обязательный контакт с программой «Огромный век».

— Разумеется. Без него я бы мог случайно добраться до работы в нормальном настроении.

Пауза длилась меньше секунды.

— В высказывании обнаружена вероятная ирония. Уверенность классификации недостаточна для начисления. Рекомендуется более прямое выражение благодарности.

— Конечно включает.

— Согласие подтверждено.

Я поднялся и развернул тех-куртку. Она была тёмно-серой, с вытертыми локтями и следом машинного масла возле кармана. На внутренней стороне воротника засохла соль от пота. Стирка рабочей одежды полагалась раз в пять смен, но раствор не удалял запах металла и тела. Я натянул куртку, застегнул до груди и проверил карманы. Перчатки без пальцев. Складной ключ. Две пластины обезболивающего. Кредитный жетон на случай отказа браслета. Пустая упаковка, которую нужно было выбросить в производственный сборник. Тонкий пластиковый пакет для обуви, если на улице пойдёт кислотный дождь. Снимать браслет запрещалось, но не потому, что без него Центр терял человека. Центр продолжал считать мысли через импланты, вышки и домашние узлы. Браслет лишь позволял видеть, как быстро ты умираешь. Некоторые выбрасывали его из упрямства. Несколько недель жили легче, не наблюдая списаний, а ЭТИКА приходила за ними посреди смены. Удивление на их лицах было единственным, чего система не могла списать заранее.

В коридоре пахло обеззараживателем, влажной обувью и чужим завтраком. Кто-то получил синтетическую кашу с луком; кто-то грел вчерашний суп, несмотря на предупреждение о бактериальном риске. Возле стены стояла уборщица в синем фартуке и меняла контейнер общего мусороприёмника. Из переполненного мешка торчали упаковки, спутанные волосы, детская сломанная игрушка без головы и полоски пищевой плёнки. Женщина прижимала мешок коленом, пытаясь защёлкнуть крышку, а служебный браслет отсчитывал время операции. Двери квартир открывались по очереди, выпуская жильцов на общий маршрут. Нюанс-3 не любил, когда соседи сталкивались без плановой причины: случайный разговор создавал слишком много неучтённых смыслов: каждому давали свою секунду выхода.

Моя дверь открылась в шесть двенадцать и три секунды. Я шагнул в коридор. Уборщица ещё боролась с крышкой.

— Ногой снизу подай, — сказал я. — У неё левый замок перекошен.

Женщина быстро взглянула на камеру над лифтом, поставила ботинок под контейнер, приподняла корпус и нажала. Крышка закрылась.

— Я и сама знала, — произнесла она слишком громко, уже отворачиваясь. — Просто нормативный механизм изношен.

Так было безопаснее. Не благодарность, не помощь — обмен техническими наблюдениями. На лестничной площадке стоял мужчина из сорок второй квартиры. Я видел его раньше: узкое лицо, сутулые плечи, вечно расстёгнутый верхний фиксатор куртки. Недели три он ходил с голым запястьем, будто отсутствие браслета было победой. Соседи старались не смотреть на его руку. Он, наоборот, выставлял её напоказ — придерживал дверь, поднимал сумку, проводил пальцами по поручню. Теперь перед ним стояли два Кустоса в серых куртках. Они заняли площадку между лифтом и аварийной лестницей, оставив свободным только узкий проход вдоль стены. Внешне — обычные люди, только слишком ровно держали головы и не моргали одновременно. У одного на рукаве блестела капля дождя, хотя на улице осадков ещё не было. Значит, они пришли через служебный переход с крыши.

Первый Кустос говорил голосом домового техника:

— Гражданин 42-08-117, ваш остаток Доли достиг нуля в ноль четыре семнадцать. Процедура отзыва проводится по месту обнаружения.

Мужчина смотрел на них и медленно качал головой. Волосы у него слиплись на виске, будто он только что умывался. На подбородке осталась пена.

— Нет. Вы ошиблись. У меня было больше трёх тысяч. Я проверял перед тем, как снять браслет.

— Последнее визуально подтверждённое значение устарело на двадцать два дня.

— За двадцать два дня не может уйти три тысячи. Я ходил на смены, спал, никого не трогал. Даже новости смотрел.

Он говорил быстро, на одном дыхании, и всё время тёр голое запястье большим пальцем, словно браслет ещё оставался там и его можно было разбудить.

— Речь идёт не о действиях, — ответил Кустос. — Полный перечень начислений доступен после завершения процедуры законному получателю имущества.

— Какому ещё получателю? У меня никого нет.

— В таком случае имущество перейдёт жилому фонду.

Мужчина оглянулся на дверь своей квартиры. Она уже погасла: Нюанс-3 отозвал его доступ. За створкой остались одежда, пищевой паёк, незаконченный ремонт и, возможно, чьи-то вещи, которые он прятал так же, как я прятал кулон. Первый Кустос взял его за локоть. Мужчина дёрнулся. Движение было слабым и запоздалым, но второй Кустос прижал к его шее короткий инъектор. Тонкая игла вышла из корпуса с сухим щелчком. Мужчина попытался оттолкнуть руку, задел плечом стену и оставил на белой панели влажный след. Двери соседей оставались закрыты. Однако я знал: все смотрят через внутренние панели. Дом задержал мой выход на восемь секунд, чтобы я получил профилактический пример. Даже уборщица замерла с мешком возле мусоропровода, но её служебный браслет продолжал считать простой.

Мужчина встретился со мной глазами.

— Скажи им, — попросил он. Голос уже стал вязким, язык плохо слушался. — Ты же видел меня. Я ничего… Я просто не хотел смотреть. Не хотел каждый день видеть эту цифру.

Кустос удерживал его под мышками. Ноги мужчины медленно сгибались. Я мог сказать, что видел его на лестнице. Что он никого не трогал. Что три тысячи когитов за двадцать два дня похожи на ошибку или на приговор, вынесенный заранее. Мог хотя бы спросить, куда его увезут. Браслет лежал на запястье тяжёлым тёплым кольцом. Я представил серую бетонную плиту. Закрыл ею его лицо, голую руку, пену на подбородке. Плита встала не спеша. Из-под нижнего края продолжали смотреть глаза. Я прошёл мимо. За спиной не было крика. Кустосы работали тихо. Послышалось только шарканье ботинка и голос уборщицы:

— Не кладите на пол. Мне биологический след оформлять, а вода на этаже уже выбрана.

— Санитарная компенсация будет начислена управляющему узлу, — ответил Кустос.

— Управляющий узел тряпку не отжимает.

Она сказала это шёпотом. Я не обернулся. Браслет коротко вибрировал, но списания не показал. Вместо него появилась рекомендация:

«Ношение гражданского интерфейса снижает риск непреднамеренного обнуления на 61%».

Внизу светилась кнопка «Поблагодарить». Я не нажал.

Чать 1.3. Огромный век

Лифт спустил меня на первый уровень вместе с девятью жильцами. Мы стояли плечом к плечу, повернувшись лицами к двери. Воздух внутри был тёплым и влажным. Кто-то недавно ел чесночную пасту, от чьей-то куртки пахло смазкой, а мальчик лет десяти держал перед собой пластиковый контейнер с пищевыми очистками. Контейнер протекал. Тёмная жидкость стекала по его пальцам и капала на пол. Женщина рядом, вероятно мать, прижимала ребёнка к себе локтем.

— Не роняй, Эт. За уборку снимут с нас, — прошептала она.

— Он треснул, — ответил мальчик, приподнимая контейнер и стараясь не разлить тёмную жидкость на чужие ботинки.

— Я вижу. Держи трещиной вверх, — прошептала женщина, сильнее прижимая его к себе локтем.

На двадцать первом этаже лифт остановился. Двери раскрылись, но никто не вошёл. В коридоре стоял мужчина с перевязанной ступнёй и тяжело опирался на стену.

— Лифт заполнен до нормативной массы, — сообщил динамик. — Следующая подача через девять минут.

— У меня смена через двенадцать, — сказал мужчина. — Медик запретил лестницу.

— Индивидуальные медицинские ограничения не изменяют грузоподъёмность, — безучастно повторил динамик, пока створки начинали сходиться.

Двери закрылись. Мужчина остался в коридоре. Несколько секунд в щели было видно, как он переставляет костыль, освобождая проход для уборочного дрона. На первом уровне нас выпустили в вестибюль. Раньше здесь, судя по старым креплениям, стояли скамьи, но их убрали после постановления о непродуктивном ожидании. Теперь вдоль стен тянулись только зарядные панели и автоматы с водой. Возле одного автомата пожилая на вид женщина — ей могло быть тридцать пять — пересчитывала креды на браслете и выбирала между питьём и санитарным пакетом. Её губы были сухими, в уголке рта запеклась кровь. Автомат терпеливо повторял цену.

Улица встретила меня чистым холодом и запахом озона. Ветер прошёл под воротник, остудил влажные после душа волосы и нашёл не застёгнутый край куртки. Я поднял воротник. На тротуаре блестела тонкая плёнка грязной воды, которую ночные очистители не успели собрать. В ней плавали обрывки упаковок и белые гранулы фильтрующего вещества. Свет реклам отражался в лужах ровнее, чем в окнах домов.

Между башнями висели транспортные линии. По фасадам ползли сервисные дроны, вычищая воздухозаборники и меняя перегоревшие информационные панели. В небе медленно перестраивалась Скатерть — рой маленьких наблюдателей, который с земли выглядел тёмной тканью. Отдельные аппараты опускались ниже, занимали позиции над перекрёстками и снова втягивались в общий узор. Утренний поток двигался по подсвеченным полосам. Люди шли ровно, не обгоняя и не замедляясь. Браслеты задавали темп, чтобы камеры легче отделяли случайную остановку от намеренной. Если человек прихрамывал, маршрут предлагал ему медицинский коридор. Если отказывался — снижал скорость всего сектора и выставлял счёт за нарушение потока.

Мой путь до цеха занимал двадцать три минуты. Можно было пройти за восемнадцать, если срезать через старый двор, но двор исключили из карты после того, как там нашли стену с рисунками. Сначала проход закрыли на санитарную обработку, поставили ограждение, затем на месте стены появился пункт приёма электронных отходов. Теперь за сеткой лежали разбитые экраны, старые браслеты без ремней, кабели, детские учебные планшеты и корпуса домашних помощников. Рабочие в масках сортировали технику, выламывали аккумуляторы и складывали их в огнеупорные ящики. На бетонной стене ещё виднелся край синей линии. Всё остальное закрасили. Все пути в промышленный сектор проходили через площадь Молодости, где висел обязательный холст «Огромный век».

По дороге к площади я миновал пищевые киоски. Там продавали горячую кашу, жареные водорослевые лепёшки, воду с фруктовым запахом и настоящее мясо в таких маленьких порциях, что его можно было спрятать под языком. Пар от дешёвой еды поднимался к навесам и смешивался с выхлопом транспортных линий. У крайнего киоска продавец раскладывал вчерашние лепёшки светлой стороной вверх. Края у них позеленели. Женщина в рабочем комбинезоне ткнула пальцем в пятно.

— Это испорчено, — фыркнула она.

— Это ферментация, — ответил продавец, не прекращая перекладывать товар. — В пределах допуска.

— Вчера ты говорил, что они свежие, — сказала женщина, не убирая пальца от зелёного пятна.

— Вчера они и были свежими. Сегодня они в пределах допуска. Берёшь или освобождаешь окно? У меня поток, — ответил продавец, пододвигая лепёшку ближе к краю прилавка.

Женщина посмотрела на цену горячей каши, снова на лепёшку. Рядом девочка лет семи тёрла ладонью живот и разглядывала пар, поднимающийся из котла.

— Половину цены, — сказала женщина.

— Половину питательной нормы тогда тоже заберу, — отрезал продавец, протягивая руку к следующей лепёшке.

Она купила лепёшку целиком. Продавец завернул её в старую бумагу с рекламой репродуктивной программы. Девочка откусила зелёный край ещё до того, как они отошли. Площадь Молодости начиналась за пищевым рядом. Пространство между зданиями расширялось, поток разделялся на двенадцать полос и замедлялся. Здесь всегда было холоднее: башни направляли ветер к центру площади, а под каменными плитами проходили трубы охлаждения информационного холста.

Холст занимал торец сорокаэтажного дома. На нём стояла семья: мужчина, женщина и двое детей, слишком чистые, чтобы быть настоящими. На одежде не было пятен пищи, на обуви — городской грязи, под глазами — следов недосыпа. Один ребёнок держал белую ленту передачи под опеку, второй смеялся на руках матери. За ними светилось зелёное поле, которого в нашем климатическом секторе не существовало. Надпись появлялась постепенно, чтобы взгляд успел прочитать каждое слово.

«ГОРДИТЕСЬ: МЫ ПОБЕДИЛИ СТАРОСТЬ».

Люди вокруг подняли лица. Браслеты подтвердили обязательный контакт. Отвести глаза раньше трёх минут означало отказ от социальной гигиены и стоило кредов. Закрыть глаза означало подозрение на мысленное уклонение. Смотреть на чужую спину вместо холста система тоже научилась распознавать: мы стояли и смотрели. Слева от меня пожилой уборщик — лет тридцати шести, не меньше — собирал длинной щёткой мусор между плитами. Работа не освобождала его от просмотра. Он двигал щётку вслепую, задрав лицо к изображению. Пластиковый стакан застрял под щетиной, уборщик несколько раз толкнул его, промахнулся и чуть не наступил на собственный совок. Дрон над ним подал предупреждающий сигнал.

«ВСЕ МЫ — МОЛОДЫЕ».

Женщина на холсте повернулась ко мне. Такие изображения подстраивались под каждого зрителя. Её лицо стало чуть похожим на мать — линия подбородка, тёмные брови, складка возле рта, — но ровно настолько, чтобы Центр мог отрицать намеренную провокацию. Мужчина рядом приобрёл мои плечи и рост. Ребёнок у него на руках зашевелился, высунул кулак из белого кокона.

«НАМ ВСЕГДА ТРИДЦАТЬ СЕМЬ».

Музыка была тихой, домашней. Четыре простые ноты, затем голос рассказывал о свободном утре после достойно завершённой трудовой службы. Не о пенсии — старого слова больше не существовало. О последнем месяце, который примерному гражданину могли подарить перед отзывом: тёплая комната, разрешённый напиток, один дополнительный час сна, виртуальный берег. В ролике мужчина сидел у воды, не работал и никуда не спешил. Седины у него не было. Морщин тоже. Я знал, что холст делает. Все знали. Он показывал счастье, которое невозможно получить, заставлял вообразить его, а Центр снимал когиты за недовольство собственной жизнью. Официально это называлось проверкой благодарности. Внизу холста мелко писали:

«Возникновение личной мечты не является нарушением. Оплачивается только её социальная несогласованность».

Я держал в голове чёрный квадрат. Он закрывал поле, семью, лицо матери. Я заставил его медленно вращаться, представляя каждую грань, трещину в углу, пыль на поверхности. Но музыка просачивалась по краям. Четыре ноты повторились. Где-то в них было утро из детства — мать ставит на плиту металлическую кружку, отец возится с неисправным окном, из коридора тянет холодом. Тогда я ещё не знал, сколько стоит открытый воздух. Квадрат дрогнул. Я на секунду представил другое утро. Я просыпался сам. Не по команде Нюанса-3, не под объективом, не раскрывая рот для проверки Шептуна. Не нужно было собирать лицо и проверять, не стал ли ты за ночь менее лояльным.

Окно было открыто. Настоящий воздух входил бесплатно, шевелил занавеску и приносил запах мокрой земли, а не озона и переработанного пластика. Никто не измерял объём моих лёгких. На столе стояла чашка настоящего кофе. Не стакан на показ, не разрешённый аромат, а горячая чёрная жидкость, которую можно пить медленно, пока она не остынет. Я не шёл на смену. Мне не нужно было смотреть на остаток Доли. За стеной кто-то разговаривал, не понижая голоса. В комнате лежали вещи, бесполезные и потому мои. Я просто сидел, пока солнце двигалось по полу.

Мечта продлилась меньше минуты, но в ней успело поместиться больше жизни, чем в предыдущих двадцати шести годах. Браслет обжёг запястье. Я дёрнул рукой, хотя знал, что ремень не расстегнётся. Кожа под ним покраснела. На экране появились строки:

«[06:41] ЗМОС (H1): личное счастье вне утверждённого жизненного сценария.

Длительность — 43 секунды. Базовое списание: −10 когитов».

Следом:

«Контекст обязательного холста: гражданин предупреждён. Коррекция рецидива: −5 когитов».

Остаток Доли — 52 773.

Пятнадцать когитов. Немного. Меньше, чем стоил открытый протест, и больше, чем несколько привычных ругательств. Система не стремилась убить человека. Она снимала понемногу, оставляя достаточно, чтобы он успевал работать, платить за воду и смотреть, как число становится меньше. Однажды на экране появлялось значение, которое могло исчезнуть за один плохой день.

— Благодарим за участие в программе «Огромный век», — произнёс холст. — Помните: счастье не запрещено. Оно согласовывается.

Кто-то справа тихо всхлипнул. Это была женщина в форме пищевого распределителя. Она зажала рот ладонью, но звук уже поднялся над площадью. Скатерть сдвинулась, несколько аппаратов отделились от общего роя и зависли над её полосой. Люди рядом не повернули голов. Женщина продолжала смотреть на холст. По её щеке текла слеза, собирая свет реклам, а руки сжимали контейнер с рабочим обедом так сильно, что крышка прогнулась. Три минуты закончились. Полосы под ногами снова загорелись зелёным. Я пошёл дальше вместе с потоком. У входа в транспортный коридор проверяли браслеты. Турникет считал креды за перемещение, подтверждал рабочий допуск и сверял остаток Доли с минимальным порогом. Человека с низкой Долей могли не пустить в транспорт: считалось нерациональным тратить общественную энергию на того, кого скоро отзовут.

Очередь двигалась быстро. Слева за стеклом техник лежал на полу и менял привод одной из створок. Его ноги торчали в проход, и пассажиры перешагивали через ботинки. Рядом стояла мастер и отмечала время ремонта. Когда техник попросил остановить соседний турникет, чтобы не прищемило руку, мастер покачала головой:

— Остановка линии требует согласования. Работай между циклами, — ответила мастер, не отрывая взгляда от времени ремонта.

— Там зазор четыре секунды, — возразил техник, убирая пальцы от очередного движения створки.

— Значит, не трать две на разговор, — сказала мастер, отмечая что-то в рабочем журнале.

Передо мной девушка прижала запястье к считывателю. На ней была светлая медицинская куртка с засохшим бурым пятном возле кармана. Турникет загорелся жёлтым.

— Остаток ниже трёхсот, — сообщил терминал. — Рекомендуется пеший маршрут к ближайшему пункту завершения.

Девушка не спеша убрала руку.

— У меня смена в родильном блоке, — сказала она. — Допуск подтверждён до конца недели. Там нехватка персонала.

— Остаток Доли имеет приоритет над производственной потребностью, — повторил терминал, удерживая жёлтый свет над её запястьем.

— Я помогаю при передаче детей. Проверьте служебную бронь, — попросила девушка, снова прижимая браслет к считывателю.

— Служебная бронь не обнаружена. Рекомендуется пеший маршрут к ближайшему пункту завершения, — сообщил терминал, и жёлтый сигнал над створками остался гореть.

Девушка открыла рот, но ничего не сказала. За ней уже мигала стрелка потока. Она отошла в сторону, прижала руку к животу и встала у стены. Очередь сомкнулась, будто её никогда не было. Я приложил браслет.

— Гражданин 47-11-996. Остаток Доли: пятьдесят две тысячи семьсот семьдесят три когита. Рабочий маршрут разрешён. Стоимость перемещения: ноль целых девять десятых креда, — сообщил терминал, сменив жёлтый свет на зелёный.

Створки открылись. Я прошёл, перешагнув через ноги техника. Под панелью его пальцы быстро двигались между шестернями. За спиной створка закрылась, едва не задев его локоть. Транспортный коридор представлял собой длинную капсулу, подвешенную между промышленным и жилым секторами. Внутри стояли два ряда сидений, но большую часть убрали, чтобы увеличить пассажирскую плотность. Я занял место у стены и ухватился за верхнюю скобу. Пол под ногами дрогнул, затем капсула набрала скорость. За мутным стеклом поплыли башни, мосты и серые крыши, покрытые солнечными панелями и сетками для сбора дождевой воды. Внутри пахло металлом, человеческим и самым дешёвым ароматизатором «Утренний лес». Аромат должен был изображать хвою, но напоминал средство для очистки туалетов. Воздух был тёплым. Куртки соприкасались, чужое дыхание оседало на стекле. Где-то в задней части капсулы играла тихая музыка из браслета — быстрый ритм без слов. Владелец уменьшал громкость каждый раз, когда над ним проходил контрольный луч.

Напротив меня сидел ребёнок лет пяти, второй ребёнок какой-то семьи — домашний, разрешённый, временно принадлежащий родителям. На его запястье был учебный браслет без Доли. До имплантации детям позволяли думать бесплатно, хотя дома уже записывали поведенческие шаблоны. Мальчик держал колени вместе, а ботинки не доставали до пола. На одном носке темнело мокрое пятно. Рядом сидела его мать, худая женщина в форме упаковочного цеха. Под ногтями у неё застряла красная краска, а на рукаве белела засохшая мучная пыль. Она дремала с открытыми глазами и время от времени вздрагивала, когда голова ребёнка касалась её плеча. Мальчик рисовал пальцем по запотевшему стеклу. Сначала круг, затем линию, ещё одну. Рисунок появлялся за его пальцем и начинал стекать вниз.

Мать заметила, перехватила его руку и быстро стёрла рисунок рукавом.

— Не надо, — прошептала она. — Мы же договаривались: в транспорте ничего не рисуем.

— Почему? — спросил мальчик, глядя на исчезнувшие под рукавом линии.

― Потому что стекло общее. На общем стекле оставляют только разрешённые отметки, — ответила мать, не выпуская его руку.

— Это был дом, — сказал мальчик, переводя взгляд со стекла на мать.

Женщина посмотрела на объектив над дверью, перевела опасливый взгляд на пассажиров. Никто не смотрел в их сторону, но в тесной капсуле слышали все.

— Дома нарисуешь на панели, когда я оформлю детский режим, — пообещала женщина, поправляя влажный рукав после стёртого рисунка.

— Ты вчера сказала, что он дорогой, — напомнил мальчик, и его ботинки качнулись над полом.

Пальцы женщины сильнее сжали его запястье.

— Значит, нарисуешь в голове. Только тихо. И не рассказывай браслету, — прошептала мать, не сводя глаз с объектива над дверью.

Мальчик не знал, что браслет пока ничего не мог с ним сделать. Он просто смотрел, как исчезает то, что успел придумать. Я почувствовал кулон под майкой. Металл нагрелся от тела, но казался тяжелее, чем утром. На секунду рисунок матери совместился с линиями на стекле. Старший брат, которого я никогда не видел живым. Белая расписка. Пустые руки матери. Крошечная голова, восстановленная по памяти на клочке санитарного счёта. Запрещённый вопрос, который утром удалось закрыть квадратом, вернулся без слов. Не «где он?», не «что с ним сделали?». Просто ощущение незавершённой связи, как если бы кто-то на другом конце натянул тонкую нить. Браслет мигнул. Сначала я решил, что Центр всё-таки начислил KIN-SEEK или Neg. Кожа под ремнём напряглась, тело уже приготовилось к ожогу. Но строка была чужой формы. Без времени, без тарифа, без суммы. Белые буквы появились поверх остатка Доли:

«РОДСТВО: ЗАПРОС НЕ ЗАВЕРШЁН».

Я успел прочитать один раз. Экран дёрнулся. На долю секунды по нему прошли тонкие вертикальные полосы, будто браслет потерял связь или кто-то провёл ногтем по изображению. Затем цифры вернулись, и интерфейс показал обычные 52 773 когита, словно ничего не происходило. Я опустил руку, прикрыв экран ладонью. Сердце ударило сильнее, и Третий под черепом ответил коротким давлением. Нужно было успокоить дыхание. Любой резкий скачок после родственного образа мог собрать событие заново.

— Нюанс, — тихо сказал я, забыв, что уже вышел из дома.

Мать ребёнка подняла глаза. Двое пассажиров возле двери едва заметно повернули головы. Браслет отозвался нейтральным сигналом локального помощника.

— Повтори последнее уведомление, — сказал я, приблизив запястье к лицу.

— Последнее уведомление: рабочий маршрут разрешён, — сообщил локальный помощник тем же нейтральным голосом.

— Нет. После посадки. Белая строка поверх остатка, — уточнил я, не отводя взгляда от экрана.

— Уточните категорию уведомления, — предложил помощник после короткой паузы.

— Родство. Незавершённый запрос, — произнёс я, стараясь удержать голос ровным.

Несколько секунд браслет молчал. Капсула входила в поворот, и людей качнуло вправо. Я упёрся плечом в стену, чтобы не наступить на ботинок ребёнка.

— Других уведомлений не зарегистрировано, — произнёс помощник. — Последовательность системных сообщений не содержит указанных слов.

— Проверь локальный журнал изображения, — потребовал я, проводя большим пальцем по краю браслета.

— Локальный журнал соответствует последовательности системных сообщений, — ответил помощник без изменения интонации.

— Тогда почему экран мигнул? — спросил я, прикрывая дисплей от чужих взглядов.

— Визуальное отклонение не зарегистрировано. Рекомендуется проверка зрения стоимостью двенадцать целых шесть десятых креда, — сообщил помощник, возвращая на экран обычный остаток Доли.

Мальчик напротив снова провёл пальцем по стеклу. Мать открыла глаза шире, собираясь остановить его, но не успела. На этот раз он нарисовал не круг, а маленькую открытую дверь. Я смотрел на неё, стараясь не думать словами и не превращать рисунок в вопрос.

Часть 2.1. Суточный минимум

Открытая дверь, нарисованная ребёнком на стекле, исчезла под рукавом матери раньше, чем транспорт вошёл в Нижний Контур. Она стирала линии торопливо, зло, растирая влагу широким мутным пятном, будто мальчик не рисовал, а оставлял следы на месте преступления. Ткань рабочего рукава намокла и потемнела до локтя. Ребёнок посмотрел сначала на стекло, на мать и не понял, почему пустота оказалась безопаснее придуманной двери.

Я тоже смотрел на мокрое пятно, только видел поверх него белую надпись, которой уже не существовало:

РОДСТВО: ЗАПРОС НЕ ЗАВЕРШЁН.

Браслет показывал обычный остаток — 52 773 когита. В журнале ничего не было. Локальный помощник уверял, что сообщение мне привиделось. Центр не ошибался официально: если система показывала лишнее, виноватыми считались глаза гражданина, его память или недостаточная благодарность за точность предоставленной информации. Капсула вошла в поворот, и людей мягко прижало друг к другу. Чья-то сумка упёрлась мне в бедро, женщина у двери перехватила поручень обеими руками, а мальчик съехал на край сиденья. Мать притянула его назад и прикрыла плечом, словно я мог отнять у неё не место, а самого ребёнка. На её запястье тускло горел рабочий маршрут. На детском браслете прыгали цветные точки: программа готовила мальчика к образовательному шлюзу и предлагала утреннее упражнение на правильное распознавание эмоций. Он не смотрел на точки и продолжал разглядывать стёртый рисунок.

Я прижал язык к нижним зубам и снова поднял внутри чёрный квадрат. Спрашивать себя о брате было опасно. Произносить имя, которого у него никогда не было, — ещё опаснее. Первенцам не давали семейных кличек: до передачи под опеку они значились временными биологическими единицами. Мать называла его только «твой брат», словно родство могло заменить человеку имя. После её отзыва у меня остался кулон, несколько линий под мутным пластиком и вопрос, который Центр почему-то увидел раньше, чем я успел его задать. Квадрат держался плохо. Он серел по краям, и под ним всё время проступала открытая дверь. Я заставил её закрыться, добавил стену, тяжёлую плиту и замок без ручки. Третий молчал, но за левым глазом сохранялось слабое давление, будто система не отпускала найденный след и ждала, когда я снова к нему прикоснусь.

Транспорт начал замедляться. Сначала изменился гул под полом, затем люди качнулись вперёд, удерживая контейнеры с едой, сумки с рабочей одеждой и детей. Стена напротив стала прозрачной, открывая Нижний Контур — промышленный пояс под жилыми уровнями.

Здесь город показывал то, что обычно прятал за чистыми фасадами: трубы толщиной с дома, вентиляционные шахты, тепловые коллекторы, резервуары серой воды и тысячи кабелей, сходившихся в чёрные узлы. Одни магистрали уходили вниз, теряясь в красноватом жаре, другие поднимались к жилым башням. Между ними висели технические мосты, ремонтные клетки и лестницы, по которым двигались люди в одинаковых тёмных комбинезонах.

За стеклом медленно проплыл накопитель отходов. По конвейеру шли мокрые фильтры, комья волос, размокшая бумага, пищевые очистки и обломки бытовой техники. Рабочий в маске длинным шестом разделял завал, не останавливая ленту. Когда из мусора показалась детская игрушка с одной рукой, он сбросил её в контейнер сложного пластика и потянулся за следующим предметом. Верхние кварталы дышали, мылись, ели и грелись потому, что внизу круглые сутки кто-то залезал внутрь горячего металла и разбирал то, что наверху перестало считаться частью жизни.

Вагон сообщил о прибытии в производственный сектор НК-14, температуре внешней среды в сорок один градус и расчётном испарении 1,8 литра жидкости за смену. Индивидуальная компенсация оплачивалась работником, а голос транспорта благодарил нас за вклад в общий комфорт. Вентиляция капсулы заранее уменьшила охлаждение: системе не было смысла тратить энергию на людей, которые через минуту всё равно войдут в жару. Под воротником выступил пот, цепочка кулона прилипла к груди.

Люди поднялись одновременно. Никто не ждал полной остановки: потерянные у дверей секунды могли превратиться в опоздание на шлюз. Мать взяла мальчика за руку. Он сопротивлялся только мгновение, ещё оглядываясь на стекло, а поток вытащил их в коридор. Перед тем как исчезнуть за плечами рабочих, ребёнок посмотрел на меня, словно подозревал, что я успел запомнить его дверь. Мать потянула его вправо, к образовательному шлюзу. Я пошёл прямо, в сторону производственных рамок.

Платформа Нижнего Контура была шириной около двадцати метров. Слева тянулись транспортные ворота, справа — ряд контрольных проходов, за которыми начинался рабочий сектор. Между ними люди расходились по цветным полосам. Дети и сопровождающие уходили вверх по короткому эскалатору, медицинские работники — в белый коридор, производственные смены — к рамкам под зелёными табло. Над головами проходили открытые трубы. С них капал тёплый конденсат, и уборщик с длинным резиновым скребком отгонял воду к решёткам, стараясь не задевать поток ног.

Возле одного слива застрял слипшийся комок пищевой упаковки. Вода собиралась вокруг него грязной лужей. Уборщик наклонился, поддел мусор крюком и тут же отдёрнул руку: из-под плёнки вылезла бледная канализационная крыса. Люди разошлись, не нарушая линий движения. Крыса метнулась под технический короб, а браслет уборщика вспыхнул предупреждением за задержку очистки. Он проводил животное взглядом, опустил крюк в воду и продолжил работу быстрее, чем позволяла больная спина.

На выходе стояла контрольная рамка. Она не искала оружие — оружием мог стать инструмент, обломок трубы или слишком длинная мысль. Рамка сверяла рабочие допуски, когиты и дневную эмоциональную активность. Над проходом горела зелёная надпись:

МИНИМАЛЬНЫЙ ВКЛАД В ЧИСТОТУ МЫСЛИ — 18 КОГИТОВ В СУТКИ.

Когда МИСКУ только вводили, Синклит обещал, что примерные граждане ничего не потеряют. Налог касался исключительно опасных мыслей: ругани, недовольства, враждебности, творческого своеволия. В старых записях дикторы повторяли, что честному человеку нечего бояться: честный человек всегда знает содержание собственной головы. Позже выяснилось, что гражданин, который за целые сутки ни разу не разозлился, не захотел лучшей жизни и не представил ничего нового, выглядит подозрительнее нарушителя. Так появился суточный минимум.

Восемнадцать когитов считались самой низкой ценой дня. Столько обязан был отдать даже тот, кто боялся внутри себя открыть рот. Если реклама не вызывала мечту, Центр фиксировал эмоциональную глухоту. Если человек не ругался, не спорил и не испытывал недовольства, ему начисляли семантическое сокрытие. Намеренное опустошение сознания признавалось уклонением от прозрачности. МИСКА не могла вернуться к хозяину голодной. Очередь двигалась рывками. Рамка забирала человека, закрывала створки, выводила на прозрачную панель его расход, температуру и соответствие графику, а затем выпускала в рабочий сектор. Остальные ждали на жёлтых метках, разделённые расстоянием в полметра. Обойти проверяемого было нельзя.

Передо мной к рамке подошла женщина в форме сортировочного цеха. Маленькая, сухая, с лицом, которое ещё не выглядело старым, но уже устало быть молодым. Волосы она спрятала под тканевую сетку, на воротнике темнело пятно машинного масла, подошвы были облеплены серой пылью. На браслете светилось:

РАСХОД ЗА ТЕКУЩИЕ СУТКИ: 0 КОГИТОВ.

Рамка не открылась. Женщина без удивления встала в центр жёлтого круга и опустила руки вдоль тела, словно заранее знала, что последует. Люди за ней переступали с ноги на ногу. Кто-то тяжело дышал после лестницы, у кого-то в контейнере остывала утренняя еда. От потолка шёл жар, и даже короткая задержка ощущалась наказанием для всей очереди.

Контрольный голос сообщил о недостаточной мыслительной прозрачности и потребовал от гражданки 13-05-228 подтвердить эмоциональный отклик на программу общественного благополучия. Перед женщиной ожил экран. На нём появился дом у воды, мужчина с обнажёнными руками и девочка, бегущая по белому песку. Мужчина смотрел на ребёнка так, будто ему не нужно было считать, сколько ещё часов она ему принадлежит. Над изображением проплыло:

«ВАША ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА: ДРУГАЯ ВАМ НЕ ТРЕБУЕТСЯ».

Женщина смотрела спокойно. Слишком спокойно. Экран добавил плеск воды, детский смех и тихую музыку. Девочка подбежала к мужчине, тот поднял её на руки. Женщина у рамки не позволила себе ни зависти, ни тоски, ни желания оказаться там. Лицо оставалось неподвижным, пульс — ровным. Возможно, она тренировалась годами. Возможно, после чего-то страшного внутри неё действительно ничего не осталось. Рамка ждала шесть секунд. Женщина моргнула один раз. Пальцы правой руки едва заметно согнулись, ноготь зацепился за шов на брюках. Контрольный голос сообщил, что эмоциональный отклик не обнаружен и зарегистрировано преднамеренное семантическое сокрытие. Браслет вспыхнул:

[07:14] СЕМАНТИЧЕСКОЕ СОКРЫТИЕ: −18 КОГИТОВ. СУТОЧНЫЙ МИНИМУМ ВЫПОЛНЕН.

Створки открылись. Женщина прошла, не изменившись в лице. Уже за рамкой остановилась возле автомата питьевой воды, приложила браслет, увидела цену и убрала руку. Поправила сетку на волосах и пошла к сортировочным линиям. Только пальцы продолжали держаться за шов, будто она боялась, что без этого внутри неё что-то разойдётся.

— Дешёвый день, — произнёс рядом знакомый голос. — Я за такой ценник даже спать не умею.

Гвоздь стоял возле соседней рамки и ждал, пока система сверит его лицо. Кличку он получил не за характер и не за форму головы. В шестнадцать лет, на первой смене, он пробил ладонь монтажным штырём и закончил работу, не вынув металл. Смена шла без запасного сцепщика, остановка стоила бы мастеру премии, и Гвоздь ещё два часа держал инструмент рукой, прибитой к рукояти. Нюанс участка записал происшествие как пример трудовой устойчивости, а люди назвали его Гвоздём. Он был на три года старше меня, моего роста и шире в плечах, с тяжёлой челюстью и руками, покрытыми белыми точками ожогов. Левая ладонь плохо закрывалась до конца. Волосы всегда выглядели так, словно он только что снял тесный шлем, даже когда шлема на нём не было. Гвоздь кивнул на мой браслет, одновременно ставя обе ноги в центр контрольной метки:

— Сколько уже сняли?

— Достаточно, — ответил я, не поднимая запястье к его глазам.

Он повернул голову, пока рамка рисовала зелёный контур вокруг тяжёлой челюсти.

— «Достаточно» — это не число.

— Зато безопасно произносить, — покивал я. — Разве нет?

Гвоздь усмехнулся. Рамка поймала изменение лица, выделила скулы тонкой линией, но не нашла адресата насмешки. Он умел ухмыляться так, будто мышцу свело судорогой. На его экране горело:

РАСХОД ЗА ТЕКУЩИЕ СУТКИ: 11 КОГИТОВ.

— Ещё семь должны добрать, — сказал я, указывая подбородком на цифру. — До конца дня ты подозрительно целый.

— Пусть попробуют, — ответил Гвоздь. Он поднял руки, чтобы рамка проверила ладони, и непослушные пальцы левой кисти разошлись не полностью. — Я с утра счастливый.

— Это уже ЗМОС. Сохранённый образ будущего благополучия.

— Тогда довольный, — исправился он, не меняя улыбки.

— Лояльная эйфория. Отправят на проверку стимуляторов.

Гвоздь переставил ногу на следующую метку, пропуская рабочего с контейнером инструментов. Тот протиснулся между нами, ударил ящиком по моему бедру и не извинился, чтобы не задерживать поток.

— Тогда буду никак, — решил Гвоздь, возвращая пятку в круг.

— Получишь семантическое сокрытие.

Он медленно вдохнул и посмотрел вверх, на табло с суточным минимумом.

— Видишь, Хардз, система заботится, чтобы у человека всегда оставался выбор.

Браслет нагрелся раньше, чем я успел поднять квадрат. Внутри коротко прозвучало слово, которое точнее описывало этот выбор. Экран вспыхнул:

[07:18] БРАНЬ, СКРЫТАЯ ФОРМА, СЛОВАРЬ RUv4: −1 КОГИТ. ОСТАТОК ДОЛИ: 52 772 КОГИТА.

Гвоздь заметил красный свет и снова ухмыльнулся.

— Поздравляю. День официально начался.

— Рад, что не проспал церемонию, — сказал я, опуская рукав на браслет.

— Не радуйся слишком отчётливо. У тебя ещё будет шанс заплатить за участие в празднике.

Его рамка открылась без дополнительного списания. До вечера оставалось достаточно времени, чтобы Центр добрал свои семь. От рамок к раздевальному блоку вёл коридор длиной около пятидесяти метров. Слева за стеклом двигалась линия переработки фильтров, справа стояли автоматы дешёвой воды и солевых таблеток. У одного из них спорили двое рабочих. Старший держал пустой стакан, младший пытался доказать, что аппарат снял креды дважды. Автомат отвечал, что второе удержание произведено за утилизацию стакана, хотя предмет всё ещё находился у рабочего в руке.

— Тогда забери его, — потребовал старший, ударив пластиковым дном по приёмному окну. — Я уже оплатил утилизацию. Выполняй услугу.

Автомат предложил поместить предмет в контейнер соответствующей категории. Рабочий указал стаканом на гору мусора рядом.

— Контейнер переполнен. Там уже ничего не помещается.

— Переполнение не отменяет обязанности гражданина, — ответила машина.

Мужчина посмотрел на камеру, сдержал готовую фразу и аккуратно положил стакан поверх остальных. Один из нижних упал на пол и покатился нам под ноги. Гвоздь остановил его ботинком.

— Не наступай, — предупредил рабочий. — Ещё выставят счёт за повреждение оплаченного мусора.

— Поздно, — ответил Гвоздь и носком отбросил стакан к стене. — Он уже пережил государственную утилизацию. Теперь бессмертный.

В раздевалке несло мокрой тканью, антисептиком и человеческими телами. Вдоль двух стен стояли металлические шкафы, между ними тянулись узкие скамьи. Над головой сушились маски и шлемы предыдущей смены. С потолка капала вода из охлаждающей трубы, попадая в пластиковое ведро. Каждый удар отдавался пустым звоном. Шкафы открывались по рисунку вен на запястье. Внутри висели теплоотводящий комбинезон, шлем, пояс страховочных карабинов и дыхательная маска. Всё принадлежало Синклиту, включая нательное бельё, которое выдавалось работникам и учитывалось по степени износа. За разрыв ткани снимали креды, за кровь — плату за биологическую очистку. Если работник погибал внутри формы, стоимость её утилизации удерживали из последней зарплаты и переводили в государственный фонд первенцев.

Я снял куртку. Майка прилипла к спине после перехода от холодной улицы к жаре Нижнего Контура. В пояснице тянуло после вчерашней смены, на правом боку ныл синяк от силового модуля. Я провёл пальцами по коже, проверяя, не увеличился ли отёк, и натянул рабочее бельё. Кулон остался на груди. Цепочка скрылась под первым слоем ткани, под теплоотводящей сеткой комбинезона. Производственный сканер считал металл, но старые предметы весом меньше пяти граммов допускались как личные маркеры стабильности. Системе нравилось, когда у гражданина была одна маленькая вещь, которую он боялся потерять. Страх делал человека предсказуемее. Гвоздь сел на скамью и стянул носок с правой ноги. На пятке лопнула кожа. Он выдавил из служебной упаковки каплю герметика и размазал по трещине пальцем.

— У тебя лицо хуже обычного, — сказал он, не поднимая головы.

— Спасибо за точную диагностику.

Гвоздь прижал края трещины, дождался, пока герметик схватится, и только тогда посмотрел на меня.

— Это наблюдение, а не комплимент. За благодарность ещё начислят лицемерие.

— Тогда забудь, что я поблагодарил.

— За преднамеренное изменение памяти тариф пока не ввели, — ответил он, натягивая носок через боль. — Значит, введут зимой, когда людям нечем будет платить за отопление.

Гвоздь застегнул пояс и приблизился, будто хотел проверить крепление на моём плече. Пальцы действительно потянули ремень, но взгляд остался на моём лице.

— Что случилось, Хардз? — Спросил он уже без ухмылки. — Ты не так молчишь, как обычно.

Я посмотрел на потолочный объектив. Он висел над входом, оставляя слепую зону только возле сливной решётки, куда рабочие выливали воду из обуви. Чтобы говорить там, пришлось бы лечь на грязный пол.

— Транспорт задержался.

Гвоздь проверил карабин и дёрнул ремень сильнее, чем требовалось.

— На сколько?

— На одну строку.

Его рука остановилась на застёжке. Он не спросил, что было написано. Гвоздь не задавал второй вопрос, если первый получал странный ответ. Внизу выживали не самые сильные, а те, кто понимал, где любопытство превращается в улику. Он ещё раз проверил крепление и отступил.

— Ремень держит. Если тебя сегодня разорвёт, не из-за него.

— Спокойнее стало.

— Я для этого и работаю, — ответил Гвоздь, возвращаясь к своему шкафу. — Обеспечиваю людям узкий перечень причин смерти.

Над дверью раздевалки включился сменный счётчик:

РАБОЧЕЕ ВРЕМЯ: 11:00:00. ЛИЧНЫЙ ПЕРЕРЫВ: 00:09:00. ПРЕВЫШЕНИЕ ВРЕМЕНИ ПЕРЕРЫВА ОПЛАЧИВАЕТСЯ В ТРОЙНОМ РАЗМЕРЕ.

Кто-то у дальнего шкафа негромко выругался. Браслет вспыхнул. Рабочий посмотрел на списание, вытер лицо ладонями и получил второе предупреждение за задержку переодевания. Гвоздь застегнул воротник и кивнул на счётчик.

— Девять минут. За это время человек может поесть, выпить, помочиться и осознать величие Синклита. В любой последовательности, кроме удобной.

— Если не жевать, — сказал я, протягивая ремень через поясную петлю.

— Жевание — привычка прошлого. Питательный состав усваивается и без удовольствия.

— Мочиться тоже можно на ходу. Главное — правильно выбрать контейнер.

Гвоздь коротко хмыкнул, но поднял глаза к объективу и превратил смех в кашель. Мы приложили браслеты к шлюзу. Над каждым номером появилась строка суточного расхода. У меня уже было 68 когитов: два за брань дома, пятьдесят за недовольство системой, пятнадцать за мечту на площади и один за утренний выбор. Минимум давно был выполнен. День мог стать только дороже.

Часть 2.2. Одиннадцать часов

Нижний Контур не был одним этажом: и даже не два и не три. Он уходил вниз на километры и тянулся под всем городом, как второй город, построенный из труб. Здесь не существовало неба, окон и нормального расстояния. Любая поверхность либо грела, либо вибрировала, либо несла ток. Даже пол жил собственной жизнью: под решётками шла вода, кабельные каналы отдавали в подошвы дрожью, тяжёлые насосы каждые несколько секунд посылали по перекрытиям глухой удар. Мы спустились по лестнице на два уровня ниже раздевалки. Лифт для работников включали только при транспортировке тяжёлых деталей или тела. В обычную смену человек считался достаточно исправным, чтобы дойти самостоятельно.

На первой площадке стояла тележка с использованными фильтрами. Из них текла чёрная вода, собираясь под колёсами. Молодой рабочий пытался затолкнуть тележку в грузовой шлюз, но одно колесо заклинило. Он наваливался плечом, ботинки скользили, а стоявшая рядом контролёрша отмечала просрочку доставки.

— Помогите хотя бы приподнять край, — попросил рабочий, когда мы проходили мимо. Он не оставлял попыток толкнуть тележку и говорил сквозь стиснутые зубы. — Я один не выведу колесо из решётки.

Никто из шедших впереди не остановился. Помощь означала выход из собственного маршрута и требовала подтверждения производственной необходимости. Я поддел раму носком ботинка, не меняя шага. Колесо перескочило через край, тележка дёрнулась вперёд. Молодой рабочий успел только кивнуть, продолжая толкать груз. Контролёрша посмотрела на мой номер, но мы с Гвоздём уже спускались дальше. Воздух был наполнен запахами горячей изоляцией, маслом, металлом и горелой пылью, которую вентиляция верхних кварталов сбрасывала вниз после того, как граждане уже заплатили за её утилизацию. В некоторых коридорах пыль лежала на трубах толстым серым слоем. Если провести пальцем, под ним оставался чёрный металл и след от кожи. Убирать полагалось раз в неделю, но смены сократили, а накопившуюся массу всё равно включали в статистику успешной переработки.

Мы обслуживали тепловые и дыхательные магистрали сектора НК-14. Через наши трубы шёл воздух в жилые башни, школы, офисы ЭТИКИ, репродуктивные клиники и Сад общественного покоя, где людям показывали виртуальные деревья перед отзывом. Давление контролировал Центр. Температуру рассчитывали автоматические узлы. Люди требовались там, где железо старело быстрее обновлений или робот обходился дороже рабочего.

На соседнем термоконтуре работал Интер ранней промышленной серии: человекоподобный корпус с усиленной спиной, тяжёлые суставы и левая конечность без внешней оболочки, с открытыми тягами под плечевым узлом. Его поставили возле раскалённой заслонки без охлаждения, и металлические пальцы удерживали створку там, где раньше поочерёдно работали трое людей. Теперь рядом оставили только одного наблюдателя. Он сидел за защитным экраном и следил за температурой приводов, чтобы редкий Интер не вышел из строя раньше окончания смены.

На распределительной площадке нас ждал старший мастер Торец. Круглый металлический мост находился в центре сектора. От него в шесть сторон расходились магистрали, обозначенные светящимися номерами. Ниже, метрах в пятнадцати, работали насосы. Между ними по узким переходам двигались ремонтники. Над площадкой висела кабина распределения, но охлаждение там работало только для оборудования: Торец стоял снаружи вместе со сменой. Ему шёл тридцать шестой год, и в цехе его считали стариком. Волосы ещё оставались тёмными, кожа — гладкой после обязательных процедур, но в движениях появилась осторожность человека, у которого закончились не силы, а право ими пользоваться. Торец никогда резко не поворачивался, не бросал инструмент и не позволял лицу меняться раньше, чем понимал причину.

Он говорил медленно, между фразами делал паузы и не ругался вслух. Даже когда магистраль ломалась, он не называл её проклятой, а говорил, что узел временно отклонился от пользы. Рабочие сначала смеялись, привыкли. Сам Торец давно не замечал, насколько странно звучат его безопасные слова. Браслет он закрывал плотной манжетой. Люди с маленьким остатком редко смотрели на цифры при других. Торец развернул схему сектора и указал на красную линию.

— Т-9 потеряла четыре процента давления. Верхний сектор уже направил две жалобы на снижение температуры в душевых.

Гвоздь снял перчатку и провёл пальцем по поручню. На коже осталась чёрная пыль.

— У них двадцать четыре градуса, — сказал он, показывая грязный палец. — Здесь сорок три. Предлагаю отправить им часть нашей температуры в контейнере.

Торец медленно поднял на него глаза:

— Мы обсуждаем их неудобство, а не нашу температуру. Мне нужно закончить распределение без дополнительных категорий Neg.

— Конечно. Их кожа важнее нашей, — ответил Гвоздь, натягивая перчатку обратно.

— Я этого не говорил.

— Я тоже не говорил, что не согласен, — покачал головой Гвоздь.

Торец посмотрел на объектив над распределительным экраном. Лицо осталось спокойным, но рука легла поверх манжеты.

— Датчик отметил твою интонацию, Гвоздь. Не заставляй его искать смысл глубже.

— У меня врождённое искривление благодарности. Лечение не входит в страховку.

Торец побледнел, словно Гвоздь выругался прямо в объектив. Он боялся не только за себя. Если подчинённый получал высокий уровень Neg, мастер терял креды за недостаточную профилактику. Несколько таких случаев могли отправить всю смену на принудительный курс эмоциональной коррекции.

— Сегодня без фокусов, — попросил Торец, закрывая схему ладонью. — В пятнадцать ноль-ноль придёт проверка из Верхнего Контура. Они пройдут распределение, журналы ремонта и личные показатели. Мне не нужно, чтобы они нашли повод задержаться здесь дольше расписания.

Гвоздь поднял браслет и посмотрел на время.

— Значит, авария случится в четырнадцать пятьдесят девять. У системы есть чувство драматургии.

Торец произнёс его кличку тихо, но так, что Гвоздь убрал ухмылку и поднял ладони.

— Уже молчу. Наблюдаю производственное благополучие без комментариев.

Торец перевёл взгляд на меня и увеличил схему магистрали.

— Хардз, пойдёшь внутрь Т-9. Твоё тело подходит по ширине сервисного канала. Гвоздь останется у внешнего затвора. Я буду на распределении и стану держать связь.

Человеческое тело подходило по ширине. Так Центр формулировал квалификацию.

— Какое окно снижения давления? — Спросил я, рассматривая красный участок.

— Двенадцать процентов на четыре минуты, поток вернут в основной режим.

Я посмотрел на длину повреждённого сегмента:

— Четырёх минут мало даже на осмотр. Пока я доберусь до компенсатора, останется половина.

Торец отвёл глаза к рабочему экрану:

— Решение принято выше моего допуска.

— Но подпись под ним твоя.

Торец выдержал паузу, прижимая большой палец к краю манжеты:

— Моя подпись подтверждает получение решения, а не согласие с ним. Разница существует хотя бы в журнале.

Торец протянул нам два набора инструментов. Один контейнер был новый, с целыми фиксаторами. Второй — поцарапанный, с треснувшей крышкой. Гвоздь потянулся к новому, но мастер едва заметно качнул головой в сторону камеры и отдал исправный набор мне. Работнику внутри трубы полагался целый комплект. Внешний мог пользоваться тем, что осталось. От распределительной площадки к Т-9 вёл решётчатый мост, затем лестница вниз и узкий тоннель между двумя дыхательными линиями. Слева в нескольких сантиметрах от плеча шла холодная труба, покрытая водой, справа металл был горячим. Приходилось держаться посередине, хотя ширины едва хватало одному человеку.

Навстречу прошла смена чистильщиков с мешками влажной пыли и соскобленной изоляции. Один мешок порвался, чёрная масса вывалилась на решётку. Молодая чистильщица опустилась на колени и стала собирать отходы руками. Остальные обошли её боком: транспортный норматив не позволял остановить колонну. Девушка прижимала мокрую пыль к груди, пока браслет отсчитывал задержку маршрута. Мой браслет перешёл в производственный режим. На экране появились температура тела, потеря жидкости, концентрация солей, допустимый мышечный тремор и расчётный износ суставов. Каждый показатель имел денежный эквивалент. Если я потел больше нормы, дополнительная вода удерживалась из зарплаты. Если пил меньше и терял сознание, лечение тоже удерживалось из зарплаты. Отказаться от воды было можно. Отказаться платить за последствия — нет.

Т-9 гудела, как огромный зверь. Труба уходила через три сектора и питала сорок две жилые башни. Её диаметр был чуть больше человеческого роста, но внутри стояли рёбра, компенсаторы и кабельные петли, оставляя для движения узкий канал. Вдоль наружного шва выступал горячий конденсат. Капли падали на решётчатый пол и превращались в пар. Датчик указывал микротрещину, но автоматическая модель считала её недостаточной для полной остановки. Отключение линии стоило Верхнему Контуру девятнадцать минут комфорта. Человеческая жизнь оценивалась дешевле. Гвоздь присел возле внешнего манометра и стукнул по корпусу костяшкой. Стрелка дрогнула, но вернулась на прежнее место.

— Давление семь и восемь, — сказал он, наклоняясь к шкале. — Внутри будет весело. Если стрелка не врёт, тебя прижмёт к стенке раньше, чем успеешь пожалеть о выборе профессии.

Я затянул пояс и проверил замок.

— Развлечение входит в смену? — спросил я улыбнувшись.

— Нет. За веселье удержат отдельно. Если очень понравится, начислят повторное намерение и заставят вернуться.

Я присоединил страховочный трос к направляющей, проверил карабин дважды и затянул пояс. Ремень лёг поверх синяка на боку. Боль стала острее. Гвоздь заметил, как я повёл плечом, и перестал смотреть на манометр.

— Что у тебя под ремнём? — поинтересовался Гвоздь, наморщив нос.

— Вчерашний силовой модуль.

— Перевязка была? — спросил он, подходя ближе и просовывая пальцы под край пояса.

— Кожа цела.

Гвоздь надавил рядом с синяком, я невольно втянул воздух, он угрюмо качнул головой:

— Это не ответ. Целая кожа не означает целое всё остальное.

— Другого лечение не оплачивает. — Я пожал плечами.

Гвоздь ничего не сказал, только переставил карабин на более высокий паз, чтобы возможный рывок пришёлся не точно по повреждённому боку. Я надел маску и открыл сервисный люк. Запоры отошли с трудом. Нижний заело ржавчиной, пришлось упереться ботинком в стену и тянуть обеими руками. Когда крышка сдвинулась, в лицо ударил горячий воздух. Он был не настолько горячим, чтобы обжечь лёгкие, но достаточно, чтобы кожа под комбинезоном за пару минут стала мокрой. Маска подала охлаждённую смесь, и первые вдохи пахли резиной и старым фильтром.

Браслет сообщил:

РАСЧЁТНАЯ СТОИМОСТЬ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ОХЛАЖДЕНИЯ: 0,44 КРЕДА В МИНУТУ.

Я отказался. Система потребовала подтвердить принятие риска теплового повреждения.

— Подтверждаю, — сказал я, ставя колено на край люка.

Металл прожёг теплоизоляцию комбинезона. Помощник напомнил, что лечение последствий не входит в базовую страховку.

— Я понял, — ответил я.

Система зарегистрировала ответ как информированное согласие. Гвоздь придержал трос и посмотрел на меня через край отверстия:

— Поздравляю. Теперь можешь свариться законно. Не забудь поблагодарить перед потерей сознания.

Я протиснулся внутрь ногами вперёд, развернулся на живот и пополз. Сначала люк оставался в метре за спиной, затем поворот его скрыл. Пространства хватало, чтобы двигаться на локтях. Колени скользили по влажному металлу, кабельные крепления цеплялись за пояс. Труба вибрировала, и мелкое электрическое «з-з-з» в мышцах сливалось с её гулом. В детстве я думал, что все люди чувствуют тело как работающий кабель. Выяснилось, что дрожь была моей. При нагрузке она усиливалась, но не мешала, иногда даже помогала: я замечал изменение вибрации металла раньше датчиков. Тело различало ровную работу, трение, пустой резонанс и напряжение крепления так же, как слух различал голоса.

За первым изгибом обнаружился старый компенсатор. Крепление просело, и поток постепенно выдавливал кольцо наружу. Влажный металл блестел в свете шлема. На одной стороне между кольцом и посадочным местом уже проходила тонкая чёрная щель. Автоматический узел должен был снизить давление, однако сверху поступила команда сохранить комфортный режим до окончания утренних санитарных циклов. В верхних башнях люди ещё мылись, сушили волосы и включали кухонные панели. Мы ждали, пока они закончат тратить тепло. Я подполз ближе. Поток давил в грудь даже через герметичную маску, вибрация шла через локти к зубам. Шептун отозвался неприятной болью в десне.

— Вижу смещение, — передал я по рабочему каналу, прикладывая ладонь к кольцу.

Голос Гвоздя пришёл сквозь треск помех:

— Насколько ушло?

— Около девяти миллиметров, — ответил я кашлянув. — Внутренняя сторона продолжает двигаться.

За стенкой послышался удар по манометру.

— Датчик показывает четыре, — ответил Гвоздь. — Торец видит ту же цифру на распределении.

— Датчик смотрит на внешнюю кромку. Внутренняя ушла дальше. Я чувствую ход под пальцами.

Гвоздь помолчал, вероятно сверяясь с мастером.

— Центр требует подтверждение инструментом. Без цифры он считает твою руку мнением.

Я достал измеритель из нагрудного кармана. Пластиковая защёлка размякла от жара и не открывалась. Пришлось сорвать её ногтем. Инструмент дважды соскользнул с мокрого металла, прежде чем щуп вошёл в щель. Экран показал 8,9 МИЛЛИМЕТРА. Производственный помощник подтвердил отклонение и рекомендовал продолжить наблюдение до планового окна ремонта через шесть суток.

— Через шесть суток кольцо выйдет полностью, — сказал я, приближая свет к свежей блестящей полосе на кромке.

Система сообщила:

ВЕРОЯТНОСТЬ РАЗГЕРМЕТИЗАЦИИ: 28%.

— А мой прогноз где учитывается?

Помощник ответил, что гражданские прогнозы не являются основанием для остановки магистрали. Я смотрел, как кольцо едва заметно ходит под давлением. Каждый толчок расширял щель. За стенкой шёл горячий воздух для сорока двух башен. Снаружи Гвоздь ждал у затвора, Торец стоял у распределительного пульта, а наверху тысячи людей пользовались душем, не зная, что их комфорт держится на креплении, которое вышло. Внутри без слов возникло ясное понимание: они знали. Системе было выгоднее рискнуть нами, чем охладить воду на верхних этажах. Третий отозвался давлением за глазами. Я попытался поднять квадрат, но в тесной трубе не хватило даже воображаемого пространства. Перед глазами оставался двигающийся металл.

Браслет вспыхнул:

[10:26] Neg(S1). ОБЪЕКТ: ПРОИЗВОДСТВЕННЫЙ ПРИОРИТЕТ СИНКЛИТА.

СПИСАНИЕ: −50 КОГИТОВ. ОСТАТОК ДОЛИ: 52 722 КОГИТА.

Гвоздь увидел вспышку через рабочий журнал.

— Что произошло? Третий что-то снял?

Я вытер запотевшее стекло маски тыльной стороной перчатки.

— Центр оценил моё мнение.

— Высоко оценил? — Спросил он, и в голосе исчезла обычная насмешка.

— В пятьдесят.

Гвоздь коротко выдохнул в канал.

— Значит, думал качественно. Плохие мысли у тебя хотя бы проходят контроль качества.

Я приложил ключ к креплению. По регламенту требовалось ждать планового окна. По металлу было видно, что окна не будет. Один болт уже вытянулся из резьбы, под вторым собиралась металлическая стружка.

— Запрашиваю аварийное снижение давления на Т-9, — произнёс я, удерживая инструмент на головке болта.

Центр отклонил запрос: нарушение комфорта затронуло бы 18 400 граждан.

— Разгерметизация затронет всю магистраль.

Система ответила, что вероятность не превышает допустимую.

— Допустимую для кого?

После вопроса в голове стало пусто. Я понял, что подошёл к следующему Neg, но Центр не списал. Возможно, оставил фразу в анализе. Возможно, ждал ответа, который я сам себе дам. Голос Гвоздя стал тише.

— Выходи, Хардз. Пусть Торец подпишет ожидание. Когда рванёт, это останется в его журнале, а не в твоём теле.

Я прижал ботинок к ребру, пытаясь удержаться против потока.

— Если поползу назад, кольцо получит ещё минуту без нагрузки. Оно уже идёт.

— По версии Центра, оно получит ещё шесть суток, — сказал Гвоздь. Снаружи звякнул карабин: он готовил трос к вытягиванию. — Нам не платят достаточно, чтобы спорить с шестью сутками.

— Ты ему веришь?

В наушнике послышался только тяжёлый вдох. В этот момент кольцо сдвинулось ещё на два миллиметра. Металл не закричал, только изменил тон. Низкий гул поднялся выше, по стенке прошла короткая резкая дрожь, и моя внутренняя вибрация поймала несовпадение.

— Гвоздь, закрой внешний затвор, — сказал я, перенося вес на ботинки.

— Центр не разрешает ручное закрытие.

— Закрой вручную.

Гвоздь не ответил. Я слышал, как он переставляет ноги возле рычага.

— Это нарушение, Хардз. Если затвор заклинит, весь сектор повесят на смену.

Я упёрся ботинком в ребро трубы, освобождая руки.

— Гвоздь, кольцо выходит. Закрывай сейчас.

Несколько секунд слышалось только шипение потока. Затем по трубе прошёл удар. Внешний затвор начал опускаться. Давление падало медленно, слишком медленно. Автоматика сопротивлялась ручному управлению и возвращала створку вверх. Гвоздь давил на рычаг, механизм сбрасывал усилие, каждый цикл отзывался в трубе тяжёлым ударом. Центр потребовал вернуть затвор в автоматический режим.

— Нажми сильнее! — крикнул я, когда щель расширилась ещё немного.

Гвоздь ответил сквозь напряжённое дыхание:

— Я и так на нём вишу всем производственно пригодным телом.

— Весишь мало.

— Сейчас обижусь, и тебе спишут сочувствие. Лучше приготовься ползти.

Кольцо вырвало из посадочного места. Сначала ударило звуком. Маска заглушила его не полностью, и в голове будто лопнула металлическая пластина. Затем поток ударил мне в грудь и швырнул вдоль трубы. Я не успел выставить руки. Плечо встретило внутреннее ребро, затылок ударился о металл. Страховочный трос натянулся и врезался в пояс точно поверх синяка. Воздух выбило из лёгких, перед глазами стало белым-бело. Маска запотела изнутри. Вокруг взвился горячий конденсат. Капли били по стеклу, шее и открытой полосе кожи возле воротника. Комбинезон принял первый удар, но температура на внутреннем экране пошла вверх.

Центр спокойно подтвердил разгерметизацию и рекомендовал работнику покинуть опасную зону. Люк находился за потоком. До него было меньше четырёх метров, но горячий воздух шёл навстречу сплошной стеной. Я подтянул колено, попытался развернуться и потерял опору. Поток снова отбросил меня на трос. Я вцепился в продольную скобу. Труба дрожала так, что пальцы срывались. Перчатка на правой руке размокла и скользила по металлу. Под ногтями выступила кровь. Гвоздь снаружи пытался продавить затвор, ругаясь вслух. Браслет успевал фиксировать его слова, но не мешал. Между ударами механизма слышались короткие уведомления о списаниях.

Сквозь шум пробился голос Торца:

— Гвоздь, прекрати ручное вмешательство! Центр блокирует участок, ты потеряешь управление полностью.

Гвоздь ответил криком, продолжая давить на рычаг:

— Он уже заблокировал Хардза внутри! Мне что, вернуть затвор и ждать отчёта о готовности тела?

Торец находился на распределительной площадке и видел ситуацию через датчики.

— Давление выровняется через девяносто секунд. Держи связь с ним и не ломай второй контур.

Девяносто секунд в горячем потоке считались приемлемыми для трубы. Для кожи — нет. Температура под комбинезоном поднялась ещё на два градуса. Пот стекал по позвоночнику и высыхал возле воротника. Во рту стало сухо. Я пытался вдохнуть глубже, а маска ограничивала поток, экономя ресурс фильтра. Браслет сообщил, что частота сердечных сокращений превышает производственную норму.

— Очень неожиданно, — выдохнул я, подтягивая ногу к скобе.

Система рекомендовала снизить физическую активность. Выбитое кольцо лежало в метре впереди, прижатое к нижнему ребру. Вернуть его на место под давлением было невозможно. Рядом проходила тонкая сервисная линия охлаждения. Она крепилась к стенке тремя скобами и уходила за компенсатор. По регламенту линия не соединялась с тепловой магистралью. Но если пробить крепёж, согнуть секцию и посадить край в разрыв, поток на несколько секунд прижмёт металл вместо того, чтобы выбить его. Временная заплата, не предусмотренная ни одной инструкцией и придуманная прямо сейчас. Опаснее всего в нашем мире было не сломать что-то, а придумать, как починить.

Я вырвал складной ключ из кармана, зацепил крепёж охлаждающей линии и ударил рукоятью. Первый удар пришёлся мимо: трубу качнуло, ключ высек искру из стенки. Второй попал в головку болта, но крепление не поддалось. Центр зафиксировал несанкционированный творческий поиск и потребовал остановить формирование решения до получения инструкций. Я ударил снова. Боль в правом плече отдавала в шею. Пальцы плохо слушались, пот заливал глаза под маской. Первый болт продолжал держаться, второй срезало. Холодная труба дёрнулась, вода внутри зашипела.

— Хардз, что ты делаешь? — Заорал Гвоздь, услышав удары через стенку.

Я просунул ключ под оставшуюся скобу.

— Даю им обещанные шесть суток.

— Я продавил затвор! — Орал Гвоздь. — Выходи к люку, пока поток просел!

— Не успею. Кольцо уже ушло.

— Успеешь, если перестанешь чинить то, что тебя убивает! — Рвал горло ором Гвоздь. — Вали оттуда, братан!

Но я навалился на ключ, чувствуя, как крепление начинает выходить.

— Не мешай мне красиво нарушать регламент.

Труба охлаждения сорвалась с последней скобы и ударила меня по предплечью. Рука на секунду онемела. Из трещины брызнула холодная вода, тут же превращаясь в пар. Я подтянул секцию к разрыву, упёрся ботинками в противоположную стенку и навалился всем весом. Подошвы скользили. Один ботинок соскочил, колено ударилось о ребро. Я снова нашёл опору, прижал плечо к трубе и потянул. Девяносто один килограмм, за которые каждое утро отчитывался Нюанс-3, наконец пригодились системе без отдельного согласования. Край пробовал войти в щель. Поток выталкивал его и выворачивал запястья. Я сменил угол, подсунул под секцию ключ и использовал как рычаг. Металл заскрежетал. Край вошёл в разрыв, и поток его прижал.

Гул изменился. Горячий воздух всё ещё рвался наружу, но уже не бил сплошной стеной. Потерявшая крепления труба дрожала у меня в руках, разрыв по краям пропускал пар, однако давление на корпус уменьшилось. Внешний затвор продавился ниже. Раздался тяжёлый удар, ещё один. Давление начало падать.

Браслет вспыхнул:

[13:42] Intent I1. СОЗДАНИЕ НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЙ ТЕХНИЧЕСКОЙ КОНСТРУКЦИИ.

ОБЪЕКТ: МАГИСТРАЛЬНАЯ ИНФРАСТРУКТУРА.

СПИСАНИЕ: −500 КОГИТОВ. ОСТАТОК ДОЛИ: 52 222 КОГИТА.

Пятьсот когитов за то, что я не сварился внутри трубы и не позволил ей разорваться. Примерно двадцать восемь самых дешёвых дней. Месяц жизни человека, который умел ничего не хотеть. Центр сообщил о временной стабилизации, поблагодарил за инициативу и тут же уточнил, что инициатива не была согласована. Я продолжал держать трубу, пока давление падало. Руки дрожали уже не моей обычной мелкой дрожью, а крупно, от жара и перенапряжения.

— Всегда пожалуйста, — выдохнул я в маску. — Пожалуйста всегда.

На этот раз система не нашла сарказма. Возможно, слишком много пара мешало точности.

— Ползи назад, Хардз! — Крикнул Гвоздь. — Затвор держится, но я не знаю, сколько ещё автоматика позволит мне быть тяжелее инструкции.

Я отпустил секцию. Поток удержал её на месте. Развернуться не получилось, пришлось двигаться спиной вперёд, цепляясь локтями за скобы. Каждые полметра трос закручивался вокруг ноги. Маска показывала остаток фильтра, браслет предлагал платное охлаждение, левый бок пульсировал после рывка страховки. У люка показались руки Гвоздя. Он лёг животом на край площадки, ухватил меня за ремни и потянул. Первым наружу вышло плечо, затем застрял пояс.

— Карабин закусило, — сказал он, дёргая застёжку. — Не двигайся, иначе оставишь половину комбинезона внутри.

— Лучший слой можешь оставить государству.

— Оно всё равно выставит счёт за недостачу.

Гвоздь выругался, расстегнул боковой карабин и дёрнул снова. Я вывалился на решётчатый пол. Воздух снаружи тоже был горячим, но после трубы казался холодным. Несколько секунд я лежал лицом вниз, пытаясь вспомнить, как дышать без команды маски. Гвоздь перевернул меня на спину, сорвал страховку и быстро провёл руками по груди и бокам. Комбинезон дымился на плечах. Маска была покрыта белыми пятнами высохших солей.

— Где ожог? — Спросил он, надавливая по краям повреждённой ткани. — Не говори «нигде», я чувствую жар через перчатки.

Я сглотнул. Горло саднило.

— Поверхностный. Воротник и плечо.

— Сними маску, чтобы я увидел лицо. — Лицо Гвоздя выражало озабоченность.

— Фильтр оплачен ещё на семь минут.

Гвоздь перестал осматривать комбинезон и посмотрел мне в глаза.

— Хардз, я сейчас сниму её вместе с ушами. Решай, какой вариант дешевле.

Я отстегнул маску. Он осмотрел щёки, поднял воротник и коснулся кожи возле ключицы. Там уже поднимались красные пятна.

— Тебе нужен медпункт, — закивал Гвоздь. — Кожа возле плеча начинает сходить.

— После осмотра удержат оставшуюся смену и реагенты.

— У тебя кожа сходит, — повторил Гвоздь. Он не убирал пальцы с воротника, будто держал повреждённое место на теле. — Смена всё равно закончится, если ты свалишься.

— Пока держится.

Он сжал челюсть и посмотрел на мой браслет:

— Что сняли за заплату?

— Пятьсот.

Пальцы на моём плече замерли, брови Гвоздя взлетели к волосам:

— За ремонт магистрали?

— За создание конструкции. Ремонт был побочным эффектом.

Гвоздь убрал руку и медленно сел на пятки.

— Значит, в следующий раз лежи и жди инструкций.

— Обязательно.

Он резко повернул голову ко мне.

— Я серьёзно, Хардз. Мне пришлось выбирать между ручным затвором и тем, чтобы слушать, как тебя варит внутри.

— И я серьёзно. Лежу, варюсь, такой, берегу инфраструктуру от самостоятельных решений. Огорчился, что сачок не взял, так бы и ловил в трубе счастье.

— Не шути, — сказал Гвоздь. Злость в голосе была направлена на меня, но смотрел он на объектив над люком. За злость на систему платил тот, кто её испытывал: люди часто направляли её друг на друга. Так было дешевле и привычнее.

Торец подошёл через минуту. От распределения до Т-9 было не меньше трёхсот метров, и он пришёл быстро, бегом. Лицо было влажным, хотя на площадке работало охлаждение. Манжета на браслете съехала, но цифр я не увидел. Он остановился в двух шагах, посмотрел сначала на меня, на парящий люк.

— Центр зафиксировал ручной затвор, повреждение сервисной линии и несогласованную конструкцию, — сказал Торец, переводя дыхание. — Отчёт уже ушёл в распределение и на проверку Верхнего Контура.

Гвоздь поднялся с колен и встал между ним и люком.

— Он ещё зафиксировал сохранение магистрали и человека внутри неё?

— Это тоже есть в журнале, — ответил Торец.

— Тогда в чём проблема?

Торец посмотрел на диагностический экран, где была видна временная заплата. Пальцы легли на манжету.

— В том, что теперь доказано: человек принял решение быстрее Центра. Проверяющие любят неисправности меньше, чем примеры человеческой самостоятельности. — Он произнёс это беззвучно и опустил взгляд, будто фраза могла ударить его сама. На шее дёрнулась мышца.

Производственный помощник объявил, что авария устранена. Жителям верхних башен начислили компенсационные креды за снижение температуры воды на 1,3 градуса. С нас удержали стоимость потерянного тепла, повреждённой линии и дополнительных семи минут ремонта. На площадку пришёл уборщик с жёлтым контейнером. Он начал собирать куски изоляции и металлическую стружку, пока мы сидели возле люка. Одну обгоревшую перчатку поднял щипцами.

— Чья? — Спросил он, не касаясь расплавленной ткани руками.

— Моя, — ответил я.

Уборщик перевернул перчатку и осмотрел внутреннюю сторону:

— Биологическое загрязнение есть? Если кровь попала в слой, общий металл её не примет.

Я увидел тёмные следы от пальцев:

— Есть.

Уборщик вздохнул и сменил маркировку контейнера.

— Тогда медицинская очистка, — пробурчал он. — Подтверди удержание, иначе вещь останется числиться за тобой.

Я приложил браслет. Сняли ещё креды. Включился таймер перерыва. Девять минут начались, когда я ещё снимал вторую обожжённую перчатку. Первые двенадцать секунд ушли на путь от Т-9 к пищевому узлу, но таймер не останавливался. Мы пошли быстро, оставляя Торца разговаривать с системой о повреждённой линии. Пищевой узел находился за двумя поворотами от магистрали. Там не было столов, только дозатор, водный автомат, длинная скамья и три санитарные кабины. Перед дверями стояли четыре человека. Один рабочий переминался с ноги на ногу, прижав ладонь к животу. Над кабинами горело предупреждение:

ВРЕМЯ САНИТАРНОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ВХОДИТ В ЛИЧНЫЙ ПЕРЕРЫВ.

Мы ели стоя у стены. Питательная масса выдавливалась из общего дозатора прямо в мягкие пакеты. Она была тёплой, солёной и достаточно плотной, чтобы не требовать долгого жевания. В моём пакете попался твёрдый кусок неразмолотой оболочки. Я выплюнул его обратно и продолжил есть. Масса напоминала картофель, смешанный с металлической пылью. Браслет предложил восстановить жидкость за 4,8 креда. Я согласился на половину нормы. Автомат налил 170 миллилитров тёплой воды. На поверхности плавала радужная плёнка, но санитарный индикатор горел зелёным.

Центр предупредил:

Недостаточное потребление воды повышает риск ошибки на двадцать два процента.

— Полную норму вычтут из зарплаты, — ответил я, выпивая половину стакана. Вода пахла трубой: вода пахла вонючей трубой.

Система сообщила:

Стоимость здоровья превышает стоимость воды.

— Для кого? — Спросил я, глядя на радужную плёнку.

Экран задержался на секунду, но штрафа не начислил. Рядом Гвоздь пил маленькими глотками. На костяшке была содрана кожа от рычага затвора. Стакан он держал левой рукой, а правую окунул в струю технической воды возле сливной решётки. Помощник предупредил, что жидкость не предназначена для лечения.

— Я не лечу, — ответил Гвоздь, продолжая смывать кровь. — Я убираю вашу собственность с вашей же собственности.

Система потребовала уточнить объект высказывания. Гвоздь поднял окровавленную кисть к камере.

— Кровь с производственного инструмента. Рука ведь числится за сектором на время смены?

Объяснение приняли. На его браслете светилось, что суточный расход достиг 18 когитов. Центр добрал недостающее через «саркастическую модель взаимодействия с производственным руководством».

Гвоздь повернул запястье ко мне:

— Видел? Идеальный день. Ровно восемнадцать, ни одного лишнего когита.

Я посмотрел на таймер перерыва:

— Впереди ещё пять часов. Статистика может испортиться.

— Не порть её хотя бы словами.

— Можешь перестать думать.

Гвоздь вытащил руку из технической воды и обмотал костяшку полоской ткани.

— Тогда снимут за сокрытие. Придётся думать о чём-нибудь полезном.

— О величии Синклита, — сказал я, накинув маску очень величественного лица.

Гвоздь поднял пакет с питательной массой, из которого медленно стекала серая капля.

— Я пытаюсь есть. Два таких действия одновременно мой организм не поддерживает.

Торец сидел отдельно, на самом краю скамьи. Он держал питательный пакет обеими руками, но не ел. Масса медленно остывала и оседала на дно. Рядом стоял стакан воды, к которому он не притронулся. Манжета поднялась, когда Торец поправил рукав. На секунду я увидел цифру: 336 когитов. Он прикрыл экран. При минимуме в восемнадцать этого хватило бы меньше чем на девятнадцать дней. В реальной жизни — гораздо меньше. Один плохой сон, один взгляд на рекламу, одно ругательство в адрес Синклита могли съесть неделю. Торцу было тридцать шесть лет. До официального огромного века оставались месяцы, но система редко позволяла дотянуть до цифры на плакате. Тридцать семь было не обещанием, а потолком. До него доходили те, кому Синклит добавлял когиты за службу или кому удавалось стать пустым.

Торец заметил мой взгляд. Пальцы сильнее сжали пакет, и немного массы выступило через край, попав на манжету. Он быстро стёр её большим пальцем. Я отвернулся. Чужая Доля считалась интимнее тела. В санитарных кабинах сменился человек. Рабочий, державшийся за живот, побежал к освободившейся двери, но таймер на браслете уже дошёл до нуля. Замок не открылся и сообщил, что личный период завершён.

— Мне нужно внутрь, — сказал рабочий, ударив ладонью по двери. Он согнулся, прижимая другую руку к животу. — Я простоял здесь весь перерыв.

Замок предложил использование с удержанием тройного тарифа. Рабочий зажмурился, подтвердил оплату и вошёл. Двое оставшихся в очереди посмотрели на свои таймеры и вернулись к магистралям, не дожидаясь кабин. Наш перерыв тоже закончился. Центр предупредил, что сохранение неподвижности будет классифицировано как отказ от труда. Я сжал пустой пакет, бросил в приёмник органических отходов и получил уведомление, что внутренняя плёнка относится к смешанной категории. Гвоздь вытащил упаковку и переложил в соседний контейнер.

Мы вернулись к Т-9.

Часть 2.3. Тридцать шестой год

После аварии магистраль требовала полной замены компенсатора. Центр назначил на работу два часа сорок минут и троих человек, хотя по старым нормативам требовались пятеро и полное отключение линии. Давление снизили на двенадцать процентов. Верхние башни не должны были почувствовать ремонт. Временная заплата уже покрылась белым минеральным налётом. Сервисная труба держалась в разрыве только за счёт давления. Если поток упадёт слишком резко, она могла выскользнуть внутрь; если поднимется — прорезать край магистрали. Работать приходилось вокруг неё, оставляя узкий участок свободного пространства.

Торец спустился к нам сам. Обычно мастер следил за работой через распределительный экран, но проверка из Верхнего Контура приближалась, и ему нужно было показать физическое присутствие. Он принёс новый компенсатор на подъёмной тележке. Груз постоянно уводило влево: одно колесо было меньше остальных. Торец дважды останавливался, чтобы выровнять кольцо, хотя система отмечала каждую остановку как снижение темпа. Его руки слегка дрожали. Не от возраста — в тридцать шесть тело ещё могло работать. Дрожь шла от постоянного контроля. Он боялся каждого внутреннего слова и удерживал мышцы в напряжении, будто мог силой не дать мысли пройти к заднему нёбу.

Мы сняли защитные панели вокруг люка. Гвоздь встал слева, у внешнего сегмента. Я занял место справа, возле повреждённой линии. Торец остался между нами, ближе к креплению. За его спиной, в трёх метрах, находился аварийный выход на мост. Если магистраль снова рванёт, быстрее всех отступить мог мастер. Мы оба знали, что Торец не отступит первым: камера сочла бы это отказом руководителя от производственной ответственности. Он указал ключом на крепления.

— Правый узел берём первым. Гвоздь держит внешний сегмент, Хардз снимает временную линию, я ставлю новое кольцо. До проверки сорок семь минут: работаем без повторных попыток.

Я посмотрел на его пальцы. Даже когда Торец просто держал ключ, рукоять подрагивала.

— Кольцо поставлю я, — сказал я, протягивая руку за инструментом.

Торец прижал ключ ближе к телу.

— По допуску установку выполняет мастер. Ты отвечаешь за временную секцию.

— У тебя дрожат руки.

Он поднял голову. Лицо на секунду стало пустым, словно я назвал вслух его остаток.

— С руками всё нормально. Начинай свою часть.

Гвоздь молча взял внешний сегмент и прижал плечом. Он тоже видел цифру во время перерыва. В Нижнем Контуре люди замечали больше, чем говорили.

— Открываем окно, — произнёс Торец и подтвердил операцию браслетом.

Затвор ушёл вниз на двенадцать процентов. Поток изменил тон, но не исчез. Внутри люка по-прежнему шёл горячий воздух. Я зафиксировал временную трубу страховочной петлёй, срезал деформированный край и начал вытаскивать её из разрыва. Металл держал крепко. Пришлось работать ключом как рычагом, медленно освобождая секцию. Каждый сантиметр сопровождался скрежетом.

Торец вставил крепёжный ключ в правый паз, но не попал. Кончик ударился о край кольца. Он отдёрнул руку, проверил положение и попробовал снова. Второй раз инструмент тоже прошёл мимо. Металл дрожал в его руках.

Сканер вывел предупреждение:

ТОЧНОСТЬ МАСТЕРА НИЖЕ ПРОИЗВОДСТВЕННОГО НОРМАТИВА НА 9%. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПЕРЕДАЧА ПОЛНОМОЧИЙ.

— Запрос отклонён, — быстро сказал Торец, не выпуская ключ.

Система потребовала указать причину.

— Я способен выполнить работу.

Помощник сообщил, что эмоциональная уверенность не подтверждена. Торец замер. Пот стекал по виску и собирался на подбородке.

— Подтверждаю способность.

Для подтверждения Центр потребовал сформулировать:

«СИНКЛИТ ДОВЕРЯЕТ МОИМ РУКАМ, И Я ОТВЕЧАЮ ДОВЕРИЕМ».

Гвоздь опустил голову к сегменту. Я продолжал удерживать сервисную линию, хотя пальцы уже начинали неметь. Никто из нас не посмотрел на Торца прямо. Такие фразы Центр использовал, чтобы проверить, не вызовет ли лояльная формула внутреннего сопротивления. Чем нелепее она звучала, тем труднее было произнести её, не подумав обратное. Торец облизнул пересохшие губы.

— Синклит доверяет моим рукам, — медленно произнёс он, стараясь удержать ключ неподвижно. — И я отвечаю доверием.

Последнее слово прозвучало тише остальных. Браслет под манжетой не вспыхнул. Торец выдохнул, а Центр разрешил продолжать работу. Он снова повёл ключ к пазу. На этот раз попал, но не смог провернуть. Крепление сопротивлялось, руки дрожали сильнее. Торец сменил хват, упёрся локтем в корпус и надавил всем весом. Ключ соскользнул, костяшки ударились о металл.

— Дай инструмент мне, — сказал я, продолжая удерживать временную трубу обеими руками.

Торец прижал рукоять к груди.

— Нет. По регламенту кольцо ставит мастер.

Пальцы у меня уже не чувствовали давления металла.

— По регламенту я должен был лежать внутри трубы и ждать, пока меня сварит. Сегодня он работает выборочно.

Гвоздь шумно выдохнул через маску. Торец метнул взгляд к объективу над люком.

— Не говори так вслух, Хардз.

— Почему? Центр уже знает, что произошло.

Торец понизил голос и снова попытался совместить ключ с пазом.

— Знать и слышать — не одно и то же. Мысль остаётся в твоём деле. Слова могут остаться у людей.

В этом он был прав. Система могла распознать недовольство, но произнесённая фраза становилась доступна другим, а Синклит боялся не самой злости, а её распространения. Торец снова надавил. Крепление не двигалось. На рабочем экране шёл отсчёт. Проверка Верхнего Контура должна была начаться через сорок три минуты. Если ремонт не завершится, Торец потеряет креды. Если проверяющие заметят дрожь, его могли отправить на досрочную оценку жизненной пригодности. На соседней линии прошла смена вентиляционщиков. Пять человек несли длинную решётку. Один молодой рабочий посмотрел в нашу сторону, заметил, как мастер не справляется с ключом, и тут же отвёл глаза. Через минуту об этом могли знать все в секторе, но никто не произнёс бы вслух. Торец перестал бороться с креплением. Несколько секунд стоял, удерживая ключ обеими руками, затем повернул рукоять ко мне.

— Хардз, закончи правый узел. Я буду подавать фиксаторы и подтвержу операцию.

Я протянул руку. Торец помедлил, прежде чем отпустить инструмент. Пальцы продолжали держаться за металл, словно вместе с ключом он передавал остаток должности, достоинства и времени. Разжал. На костяшках выступила кровь. Он быстро стёр её о внутреннюю сторону комбинезона, чтобы сканер не назначил очистку инструмента.

— В журнале укажем совместную работу, — сказал Торец, отступая на полшага.

Я вставил ключ в паз.

— Напишем, что кольцо поставил ты.

Торец покачал головой и достал первый фиксатор.

— Центр видит движение рук.

— Тогда зачем ему журнал?

— Чтобы человек сам подтвердил то, что система уже видела. Добровольное признание дешевле расследования.

Я провернул крепление. Металл шёл туго, но предсказуемо. Первый поворот потребовал всего веса, дальше резьба поддалась. Гвоздь удерживал сегмент плечом, прижав подбородок к груди. Торец стоял рядом, подавал фиксаторы и старался не смотреть на браслет. Гвоздь поправил плечо под металлом. Кольцо опустилось на несколько миллиметров, и я вернул его в паз.

— Сколько смен осталось до проверки допуска? — Спросил он Торца, не отрывая взгляда от сегмента.

Мастер достал следующий фиксатор и сделал вид, что не понял.

— До какой проверки?

— Той, после которой тебе перестанут доверять ключи, — уточнил Гвоздь. — Руки дрожат не первый день.

Торец положил фиксатор мне на ладонь.

— Это не твоё дело. Удерживай сегмент ровно.

Гвоздь посмотрел на закрытую манжету.

— Значит, осталось мало.

— Гвоздь, хорош, — произнёс Торец, и в голосе впервые появилась не служебная осторожность, а усталость.

— Молчу, — ответил тот. Он снова упёрся плечом и действительно замолчал.

Торец передал мне ещё один фиксатор. Его пальцы коснулись перчатки и отдёрнулись. Кровь с костяшек осталась на серой ткани маленькой тёмной полосой.

— Я всю жизнь был аккуратным, — сказал он, глядя в разрыв магистрали.

Сначала я решил, что мастер говорит о ремонте.

— Дожил до мастерского допуска, — ответил я, устанавливая фиксатор. — Большинство ломается раньше.

Торец едва заметно покачал головой.

— Не о работе. Хотя и о ней тоже. Ни одного творческого нарушения, ни одного участия в играх. Репродуктивный долг выполнил в девятнадцать. Первого передал без инцидента, второго не запросил. Работал по одиннадцать часов, брал один выходной, пил только по разрешённому лимиту.

Он перечислял достижения без гордости, скорее проводил инвентаризацию перед утилизацией. Гвоздь поправил плечо под сегментом, но не поднял головы.

— Значит, должны дать надбавку, — сказал он, и привычная насмешка прозвучала слишком натянуто.

Торец посмотрел на него.

— За что?

— За образцовую пустоту. Ты же всё сделал так, как они просили.

Торец прикрыл глаза. Ключ в моей руке остановился.

— Не надо, Гвоздь.

Тот повернул голову, но продолжил удерживать тяжёлый сегмент.

— Хорошо. Я не хотел…

— Я серьёзно, — перебил Торец. Он сжал окровавленную руку и спрятал её у бедра. — Не надо говорить такое рядом со мной. Я уже не знаю, какая мысль окажется последней.

Гвоздь отвёл взгляд к магистрали.

— Я сказал, что понял. Держу металл и молчу.

Его челюсть двигалась, будто он пережёвывал что-то твёрдое, хотя во рту ничего не было. Я затянул первый фиксатор, второй. На рабочем экране загорелось: ГОТОВНОСТЬ: 82%. Оставалось поставить последний, снять временную секцию и вернуть давление. Торец продолжал смотреть на свои руки. Провёл пальцами по чёрной пыли на костяшках.

— У меня была мать. Я помню её лицо.

Такие фразы редко звучали в цехе. Родителей вспоминали либо пьяными, либо перед отзывом. Здесь, среди камер и инструментов, память о семье казалась таким же нарушением техники безопасности, как открытый кабель. Я продолжил поворачивать ключ, чтобы объектив видел работу, а не наши лица.

— Это хорошо, — сказал я. — Значит, не всё стёрли.

Торец усмехнулся одними губами.

— Нет, Хардз. Это дорого.

Он снова накрыл манжету ладонью.

— Она дожила до тридцати семи. В последний год боялась спать: во сне разговаривала внутри себя. Утром находила списания и не знала, за какие сны. Иногда просыпалась с языком в крови — прикусывала его, чтобы не проговаривать. Не помогало.

Гвоздь переставил ногу, принимая больший вес сегмента.

— Торец, тебе не обязательно продолжать, — сказал он, глядя на объектив, а не на мастера. — Мы поняли, о чём ты.

— Нет, — ответил Торец. Он взял последний фиксатор, но не передал мне. — Вы слышите только результат. Я хочу хотя бы один раз услышать всю последовательность сам.

Он говорил негромко, под шум магистрали. Чтобы разобрать слова, нам с Гвоздём приходилось молчать и не менять положения.

— Когда за матерью пришли, она попросила не думать о ней долго. Сказала: «Память тоже ест». Я послушался. Несколько лет не думал. Работал, ел, спал. Когда включалась реклама, повторял то, что требовали.

Торец положил фиксатор мне в ладонь. Кровь с его пальцев осталась на металле.

— Когда забрали моего первенца, я не спросил куда. Передал, подписал и улыбнулся на камеру. Женщина, с которой я жил, плакала в санитарной кабине, чтобы объектив не видел лица. Ей всё равно начислили по дыханию.

Гвоздь на секунду ослабил давление плечом. Кольцо просело, и я подхватил его локтем.

— Держи, — сказал я ему.

— Держу, — ответил он, возвращая сегмент на место. Посмотрел на Торца. — Ты не обязан объяснять нам, почему выжил.

Мастер опустил взгляд на собственные руки.

— Когда отозвали женщину, я сдал её вещи на переработку до конца бесплатного окна. Там была рубашка, которую она носила дома, чашка с трещиной и две заколки. Я отнёс всё: на следующий день хранение уже стоило бы кредов.

Он провёл большим пальцем по крови на костяшках. Она смешалась с пылью и стала чёрной.

— Я всё делал правильно.

Внутри меня возникло тяжёлое чувство, которому Центр любил давать имя «сочувствие к носителю нелояльного опыта». Я попытался закрыть его квадратом, но квадрат оказался слишком маленьким. За ним оставались руки Торца, кровавая полоса на перчатке и треснувшая чашка женщины, которую я никогда не видел. Я вставил последний фиксатор, но не начал поворачивать.

— Ты делал то, что позволяло прожить ещё один день, — сказал я, следя за объективом над люком.

Торец поднял голову:

— И всё равно они берут восемнадцать. Если я молчу — за сокрытие. Если смотрю на холст и ничего не чувствую — за недостаточную благодарность. Если чувствую — за мечту. Я отдал им всё, что они просили, но суточный минимум существует именно потому, что полного послушания им недостаточно.

Гвоздь сильнее прижал сегмент плечом:

— Торец, остановись. Сейчас не место.

Мастер посмотрел на объектив. Взгляд был не вызывающим, а усталым, как после слишком длинной смены.

— Это не налог на плохую мысль, — произнёс он. — Это плата за то, что внутри ещё кто-то есть.

— Торец, хватит, — повторил Гвоздь. На этот раз в его голосе не было ни шутки, ни раздражения. — Смотри на кольцо. Назови процент готовности. Что угодно другое.

Мастер услышал, но было поздно. Язык не двигался, губы оставались закрытыми, однако под кожей шеи прошла едва заметная судорога. Заднее нёбо сформировало внутренние слова. Возможно, Торец подумал о матери, первенце, женщине, чьи вещи сдал на переработку, или просто увидел лица тех, кто придумал восемнадцать когитов.

Он резко прижал ладонь к браслету, словно мог задушить уведомление. Экран всё равно пробился сквозь манжету:

[18:29] Neg (S2). НАПРАВЛЕННАЯ ВРАЖДЕБНОСТЬ К СИНКЛИТУ.

КОНТЕКСТ: СИСТЕМАТИЧЕСКОЕ ОБВИНЕНИЕ В ПРЕДНАМЕРЕННОМ СОКРАЩЕНИИ ЖИЗНИ.

СПИСАНИЕ: −300 КОГИТОВ.

Мгновение никто не двигался. Горячий воздух продолжал идти через магистраль. На рабочем экране уменьшалось время ремонта. Где-то ниже включился насос, мост под ногами вздрогнул. Всё вокруг продолжало работать: система ещё не закончила с нами смену. Я вспомнил цифру во время перерыва: триста тридцать шесть. Под манжетой осталось тридцать шесть когитов.

Браслет Торца развернул уведомление:

ОСТАТОК ДОЛИ: 36 КОГИТОВ.

СРЕДНИЙ ОБЯЗАТЕЛЬНЫЙ РАСХОД: 18 КОГИТОВ В СУТКИ.

РАСЧЁТНОЕ ВРЕМЯ ДО ОТЗЫВА ГРАЖДАНСТВА: 48:00:00.

Следом включился праздничный звук — три мягкие ноты, которыми Центр сопровождал граждан, приблизившихся к завершению жизни. Производственный помощник поздравил Торца с вступлением в заключительный период достойного гражданского пути, предложил программу «Почётный отзыв» и рекомендовал завершить незакрытые обязательства и передать имущество в переработку. Торец смотрел на цифры. Лицо не изменилось, рот оставался закрытым, дыхание — ровным. Только дрожь в руках прекратилась. Гвоздь снял плечо с сегмента и шагнул к нему. Кольцо просело, и я подхватил металл обеими руками.

— Торец, мы можем что-нибудь найти, — сказал Гвоздь, но мастер поднял ладонь.

— Не говори здесь. Сегмент держи.

Гвоздь вернулся под металл, однако продолжил тише:

— Есть Сливатели. Есть люди, которые переводят остаток, если договориться заранее. Я знаю, где спросить.

Торец поднял на него глаза.

— Не думай об этом рядом со мной. Третий свяжет намерение с моим номером, и тогда за мной придут раньше таймера.

Гвоздь упёрся плечом в сегмент и смотрел на мастера снизу вверх.

— Смена может собрать креды. Не здесь, после выхода. По немного с каждого.

— На что? — Спросил Торец. Он коснулся экрана, где уже шёл обратный отсчёт. — На тридцать шесть часов сверху? На сто? Мне нечем возвращать.

— Не всё возвращают, — ответил Гвоздь. — Иногда люди помогают: …

Торец отвернулся к магистрали и оборвал его:

— Всё возвращают. Деньгами, страхом, чужой Долей или тем, что ты не сможешь пройти мимо другого. Бесплатной помощи Синклит тоже не оставил.

Гвоздь открыл рот, но мастер уже потянулся к инструментам. Во мне поднялась ярость, не резкая и не горячая, а тяжёлая, как... Как мегалитическая плита. Синклит взял у Торца ребёнка, женщину, мать, одиннадцать часов каждого дня и все мысли. Теперь система поздравляла его с тем, что он прожил достаточно. Третий увидел чувство раньше, чем я успел превратить его в квадрат.

Браслет вспыхнул:

[18:31] EmpReb(1). СОЧУВСТВИЕ ГРАЖДАНИНУ В ПЕРИОДЕ ОТЗЫВА С ОТРИЦАТЕЛЬНОЙ ОЦЕНКОЙ УСТАНОВЛЕННОГО ПОРЯДКА.

СПИСАНИЕ: −100 КОГИТОВ. ОСТАТОК ДОЛИ: 52 122 КОГИТА.

Кожа под браслетом обожгла запястье. Я сжал руку, но не прикрыл экран. Торец заметил красный свет.

— Не трать на меня, Хардз, — сказал он и протянул руку за ключом.

— Уже сняли.

— Тогда больше не трать. Мне от твоих ста не станет дольше, а тебе ещё жить внутри труб.

Он подошёл ближе и забрал инструмент. Руки больше не дрожали: бояться стало нечего. Торец вставил ключ в последний паз с первого раза и повернул медленно, точно, без прежнего напряжения. Гвоздь вернулся к сегменту и снова подставил плечо. Никто больше не говорил. Торец затянул фиксатор до контрольной отметки, снял временную петлю и подтвердил завершение ремонта своим номером. Сам вытащил повреждённую сервисную линию. Из неё вылилось несколько литров серой воды, смешанной с ржавчиной. Вода прошла через решётку на насосный уровень. Уборщик внизу отступил, чтобы его не окатило, поднял голову и ничего не сказал.

Центр проверил герметичность. Сначала давление вернулось на четверть, затем на половину. Новое кольцо несколько раз дёрнулось и осталось на месте. На экране загорелись зелёные показатели, а помощник сообщил:

РАБОТА ЗАВЕРШЕНА УСПЕШНО.

Верхний Контур не заметил снижения температуры. Проверку отменили за ненадобностью. На общий экран вывели эффективность, стоимость ремонта и величину предотвращённых неудобств. Рядом появились наши рабочие номера и процент соответствия нормативу. У Торца показатель был выше, чем у нас: последнее крепление система записала на мастера. О том, что он потерял всю оставшуюся жизнь, в отчёте не было ни строки. Таймер смены дошёл до нуля. Одиннадцать часов завершились. Мы убрали инструменты в контейнер. Торец пересчитал ключи, протёр испачканную кровью рукоять и поставил на место. Система предложила немедленно оформить передачу мастерского допуска преемнику. Он закрыл уведомление.

До раздевалки было около семисот метров. Мы шли втроём по тем же мостам и коридорам, которыми утром пришли к распределению. Теперь поток двигался в обратную сторону. Рабочие выходили из боковых тоннелей, снимали маски, расстёгивали воротники. Молодые лица блестели от пота и масла. У пищевого узла повар выскребал остатки питательной массы из дозатора в ведро переработки. Масса уже покрылась тёмной плёнкой, но служебный браслет требовал отделить пригодную часть от испорченной. Повар снимал верхний слой ложкой и складывал в отдельный контейнер для ночной смены.

Возле санитарных кабин уборщица вытирала пол после переполнения одной из систем. Грязная вода дошла до коридора, и рабочие переступали через неё, стараясь не намочить обувь: сушка в раздевалке оплачивалась отдельно. Торец шёл между нами. Браслет показывал обратный отсчёт, но он закрывал экран манжетой. Иногда ткань сдвигалась, и я видел, как уходят минуты: 47:59:00, 47:58:00. Рабочие расходились по коридорам, молодые лица блестели от пота, и среди них не было ни одного старика. Только тридцатилетние, похожие на сорокалетних; двадцатилетние, двигавшиеся как уставшие машины; и Торец, которому оставалось сорок семь часов пятьдесят восемь минут.

Над выходом из Нижнего Контура горел рекламный экран:

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ — ЭТО ЦЕЛАЯ ЖИЗНЬ. ПРОЖИВИТЕ ЕЁ БЛАГОДАРНО.

Торец остановился перед экраном. Браслет потребовал обязательного визуального контакта. Он поднял голову и смотрел все три минуты, не закрывая глаз. Я не знал, что он видел: огромный век, мать, исчезнувшего первенца или просто цифру тридцать шесть. Когда программа закончилась, его остаток не изменился. Центр уже взял достаточно.

Часть 3.1. Красная дверь

Торец остался у выхода из Нижнего Контура под холстом про огромный век, а мы с Гвоздём вошли в транспортный коридор. Поток рабочих втянул нас в вагон, двери сомкнулись, и мастер исчез за тёмным стеклом вместе с рекламой, красноватым светом магистралей и людьми следующей смены. Я несколько раз оглядывался, хотя знал, что Торец не пойдёт за нами. Его маршрут заканчивался в другом секторе, жильё находилось далеко на востоке, а до почётного отзыва оставалось сорок семь часов с небольшим. Он ещё стоял на ногах, мог работать, говорить, затягивать крепления и держать ключ, но система уже перевела его в прошедшее время.

Вечерний транспорт был плотнее утреннего. Люди возвращались после одиннадцатичасовых смен, занимая пространство не только телами, но и безграничной усталостью. Кто-то держался обеими руками за поручень: пальцы сводило после работы; кто-то спал стоя, прижав лоб к стеклу. Женщина в форме пищевого цеха несла контейнер с непроданными лепёшками, и кислый запах испорченного теста перебивал ароматизатор вентиляции. Под ногами перекатывалась пустая бутылка. При каждом торможении она ударялась о металлическую стенку, но никто не наклонялся её поднять: утилизация чужого мусора могла быть истолкована как несанкционированное присвоение ответственности.

Гвоздь всю дорогу молчал. Он стоял рядом, широко расставив ноги, чтобы не качаться вместе с вагоном, и разглядывал отражение своего лица в тёмном стекле. Обычно он находил что сказать даже рядом с камерами, но после уведомления Торца слова сделались слишком дорогими. Левая ладонь с побелевшим шрамом лежала на поручне, пальцы не закрывались до конца. Он несколько раз сжал их, проверяя, слушается ли рука после затвора, затем снова замер. Я тоже не хотел говорить. Перед глазами стояли тридцать шесть когитов и праздничные ноты, которыми Центр поздравил человека с приближением смерти. Они звучали мягко, ласково, и от этого вспоминались хуже любого крика. На моём браслете светился остаток: 52 122 когита.

За один день я потерял семьсот восемнадцать. Если бы каждый следующий обходился так же, до отзыва оставалось бы чуть больше двух месяцев. Центр не показывал этот расчёт, пока гражданин сам не открывал прогноз. Считалось, что слишком точное знание даты вызывает тревогу, а тревога легко превращается в отрицательное отношение к установленному порядку. Система заботилась о нашем спокойствии, скрывая скорость, с которой убивала нас. Бок под комбинезоном пульсировал после рывка страховочного троса. Плечо жгло сильнее, чем в Нижнем Контуре: пока тело было горячим, ожог не чувствовался, но в прохладном вагоне кожа начала стягиваться. Герметик на воротнике натирал край красного пятна. Я хотел расстегнуть одежду, однако камеры транспортного коридора считали обнажение производственной травмы попыткой вызвать сочувствие.

Гвоздь заговорил только после второй остановки, когда часть пассажиров вышла и между нами появилось немного воздуха. Он продолжал смотреть в стекло, будто обращался к собственному отражению, и предположил, что Торец ещё может купить Долю: продать квартиру, форму, инструменты, хоть что-нибудь, что у него осталось. Я напомнил, что квартира принадлежит жилому сектору, форма — цеху, инструменты — Синклиту. Из личного у Торца оставались зубы, но в челюсти сидел Шептун. Гвоздь криво усмехнулся, однако в его лице не было обычного удовольствия от удачной фразы.

— Значит, государству принадлежит даже то, чем он мог бы расплатиться.

Второй имплант, Третий, можно было извлечь только вместе с частью черепа. На чёрном рынке покупателю пришлось бы долго объяснять происхождение товара, если бы тот вообще сумел донести его до сделки. Камера над дверью мигнула, отмечая наш разговор. Мы не упомянули Сливателей, незаконный перелив когитов или возможность бегства: Центр пока не вмешивался. Он позволял человеку рассуждать о спасении, пока спасение оставалось невозможным.

За стеклом проплыл Центральный корпус ЦФР — чёрное приземистое здание, втиснутое между медицинской башней и казармами Кустосов. Окон у него не было; только длинные белые прорези операционных горели одна над другой, а по внешней стене поднимались закрытые лифты для конечностей и тяжёлых модулей. Над главным входом медленно вращалась человеческая фигура, собранная из световых слоёв: сначала у неё исчезала рука, затем на её месте появлялась усиленная металлическая, и индекс служебной пригодности возрастал на восемнадцать процентов. Под изображением сияло:

ЦФР. ТЕЛО НЕ ДОЛЖНО ОГРАНИЧИВАТЬ СЛУЖБУ.

Рабочие называли это место Кузней. Кустосы входили туда людьми, платили собственными кредами и выходили более пригодными для Синклита. Через несколько секунд Гвоздь спросил, видел ли я остаток Торца раньше. Я ответил, что заметил цифру во время перерыва. Тогда он наконец повернулся ко мне и спросил, почему я промолчал.

— Кому было говорить?

Вагон вошёл в тоннель, стекло окончательно почернело, и в нём остались только наши лица. Гвоздь ничего не ответил. Вопрос оказался тяжелее обвинения. Предупреди я его, мы всё равно не нашли бы триста когитов, не отменили бы суточный минимум и не научили бы Торца забывать мать быстрее, чем Центр успевал снимать за память. Но молчание теперь выглядело так, будто я один знал о трещине и позволил металлу выйти из крепления.

На следующей остановке в вагон вошёл уборщик с узкой тележкой. В пластиковых мешках лежали собранные с платформ отходы: мокрая бумага, волосы, одноразовые маски, объедки и разбитый учебный браслет. Тележка не помещалась между людьми. Уборщик попросил освободить рабочий проход, но никто не мог отойти. Система отметила задержку санитарного маршрута, и мужчина получил предупреждение. Он опустил голову, протолкнул тележку плечом и нечаянно задел пакет женщины из пищевого цеха. Из контейнера выпала лепёшка, упала на пол и прилипла к грязной воде, натёкшей с обуви.

Женщина несколько секунд смотрела на еду. Подняла лепёшку, соскребла пальцем серый налёт и вернула в контейнер. Ночная смена всё равно её съест. Питательная ценность после контакта с полом, вероятно, сохранилась в пределах допуска. Когда транспорт дошёл до моего жилого сектора, Гвоздь вышел вместе со мной, хотя его пересадка находилась двумя остановками раньше. Он объяснил, что хочет проверить ожог на моём плече. Я не стал спорить. Дело было не в ожоге. Ему не хотелось возвращаться одному в квартиру, где домашний голос обязательно спросит, как прошёл день, и предложит оставить отзыв о производственной безопасности.

От платформы до башни мы шли по открытому переходу. Вечерний холод уже лёг между домами, но бетон ещё отдавал накопленное за день тепло. По краям тротуара текла грязная вода после промывки пищевого ряда. В ней плавали бумажные обёртки, зелёные очистки и чёрные куски синтетического жира. Два мальчика в учебной форме вылавливали из потока пластиковые крышки — за двадцать штук перерабатывающий автомат давал один кред. Их мать стояла рядом с сумкой, следила за дроном над перекрёстком и торопила детей: вечерний лимит пребывания на улице закончился.

На площади перед башней продавцы сворачивали киоски. Непроданную кашу сливали в общий бак, горячий пар поднимался над крышкой и пах луком. Рабочий переработки размешивал массу длинной лопатой, добавляя испорченные лепёшки и остатки овощной пасты. Рядом женщина пыталась купить порцию до закрытия, но терминал уже перевёл содержимое в категорию отходов. Продать его человеку после этого считалось нарушением санитарной честности. Через час ту же массу должны были отвезти в ночной цех и выдать как производственное питание. Над входом в башню работал вечерний холст. На нём мужчина с улыбкой передавал браслет служащему ЭТИКИ. Рукава его белой рубашки были чистыми, лицо спокойным, а за спиной светилась комната, похожая на дорогой медицинский кабинет.

ДОСТОЙНОЕ ЗАВЕРШЕНИЕ — ПОСЛЕДНИЙ ПОДАРОК ОБЩЕСТВУ.

Под крупной надписью шёл мелкий текст: добровольная явка на отзыв снижает стоимость утилизации тела на сорок процентов. Оставшиеся креды разрешалось перечислить назначенному второму ребёнку или в фонд благоустройства ОПЕКИ-37. Если у гражданина не было второго ребёнка, получателем автоматически становился Синклит. Гвоздь поднял голову к холсту и заметил, что они умудряются даже смерть продавать со скидкой. Его браслет тихо вибрировал. Он посмотрел на начисление и недовольно втянул воздух. Сарказм обошёлся ему в восемьдесят когитов.

— Дорогая фраза, — сказал я.

— Значит, хорошая, — ответил Гвоздь, уже шагая к двери.

На входе дом сверил наши лица. Нюанс-3 открыл мне проход, а Гвоздю предложил оформить гостевой визит. На стене появились тарифы: каждая гостевая минута стоила ноль целых двенадцать креда; совместное нахождение двух мужчин после смены требовало указать цель; пребывание дольше сорока минут автоматически запускало проверку незарегистрированной подпольной деятельности. Гвоздь сообщил панели, что пришёл оказать медицинскую помощь при производственном ожоге. Дом напомнил, что травма уже зарегистрирована и мне рекомендована платная мазь. Гвоздь, не меняя лица, объяснил, что хочет убедиться, что я не съем средство наружного применения. Нюанс-3 проверил мой профиль и сообщил, что подобных случаев за мной не числится.

— Вот и убедимся, что профиль точный, — заключил Гвоздь.

После короткой паузы дверь открылась. Нюанс-3 не любил Гвоздя, хотя официально не обладал способностью любить или не любить. Он дольше проверял его обувь, чаще просил повторить цель визита и однажды начислил мне дополнительную вентиляцию за «повышенную дыхательную активность гостя». Дом объяснял это несовпадением бытовых профилей. Гвоздь называл предубеждением машины против широких людей.

Мы поднялись на сорок третий этаж. В лифте воняло мочой и обеззараживателем: кто-то не успел дождаться санитарного окна, а уборка ещё не была оплачена. На двадцать восьмом этаже вошла женщина с маленькой девочкой. Ребёнок спал у неё на плече, свесив руку. На локте виднелось красное раздражение от учебного браслета. Женщина старалась не касаться нас взглядом, но, заметив обожжённый край моего воротника, чуть отодвинула девочку. Производственные травмы не были заразными, однако никто не хотел давать системе повод зафиксировать незапланированное сочувствие.

В квартире Гвоздь приказал мне снять майку. Ожог тянулся от ключицы к плечу неровной красной полосой. В нескольких местах кожа вздулась мелкими пузырями. Герметик, которым он заклеил меня в цехе, прихватил край ткани, и когда Гвоздь снимал старую полоску, вместе с ней отошёл тонкий слой кожи. Я сжал зубы. Шептун отозвался болью, словно ожог находился во рту. Гвоздь промыл плечо водой из резервной чаши, потратив половину моего вечернего лимита. Нанёс тонкий слой дешёвой мази и достал изо рта полоску производственного герметика, которую вынес из цеха под языком. Материал был влажным и пах металлом. Центр не заметил кражу или решил, что стоимость кусочка слишком мала для немедленного вмешательства.

Работал Гвоздь молча. Его широкие пальцы, плохо приспособленные для тонких движений, осторожно разглаживали край полоски. Когда герметик задел пузырь, я дёрнулся и ударился коленом о стол. Пустая кружка упала на пол, откололся кусок пластика. Дом добавил в счёт повреждение бытового имущества.

— До утра продержится, — произнёс Гвоздь, закончив. — Кожа либо заживёт, либо станет частью герметика.

— Обнадёжил.

Нюанс-3 немедленно сообщил, что заявленная медицинская помощь завершена и гостю рекомендуется покинуть помещение через пять минут. Гвоздь поднял голову к потолочному объективу и заявил, что ещё оказывает эмоциональную поддержку. Дом проверил его профиль и не нашёл соответствующей квалификации.

— Причина проста: бесплатно, — объяснил Гвоздь.

Мы выпили по стакану тёплой воды. Горячую я не включал: за нагрев после вечернего лимита сняли бы больше, чем оставалось на еду до ночного начисления. Гвоздь стоял возле окна и смотрел на город с трёхсекундной задержкой. Внизу закрывались киоски, перерабатывающий грузовик забирал пищевой бак, а над соседней башней двигалась Скатерть. За стеклом всё казалось тихим. Даже людей, которых вели к пункту отзыва, система успевала скрыть прежде, чем изображение доходило до квартиры. Пять минут Гвоздь простоял, не садясь. У двери он задержался и сказал, что утром встретит меня у транспортного коридора. Не спросил, приду ли я. После Торца ему требовалось, чтобы хотя бы один человек продолжал двигаться по знакомому маршруту. Я кивнул. Гвоздь ушёл, оставив после себя запах цехового металла, мази и мокрой рабочей формы.

Нюанс-3 закрыл дверь и перечислил стоимость гостевого визита, дополнительной воды, очистки пола и обнаруженного на подошвах Гвоздя металлического загрязнения. Кредов осталось немного, но начисление за смену должно было прийти ночью. Если удержания за повреждённую магистраль не съедят его полностью, я смогу купить утренний брусок и, возможно, новую пластину обезболивающего. Я снял куртку, положил браслет на зарядную пластину и сходил в санузел. Вечерний санитарный лимит позволял только короткий слив и двадцать секунд воды для рук. Из крана потекла мутная струя с запахом ржавчины. Я вымыл пальцы, но под ногтями осталась чёрная пыль Т-9 и засохшая кровь. Система предложила дополнительную очистку за креды. Я отказался.

В унитазе вода поднялась до края, прежде чем медленно уйти. Общая канализация снова была перегружена. На стене появилось предупреждение не сбрасывать плотные отходы до утра. Этажом выше кто-то воспользовался системой после запрета, трубы захлебнулись и несколько раз тяжело ударили в стене. Я лёг, не снимая майки. Кулон остался на груди. Обычно перед сном я вынимал его и прятал в щель за вентиляционной решёткой, но после строки о родстве не хотел выпускать металл из рук. Это было нелогично. Если Центр искал кулон, тонкая пластина ничего бы не скрыла. Если не искал, опасность существовала только у меня внутри.

Нюанс-3 рассчитал шесть часов сорок минут восстановления и предупредил, что при появлении семейных образов во сне включит корректирующую композицию «Спокойная благодарность», версия семь. Я попросил вместо этого разбудить меня, но дом напомнил о производственном риске прерванного сна. Тогда я предложил оглушить меня. Система признала фразу шуткой, недостаточно саркастичной для начисления. Я поблагодарил. Нюанс принял благодарность. Свет погас. В стене ещё долго шла вода — соседи использовали последние секунды вечернего лимита. За перегородкой плакал ребёнок, зазвучала тихая музыка домашней коррекции. Кто-то этажом ниже разогревал пищу: трубы щёлкнули, и в вентиляцию потянуло луковой пастой.

Я лежал на спине: на правом боку мешал синяк, а на левом — ожог. Кулон упирался в грудь. Под пальцами чувствовался край рисунка, хотя между кожей и бумагой были металл, мутный пластик и десять лет. Перед закрытыми глазами продолжала гореть красноватая цифра браслета: пятьдесят две тысячи сто двадцать два. Не огромный запас, но и не последние тридцать шесть. Внутри возникло постыдное облегчение: сегодня пришли не за мной. Я попытался закрыть его квадратом: чужая близкая смерть не должна была становиться поводом для благодарности. Квадрат лёг неровно. Под ним оставались руки Торца, впервые переставшие дрожать после приговора.

Заснул я под звук вентиляции. Разбудил меня не Нюанс-3, а изменение давления. Сначала заложило уши. Я ещё не открыл глаза, но почувствовал, как воздух в комнате перестал идти сверху и потянулся вдоль пола. В стене щёлкнули три заслонки. Вентиляционная решётка над кроватью замолчала, а аварийный фильтр у двери загудел так низко, что вибрация прошла по матрасу. За дверью раздался металлический удар. Второй. Я сел слишком резко. Ожог стянул плечо, в глазах потемнело. Дом не включил основной свет, но вдоль потолка загорелась красная полоса, и вся комната стала похожа на внутренность аварийного механизма.

Нюанс-3 обратился ко мне голосом, который использовал только при пожарах, разгерметизации и государственных процедурах. Он велел сохранять положение и сообщил, что этаж переведён в режим санитарного разделения. Браслет уже проснулся на тумбе. Время: 01:46. На мой вопрос о причине дом ответил, что этажом выше зарегистрировано завершение Доли. Пятый этаж находился прямо над моим — башня считала жилые секции снизу вверх внутри блока, хотя на внешнем указателе наша площадка значилась сорок третьей. Соседний уровень отделяло одно перекрытие, сеть труб и общий вентиляционный канал.

В стене снова ударило. Сработали противопожарные замки, разрезая лестницу на отдельные пролёты. Лифт остановился между этажами и втянул кабину в техническую нишу. Вентиляция разделила башню на герметичные секции, будто ноль когитов был инфекцией, способной распространяться через воздух.

— Чья Доля завершилась, — спросил я..

Нюанс выдержал короткую паузу, словно проверял, имею ли я право знать имя человека, ради смерти которого меня разбудили. Ответил:

— Гражданин 51-04-772. Кличка: Клин.

Я знал его. Не близко — близость между соседями не поощрялась, — но знал. Клин жил надо мной уже восемь лет. Работал в распределительном архиве службы утилизации, его перевели в ночную сортировку имущества обнулённых. Он был худым, сутулым и всегда носил рубашки с высоким воротом, скрывавшим старый шрам. Мы встречались в лифте, иногда обменивались инструментами и однажды вместе вытаскивали из вентиляции дохлого сервисного дрона. Дрон застрял между нашими этажами и две недели гнил внутри шахты, пока дом спорил с обслуживающей службой о том, кому оплачивать извлечение. Клин тогда принёс тонкий крюк, а я держал решётку. После работы он молча вымыл руки моей водой и оставил на столе два креда.

Говорил он редко, но на мой кулон смотрел всякий раз, когда цепочка случайно показывалась из-под майки. Я считал это обычным соседским любопытством, которое он не решался оформить словами. Я сказал Нюансу, что вчера Доля Клина ещё была положительной. Дом напомнил о защите чужих данных. Значит, была: если бы Клин уже находился в заключительном периоде, система не стала бы прятаться за конфиденциальностью. Нюанс назвал мой вывод неподтверждённым и одновременно его не опроверг. Красная полоса над дверью стала ярче. Из коридора донёсся негромкий женский плач, но оборвался. Кто-то понял, что звук слышат стены.

Я спросил:

— Почему запечатали наш этаж?

Дом сообщил, что процедура достойного завершения требует присутствия социальной группы. Формально мы не считались группой Клина, но более семи лет прожили в радиусе одного вентиляционного контура. Этого хватало для признания бытовой связи. Люди могли не знать имён друг друга, не разговаривать годами и закрывать двери при встрече, но государству требовались свидетели, и тогда общий воздух внезапно становился близостью. Я встал и надел брюки. Пальцы дрожали после сна, застёжка не попала в паз с первого раза. Ожог под герметиком пульсировал. Нюанс включил стеновой экран.

На нём появилась улыбающаяся женщина в белом костюме. За её спиной светилось спокойное голубое небо — тот же оттенок, которым оформляли клиники передачи первенцев и последние комнаты перед отзывом. Она сообщила жителям сектора, что один из соседей завершил полную гражданскую Долю. Благодаря его труду, дыханию и корректному участию в МИСКЕ общество стало безопаснее. Нас просили сохранить уважение и присутствовать при последнем этапе его огромного века. Внизу шёл обратный отсчёт до начала обязательной трансляции: две минуты тридцать секунд. Отказ формально допускался, но Нюанс перечислил последствия: EmpReb второй категории, уклонение от коллективного подтверждения и подозрение на эмоциональную связь с объектом отзыва. Возможность существовала. Стоимость возможности не отменяла её.

На двери моей квартиры проступил красный прямоугольник. Замок снялся, но створка не открылась. Дом предлагал выйти самостоятельно. Если я останусь, Кустосы всё равно войдут, а отказ добавят к профилю. Я надел браслет. Остаток не изменился: 52 122 когита. Кулон лежал на груди. Я собирался снять его и спрятать за решёткой, но сверху донёсся тяжёлый удар, будто кто-то бросил мебель на пол. Голос Клина прошёл через перекрытие, приглушённый бетоном и вентиляционными каналами. Он требовал не входить и обещал выйти сам. Дом ответил ему через потолочные динамики благодарностью за сотрудничество. Дверь всё равно должны были открыть только после прибытия служащих. Я оставил кулон на себе.

В коридоре уже открывались соседские двери. Люди выходили по одному и становились на отмеченные светом места вдоль стен. Красная полоса тянулась по потолку к лестнице, указывая направление обязательного наблюдения. Воздух пах дезинфицирующим раствором, хотя служащие ещё не прибыли. Дом начал очистку заранее, словно присутствие живого Клина уже считалось биологическим загрязнением.

Напротив меня стояла женщина из квартиры 44, тонкая и бледная. На ней была длинная домашняя рубашка, поверх которой она накинула рабочую куртку. Руки держала перед собой, будто ожидала проверки. Рядом находился её сын, парень лет девятнадцати, босой, с красными следами сна на лице. Он попытался опустить взгляд, но браслет подал предупреждающий сигнал, и домашний помощник потребовал визуального контакта с процедурой. Мать не прикоснулась к сыну, только едва заметно повернула к нему ладонь. Даже поддержка могла оказаться слишком дорогой.

На другом конце коридора старик — то есть мужчина лет тридцати шести — торопливо застёгивал брюки. Рядом с его дверью оставалась лужа: санитарный клапан закрылся в момент использования, и теперь грязная вода медленно стекала к общей решётке. Уборочного работника ночью не вызывали без отдельного подтверждения управляющего узла. Мы стояли среди запаха дезинфекции и канализации, готовясь уважительно наблюдать смерть соседа.

Над лестницей загорелся экран:

НУЛЬ ЭТАЖОМ ВЫШЕ.

СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ.

ДОСТОИНСТВО СОСЕДА ЗАВИСИТ ОТ ВАШЕЙ БЛАГОДАРНОСТИ.

Красная дверь квартиры Клина была видна через лестничный пролёт. По периметру выступила белая герметизирующая пена, а из потолка опустились четыре тонких захвата, зафиксировавшие створку. Свет изнутри был выключен. За дверью двигалась тень: Клин переходил от стены к столу, что-то переносил, возвращался. Расстояние между этажами составляло всего один пролёт, но красная полоса и закрытые замки делали его квартиру отдельным государством, которое уже перестало ему принадлежать. Обратный отсчёт дошёл до нуля. Трансляция началась.

Часть 3.2. Этическая вежливость

На стенах коридора возникло лицо Клина из гражданского профиля. Фотография была старой: прямые плечи, спокойный взгляд, кожа без серого оттенка ночных смен. Возможно, её сделали до перевода в сортировку имущества, когда он ещё видел дневной свет и не разбирал чужую жизнь по контейнерам переработки. Под изображением перечисляли его заслуги. Семь тысяч триста восемьдесят часов работы в архиве. Один добровольно переданный первенец. Четыре производственных доноса. Две регистрации нелицензированного имущества соседей. Ни одного открытого нарушения.

Последняя строка светилась золотым:

ДОЛЯ ИСПОЛЬЗОВАНА ПОЛНОСТЬЮ.

ГРАЖДАНИН НЕ ОСТАВИЛ НЕОПЛАЧЕННЫХ МЫСЛЕЙ.

Я смотрел на формулировку и чувствовал, как холод поднимается от живота к груди. Синклит превращал жизнь в расходный документ. Если Доля закончилась, значит, человек всё потратил правильно. Если его убивали — значит, он честно завершил расчёт. Браслет измерил изменение пульса, но пока его не классифицировал. Я прижал язык к зубам и заставил себя смотреть не на золотую строку, а на трещину в стеновой панели. Трещина уходила вниз к плинтусу и была залита старым герметиком. Дом не ремонтировал её четыре года: она не нарушала обязательную видимость трансляций. Лифт не приехал. Вместо него внизу открылся сервисный шлюз. Сначала в пролёте появился белый свет, по лестнице поднялись два Кустоса в светло-серой форме ЭТИКИ.

Они выглядели одинаково: мужчины лет тридцати, короткие волосы, открытые лица, мягкие движения. На груди каждого была белая эмблема — ладонь, поддерживающая человеческую голову. Форма сидела без складок, обувь оставалась чистой, хотя внизу коридора стояла грязная вода. Они поднимались не торопясь, давая жильцам рассмотреть спокойствие государственной процедуры. Первый нёс прозрачный кувшин с водой и стакан. Второй — плоский контейнер для личных вещей. На крышке контейнера были отдельные секции для металла, пластика, ткани, бумаги и биологических образцов. Человеку ещё не открыли дверь, но место для его остатков уже распределили. Кустосы остановились перед квартирой Клина. Первый поднял ладонь к объективу, подтверждая полномочия. Затем из его рта прозвучал голос пожилой женщины. Он назвал номер гражданина, представился матерью и попросил открыть дверь: всё уже хорошо.

По коридору прошла едва заметная дрожь. Женщина напротив меня сильнее сжала пальцы. Парень рядом с ней приоткрыл рот, но мать быстро посмотрела на него. Голос не принадлежал Кустосу. Центр составил его из архива родственницы Клина. Возможно, женщины давно не было в живых. Возможно, она сама когда-то стояла за красной дверью и слышала голос своего мужа или ребёнка. Из квартиры ответили после паузы. За створкой что-то упало, затем послышались шаги. Клин произнёс, что его мать умерла двенадцать лет назад. Кустос подтвердил это всё тем же материнским голосом и добавил, что теперь ей больше не больно. Попросил не заставлять служащих ждать.

Второй поставил контейнер на пол и обратился к жильцам своим обычным голосом. Он объяснил, что процедура займёт от трёх до семи минут. Нас просили сохранять зрительный контакт и не формировать травмирующих интерпретаций. Клин не наказывался — он завершал пользование государственным ресурсом жизни. Парень напротив меня всё-таки отвернулся к стене. Мать потянулась к его подбородку, но сигнал браслета опередил её.

[01:52] EmpReb(1): уклонение от наблюдения за процедурой отзыва.

Списание: −100 когитов.

Парень вздрогнул и снова посмотрел на красную дверь. Он торопливо объяснил, что не сочувствует Клину — ему просто стало плохо. Домашний помощник принял физиологическое объяснение, но списание возврату не подлежало. Кустос с кувшином коснулся панели. Захваты отпустили дверь, хотя белая пена осталась по периметру. Створка приоткрылась на ширину ладони. Из квартиры вышел запах пыли, еды и старой бумаги. Голос матери снова предложил Клину воду и напомнил, что он всегда забывал пить.

— Она так не говорила, — ответил Клин из темноты.

Кустос сообщил, что архив хранит двести тринадцать аналогичных обращений. Клин возразил: мать называла его иначе. На лице служащего ничего не изменилось, только зрачки чуть сузились, обрабатывая несоответствие. Семейное обращение было признано нерелевантным. Клина попросили выйти. Он попросил минуту. Система ответила, что при нулевой Доле неоплаченное время не предусмотрено.

Дверь открылась шире. Клин стоял посреди комнаты в домашней рубашке и рабочих брюках. Он успел обуться, причесаться и сложить вещи на столе. Перед человеком приходили ночью, но требовали выглядеть достойно. Рубашка была застёгнута до самого горла, однако ворот сидел неровно, открывая край старого шрама. Лицо осунулось. В руках он ничего не держал: иногда бывало, что некоторые люди не желали отдавать жизнь без сопротивления. Из-за этого могли пострадать другие жильцы: Кустосы мгновенно открывали огонь на поражение. Такой, что разлетались стены. На запястье Клина не было браслета. Второй Кустос заметил отсутствие интерфейса. Клин сообщил, что выбросил его в утилизатор. Служащий спокойно объяснил: повреждение государственного оборудования после обнуления не влияет на статус, а стоимость удержат из остатка кредов.

Клин усмехнулся и разрешил удерживать. Кустос поблагодарил его за согласие. Первый протянул стакан. Клин не взял. Служащий сообщил, что вода бесплатна в рамках процедуры, имеет температуру двадцать один градус и не содержит седативного компонента. Клин спросил почему. Ответ прозвучал без паузы: седативный компонент увеличивал стоимость переработки крови. Несколько человек в коридоре одновременно втянули воздух. Нюансы квартир зафиксировали изменение дыхания, но не стали начислять штраф всем. Групповое списание могло нарушить спокойствие процедуры. Клин посмотрел на воду, взял стакан, понюхал и всё-таки отпил один глоток. Поставил стакан на пол, прямо возле белой пены.

Второй Кустос повернулся к жильцам и показал, что гражданину обеспечены комфорт, вода и право добровольного перемещения. Синклит, по его словам, не применял насилие к сотрудничающим объектам. Слово «объект» прозвучало спокойно. Никто не отреагировал. Сильное отвращение к процедуре могло стать Neg второй категории, а групповой контекст повышал тариф. Мы стояли и учились воспринимать убийство как обслуживание. Клин вышел в коридор. Я не видел его несколько недель. Он похудел. Скулы выступали сильнее, вокруг глаз лежали тёмные круги. Высокий воротник был застёгнут неправильно, и под левой ключицей проступала тонкая полоска старого шрама. Руки казались непропорционально большими и сухими. Такими руками удобно перебирать чужие вещи, отделяя разрешённое к повторному использованию от того, что дешевле сжечь. Клин оглядел соседей. Его взгляд задержался на мне дольше, чем на остальных.

Второй Кустос мягко взял его за локоть и попросил не искать личного подтверждения. Социальная связь считалась завершённой вместе с Долей. Клин ответил, что просто запоминает лица. Служащий напомнил: память после отзыва не сохраняется.

— Тогда это не повредит, — сказал Клин.

Кустос повёл его к лестнице. Первый шёл рядом с кувшином и продолжал говорить голосом матери: Клин всё сделал правильно, бояться не нужно, скоро станет тихо. На первой ступени Клин остановился и спросил, куда его ведут. Служащий назвал мобильный пункт завершения и оборудование гуманного прекращения гражданских функций.

— Значит, утилизатор.

Кустос отметил эмоциональную окрашенность термина. Клин спросил, не окрашено ли само оборудование. После этого второй служащий сильнее сжал его локоть и попросил не осложнять собственную утилизацию. По коридору прошёл едва слышный выдох. Фраза разрушила вежливую оболочку. Клин заметил это и посмотрел на соседей с выражением, похожим на усталое удовлетворение. Он заставил машину назвать происходящее настоящим словом. Внутри меня поднялось сочувствие. Не жалость к слабому, а узнавание человека, который на несколько секунд перестал притворяться. Я хотел ему помочь. Не знал как, не имел плана, между нами стояли Кустосы, красный свет и вся башня, но само желание уже существовало. Браслет нагрелся.

[01:55] EmpReb(1): сочувствие объекту отзыва.

Списание: −100 когитов.

Остаток Доли: 52 022 когита.

Клин увидел свет на моём запястье.

— Не надо, Хардз. Нет смысла.

Кустос повернул к нему голову и напомнил, что персональные обращения не разрешены. Клин ответил, что знает мою кличку. Служащий спокойно объяснил: знание не создаёт право пользования. Клин сделал ещё шаг, но не вниз, а в мою сторону. До меня оставалось четыре метра: лестничный пролёт, площадка и два ряда жильцов вдоль стен. Второй Кустос мгновенно переставил ногу, перекрывая путь, и попросил следовать по маршруту.

— Я должен вернуть соседу вещь, — сказал Клин.

Все имущественные вопросы решатся после инвентаризации квартиры, — ответил Кустос.

— Вещь не из квартиры, — уточнил Клин.

Я не понимал, о чём он говорил. Клин смотрел не на моё лицо, а ниже, туда, где под майкой лежал кулон. Первый Кустос тоже заметил направление взгляда. Его зрачки расширились. Под кожей у его виска проступил чёрный обод оптического гнезда. Это была работа ЦФР — Центра функциональной реконструкции: дорогая, служебная, с пожизненной оплатой обновлений. Такие глаза видели тепло сквозь стены, считали пульс по движению ткани и никогда не принадлежали человеку полностью, даже если тот расплатился за них собственными кредами. Я почувствовал, как Третий у основания черепа отозвался едва заметным холодом. Через коридорный динамик заговорил Нюанс-3. Он попросил гражданина 47-11-996 подтвердить отсутствие неучтённого имущества. Вопрос был ловушкой. Скажу «да» — и найденный кулон станет ложной декларацией. Скажу «нет» — потребуется немедленно показать предмет.

Я заставил голос звучать ровно и сообщил, что на мне находится зарегистрированный личный маркер стабильности массой четыре целых два грамма. Нюанс сверил формулировку с реестром и подтвердил соответствие. Клин коротко кивнул, словно получил доказательство того, чего ждал. Второй Кустос развернул его к лестнице. Процедура продолжилась. Жильцам приказали следовать до площадки пятого этажа. Мы поднялись строем. Впереди шли Кустосы и Клин, следом — люди с нижнего уровня. Красная линия на ступенях задавала скорость. Если кто-то отставал, браслет вибрировал. Проходя мимо открытой квартиры, я успел заглянуть внутрь. На столе лежали аккуратно сложенные рубашки, два рабочих жетона и маленькая стопка бумажных квитанций. Бумага была редкостью. Клин либо вынес её из архива, либо годами сохранял документы, которые любой другой давно сдал бы в переработку.

Стены уже начали инвентаризацию. Зелёный свет скользил по мебели, определяя стоимость материалов. Кровать опустилась в пол. Шкаф запечатался. Пищевая панель списала содержимое холодильной секции в отходы: на стол выдвинулась миска с тёмной кашей, оставленной Клином на ночь. Через несколько минут дом перестанет помнить, кто здесь жил. У дверей стояла уборочная тележка, прибывшая раньше завершения процедуры. Женщина в синем фартуке ждала разрешения войти и смотрела в пол. На её тележке лежали мешки для одежды, скребок для биологических следов и новая табличка с номером будущего жильца. Смена уборщицы закончилась час назад, но время ожидания не считалось работой, пока квартира официально не освобождена.

На площадке пятого этажа стояло переносное кресло. Оно выглядело медицинским: белая спинка, мягкие фиксаторы, подголовник. Рядом ждал узкий серебристый контейнер с надписью: БИОЛОГИЧЕСКИЙ РЕСУРС. От кресла к контейнеру шли прозрачные трубки. Внутри одной оставалась тёмная капля после предыдущего использования. Служба очистки либо не заметила её, либо допустимый биологический остаток не превышал норму. Первый Кустос голосом матери попросил Клина сесть. Клин посмотрел на кресло и напомнил, что ему обещали добровольное перемещение. Служащий ответил:

— Перемещение завершено.

Клин хотел остаться стоять, но система не позволяла. Стоячее положение увеличивало риск повреждения тканей — не его тканей, а государственных после окончания процедуры. Внутри меня вспыхнула тяжёлая, чистая ненависть. Не слово, а давление, направленное на всё, что здесь происходило: на красный свет, белое кресло, голос мёртвой женщины, соседей, вынужденных смотреть, и людей Синклита, называвших тело государственным ещё до того, как убили владельца.

Третий распознал направление.

[01:57] Neg(S1), объект — процедура ЭТИКИ и нормы Синклита: −50 когитов.

Остаток Доли: 51 972 когита.

Я поставил чёрный квадрат. Он закрыл кресло, но не Клина.

Часть 3.3. Кулон

Кустосы посадили Клина и закрепили запястья мягкими лентами. Он не сопротивлялся. Возможно, надеялся ещё что-то сказать. Возможно, понимал, что сопротивление изменит только способ, которым его убьют. Фиксаторы выглядели мягкими, но затягивались автоматически. Сначала лента легла на правое запястье, затем на левое, после чего кресло проверило пульс и плотность костей. Подголовник оставался поднятым. Ноги Клина стояли на металлической площадке, носки ботинок касались серебристого контейнера. Жильцов расставили полукругом в трёх метрах от кресла. Красные отметки под ногами не позволяли менять положение. Женщина из квартиры 44 стояла слева от меня. Её сын — между нами, на полшага впереди. Он побледнел, губы стали серыми, но отвести глаза больше не пытался.

Возле лестницы уборщик вытирал воду, принесённую с нижнего этажа ботинками Кустосов. Он двигал тряпку медленно, стараясь не поворачиваться к креслу спиной: визуальный контакт был обязателен даже для обслуживающего персонала. Таймер его смены продолжал идти. Если процедура затянется, переработку грязной воды вычтут из его ночной оплаты. На стене продолжалась трансляция. Женщина в белом костюме рассказывала о пользе своевременного отзыва. За её спиной появлялись схемы переработки: кровь направлялась в медицинские банки, кожа — в производство биоматериалов, кости — в композит, нейронная ткань — в исследовательские программы. Слова «тело» не использовали. После нуля человек становился набором пригодных частей.

— Перед завершением вы можете оставить последнюю благодарность, — сообщил второй Кустос Клину. — Максимальная длительность — двенадцать секунд. Негативные формулировки будут удалены из общественного архива.

— Кому благодарность? — Спросил Клин.

— Синклиту, месту работы, дому или социальной группе.

— А человеку? — Воскликнул Клин.

Кустос попросил уточнить.

Клин повернул голову ко мне. Подголовник ещё не был зафиксирован. Он произнёс:

— Соседу.

— Благодарность соседу допускается.

Первый Кустос активировал запись. Над креслом загорелся круговой индикатор, разделённый на двенадцать белых сегментов.

— Говорите после сигнала, — сказал Кустос.

Прозвучала мягкая нота. Клин открыл рот, но вместо слов посмотрел на мою грудь. Я машинально сжал кулон сквозь майку. Металл упёрся краем в ладонь. Память вернулась не сценой, а несколькими обрывками, между которыми не сохранилось переходов. Мне было шестнадцать, когда за родителями пришли. Не одновременно: отца забрали утром после производственной проверки, мать — вечером того же дня. Нюанс прежней квартиры тогда говорил другим голосом и называл меня юным гражданином. После ухода отца дом запечатал его шкаф, остановил доступ к пищевой панели и начал считать вещи для переработки. В квартире ещё держался его запах — масло, мыло и металл от инструментов, — но на стеновом экране уже появилось предложение назначить нового взрослого ответственного.

Мать весь день сидела на кухне, положив руки на стол. Браслет несколько раз вспыхивал под рукавом, но она не проверяла списания. Вечером в коридоре остановился служебный лифт. Нюанс сообщил о государственной процедуре и начал закрывать внутренние двери. Мать успела войти в мою комнату. Она выглядела молодой. Все наши родители выглядели молодыми, когда их уничтожали. На лице не было морщин, волосы оставались тёмными, тело могло бы работать ещё десятилетия. Только глаза выдавали жизнь, которую система уже сочла использованной. Дальше память обрывалась. Я не помнил, как мать сняла цепочку. Не помнил, когда успела открыть кулон и показать рисунок. В следующем сохранившемся мгновении пластинка уже лежала у меня в ладони, а её холодные пальцы удерживали мои.

Внутри находился младенец — несколько старых линий, круглая голова, крошечная ладонь возле щеки. Бумага пожелтела, один край был надорван. Тогда я не понимал, почему мать хранила изображение чужого ребёнка.

— Это он, — сказала она.

— Кто?

Мать посмотрела куда-то поверх моего плеча. Возможно, на камеру. Возможно, на дверь. Этого память тоже не сохранила. Она произнесла:

— Тот, кого забрали первым.

— Брат?

Браслет под её рукавом вспыхнул, но мать не посмотрела на сумму.

— Не ищи его, — прошептала она. — Просто помни, что он был.

— Где он?

— Не знаю, — её ответ прозвучал слишком быстро. Взгляд ушёл в сторону, а пальцы сжали мою ладонь так сильно, что край кулона врезался в кожу. В шестнадцать лет я не умел видеть ложь родителей. Теперь, через десять лет, она казалась единственной частью воспоминания, которая не была повреждена.

Мать знала что-то. На площадке Клин продолжал смотреть на мою грудь так же, как она смотрела в тот вечер: не на кулон, а на то, что было спрятано внутри него. Внутри меня начал складываться маршрут: мать, рисунок младенца, первенец семейной линии, служба утилизации, где работал Клин, странная строка на его браслете и взгляды, которые он постоянно бросал на мою цепочку. Я уже не вспоминал. Я искал связь. Не через архив, не через официальный запрос и даже не словами. Но Центру хватило самого намерения — попытки соединить разрозненные следы и провести их к человеку, которого изъяли шестнадцать лет назад. Браслет обжёг кожу.

[01:58] KIN-SEEK(K2): устойчивая реконструкция маршрута изъятого родственника.

Объект: первенец семейной линии 47-11.

Списание: −600 когитов.

Остаток Доли: 51 372 когита.

Шестьсот! Больше, чем стоила неделя самого дешёвого молчания. Больше, чем человек терял бы за тридцать три идеальных дня. Центр взял их за одно воспоминание о руке матери. О руке мамы! Индикатор последней благодарности продолжал гореть. Из двенадцати секунд оставалось семь.

Клин наконец заговорил:

— Благодарю соседа Хардза за то, что он…

Запись оборвалась.

— Обращение содержит незавершённую формулировку, — сообщил Кустос.

— Я закончу, — сказал Клин.

— Осталось пять секунд.

Первый Кустос приблизился к креслу. Теперь он говорил уже собственным голосом — ровным, молодым и лишённым материнской мягкости:

— Не пытайтесь передать запрещённую информацию. Это не продлит ваши функции и увеличит риск для социальной группы.

Клин улыбнулся.

— У меня ноль. Чем вы меня оштрафуете?

Кустос не ответил. Человека с нулём нельзя было наказать когитами: вся моральная власть МИСКИ над ним исчезала. На несколько последних секунд Клин стал свободнее любого из нас. Он резко дёрнул правую руку. Лента удержала запястье, но кресло качнулось. Трубки возле серебристого контейнера натянулись. Все жильцы вздрогнули, а уборщик у лестницы уронил мокрую тряпку. Второй Кустос шагнул ближе, перекрывая нам обзор.

— Сохраняйте достоинство, — произнёс он.

— Чьё, моё? — Спросил Клин. — Или ваше?

— Процедура будет завершена немедленно, — сообщил Кустос.

Клин повернул голову ко мне. В его лице больше не было страха, только спешка.

— Хардз, подойди, — сказал он.

— Гражданину запрещено приближаться, — предупредил второй Кустос.

Я остался на красной отметке. Между нами было четыре шага. Сделай я один — Центр начислил бы вмешательство, а Кустосы уложили бы рядом. Ещё и отбили бы спину, чтобы не повредить пригодные органы. Клин посмотрел на мою руку, всё ещё сжимавшую кулон.

— Она правильно сделала, что отдала тебе рисунок, — произнёс он.

У меня внутри исчез чёрный квадрат.

— Ты знал мою мать? — Спросил я.

Кустос поднял ладонь, прерывая разговор. Клин наклонился вперёд настолько, насколько позволяли фиксаторы. Первый служащий взялся за подголовник, собираясь вернуть его назад. Я повторил вопрос. Сначала громче, ещё раз, уже выкрикнув его имя. Мне нужен был не философский ответ, не объяснение системы и не ещё одна строка на браслете. Только одно: откуда он знает. Клин уже не мог говорить громко. Кустос придавил ему грудь, второй фиксировал голову. Но он успел повернуть лицо в мою сторону и выдохнуть слова, которые были тише вентиляции и тяжелее всей башни:

— Твоего брата не утилизировали.

Кустос положил одну ладонь ему на подбородок, вторую — на затылок. Движение было коротким, заботливым. Шея Клина хрустнула, тело обмякло.

Часть 4.1. Восьмая сеть

Клин, несчастный Клин. Кустос ещё несколько секунд удерживал его голову между ладонями, дожидаясь подтверждения смерти. Пальцы лежали точно: большой под подбородком, остальные вдоль затылка, будто служащий не убил человека, а исправлял неправильное положение шеи. Затем он осторожно опустил подбородок Клина на грудь. Со стороны могло показаться, что сосед задремал во время обязательной трансляции. Тело сползло в фиксаторах на несколько сантиметров. Правая нога дёрнулась и задела металлическую опору кресла. Тихий звон прокатился по площадке, смешался с гулом вентиляции и исчез. На белой спинке не осталось ни крови, ни следов борьбы. ЭТИКА гордилась чистотой процедур: человеку ломали шею так, чтобы не усложнять дальнейшую переработку тканей.

Женщина из сорок четвёртой квартиры закрыла рот рукой, но не отвернулась. Её сын стоял рядом, выпрямившись слишком сильно, и смотрел на обмякшее тело. После первого списания он уже не рисковал менять направление взгляда. Под красным светом его лицо стало серым, а губы двигались без звука, будто он считал вдохи. Уборщик возле лестницы перестал водить тряпкой по полу. Вода медленно расползалась вокруг его ботинок. Домовой помощник напомнил ему, что санитарная операция не приостановлена, и мужчина снова наклонился, стараясь одновременно смотреть на Клина и собирать грязь. Тряпка проходила в нескольких сантиметрах от серебристого контейнера, куда через минуту должны были сложить тело. На стенах исчезло лицо Клина.

Его фотография не погасла постепенно — она просто перестала существовать. На её месте развернулся новый холст Синклита. Молодая женщина раскрывала ладони, выпуская нарисованную белую птицу в нарисованное голубое небо. Птица несколько раз взмахнула крыльями и растворилась в свете.

Под изображением золотыми буквами сияло:

НЕ УДЕРЖИВАЙТЕ ТЕХ, ЧЕЙ ВЕК ЗАВЕРШЁН.

ПАМЯТЬ — ЭТО ЛИШНИЙ ВЕС ДЛЯ БУДУЩЕГО.

Внизу шёл мелкий текст. Тоска по отозванному гражданину продолжительностью более тридцати секунд могла свидетельствовать о болезненной привязанности. Первые две минуты добровольной эмоциональной очистки Синклит предоставлял бесплатно. Дальнейшая терапия оплачивалась в кредах, а сопротивление терапии — когитами. На боковой стене уже появились дыхательные упражнения. Голубой круг расширялся, предлагая вдохнуть вместе с ним, затем сжимался, требуя отпустить нежелательное переживание. Несколько жильцов послушно выровняли дыхание. Не потому, что хотели забыть Клина. Просто браслеты отмечали участие в рекомендованной очистке.

Я не видел холст. Передо мной оставалось лицо Клина и движение его губ:

«Твоего брата не утилизировали».

Повторять фразу внутри было опасно. Центр уже снял шестьсот когитов за KIN-SEEK, когда я попытался связать кулон, мать и исчезнувшего первенца. Если сейчас снова сложить слова в предложение, к ним добавятся направление поиска, доверие к запрещённому источнику и намерение продолжить: я не держал фразу в голове. Я видел две ёмкости. В первой лежало всё, что Синклит называл биологическим остатком: кости, кожа, кровь, одежда, имя. Крышка была открыта, внутри горел холодный зелёный свет. Вторая ёмкость оставалась закрытой. Она стояла чуть дальше, за белой стеной без ручки. Между ними тянулась узкая тёмная линия, а на линии лежал мой кулон. Ни одна часть картинки не называлась. Третий под черепом отозвался прохладой. Не болью и не давлением, а ощущением, будто внутри головы открыли маленькое окно. Браслет не загорелся.

Кустосы сняли фиксаторы с запястий Клина. Один поддерживал тело под плечи и затылок, второй освободил ноги. Они работали медленно, согласуя движения короткими жестами. Мёртвого переносили бережнее, чем живого. Когда пятка Клина приблизилась к краю кресла, служащий подставил ладонь, чтобы ботинок не ударился о металл. Серебристый контейнер раскрылся беззвучно. Внутри лежала белая впитывающая плёнка, вдоль стенок проходили крепления для тела. На боковой панели появилась масса ресурса и предварительный расчёт переработки:

Кровь — медицинский резерв;

Кожа — биополимер;

Кальциевая ткань — строительный композит;

Нейронная масса — исследовательский фонд. В строке «личность» стоял ноль. Кустосы уложили Клина внутрь. Его рубашка задралась на животе, открыв бледную кожу и старый шрам под рёбрами. Один служащий поправил ткань перед закрытием крышки. Не из уважения — камера должна была записать процедуру достойной. После герметизации контейнера первый Кустос выпрямился перед жильцами и сообщил о завершении без осложнений. Говорил он мягко, собственным голосом, без материнской интонации. Социальной группе разрешалось вернуться в квартиры. Нас просили сохранять благодарность и не формировать ложное представление о насилии. Клин, согласно юридической формуле, завершил Долю добровольно: сопротивление после нуля не имело правового значения. Фраза прошла по коридору, не встретив ответа.

Женщина напротив опустила взгляд только после того, как домашний помощник разрешил завершить визуальный контакт. Её сын продолжал смотреть на закрытый контейнер, словно не поверил разрешению. Мать взяла его за рукав, но парень не двигался, пока Кустосы не подняли носилки.

Они повезли Клина к сервисной лестнице. Контейнер прошёл рядом со мной, на расстоянии меньше метра. В отражающей поверхности мелькнули красная полоса потолка, лица соседей и моя рука, сжимавшая кулон под майкой. Я не почувствовал внутри тела человека. Только слабое гудение охлаждающего механизма. Когда Кустосы скрылись в пролёте, на стенах запустили последнюю рекламу. Пустая квартира Клина за несколько секунд превратилась в сияющее жильё. Стены посветлели, мебель стала новой, из пола поднялся чистый стол. В комнату вошла улыбающаяся молодая пара. Женщина положила ладонь на живот, мужчина открыл окно, которого в настоящей квартире не существовало.

КАЖДОЕ ЗАВЕРШЕНИЕ ОСВОБОЖДАЕТ МЕСТО ДЛЯ НОВОЙ ПОЛЕЗНОЙ ЖИЗНИ.

НЕ НАЗЫВАЙТЕ ПОТЕРЕЙ ТО, ЧТО СТАЛО ВОЗМОЖНОСТЬЮ.

Внизу мелькнула стоимость переоформления имущества, очистки стен и утилизации личной памяти домашнего помощника. Всё удерживалось из оставшихся кредов Клина. Если денег не хватало, долг переходил государству, а Синклит объявлял это последним подарком гражданина обществу. Уборщица, ожидавшая у квартиры, получила разрешение войти. Она толкнула тележку через белую пену и начала складывать вещи в мешки. Сначала одежду, затем постельное бельё, посуду и бумажные квитанции. На каждую категорию приходилось отдельное окно сканера. Женщина работала быстро: ей отвели двенадцать минут до прибытия нового санитарного покрытия.

Одна из рубашек Клина упала на пол. Уборщица подняла её, вытряхнула из кармана металлическую скобу и бросила ткань в мешок переработки. Скоба считалась смешанным мусором; за ошибку в сортировке могли удержать креды из её оплаты. Через открытую дверь я видел, как пищевая панель выдвинула миску с оставленной кашей. Поверхность уже затянулась серой плёнкой. Дом определил содержимое как условно пригодное и направил его в ночной производственный фонд. Через несколько часов кто-то в Нижнем Контуре съест остатки ужина мёртвого человека, не зная его имени.

Красный режим сняли через девять минут. Сначала открылись вентиляционные заслонки. Воздух ударил сверху, подняв с пола запах дезинфекции, канализации и чужого пота. Затем лифт вернулся в шахту. По стенам прошёл глухой толчок, двери на этажах разблокировались. Белая пена вокруг квартиры Клина начала втягиваться в санитарные каналы тонкими струями, оставляя на косяке влажный ободок. К утру квартира должна была забыть жильца. Нюанс-3 уже вычищал голос Клина из соседских журналов. В бытовых записях обозначение «Клин» заменялось формулировкой «предыдущий пользователь помещения 51-04-772». Если я завтра спрошу, с кем восемь лет ездил в лифте, дом предложит обезличенный перечень совпавших маршрутов.

Я вернулся к себе, но закрывшаяся дверь не принесла ощущения стены. Квартира казалась продолжением коридора, а объектив над кроватью — ещё одним глазом ЭТИКИ. Красный свет погас, однако мне всё ещё мерещилась полоса под потолком. Нюанс-3 сообщил, что мой пульс ночью превысил допустимую норму на двадцать два процента. Дом обнаружил признаки травматического сопереживания и предложил программу «Спокойное завершение»: голубое поле, дыхательную музыку и управляемое стирание эмоционального образа Клина. Я отказался. Система предупредила, что отказ может увеличить продолжительность нежелательного переживания. Я ничего не ответил, снял куртку и проверил браслет. 51 372 когита.

За убийство Клина с меня уже взяли семьсот пятьдесят: шестьсот за поиск брата, сто за сочувствие и пятьдесят за ненависть к процедуре. Клин умер один раз, но Центр продолжал собирать налог с тех, кто это видел. Я сел на край кровати. Матрас прогнулся под весом, ожог на плече натянулся под герметиком. Во рту оставался привкус крови после того, как я сжимал зубы во время процедуры. Желудок сводило от голода: ужин прошёл несколько часов назад, а ночная выдача пищи не полагалась. На кухонной панели оставалась только тёплая вода и часть белкового бруска, признанная испорченной из-за нарушенной упаковки.

— Я устал, — сказал я. — Я очень устал.

Нюанс признал усталость достоверной, но попросил подтвердить отсутствие продолжительного горя. Я ответил, что Клин не являлся моим родственником. Дом отметил уклонение от прямого вопроса, однако снизил достоверность анализа из-за ночного времени и производственного переутомления. На кухне я достал остаток бруска. По краю прошла зелёная полоса, запах стал кислым. Пищевая панель предложила утилизировать продукт за ноль целых двадцать семь креда. Я срезал испорченную часть рабочим ножом и съел остальное. Система предупредила о риске кишечного расстройства, но оставила решение за мной, заранее указав стоимость лечения. Вода из крана была едва тёплой. Я выпил два стакана, потратив часть утреннего лимита, и почувствовал, как жидкость тяжело падает в пустой желудок.

Сходил в санузел. Общая канализация после ночной блокировки ещё не восстановила давление. Слив работал медленно, из трубы тянуло отходами всех квартир над и под моей. На стене горело требование ограничить санитарный сброс до минимального объёма. Даже после чужой смерти телу следовало укладываться в тариф. Я лёг, не снимая кулона. Под пальцами ощущался край маленькой металлической пластины. Раньше чёрный квадрат служил заслонкой: я ставил его между внутренними словами и Шептуном, надеясь, что пустая форма окажется дешевле мысли. Теперь за квадратом появились другие вещи. Две ёмкости. Тёмный проход. Кулон в углублении, похожем на замок. Белая стена без ручки. Они не назывались, но соединялись между собой.

Мне не пришлось говорить себе, что мать знала больше, чем призналась. Я видел её руку. Видел закрытую дверь и вторую ёмкость, в которую не попадали утилизированные тела. Когда начинали складываться слова, я размывал их, превращал в линии и пятна. Лицо матери становилось тёплым овалом, кулон — маленькой тяжёлой точкой, ложь — движением глаз в сторону. Слова снова пытались вернуться. Я гасил их изображениями. Нюанс-3 молчал. Впервые я подумал — если это вообще можно было назвать мыслью, — что Центр слышит не всё. Сон пришёл ненадолго. Мне снилась квартира Клина, но внутри неё не было стен. Его одежда висела в пустом воздухе, квитанции медленно падали вниз и не достигали пола. За красной дверью стоял ребёнок с рисунка матери. Лицо у него оставалось пустым, зато на груди висел такой же кулон.

***

Я не успел подойти. Матрас резко приподнялся под спиной и вытолкнул меня из сна. Одновременно потолок вспыхнул холодным синим светом, настолько ярким, что я несколько секунд видел перед собой только пересекающиеся полосы. Красная дверь исчезла. На её месте снова была стена моей квартиры, с царапиной над плинтусом, вентиляционной решёткой и объективом Нюанса-3. Было пять сорок. Я проспал меньше трёх часов. Над кроватью развернулся знак из восьми пересекающихся колец. Они двигались друг сквозь друга, не касаясь, и от этого движения у меня заныл Шептун.

ГРАЖДАНИН 47-11-996 ПЕРЕНАЗНАЧЕН НА ПИЛОТНЫЙ ОБЪЕКТ ОКТАН-8/НК.

СБОР РАБОЧЕЙ ГРУППЫ: 06:18.

ОПЛАТА ПОВЫШЕННОГО РИСКА: 3,2 КРЕДА В ЧАС.

КОМПЕНСАЦИЯ КОГИТОВ НЕ ПРЕДУСМОТРЕНА.

Три целых две десятых креда в час. Немного больше стоимости стакана воды в Нижнем Контуре и гораздо меньше лечения одного ожога. Синклит всегда точно знал цену риска, пока платить приходилось не ему.

— Причина переназначения?

На стене появилось моё производственное дело. Поверх номера развернулась запись аварии в Т-9: разорванная магистраль, неверные команды автоматического контура, временная заплата, которую я собрал внутри трубы вопреки утверждённой последовательности. Момент, за который Центр снял с меня пятьсот когитов, теперь был выделен зелёной рамкой как полезный производственный опыт. Нюанс сообщил, что объекту требовался специалист, уже продемонстрировавший способность продолжать работу при отказе автоматического управления и выполнять точные действия в условиях повышенного давления, жара и неполных команд. Значит, моя несогласованная заплата внутри Т-9 стала основанием отправить меня туда, где ломалась ещё более дорогая техника.

Следом дом показал сам объект. Восемь высоких чёрных колонн стояли кольцом. Третья была окружена красным контуром. Вдоль неё проходили охлаждающие трубы, а над схемой мигала температура, приближавшаяся к пределу. ОКТАН готовили к испытанию полной мощности. Во время ночного запуска третья колонна перегрелась: основной охлаждающий контур не успел отвести тепло. Испытание назначили на сегодняшний день и переносить не собирались. До начала полной нагрузки бригада должна была поднять три дополнительные секции, закрепить их вокруг третьей колонны и подключить к старому паровому коллектору ручную линию аварийного сброса.

То есть нас отправляли не изучать новую систему и не участвовать в рекламном испытании. Мы должны были удержать её от перегрева, пока специалисты проверяли, насколько глубоко она способна залезть в человеческую голову.

— ОКТАН отключат на время монтажа? — Спросил я.

— Нет. Работы являются частью испытательной программы.

На стене появилась временная шкала. Слабые импульсы запускались каждые пятнадцать минут, а после завершения дополнительного контура планировалась проверка полной мощности. Рабочим предписывалось между импульсами устанавливать трубы, а во время воздействия прекращать самостоятельные действия и выполнять только текущую команду мастера.

— Вы хотите проверить сеть или охлаждение? — Снова поинтересовался я.

— Оба процесса признаны взаимно полезными.

Гвоздя включили в ту же бригаду. Его производственный допуск позволял работать с подвесными секциями, страховочными системами и трубами высокого давления. Кроме того, Центр учёл, что мы уже состояли в одной ремонтной связке и могли согласовывать движения быстрее незнакомых друг другу рабочих. На имени Торца голос Нюанса едва заметно замедлился. Производственный допуск мастера приостановили, самого Торца перевели в заключительный режим жизненного планирования. Человек ещё дышал, но для системы уже перестал считаться работником.

«Если ты не работник — ты мёртв».

Я не спросил, сколько ему осталось. Нюанс наверняка классифицировал бы вопрос как продолжение травматического сопереживания. Рабочая схема свернулась, уступив место рекламному ролику. Полупрозрачная человеческая голова поворачивалась в профиль. Внутри неё зарождалась светлая линия, выходила из мозга и достигала другой головы ещё до того, как губы первой успевали раскрыться.

ОКТАН.

ВАША МЫСЛЬ УЖЕ ТАМ, ГДЕ ВЫ ЕЩЁ НЕ УСПЕЛИ ЕЁ ПОДУМАТЬ.

Женский голос обещал мгновенную связь, предотвращение преступлений, лечение до появления симптомов и исчезновение опасных недоразумений. В ролике ребёнок не успевал упасть — медицинская система уже ловила его. Мужчина не успевал ударить другого — дверь закрывалась между ними. Женщина не успевала заплакать — рядом появлялся специалист эмоциональной поддержки. Мелким шрифтом предупреждали о возможных нарушениях моторики, памяти, ориентации, сна и чувства личной непрерывности. Синклит не нёс ответственности за мысли, возникшие вследствие неправильного использования головного мозга. Я сел. Тело не восстановилось после вчерашней смены. Бок ныл, ожог прилип к герметику, во рту пересохло. На языке оставался кислый привкус испорченного бруска.

В санузле вода включилась только на шестьдесят секунд: часть утреннего лимита я выпил ночью. Я успел умыться, смыть пот с груди и осторожно провести мокрой ладонью вокруг ожога. Герметик потемнел, но держался. На сороковой секунде вода стала холодной. На шестидесятой исчезла, оставив мыло на пальцах. Пищевая панель выдала половинный белковый брусок и две солевые таблетки. Полную норму сняли из-за ночного употребления пищи. Я ел стоя, застёгивая тех-куртку одной рукой. В животе стало тяжело. Кулон остался на груди. Гвоздь ждал меня на сборной платформе возле грузового вагона. Левое плечо после Т-9 он перетянул дешёвой фиксирующей лентой, которая собиралась складками под курткой. Возле ног стоял ящик с монтажными ключами, тросовыми зажимами и двумя карабинами. На крышке значилось, что комплект прошёл полную проверку, хотя возле замка одного карабина уже выступила ржавчина.

Я взялся за вторую ручку ящика. Вместе мы подняли его и понесли к вагону.

— Третья колонна, — сказал Гвоздь, подстраивая шаг под больное плечо. — Три секции охлаждения и ручной сброс в старый коллектор. Предыдущая бригада не закончила.

— Почему?

Он посмотрел на рекламный экран над платформой, где светлая линия уже соединяла головы двух счастливых граждан.

— Один рабочий после импульса забыл, зачем держит ключ. Другой решил, что пол находится в стене. Мастера увели на проверку, а объект оставили включённым.

— Разумно, — сказал я.

— Разумеется. ОКТАН стоит одиннадцать лет строительства. Рабочий при хорошем снабжении делается за восемнадцать.

Мы поставили ящик на грузовую площадку. Внутри звякнули ключи. Гвоздь распрямился и осторожно повёл плечом, проверяя, насколько далеко сегодня позволит отвести руку.

— Нас выбрали потому, что мы лучшие? — Спросил я.

— Нас выбрали потому, что в прошлый раз система пыталась нас убить, а мы всё равно закончили ремонт.

Двери вагона закрылись. По дороге к объекту ОКТАН сопровождал нас на каждой поверхности.

В транспортном коридоре поручни шептали:

СЛОВА РАЗДЕЛЯЮТ. ОКТАН ПОНИМАЕТ ДО СЛОВ.

На полу под ногами возникала решётка, похожая на клетку, а затем растворялась:

ПРИВАТНОСТЬ — ЭТО ОДИНОЧЕСТВО.

СИНКЛИТ ОСВОБОДИТ ВАС ОТ НЕГО.

Над выходом из вагона молодая семья сидела за столом, не произнося ни звука. Над их головами двигались одинаковые светящиеся образы.

КОГДА ВСЕ ДУМАЮТ ПРАВИЛЬНО, ОБЪЯСНЕНИЯ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНЫ.

Пассажиры старались не задерживать взгляд на холстах дольше обязательного. Реклама ОКТАНА заставляла думать о том, что именно система может увидеть до слов, а затем брала когиты за тревогу перед новой программой. Рядом со мной ехал повар ночной смены. Он держал контейнер с пищевыми отходами: чёрствый хлеб, серую кашу, очистки и несколько костей из дорогого мясного рациона сотрудников ЭТИКИ. Контейнер протекал. Грязная жидкость стекала ему на обувь, но поставить груз на пол было нельзя — транспорт классифицировал бы это как загрязнение общественной поверхности.

Напротив сидела женщина с ребёнком. Мальчик тихо напевал мелодию без слов, пока браслет матери не потребовал прекратить нерегистрируемую акустическую активность. Она прикрыла ему рот ладонью. Ребёнок замолчал и начал двигать губами без звука. Реклама ОКТАНА над его головой обещала, что скоро система поймёт каждого ребёнка ещё до первой ошибки. Последний холст был обращён к рабочим. Мужчина в чистом комбинезоне стоял перед чёрной колонной и улыбался так, будто не чувствовал жара.

НЕ ДУМАЙТЕ О БЕЗОПАСНОСТИ.

О НЕЙ УЖЕ ПОДУМАЛ СИНКЛИТ.

Внутри меня поднялось воспоминание о Т-9, где Центр сохранял давление ради температуры в чужих душевых. Я представил, каким способом Синклит обычно думал о безопасности. Третий отозвался.

[06:31] Neg(S1), объект — государственная программа ОКТАН: −50 когитов.

Остаток Доли: 51 322 когита.

Следующий экран показал зелёный дом у настоящего моря. Голос попросил представить жизнь, где близкие понимают тебя без объяснений и никогда не исчезают. На мгновение я увидел мать. Клина. Лицо брата, которого не мог помнить.

[06:32] ЗМОС(H1): несогласованный образ сохранённой семьи — −15 когитов.

Остаток Доли: 51 307 когитов.

Система показывала мне мёртвых, а брала плату за желание оставить их живыми. Объект находился под промышленным сектором, глубже старых тепловых магистралей. От основной платформы нас повели в служебный лифт. Кабина спускалась четыре минуты. Номера уровней закончились после минус девятнадцатого, затем экран показывал только расстояние до поверхности. Давление менялось ступенями. Закладывало уши, Шептун ныл в десне. Гвоздь несколько раз открывал рот, выравнивая давление, и морщился: его левая рука после вчерашнего затвора двигалась осторожно, плечо было перетянуто дешёвой фиксирующей лентой. На дне шахты нас встретили люди в белых костюмах без знаков ЭТИКИ.

Рабочие называли их тихарями, хотя официально они числились специалистами нейросетевой чистоты. Белая ткань закрывала тело от шеи до обуви, на рукавах не было ни номеров, ни цеховых отметок. Они не монтировали трубы и не касались инструментов. Их задачей было следить, чтобы человеческие мысли не загрязняли испытания. Зал выдачи напоминал медицинский шлюз. Вдоль стены стояли металлические столы, над ними висели сканеры. В контейнерах лежали прозрачные каппы, усиленные воротники и тонкие пластины для защиты позвоночника. За стеклом работница мыла использованные средства защиты. Вода в её раковине была розовой от крови предыдущей смены. Женщина меняла перчатки после каждой каппы, но не могла остановить ленту, чтобы промыть инструменты дольше установленного времени. Гвоздь стоял возле стола и разглядывал прозрачную каппу.

— Сначала подумал, что нам выдали премиальный завтрак, — произнёс он, поворачивая защиту к свету. — Увидел следы зубов.

Белый специалист объяснил назначение. Каппа предохраняла язык и зубы при непроизвольных судорогах. Импланты были рассчитаны на воздействие ОКТАНА, а биологические зубы относились к восполняемому ресурсу. Гвоздь перевёл взгляд на меня. Синклит предусмотрел даже то, чем гражданин будет жевать кашу после испытаний. Он ничего не произнёс, но браслет всё равно мигнул, обнаружив саркастическую реакцию. Нам выдали усиленные комбинезоны и шлемы без динамиков. Внутренние инструкции заменили пиктограммами. Во время испытаний запрещалось разговаривать, проговаривать команды про себя, анализировать последовательность работ и пытаться предсказать состояние оборудования. Каждый работник должен был выполнять только одну текущую команду и останавливаться до получения следующей. Я спросил, как мы должны установить охлаждение и ручной байпас, если отдельная команда приведёт к аварии.

Тихарь спокойно ответил, что гражданская оценка последовательности не требовалась. ОКТАН испытывался на чистом человеческом фоне. Когда я напомнил о Т-9, специалист нашёл мой номер в планшете и сообщил: именно по этой причине меня включили в наблюдаемую группу. За шлюзом находилась восьмая сеть.

ОКТАН не был одной вышкой или отдельной машиной. Он занимал несколько подземных залов, соединённых кольцевыми коридорами. Стены между отсеками состояли из чёрного композита, поглощавшего свет. В полу проходили белые направляющие, по которым двигались ремонтные платформы. Воздух был холодным и сухим, но откуда-то снизу поднимался запах горячего металла. В главном отсеке стояли восемь матово-чёрных колонн, каждая высотой с четырёхэтажный дом. Они уходили вверх в темноту, где терялись среди опор и охлаждающих колец. Поверхность не отражала людей. Если смотреть прямо, казалось, что перед тобой не предмет, а вырезанное из пространства место.

Колонны окружали охлаждающие трубы, насосы и кольца из белого металла. Между ними не проходило видимых кабелей. Короткие импульсы передавались через пространство. Даже при отключённом оборудовании у меня ныли зубы, а обычная дрожь в мышцах стала неровной, будто тело пыталось подстроиться под чужой ритм.

Над входом сияла инструкция:

ВО ВРЕМЯ ИСПЫТАНИЯ НЕ ДУМАЙТЕ.

НЕ ПЫТАЙТЕСЬ НЕ ДУМАТЬ.

НЕ АНАЛИЗИРУЙТЕ НЕВОЗМОЖНОСТЬ ВЫПОЛНЕНИЯ ПРЕДЫДУЩИХ ТРЕБОВАНИЙ.

Гвоздь взглянул на меня. Через прозрачную каппу он не мог улыбнуться, но глаза смеялись. Работой руководил мастер Струна — высокий, слишком худой мужчина с хирургическим швом под тугим воротником. Шов начинался у основания уха и уходил под одежду, будто голову ему когда-то снимали и поставили обратно не совсем ровно. На браслете Струны отображался особый режим внешнего управления. Центр передавал ему каждое действие отдельно: поднять руку, проверить крепление, повернуться, подать знак бригаде. Между командами он стоял неподвижно. Даже моргал с одинаковым интервалом. Струна не принимал собственных решений и потому считался идеальным руководителем пилотного объекта.

Третья колонна стояла в дальнем секторе, справа от входа. Вокруг неё уже успели установить две дополнительные стойки, а третья лежала на верхней площадке, не закреплённая после снятия предыдущей бригады. Под площадкой проходил широкий паровой коллектор — старый желоб аварийного сброса, уходивший под все восемь колонн. Наша задача была простой только на схеме: принять со склада три охлаждающие секции, поднять их по подвесной линии, закрепить вокруг третьей колонны и соединить с ручным байпасом коллектора до начала испытания полной мощности. Если колонна перегреется, лишнее давление должно было уйти вниз, в старую систему сброса, а не разорвать трубы вокруг ОКТАНА.

От склада секции подавались по подвесной платформе. Мы принимали трубы на верхнем ярусе, опускали к кольцам и фиксировали на белых стойках. Между площадкой и коллектором было около семи метров. По стенам тянулись лестницы и узкие сервисные выступы. Первые два часа прошли спокойно. Мы поднимали секции, закрепляли опоры и соединяли гибкие трубы. Струна получал команду, повторял её жестом, после чего каждый рабочий выполнял только одно действие. Поднять. Удерживать. Повернуть. Остановиться. Работа, которая в обычном цехе заняла бы сорок минут, растянулась на часы. Никому не разрешалось заранее взять следующий ключ, проверить крепление соседней стойки или предупредить человека, что труба начинает уходить в сторону. Сначала команда должна была возникнуть в Центре, пройти через визор Струны, превратиться в жест и только попасть к рабочему.

Каждые пятнадцать минут запускался слабый импульс. Перед ним на стенах появлялся отсчёт. Мы вставляли каппы, упирались спинами в опоры и ждали.

Импульс не был похож на электрический удар. Сначала между зубами появлялось давление, затем пальцы на секунду переставали подчиняться. В голове возникал белый шум, из которого исчезали направления и расстояния. После каждого теста тихари требовали описать последнюю мысль. Если рабочий отвечал, что её не было, его просили сформулировать отсутствие. Если он замечал противоречие, Центр регистрировал сопротивление инструкции. Один монтажник после второго импульса не смог вспомнить, какой рукой держит ключ. Он стоял и смотрел на пальцы, пока Струна не получил команду его заменить. Работника отвели за белую перегородку. Через несколько минут оттуда вынесли его комбинезон, а самого я больше не видел. На стене третьего отсека появилась очередная реклама. Молодая работница без защиты стояла рядом с колонной и касалась чёрной поверхности ладонью.

ОКТАН НЕ ЧИТАЕТ ВАШИ МЫСЛИ.

ОН ПОМОГАЕТ ИМ БЫТЬ ПОНЯТЫМИ ПРАВИЛЬНО.

Через секунду внизу добавили:

НЕПОНЯТАЯ МЫСЛЬ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К ОДИНОЧЕСТВУ, ПРЕСТУПЛЕНИЮ ИЛИ ТВОРЧЕСТВУ.

Слово «творчество» выделили красным, как предупреждение о заражении. Ха-ха, как складно, вашу маму.

Часть 4.2. Паровой коллектор

Авария началась на первом импульсе полной мощности — третьем с начала смены. К этому времени мы успели закрепить две дополнительные секции и поднять третью на верхнюю площадку. Она висела справа от колонны на подвесной каретке: тяжёлая, длиной в шесть метров, с гибкими патрубками на обоих концах. Основной трос уходил к потолочному блоку, огибал колесо и спускался к площадке петлёй, которую при обычном монтаже использовали для ручного выравнивания груза. Пока секцию удерживали два механических фиксатора и стопорный палец в основании каретки.

Под нами, на глубине семи метров, проходил паровой коллектор — широкий бетонный желоб, облицованный потемневшим металлом. В обычном режиме он оставался сухим. При аварийной разгрузке туда сбрасывали перегретую воду из всех восьми колонн. По стенам коллектора тянулись горизонтальные трубы, служебные уступы и узкие мостки для осмотра клапанов. Ни один из них не предназначался для падения человека. Слева от третьей колонны находилась лестница, соединявшая верхнюю площадку с нижним ярусом. Справа, за десять метров от нас, в стену был встроен аварийный шкаф: ручная лебёдка, два страховочных троса, термозащитные покрывала и набор механических зажимов. Между шкафом и площадкой проходила герметичная заслонка. Пока она была поднята, путь занимал меньше минуты. После её закрытия всё необходимое для спасения людей оставалось бы с другой стороны.

Гвоздь сидел на корточках возле последнего соединения и затягивал гайку правой рукой. Левое плечо после Т-9 не позволяло ему удерживать ключ на весу: он упирал локоть в колено и каждый оборот делал всем корпусом. На лбу под шлемом выступил пот, хотя воздух в зале оставался холодным. Он дважды проверил соединение, затем провёл пальцами по стопорному пальцу подвесной каретки. Металл входил в гнездо не до конца: между головкой и рамой оставалась узкая щель.

— Фиксатор не сел, — произнёс Гвоздь, повернувшись к Струне. — Если секцию качнёт, палец срежет по краю.

Струна стоял возле управляющей стойки в четырёх метрах от нас. На его визоре двигались зелёные строки. Он прочитал очередную команду, поднял руку и показал бригаде остановиться.

— Проверка крепления не назначена, — ответил он после небольшой паузы. Его голос звучал ровно, но взгляд задержался на щели. — Не касайтесь каретки до завершения импульса.

— После импульса каретка может сама к нам прикоснуться, — заметил Гвоздь. Он уже достал короткий молоток, однако Струна резко выставил ладонь.

На визоре мастера вспыхнул красный знак запрета. Струна опустил голос, будто это могло спрятать слова от восьми чёрных колонн.

— Я вижу неисправность. Но если сейчас дам вам другую команду, внешний режим зарегистрирует самовольное изменение программы.

— А если палец вылетит? — Спросил я, проверяя карабин на поясе.

Струна посмотрел вверх, туда, где тяжёлая секция висела над площадкой. Хирургический шов у него на шее натянулся.

— Тогда система сформирует новую команду.

Гвоздь выдохнул через нос и убрал молоток в поясной карман.

— Главное, чтобы мы дожили до её формирования.

За прозрачной перегородкой тихари занимали места перед экранами. Белые костюмы отражали свет панелей, и люди казались одинаковыми деталями одного прибора. Они не проверяли лестницу, крепления или аварийный шкаф. Их интересовали колебания третьей колонны и нейронные графики рабочих. На стене развернулось предупреждение о начале испытания. Струна получил команду закрепить персонал. Мы защёлкнули страховочные карабины на стальном тросе, проходившем вдоль площадки, вставили каппы и прижались спинами к стойкам. Гвоздь находился справа от меня, возле незакреплённой секции; между нами оставалось около трёх метров. Ещё двое монтажников стояли на лестнице, проверяя нижнее соединение. Струна остался возле управляющей стойки.

Перед тем как вставить каппу, я спросил:

— Ручной байпас проверили?

Струна взглянул на большой красный клапан возле основания колонны. От него толстая труба уходила вниз, к коллектору. По нашей заявке байпас следовало испытать до полного импульса, но команда так и не пришла.

— Проверка назначена после запуска.

— Если охлаждение откажет во время запуска, он понадобится раньше.

На лице Струны мелькнуло что-то похожее на усталость:

— Я знаю.

Визор снова потребовал тишины. Струна вставил каппу и поднял руку. На стене появился отсчёт. На цифре четыре во рту возник металлический привкус. Он пришёл не от треснувшего зуба и не от Шептуна — металл словно растворился в слюне, заполнил язык и дёсны. Мышцы вдоль позвоночника напряглись сами, кожа под страховочным поясом покрылась холодом. На цифре два — чёрные колонны будто придвинулись ближе, хотя расстояние между ними не изменилось. Их поверхности заняли больше пространства, вытесняя трубы, стойки и людей к краям зала. Я видел Гвоздя в трёх метрах от себя, но не мог почувствовать эти три метра. Площадка вытянулась, затем сжалась, как изображение на неправильно настроенном экране. На нуле внутри головы что-то мощно ударило без звука.

Сознание я не потерял. Исчезло другое — связь между частями происходящего. Правая рука существовала отдельно от плеча. Пальцы сжимали монтажный ключ, но не казались моими. Белый пар у клапана одновременно находился возле стены и прямо перед лицом. Пол под ботинками перестал быть опорой; я видел решётку, ощущал давление подошв, но не мог соединить одно с другим.

Гвоздь распался на отдельные детали: ботинки у края площадки, правая ладонь на тросе, больное плечо возле подвесной секции, глаза за прозрачным щитком. Между этими частями несколько мгновений не существовало человека. Мир начал собираться обратно медленно. Сначала вернулся вес собственного тела, затем боль под герметиком на плече, после неё — высота ограждения и расстояние до коллектора. Автоматика уже выполняла несколько противоречащих друг другу протоколов. Основные охлаждающие насосы остановились, будто получили команду завершить цикл, а через секунду запустились в обратную сторону. Вода, которую они должны были отводить от третьей колонны, пошла обратно к верхним кольцам. По трубам прокатился тяжёлый удар. Гибкие секции вздулись, крепления заскрипели, одна из белых стоек выгнулась к площадке.

Пожарный контур обнаружил повышение температуры и открыл собственную подачу. Холодная вода вошла в те же линии навстречу обратному потоку. Металл загудел так низко, что звук ощущался в рёбрах. Вентиляция попыталась защитить ОКТАН от внешнего загрязнения и закрыла вытяжные заслонки. Горячему воздуху стало некуда уходить. Над трубами начал собираться бело-жёлтый пар, сначала тонкими полосами, плотными клубами, скрывавшими нижний ярус. Служебная лестница у третьей колонны получила команду освободить путь ремонтным дронам. Её секции начали втягиваться в стену, хотя на ступенях ещё стояли два монтажника.

Первый заметил движение, оттолкнулся обеими ногами и прыгнул на площадку. Страховочный трос остановил его в воздухе и развернул боком. Рабочий ударился лицом о решётку, каппа вылетела изо рта вместе с кровью и обломками двух передних зубов. Он остался наверху, прижимая ладонь к губам. Второй находился ниже. Верхняя секция лестницы сложилась раньше, чем он успел снять ногу со ступени. Металлические пластины зажали голень между собой и продолжили втягиваться в стену. Рабочий повис под углом, обеими руками вцепившись в поручень. Крик прошёл сквозь каппу глухим животным звуком. Нога ниже колена уже не двигалась. Струна вскинул обе руки, передавая единственную пришедшую команду: всем оставаться на местах.

— Лестница! — Крикнул я, вытащив каппу.

Струна повернул голову. Он видел зажатого рабочего. Видел кровь на решётке, выгнутые трубы и пар, поднимавшийся из коллектора. Но на его визоре горело требование ожидать восстановления связи с центральным управлением.

— У меня нет команды на вмешательство, — произнёс он. Слова вырывались тяжело, будто мастер спорил не со мной, а с собственными руками. — Система ещё определяет источник сбоя.

— Источник висит на лестнице.

Я сделал шаг к рабочему, но в этот момент с потолка начали опускаться герметичные заслонки. Они делили зал на восемь отдельных секторов, изолируя каждую колонну. Толстая чёрная створка прошла между лестницей и нами. Я успел увидеть руки монтажника на поручне и его лицо, прежде чем заслонка закрыла обзор. Крик остался с другой стороны, быстро заглушённый металлом. Вторая створка опускалась между мной и Гвоздём. Он отступил, чтобы не попасть под неё, и оказался на крайней секции площадки. Одновременно пол под его ботинками начал складываться вниз: механизм освобождал доступ ремонтному дрону к трубам.

Гвоздь схватился правой рукой за страховочный трос. Электронный замок его карабина мигнул зелёным, затем красным. Протокол решил, что крепление мешает автоматической перестройке рабочей зоны, и разомкнул защёлку. Щелчок я услышал даже сквозь сирену. Площадка ушла из-под ног Гвоздя. Он попытался прыгнуть к основной решётке, но больное плечо не позволило нормально оттолкнуться. Ботинок скользнул по мокрому краю, тело развернулось, и он исчез в паре. Я бросился к ограждению. Гвоздь ударился левым плечом о нижний сервисный ярус, перевернулся и провалился ещё ниже. Правая рука успела зацепиться за горизонтальную трубу, проходившую вдоль стены коллектора. Тело качнулось над тёмным желобом. Левая рука после удара висела неподвижно, прижатая к боку. Ботинки искали выступ на гладкой облицовке, но каждый раз соскальзывали.

На стене под ним включился аварийный отсчёт:

01:12 ДО ТЕРМИЧЕСКОЙ РАЗГРУЗКИ.

Через семьдесят три секунды весь объём перегретой воды из аварийных контуров должен был уйти в коллектор. Пар временами скрывал Гвоздя полностью. Когда белое облако относило к колонне, снова появлялись его правая рука и часть лица. До верхней площадки было около пяти метров по вертикали и два в сторону. Прямо под ним начинался основной желоб. Если я спрыгну, то не доберусь до трубы и окажусь в коллекторе раньше воды.

— Хардз! — Гвоздь выплюнул каппу. Голос едва пробился через гул насосов. — Не прыгай. Здесь стенка гладкая.

Правая ладонь скользнула на несколько сантиметров. Он перехватил трубу ближе к изгибу, но держался теперь только четырьмя пальцами.

Струна схватил меня за плечо и дёрнул назад. На его визоре крупно светилась команда ожидания. Он сказал:

— Управление восстанавливается. Не покидай площадку.

— Он столько не провисит, — возразил я.

— Я вижу. — В голосе мастера впервые появилась злость, направленная не на нас. Однако рука снова показала официальный жест остановки.

— Тогда делай что-нибудь! — Заорал я.

Струна сжал пальцы на моём плече сильнее.

— Хардз... Мне запрещено менять последовательность. Если я сейчас дам команду, внешний контур заблокирует её и отключит меня от управления.

— У него рука отключится раньше!

На стене коллектора зажёгся аварийный холст. Золотые буквы появились прямо над Гвоздём, то исчезая в паре, то возникая снова:

СОХРАНЯЙТЕ ОБОРУДОВАНИЕ.

КВАЛИФИЦИРОВАННЫЙ ГРАЖДАНИН ЗАМЕНЯЕТСЯ ЗА 14 ДНЕЙ.

УЗЕЛ ОКТАН — ЗА 11 ЛЕТ.

Система не скрывала расчёт. Один живой рабочий стоил двух недель подготовки. Восемь чёрных колонн — одиннадцать лет вложений. Любой гражданин мог самостоятельно определить, кому следовало пережить аварию. Внутри я назвал Синклит тем, чем он являлся.

Браслет обжёг запястье:

[13:17] Neg(S1), объект — производственный приоритет Синклита: −50 когитов.

Остаток Доли стал 51 257.

До разгрузки оставалось пятьдесят восемь секунд. Аварийный шкаф находился справа, за уже опустившейся заслонкой. В узкой прозрачной вставке я видел свёрнутые страховочные тросы, ручную лебёдку и термозащитные покрывала. Всё необходимое для спасения Гвоздя висело в десяти метрах от нас, но герметичная створка отделяла снаряжение от людей ради сохранения третьей колонны.

На панели светилось пояснение:

«Сохранение герметичности имеет приоритет над локальной биологической утратой». Я сбросил руку Струны, вытащил монтажный ключ и ударил по корпусу замка. Пластик треснул, под ним показалась сетка проводов. Вторым ударом я погнул защитную пластину, но привод створки не сдвинулся. За панелью не было обычного механического рычага — только дублированный электронный блок, рассчитанный на то, чтобы рабочий не мог открыть заслонку самостоятельно.

— Не сломаешь, — сказал Струна, подойдя ближе. — Замок запитан от самой колонны.

— Тогда помоги найти другой путь.

Струна посмотрел на Гвоздя, на аварийный шкаф. На визоре по-прежнему стояла команда ждать.

— Другого пути в инструкции нет, — сказал он.

— Я тебя не про инструкцию спрашиваю.

Сеть не дала Струне ответить. После основного воздействия ОКТАН запустил повторный диагностический импульс. Испытание не отменили даже после сбоя автоматики: тихарям требовалось определить, какие реакции людей вызвал первый удар. В челюсть вошла боль. Шептун будто раскалили изнутри и вдавили в кость. Зубы сомкнулись так резко, что каппа не успела полностью смягчить удар. Дальний коренной треснул, рот наполнился кровью. Волна дошла до Третьего и разорвала внутреннюю речь прежде, чем я успел сложить следующий план. Мне требовался трос. Следовало открыть байпас, закрепить себя, спуститься к Гвоздю и поднять его до сброса. Но слова больше не удерживались.

«Трос» распался раньше, чем получил значение. «Клапан» превратился в короткий металлический звук. Я не мог приказать себе шагнуть вправо: «вправо» исчезло вместе с ощущением направления. Опустившись на одно колено, я держал ключ и видел собственную руку, но не мог назвать ни ключ, ни руку. На стене оставалось сорок шесть секунд. Внизу Гвоздь сорвался ещё ниже. Локоть разогнулся, вся тяжесть тела легла на пальцы правой руки. Он не кричал — берег дыхание и силы. Лицо покраснело, зубы были сжаты, правая нога бесполезно скребла по стене. Я попытался заставить себя подняться. Команды не возникло. Вместо неё пространство стало изображением.

Передо мной не открылся другой мир и не появилась новая дверь. Оставались та же площадка, тот же коллектор, те же трубы и человек, висевший над тёмным желобом. Исчезли только названия. Красные линии горячих магистралей. Белое облако пара. Чёрная заслонка. Тёмная масса Гвоздя внизу. Моё тело возле края. Над площадкой — тяжёлая охлаждающая секция, всё ещё висевшая на каретке. От неё через верхний блок шёл светлый трос; его свободная петля была зажата в направляющем фиксаторе возле моей ноги. Я не подумал, что секция может стать противовесом, просто увидел две массы по разные стороны блока и линию между ними. Тело поднялось прежде, чем внутри возник глагол.

Я шагнул к каретке, сорвал защитную скобу с направляющего фиксатора и ударил ключом по зажиму. Первый удар только смял край. Белая линия в картинке осталась неподвижной. Тогда я поставил ботинок на основание стойки, перенёс вес вперёд и ударил в место, где зажим соединялся с рамой. Металл лопнул. Свободная петля троса выскользнула из фиксатора. Я поймал её обеими руками, перехватил ближе к концу и бросил вниз, не рассчитывая угол словами. Петля ударилась о стену коллектора, соскользнула по трубе и повисла возле правого плеча Гвоздя. Он не увидел трос. Пар закрыл его лицо, затем отошёл. Гвоздь посмотрел вверх. Я показал ладонью на петлю.

— Руку внутрь! — Крикнул я, хотя собственный голос прозвучал как шум рядом с чужим телом. — Продень до плеча и зажми под мышкой.

Гвоздь понял. Он не мог отпустить трубу надолго: сначала просунул в петлю кисть, затем короткими рывками протолкнул трос выше локтя. На последнем движении пальцы сорвались с трубы. Тело провалилось на метр, петля затянулась под правой подмышкой и остановила падение. Трос дёрнулся в моих руках, содрав ткань с ладоней. Я обмотал его вокруг предплечья и упёрся ногой в стойку. Удержать Гвоздя собственным весом я мог несколько секунд, не больше. Он был крупным, мокрый комбинезон тянул вниз, а верёвка уже резала кожу через защитный рукав. В изображении тяжёлая секция оставалась наверху. Её удерживал стопорный палец, тот самый, который Гвоздь просил проверить до запуска. Я не называл его стопором, видел только жёлтую точку, мешавшую одной массе пойти вниз и поднять другую.

Ключ вошёл под головку пальца. Металл сидел криво, зажатый нагрузкой. Я потянул, но он не вышел. Тогда упёр рукоять в край каретки, использовал её как рычаг и навалился всем телом. Старый ожог под герметиком лопнул. Тёплая кровь пошла по плечу, но боль осталась красным пятном внутри общей картины и не получила имени. Палец сдвинулся на толщину ногтя. Струна стоял рядом. Его руки дрожали, но его визор по-прежнему запрещал вмешиваться. Я указал ему на ключ. Он не двинулся.

— У меня команда ждать, — сказал Струна. Голос сорвался на последнем слове. — Если сниму управление, меня больше не подключат.

Я продолжал давить на рычаг. Трос врезался глубже в предплечье, Гвоздь висел внизу, а таймер показывал тридцать две секунды.

— Тогда жди, пока он упадёт, — выдохнул я. — Но не говори, что не видел.

Струна посмотрел вниз. Его лицо изменилось. Он поднял правую руку, будто собирался снова показать официальный жест остановки. Пальцы согнулись, сорвали визор с головы и швырнули его на решётку. Пластик ударился о металл, экран треснул, зелёная команда погасла. Мастер подскочил к каретке, ухватил ключ обеими руками и навалился рядом со мной.

— Дави вниз, — произнёс он. Теперь слова выбирал сам: каждое звучало неровно. — Когда палец выйдет, секция пойдёт. Трос не отпускай.

Мы нажали вместе. Стопорный палец вылетел из гнезда и ударился о стойку. Охлаждающая секция сначала опустилась медленно, будто ещё не поняла, что её больше ничто не держит. Затем каретка накренилась, тяжёлая труба пошла вниз, вытягивая трос через потолочный блок. Белая линия натянулась. Гвоздя рвануло вверх. Он поднялся на три метра, ударился боком о стену коллектора и оказался под краем площадки. Однако незакреплённая секция задела погнутую белую стойку. Один патрубок вошёл между опорами и заклинил. Труба остановилась, не доходя до нижнего положения, а Гвоздь повис в двух метрах от нас. До разгрузки оставалось двадцать четыре секунды.

Я лёг грудью на край и протянул руку, но до его воротника не хватало метра. Гвоздь пытался раскачаться, правой ладонью цеплялся за вертикальный шов облицовки, однако мокрые пальцы скользили.

— Не дотягиваюсь, — прохрипел он.

В общей картинке белая линия снова застыла. Тяжёлая масса секции упиралась в стойку. Рядом с моим коленом находился большой красный клапан ручного байпаса. За ним двигалось давление из охлаждающего контура. Мы должны были проверить этот клапан до запуска. Слово «вода» не появилось, я лишь видел только белый поток и направление, в котором он мог ударить.

Я видел видения, будто кто-то мне подсказывал. Целые схемы, одна менялась другой: другим вариантом следующего момента.

Я подполз к клапану и схватился за рукоять. Она не двигалась. Автоматика держала байпас закрытым: центральный протокол ещё не признал аварию достаточной для ручного сброса. Я поставил обе ноги шире, ухватился здоровой рукой за стойку и навалился на колесо плечом. Струна понял, что я делаю.

— Если откроешь полностью, давление ударит в незакреплённую секцию.

Я посмотрел на застрявшую трубу и крикнул:

— Для этого и открываю!

— Она может сорваться в коллектор.

— Пусть сначала его поднимет.

Струна встал с другой стороны и взялся за рукоять. Мы потянули вместе. Механизм сопротивлялся, внутри корпуса трещала блокировка. Одна из шестерён срезалась, колесо резко провернулось, и нас обоих бросило вперёд. Из разомкнутого патрубка вырвался поток холодной воды. Он ударил в бок застрявшей секции с такой силой, что труба задрожала на каретке. Белая стойка согнулась ещё сильнее. Патрубок выскочил из зазора, секция сорвалась вниз на оставшиеся полтора метра. Трос прошёл через блок. Гвоздя подбросило к самой кромке площадки. Он ударился грудью о металл, воздух вышел из лёгких коротким хрипом. Правая рука легла на решётку. Пальцы судорожно согнулись, но веса тела удержать уже не могли.

Я схватил его за воротник и заднюю часть страховочного пояса. Ткань натянулась, врезаясь в пальцы. Гвоздь был ниже края по грудь, левая рука болталась вдоль тела, а правая нога снова соскальзывала в коллектор. Слова ещё не вернулись полностью. Передо мной оставались центр тяжести, край площадки, моё колено и вертикальная стойка за спиной. Я переставил ногу, прижал бедро к ограждению и начал смещать наши тела относительно опоры, не проговаривая последовательность. Гвоздь попытался помочь правой рукой, но пальцы не держали.

— Не тяни только за ворот, — выдавил он. — Задушишь раньше, чем сварят.

Реплика вышла слабой, с хрипом, но была настолько привычной, что на мгновение всё снова стало настоящим: не масса на белой линии, а Гвоздь, который даже над кипящим коллектором находил причину пожаловаться на способ спасения.

— Тогда залезай сам, — ответил я, продолжая тянуть.

— Сейчас. Только плечо обратно вставлю.

Струна опустился рядом. Без визора его лицо выглядело растерянным и живым. Он ухватил Гвоздя за пояс обеими руками.

— На три, — сказал мастер.

— Не считай вслух, — выдохнул Гвоздь. — Эта дрянь и так всё слушает.

Мы рванули одновременно. Гвоздь ударился животом о край, правая нога зацепилась за решётку, и мы перевалили его на площадку. Он остался лежать на боку, тяжело вдыхая через открытый рот. Левая рука была вывернута вперёд, плечо стояло слишком низко. На щеке и шее уже проступали красные пятна от пара. Таймер показывал девять секунд. Вытащить его было недостаточно. Площадка находилась прямо над коллектором, а аварийная разгрузка должна была пройти под нами. Открытый край и разорванные трубы примут первый удар. В изображении появился узкий сервисный выступ между основанием колонны и внешней стеной. Он находился в четырёх метрах слева, за толстой белой стойкой. Выступ был рассчитан на обслуживание кабелей и углублялся в стену на метр. Если лечь внутрь и удержаться за нижние крепления, основной поток пройдёт мимо.

Я подхватил Гвоздя под здоровую руку. Он попытался подняться, но левая нога не удержала вес после удара о нижний ярус.

— Не стой, — сказал я. — Ползи к стене.

Он посмотрел на таймер, затем на белый пар, поднимавшийся из желоба.

— А я надеялся ещё обсудить качество техники безопасности.

Струна взял его за пояс с другой стороны. Мы потащили Гвоздя по решётке. Комбинезон цеплялся за выступающие болты, вывихнутая рука волочилась по полу. На шестой секунде мы добрались до стойки. На четвёртой перевалили его через нижнее ребро сервисной ниши. Струна залез следом и лёг поперёк ног Гвоздя, не позволяя телу скатиться обратно на площадку. Я втиснулся ближе к стене, прижал лицо к холодному металлу и просунул правую руку под нижнее крепление. На отсчёте исчезла последняя цифра. Из глубины коллектора пришёл удар. Он прошёл по стенам, площадке и нашим телам, будто под зданием захлопнулась огромная дверь. Затем в желоб хлынула перегретая вода.

Белый пар поднялся плотной стеной. Он ударил снизу, развернул незакреплённые трубы и сорвал часть ограждения. Кусок решётки, на котором только что лежал Гвоздь, подняло и швырнуло в колонну. Подвесная секция окончательно вырвалась из каретки и исчезла в кипящем облаке. Горячая влага проникла под ворот и манжеты комбинезона. Кожа на шее обожглась. Я прижал подбородок к груди, закрыл затылок ладонью и сильнее вцепился в крепление. Рядом Гвоздь захрипел; Струна лежал поверх его ног, удерживая обоих внутри узкой ниши. Над нами сработала последняя герметичная заслонка. Она опустилась до пола и отрезала сектор от тихарей, медиков и аварийного оборудования. Автоматика спасала третью колонну от влажности, пара и биологического загрязнения. Людей она оставила внутри.

Часть 4.3. Картинка вместо команды

После аварийного сброса звук на некоторое время потерял связь с предметами. Сирена продолжала выть, но я не мог определить, находился динамик над головой или за герметичной заслонкой. Шипение пара поднималось из коллектора, сочилось из разорванных патрубков и одновременно будто возникало внутри ушей. Каждый удар воды о стены проходил через металлическую нишу, пол, позвоночник и рёбра, смешиваясь с пульсом. Я чувствовал вибрацию всем телом, но не понимал, где заканчивалась площадка и начинался я.

Я лежал щекой на холодной переборке. Металл под щекой быстро нагревался от кожи, зато воздух вокруг оставался влажным и обжигающим. Под воротником собиралась горячая вода. Она стекала вдоль груди, попадала под герметик на старом ожоге и там превращалась в отдельную, пульсирующую боль. Правая ладонь всё ещё держалась за нижнее крепление ниши. Пальцы свело, суставы не разгибались, а содранная тросом кожа прилипла к внутренней стороне перчатки. Рядом тяжело дышал Гвоздь. Струна лежал поперёк его ног, удерживая нас внутри углубления, хотя основная волна уже прошла. Снаружи продолжали падать куски оборудования. Что-то длинное ударилось о стойку, отскочило и провалилось в коллектор с таким звоном, словно внизу закрыли металлический гроб.

Я попробовал поднять голову. Пространство качнулось. Стена оказалась ближе, чем ожидал, а ниша — глубже. Третий неправильно собирал расстояния после импульса: рука казалась слишком длинной, колено находилось не там, где я его чувствовал, край площадки то приближался, то отходил на несколько метров.

Во рту стоял вкус крови и химии: наверное, от бело-жёлтого пара. Я провёл языком по зубам и наткнулся на острый край дальнего коренного. Трещина проходила рядом с Шептуном. Язык порезало, кровь стала гуще. Государственная пластина пережила удар без повреждений. Зуб, который я использовал для еды, система относила к восполняемой оболочке. Пар начал редеть. Сквозь него проступили основание третьей колонны, обрывок ограждения и перекошенная каретка. От охлаждающей секции осталась только часть патрубка, застрявшая между опорами. Саму трубу сбросило в коллектор. Подвесной трос висел с потолочного блока, медленно раскачиваясь над кипящей водой. На нижнем конце ещё оставалась петля, которой мы подняли Гвоздя.

Раскачивающийся трос снова сложился передо мной в белую линию, которую я увидел раньше, чем вспомнил её название. Рядом возникли тяжёлая масса, точка опоры и направление движения, и на несколько секунд вся сцена собралась в ту же цельную картину, что появилась во время спасения: без внутренних команд и необходимости объяснять самому себе, что именно должно произойти. Названия вернулись. Трос снова стал тросом, колонна — колонной, а тёмная фигура возле стены — Гвоздём. Пока слов не было, я действовал; теперь они возвращались и пытались присвоить уже совершённое.

Я осторожно убрал руку из крепления и повернулся к Гвоздю. Струна понял движение, отполз в сторону и сел у стены. Без визора его лицо выглядело худее. Мокрые волосы прилипли ко лбу, хирургический шов под воротником покраснел и местами начал расходиться. Мастер смотрел на собственные ладони так, будто видел их впервые без разрешающей команды. Гвоздь лежал на правом боку. Левая рука была вывернута вперёд, плечо находилось заметно ниже здорового. Кожа на шее и щеке блестела от ожога. Пар прошёлся по лицу неровно: возле уха оставался белый участок, а ниже тянулась красная полоса. Грудь поднималась быстро, но без провалов. Я подполз ближе, стараясь не опираться на содранное предплечье. Под решёткой ещё двигалась вода, и каждый толчок отзывался в повреждённом плече.

— Не пытайся садиться, — произнёс я, вынимая каппу из его рта. Голос прозвучал глухо и запоздало, словно слова шли через чужую челюсть. На прозрачном пластике остались кровь, слюна и маленький осколок зуба. — Плечо вышло. Возможно, ещё и трещина в предплечье.

Гвоздь посмотрел на левую руку, затем закрыл глаза и медленно выдохнул, пережидая очередную волну боли.

— Спасибо, что уточнил. А то я собирался опереться именно на неё и красиво пройтись до медблока.

Он попытался улыбнуться, но ожог на щеке натянулся. Лицо исказилось. Я расстегнул крепление на его поясе и свернул из обрывка внутренней подкладки тугую петлю, чтобы привязать руку к телу. Ткань была мокрой, скользила между пальцами. Каждый узел приходилось затягивать правой рукой, прижимая конец зубами. Острый край коренного снова распорол язык.

— Придётся потерпеть, — сказал я, осторожно подводя петлю под локоть. — Если рука останется свободной, сустав разорвёт сильнее, когда нас начнут вытаскивать.

— Когда нас начнут вытаскивать, можешь попросить их сперва спасти колонну. А то вдруг мы своим видом испортим ей настроение.

Струна поднял голову. Его разбитый визор лежал в нескольких метрах на открытой площадке. По треснувшему экрану всё ещё ползла команда:

ОЖИДАЙТЕ.

Мастер смотрел на неё долго. Встал на колени, дотянулся до визора монтажным ключом и подтянул к себе. Пластик царапал решётку, оставляя мокрую полосу.

— Я видел, как он упал, — произнёс Струна, не обращаясь ни к одному из нас. Он вынул из корпуса модуль связи. Тот продолжал мигать зелёным, требуя вернуть устройство на голову. — Видел лестницу, заслонки, разомкнувшийся карабин. Я понимал, что произойдёт, и всё равно ждал следующей команды.

Он сжал модуль в ладони. Пальцы дрожали сильнее, чем после импульса. До этого Струна говорил ровно и гладко, будто каждое слово уже прошло проверку. Теперь фразы возникали медленно. Мастер останавливался внутри них, возвращался, менял порядок: впервые за долгое время сам выбирал, что произнести.

— Внешний режим не лишает зрения, — продолжил он. — Он оставляет тебе всё: страх, боль, понимание. Убирает только право превратить понимание в движение.

Гвоздь проследил за тем, как Струна вынимает из визора последнюю пластину.

— Значит, идеальный работник всё-таки умеет думать.

— Не шути, — резко ответил мастер. Он посмотрел на чёрную колонну, скрытую влажной дымкой. — Здесь записывают даже реакции, которые не доходят до речи.

— Система слышала всё, — сказал Гвоздь, осторожно устраивая голову на свёрнутой части комбинезона. — Кроме того, что человек висел над кипятком.

Струна не нашёл ответа. Он бросил модуль на площадку. Тот ударился о металл, несколько раз подпрыгнул и замер рядом с сорванным карабином Гвоздя. Две вещи, которые должны были обеспечивать безопасность, лежали рядом и продолжали исправно передавать данные. Я закончил фиксировать руку. Гвоздь молча переждал, пока ткань затягивалась под мышкой, затем прикрыл глаза. Обезболивающего у нас не было. В аварийном шкафу за заслонкой находились ампулы, но створка всё ещё оставалась закрытой. Система сохраняла герметичность третьего сектора, хотя воздух внутри уже был полон пара, крови и запаха обожжённой ткани.

Связь с Центром восстанавливалась обрывками. Экран показывал температуру кожи, пульс, возможную стоимость восстановления зуба и предупреждение о повреждении рабочей формы; цифры накладывались одна на другую, а остаток Доли несколько раз исчезал и возвращался неизменным — 51 257 когитов. Пятьдесят сняли за ненависть к производственному приоритету, но само спасение Гвоздя система не оценила никак. Не появилось ни списания за творческое намерение, ни штрафа за неутверждённый расчёт, хотя я превратил охлаждающую секцию в противовес, использовал её подвес, бросил петлю, открыл байпас и направил поток воды в застрявшую трубу. Система видела каждое движение. Она не увидела, откуда движения взялись. Струна заметил, куда я смотрю, и подполз ближе. От разрушенного визора на его лбу осталась красная вмятина.

— Что ты сделал после второго импульса?

— Вытащил Гвоздя.

— Я спрашиваю не о результате. — Мастер опёрся спиной о стойку и ненадолго закрыл глаза, пережидая дрожь. — Ты ударил по направляющему зажиму, освободил стопор, но петлю бросил раньше, чем секция начала двигаться. После этого открыл байпас именно в тот момент, когда труба заклинила. Это выглядело как последовательный расчёт.

Слова «последовательный расчёт» потянули за собой внутреннее объяснение. Масса секции. Вес Гвоздя. Верхний блок. Давление воды. Угол застрявшего патрубка. Если собрать это сейчас в одну фразу, Центр мог бы найти намерение задним числом. Запись уже существовала. Не хватало только моего признания, что решение появилось до движения, словно предвидел будущее. Я посмотрел на раскачивающийся трос. Пространство снова стало картиной: белая линия, две тяжёлые формы и точка, где одна могла поднять другую.

— Что, нельзя быть умным? — Улыбнулся я. — Я ничего не рассчитывал. Просто увидел, куда всё должно двигаться.

Струна нахмурился:

— Так не бывает.

— Сегодня, значит, было. Однажды всё начинается впервые.

— Ты должен был хотя бы назвать предметы. Выбрать секцию, определить трос, понять, зачем открывать клапан.

Я попытался вспомнить момент перед первым ударом по фиксатору. Внутри не было слов «секция», «трос», «противовес». Даже имени Гвоздя не существовало. Внизу находилась тёмная фигура, которую требовалось переместить к краю. Над ней висела другая масса. Между ними проходила линия.

— Ничего не называл, — произнёс я. — Не говорил себе взять ключ. Не говорил ударить. Не думал о противовесе. Картинка появилась целиком, и тело начало двигаться внутри неё.

Гвоздь открыл глаза. Боль сделала лицо неподвижным, но взгляд оставался ясным.

— Человек всегда разговаривает с собой, — сказал он. — Даже когда молчит. Иногда особенно громко.

— Значит, на несколько секунд я перестал, — ответил я.

Струна резко повернул голову к колонне. В глубине чёрной поверхности прошла едва заметная волна, словно матовый материал отразил свет, которого в секторе не было.

— Не произноси это рядом с восьмой сетью, — попросил мастер. — Тихари захотят проверить, как выглядит человек без внутреннего голоса.

Я почувствовал, как сеть снова нащупывает начало внутренней речи. Это не было ни взглядом, ни голосом — только холодным давлением возле Третьего и попыткой определить направление ещё не возникшей мысли. Через площадку прошёл слабый импульс. Он не был похож на предыдущие удары. Челюсть не свело, пальцы не потеряли связь с рукой. Воздействие ощущалось тоньше — будто кто-то провёл по внутренней стороне черепа холодной иглой и остановился там, где обычно начиналась фраза. Я почувствовал внимание сети. Не взгляд и не голос. Скорее попытку заранее найти направление, в котором должна была возникнуть следующая мысль.

Чёрный квадрат, которым я раньше закрывался от Шептуна, всплыл привычно. Но теперь он показался слишком простым и знакомым. Центр уже видел эту форму: тяжёлую плиту, которой я перекрывал слова. Если ОКТАН искал не сами слова, а причину их появления, квадрат мог стать указателем. Я убрал чёрный квадрат. Он годился, чтобы закрывать уже возникшие слова, но сейчас ОКТАН искал глубже — не саму фразу, а направление, из которого она могла появиться. На месте квадрата разлилось ровное белое поле. Не предмет, не стена и не дверь, а пустая зрительная поверхность внутри сознания. У неё не было краёв, толщины или названия. Я удерживал её там, где обычно начиналась внутренняя речь: между целой картиной происходящего и первым словом, которым мозг пытался эту картину объяснить.

Импульс задержался возле Третьего. Под черепом возникло лёгкое давление, будто сеть перебирала возможные продолжения ещё не начатой фразы. Но белое поле оставалось пустым. Я не говорил себе молчать, не представлял замок и не пытался скрыть конкретную мысль. Пока внутри не возникало названий, ОКТАНУ было нечего превращать в команду или намерение. Через несколько секунд давление ослабло. Импульс двинулся дальше по сектору, оставив после себя холод возле основания черепа. Я открыл глаза. Струна сидел возле стены и смотрел на меня внимательнее, чем прежде.

— Что сейчас произошло? — Спросил он, растирая пальцами красную полосу от визора на лбу.

Я попытался объяснить, но слова начали дробить ощущение на отдельные части и тем самым уничтожать его.

— Не знаю, — произнёс я после паузы. — Как будто убрал слова раньше, чем они успели появиться.

Он хотел спросить ещё, но за герметичной заслонкой заработал привод. Створка поднялась на несколько сантиметров и остановилась. В щель вошёл белый сканирующий луч, прошёл по полу, телам и повреждённым трубам. Затем заслонка снова опустилась. Сначала система проверяла, можно ли открыть сектор, не навредив ОКТАНУ. Связь восстановилась через аварийную панель. На мутном стекле появился тихарь. Его белый костюм оставался чистым, защитный шлем был снят. За спиной работали экраны, на которых вращалась модель третьей колонны.

— Подтвердите сохранность центрального узла, — потребовал он.

Струна поднялся, опираясь ладонью о переборку. Ноги ещё дрожали, но голос постепенно возвращал прежнюю ровность.

— В секторе три живых работника. Один получил вывих плеча, возможный перелом предплечья и ожоги. Второй — повреждение зубов, предплечья и повторное раскрытие ожога. Коллектор заполнен, площадка частично разрушена. Двое монтажников остались за первой заслонкой, их состояние неизвестно.

Тихарь дождался окончания сообщения.

— Состояние третьей колонны?

Струна несколько секунд смотрел на него, словно не верил, что вопрос прозвучал именно после перечисления раненых.

— Колонна не повреждена. Температура стабилизируется.

Только тогда специалист признал сведения о людях принятыми к обработке. До открытия сектора требовалось провести удалённую проверку поверхности ОКТАНА, концентрации влаги и количества биологических загрязнений. Гвоздь тихо засмеялся. Смех перешёл в болезненный кашель.

— Скажи ему, что я постараюсь не умереть на колонну. Пусть не нервничает.

Я хотел ответить, но из потолочного шлюза уже вошли дроны. Маленькие белые аппараты пролетели над нишей, не приближаясь к нам. Первый направился к чёрной поверхности. Второй проверил кольца охлаждения. Третий завис над лужей крови на решётке и определил массу, происхождение и стоимость очистки. Только после завершения осмотра оборудования аппарат повернулся к людям. Красный луч прошёл по лицу Гвоздя, задержался на вывихнутом плече и построил схему повреждений. Медицинский статус появился внизу экрана, но транспортную платформу не отправили: система ещё ожидала подтверждения, что пар не повредил изоляцию колонны. Гвоздь лежал в двух метрах от дрона и наблюдал, как тот измеряет каплю его крови.

— Смотри, — сказал он, не поворачивая головы. — Возможно, она ценнее меня. Её хотя бы уже посчитали.

Через восемь минут колонну признали исправной. Заслонка поднялась на высоту человеческого роста. Снаружи ждали две медицинские платформы, трое медиков и четыре тихаря. Никто из них не входил, пока дрон не обозначил безопасный маршрут по площадке. Работники переступали через погнутые решётки и обрывки креплений, но обходили влажные пятна возле основания ОКТАНА. Гвоздя уложили первым. Медик разрезал рукав комбинезона, зафиксировал шею и проверил чувствительность пальцев. Когда Гвоздь не смог пошевелить двумя из них, над платформой появилась стоимость возможного восстановления нерва. Производственный фонд покрывал только вправление плеча и минимальную плёнку от ожогов. Обезболивание, транспортировку и повреждённую форму записали на его креды.

— Лечение руки входит в производственную травму, — возразил я.

Медик не оторвался от фиксатора.

— Производственная травма покрывает сохранение базовой трудоспособности. Полная подвижность конечности относится к расширенному восстановлению.

Гвоздь открыл глаза.

— Оставьте базовую. Для работы на Синклит хватит одной руки. Второй рукой всё равно некого обнимать.

Медик увеличил дозу обезболивающего. Возможно, чтобы снизить боль. Возможно, чтобы Гвоздь перестал говорить. Ко мне подошла вторая платформа, но тихарь остановил её поднятой ладонью.

— Сначала требуется проверка нейросетевого события.

— У него кровь во рту, — заметил медик. — Возможно повреждение импланта.

— Шептун передаёт данные. Нейронная ткань стабильна. Диагностика имеет приоритет.

Мне разрешили снять визор. Мокрый комбинезон остался на теле. Ткань остывала и прилипала к ожогам. Пока тихарь подключал планшет к браслету, я стоял ботинками в воде, смешанной с технической пылью и кровью. Через открытую заслонку тянуло холодным воздухом, и тело начало мелко дрожать. На экране специалиста шла запись аварии. Я видел себя сверху: рывок к краю, удар по замку, падение на колено после импульса, затем внезапно точные движения возле каретки. Тихарь замедлил участок, где я освобождал петлю и стопор. Между движениями лежали серые разрывы.

— Это потеря записи? — Спросил я.

— Нет. Камеры работали непрерывно.

Он увеличил один из серых участков. Рядом открылись графики Шептуна, Третьего и прогнозирующей модели ОКТАНА.

— Здесь отсутствует читаемая субвокальная последовательность. Модель не нашла команду, предваряющую движение.

— Вы сами велели не думать.

— Указание предназначалось для снижения речевого шума, — сказал тихарь. — Причинность должна сохраняться.

— Видимо, не сохранилась, — произнёс я.

Тихарь посмотрел на меня поверх планшета. В его лице не было раздражения. Только интерес, от которого мокрая одежда стала казаться ещё холоднее. Тихарь ткнул в меня указательным пальцем:

— Вы будете сопровождены на углублённую проверку.

Гвоздь уже лежал внутри медицинской капсулы. Плечо удерживал жёсткий каркас, лицо закрывала кислородная полумаска. Перед тем как прозрачная крышка опустилась, он поймал мой взгляд.

— Не объясняй им больше, чем понял сам. — Выражение лица Гвоздя говорило: а хрен ли, только так.

Платформа увезла его в транспортный тоннель. Струну остановили у соседнего шлюза. Двое тихарей изучали разбитый визор и задавали вопросы о самовольном отключении внешнего управления. Мастер отвечал тихо, глядя на собственные руки. Я больше не слышал слов: герметичная створка между секторами опустилась, отрезав Струну от коридора, а меня повели в соседнее кольцо.

***

Диагностический блок находился за двумя санитарными шлюзами. По дороге мы прошли мимо пищевого узла для специалистов. За прозрачной стеной тихари сидели за длинными белыми столами. Перед ними стояли чашки настоящего кофе, свежий хлеб, мягкий сыр и нарезанные фрукты. Одна женщина откусила половину яблока, посмотрела на сообщение в планшете и выбросила остаток в органический контейнер. Красная кожура мелькнула среди очисток и исчезла под крышкой.

Запах дошёл до коридора. Желудок свело так резко, что я остановился. Половина утреннего бруска давно растворилась в работе, страхе и паре. Во рту оставалась кровь, но тело всё равно требовало еды.

— После проверки будет предусмотрена пищевая компенсация? — Спросил я.

Сопровождавший меня тихарь сверился с планшетом:

— Производственная смена ещё не завершена. Питание между этапами не предусмотрено.

— Воду хотя бы дадут?

— Да, дадут, с отравой. И только после оформления удержания стоимости.

Впервые в жизни я услышал от тихаря шутку: про отраву, конечно, не про списание стоимости. Хотя шутить им на работе запрещено. Или это не шутка? Белая диагностическая комната находилась в конце короткого коридора. Входная створка бесшумно ушла в потолок, открывая прямоугольный проём. Внутри не было окон и видимых камер. Стены, пол и потолок покрывал один и тот же матовый материал, а равномерный свет стирал углы: размеры помещения трудно было определить. Ни ламп, ни световых панелей я не увидел: казалось, светилась сама облицовка, не оставляя ни одной тени.

В центре стояло белое кресло: не медицинская койка, я бы поспал бы, и не рабочее сиденье, я бы не поработал бы. Спинка была высокой, с углублением под затылок. От подлокотников отходили мягкие ремни, на уровне груди лежала широкая фиксирующая полоса, а вокруг головы раскрывался полукруглый каркас со сканерами. Перед креслом находилась пустая белая стена. На ней ещё ничего не показывали. Я остановился у порога. Кресло слишком напоминало то, в котором несколько часов назад сидел Клин. Здесь ремни были мягче, металл скрывался под полимером, а на полу не стоял контейнер для тела. Но механизм затягивал фиксаторы одинаково.

— Это диагностика или допрос? — Поинтересовался я с сомнением в голосе. И моё сомнение выражало: а вдруг приговор.

Тихарь прошёл к панели за креслом и ответил:

— Диагностика устанавливает факты. Допрос применяется, когда гражданин отказывается их подтвердить.

— Значит, сначала диагностика. Если откажусь — допрос.

— Зависит от ваших ответов.

Мне приказали сесть. Мокрый комбинезон присосался к спине. Когда я опустился, материал кресла принял форму тела, поддержал повреждённое плечо и зафиксировал таз. Ремни сомкнулись на запястьях, груди и лодыжках. Последним опустился головной каркас. Две мягкие пластины прижали виски, третья легла под подбородок, не позволяя отвернуться от стены.

Тихарь встал справа, за пределами прямого взгляда. В его голосе прозвучал приказ:

— Восстановите последнее осознанное решение перед освобождением подвесной секции.

На белой стене появилась запись аварии. Я снова увидел Гвоздя над коллектором, трос, каретку и собственную руку с ключом. Видео остановилось за долю секунды до удара.

— Я уже ответил. Решения словами не было, — ответил я.

— Необходимо восстановить его сейчас. — Лицо тихаря выказывало недружелюбность.

— Если я сформулирую его сейчас, это не сделает фразу причиной того, что произошло тогда.

Тихарь не спорил. Он только изменил режим. Запись пошла без звука. Звук включился отдельно, с задержкой. Затем изображение перевернули зеркально. Меня просили описывать каждое телесное ощущение: давление ключа на ладонь, натяжение троса, положение правой ноги, температуру пара, боль в челюсти. После каждого ответа система предлагала возможную команду:

ВЗЯТЬ КЛЮЧ.

ОСВОБОДИТЬ СЕКЦИЮ.

СОЗДАТЬ ПРОТИВОВЕС.

ОТКРЫТЬ КЛАПАН.

Я читал фразы и понимал действия. Но ни одна не принадлежала тому моменту. Слова приходили позже и пытались занять место, где их не было.

— Подтвердите: вы рассчитали отношение масс.

— Нет, — был мой ответ.

— Подтвердите: вы предвидели, что падение секции поднимет гражданина 47-11-441.

— Я увидел связь.

— Связь является результатом расчёта.

— Не всегда.

— Опишите разницу.

Я попытался. Сначала возникли красные трубы, белая линия и тёмная фигура внизу. Затем Шептун начал переводить картину в слова. Пока я искал подходящую фразу, изображение распалось на предметы.

— Когда называешь части, целого уже нет, — сказал я.

Тихарь остановил запись.

— Это метафора? — Спросил он.

— Нет.

— Тогда сформулируйте точнее.

— Точнее было без слов.

На стене появился серый график. Шесть целых четыре десятых секунды между вторым импульсом и освобождением секции. Субвокальный канал оставался пустым. Третий фиксировал страх, боль, ориентационные сбои и направленное движение, но не находил привычной цепочки: образ — внутренняя формулировка — намерение — действие. Проверку начали сначала. После третьего повтора заболел расколотый зуб. Металлическая пластина под челюстью отзывалась на каждое системное слово. На четвёртом повторе кровь снова наполнила рот. Я попросил воды, но тихарь сообщил, что симптом не угрожал нейронной ткани и не являлся основанием прерывать процедуру.

Свет становился ярче. Белая стена теряла поверхность, превращаясь в пустоту без расстояния. Ремни на запястьях нагрелись от кожи. Пальцы онемели, затылок болел от неподвижности, а желудок сокращался уже не волнами, а постоянным тупым спазмом. На пятом повторе тихарь снова потребовал найти команду, которой во время аварии не существовало. Запись замерла перед первым ударом по фиксатору: Гвоздь висел над коллектором, секция оставалась на каретке, петля троса лежала возле края. Специалист перечислял возможные решения и ждал, что одно из них совпадёт с моим воспоминанием.

Между его вопросом и моим ответом возникла ровная белая плоскость. Она находилась не на стене перед креслом, а внутри — там, где цельная картина обычно начинала распадаться на слова. По краям проступили прямые линии и тонкая серая тень: образ напоминал закрытую дверь. В комнате этой двери не существовало. Она никуда не вела, через неё нельзя было пройти. Это была только внутренняя граница. По одну сторону оставались трос, вес секции, тело Гвоздя, давление воды и расстояние до края — всё одновременно, без названий. По другую начинались команды: взять, ударить, освободить, открыть. Именно их слышал Шептун, связывал с намерением Третий и пытался предугадать ОКТАН.

Пока белая дверь оставалась закрытой, картина не превращалась во внутреннюю речь. Возле Третьего возникло холодное давление. Система ощущала устойчивый образ, но не могла определить, что именно я удерживал и к какому действию готовился. Впрочем, готовиться было уже не к чему: поступок остался в прошлом, а фразы, предшествовавшей ему, никогда не существовало.

— Что вы сейчас представляете? — Спросил тихарь.

Я продолжал смотреть на пустую стену перед креслом.

— Границу, — тихо ответил.

— Между чем?

Сам вопрос уже пытался разрезать картину на удобные системе части.

— Между тем, что я вижу, и тем, как вы заставляете меня это назвать.

Тихарь усилил сканирование. Давление возле импланта стало ощутимее, однако белая поверхность не двигалась и ничего не скрывала за собой. Открывать её было некуда: она не являлась проходом, а лишь не позволяла готовым словам занять место отсутствующей команды. Специалист снова показывал аварийные кадры, менял их порядок и предлагал формулировки: взять ключ, освободить секцию, создать противовес, открыть байпас. Каждая правильно описывала часть моего поступка, но все они появились только сейчас, в белом кресле. Слова могли объяснить действие после случившегося, однако не были его причиной. Белая дверь оставалась закрытой. Проверка длилась час.

Когда фиксаторы наконец разошлись, я не смог поднять руки. В запястьях остались глубокие красные полосы. Затылок онемел, ноги дрожали, мокрый комбинезон успел высохнуть на теле жёсткой коркой. Медик осмотрел зуб только после завершения исследования, подтвердил трещину и нестабильность тканей рядом с Шептуном. Лечение записали в кредах. Когиты не списали. Отсутствие штрафа тревожило сильнее начисления. Если Центр не брал плату, значит, ещё не решил, как назвать произошедшее. Возле шлюза меня ждала пустая транспортная платформа. Медицинская капсула Гвоздя уже ушла. На боковой панели оставалось короткое сообщение: плечо вправлено, нервная проводимость частично сохранена, отдых рекомендован до следующей производственной необходимости.

Браслет вывел итог смены:

НАЧАЛЬНЫЙ ОСТАТОК: 51 372.

ЗМОС — НЕСОГЛАСОВАННЫЙ ОБРАЗ СОХРАНЁННОЙ СЕМЬИ: −15.

NEG — ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПРОГРАММА ОКТАН: −50.

NEG — ПРОИЗВОДСТВЕННЫЙ ПРИОРИТЕТ СИНКЛИТА: −50.

ИТОГОВЫЙ ОСТАТОК: 51 257 КОГИТОВ.

Под расчётом на мгновение открылось другое окно. Оно появилось без звука и отличалось от гражданского интерфейса: узкий шрифт, серый фон, служебные метки по краям.

АНОМАЛИЯ ПИЛОТНОГО НАБЛЮДЕНИЯ.

СУБЪЕКТ: 47-11-996 / ХАРДЗ.

ДЕЙСТВИЯ: ЦЕЛЕВЫЕ.

СУБВОКАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ: ОТСУТСТВУЕТ.

ПРОГНОЗИРУЮЩАЯ МЕТКА: НЕ СФОРМИРОВАНА.

НЕРАЗМЕЧЕННАЯ ПРИЧИННОСТЬ: 6,4 СЕКУНДЫ.

Внизу стоял адрес получателя:

БЕЛЫЙ КУРАТОР. ЛИЧНЫЙ КАНАЛ

Я потянулся к экрану, но окно исчезло. Остались только время, баланс и рекомендация обратиться за лечением зуба до следующей смены. За толстой стеной снова запустили восьмую сеть. По полу прошла мелкая дрожь, возле расколотого зуба заныл Шептун, а холодное давление поднялось к Третьему. ОКТАН искал начало следующей внутренней фразы — то место, где увиденное обычно получало название и превращалось в намерение. Внутри снова возникло белое поле. Через мгновение оно обрело прямые края и знакомую серую тень, став закрытой дверью. Я уже знал, что она существует только в моей голове. Её нельзя было открыть рукой, через неё нельзя было пройти, и никакого другого мира по ту сторону не находилось.

Дверь разделяла не пространства, а способы думать. С одной стороны оставались названия, команды и внутренний голос — всё, что умели слышать Шептун, Третий и Центр. С другой сохранялась цельная картина: вес, расстояние, движение, давление и связь между предметами, ещё не превращённые в слова. Вот что я вынес из восьмой сети. Не новую силу и не проход сквозь стены, а несколько секунд заранее, в которых тело уже знало, что делать, а система ещё не понимала почему. Шесть целых четыре десятых секунды. Для ОКТАНА они остались пустотой. Для меня — первым местом, куда Центр не успел войти.

Часть 5.1. Рекламная рана

Белая дверь не исчезла, когда я покинул ОКТАН. Она оставалась где-то за глазами. Стоило внутреннему голосу попытаться назвать увиденное, как прямые края расползались, а цельная картина рассыпалась на слова, доступные Шептуну. Когда я переставал объяснять себе происходящее, белая плоскость снова становилась ясной. Я не знал, было ли это последствием импульса, треснувшего зуба или тех шести целых четырёх десятых секунды без читаемой причины. Знал только одно: она на несколько секунд не впускала в мою мысль Центр.

Гвоздя возле выхода уже не было. Медицинская капсула увезла его на верхний уровень, оставив на платформе влажный прямоугольник, несколько капель разбавленной крови и запах обезболивающего геля. След от платформы пересекала жёлтая линия санитарной разметки, но уборочный дрон объезжал пятно: сначала требовалось установить, какая служба оплатит очистку после производственной аварии. За толстой стеной продолжали работать восемь чёрных колонн. Вибрация проходила через пол и отзывалась в челюсти, словно ОКТАН всё ещё проверял, не вернулись ли слова туда, где их недавно не было.

Сеть уже отправила Белому Куратору отчёт обо мне: шесть целых четыре десятых секунды целенаправленных действий без читаемой причины. Я не знал, кем был Куратор и сколько уровней отделяло его от рабочих залов, но личный канал означал, что моя странность поднялась выше производственного журнала. Возможно, где-то человек в белом костюме прокручивал запись, на которой я освобождал охлаждающую секцию, бросал трос в коллектор и вытаскивал Гвоздя из пара, а останавливал кадр на сером промежутке, где Шептун не услышал плана. От этой мысли у основания черепа прошёл холод, но браслет не отреагировал: я не формулировал ни намерения, ни страха, а только видел чужую руку над экраном.

На запястье светился остаток — 51 257 когитов. Под числом появилась рекомендация принять горячую пищу, восполнить жидкость и пройти бесплатную двухминутную стабилизацию дыхания. Мелкий текст уточнял, что восстановление не входит в оплачиваемую смену, а задержка на территории пилотного объекта может быть признана добровольным простоем. Система предлагала позаботиться о теле только после того, как переставала платить за время, потраченное на эту заботу.

После кресла голод уже не приходил отдельными спазмами — он превратился в постоянную тупую пустоту, от которой слабели руки. Утренний пищевой брусок давно исчез, оставив только привкус мела и синтетического яблока. Во рту смешивались кровь из треснувшего зуба, металлическая пыль и горечь каппы. После пара и жара хотелось не утверждённого рациона, а чего-нибудь жирного, солёного и настолько горячего, чтобы язык болел сильнее челюсти. Я выпил воду из производственного фонтанчика, но она прошла по ржавым трубам, пахла пластиком и оказалась тёплой. Браслет всё равно снял креды за восстановление жидкости после окончания смены.

Система сначала потребовала другое. Наружные двери не открылись, и на стене появилась обязательная программа восстановления доверия. Рабочий в безупречно чистом комбинезоне стоял перед спокойно сияющим ОКТАНОМ, хотя настоящий зал за перегородкой ещё пах кровью, паром и горелой изоляцией. На его лице не было ни пота, ни следов каппы, ни страха человека, которому умная лестница могла зажать ногу. Под изображением возникло объяснение: «Авария — это момент, когда система показывает человеку его ошибку». После короткой паузы добавилось: «Если оборудование сохранено, событие считается успешным».

Я вспомнил вывихнутое плечо Гвоздя и рабочего на сложившейся лестнице. Его нога осталась между металлическими секциями, когда нас отрезала заслонка, и я до сих пор не знал, вытащили ли его. Тихари проверили третью колонну раньше, чем подняли герметичную створку для людей. Оборудование сохранили, значит, с точки зрения Синклита всё действительно закончилось удачно. Внутри возникло короткое определение тех, кто придумал такую арифметику. Я не успел размыть его картинкой, и Шептун поймал слово. На браслете развернулось уведомление:

«[15:06] Neg(S1). Объект: государственная оценка производственного события.

Списание: −50 когитов. Остаток Доли: 51 207 когитов».

Рабочий на холсте улыбнулся шире, будто списание подтвердило его правоту. Надпись сообщила, что моё раздражение доказывает: система заметила проблему раньше меня, а затем предложила поблагодарить её за бдительность. Кнопка благодарности загорелась на браслете. Я не нажал. Отказ не облагался налогом, пока гражданин продолжал смотреть положенное время. Синклиту было достаточно, чтобы человек видел издевательство и понимал: отвернуться тоже нельзя.

Через двадцать секунд наружные двери разошлись. Из-за аварии транспортные линии проходили повторную синхронизацию: рабочих вывели не к подземным вагонам, а на переходы промышленного сектора. Металлические галереи тянулись между башнями на нескольких уровнях, пересекались с грузовыми мостами и закрывались прозрачными экранами от ветра. Опоры под ногами дрожали в ритме насосов. Внизу лежал Нижний Контур: трубы, вентиляционные шахты, тепловые башни, накопители серой воды и крыши цехов, покрытые пылью. Над ним поднимался жилой город — гладкий, светлый и бесшовный, как лицо человека, которому запрещали стареть.

Поток двигался медленно. Люди выходили после смены в мокрых комбинезонах, несли контейнеры с инструментами, повреждённые маски и свёрнутые под мышкой защитные пластины. Несколько рабочих шли босиком: обувь пришлось оставить на очистке после химического выброса. Женщина впереди держала ладонь в прозрачном медицинском пакете; под плёнкой пальцы были обожжены до красного мяса, но она не отставала от потока, чтобы не оплачивать транспортировку в медпункт. Под переходами проходили мусорные платформы. В одной лежали искривлённые детали лестницы, использованные каппы и разорванные комбинезоны из зала ОКТАНА. Человеческой крови на них уже не было: биологические следы смывали отдельно и включали в стоимость лечения пострадавших.

***

Переход выводил не прямо к транспортному кольцу. Поток проходил через сменный рынок — длинный уровень между промышленными башнями, где рабочие успевали купить еду, заменить одежду и избавиться от мусора до возвращения домой. В дневных схемах это место называлось зоной бытового восстановления производительности. Люди называли его просто рядом: всё необходимое находилось рядом с работой и достаточно далеко от дома, чтобы Синклит мог продать человеку обратно силы, потраченные на смене.

За шлюзом стояли санитарные арки. Они обдували выходящих горячим воздухом, сбивая с комбинезонов металлическую пыль. Серый налёт летел вниз и собирался на решётках, откуда его всасывали в переработку. Экран над каждой аркой сообщал, сколько полезного вещества гражданин вернул производству. Передо мной женщина с перевязанным запястьем получила благодарность за два целых восемь грамма меди. Мужчине за ней досталось предупреждение о незаконном выносе промышленной смазки. Смазка находилась у него на лице, волосах и воротнике, но система всё равно потребовала оплатить утерю материала. Мужчина попытался вытереть щёку рукавом, размазал чёрный след ещё шире и получил дополнительное замечание за загрязнение рабочей формы.

Моя арка загудела сильнее обычного. Горячий поток прошёл по плечам, высушил пот на спине и поднял запах тела, пара и машинного масла. Ожог под герметиком стянуло, треснувший зуб отозвался болью, когда я сжал челюсть. Сетка собрала с одежды чёрную пыль и вывела результат: «Возвращено производству: 4,1 грамма». О крови Гвоздя на рукаве не упомянули. Биологические вещества государство не считало потерей оборудования.

За арками начинались пищевые стойки. Стальные ванны шипели под прозрачными крышками. В одной жарились длинные полосы белковой массы, в другой кипел густой суп цвета мокрого бетона. Продавцы работали в пластиковых фартуках и масках, закрывавших только подбородок: санитарная система требовала защищать пищу от слюны, но не считала дыхание опасным, пока оно не содержало запрещённых слов. За прилавками стояли баки с маслом, отработавшим уже несколько циклов. Поверхность стала чёрной, но датчик питательной пригодности ещё показывал зелёный уровень.

Воздух был густым от пара, дешёвого жира, кислого соуса и порошковых специй. Запах проходил сквозь толпу и заставлял людей невольно замедляться. После смены никто не хотел выглядеть слишком жадным. Желание еды могло превратиться в неумеренность, воспоминание о домашнем вкусе — в ностальгию, а раздражение из-за цены — в Neg: рабочие стояли у меню с одинаково безразличными лицами, пока желудки урчали достаточно громко, чтобы продавцам не приходилось спрашивать о выборе. Над ближайшим прилавком светилось: «Рабочий сгиб — 6 кредов. Двойной сгиб — 9 кредов. Полоска натурального лука — 5 кредов». Внизу предупреждали, что продукт может вызывать неучтённые ассоциации с семейной пищей. Лук стоил столько же, сколько основа блюда: сохранял запах, который люди ещё могли помнить из детства.

Я заказал двойной сгиб без лука и приложил браслет к считывателю. Обычная еда не уменьшала Долю. Синклит позволял покупать пищу за креды, пока человек не начинал придавать ей значение. Продавец достал из масла две серые полосы, сложил их и завернул в пористую бумагу. Жир проступил наружу раньше, чем свёрток оказался у меня в руке. Мужчина заметил кровь возле моего рта, но ничего не спросил. Только положил сверху тонкую пластиковую салфетку, а терминал добавил её стоимость. Я откусил на ходу. Внутри было слишком горячо, соль обожгла треснувшую губу, белковая масса тянулась между зубами резиновой нитью. При попытке жевать справа боль прошила челюсть до уха, пришлось переместить пищу на другую сторону. Всё равно это оказалось лучшим, что случилось со мной после начала смены.

Рабочие ели стоя у высоких металлических полок. Стулья не ставили: сидящий человек занимал пространство дольше, чем требовалось для восстановления калорий. Мужчина в форме вибрационного цеха держал миску обеими руками: пальцы дрожали и ложка выплёскивала суп на ботинки. Девушка из сортировочного блока выловила из серой жидкости зелёный кусочек, похожий на настоящий лист. Её спутник предположил, что это фрагмент упаковки. Девушка долго рассматривала находку, затем всё равно съела. Настоящая зелень или пластик — после одиннадцати часов разница становилась менее важной, чем возможность проглотить что-то, не похожее на остальную массу.

Между пищевыми стойками находилась лавка восстановленной одежды. На трубчатых вешалках висели куртки с запаянными прорезями, комбинезоны с удалёнными производственными метками и ботинки, собранные из разных пар. Продавец горячим ножом вырезал чужой идентификатор из воротника. Горелая ткань пахла волосами. На полу возле него лежала куча старых рукавов: целые участки должны были пойти на заплатки, остальное — в волокнистую массу.

Рядом женщина продавала детские вещи. Не игрушки, а полезные предметы: крохотные ботинки, воротник с подогревом, пелёнку с гербом ОПЕКИ, пластиковую ложку, которую ребёнок успел погрызть до передачи. Покупатели не спрашивали, кому принадлежали вещи. Один вопрос мог превратить обычную торговлю в незаконный семейный поиск. Молодая мать долго держала у груди маленькую куртку, проверяя размер, но заметила камеру и отстранила ткань от тела. Она торговалась из-за двух кредов, объясняя, что ребёнок вырастет раньше, чем закончится срок рассрочки. Продавщица отвечала, что рост не является основанием для снижения государственной стоимости материала.

Дальше стояли магазины инструментов, восстановленных зубных пластин и бытовых ароматов. В стеклянной витрине лежали коронки, снятые с отозванных граждан и очищенные от биологических остатков. Рядом за пять кредов продавали запах хвои, которой никто в секторе не видел, за восемь — аромат морского воздуха без соли. На контейнерах предупреждали, что запахи не являются воспоминаниями и не подтверждают существование изображённых мест. Я задержался возле зубных пластин, провёл языком по трещине и увидел цену. Даже самая дешёвая временная накладка стоила больше, чем я мог потратить до следующей выплаты. Боль придётся носить с собой.

Я доел сгиб возле ряда мусорных шахт. Их было пять: металл, пластик, пищевые остатки, повреждённые носители памяти и эмоционально загрязнённые предметы. Последняя крышка открывалась только после подтверждения, что гражданин не испытывает привязанности к выбрасываемой вещи.

Молодой рабочий передо мной держал сломанный гребень. Один зуб отсутствовал, ручка была стёрта у края, пластик пожелтел от времени. Вещь не стоила даже креда, но мужчина не мог опустить её в шахту. Крышка терпеливо повторяла просьбу подтвердить отсутствие личной истории. За его спиной росла очередь. Люди молчали, однако мужчина чувствовал чужое ожидание, несколько раз сжал гребень и наконец нажал подтверждение. Предмет упал вниз, ударился о стенку и исчез. Экран сообщил, что эмоциональная переработка принята, а гражданин освобождён от избыточного прошлого. Мужчина ушёл, не посмотрев на благодарность, и ещё несколько шагов продолжал держать пальцы так, словно гребень оставался в ладони.

Я выбросил жирную бумагу в пищевую секцию. Система взвесила остатки и сообщила, что четыре грамма пригодны для второго цикла. Через двое суток тот же жир мог вернуться в чей-то суп. Отходы уходили вниз по прозрачным трубам: пищевой мусор перемалывался в серую массу, ткань прессовалась, металл сортировался магнитами. В отдельном канале двигались личные предметы — сломанные украшения, бумажные записки, детские рисунки и старые фотографии. Их не уничтожали. Сначала сканировали на полезные образы, архивные совпадения и признаки скрытой семейной связи. Город ничего не выбрасывал, пока не убеждался, что из вещи больше нельзя извлечь человека.

Над рынком проходила транспортная линия. Каждые несколько минут кабины скользили по прозрачным рельсам, и с потолка сыпалась мелкая пыль. Под ними работал общественный санитарный блок. На табло горела очередь в душевые и туалеты. Душ стоил два креда за девяносто секунд, горячая вода — ещё один. Пребывание в закрытой кабинке дольше четырёх минут требовало объяснить задержку.

Возле входа мужчина спорил с автоматом, который засчитал мытьё волос как попытку продлить личное уединение. Вода ещё стекала с его головы, рубашка прилипла к спине. Он пытался доказать, что в вентиляционном цехе волосы пропитались пылью, но система повторяла: санитарная необходимость не подтверждена. За ним очередь делала вид, что не слушает. Женщина с ребёнком переступала с ноги на ногу, мальчик держался обеими руками за живот. Она не могла пропустить его вперёд без оформления помощи другому гражданину и риска потерять место. Я прошёл дальше. Рынок заканчивался у главной наружной галереи. Здесь запах еды ослабевал, уступая озону, горячему металлу и ветру. Скатерть медленно двигалась между башнями, меняя форму под воздушными потоками. Издали рой напоминал тёмное облако, но каждая точка была дроном с камерой, микрофоном и правом следить за человеком без объяснения причины.

На соседнем фасаде сменилось рекламное изображение. Синтетик в сером производственном комбинезоне стоял возле раскрытой магистрали и одной рукой удерживал фильтр, который наши смены перевозили на подъёмной тележке. Человеческое лицо улыбалось с точностью утверждённого образца, пока под ним загоралась надпись:

СИНТЕТИК НЕ ТРЕБУЕТ ПЕРЕРЫВА. ПРОИЗВОДСТВО НЕ ДОЛЖНО ЖДАТЬ.

Ниже уточняли:

ОПЫТНАЯ СЕРИЯ. ОГРАНИЧЕННОЕ ВНЕДРЕНИЕ.

Рабочие замечали рекламу, но не останавливались. Синтетиков пока было слишком мало, чтобы бояться их вслух, хотя на сменных рынках уже шептались, что человеческие места под редкие серии начали освобождать заранее. До следующего транспортного окна оставалось двадцать семь минут. Поток граждан замедлился возле главного рекламного холста пилотного сектора. Экран закрывал весь фасад — от технического основания до крыши. Нижняя часть находилась вровень с рынком, верхняя терялась среди переходов, труб и транспортных рельсов. На холсте стояла семья из четырёх человек: мужчина, женщина, мальчик и девочка. За ними плескалось море, которого в нашем секторе не существовало, а над водой светились восемь колец ОКТАНА.

Надпись обещала будущее, в котором не останется непонятых мыслей. Женщина улыбалась. Мужчина держал ладонь на её плече. Дети смотрели на горизонт с одинаковым выражением благодарного ожидания. Идеальные лица создавались не для красоты — их рассчитывали. Угол улыбки показывал надёжность, но не самоуверенность. Ширина раскрытых глаз обещала искренность без испуга. Даже количество видимых зубов определялось нормативом общественного доверия. Внизу, рядом с экраном, настоящая мать пыталась накормить девочку из бумажной миски. Ребёнок отворачивался от ложки, мать вытирала ему подбородок рукавом и одновременно следила за рекламой. На холсте дети не пачкались, не капризничали и не отказывались от еды. Настоящая девочка наконец открыла рот, прожевала серую кашу и скорчилась. Мать на секунду улыбнулась — устало, неровно, одним уголком рта, совсем не так, как женщина высотой в несколько этажей.

Рекламная женщина слегка повернула голову, и в уголке её рта появилась тёмная трещина. Она прошла от губы к щеке и исчезла в следующем кадре. Я остановился. Гражданин за спиной недовольно обошёл меня, едва не задев обожжённое плечо, но ничего не сказал. Незапланированная задержка рядом с рекламой могла привлечь внимание. Я сделал вид, что проверяю транспортное расписание, поднял браслет и продолжил наблюдать в его отражающей поверхности. Через несколько секунд трещина появилась снова. Она двигалась вместе с лицом, значит, не была повреждением наружной панели. Линию внесли в изображение. После женщины треснула улыбка мужчины. На лице девочки возникла тонкая развилка, будто фарфоровая кожа не выдержала давления изнутри. Только мальчик оставался безупречным, но затем улыбнулся чуть шире, и его лицо раскололось от нижней губы до подбородка.

Трещины длились доли секунды. Большинство прохожих не замечало их сознательно, но несколько человек замедлили шаг. Женщина в форме медицинского сектора оглянулась второй раз, словно пыталась понять, действительно ли увидела повреждение. Мать с миской тоже подняла голову. Настоящая девочка проследила за её взглядом и ткнула пальцем в гигантское лицо. Мать опустила детскую руку и прижала её к миске. Диагностическая строка в нижнем углу продолжала утверждать: «Визуальная целостность: 100%». Это не было поломкой. Кто-то намеренно портил государственную рекламу.

Из-за холста донёсся металлический стук, затем короткое шипение инструмента. Техническая часть экрана скрывалась за фасадом. Между наружной световой мембраной и стеной проходили узкие сервисные мостики, охлаждающие короба и шахты проекторов. Доступ имели операторы визуальной целостности, монтажники и вентиляционные бригады. После аварии на ОКТАНЕ мой временный пропуск всё ещё включал аварийный допуск к системам охлаждения. Я подошёл к неприметной панели возле опоры. Она находилась за лавкой с восстановленными кружками, и продавцу пришлось отодвинуть ящик, чтобы я приложил браслет. Несколько кружек упали друг на друга, одна треснула. Мужчина выругался беззвучно и проверил, заметил ли его Шептун скрытую форму.

Локальный помощник потребовал указать причину входа. Я сообщил о проверке вентиляционной тяги после импульсного сбоя ОКТАНА. Назначенной заявки не существовало, а вероятность повреждения составляла два целых один процент. Я напомнил, что вероятность не равна невозможности и что холст использует охлаждение от общей промышленной линии. Панель молчала пять секунд. За спиной продавец продолжал предлагать прохожим кружки с неправильными ручками. Из пищевых стоек доносилось шипение масла. У санитарного блока автомат всё ещё требовал от мужчины объяснить, почему тот пробыл в туалете на семь секунд дольше нормы. Система сравнивала стоимость моей проверки с ценой гигантского холста и рекламных часов. Государственная пропаганда оказалась достаточно дорогой, чтобы доверить её человеку.

***

***

Замок открылся. Я протиснулся в узкую дверь и закрыл её за собой. Шум рынка сделался глухим, будто город остался за несколькими слоями ткани. За фасадом было жарко и тесно. Снаружи холст выглядел гладкой поверхностью, но внутри состоял из прозрачных мембран, световых решёток, оптических каналов и охлаждающих трубок. Огромные лица просвечивали сквозь металлические рёбра. Глаз рекламной женщины занимал целый этаж, а её улыбка проходила над моей головой светящейся дугой. Вентиляторы гнали вверх воздух с запахом нагретого пластика, пыли и сладкой жидкости, которой промывали оптические контакты. Под ногами дрожали узкие решётки. Сквозь них был виден рынок: пищевые стойки, санитарные блоки, движущиеся головы. Люди сверху казались тёмными точками, текущими вдоль направляющих полос. Отдельного человека холст не замечал — ему требовалась только масса зрителей.

Я поднялся по узкой лестнице. На каждом пролёте висели предупреждения Синклита. Первое сообщало, что изменение государственного изображения является изменением общественной реальности. Выше гражданам напоминали: человек не обязан быть счастливым, но обязан не создавать у окружающих сомнений в своём счастье. С каждым пролётом становилось жарче. Металл под ладонью обжигал. На уровне рекламной груди работали охлаждающие блоки, и от них тянуло холодом, но возле лица проекторы снова нагревали воздух. Пот высох на спине, затем выступил заново. Во рту пересохло, повреждённый зуб пульсировал в такт вентиляторам.

Стук повторился на уровне рта рекламной женщины. Там был открыт сервисный короб. Из него торчали две ноги в сером рабочем комбинезоне. Носок правого ботинка слегка двигался в ритме, которого я не слышал. Внутри лежала девушка. Она прижималась плечом к теплоотводящей панели, освобождая место правой руке. Тёмные волосы были собраны монтажным хомутом, короткие пряди прилипли к влажному виску. На щеке осталась светлая полоса от защитной маски, на пальцах виднелись мелкие ожоги от оптических контактов. Рядом с локтем лежал смятый пищевой свёрток с половиной холодной белковой полоски. Видимо, она ела прямо в коробе, не прекращая работу. На ткани комбинезона у колена засохло пятно тёмного соуса.

В руке девушка держала тонкий стилус. Официально таким инструментом оператор исправлял повреждённые кадры: возвращал лицам утверждённые улыбки, убирал мерцание, выравнивал кожу и восстанавливал лозунги. Она делала обратное. На маленьком рабочем экране было открыто лицо рекламной женщины. Девушка выбрала один кадр и стилусом провела от уголка рта тонкую линию, затем добавила два коротких ответвления. Снаружи, на лице высотой в несколько этажей, идеальная улыбка треснула. Она переключила следующий кадр и повторила изменение чуть иначе, чтобы линия не стояла неподвижно, а двигалась вместе с лицом. Это была не настоящая трещина экрана. Девушка рисовала повреждение внутри государственного изображения, превращая счастливую женщину в фарфоровую маску. Я заметил, что на следующем кадре линия уходит слишком низко и издали может показаться обычной тенью.

Девушка вздрогнула. Стилус замер, а левая рука мгновенно легла на технический резак у пояса. Она не вылезла из короба и не закричала, только повернула голову и внимательно осмотрела меня снизу вверх. Голос прозвучал тихо, без паники: мне следовало отойти от входа и показать браслет. Я поднял запястье. На экране светились номер, временный производственный допуск и остаток Доли. Девушка быстро прочитала сведения, но руку с резака не убрала. Она поняла, что я не оператор холста. Я ответил, что и её работа сейчас мало похожа на ремонт. Её взгляд скользнул к огромной улыбке за мембраной. По документам она именно ремонтировала изображение, а трещины, по её словам, возвращали ему правдоподобие. Произнесла она это без улыбки, но в глазах появилось короткое живое удовольствие от собственного ответа. Девушку звали Мира.

Она числилась оператором визуальной целостности второго уровня и должна была исправлять государственную рекламу. После знакомства она заметила, что теперь я знаю больше, чем полезно для моего остатка. Я уже видел достаточно, чтобы не спорить с формулировкой. Мира убрала руку с резака, подтянула к себе остывший свёрток и откусила край белковой полоски. Еда стала жёсткой от холодного воздуха системы охлаждения. Она долго жевала, поморщилась, но не выплюнула, затем вытерла пальцы о внутренний шов комбинезона. Когда я напомнил о стойках с горячей едой внизу, Мира посмотрела на лестницу, словно я указал на другой город. Стойка действительно находилась внизу, она — здесь, а оплачиваемая пауза существовала только в графике. На секунду девушка прижала ладонь к животу, переждала спазм и снова повернулась к экрану.

На огромном холсте рекламная семья сменила положение. Мужчина наклонился к жене, и в следующем кадре их улыбки должны были стать шире. Мира поднесла стилус к панели. До того, как наконечник коснулся поверхности, её браслет вспыхнул красным.

Часть 5.2. Пять тысяч за линию

Уведомление раскрылось над запястьем Миры крупнее обычного, словно Центр хотел лишить её возможности сделать вид, будто она не заметила цену. Красный текст сообщал: «Творческий интент. Первичное визуальное решение, не имеющее утверждённого образца. Списано с личной Доли гражданки Миры: −5 000 когитов». Сияние отразилось на её лице и на прозрачной мембране за спиной. Пять тысяч сняли не за повреждение холста. Мира ещё не провела линию. Центр поймал момент, когда в голове появилась форма новой трещины — той, которой раньше не существовало. Она прочитала уведомление, сжала зубы и всё равно коснулась стилусом панели. На огромном лице рекламного мужчины треснула улыбка. Линия прошла от нижней губы к щеке, затем едва заметно разветвилась у глаза. В следующем кадре исчезла, на третьем возникла снова, чуть глубже, будто маска продолжала ломаться при каждом движении лица.

Я переспросил о сумме, хотя надпись не оставляла сомнений. Мира ответила, не отрываясь от работы: пять тысяч сняли с её личной Доли за одну линию. Это стоило двухсот восьмидесяти дней при минимальном расходе в восемнадцать когитов. На расчёт она отреагировала сухо: в восемнадцать никогда не укладывалась. Рукав накрыл браслет. Итоговый остаток я не увидел, и Мира явно не хотела, чтобы незнакомый рабочий узнал, сколько подобных линий ей ещё позволено.

В ремонтной библиотеке существовали готовые дефекты, которые можно было использовать без творческого штрафа. Я указал на это, но Мира объяснила: стандартную трещину диагностика распознает и удалит за несколько минут, а журнал запишет обычный ремонт. Она вывела рядом два изображения. В первом улыбка женщины оставалась идеально гладкой. Во втором из уголка рта расходилась тонкая сеть линий. Мира включила кадры по очереди, и на гигантском лице снаружи счастье на мгновение превратилось в боль. Её линия не существовала ни в одном государственном наборе. Система могла наказать за создание, но сначала должна была понять, куда именно новый образ вставлен. Шептун распознал появление неизвестного решения, однако не прочитал его полностью. Пока ОКТАН не запустили на полную мощность, образы оставались для Центра менее прозрачными, чем слова. Он знал цену мысли, но не всегда её форму.

Я вспомнил шесть целых четыре секунды в паровом коллекторе. Со мной происходило иначе: система видела целевые действия, но не обнаруживала причины. У Миры она замечала рождение образа, однако не могла расшифровать его содержание. На вопрос, часто ли она отдаёт по пять тысяч, Мира ответила, что реже, чем хочется, и чаще, чем может позволить. После этого выбрала стандартный кадр из библиотеки и исправила дрожание светового контура. Браслет не отреагировал: техническое действие уже существовало в инструкции, следовательно, не считалось её собственным.

Я не понимал, зачем продолжать, если большинство прохожих даже не осознает, что увидело. Мира отложила стилус и выбралась из короба. Проход был настолько узким, что она села на край металлической рамы, подтянув одну ногу. За её спиной сияло огромное лицо женщины, и трещина проходила над самым плечом Миры. Она не стала читать лекцию о свободе и не назвала рисунок сопротивлением. Вместо этого спросила, заметил ли его я. Заметил — пусть после нескольких повторов, пусть только потому, что вышел из ОКТАНА и теперь видел сбои там, где их могло не быть. Этого оказалось достаточно.

Упоминание ОКТАНА изменило её взгляд. Мира спросила, не тот ли я рабочий из аварийного отчёта. Я поинтересовался, откуда оператор рекламы читает производственные документы. Она ответила, что именно операторам поручают превращать мёртвых рабочих в улыбающихся победителей. На маленьком экране появилась запись аварии. Я ломал фиксатор, освобождал охлаждающую секцию, бросал трос в коллектор и открывал клапан. Несколько секунд между движениями закрывал серый участок. В общей ленте утверждали, что ОКТАН выявил несовершенство автоматики и подтвердил ценность человеческого резерва. О том, что автоматика пыталась сварить людей заживо, не было ни слова. Серый промежуток они тоже не сумели объяснить.

Мира провела пальцем по записи и заметила, что здесь отсутствует причина. Спасение Гвоздя было целью, но не объясняло последовательности: почему я выбрал секцию, трос и клапан. Те же вопросы задавал тихарь. Внутренний голос уже мог задним числом выстроить обычную схему — масса, блок, противовес, давление, — но во время аварии этих слов не существовало. Я видел красные трубы, белый пар, тяжёлую фигуру внизу и одну точку, через которую проходила линия. Решение не было сказано даже мне самому. Мира перестала смотреть на запись. Её особенно заинтересовало отсутствие внутренней речи и то, что Центр не снял когиты за созданный способ. Я открыл журнал. Там оставался Neg за ненависть к приоритету оборудования, но не было творческого интента.

Она взяла меня за запястье. Пальцы оказались горячими после контакта со световыми узлами, на подушечках чувствовались мелкие ожоги. Мира пролистала события, нашла серый промежуток и несколько секунд смотрела на нулевое списание за решение. Отпустила руку, но продолжала изучать меня с выражением, будто я сам был линией, которой не существовало в библиотеке. Ей требовалось повторение. Мира предложила решить что-нибудь картинкой прямо сейчас, желательно без очередного падения Гвоздя в кипяток. Она подняла стилус и указала на собственную трещину: я должен был представить, как скрыть изменение от диагностики, не проговаривая действие.

Я посмотрел на световые слои, но слова появились мгновенно: удалить кадр, заменить журнал, изменить контрольную сумму, замкнуть узел. Шептун почувствовал формирование последовательности, на браслете возникла тонкая жёлтая рамка предварительного анализа. Без боли и непосредственной угрозы внутренний голос работал слишком исправно. Я признал, что не получается. В коллекторе боль выключила речь. Мира задумчиво перевернула стилус в пальцах, а затем без предупреждения ударила тупым концом по треснувшему зубу. Боль прошила челюсть до основания черепа. Я отшатнулся и ударился обожжённым плечом о металлическое ребро. Во рту появилась свежая кровь. Мира спокойно объяснила, что проверяла условие. Я прижал ладонь к щеке и предупредил: повторная проверка закончится исследованием её локтя в обратную сторону. Браслет не вспыхнул.

Мира сначала посмотрела на мой экран, затем на лицо. Уголок её рта поднялся. Угроза ей понравилась, а я назвал её инструкцией по безопасности. На это она тихо засмеялась. Смех длился меньше секунды, без откинутой головы и нормативного количества видимых зубов, но после мёртвого лица Клина и безупречной семьи на холсте прозвучал непристойно. Снаружи реклама сменилась. На фасаде появилось лицо молодого мужчины с прозрачными глазами. Надпись сообщала: «Творчество — это производство реальности без лицензии. Не рискуйте миром ради того, чего ещё нет».

Мира посмотрела на лозунг и постучала стилусом по раме. По её словам, Синклит боялся не рисунков. Готовое изображение можно отнять, объявить государственным и подписать именем системы. Опасной была секунда до него — момент, когда появлялось то, чего раньше не существовало. На эту секунду Центр не являлся источником мира, не знал формы, не выбирал смысл и не мог утверждать, что подарил его человеку: за новое брали больше, чем за ругань или ненависть. Пять тысяч были ценой не линии, а её рождения. Ниже лозунга возникло продолжение: «Всё полезное уже создано. Ваша задача — правильно повторять». Я заметил, что даже эту фразу кто-то однажды придумал. Мира ответила: тот человек, вероятно, заплатил за неё, после чего Синклит забрал слова себе и заставил остальных повторять бесплатно.

Она снова подняла стилус, но не успела коснуться панели. Внутри холста изменился гул. Сначала едва заметно поднялась частота проекторов, затем по металлическим рёбрам побежали зелёные огни. Над сервисным коробом загорелось предупреждение о внеплановой проверке визуальной целостности. Операторам предписывалось оставаться в текущих позициях. Улыбка исчезла с лица Миры. Она спросила, как был зарегистрирован мой вход. Я напомнил о проверке вентиляции и разрешении локальной системы. Этого оказалось недостаточно: холст увидел двух граждан в участке, где назначен один оператор.

За внешней мембраной гигантская семья замерла. Море исчезло, затем погасли одежда и волосы. Лица превратились в белые каркасы, на которых особенно ясно проступили нарисованные Мирой трещины. Диагностика вынесла их на отдельный слой и сообщила об изменении утверждённого образца. Начался поиск источника. Мира быстро полезла обратно в короб. Если система докажет намеренность линий, пятью тысячами дело не закончится. К творческому интенту добавятся распространение, подрыв доверия и повторное воздействие, возможно — отдельный тариф за каждого зрителя. На переходе внизу находились сотни людей. Я спросил, хватит ли её Доли. Мира не ответила. Этого оказалось достаточно.

***

Часть 5.3. Неправильный взгляд

Створки сервисного короба начали сходиться вокруг Миры. Холст не пытался задержать преступника. Он изолировал участок изменения, как заражённый орган, который следовало вырезать, не прекращая работу всего тела. Я вставил монтажный ключ между створками. Привод увеличил усилие, металл заскрипел, рукоять начала медленно гнуться. Мира из глубины потребовала отпустить инструмент: повреждение привода добавит физическое вмешательство. При этом она не прекращала работу. Пальцы двигались быстро и точно, удаляя нарисованные кадры из текущего цикла, хотя в журнале оставался момент создания. Диагностика сравнивала не только конечное изображение, но и историю изменений.

Снаружи закрылись светозащитные жалюзи. Переход погрузился в серую тень, люди внизу подняли головы. Громкоговорители успокоили граждан: временное отсутствие рекламы не являлось отсутствием руководства, а Синклит продолжал видеть их даже в темноте. Над башней послышался шорох множества маленьких двигателей. Скатерть отделилась от воздушного потока и начала стекать к фасаду. Сотни плоских дронов перестраивались в тёмное полотно. Одни сканировали наружную мембрану, другие расходились к техническим входам и вентиляционным шахтам.

Я сообщил Мире о приближении роя. Она раздражённо ответила, что тоже обладает глазами, и продолжила очищать текущий цикл. Рисунок можно было стереть, но не факт его появления. Привод давил на ключ всё сильнее. Ещё немного — и рукоять сломается, а система получит доказательство вмешательства. Я отпустил инструмент. Створки рванулись внутрь. Мира успела втянуть ноги, и короб захлопнулся перед её лицом. Через узкую щель она продолжала работать при красном свете индикаторов. Я опустился к нижней решётке. Под световыми слоями проходили три вентиляционные линии: холодная для мембран, горячая от промышленного контура и вытяжная. После сбоя ОКТАНА автоматика ещё корректировала давление: значения расходились. Внутренний голос немедленно начал складывать обычный план: перекрыть холод, подать горячий поток, уменьшить вытяжку и вызвать конденсат. На браслете появилась жёлтая рамка анализа.

Я остановил слова. Перед глазами возникли три цвета. Синяя линия поднималась вдоль мембраны. Красная шла из глубины промышленной шахты. Между ними лежала прозрачная поверхность. Когда красное встречалось с синим, появлялось белое пятно, в котором тонкие трещины переставали отличаться от случайных разломов света. Не было названий клапанов, температуры и конденсата. Только цвета, движение и поверхность между ними. Я сорвал решётку. Крепление резануло ладонь, под ногтями выступила кровь. Левая труба была холодной — я закрыл её заслонку. Средняя дрожала от жара — открыл полностью. Вытяжную перевёл наполовину, задерживая воздух между световыми слоями. Из закрытого короба донёсся вопрос Миры, но я не ответил. Объяснение вернуло бы слова и превратило картинку в читаемую последовательность.

Холст вдохнул горячий воздух. По внутренней мембране побежал конденсат: сначала тонкая дымка, затем тысячи мелких капель. Оптические контуры дрогнули. Белые каркасы лиц расплылись, нарисованные трещины Миры смешались со случайными световыми разломами. Диагностика остановилась и вывела новый расчёт: вероятность термоградиента после импульсного сбоя ОКТАНА — шестьдесят восемь процентов, вероятность умышленного изменения образца — тридцать два. Створки сервисного короба разошлись. Мира выбралась наружу со стилусом и вырванным оптическим модулем. Тридцать два процента были слишком высокой вероятностью: всё, что превышало пятнадцать, уходило в ЭТИКУ.

Первые дроны Скатерти уже проникали под наружные жалюзи. Я предложил добавить поломку, которую система знает, не создавая ничего нового. Мира поняла. На рабочем экране открылась библиотека стандартных дефектов: расслоение мембраны, смещение цвета, дрожание линзы и электромагнитный шум. Готовые варианты не требовали творческого решения и не облагались высоким тарифом. Мира отметила несколько шаблонов и заметила, что не ожидала когда-нибудь быть спасённой требованием стать посредственной. Я предложил отложить благодарность до окончания проверки. Она напомнила, что благодарность тоже может оказаться дорогой.

Стандартные повреждения легли поверх её линий. Изображение семьи распалось: глаза мужчины сместились в разные стороны, улыбка женщины поднялась к щеке, дети на один кадр поменялись лицами. Снаружи немедленно включилась страховочная реклама: «Неправильное изображение не отменяет правильного смысла. Сохраняйте благодарность до восстановления качества». Диагностика пересчитала результат. Термоградиент получил семьдесят три процента, стандартное расслоение мембраны — пятнадцать, умышленное изменение — двенадцать. Автоматика приняла версию, но рой уже вошёл в технический проход.

Первый дрон завис между нами. Плоское чёрное тело раскрыло шесть коротких лучей. Центральная линза увидела меня, затем Миру и вырванный модуль в её руке. Машина потребовала объяснить демонтированный оптический элемент. Мира подняла деталь так, чтобы камера увидела повреждённый контакт, и сообщила о термическом искажении. Меня она обозначила как гражданина вентиляционной службы, устранявшего перепад давления. Линза повернулась ко мне. Назначенной заявки на ремонт холста не существовало, однако локальная панель подтвердила аварийный доступ после сбоя ОКТАНА.

Дрон признал совместное присутствие технически возможным, но причина нахождения двух граждан возле источника аномалии оставалась неустановленной. Мира протянула ему модуль и предложила самостоятельно поставить деталь на место. Нижний захват раскрылся. Когда машина приняла модуль, Мира коснулась стилусом открытого контакта. Оптический узел вспыхнул прямо перед камерой, ослепив линзу. Она велела бежать и уже разворачивалась к лестнице. Мы сорвались с места. Скатерть за жалюзи перестраивалась. Дроны не стреляли: преступление пока не было доказано, но один за другим перекрывали мостики, подсвечивали наши лица и требовали остановиться для уточнения показаний.

Мира двигалась быстро. Она перепрыгивала через ступени, цеплялась за поручни и не оглядывалась. Я спускался следом, стараясь не наступать на кабели и не задевать обожжённым плечом металлические рёбра. Боль в зубе усиливалась при каждом ударе подошв о решётку. За нами шёл шорох двигателей, лучи дронов скользили по стенам и выхватывали из полумрака наши тени. На нижнем пролёте путь перекрыл ремонтный механизм. Его манипуляторы продолжали менять оптическую секцию, несмотря на тревогу. Мира прошла под поднятой рамой, я пригнулся следом. Рабочий, управлявший платформой, увидел погоню, но не остановил машину: перерыв в ремонте записали бы на его номер. Он только отвернул лицо от камер и на секунду задержал манипулятор выше, давая нам пространство.

Сервисная дверь уже начинала блокироваться. Мира оказалась в двух метрах от неё. Я прыгнул с последнего пролёта и ударил плечом в створку. Ожог вспыхнул болью, герметик оторвался от кожи. Замок пытался завершить закрытие, но я удержал проход. Мира проскользнула под рукой. Один дрон успел просунуть луч в щель. Дверь сомкнулась с сухим металлическим хрустом, отрезав часть машины. Чёрный обломок упал на пол и продолжил дёргаться. Камера ещё работала: Мира пнула его в мусорный канал, где внизу перемалывали повреждённые носители. Мы вышли на наружный переход. Над фасадом неисправная семья продолжала распадаться на цветовые слои. Лозунг сообщал, что несовершенство экрана не является несовершенством Синклита, а опасные сравнения уменьшают продолжительность жизни.

Граждане внизу делали вид, что ничего необычного не происходит. Некоторые ускорили шаг, чтобы не попасть в зону расследования. Другие сохраняли обязательный визуальный контакт с испорченным холстом и пытались выглядеть благодарными. Мать с девочкой уже уходила к транспортной линии. Ребёнок оглядывался на растрескавшиеся лица, а женщина держала её за запястье и тянула вперёд. Мира схватила меня за рукав и повела к узкой технической лестнице между башнями. Мы спускались не рядом: она шла на один пролёт ниже, чтобы камеры не записали устойчивый совместный маршрут. Скатерть всё равно следовала за нами. Дроны двигались снаружи прозрачного ограждения, время от времени прижимались к стеклу и сканировали лица.

На следующем уровне мы остановились у развилки. Справа находился служебный лифт Миры, слева — переход к моему транспортному кольцу. Дальше следовало разойтись. Она поправила монтажный хомут в волосах, собрала выбившиеся пряди и несколько раз провела ладонью по комбинезону, стирая с ткани пыль. После погони дыхание оставалось частым, но Мира старалась не смотреть на браслет: система могла принять попытку успокоиться за признание вины. Я сказал, что камеры зафиксировали наши лица. Мира ответила: они увидели двух людей внутри одного технического сбоя, а этого ещё недостаточно для установления связи. Я заметил, что для Синклита любое совпадение — преступление, которому пока не придумали название. Она посмотрела на браслет и сказала, что я уже художник.

Я спросил, сохранятся ли линии до завтра. Мембрану должны были заменить ночью. Пять тысяч когитов исчезнут вместе с повреждённым слоем, не оставив физического следа. Мира подняла голову. Сквозь технические конструкции была видна часть огромного лица. Трещина ещё раз мелькнула на щеке женщины и исчезла при смене кадра.

— Её увидели, — сказала Мира. — Значит, полностью она уже не исчезнет.

Людей, заметивших изменение, было немного, но для неё хватало одного. Иногда человек смотрит на идеальную улыбку и впервые понимает, что неправильным был не он. Над нами пролетел дрон. Мы одновременно отвернулись от камеры, но она успела отметить движение. На браслете открылось служебное уведомление: «Совместное присутствие в аномальном событии зарегистрировано. Субъект 1: 47-11-996 / Хардз. Субъект 2: оператор визуальной целостности Мира. Причинная связь не установлена. Наблюдение продолжено». Мира прочитала собственное уведомление и поморщилась. В следующий раз, по её словам, знакомиться следовало в баре. Я напомнил, что там тоже стоят камеры. Она ответила: зато за плохую рекламу отвечает владелец. Мира повернулась к лифту. Я уже собирался уйти в противоположную сторону, когда цепочка выскользнула из-под воротника. Кулон ударился о застёжку куртки и повис поверх ткани.

Она остановилась. Взгляд изменился мгновенно. Исчезли насмешка, напряжение после погони и профессиональная сосредоточенность. Мира сделала шаг ко мне, на секунду забыв о дронах над переходом, и потребовала показать рисунок внутри. Я накрыл кулон ладонью и спросил, откуда она знает о рисунке. Мира не ответила. Она смотрела на мутный прозрачный слой, под которым мать сохранила несколько линий младенческого лица. В центре находился маленький знак — круг, перечёркнутый короткой вертикальной чертой. Я всегда принимал его за след карандаша или царапину на пластике.

Я сказал, что кулон отдала мать перед отзывом и внутри нарисован мой старший брат. На слове «первенец» Третий под черепом отозвался холодом: я не стал подтверждать родство ещё раз. Мира подняла руку, но не коснулась металла. Её палец замер над знаком в центре рисунка. Она произнесла, что знает этот символ и видела его не на рекламе. Скатерть зависла над переходом, направляя на нас десятки линз. Мира продолжала смотреть на кулон.

— Такой же знак был в центре другого детского рисунка.