Чиновник призрачной канцелярии-1. Кандидат

Глава 1. Две души

примерно сто пятьдесят лет назад, Восточная столица государства Великая Ли

Последний луч солнца, багровый и густой, словно капля застывшей крови, угас за зубчатым гребнем гор. Над заброшенным поместьем воцарилась мгла, пахнущая пылью, старым деревом и гнилыми тряпками. Воздух, днем раскаленный и неподвижный, теперь шевелил клочья паутины в пустых глазницах окон и приносил из сада терпкое дыхание одичавших хризантем.

Однако ни заката, ни развалин поместья, ни хризантем Чжоу Фэн увидеть не мог. Несомненно, где-то там, наверху и вдалеке, они были, но сам Чжоу Фэн лежал на дне глубокого сухого колодца и видел только круглый лоскут неба, то голубой или серый, то бездонно-черный. Ему казалось, что ночь и день сменились раз шесть или семь, но точно он не знал, потому что последние дни Фэна мучил дикий жар.

Его тело, совсем недавно гибкое и сильное, обученное искусству меча и верховой езде, превратилось в тюрьму для разума, беспомощную оболочку, истерзанную голодом и болью. Сломанные руки распухли, иссиня-багровая кожа местами уже почернела, и вскоре заражение должно было его убить.

Жажда наверняка справилась бы с этим быстрее, но из щели в стене колодца текла тонкая струйка чистой родниковой воды. Раньше она уходила в неровное дно, покрытое щебенкой и костями мелких животных, а теперь Чжоу Фэн мог подползти поближе и поймать ее пересохшим ртом. Стоило напиться, и на какое-то время жажда отступала, потом возвращалась вместе с лихорадкой, но хотя бы какую-то передышку он получал.

Конечно, он понимал, что просто продлевает свои страдания, но упрямо надеялся на чудо. Вдруг в усадьбу заглянет бродяга в поисках поживы или просто ночлега? Если Фэн сможет окликнуть его и убедить не испугаться…

Но день тянулся за днем, ночь за ночью, и надежда на спасение таяла. Бессильно откинувшись спиной на стену, Чжоу Фэн полулежал среди выбеленных временем чужих останков и смотрел в небо, где зажигались колючие искристые звезды. Сегодня ему стало совсем трудно дышать, каждый глоток воздуха вскрывал грудь изнутри, как удар ножа, а стук сердца отдавался в висках тяжело и неровно. Закрывая глаза, Фэн не был уверен, что откроет их снова, но каким же живучим оказалось его молодое тело! Бесполезно и мучительно живучим!

Фэн пошевелился, в груди заклокотало, и он бессильно уронил голову. Было бы легче потерять сознание, но перед его внутренним взором снова и снова вставали два лица. Чжоу Тай, младший брат по отцу, и Мэйлин, сестрица… Два человека, о которых он заботился и по долгу старшего брата, и просто потому, что любил их. Любил… А они его — нет.

Жаль, что понял он это слишком поздно. И разве он мог не поверить сестре, попавшей в беду и приславшей письмо с мольбой о помощи?! Разве мог заподозрить брата, который бросился спасать Мэйлин вместе с ним? Конечно, Фэн проявил должную осторожность и взял с собой пару охранников. Надежных, преданных… вот только, как оказалось, не ему, Чжоу Фэну, и даже не клану, а тому, кто сумел их перекупить.

Когда Фэн очнулся от удара по голове, сестра и брат стояли рядом. На него, растерянного и перепуганного, они смотрели жадно, как два оборотня, почуявшие теплую человеческую кровь. А может, и вправду это были не его младшие, а оборотни, принявшие их вид?! Когда Тай велел сломать ему руки, лицо брата показалось совершенно незнакомым! Хотя улыбка была все та же, веселая и обаятельная… Он улыбался, когда Фэну разбили тяжелыми кулаками лицо, когда топтались по рукам и кости хрустели, как сухие ветви. А вот Мэйлин не улыбалась, просто смотрела красивыми глазами, блестящими, как черный жемчуг, и в глазах этих плавала тень чего-то холодного и сытого, отчего кровь стыла в жилах.

Как его скинули в колодец, Фэн, к счастью, не помнил, но вот лица брата и сестры забыть не мог и подозревал, что память даже после смерти ему не изменит.

Интересно, как они объясняли свои отлучки дома, когда навещали его? Дважды за эту проклятую неделю Чжоу Фэн видел их лица над краем колодца.

— Отец не находит себе места от горя, братец. — Голос Тая был сладок и ядовит, как испорченный мед. — Он приказал обыскать город и послать гонцов по всей империи, от Восточного океана до Западных пустынь. Сегодня он был так утомлен и слаб, что даже не смог принять посланника императора. Совсем сник, бедняга.

— А вчера, — вступала Мэйлин, — вернулись поисковые отряды. Говорят, нашли твой поясной нефритовый диск, раздавленный копытами коня на дороге. Как хорошо, что эта усадьба далеко от всех обитаемых мест. Все очень сожалеют о тебе, А-Фэн. Матушка-императрица прислала соболезнования. Скоро, очень скоро тебя объявят умершим.

Потом они исчезали, Фэн облизывал пересохшие губы, тянулся к воде и все не мог понять, за что же они его так ненавидят?! Неужели за наследство?! Но отец одинаково любил всех детей, баловал их, выполнял любые капризы, и после его смерти, став главой клана, Фэн обязательно позаботился бы о младших! Так за что… Ведь не просто же убили, а приказали сбросить сюда, чтобы умирал долго и мучительно…

Наверху послышался шорох. Фэн вскинулся и увидел наклонившегося над краем колодца брата. Сердце замерло, и тут же внутри резануло острой болью отчаяния. Чжоу Тай был в траурных одеждах. Значит ли это, что Фэна признали погибшим? Или что-то с отцом?!

— Позволь рассказать тебе новости, дорогой брат, — начал Тай, и его голос зазвенел от неподдельного торжества. — Отец… о, наш многоуважаемый отец не вынес утраты первенца и наследника. Его сердце, отягощенное горем, остановилось. Похороны были великолепны. Все великие и малые кланы прислали соболезнования, вся столица почтила его память. А я… — Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Я как его единственный оставшийся сын по праву унаследовал титул и печать главы клана Чжоу. Совет старейшин уже принес клятву верности.

Чжоу Фэн не издал ни звука. Вся его ненависть, вся боль, все отчаяние собрались в комок ледяного огня где-то в груди. Он не мог ни встать, ни сжать кулаки. Только лежать, слушая голос того, кто отнял у него все, и понимая, что это конец. Не будет чудесного спасения, а если справедливость когда-нибудь и свершится, ему, Чжоу Фэну, это уже ничем не поможет.

— Прощай, брат, — издевательски прозвучало сверху. — Я уже приказал своим людям, чтобы этот колодец завтра утром засыпали камнями. Советую тебе умереть до этого момента, иначе выйдет неловко.

Наверху зашуршали шаги, удаляясь. Последняя связь с миром живых оборвалась. Чжоу Фэн закрыл глаза. Он больше не боролся. Позволив голоду и слабости наконец взять верх, он не почувствовал момента, когда дыхание окончательно его покинуло. Не было ни боли, ни страха — лишь восхитительная легкость, словно он сбросил свинцовые оковы. Чжоу Фэн — или то, что теперь было им — поднялся и огляделся. Его тело осталось лежать внизу, изломанное и безжизненное. Но он… он был свободен!

Его душа, невесомая, как дым, поднялась над краем колодца и поплыла над заброшенным садом. Деревья, камни, руины поместья — все было окутано серебристо-холодным сиянием. Мир казался тем же, каким и был, но лишенным красок, призрачным, как сам Чжоу Фэн. И только внутри Фэна мучило и жгло что-то горячее, живое… Это была ярость!

Домой. Отомстить!

Он устремился вперед, не чувствуя под ногами земли, ненависть гнала его, как порыв ветра подхватывает и несет сухой лист. Тени деревьев расступались, каменные и деревянные стены не были преградой. Теперь он летел по ночным улицам родного города к сияющему вдали огнями родовому поместью Чжоу, с каждым мигом все сильнее наполняясь гневом и предвкушением.

Внезапно его движение замедлилось, словно он попал в густой мед. Воздух впереди заколебался, и из этого марева шагнула человеческая фигура.

Чжоу Фэн напрягся, пытаясь преодолеть странное сопротивление, и невольно вгляделся в незнакомца.

Перед ним на мостовой стоял мужчина средних лет, одетый в строгие одеяния темно-синего шелка. По их краю шла сложная вышивка, змеи-инь и рыбы-ян переплетались в ней, символизируя равновесие между мирами. Длинные волосы были убраны в простую прическу, а на поясе висела нефритовая печать странного вида. Чжоу Фэн, с детства изучивший знаки различия всех столичных департаментов, эту печать видел впервые. Зато лицо незнакомца выглядело так заурядно, что взгляд скользнул бы по нему в толпе, не задержавшись. Только глаза… о, глаза были подобны отточенным клинкам! Они смотрели прямо на Фэна, словно видя его насквозь!

Чжоу Фэн замер, объятый изумлением и страхом.

— Ты… ты меня видишь? — спросил он, услышав собственный голос не как звук, но как непривычное колебание воздуха. — Кто ты?!

— Я вижу тебя, Чжоу Фэн, сын Чжоу Фана. — Голос незнакомца был ровным и глубоким, подобным гулу далекого храмового гонга. — Ибо имею на это должные полномочия.

Он сложил руки и поклонился, как подобает чиновнику, называющему свое имя и место службы.

— Я — Лян Вэй, следователь отдела по надзору за беспокойными духами, старший служащий Призрачной Канцелярии. И имею к тебе, Чжоу Фэн, прямой интерес.

Призрачная… Канцелярия? Разумеется, Фэн слышал сказки, старинные предания о министерстве мертвых, легенды о его служителях, чья задача — ловить злобных духов и вести учет потерянным душам. Кто их не слышал-то?! Но встретиться с чиновником этой канцелярии?! Впрочем, раз уж сам теперь призрак, следует признать эту встречу естественной…

Вдруг еще одна мысль нарушила сладкое безумие, в котором плавал его разум. Зачем этот призрачный чиновник его остановил? Уж не для того ли, чтобы помешать?!

— То, что живые считают страшным вымыслом, для нас не более чем повседневная служба, — бесстрастно ответил Лян Вэй, словно прочитав его мысли. — Ты, убитый и ставший блуждающей душой, находишься на опасной грани. Ты умер, переполнившись ненавистью и желанием отомстить, вдобавок не получив должных погребальных обрядов. Твоя духовная энергия ци отравлена гневом и обидой. Если ты продолжишь свой путь и осуществишь задуманное, то уже никогда не станешь безобидным призраком. Твоя сущность исказится, жажда мести превратится в жажду жизненной силы живых. Ты начнешь охотиться. Сначала на животных, потом на слабых людей и, в конце концов, из мстителя ты обратишься в пожирателя. Гуй, голодные духи, вот как называют подобные существа, и ты наверняка слышал жуткие повести о них.

Чжоу Фэн слушал, и ледяная ярость в нем клокотала так, что фигура призрачного чиновника расплывалась перед глазами, будто в мареве серебристо-алого огня.

— Я стану гуем? — не выдержал он. — И что с того? Пусть! Они заслужили свою судьбу! Они отняли у меня все! Жизнь, наследство, отца! Я имею право на возмездие!

— Право? — Господин Лян поднял бровь. — Ты говоришь о праве в мире, где царит закон. Закон Небесной Империи, что простирается и над миром живых, и над миром мертвых. Да, ты сможешь отомстить. Но что потом? Твоя душа, запятнанная убийством, окажется необратимо повреждена. Ты станешь безумным кровожадным чудовищем. И тогда я, или один из моих собратьев, будем вынуждены тебя задержать. — Он поморщился, словно ему было неприятно говорить это, но продолжил: — Не думай, что сумеешь ускользнуть. Мы скрутим тебя цепями, сплетенными из слез раскаявшихся грешников, и отправим в застенки подземного судилища, где тебя ожидает вечность забвения и мук. Твоя месть обернется погибелью для тебя самого. Таков закон.

Слова призрачного чиновника падали, как удары молота, постепенно раскалывая решимость Чжоу Фэна. Да, он ненавидел брата и сестру за свои мучения и смерть, за боль и смерть отца! И хотел отомстить им больше всего на свете! Если бы ценой за это была просто гибель его души, Фэн заплатил бы эту цену с радостью! Только бы свершить справедливость… Но стать убийцей невинных? Это пугало больше, чем сама смерть, больше, чем загробный суд и наказание. И при этом отказаться от мести… все равно казалось невозможным.

— Значит, мне следует просто смириться? — горько выдохнул Фэн. — Позволить им наслаждаться жизнью?!

— Я предлагаю тебе выбор, — сказал господин Лян, и Фэну показалось, что в его глазах мелькнула искра. Но был это интерес или сострадание, Чжоу Фэн не понял. — Ты еще не совершил непоправимого. Твоя душа, хоть и омраченная, пока еще чиста от крови. Откажись от мести. Доверь судьбу твоих обидчиков их собственной карме и беспристрастному суду загробного мира. Их ждет расплата куда более изощренная, чем та боль, что ты можешь им причинить. Пройдя это испытание, ты сможешь обрести новую цель.

Он сделал паузу, позволяя Чжоу Фэну осознать сказанное, и продолжил, размеренно и неторопливо:

— Призрачная Канцелярия всегда нуждается в способных служащих. Наши ряды пополняются теми, чья жизнь оборвалась несправедливо и до срока. Ты — молодой господин из благородной семьи, образованный, воспитанный в понятиях долга и чести, знающий путь добродетелей и традиций. Ты ненавидишь несправедливость, ибо познал ее на себе. Это — главное качество для чиновника призрачных дел. Каждый из нас, достигший определенного чина, обязан обучить и представить к службе не менее двух учеников. У меня как раз имеется свободное место. Если проявишь усердие, когда-нибудь сможешь стать не просто служащим, но следователем, подобно мне. Мои собратья и я служим Закону, который выше любой клановой распри или земных обид. Войди в наши ряды и станешь вершить правосудие, настоящее и узаконенное, будешь защищать и живых от темных сил, и мертвых — от их собственной погибели.

Чжоу Фэн парил в воздухе, разрываясь между всепоглощающей жаждой мести и холодным лучом разума, который предлагал господин Лян. Мысленно он вернулся в проклятый колодец, снова переживая каждый день страданий и унижений, каждую издевку проклятых предателей. Огонь ненависти пылал в нем, требуя выхода.

Но затем он взглянул на спокойное невыразительное лицо господина Ляна. Встретил внимательный острый взгляд, ожидающий его решения. Похоже, господин Лян был готов к любому исходу, и ярость Чжоу Фэна его нисколько не пугала. Фэн заколебался… Куда приведет его путь мести? Сначала к безумию, потом в оковы адского правосудия? Разве этого он хочет? И разве этого хотел бы для него отец? Чтобы люди проклинали его сына как чудовище?!

Да, месть будет сладкой… Но Чжоу Фэн представил, как на другую чашу весов ложится его душа, его честь и его посмертие. Глядя на безмолвного господина Ляна, он представил себя подобным ему, не безумным гуем, терзающим своих обидчиков, а… чиновником. Следователем. Тем, кто восстанавливает порядок и вершит справедливость. И это был достойный путь для сына благородной семьи Чжоу. Такой, каким его отец мог бы гордиться. Хотя бы так Чжоу Фэн мог вернуть себе часть того, что утратил вместе с жизнью!

Его воля, закаленная в страданиях, дрогнула и выпрямилась. Разум окончательно победил слепой яростный порыв. Месть была сладким ядом, который уничтожил бы его. Служба — горьким, но целебным снадобьем, дарующим новую жизнь. А еще Чжоу Фэн с некоторым предвкушением подумал, что ядовитому пауку не ужиться в одной банке со скорпионом. И, пожалуй, его братец и сестрица, подобные этим тварям, тоже вряд ли смогут ужиться вместе…

Но даже случись так, теперь он точно знает, что загробное возмездие существует! Чжоу Фэн никогда не служил в государственных департаментах, но благодаря отцу, чиновнику высокого ранга, отлично представлял, как там все устроено. Служителю Призрачной Канцелярии будет гораздо легче проследить за справедливостью, чем преступной душе!

— Этот младший… — Его мысленный голос прозвучал тихо, но твердо. — Почтительно принимает предложение господина следователя. Я, Чжоу Фэн, отказываюсь от пути мести. Прошу разрешения последовать за вами и стать вашим учеником.

Господин Лян Вэй едва заметно кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение.

— Мудрый выбор, — доброжелательно подтвердил он. — Сила воли, способная обуздать такую ненависть, это редкое качество. Оно пригодится тебе на службе.

Он вынул из складок одеяния небольшую табличку из черного нефрита. На ней были вырезаны сложные иероглифы, сияющие зеленоватым светом. Табличку господин Вэй подкинул в воздух, и она подплыла к Чжоу Фэну, остановившись перед ним. Сердце Фэна больше не могло забиться, но волнение он ощущал и взял табличку с трепетом, понимая, что его судьба в очередной раз круто изменилась, но, возможно, на этот раз к лучшему.

— Это твой временный пропуск и знак принадлежности к Призрачной Канцелярии, — сообщил господин Лян. — Пока что ты — кандидат, проходящий испытание. Следуй за мной.

Чжоу Фэн посмотрел в последний раз в сторону поместья Чжоу, где огни праздника, должно быть, освещали лицо нового главы клана. В его душе что-то дрогнуло, но уже не ярость, а нечто иное — холодное обещание самому себе, что однажды по законам высшей справедливости он еще столкнется с теми, кто его предал. Но теперь это будет не самосуд, а правосудие.

Он повернулся к господину Ляну и, осознав свою оплошность, совершил низкий почтительный поклон.

Господин Лян принял его с достоинством, и его губы на мгновение тронула тень улыбки.

— Добро пожаловать на службу, Чжоу Фэн, — мягко сказал он. — Призрачная Канцелярия обрела нового служителя. Надеюсь, твое рвение нас не разочарует.

* * *

Где-то в Загробных Пределах, где нет ни времени, ни места

Последнее, что ощутил Иван, — это глухой удар, выбивший из легких весь воздух, и чей-то пронзительный, обрывающийся крик. Его собственный? Нет. Девушки, которую он успел оттолкнуть от мчавшегося на красный свет внедорожника. Сознание не погасло сразу, а поплыло, залитое какофонией звуков, красок и ощущений. «Жива? Она жива?» — пронеслось в его мозгу, а потом накатила волна холода и темноты. Боль ушла, звуки отдалились, словно кто-то вывернул регулятор громкости вселенной на минимум. Осталось лишь чувство глубочайшей, вопиющей нелепости. Ему всего двадцать пять, вся жизнь впереди! Он диссертацию час назад защитил! И такая глупая смерть?! На глухом пешеходном переходе у себя дома, в спальном районе Москвы… Какая-то пародия. Абсурд.

Он не падал в бездну. Он просто… перестал быть там и оказался здесь.

«Здесь» было Белым Ничто. Бесконечный молочный свет, лишенный источника, не отбрасывающий теней. Под ногами — такая же белая, чуть упругая поверхность. Вокруг — толпа. Точнее, бесформенное скопление свечений, смутных силуэтов, полупрозрачных теней. Они медленно двигались в одном направлении, не разговаривая, не глядя друг на друга. Все было неестественно тихо. Исчезли не только звуки города, но и привычное давление гравитации, биение сердца, даже ощущение собственного тела. Он был лишь точкой сознания, затерянной в гигантском безличном потоке.

«Значит, все-таки конец…» — мысль оказалась неестественно спокойной, отстраненной. Шок от собственной смерти заглушался этим всепоглощающим, безразличным порядком.

И тут поток вынес его к гигантскому сооружению. Оно возникло из белизны внезапно, напоминая колоссальный распределительный узел вроде терминала аэропорта. Бесчисленные двери, арки и проходы расходились в разных направлениях. Над каждым входом парили светящиеся таблички, некоторые знаки были ему знакомы, но далеко не все. Шумерская клинопись, египетское и греческое письмо, руны, иероглифы, что-то совершенно непонятное…

В этот момент Белое Ничто начало структурироваться. Поток душ разделился. Рядом с ним группа полупрозрачных фигур в римских тогах растворилась в арке, над которой сиял венок из лавра. Чуть дальше скандинавские воины, потрясая оружием, устремились в зал, где с потолка свисал гигантский щит. Дальше Иван увидел врата, ведущие в сияющий сад, у входа в который стоял ангел с огненным мечом, и вход в туманную пещеру, откуда доносился запах ладана и звук буддийских мантр.

Это был не один загробный мир. Это была сортировочная станция вселенского масштаба, где каждая вера, каждая культура обретала свою собственную реальность. Культурология загробного бытия в режиме реального времени!

— А мне-то куда? — пробормотал Иван. — Я вроде крещеный, но в райские кущи точно не хочу! Скучно там, если все по Ветхому Завету. Интересно, а выбрать можно? Или договориться как-то…

Он точно знал, куда ему нужно. Его сердце всегда принадлежало Поднебесной. Детская влюбленность в мифы и сказки переросла в серьезное увлечение, а потом и выбор жизненного пути. Иван мечтал стать синологом и стал, кандидатскую он защищал по мифологии Древнего Китая. Эх, как же все-таки жаль! Профессор расстроится. Ну и праздник с друзьями по случаю кандидатской, уже оплаченный в любимом кафе, тот праздник, до которого он не успел дойти, стоит кому-то узнать, что случилось, превратится в поминки.

Сердце тоскливо сжалось, он наконец понял, что все осталось в прошлом: прежняя жизнь, любимое дело, привычный мир и близкие люди! Впервые Иван почти обрадовался, что он сирота, дальним родственникам до него особо дела нет, и даже девушку он, увлеченный наукой, так и не завел.

Но ведь если никто не тащит его силой в райские кущи, это значит, что хотя бы попытаться изменить направление он может?!

Он еще раз покосился в сторону ангела-привратника и решительно свернул к роскошной пагоде знакомых и любимых очертаний — изогнутая крыша с поднятыми вверх краями, киноварь и золото, резные драконы.

Торопливо поднявшись на крыльцо, он вошел внутрь и оказался в длинном, уходящем вдаль коридоре. Внутри пагода казалась бесконечной и тоже похожей на терминал, только специфически оформленный. С потолка свисали красно-золотые шелковые фонарики, в полированных до блеска деревянных стенах отражались тысячи таких же, как он, призраков. В основном, конечно, вокруг были китайцы, но иногда попадались люди европейского типажа, а иногда — и вовсе не люди!

Вот мимо него, позванивая бубенцами на широком поясе, проплыла женщина-гуй с длинным, как у змеи, языком, которым она то и дело пробовала воздух. Вот роскошно одетый тип с головой лисы и пушистым хвостом, торчащим из-под халата, что-то сверял в бамбуковых табличках, стоя у стены на задних лапах и не обращая внимания на суматоху вокруг. Таблички тип держал в передних лапах и озабоченно поводил туда-сюда длинным носом, что-то у него явно не сходилось. Два быкоголовых демона, вооруженные алебардами, невозмутимо вели куда-то группу полупрозрачных духов. Писцы, люди обычного вида, просто в синих шелковых халатах и с резными табличками на поясах, сновали туда-сюда с кипами свитков, что-то бормоча себе под нос.

Иван замер, ошеломленный. Это был Китай его мечты, Китай из древних манускриптов и мифов, воплощенный в загробной административной системе. Он даже на время забыл, что умер, жадно впитывая все вокруг, от красок и запахов до звуков и ощущений. Здесь пахло благовониями и старой бумагой, горячим маслом и звериной шерстью. А голоса?! Он разбирал каждое слово, хотя иногда чей-то выговор казался странно тягучим, рычащим или шипящим. Чудо! Его личная земля обетованная! А точнее — Персиковые Сады, они же Бессмертные Земли…

Крутя головой и разглядывая все по сторонам, он продвигался в потоке людей и нелюдей, пытаясь сориентироваться и понять, как здесь легализоваться. А то ведь выгонят чужака-лаовая и отправят куда-нибудь по принадлежности!

В очередном зале, где народ слегка поредел, он наконец увидел самые обычные двери, а на них таблички: «Отдел Перерождения в Мире Людей», «Суд Праведных Душ», «Канцелярия Исправления Кармических Ошибок»… Наверняка ему нужно в один из этих отделов, но как понять, в какой именно? И тут его взгляд упал на небольшую неприметную дверь в боковой стене. Табличка на ней была поменьше других, а иероглифы выписаны сложной вязью.

«Отдел… Нетипичных… Воплощений… и Ассимиляции…» — мысленно переводил Иван, вновь чувствуя знакомый трепет филолога, встретившего трудный текст. Последний иероглиф был ему незнаком. «Цюй?.. Как „забрать“? Или Цюй? Странно…»

Он подошел ближе, вглядываясь в замысловатые знаки. Вдруг дверь резко распахнулась, и из нее, яростно жестикулируя, вывалился маленький толстый чиновник, богато одетый и с лицом, налитым кровью от гнева. Размахивая руками так, что длинные одеяния колыхались, он вопил, обернувшись к открытой двери:

— …и чтобы больше ни одной ошибки! Ни одной описки! Вы что, думаете, у великого государя Ямы бесконечное терпение?!

Замолчав, он резко развернулся и невольно толкнул Ивана в грудь.

— Простите, — автоматически сказал Иван по-русски, теряя равновесие.

Он даже отшатнулся назад, но тут его нога поскользнулась на идеально отполированном полу, и он кубарем вкатился в открытый дверной проем. Дверь с грохотом захлопнулась.

Несколько мгновений Иван лежал на полу, уставившись в потолок. Там плавали светящиеся шары, озаряя кабинет или то, что здесь являлось кабинетом. Иван огляделся. Скорее, это следовало назвать клетушкой. Всего несколько шагов в длину и ширину, вдобавок вся завалена документами. Свитки лежали на полках и сундуках, на полу, на единственном свободном стуле. Больше в кабинете не было ничего, только на самой верхушке ближайшей горы свитков валялся крошечный, засохший, как мумия, мандарин — жалкая попытка скрасить вечность бумажной волокиты. В воздухе стоял густой запах пыли, туши и отчаяния.

Иван невольно содрогнулся и едва не попятился, бюрократия всегда ассоциировалась у него с адскими муками! Но начинать-то с чего нужно…

За столом, почти невидимый за горой бумаг, сидел человек. Вернее, полупрозрачный дух в потускневших от пыли одеяниях. Его лицо было бесконечно усталым и совершенно серым, только мешки под глазами выделялись фиолетовым. Когда Иван вкатился, он даже не поднял головы на стук, лишь вздохнул так, словно это был миллионный вздох за его вечную карьеру.

— Имя. Дата появления на свет по земному календарю. Обстоятельства завершения цикла, — пробормотал он, тыча кисточкой в почти высохшую тушь. — Ну, говорите уже, с чем пожаловали?

Иван медленно поднялся, отряхивая призрачную пыль с призрачной одежды.

— Томилин Иван Викторович. 31 октября… Простите, я, кажется, не туда…

Он вдруг понял, что ничего не получится. Ну в самом деле, его же попросту нет в здешних списках! А без документов здесь вряд ли что-то работает?

— Имя?!

Чиновник раздраженно постучал кончиком кисти по столу, не глядя на него.

— Ван… то есть Иван… — поправился Иван, которого от волнения занесло на китайский лад.

Чиновник все же поднял на него взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни интереса, лишь глубокая, копившаяся веками усталость от человеческой глупости.

— Странное имя… Но дата? Год Огненного Змея, месяц Собаки, день Дракона?

Иван, ошеломленный, кивнул. Это была его дата рождения.

Чиновник, вдруг просияв, вытащил из горы на столе какой-то свиток, торопливо развернул его и ткнул кисточкой.

— Сходится! Вот же он! Ван И! — Макнув кисточку в тушечницу на столе, чиновник сделал пометку на свитке и забубнил: — Прописка: Восточная столица, квартал Добродетельной Черепахи. Причина завершения жизненного цикла: перенапряжение духа вследствие провала на экзаменах. — Он вздохнул еще глубже. — Очередная описка в документах. Отправили не в ту реинкарнацию. Технический сбой. А у меня из-за этого недостача! Ван И… И Ван… какая, по большому счету, разница?! Идентичность души в допустимых пределах, обстоятельства смерти соответствуют…

— Погодите! — выпалил Иван, сообразив, что происходит нечто непредусмотренное и не факт, что правильное. — Я не Ван И! Я Иван Томилин. Я только что диссертацию защитил! Успешно! Я просто устал очень, шел домой… Меня машина сбила! Я из Москвы!

Чиновник устало потер переносицу.

— Все вы так говорите. «Я не он, я другой, произошла ошибка». А вы не думали, что ваше «успешно защитил» — это и есть ваш провал? С точки зрения кармы? Вы так устали, что не смогли увернуться от колесницы. Он так устал, что его сердце не выдержало известия о провале. Схожие обстоятельства. Схожие данные!

Он посмотрел на Ивана, и в его глазах мелькнуло что-то, весьма похожее на просьбу:

— Послушайте, господин И Ван, какая вам разница? — заговорил чиновник вкрадчиво: — Воплощение вполне приличное, не хуже прочих. Иномирный двойник — отличного качества! Ваш ровесник, образованный, приятного вида и прекрасной репутации, с перспективами на службе. Доживете за него остаток жизни, а потом мы что-нибудь решим по вашему случаю, в долгу не останемся!

— Эм… дожить? — растерялся Иван. — То есть вы меня не в загробный мир хотите отправить? А как же… А где же настоящий…

— Да он уже на реинкарнации, не беспокойтесь! — Чиновник так энергично махнул кисточкой, что тушь забрызгала Ивана. — Никаких сложностей с другой душой в одном теле не будет!

— А тело?! — возмутился Иван. — Тело же умерло?!

— А тело еще не остыло! — триумфально заявил чиновник, снова заглянув в свиток. — Прямо сейчас его пытается вернуть к жизни сосед Ван И, замечательный лекарь… Ну вот видите, как хорошо складывается? Так я вас отправляю?

Он цапнул со стола печать и нацелился стукнуть ею по свитку, но Иван, сообразив, что все всерьез и нужно ловить удачу, торопливо запротестовал:

— Эй, погодите! А бонусы будут? Я же вам помогаю ошибку исправить, мне за это что-нибудь причитается?!

— Судьбу менять не положено, — поскучнел чиновник, опасаясь, видимо, что сделка вот-вот сорвется. И даже на дверь покосился опасливо. — Уровень удачи определяется кармой, тут я бессилен. Ван И на роду написана самая обычная жизнь, без великих свершений, зато и без особых бед. Если бы сдуру сам себя на тот свет не загнал, на наш то есть, жил бы долго и спокойно.

— А магия? — азартно предложил Иван, вспомнивший многочисленные романы и дорамы о попаданцах. — Магию дать можете?! И память предыдущего тела, а то я там долго не продержусь! Кстати, что это за мир вообще? Какая страна, какая эпоха?

— Никакой магии! — Чиновник даже головой помотал для убедительности. — Хотите стать магом — идите в даосы или монахи. Развивайте божественные таланты на общих основаниях, на это запрета нет! Память… ладно, память оставлю. Иначе и правда, толку от вас… И добавлю… одну встречу с судьбой. Узловую точку, в которой вы сможете что-то серьезно в своей жизни изменить. Все, больше ничего не могу, клянусь рогами Повелителя Ямы!

— Рога — это серьезно, — вздохнул Иван, решив, что наглеть не стоит. В конце концов, новая жизнь сама по себе прекрасный бонус, а он вроде бы выторговал все, что ему могли дать. Опять же, оговорка про возможность стать магом на общих основаниях это очень интересно! — Ладно, я согласен. Буду господином Ван И, проживу за него, сколько получится.

— Вот и замечательно! — Чиновник занес печать над свитком и неожиданно хищно оскалился: — Забыл предупредить, господин И Ван, не попадайтесь Призрачной канцелярии! Поскольку вы — чужая душа из иного мира, эти господа обязаны вас отловить и предать суду за похищение тела. Если что, на меня прошу не рассчитывать, по бумагам у меня теперь все в порядке!

«Что?! Похищение тела?! Что за подстава?!» — хотел крикнуть Иван, но не успел.

Чиновник шмякнул печатью по свитку, и по кабинету разнесся грохот.

Иван все-таки открыл рот, но тут громыхающая волна обрушилась на него, и мир вокруг в очередной раз исчез.

Ощущение было сродни падению в лифте с обрезанным тросом. Белый свет сменился кромешной тьмой, а потом Ивана с силой вдавило во что-то тесное, теплое и невыносимо тяжелое. Его охватила паника, он попытался сопротивляться, вырваться, но его втянуло окончательно и накрыло сверху…

Глава 2. Новый дружный коллектив!

Первыми вернулись запахи. Свежий горьковатый аромат полыни и еще чего-то резкого, как будто лекарственного. Благовония, старое дерево, запах жилья. Затем пришли звуки. Где-то за стеной кричал петух. Слышался отдаленный гул города, незнакомые женские голоса неподалеку обсуждали непослушного мальчишку Баобао, и время от времени раздавался звон колокольчика.

Иван с трудом поднял тяжелые веки. Потолок. Низкий, собранный из темных шершавых балок, между которыми виднелись плотные бамбуковые циновки. Очень странный потолок, совершенно непривычный. И кровать — жесткая. Такое ощущение, что матрас если есть, то совсем тонкий, а подушка плоская и твердая.

Он попытался сесть — и не смог. Тело не слушалось, мышцы вроде бы откликались, но как-то неправильно, сокращаясь вяло и с опозданием. Иван сосредоточился, с усилием поднял перед собой руку и вгляделся в нее. Ладонь оказалась непривычно изящной и с длинными тонкими пальцами. Кожа — бледной и без мозолей. Все чужое!

«Ну вот я и попал, — прокомментировал он про себя, удивляясь собственному спокойствию. — Не обманул загробный бюрократ, отправил в новое тело. Надеюсь, этот рассинхрон не навсегда. Нужно побыстрее приходить в себя и осмотреться… Чиновники, даосы, магия… Прямо-таки чувствую дыхание эпохи Сун. Или Тан? Лишь бы не Троецарствие! Хотя нет, мой предшественник не сдал экзамен, а экзамены для чиновников появились при Сун. Троецарствие миновало, уже легче…»

Он медленно, как младенец, повернул голову. Комнатка выглядела крошечной, почти кельей. Стены из темного дерева, старого и словно подкопченного, в углу — небольшой письменный столик. Там виднелись обязательные «кабинетные сокровища» — тушечница, подставка для кистей и стопка бумаги.

На полке над столиком лежали несколько потрепанных свитков и стояла деревянная табличка с иероглифами — вероятно, поминальная доска предков. Узкое окошко, вместо стекла затянутое тонкой бумагой, не давало рассмотреть улицу, но кое-как пропускало свет. На подоконнике сиротливо ютились масляная лампа и пузатый чайник настолько классической формы сиши, что Иван аж невольно умилился.

Еще в комнате имелся табурет, небольшой глиняный таз с кувшином и в самом углу стоял деревянный сундук, некрашеный, но накрытый чем-то вроде салфетки.

«Бедненько, но чистенько, — хмыкнул Иван. — Не знаю насчет репутации, а с финансами полный швах. И бытовых удобств никаких! Водопровод, электричество — ох, как быстро я о них пожалею! Магия то ли будет, то ли нет, но вряд ли она заменит нормальную медицину, связь и социальные гарантии… Если бы я не знал, что все это возможно, наверное, было бы легче! Но что уж теперь…»

Рука дернулась к карману за смартфоном, Иван стиснул зубы, остановив бесполезное движение. Сейчас бы щелкнуть кнопкой кофеварки, посмотреть новости, спуститься в метро!

А вместо этого нужно помнить, что вокруг не игра, из которой можно в любое время выйти. Это его новая жизнь! И любая ошибка может привести к тому, что эту жизнь он снова потеряет. Древний Китай, невзирая на эпоху, далеко не самое безопасное и благополучное место!

— Ван И, ты очнулся!

Скрипнув дверью, в комнату вошел молодой парень, круглолицый и темноволосый, с аккуратным пучком на голове и просто одетый. Рубаха, штаны, сверху — халат-пао. Правда, всего один, и коричневая ткань уже изрядно выгорела, а кисти витого пояса обтрепались. На плече у парня висела холщовая сумка, и смотрел на Ивана он открыто и дружелюбно.

«Это, наверное, тот самый сосед, который меня реанимировал? Неслабый он тогда лекарь, я вам скажу! Вытащить человека из клинической смерти так быстро, что мозг не пострадал! А вдруг я бы очнулся с ментальными проблемами?! Или для магических процедур другие правила?»

Сосед, между тем, принялся выкладывать на стол что-то из сумки, продолжая болтать:

— Ну и напугал ты меня, братец Ван! Чуть к предкам не отправился, надо же! Я у себя был, когда шум услышал, прибежал, а ты на полу лежишь, белый, как рисовая мука! И сердце не бьется! Я уж думал — все… Но иглы поставил, хорошо за ними бежать далеко не пришлось. И надо же — помогло! Ну а потом я тебе лекарство дал, конечно, и в постель уложил. Ван И, нельзя так за собой не следить! Ты же тощий, словно крестьянская лошадь, в чем только душа держится! Совсем заморил себя… Я тебе отвар лимонника сделал и пилюли из женьшеня, чтобы поддержать жизненную силу!.. И еще потом иглы поставлю, даже не думай спорить…

Иван молча смотрел на него, сжимая и разжимая кулаки, заставляя новое тело работать. Ему очень хотелось спросить, как зовут соседа, но вряд ли стоило это делать. Не нужно выделяться, не нужно наводить кого-то на подозрения, что с Ван И что-то не так.

— Спасибо… — прошептал он слабым чужим голосом. — Я тебе очень обязан…

— Не беспокойся об этом, соседи должны помогать друг другу. — Лекарь присел на край постели и профессионально цепко взял Ивана за запястье. Немного послушал пульс, прикрыв глаза, и нахмурился. — Опять волнуешься?! Знаю-знаю, про экзамен думаешь. Провалился? Ну и что? Служба-то у тебя есть, в управе тебя ценят, на миску риска и чашку чаю жалованья точно хватит. Голова на плечах тоже имеется, да еще какая светлая! Не сдал в этом году, в следующий раз получится. Главное — не принимай так близко к сердцу. Видишь, к чему это привело. — Он помолчал, глядя на Ивана с сочувствием, и продолжил: — До сих пор не верится, что тебя могли заподозрить в списывании. Ты-то, самый честный грамотей в нашем квартале! И ведь даже разбираться не стали — нашли бумажку у твоего стола, и все, выгнали. Вот увидишь, братец, тот негодяй, который на тебя свалил свою вину, за это непременно ответит! Небесная сеть редка, но ничто не ускользает от неё.

В его словах прозвучала такая искренняя уверенность, что в памяти Ивана словно по щелчку возник яркий болезненный образ: огромный экзаменационный зал, сотни склонившихся над столами кандидатов, запах пота и туши. И вдруг — тяжелая рука на его плече, презрительный голос надзирателя, и рядом с его столом на полу, будто из ниоткуда, крошечный сверток бумаги. А потом — ощущение леденящего ужаса, стыда и полной, абсолютной несправедливости. Это было не его. Его подставили. И этим погубили многолетний труд настоящего Ван И, все надежды, которые он возлагал на этот экзамен, все его будущее!

Иван невольно сглотнул. Эмоции оказались настолько сильными и чужими, что на мгновение перехватило дыхание. Первое настоящее воспоминание Ван И. Недавнее и невероятно важное для него!

На глаза навернулись слезы чужой обиды, жгучей, острой, пронзительной. Иван сморгнул их, криво улыбнулся непослушным ртом и прошептал, выудив уже из собственной памяти подходящую мудрость Конфуция:

— Ничего… Переживу… «Благородный муж спокоен и великодушен, малый человек всегда полон тревог…» Спасибо за поддержку… Ли Вэй.

Чужая память и тут не сплоховала, имя слетело с губ привычно, будто Иван произносил его сотни раз. Лекарь, которого он теперь точно знал как Ли Вэя, широко улыбнулся.

— Вот именно! — подхватил он. — Ты — цзюньцзи, благородный муж, а тот, кто это подстроил — сяожэнь, малый человек. Он уже «полон тревог», боится разоблачения. А твоя совесть чиста. Но смотри, — он кивнул в сторону окна, — солнце высоко. Тебе на службу пора. Так что вставай, умойся. Я тебе завтрак на рынке прихватил.

«Небесная сеть редка…» — мысленно повторил Иван, медленно поднимаясь с кровати. — Хорошая фраза. Лао-цзы? Да, точно. Ли Вэй, значит, у нас и сам — парень образованный. А еще это значит, что некоторые факторы культуры здесь совпадают с моим миром, и это здорово. Хотя нужно быть осторожным, мало ли какие разночтения обнаружатся!»

Он посмотрел на свои пальцы, тонкие и все еще чужие на вид, на кисти на столе, на шумный незнакомый мир за бумажным окном.

«Пока что главная задача — дойти до работы, не вызывая подозрений. И постараться не сесть в лужу в первый же день. Потерять работу никак нельзя, непохоже, что Ван И может себе это позволить. А еще надо привыкнуть, что Ван И — это я. Теперь это всегда я!»

Ли Вэй, убедившись, что пациент окончательно пришел в себя, подхватил сумку и ушел, перед этим сунув Ивану в руки картонную коробку с булочками и фляжку из тыквы-горлянки.

Что ж, одна проблема отпала сама собой, тело, стоило начать двигаться, слушалось все лучше. Иван быстро, почти не жуя, проглотил уже холодные булочки-маньтоу, запивая их лечебным компотиком. Непривычно пустой желудок заурчал от такой скудной трапезы, но спасибо и на этом. Сосед, похоже, ему достался отличный!

В кувшине плескалась вода, ее как раз хватило, чтобы умыться. Собрать волосы, непривычно длинные, аж до лопаток, оказалось непросто, но с помощью найденной заколки-гуань Иван справился и с этим. Спасибо ролевке по «Троецарствию», на которую съездил даосом-заклинателем.

Рубашка и штаны, в которых он очнулся, были почти свежие, разве что помятые, а длинный халат обнаружился в сундуке, как и прочие мелочи — пояс с привешенной к нему именной биркой, и подвесной же кошелек со всякими мелочами вроде гребня и крошечного медного зеркала. Одежда пахла дешевым мылом, но была чистой, так что Иван быстро привел себя в относительный порядок.

Первый шаг за порог дался нелегко. Ван И жил на втором этаже, спустившись по скрипучей старой лестнице и толкнув дверь, Иван оказался на залитой солнцем улице среди таких же двухэтажных домов. Ну и что теперь делать?! Он же понятия не имеет, где находится эта управа, которую упомянул Ли Вэй, и кем он там работает!

К счастью, стоило сделать еще шаг, и ноги сами понесли его знакомой дорогой. Безумно странное ощущение! Тело словно помнило каждый поворот, каждую выбоину на ухабистой улочке. А несколько минут спустя добавились и эмоции, тоже чужие, приглушенные, но при этом различимые. Глядя на гончара, который расставлял свои горшки у входа в мастерскую, он почувствовал легкую, едва заметную теплоту, а мигом позже гончар ему поклонился, показывая, что они знакомы. Вонь от красильни вызвала, напротив, раздражение, но тут уже было трудно понять, где собственное отвращение Ивана, а где злость Ван И. Призрачные тени привычек и чувств накатили волной, и Иван постарался им не сопротивляться, жадно впитывая все, что могло помочь ему узнать о жизни предшественника.

Дальше дорога вела через рынок, где на него обрушился водопад звуков, красок и запахов. Воздух дрожал от гула сотен голосов, криков зазывал, мычания скотины и звона медных монет. Десятки, сотни лавок и лотков теснились под пестрыми навесами, образуя настоящий лабиринт.

Иван невольно замедлил шаг, оглушенный и ошеломленный этой лавиной ощущений. Вот торгуют специями — горы куркумы, шафрана, ароматных перцев и чего-то вообще незнакомого. Рядом ряды с диковинными фруктами и овощами, он хоть и прошел мимо, но обещал себе попробовать сизые, будто покрытые инеем, ягоды и пупырчатые багровые корнеплоды. Дальше — лавки тканей, где в глазах рябило от разноцветья шелков и сукна, за ними — животный ряд, здесь среди самых обычных цыплят, гусей и уток стояли клетки, в которых суетились неведомые зверьки с пушистыми хвостами и умными глазками-бусинками.

А еще лавки украшений и благовоний, ритуальных предметов, колокольчиков и поминальных денег…

Возле лотка с нефритовыми статуэтками Иван даже остановился на пару мгновений: крошечные зверьки были как живые!

Но стоило потянуться туда, где в прошлой жизни он держал в кармане кошелек, и его снова окатило ледяной волной. Ничего, только толстый витой шнур вместо пояса, никаких карманов. И в сундуке, между прочим, не нашлось ни одной монетки. Как этот Ван И вообще жил?! На какие деньги покупал еду и платил за квартиру?!

Паника, острая и липкая, неожиданно подступила к горлу. Похоже, в этом ярком и живом мире Иван оказался абсолютно нищим!

И тут же накатила вторая волна, даже страшнее. А работа? Он ничего не знает о своей работе! Память Ван И подсказывала дорогу, но не давала ни имен сослуживцев, ни сути его обязанностей. Иван, конечно, умел писать иероглифы — каллиграфия была его хобби. Но делал это медленно, академично, совсем не так, как пишет опытный писец, чья рука выводит сложнейшие знаки на скорости, сравнимой с машинописью. А язык? Общий смысл речи ему понятен, но канцелярские обороты, специфическая терминология?! И это не считая того, что написание иероглифов за всю историю Китая менялось много раз, выполняя роль образовательного маркера!

Забыв о соблазнах, Иван стоял посреди шумного рынка, чувствуя себя абсолютно чужим и беззащитным. Потерять работу сейчас — значит остаться на улице без гроша в кармане. Возвращаться к Ли Вэю и просить помощи? Стыдоба, и так ему обязан. А главное — куда он тогда денется? Чем будет жить?!

«Спокойно, — приказал он себе, делая глубокий вдох, как назло вкусно пахнущий выпечкой и жареным мясом от ближайшего лотка. — Паникой ты себе не поможешь. Давай решать проблемы по мере их поступления! Выгонят — значит, выгонят. Ну а вдруг удастся как-то проскочить?!»

Он заставил ноги снова двигаться, пробираясь сквозь толпу к смутно знакомому зданию, которое виднелось в конце улицы — одноэтажному, но длинному, с изогнутой черепичной крышей. План выглядел простым до безобразия: войти, сделать вид, что все в порядке, и надеяться, что-либо память тела сработает в критический момент, либо он сумеет блефовать достаточно убедительно. Возможно, его «болезнь» и «провал на экзамене» вызовут у коллег снисхождение. Ну, или насмешки. Насмешки он как-нибудь переживет. А вот голод и бездомную жизнь — наверняка нет.

С бешено колотящимся сердцем он подошел к тяжелым резным дверям, за которыми лежала его новая непредсказуемая реальность. Еще один глубокий вдох. И шаг вперед.

…Воздух в канцелярии был густым и неподвижным, пах горячим маслом, бумажной пылью и едкой тушью. Низкий потолок опирался на массивные балки, как и в комнате Ван И, только окна здесь были гораздо больше, чтобы давать достаточно света. Время от времени в комнате слышался сдержанный шепот и шелест разворачиваемых свитков. Не считая этого, никаких других звуков не было. Полдюжины писцов, склонившись над низкими столиками, казались полностью погруженными в работу. В центре зала, на небольшом возвышении, за более массивным, чем у прочих, столом восседал мужчина лет пятидесяти с усталым и брюзгливым лицом.

«Старший писец Чжан, — подсказала память. — Образец педантичности и занудства, но ко мне относится неплохо. Ну, насколько это здесь возможно…»

Иван, сердце которого колотилось уже где-то в горле, торопливо занял последнее свободное место. Как и прочие, его стол был рядом с окном, первым от входа. И тут же кольнуло не то тревогой, не то злостью, не то всем этим вместе взятым. За следующим столом в том же ряду сидел смазливый парень, примерно его ровесник, но одетый получше прочих писцов, с уверенной осанкой и насмешливым блеском в глазах. Появление Ивана он встретил едва слышным фырканьем, а потом окинул его взглядом с головы до ног, не переставая быстро и изящно, прямо-таки щеголевато работать кистью.

Память Ван И немедленно отозвалась едким привкусом зависти и обиды, заодно подсказав имя. Ли Цзюнь, такой же младший писец в Налоговой Управе. Соперник и в служебных делах, и… смутный женский образ мелькнул на краю сознания, отчего эмоции Ван И буквально взорвались фейерверком. Ах, вот оно что! Ну да, и Ли Цзюнь тоже сдавал тот самый экзамен… Только его работу приняли, в отличие от выгнанного Ван И!

Не успел Иван как следует рассмотреть кисти и тушь, как Ли Цзюнь, вроде бы не поднимая головы от своего свитка, негромко, но четко уронил:

— Смотрите-ка, наш феникс, упавший в грязь, вернулся. И не стыдно же было так позориться на экзамене…

Писцы из ряда напротив украдкой переглянулись, двое из них молча ухмыльнулись в сторону Ивана, только третий, самый старший, продолжал сосредоточенно водить по бумаге кистью. Старший писец Чжан хмуро посмотрел в сторону Ли Цзюня и Ивана, но ничего не сказал, снова погрузившись в проверку какого-то документа.

Иван стиснул зубы. Получать насмешки за чужой провал, причем незаслуженный, было до чертиков обидно. Главное, оправдываться бесполезно, никому он ничего не докажет! Здравствуй, дружный коллектив! Он молча капнул воды в тушечницу и принялся растирать тушь, пытаясь отсрочить неизбежное. На столе перед ним лежала какая-то бумага, с которой он понятия не имел, что делать! Ван И наверняка знал, но сколько бы Иван ни пытался вызвать чужое воспоминание, никакого отклика в ответ не пришло.

— Ну так что, братец Ван, чем ты теперь будешь похваляться, раз твоя ученость оказалась фальшивой? — не унимался Ли Цзюнь. — Притворялась кошка тигром, показывала хвост и полоски, да оказалось, что нужны еще тигриные когти и зубы.

Иван мрачно поднял на него взгляд. Глаза Ли Цзюня светились торжеством и насмешливым, глумливым самодовольством. Вот же зар-р-раза! Он откровенно наслаждался моментом, полагая, что раз и навсегда утвердил свое превосходство — и в службе, и в глазах дочки начальника, о которой Ван И так наивно мечтал. Действительно, какие теперь ухаживания?! Тут бы позор пережить да с голоду не умереть…

Но страдать из-за чужого позора Иван не собирался категорически. Еще чего не хватало! С деньгами… ну, как-нибудь наладится. Сходить с ума из-за девушки, которую лично он даже не знает, тем более никакого смысла. А значит, Ли Цзюнь может сколько угодно пытаться его шпынять, сейчас у Ивана хватает проблем серьезнее, чем самодовольный придурок, решивший поиграть в царя горы. Флаг ему в руки, пусть наслаждается!

Зато эту ситуацию можно было использовать иначе, что Иван и сделал. Набрав на кисточку туши, он потянулся к документу перед собой и при этом расчетливо задел тушечницу. Черная лужа плеснула на бумагу, безвозвратно уничтожив несколько строк.

— Ох… — выдохнул Иван, изображая ужас.

— Ты что творишь? — взревел старший писец Чжан, мигом оторвавшись от работы. — Это же донесение в палату Мер и Весов! Руки трясутся с перепою? Или тебе их ночные духи оторвали и другим концом приставили?!

— Прошу прощения, господин Чжан! — выпалил Иван, покорно склоняя голову. — Я не хотел…

— Еще бы ты хотел! — рявкнул писец, и по комнате пронеслась волна звуков.

Кто-то цокал языком, то ли сочувствуя, то ли ужасаясь, кто-то вздыхал, а со стороны Ли Цзюня послышался отчетливый ехидный смешок.

Память Ван И помалкивала, но Иван и сам сообразил, что делать. Поднявшись, он смиренно поклонился, сложив руки перед собой, и сообщил:

— Этот младший просит прощения за неловкость, господин Чжан. Он всю ночь не спал из-за болезни, теперь и правда руки не слушаются.

Он так старался выглядеть несчастным и разбитым, что гнев старшего писца начал медленно сменяться раздраженной жалостью. Несколько мгновений слышалось лишь его недовольное пыхтение, затем господин Чжан тяжело вздохнул:

— Вот ведь неумеха… — буркнул он. — Ладно, вижу, проку от тебя сегодня не будет. Ступай в заднюю кладовую, там лежат прошлогодние реестры по зерновым. Разбери их по уездам, посчитай итоги и составь таблицу, сколько чего сдано. Хоть какая-то польза… И чтобы больше ни одной кляксы! А здесь чтоб духу твоего не было, пока в себя не придешь!

— Благодарю вас за снисхождение, — снова низко поклонился Иван.

Словно гора с плеч свалилась! Прокатило! В кладовой он хотя бы без лишних глаз почитает документы, потренируется писать, и вообще, не стоит сейчас никому здесь мозолить глаза!

Проходя мимо стола Ли Цзюня, он услышал злорадный шепот:

— Ступай, братец Ван И, перебирай хлам, да смотри, со всем старанием. Там твое настоящее место, привыкай к нему.

Иван представил, как надевает на голову самодовольного мудака целое ведро чернил, как темные потоки стекают у того по физиономии, заливают щегольской халат, капают на пол… Картина была такой прекрасной, что он совершенно искренне улыбнулся Ли Цзюню, но говорить ничего не стал — и этим, кажется, неслабо его озадачил. Во всяком случае, насмешливую ухмылку у того с лица будто смыло, и на Ивана он взглянул с недоумением, проводив его молчаливым настороженным взглядом.

Глава 3. Упущенный шанс

Задняя кладовая Управы оказалась именно тем, чего Иван и ожидал: пыльным, заваленным свитками казематом. Воздух здесь был густым и стоячим, уже привычно пах старым деревом, бумажной трухой и сладковатым запахом тлена. Оглядев углы, Иван обнаружил источник последнего аромата — мумифицированный мышиный трупик. Единственное окно под самым потолком пропускало скупой столб света, в котором кружились мириады пылинок. Свет падал прямо на грубый деревянный стол, заваленный кипами бумаг, и на табурет, на котором Ивану и предстояло провести ближайшие часы.

«Ну что ж, — мысленно вздохнул он, окидывая взглядом стеллажи, грозящие обрушиться под тяжестью папок и свитков. — Мое новое царство. Не фонтан, зато хоть не под присмотром».

Для начала он выкинул останки мыши в окно, надеясь, что в это время никто внизу не проходил. Воплей не донеслось, значит, повезло. Затем разгреб завалы на столе, обнаружив там тушечницу с намертво высохшим бруском туши, а за водой и кистью пришлось сходить в общую комнату, заодно он прихватил бумагу с образцом почерка Ван И. Обеспечив себе подобие рабочего места, Иван подтянул рукава халата особыми ремешками, уселся за стол и развернул ближайший свиток. Прежде, чем изображать местный «эксель», следовало определиться с письменной системой.

Что ж, хоть в этом ему повезло. Местные уже перешли на иероглифы типа «каишу», именно их Иван изучал в университете. Школа каллиграфии дополнительно дала ему умение различать остальные разновидности, вроде старинного «лишу», который был стандартом при династии Хань, а во времена Тан и Сун уже не то чтобы совсем вышел из употребления, но стал восприниматься чем-то вроде церковнославянского письма с «ятями» и «ерами». На глаз Иван бы лишу опознал, но писать ими? Изучение каждой манеры китайского письма требует многих лет практики!

Он привычно капнул воды в тушечницу, растер тушь и взял кисть. И тут все ожидаемо пошло наперекосяк! Мышечная память Ван И была на удивление цепкой, но тут-то и крылся подвох. Иван привык выводить иероглифы неторопливо и педантично, не думая о времени, а рука Ван И рвалась вперед, к быстрым уверенным росчеркам, к связному письму, где один знак плавно перетекал в другой. Получалась каша. Угловатые, корявые символы плясали на бумаге, безжалостно выдавая чужака.

«Черт, да сосредоточься же! — велел себе Иван, стискивая кисть так, что пальцы свело. — Ты же знаешь, как это должно выглядеть!»

Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить нужную позу, верный угол, нажим. Принялся выводить иероглиф «рис» снова и снова, заставляя себя работать как автомат. Результат становился только хуже. Отчаяние холодными мурашками поползло по спине. Так он и просидит здесь вечность, не в силах выполнить простейшую работу писца!

Из соседней комнаты донесся голос старшего писца Чжана, распекавшего кого-то за помарку в документе. Иван мрачно глянул на свои потуги, он бы этих помарок наляпал больше, чем букв. Устав от усилий, он положил кисть на подставку, поставил локти на стол и спрятал лицо в ладони, запретив себе думать о неудаче. Просто смотрел в пыльный столб света, слушал отдаленный гул города и чувствовал, как усталость разливается по телу.

Потом, отрешенно и безразлично посмотрев на бумагу, снова взял кисть. Но на этот раз не пытался ничего контролировать, позволив руке двигаться самой.

И случилось чудо. Его пальцы сами нашли верное положение. Кисть скользнула по бумаге легко и уверенно, оставляя за собой идеальный иероглиф. Затем второй, третий… Они были не такими быстрыми, как у Ли Цзюня, и не такими безупречными, как у настоящего Ван И, но это была работа хорошего грамотного писца.

Правда, как только Иван попытался делать это сознательно, моторика снова пошла в раздрай, но он уже понял принцип! Чтобы обрести контроль, ему нужно было отказаться от него. Чтобы стать Ван И, ему нужно было перестать быть Иваном. Хотя бы на время.

Найдя среди завалов нужную бумагу, он принялся выписывать из нее данные, думая только о том, что он пишет, и совершенно не думая — как. С этого момента работа пошла быстрее и куда легче! Чем больше он отвлекался от процесса, тем лучше работали руки, словно на автопилоте! И вот уже рядом с ним лежали и сохли два листа чистовиков — между прочим, без единой помарки!

Окрыленный победой, Иван решил передохнуть и разобрать остальные документы на столе.

Именно в этот момент снаружи донеслись шаги, кто-то стукнул в его дверь и позвал:

— Эй, Ван И, ты идешь обедать? В харчевне «У аиста» сегодня лапша с бараниной!

Желудок предательски взвыл от одного лишь упоминания еды.

— Спасибо, но… я не очень хорошо себя чувствую, — соврал он. — Лучше останусь, поработаю.

— Как знаешь, — отозвался из-за двери незнакомый писец.

Тишина, наступившая в канцелярии, была уже иной — гнетущей и одинокой. Иван бездумно покрутил кисть и снова ее отложил. Он сидел в пыльной полутьме, а в ноздри ему бил соблазнительный запах жареного масла и чеснока, доносившийся с улицы — похоже, уличный разносчик устроился прямо под стенами Управы.

К раздражению из-за голода добавились обида и злость, накатывая волнами и мешая думать. Разве этого он хотел, соглашаясь занять место Ван И?! А что, если у этого неудачника действительно не было денег?! Вот не найдется у него в комнате ни одной монетки — и что тогда?! Занимать у кого-то до получки? Или пытаться продать что-то из вещей, не зная ни цен, ни местных порядков, да и непохоже, что у Ван И было что-то дорогое!

Пытаясь отвлечься, он снова полез в документы, выуживая из скупых справок максимум информации. Управа, в которой он работал, являлась подразделением Департамента Налогов и Финансов, очень влиятельной и важной части государственной машины. Конкретно их канцелярия занималась первичной обработкой информации, поступавшей с разных концов страны, но таких канцелярий в Управе было около дюжины, судя по входящим номерам и пометкам. К счастью, цифры и названия Иван разбирал легко, но вот штампы на бумагах его озадачили. Четкая печать на каждом документе гласила: «Принято в семнадцатый год правления Поднебесного Дракона Высшей Ясности».

«Великая Ясность… Дацин? — В голове тут же зашевелились исторические ассоциации. — Нет, не слышал. Да, мир точно другой. Но вот в этой справочке упоминается выплата цзяоцзы — бумажными деньгами. А это уже точно Сун! Вот и определились…»

Он глубоко вздохнул, решив считать это еще одной маленькой победой. В конце концов, Сун лучше Тан хотя бы тем, что ближе к цивилизации. Уже начали или вот-вот начнут печатать книги, изобретут компас и еще кучу механических устройств. А это необходимость в образованных людях!

«Вот был бы я настоящим попаданцем, — желчно подумал Иван, — уже диктовал бы императору рецепт динамита или хотя бы бездымного пороха. А заодно собирал на коленке микроскоп, автомат и электростанцию! Очень смешно… То, что местная цивилизация может себе позволить по уровню технологий, китайцы успешно придумывают и сами, а я, чертов гуманитарий, могу им разве что стихов начитать, воруя у поэтов, которые еще не родились. Тоже так себе идея, кстати, могут не оценить, художественные вкусы меняются вместе с эпохой».

Он напомнил себе, это его первый день в этом мире, и снова взялся за кисть, но тут за дверью послышались голоса. Писцы возвращались с обеда, вот они расселись по местам, замолчали, только Ли Цзюнь продолжал токовать как тетерев:

— …и представьте, что тема сочинения оказалась именно «О управлении посредством добродетели»! — звучным, чуть самодовольным голосом вещал он. — А этот сюцай как раз на прошлой неделе конспектировал соответствующие главы почтенного Ли Цзе! И вы же понимаете? Водяной дракон добрался до воды и хурма поспела в срок!

«То есть все прошло как по маслу, — мрачно перевел себе Иван. — Лучше просто не бывает…»

А Ли Цзюнь, значит, сюцай, то есть «талантливый муж». Он уже сдал уездный экзамен, преодолев самую нижнюю ступень иерархической лестницы образования. Что там полагается за успешное прохождение? А полагается сюцаям пожизненное освобождение от рабочей повинности и телесных наказаний за небольшие проступки! Очень нужная штука, между прочим, если учесть, что поркой здесь наказывают запросто!

Но ведь это значит, что Ван И — тоже сюцай?! А экзамен, с которого его выгнали, был так называемым «провинциальным», даже если проводился в столице. И если Ли Цзюнь, чтоб ему маньтоу подавиться, его сдал, он поднимется еще на одну ступень и будет именоваться цзюйжэнь — «представленный муж».

А это… это первая чиновничья степень. Разница между просто образованным человеком, пригодным для работы писцом, и настоящим специалистом, который уже может занимать должность. В бюрократическом обществе эпохи Сун расстояние между ними просто колоссальное! Вот получит Ли Цзюнь заветную бирку о сдаче экзамена, и всем, кто ниже, придется ему кланяться. А Ивана он вообще сможет за пивом гонять как пацана и кисточки заставлять себе мыть.

Твою же мать, как обидно! И ведь экзамен этот проводится раз в три года! Три года, мать вашу китайскую второй раз! Так его теперь еще попробуй сдать, если выгнанного Ван И могут попросту не допустить! Репутация чиновника должна быть безупречна, если накосячил — внесут в «черные списки», и ни экзаменов тебе, ни повышений, причем пожизненно!

«Нашел бы сволочь, которая парню подкинула шпаргалку, прибил бы, — вздохнул Иван. — А теперь с этим клеймом жить мне!»

— Сюцай Ли, вы и вправду подобны карпу, перепрыгнувшему драконьи врата, — послышался льстивый голос кого-то из писцов. — Нет сомнений, что уж вы-то достойны звания цзюйчжэня. Должно быть, после получения результатов экзамена попросите должность у нас в Управе?

— Ну конечно, буду просить, — соловьем разливался Ли Цзюнь. — Надо же чем-то жить еще три года до следующего экзамена! Для подготовки на степень цзиньши мне придется взять множество уроков! Но зато если получится…

Он замолчал, Иван ясно расслышал завистливое и восхищенное цоканье писцов.

— Цзиньши… — протянул уже другой голос. — Ах, подняться на такую высоту, и дальше вся жизнь будет сплошным счастьем! Этой ступени даже господин Гао не смог достичь, и если вы его обгоните, вы уж не забывайте нас, ваших скромных младших братьев по кисти…

— О, ни в коем случае не забуду, — рассмеялся Ли Цзюнь.

Если бы Ивану не требовалась каждая кроха информации, он бы давно прикрыл дверь поплотнее, но приходилось слушать.

— А ведь за цзиньши господин Гао с радостью отдаст прелестную барышню Сяо Лань, — подхватил кто-то еще. — И на приданое не поскупится, такому блистательному зятю нужно вести достойную жизнь.

Сяо Лань?! На Ивана снова накатило. Только теперь он не иероглифы выписывал, пользуясь отработанной моторикой Ван И, а вцепился пальцами в край стола, пережидая острый удар чужой боли, ревности и тоски.

Сяо Лань, Маленькая Орхидея. Черные блестящие глаза, лукавые и томные одновременно, алые губки, фарфоровое, как у дорогой куклы, лицо. Иван мог бы сказать, что фигура у большинства китаянок оставляет желать лучшего, красавицы с европейской точки зрения среди них редки, но в глазах Ван И эта девушка была совершенством. Небожительницей! Да что там, если бы ему предложили желтый императорский халат вместе с прилагающимся к нему гаремом на тыщу персон, Ван И попросил бы одну Сяо Лань, а халат взял бы только для того, чтобы постелить ей под ноги!

«Этого только не хватало… — ошеломленно подумал Иван, приходя в себя. — Сгинь, нечистая сила! Это Древний Китай, детка. С одной стороны, возможностей поблудить — вагон и маленькая тележка, от ивовых лодок и чайных домиков любого ранга до вроде бы приличных, но сговорчивых вдов. А с другой стороны, не дай тебе матушка Сиванму протянуть лапы к барышне из приличной семьи, никто даже разбираться особо не станет, если любящий папенька прикажет переломать кости идиоту, позарившемуся на кровиночку. Кровиночка-то не просто папина принцесса, а еще ценный капитал, чтобы породниться с другой приличной семьей или продвинуться по службе! Нет-нет-нет, мы в эту сторону пока даже не смотрим! Я сказал „пока“? Оговорился! Хотел сказать „никогда“!

Но память Ван И упорно не соглашалась, подсовывая картинки, окрашенные такой слюнявой щенячьей влюбленностью, что Иван чуть головой об стол не побился с размаху, да побоялся привлечь внимание стуком. Барышня Сяо Лань посмотрела на него, гуляя с папенькой по рынку! Барышня Сяо Лань взмахнула ресницами в ответ на его поклон! Барышня Сяо Лань посмотрела на него снова при другой встрече, но уже теплее! И третий раз посмотрела — теперь уж точно запомнив! Почетное место среди фанатских плакатов Ван И занимала картина, затмевающая весь остальной мир: «Барышня Сяо Лань тайком улыбнулась!»

— Придурок… — тихо проговорил Иван, принимаясь опять за работу. — Псих ненормальный. Наверняка здесь полно хорошеньких девчонок, причем без папы-начальника и вагона самомнения.

Его размышления прервал шум в главном зале — торопливые шаги, а потом резкий окрик старшего писца Чжана:

— Быстро всем построиться! Господин начальник Гао соблаговолил посетить нашу канцелярию!

Сердце Ивана учащенно забилось. Начальник Управы, о котором только что шла речь!

Кто-то пнул его дверь, и Иван выскочил в комнату, где писцы торопливо выстраивались в шеренгу. Первым Ли Цзюнь, а Ивану досталось место в самом конце.

Подскочив к двери, Чжан распахнул ее и тут же поклонился, застыв, а мимо его согнутой фигуры прошествовал пузатый мужик в дорогущем на вид наряде. Иван немного опоздал, но поклонился вслед за остальными, так что теперь ему видна была только нижняя половина господина Гао — широкий роскошный пояс, привешенная к нему нефритовая резная бирка, распахнутые полы ярко-синего пао, под которым виднелся второй, темно-розовый, и в самом низу мягкие замшевые туфли.

— Можете встать, — раздался через несколько мгновений густой голос, и писцы разогнулись.

Господин Гао обвел их внимательным жестким взглядом и повернул голову к старшему.

— Господин Чжан, мне требуется писец. Грамотный, быстрый и… не болтливый. Кто у вас тут лучший?

«Не болтливый? — мысленно повторил Иван. — А куда ты прошлого дел? Неужели у тебя секретаря нет?»

— Осмелюсь назвать двоих, светлейший господин Гао, — почтительно ответил Чжан, сложив перед собой руки ладонями одна к другой. — Сюцай Ли Цзюнь — усерден, каллиграфия безупречна, недавно сдал второй экзамен, ожидает результатов. И Ван И, тоже сюцай, — почерк твердый и ясный, кроме уставного письма свободно владеет лишу, синшу и цаошу. Оба достойны.

«Я владею еще тремя видами письма?! — поразился Иван. — В том числе „травяным“ и скорописью?! Ни хрена себе! Хотя… может, и владею. Я же просто не знал, что могу попробовать!»

Повинуясь жесту Чжана, он вслед за Ли Цзюнем шагнул из строя и поклонился. Господин Гао медленно перевел взгляд с одного на второго, потом раз и еще. Взгляд начальника был тяжелым, оценивающим. Он задержался на Иване чуть дольше, в прищуренных глазах мелькнул явный интерес.

А по спине Ивана пробежал холодок. Господин Гао ему не нравился! Вот сразу и на все деньги, как говорится! Мало того, что необходимая молчаливость писца намекала на что-то неприятно тайное, так еще начальник Управы был очень похож на их университетского проректора, гниду редкостную! Не лицом, тот был вполне европеец, а чем-то неуловимым. Пожалуй, манерой смотреть, как на кусок мяса, из которого нужно что-то приготовить.

«Стать личным секретарем — это шанс! — пронеслось у него в голове. — Не это ли встреча с судьбой, которую мне обещал загробный бюрократ? Он много чего обещал, а по факту все далеко не радужно… Не промахнусь ли я в этот раз?! Ничего еще не понимаю в здешних порядках, а этот за ошибку живьем закопает, и не факт, что в переносном смысле… И намеки эти насчет неболтливости… Не хочу! Вот просто — не хочу! Спинным мозгом чую, что дрянь какая-то светит!»

Он видел, как взгляд Гао снова останавливается на нем, и как нервно сглатывает Ли Цзюнь, наверняка мечтая о шансе, который Ивану нахрен не нужен.

И тут он понял, что так и выскочил в общую комнату с кисточкой в руке. Разжав пальцы, он позволил кисти выскользнуть из пальцев и со стуком упасть на деревянный пол. Нагнулся за ней, напоказ промахнулся, стараясь выглядеть неуклюже и нелепо, наконец ухватил и выпрямился.

Господин Гао поморщился и отвел глаза от писца, который не может удержать собственный инструмент.

— Ты, следуй за мной, — указал он взглядом на Ли Цзюня.

— Слушаюсь, ваша милость! — Ли Цзюнь бросил на Ивана взгляд, полный торжества, и быстрыми шагами последовал за господином Гао.

— Ну и болван ты, Ван И… — вздохнул старший писец Чжан. — Но что уж теперь, иди работай!

Остаток дня тянулся мучительно долго. Сначала голод был просто неприятным фоном, но к вечеру превратился в ноющую боль, от которой сводило желудок. Каждый шорох с улицы, долетавший запах жареного масла или пряностей заставлял Ивана сглатывать слюну и на мгновение закрывать глаза, пытаясь усилием воли отогнать мысли о еде. Он погружался в работу с почти маниакальным упорством, лишь бы не думать, что дома его ждет пустой сундук и такая же пустая тыква-горлянка, да и та — соседская.

Ирония ситуации заключалась в том, что каллиграфия получалась все лучше. Чем сильнее он хотел есть, тем меньше оставалось сил на сознательный контроль, и тем свободнее действовала мышечная память Ван И. Строки ложились на бумагу ровные, уверенные, Иван даже попробовал писать в стиле лишу, и у него получилось! Дома бы от радости с ума сошел, а здесь… какая разница, какой у него почерк, если это нельзя монетизировать?

Под вечер в кладовую заглянул старший писец Чжан. Он окинул взглядом аккуратно разложенные на столе готовые ведомости и полки, где появился намек на порядок.

— Хм-м, — буркнул он, и в его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее одобрение. — Прибрался тут, я смотрю.

Иван поспешно встал и поклонился. Память Ван И не соврала, Чжан и правда относился к нему неплохо. А может, просто дорожил высококлассным писцом.

— Господин Чжан, этот младший просит позволения продолжить работу здесь еще несколько дней. Это поможет и Управе, и мне… отвлечься от дурных мыслей.

Чжан потер переносицу, размышляя. Вид занятого делом и не ропщущего писца, видимо, тронул его начальственную душу.

— Ладно, — буркнул он. — Сиди уж тут, раз такое рвение появилось. Только смотри, чтобы польза была, а не одно разглядывание старых бумаг.

Когда прозвенел колокол, означающий конец рабочего дня, Иван с чувством глубокого облегчения вышел из Управления. План «не быть разоблаченным в первый же день» вроде бы выполнен. Зато навалилась усталость, и физическая, и нервная, не говоря уже о голоде.

Он старался идти, не глядя по сторонам и не вдыхая соблазнительные ароматы, но едой пах весь город — лотки разносчиков, небольшие забегаловки и корзины в чужих руках. И каждый новый запах отдавался мучительно тянущей пустотой в желудке.

«Стыдно, конечно, но вдруг получится напроситься на ужин к соседу? Или денег у него перехватить…»

Он уже почти миновал шумную часть рынка и свернул в более тихую улочку, ведущую к его кварталу, когда из глубокой тени между двумя глинобитными стенами вывернули двое. Не успел Иван дернуться, как его затолкали в переулок и прижали к стене.

Один из пары встал рядом, почти перекрыв переулок, второй, коренастый детина с обезьяньей физиономией, приставил к горлу Ивана короткий нож. Дыхание громилы пахло чесноком и гнилыми зубами, и Ивана чуть не вырвало.

— Ну что, писака, — сипло прошипел вонючий хмырь. — Долго еще собираешься тянуть с долгом? Почтенный дядюшка Мо велел напомнить, что с тобой будет, если не расплатишься.

Глава 4. Проблеск во тьме

Холодное лезвие обожгло кожу так, словно к шее приложили раскаленную полосу металла. Иван инстинктивно дернулся, попытался отодвинуться, но только сильнее вжался в стену.

«Лучше б я не на каллиграфию пошел, а на у-шу, — мелькнула удивительно дурацкая мысль. — Причем десять лет назад! Может, сейчас бы не стоял как баран…»

Мерзкая вонь чеснока, застарелого пота и никогда в жизни не чищенного рта била в нос, Иван застыл, боясь даже сглотнуть. Хорошо, что желудок пустой, а то выдал бы фонтан прямо в эту рожу.

— Дядюшка Мо терпеть умеет, но не вечно, — сипел громила, вдавливая лезвие в его шею. — Сумма-то с процентами какая выросла, а? Сорок шесть гуаней! Ты где такие деньги возьмешь, писака? Жалованья тебе только на миску риса хватает…

Сорок шесть? Сорок шесть гуаней?! Иван моргнул, пытаясь осознать, перевести в привычные числа, сравнить… Но тут его голова будто взорвалась, обрушив плотину чужой памяти.

…Ван И стоит перед дверью лавки дядюшки Мо. Все знают, что скромная закладная лавка лишь прикрытие, знает это и Ван И, поэтому ему страшно. В руках тщательно завернутый в холстину пакет — несколько старых, давно выученных наизусть свитков, единственная его ценность. Он хочет их заложить, чтобы заплатить репетитору по классическим канонам. Дядюшка Мо, сухопарый старик с немигающими змеиными глазами, даже не смотрит на книги. Он смотрит на него.

— Залог? Твои книжонки разве что на растопку годятся. Но в квартале говорят, что юноша ты прилежный и уважительный. И потому я дам тебе денег. Дам даже больше, чем просишь. Десяти гуаней тебе ни на что толковое не хватит, двадцать пять — совсем другое дело. Купишь книги, заплатишь хорошим учителям. Сдашь экзамен — выйдешь в люди и вернешь мне, старику, должок. Ну а чтобы в делах был порядок, подпишешь бумагу…

Рука Ван И дрожит, когда он выводит иероглифы на долговом договоре. Залога у него нет, а это значит, что залогом становится он сам. Внутри все кричит, что этого делать нельзя! Но учитель ждет оплаты, экзамен уже в следующем году, и ждать еще три года совершенно невозможно, а провалиться из-за нехватки знаний — хуже смерти.

Память перепрыгивает на следующий кадр. И еще на один, и еще. Ван И сидит ночами над купленными книгами, прилежно выполняет задания наставников. Глаза слипаются, потому что днем он продолжает работать в Управе, по выходным ходит к учителям, для занятий остаются вечера и ночи. А долг растет.

Дядюшка Мо дал ему деньги под обычную ставку рыночного ростовщика, семь процентов в месяц. Если бы у Ван И был хороший залог или достойные поручители, он бы никогда на пошел такое, но в цяньчжуане — государственной денежной кассе, над ним только посмеялись, там дают деньги чиновникам, а не нищим писцам. То же самое было и в храмовой кассе, и в землячестве Сычуаня, откуда он родом. Дядюшка Мо оказался единственным выходом!

Иногда Ван И даже удается заплатить проценты, но не каждый месяц. И тогда долг растет еще сильнее, а вместе с ним растут отчаяние и страх. Ван И — образованный писец, будущий чиновник, уж сумму своего долга, где проценты растут на проценты, он рассчитать способен не хуже дядюшки Мо.

Ли Вэй, узнав о долге, молча качает головой и начинает чаще звать соседа на миску лапши или чай с булочками — ему одному, видите ли, ужинать скучно… Ван И благодарен и клянется себе, что все возместит, когда станет чиновником. Писец получает в месяц всего семь гуаней, чиновник самого низкого ранга — уже тринадцать, а еще довольствие рисом, часть которого можно продать или поменять на другую еду. Раздать все долги, достойно отблагодарить друга и учителей…

А потом — экзаменационный зал. Уверенность, что он готов. И… леденящий душу стук палки по его столу, презрительный голос надзирателя, бумажка на полу. Глаза Ли Цзюня, встретившиеся с его взглядом на мгновение, в них — не удивление, а что-то иное, быстро погасшее. Крах. Публичный позор. И тихий голосок в голове: «Теперь ты никогда не отдашь долг. Теперь ты принадлежишь ему…»

Иван дышал часто и поверхностно, упираясь спиной в шершавую стену, его мутило от накатившего ужаса. Ловушка захлопнулась дважды, сначала на экзамене, лишив его будущего, а теперь — в этом переулке, отнимая свободу. В чертовом Китае эпохи Сун долговое рабство — штука обыденная!

— Что, поджилки затряслись? — Громила убрал нож и сделал полшага назад. — Еще бы! Так вот, передам тебе мудрый совет дядюшки Мо: найди деньги. Занял у одного — займи у другого. Продай что-нибудь, найди тетку постарше и побогаче, они до молодого мяса всегда охочи. Ты парнишка умный и смазливый, такие всегда в цене! Ну а если не выкрутишься и не заплатишь… Тогда готовься переехать к нам, на Северную окраину. Для грамотного парня у нас работа всегда найдется. На десять лет вперед!

Он похлопал Ивана по щеке грязной шершавой ладонью. Несильно, но унизительно до омерзения.

— Десять дней у тебя, писака. Думай да пошевеливайся.

Второй громила, молчавший все это время, хрипло усмехнулся. Они развернулись и неспешно пошагали из переулка, растворившись в сгущающихся сумерках.

Иван медленно сполз по стене, едва не опустившись на колени. Остановило только понимание, что земля грязная, а приличная одежда у него одна. Его трясло — и от адреналина, и от ярости, и от жгучего голода, обострившегося после пережитого шока. Он сжал кулаки, чувствуя, как тонкие чужие кости хрустят в суставах. Ван И был слаб. Ван И был наивен. Ван И позволил себя загнать в угол и… сдался. Сломался и умер. У него были на то все основания.

«А у меня — нет, — прошипел Иван сквозь стиснутые зубы, поднимаясь на ноги дергаными резкими движениями. — Я не лягу и не умру. И уж тем более не стану чьим-то рабом!»

Он потер ладонями лицо, приходя в себя. И что теперь делать? Семь гуаней его жалованья — это семь тысячных связок медных монет. Примерно семь лянов серебра, смотря какой сейчас курс. Вообще, медный гуань должен обмениваться на серебряный лян один к одному, но политика, инфляция, порою медь дорожает, порою дешевеет… Неважно, все равно у него нет ни сорока шести медных гуаней, ни такого же количества серебряных лянов — симпатичных слитков-лодочек. Бумажных ассигнаций, впрочем, тоже нет и не предвидится.

И вообще, до дня выплаты жалованья еще неделя, как услужливо подсказывает чужая память, а в кармане ни монетки. Уж вложился Ван И в экзамен, так вложился! Чтоб ему, придурку, в следующем воплощении икалось! Чтоб он с Колеса Кармы слетел, дятел древнекитайский! Помер — а ты тут за него расхлебывай!

Он побрел к дому, уже не пытаясь игнорировать запахи еды. Теперь они казались не соблазном, а насмешкой. Мир вокруг — яркий, шумный, живой — обнажил свою истинную суть: он был системой тисков, где таких, как он, медленно перемалывали в пыль долгами и бесправием.

«Почему я согласился? — думал он, поднимаясь по скрипучей лестнице. — Почему не остался там, в той белой пустоте?»

. Вспомнилось обещание загробного чиновника. «Одна встреча с судьбой». Может, это как раз она? Встреча с дядюшкой Мо? Ох, не хотелось бы!

Не успел Иван войти к себе в каморку, как соседняя дверь открылась. На пороге стоял Ли Вэй с миской в руках, из нее тянуло аппетитным запахом тушеных овощей.

— Ну что, как день?! — И тут же веселая улыбка с его лица исчезла, сменившись сочувствием. — Эх, братец Ван… Ладно, заходи хоть поешь. Со мной можешь не церемониться.

Стыд, острый и жгучий, смешался с облегчением. Даже напрашиваться не пришлось, и так пригласили! Иван кивнул, не в силах выговорить ни слова, и шагнул внутрь. Тело само подсказало привычно сесть к столу возле окна. Ли Вэй протянул ему глиняную миску с горячей лапшой, в которой плавали кусочки овощей. У него, оказывается, в комнате имелась жаровня на угле — немалая роскошь по этим обстоятельствам! Да и вообще обстановка была не то чтобы богаче, но более уютной, обжитой. Пока Иван молча ел, чувствуя, как отпускает его напряжение, Ли Вэй поставил на жаровню чайник, пошевелил угольки и подсыпал свежих.

— Спасибо, Ли Вэй, — наконец выдохнул Иван, ставя на стол пустую миску. — Я… я верну. Как только смогу.

— Пустое, — отмахнулся сосед. — Лучше скажи, чего ты явился с таким лицом, словно призрака увидел? Неужели на службе так замучили?

Иван заколебался. Не признаваться же сразу во всем! Что мир чужой, что уже в первый день навалилось всякое, что внутри то и дело тоскливо скулит память по прежней жизни, где все было просто и понятно! А теперь еще и страх, что он не справится… Долговой договор — это полный трындец! Долгового раба нельзя открыто убить, зато все остальное — можно. Наказывать по своему усмотрению, даже пытать, забить до смерти, перепродать другим хозяевам… Рабство — билет в один конец, даже если раб найдет деньги на выкуп, хозяин всегда может многократно увеличить сумму, заявив, что лечил больного раба и вообще заботился, как о родном сыне, тем самым понеся убытки.

— Долги… — буркнул Иван, глядя в стол. — Вот, напомнили мне о них. Дядюшка Мо, знаешь такого?

— Кто же эту старую гиену не знает? — хмыкнул Ли Вэй. — И много уже накопилось?!

Иван поморщился, но заставил себя ответить честно:

— Сорок шесть гуаней! И срок — десять дней!

— Задница Матушки Сиванму! — выдохнул лекарь. Зажал рукой рот, покосился куда-то на потолок, а потом поспешно и льстиво добавил, убрав руку: — Благодатнейшая и прекраснейшая!

Иван, несмотря на гнусное настроение, чуть не фыркнул.

— Да-а-а… — протянул Ли Вэй, посерьезнев. — Сорок шесть гуаней это… Ну допустим, лянов пять серебра у меня отложено. Серебро сейчас в хорошей цене, на шесть гуаней спокойно поменяем. Но остальное?!

— Нет-нет! — запротестовал Иван. — Этого еще не хватало! Вот не думай даже, слышишь?! Ты последних денег лишишься, а этот кровопийца их как проценты посчитает! Я что-нибудь придумаю!

— Что тут придумаешь? — снова вздохнул лекарь. — Дядюшка Мо, он ведь не сам по себе, он на таких людей работает, которые тебя где угодно найдут. Можно, конечно, совсем в глушь забиться да имя сменить, но разве такова твоя судьба, братец? Потом всю жизнь в страхе жить, в столицу носа не показать?

— Не выход, — кивнул Иван. — Я попробую договориться об отсрочке. Ли Вэй, помоги мне найти работу. Любую, лишь бы на вечера или на выходные. Я могу переписывать, считать… Да хоть двор мести или таскать что-нибудь!

Он перехватил скептический взгляд Ли Вэя и тоже с отвращением взглянул на свои тонкие запястья. Да уж, по местным канонам красоты Ван И — симпатичный парень, но к работе грузчиком или дворником приспособлен отчаянно плохо!

— Что угодно, — повторил он упрямо. — Лишь бы не бросать пока работу в Управе и начать понемногу выплачивать долг.

Ли Вэй задумался, почесывая щетину на подбородке, и неуверенно промолвил:

— Работу… я поищу. У меня знакомые есть в аптекарской гильдии, может, им счетовод понадобится. А ты пока не вздумай свалиться с голоду и не делай глупостей. Вот что, завтракать и ужинать будешь ходить ко мне. Хоть каждый день, пока не встанешь на ноги!

Иван почувствовал, как комок подступает к горлу.

— Спасибо, — снова сказал он, не зная, что еще сказать, а потом, уловив подсказку памяти, встал и низко поклонился.

Вернувшись к себе, он устроил в каморке тщательный обыск. Вытряхнул сундук, ощупал каждую складку в одежде, заглянул во все щели, поднял соломенную циновку на лежанке. Он искал спрятанные монеты, забытые ценности, что угодно! Но кроме одежды и письменных принадлежностей, в комнате не было ничего, что можно продать хотя бы за горсть меди. Чайник — и тот с треснувшей крышкой!

Иван погасил лампу и упал на жесткую лежанку, чувствуя, что устал до озноба. Сорок шесть гуаней. Цифра пылала в темноте перед глазами. Долговое рабство. Он зажмурился, пытаясь выкинуть это из головы. План был прост: выжить завтра. Потом — послезавтра. Работать в Управе, не вызывать подозрений. Ждать, пока Ли Вэй что-нибудь найдет. Если за десять дней этого так и не случится, либо валить из города, либо договариваться со старым упырем. Тонкий мостик над пропастью, но другого пока нет!

* * *

Утром ранняя пташка Ли Вэй разбудил его и выдал пару булочек с чашкой свежезаваренного чая. Оказалось, он по утрам ходит на рынок, чтобы поставить иглы паре старушек с больными суставами. Бабульки благодарят лекаря домашней выпечкой, и всем хорошо! В том числе одному незадачливому попаданцу… После завтрака Ли Вэй умотал по своим делам, а Иван отправился на службу, про себя радуясь, что Ли Цзюня забрали из канцелярии. Флаг ему в руки, барабан на шею!

Увы, сегодня укрыться в кладовой не получилось, причем именно из-за павлина-конкурента! Отсутствие Ли Цзюня сказалось на работе так, что уже через час Ивана выдернули из архива, и старший писец Чжан, хмуро побарабанив пальцами по столу, изрек:

— Нечего там пыль глотать, пока здесь работа стоит!

Так Иван снова оказался на месте Ван И, в перекрестье насмешливых и презрительных взглядов дражайших коллег.

Первые часы работы закономерно обернулись адом. Он тонул в специфических оборотах налоговых ведомостей, его рука то замедлялась до боли, когда он пытался сознательно контролировать почерк, то, сорвавшись в беглое письмо, делала нелепые ошибки в знаках. Кое-что Иван ухитрился вовремя переписать, но когда он вместо «десять дань риса» написал «десять дань проса», то Чжан, проверяя, взревел так, что с потолка осыпалась пыль:

— Ты что, ослеп?! Или мозги в колодце утопил?! — Старший писец швырнул испорченный лист ему на стол. — Переписывай! И чтобы до вечера вся стопка по сбору с Чанпина была готова!

Иван молча кивнул, чувствуя, как уши горят от стыда и злости, и принялся исправлять оплошность.

Остальные пять писцов наблюдали за этой сценой с нескрываемым интересом, а кое-кто и с ухмылками. Пользуясь чужой памятью и тихими разговорами вокруг, Иван быстро разобрался, кто есть кто, и уяснил расстановку сил. Молчун Лу Бао, самый старший из писцов, седой и высохший, не обращал ни на кого внимания, работая монотонно и безупречно, как копировальный аппарат. Фэн Гу, толстячок средних лет, напротив, оказался болтуном-острословом, а молодой Хуа Цзе, остроглазый парень с лицом, испещренным шрамами от прыщей, его подпевалой. От этих двоих было больше всего шума, и Чжан не раз их одергивал. Вэнь и Вэй, два брата, похожие друг на друга, как две капли туши, особыми умениями не блистали, но с работой кое-как справлялись, а большего от них никто и не ждал.

Вообще, кроме Ван И да покинувшего их Ли Цзюня, больше сюцаев в канцелярии не было, даже Чжан оказался всего лишь опытным писцом без особого образования. Поэтому к паре «ученых» коллеги испытывали яростную смесь зависти и неприязни — к их образованности, к их амбициям, к самому статусу «талантливого мужа». Теперь, когда Ван И «упал», а Ли Цзюнь «взлетел», это чувство выплеснулось наружу.

После обеда, на который Иван опять не пошел, отговорившись работой, к его столу завернул Фэн Гу.

— Братец Ван И! — начал Фэн с такой милой улыбкой, что Иван разом насторожился. — У меня тут срочный отчет по мостовым сборам. Поможешь?

— Извини, — сухо ответил Иван, не отрываясь от своего свитка. — У самого срочная работа по Чанпину от господина Чжана. Не успею.

— Ну, может, чуть позже? — не унимался Фэн. — Когда свое доделаешь? Всегда ведь помогал! Куда нам, неученым, до твоего мастерства?

«То-то вы меня за дурака держали, — желчно подумал Иван. — Известное дело, кто везет, того и погоняют. Но хоть относились бы по-человечески! Я, значит, вам „всегда помогал“, а вы мне что? Хоть бы маньтоу с обеда принесли!»

— Не могу, — с деланым огорчением сообщил он, указывая на стол. — Вон, сколько работы!

Фэн Гу фыркнул и отошел, а Иван заметил, что братья Вэнь и Вэй переглянулись. Перед концом дня на него еще раз попытались свалить чужую работу, на этот раз исчерканный до безобразия лист принес Хуа Цзе.

— Братец Ван И, помоги по-дружески! — сходу начал он. — Перепиши, а я в долгу не останусь!

— Как обычно? — невозмутимо поинтересовался Иван, даже не прибегая к памяти Ван И.

И угадал.

— Это ты про что? — захлопал глазами коллега, так удивляясь, будто с ним письменный стол заговорил.

— Про «как обычно», — уточнил Иван, мельком глянув на корявые записи, присланные каким-то сельским старостой. — Помнишь, как ты в прошлый раз в долгу не остался?

— Нет… — с еще большим удивлением отозвался Хуа Цзе.

— Вот и я не помню, — с каменной физиономией согласился Иван. — Отойди, пожалуйста, свет загораживаешь.

Возможно, обострять отношения не стоило, но Ивана злило долготерпение Ван И, который годами безропотно помогал, а то и просто делал чужую работу, не дождавшись ни помощи в ответ, ни хотя бы искренней благодарности. И вообще, распоряжения начальства он выполняет, Чжан ему ничего дополнительно не поручал, вот и отвалите!

Когда зазвонил колокол, возвещавший окончание работы, на столе Ивана не было ни одного недописанного документа, хотя далось ему это нелегко, руки дрожали, а пальцы сводила судорога. Стопку ведомостей по Чанпину, приведенную в идеальный порядок, он отнес писцу Чжану. Тот бегло проверил и уронил:

— Свободен.

Вслед за Иваном к столу старшего подтянулся Лу Бао и тоже сдал свою норму, а Фэн Гу, признанный лидер остальной четверки, возмущенно воскликнул:

— Господин Чжан, что же это такое? Если Ван И закончил, пусть останется и поможет нам!

— Меньше болтать надо было, — отрезал хмурый Чжан. — Тогда и с работой управились бы в срок. Захочет помочь — пусть остается, а хочет уйти — его право.

— Да что ему делать дома? — продолжал возмущаться Фэн Гу при молчаливом одобрении остальных. — Молодой, семьи нет еще, пусть поработает!

— Как это нечего делать? — не выдержал Иван. — Я к новому экзамену готовиться буду!

Фэн Гу как раскрыл рот, так и закрыл его. Потом открыл и закрыл снова, напоминая толстую лупоглазую рыбу, хватающую воздух вместо воды.

— Как… экзамену… — выговорил, наконец, он. — Это как же…

— Меня оболгали, — твердо сказал Иван, запинав подальше бурлящие обидой и стыдом эмоции Ван И. — Я сдавал экзамен честно и понятия не имею, кто мне подбросил проклятую записку. А значит, я должен сдать еще раз. Через три года — значит, через три года. Зато получше подготовлюсь.

— Ли Цзюня догнать хочешь? — съязвил Хуа Цзе. — Так все равно не получится, он-то через три года уже на столичный экзамен пойдет.

— Мне до господина Ли никакого дела нет, я о себе думаю, — парировал Иван с показной безмятежностью, которой совершенно не испытывал. — И свободное время для подготовки мне очень даже пригодится. Господин Чжан, я могу идти?

Он повернулся к старшему писцу и поклонился, тот ответил кивком, глядя на Ивана с задумчивым удивлением.

* * *

На следующий день его стол оказался залит тушью, а кроличья кисть, старенькая, но еще очень хорошая, была сломана пополам. Иван только зубами скрипнул, а господин Чжан нахмурился, обведя подчиненных тяжелым взглядом.

— Как же это?! — посетовал Хуа Цзе, широко раскрыв глаза и покачав головой. — Братец Ван И, кто же тебя так не любит?! Хорошо, что мы вчера все вместе уходили, а то как оправдались бы?

— Вместе, это верно, — буркнул Чжан на вопросительный взгляд Ивана. — И канцелярию я сам закрывал.

— Наверное, злые духи? — предположил то ли Вэнь, то ли Вэй. — Они, говорят, так и липнут к смутьянам да гордецам!

— Ох, я встречу того духа, — процедил Иван. — Ох, отмечу его в ухо…

Удивительным образом знакомая строчка из прежней жизни прекрасно легла на китайский, как будто ее на литературном вэньяне и придумали.

Под взглядами коллег, задумчивыми, злорадными и равнодушными, он заглянул в кладовую, нашел ветошь, деревянное ведро, плеснул в него воды из кувшина и принялся отмывать стол…

Ну что ж, зато с дополнительной работой к нему больше никто не подходил. Ничего ценного у Ивана и так не было, документы он решил без присмотра не оставлять, а новую кисточку ему выдал Чжан. Причем, покопавшись в своих запасах, отыскал такую же кроличью, уж он-то понимал, насколько писец привыкает к своей кисти.

И, разумеется, на обед Иван опять не пошел, с вожделением думая про ужин, который ждет его у Ли Вэя.

* * *

Так прошло три дня. Срок выплаты долга неумолимо приближался, а способ достать деньги по-прежнему не придумывался. Иван решил дождаться конца десятидневья, когда ему полагался выходной, и самому поискать работу. Голод по-прежнему был его постоянным спутником. Он приходил на службу, позавтракав у Ли Вэя кашей или булочкой, а потом работал до вечера, игнорируя урчание в желудке и запахи, доносившиеся с улицы. На обед не ходил, его уже и звать перестали, а вечером Ли Вэй делил с ним лапшу или миску риса с маринованными овощами. Жутко хотелось мяса и чего-нибудь сладкого, все-таки к такому скудному рациону Иван не привык чисто психологически, а тело Ван И было порядком истощенным. Но он терпел, понимая, что и так повезло!

На четвертый день перед самым обеденным колоколом в канцелярию, как свежий ветер в затхлую комнату, влетел Ли Цзюнь. Он был в новом изумрудно-зеленом халате тонкой выделки, пояс увешен бирками, печатями и парой массивных связок ключей.

— Братья! — возгласил он, окидывая зал победным взглядом. — Скучаете без меня? Господин Чжан, мое почтение!

Народ оживился, даже вечно угрюмый Лу Бао поднял голову. Ли Цзюнь гоголем прошелся по канцелярии, и траектория его пути закономерно закончилась у стола Ивана.

— А, Ван И! — остановился он рядом и небрежно заглянул в бумаги. — Слышал, господин Чжан тебя недавно отчитывал? Ничего-ничего, привыкнешь. Не всем же быть учеными и чиновниками, кому-то и мешки риса считать нужно да камни для ремонта мостов.

Иван медленно положил новую кисть, поднял на него взгляд. Глаза Ли Цзюня светились едким сладким торжеством.

— Спасибо за заботу, — ровно сказал Иван. — Рад, что у тебя все хорошо.

— О, больше, чем хорошо! — Ли Цзюнь расцвел улыбкой. — Господин Гао — человек глубочайшего ума и проницательности. Ценит усердие и быстроту. Мы уже разобрали дела по поставкам риса за прошлый год, сейчас готовим представление в столицу. Работа, знаешь ли, государственной важности! Не чета вот этому!

Он небрежно ткнул пальцем в кипу бумаг на столе Ивана, господин Чжан предупреждающе хмыкнул. Наверное, не оценил высокомерие, с которым Ли Цзюнь говорил о своих прежних обязанностях.

— Поздравляю, — так же бесстрастно отозвался Иван, возвращаясь к работе.

Ли Цзюнь еще немного помедлил, понял, что больше ничего не дождется, и обратился к остальным:

— Порадуйтесь вместе со мной, братья! — воскликнул он, улыбаясь и кланяясь. — Господин Чжан! — Последовал еще один поклон, все-таки Ли Цзюнь не был дураком и плевать в колодец явно не собирался. — Примите благодарность этого скромного цзюйчжэня! Ваша забота и наставления привели меня к успеху!

— О, так результаты уже пришли? — откликнулся старший писец. — Мои поздравления, господин Ли! Теперь-то ваша судьба надлежащим образом повернется к лучшему!

Он встал и с достоинством поклонился. Разумеется, не самому Ли Цзюню, а его новому ученому титулу, который разом вывел поганца на запредельную для простых писцов высоту. Китай…

Иван только вздохнул про себя, и на душе стало еще паршивее. Сияющий Ли Цзюнь принимал поздравления, бывшие коллеги обступили его, кланяясь и упрашивая не забыть их, когда господин Ли достигнет величия.

— Господин Чжан, младшие братья мои! — Ли Цзюнь сцепил перед собой руки, ненавязчиво демонстрируя новенькую каменную бирку на поясе — тот самый вожделенный знак цзюйчжэна. — Позвольте угостить вас всех за мою удачу! В харчевне «Золотой карп» для нас уже готовят стол! Хозяин лично обещал сделать утку по-столичному и свинину на вертеле.

Гомон стал еще радостнее. Иван покопался в памяти, но Ван И про эту харчевню ничего не помнил. Явно она была ему не по карману. Не то что личному секретарю господина Гао и новоиспеченному цзюйчжэну.

«Завидуешь? — спросил себя Иван и честно ответил: — Возмущаюсь! Если б не какая-то гнида, сейчас Ван И был бы если не на месте этого павлина, то довольно близко и не хуже. Зато я никогда бы не попал сюда… Вот теперь даже не знаю, к добру это или к худу? Часики-то тикают, долг растет…»

— Ван И, ты, конечно, тоже идешь? — с фальшивой сердечностью спросил Ли Цзюнь, и писцы примолкли, жадно ожидая ответа.

— Благодарю, но нет, — Иван покачал головой, не поднимая глаз от очередного документа. — Работу нужно доделать.

— Как знаешь! — с торжествующей легкостью ответил Ли Цзюнь. — И правда, тебе теперь только на старание рассчитывать. Ну что, братья, идем?

Канцелярия опустела, Иван остался один в гулкой тишине, над столом, заваленным чужими цифрами и проблемами. Голод сжал желудок в тугой болезненный узел. Утка по-пекински… Он даже представить не мог, как она сейчас пахнет!

Вдруг он услышал шаги. Это вернулся старший писец Чжан. Он что-то искал у себя в ящиках, кряхтя и роясь в бумагах. Потом подошел к Ивану и молча шлепнул перед ним на стол небольшой сверток в чистой полотняной салфетке.

— На, — буркнул он. — Жена испекла, а я с утра не голоден был. Теперь на обеде у Ли Цзюня и так наемся. Не выбрасывать же!

Иван развернул салфетку. Там лежала румяная булочка-маньтоу, дурманно пахнущая медом и какими-то пряностями.

Он поднял глаза на Чжана и встретился с ним взглядом. В усталых глазах старшего писца мелькнуло нечто, далекое от обычной его начальственной суровости. Что-то вроде понимания. Или памяти о том, каково это — быть молодым, голодным и загнанным в угол.

— Спасибо, господин Чжан, — тихо, но четко сказал Иван.

— Да ладно тебе, — отмахнулся тот, уже выходя. — Работу делай. И ошибок больше не допускай.

Дверь захлопнулась. Иван сидел один, держа в руках теплую булочку. Пахло домом. Пахло тем, чего у него здесь не было и, возможно, никогда не будет. Ком застрял в горле.

Он думал о Ли Вэе, который делился с ним последней миской лапши. И вот теперь Чжан, суровый и вечно недовольный, проявил такую же негромкую человеческую доброту. В этом жестоком, пропитанном иерархией и конкуренцией мире ему уже встретились два по-настоящему хороших человека. Это не делало долг меньше, а угрозу рабства — нереальней. Но это зажигало слабый теплый огонек во тьме его положения. Не все здесь были Ли Цзюнями и дядюшками Мо.

Он медленно отломил кусочек булочки и положил в рот. Она была невероятно вкусной.

Глава 5. Старые и новые знакомые

Дорога домой в тот вечер показалась Ивану короче и светлее, а может, он просто привык уже к местным переулкам, кривым, грязным и безусловно опасным. Впервые в круговерти последних дней он задумался, что это за город? Восточная столица — звучит гордо, но ни о чем конкретном не говорит. Уже понятно, что это не Китай его мира, но, если основные географические условия здесь такие же, а экономика и политика в целом совпадают, значит, развитие мира шло теми же путями. Эх, у кого бы выяснить кучу вещей, которые никак нельзя просто спросить?! Ведь не может образованный писец, почти чиновник, не знать расположение и историю столицы! Спасибо, хоть имя династии и девиз нынешнего правления в документах нашел…

Страх перед рабством не ушел, но слегка отступил, его вытеснило ощущение тепла от простого жеста старшего писца Чжана. Это тепло согрело Ивана изнутри, заставляя одиночество и отчаяние ненадолго отступить. Уличный воздух, напоенный запахом жареного кунжута и сандалового дыма из домашних алтарей, казался ему не таким душным и тяжелым, как раньше, а крики разносчиков и скрип телег звучали понятно и уже знакомо, почти привычно. Мир вокруг определенно не был сплошной враждебной пустыней. В нем встречались оазисы, которые следовало ценить и за которые стоило бороться.

Он даже позволил себе помечтать, подходя к дому, что когда-нибудь угостит господина Чжана в ответ. Необязательно в «Золотом карпе», для начала вполне сойдет обычная чайная, где подают пельмени-цзяоцзы с соевым соусом и тертым имбирем. В животе заурчало, словно предлагая отправиться туда прямо сейчас, и Иван едва не рассмеялся — нет, сначала нужно разобраться с текущими проблемами, а уж потом праздновать избавление от них.

Ли Вэй встретил его на пороге своей комнаты. За спиной лекаря в горшке на углях булькала какая-то темная, горьковато пахнущая микстура. Память Ван И отозвалась слабым всплеском: именно из-за этой домашней лаборатории они с Ли Вэем не поселились вместе, хотя так пришлось бы вдвое меньше платить за комнату. Но один вечно учился по ночам, а второй варил вонючие зелья…

— Заходи, братец Ван, — кивнул ему лекарь. — Сегодня мои больные расщедрились, погляди, какие у нас лепешки на ужин! А еще есть немного риса с маринованными сливами и даже… — Он сделал театральную паузу. — Тушеная говядина! Дядюшка Цзе из мясной лавки отблагодарил, я ему нехороший нарыв удачно вскрыл. Признаться, я тебя еле дождался, так прекрасно все пахнет!

Иван сильно сомневался, что в едком запахе зелья можно различить ароматы еды, но из вежливости промолчал. Чем бы ни воняло лечебное варево, все равно есть хотелось так, что кишки в узел заворачивались. А говядина, Ли Вэй не зря так гордится, здесь очень дорогое мясо, далеко не каждому по карману даже в праздник. Сняв поношенные уличные туфли, он аккуратно поставил их у порога и прошел в комнату. Уютно все-таки у соседа, не то что у него самого. Шерстяное одеяло на кровати прошито по краю цветными нитками, на полу — пестрый лоскутный коврик и даже чашки для еды веселенькие, с росписью. Хороший врач — он и в другом мире хороший врач, умные люди такого ценят и благодарят по достоинству.

— Я тут насчет работы кое-что узнал… — заговорил Ли Вэй, когда еды изрядно убавилось, а вместо котла на жаровне медленно закипал чайник. — Есть одно дело, да только, боюсь, не подойдет оно тебе. С одной стороны, вроде бы и годится, но с другой…

Он замялся, но Иван уже вскинулся от надежды, смешанной с тревогой.

— Какая работа? Где? Я возьмусь! — выпалил он.

— Не торопись… — Ли Вэй снял чайник с углей и разлил кипяток в пиалы-гайвани, накрыв их крышками. — Несколько дней назад появился у меня новый пациент. И не из рыночного люда, к которому я привык, а человек совсем иного склада. Почтенный Вэнь-лао — даос, бывший охотник на нечисть. Когда-то бродил по стране, помогая всем, кто нуждался в его ремесле, а теперь вот вернулся в столицу. Правду сказать, вернуться ему пришлось. Годами стар, да и здоровье уже не то. Внутренние органы изношены так, что почтенный Вэнь-лао держится среди живых только своим искусством управления ци — да отчасти моей скромной помощью…

Ли Вэй снял крышку с гайвани, вдохнул аромат чая и продолжил:

— Увы, с постели он уже не встает. Я могу лишь немного облегчить его боль и поддержать разум, но почтенный Вэнь-лао и сам знает, что дни его сочтены. Месяц, самое большее — два, и мы проводим его в Желтые земли, передав попечению Загробной Канцелярии…

Иван вздрогнул, услышав про тех, от кого ему велели держаться подальше. Но он-то пока помирать не собирается, верно?

Чтобы скрыть мгновенное замешательство, он пригубил чай, который Ли Вэй заваривал замечательно.

— В общем, днем за ним присматривает одна вдова, добрая и умелая женщина, знающая, как ухаживать за такими больными. Моет, кормит, меняет постель и белье. Но быть при нем безотлучно она не может, и ночью он остается один. Сам понимаешь, это не дело. Больному нужно иногда подать воды, поправить одеяло, если сбросит в беспамятстве, помочь с оправлением надобностей.

Работа сиделки у постели безнадежно больного старика. Ночная смена. Судно, тяжелый запах лежачего больного… Иван сглотнул. Это хуже, чем таскать мешки. Только вот мешки он как раз и не сумеет таскать — телосложение Ван И следовало назвать скорее теловычитанием!

— Но и это не все. — Ли Вэй поставил пиалу и посмотрел на Ивана пристально. — Старик страдает не только параличом. Его мучает бессонница. Не та, что от боли, а та, что от тоски ума. Представь, он, привыкший совсем к иной жизни, целыми днями и ночами просто… лежит! Понятно, что мысли кружатся в голове, не давая покоя. Вот он и попросил найти не просто слугу или еще одну сиделку. Ему нужен… собеседник. Тот, кто сможет читать ему вслух или просто рассказывать истории. Чтобы голос, заполняя тишину, отгонял и призраков, и черные думы. Видишь ли, братец Ван, любой бедняк за хорошую плату сможет подать судно. Но найти того, кто с ходу прочтет и объяснит иероглифы из «Книги Перемен» или вспомнит строфу Ли Бо… Для этого нужно образование. Именно поэтому я подумал о тебе.

— Платит он хорошо? — спросил Иван.

— Прилично, — кивнул Ли Вэй. — Не очень много, но серебряный лян в неделю обещает. И кормить будет тем, что ему самому вдова готовит. Вечером — ужин, перед уходом — завтрак. «Лучше потратить последние монеты на живой голос, чем унести их с собой в молчаливую могилу», — так он сказал мне.

Четыре ляна. Мало! Один только ежемесячный процент дядюшке Мо — почти два с половиной! С другой стороны… В управе ему платят семь лянов жалованья. Из них большая часть уходит на еду. Пусть Ван И не позволял себе ничего лишнего, но даже чашка лапши на рынке стоит несколько медяков. Здесь же обещают кормить, а значит, два-три ляна он точно сэкономит. Можно будет не только проценты платить, но и основной долг понемногу отдавать, а это совсем другой расклад!

Иван представил целый день в душной канцелярии, а потом вторую смену. Не то чтобы он общался с такими больными, но за стеной жила семья, где много лет лежала парализованная бабушка. А стены в их многоэтажке были чуть ли не картонными, так что наслушался он многого. Жуткая участь и для самого больного, и для окружающих.

— Не выдержишь, — будто подтверждая его мысли, вздохнул Ли Вэй. — Днем работать, ночью не спать — за месяц сам уйдешь в Желтые Земли, даже если кормить будут прилично. Зря только тебя обнадежил, не стоит оно того. Да ты не расстраивайся, братец Ван, отыщем тебе что-то другое…

Иван закрыл глаза. Перед ним как живое всплыло лицо дядюшки Мо, увиденное прежним Ван И, потом шеи коснулось холодное лезвие ножа, ноздрей — гнилая вонь… Он услышал торжествующий голос Ли Цзюня, зовущего отмечать свой успех. Почувствовал вкус домашней булочки от Чжана. Да, можно просто плыть по течению на чужих условиях, но стоило ли тогда просить новую жизнь? Пора делать собственный шаг. А еще парализованный старик вряд ли откажется пообщаться — и можно будет невзначай узнать о своем новом мире то, что не спросишь у Ли Вэя и сослуживцев!

И всего-то надо продержаться пару недель, может, месяц, пока он не найдет или не придумает более выгодный способ заработать!

— Давай-ка я с ним поговорю? — сказал он вслух. — Всю ночь не спать — это я точно не смогу, не стоит и обещать. Но если читать вечером, то почему бы и нет? Или я могу идти из управы прямо туда, дремать два-три часа, если найдется место, а потом ночью и посидеть можно!

Ли Вэй с сомнением покачал головой. Иван и сам понимал, что звучит это… не очень. С другой стороны, а что еще делать? За эти дни они с соседом перебрали все, более-менее подходящее. Места писцов на рынках и в чайных не просто заняты, на них очередь! В домашние учителя не пойдешь — возраст и репутация не те, да и времени это требует куда больше, чем у него найдется. Вот и выходит, что нужно искать что-то особенное!

— Лян в неделю и ужин с завтраком, — напомнил он лекарю его собственные слова. — Они мне сейчас очень нужны! А с пациентом постараюсь договориться. Все равно это лучше, чем оказаться в рабстве у дядюшки Мо!

— Ладно, — вздохнул все еще не убежденный сосед. — Но учти, увижу, что с ног падаешь или равновесие ци нарушено, сам с почтенным Вэнь-лао поговорю. Не дело из-за тоски да бессонницы другого человека к предкам тянуть. И вот еще, давай-ка я тебе еды с собой соберу, — нахмурился он еще сильнее. — Сегодня там на тебя точно не готовили, утром ко мне зайти не успеешь, а без завтрака в управе от тебя толку не будет, это я тебе как лекарь говорю.

* * *

Луна над Восточной столицей была похожа на тусклую выщербленную монету, брошенную на черный шелк неба. Ее света не хватало, чтобы разогнать густые, сползающие со стен тени. Город спал, только в редких окнах еще горели огни, да кое-где фонари в богатых кварталах маячили, как корабли-призраки в море ночи. В лабиринтах же окраинных переулков почти везде царила кромешная тьма, пахнущая стоячей водой канав, дымом домашних печей, ремесленными отходами и прочими приметами большого города.

Именно таким переулком, старательно прокладывая путь от одного тускло мерцающего окна до другого, шел Цяо Лун, мелкий чиновник из Управы городского благоустройства. На ходу он покачивался, от него пахло крепким рисовым вином, жареным мясом и глупой, беззаботной радостью. Вечер в харчевне «Весенний цветок» удался: пара друзей, пара кувшинчиков цзю, много еды и шуток… Голова гудела приятной тяжестью, в груди было тепло, а в желудке уютно устроилось все, чем их потчевал дядюшка Ву. Изредка похихикивая, Цяо Лун напевал себе под нос похабную песенку, мечтая о мягкой постели и упругих прелестях своей служанки.

Вот только путь до дома почему-то показался вдвое длиннее обычного. Он свернул не туда, потом еще раз, и вот он уже в каком-то сыром незнакомом закоулке. «Матушка Сиванму, где это я?» — пробормотал он, спотыкаясь о скользкий булыжник. Рука невольно дернулась, чтобы опереться о стену, но вместо холодной штукатурки наткнулась на что-то мягкое, податливое.

Цяо Лун отдернул руку и присмотрелся. В глубокой тени, под самым выступом крыши, лежала темная бесформенная куча. Луч вовремя выглянувшей из-за тучи луны осветил бледное лицо.

— Эй, друг, будешь тут спать — помрешь от простудной хвори, — заявил Цяо Лун с пьяной снисходительностью, толкавшей помочь такому же загулявшему, но менее крепкому бедолаге.

Он наклонился, тряхнул незнакомца за плечо. Тело качнулось безвольно и как-то слишком уж тяжело.

По спине Цяо Луна поползли мурашки. Он замер, прислушиваясь. Ни храпа, ни бормотания. Только шорох его собственной одежды да далекий лай собак. Дрожащими пальцами он потянулся к лицу лежащего и коснулся его — кожа оказалась холодной, прямо-таки ледяной!

Цяо Лун отпрянул, споткнулся и едва не упал сам. Страх стиснул горло, и только поэтому недавно съеденные закуски не вылетели наружу. Он оглянулся по сторонам — переулок был пуст и безмолвен, дома смотрели на него слепыми темными окнами.

Задыхаясь, он оттолкнулся от стены и бросился бежать, не разбирая дороги. Его туфли громко шлепали по камням, на бегу он подвывал и поскуливал, поминая благих богов и жалуясь на судьбу, направившую его именно этой дорогой.

Едва эхо бегства Цяо Луна затихло, растворившись в ночи, из тени глубокой ниши в стене напротив вышли двое.

Первый выглядел довольно молодым, его лицо, лишенное усов и бороды, могло принадлежать человеку, еще не достигшему трех десятилетий отроду, на бледной коже черными опалами темнели глаза, тяжелые веки были подкрашены, а брови — изящно подрисованы и выщипаны, чтобы придать им модный при дворе силуэт «хвост ласточки». Но если бы кто-то поймал его взгляд, он бы понял, что молодость и придворные привычки — всего лишь маска, скрывающая истинный возраст и характер.

Темно-синий шэнъи из тончайшей шерсти сидел на человеке безупречно, как и все остальное одеяние, простой пояс подчеркивал тонкий стан и широкие плечи, а ножны с мечом и несколько бирок, висевшие на нем, могли принадлежать как воину, так и чиновнику. Впрочем, прическа из двух узлов, несколько старомодная, но при этом утонченная, указывала, что ее обладатель идет путем скорее кисти, чем меча, и не чужд изящным искусствам.

В грязном темном переулке этот человек смотрелся так же странно и неуместно, как драгоценная нефритовая статуэтка на прилавке старьевщика.

Рядом с ним, почтительно держась на полшага сзади, шел второй. Высокий и широкоплечий, лет сорока с небольшим, со смуглым лицом, изборожденным шрамами, вот он точно являлся воином — никаких сомнений. Одет он был в удобную черную куртку и штаны, на поясе тоже имел меч, но никаких табличек — вместо них там висели длинный нож и увесистый кистень с удобной рукояткой. В руке этот человек держал фонарь, и стоило ему со спутником выйти в переулок, за промасленной бумагой сам собой вспыхнул странный голубоватый огонек. Он осветил идущих и дорогу перед ними на пару шагов, но дальше его свет мерк и терялся, так что со стороны казалось, будто никакого фонаря там нет и в помине.

Двое не спеша подошли к телу. Первый опустился на корточки, не жалея полы дорогого одеяния, протянул руку и повернул лицо мертвеца к свету. Второй поднял фонарь немного выше, чтобы полностью осветить тело. Перед ними лежал молодой человек, одетый как чиновник невысокого ранга, в темный форменный шэнъи с бляхой городской управы на поясе. Лицо — приятное, даже красивое, не было искажено ужасом, напротив, оно выглядело спокойным и умиротворенным, на губах застыла легкая улыбка. Только кожа выглядела странно, бледного воскового оттенка, она словно высохла изнутри, натянувшись на скулах и подбородке, подобно дорогой рисовой бумаге. А еще губы и веки — синевато-фиолетовые и тоже словно источившиеся, выдавали, что его смерть была неестественной.

— Пятый, — тихо произнес человек в темно-синем. — За последние два месяца. И срок между ними все меньше. Оно становится более жадным. Но осторожности не теряет.

Он стянул с руки тонкую черную перчатку и провел над мертвецом ладонью. В призрачно-голубом свете фонаря воздух над телом дрогнул, словно от жары, хотя на улице было по-ночному прохладно. Одежда мертвеца вдруг стала прозрачной, позволяя осмотреть тело. Оно выглядело поразительно худым, словно истощенным голодом или недугом, но кожа под одеждой казалась чистой — ни крови, ни видимых ран. Человек убрал руку — и черное шэнъи мертвеца приняло обычный вид.

— И опять чиновник, — тяжело уронил второй. — У него, похоже, есть угодья, в которых он подбирает добычу. В этом проклятом городе столько чиновников, что пропади хоть сотня — никто особо и не заметит.

— Пожалуй… — задумчиво отозвался первый. — Но почему именно чиновник? Торговцев здесь не меньше. Понятно, что ему нужен кто-то сытый и ухоженный, полный жизненной силы. Высокородных господ хорошо охраняют, монахи и даосы берегутся сами, бедный люд зачастую истощен, много ли с них возьмешь?

— Если резать овец, то жирных, — поддакнул второй. — Может, он сам — чиновник? Вот и выбирает среди своих?

— Посмотри на бляху, — покачал головой человек в темно-синем. — Этот бедолага из Ведомства дорог и мостов. Первый был из Торговой Управы, второй — из Министерства Налогов и податей. Остальные тоже — кто откуда, если память мне не изменяет.

— Вам-то, господин Чжоу? — хмыкнул второй. — Когда это она вам изменяла? Ваша память верная, как уродливая старуха, на которую никто не позарится. Но это ж тогда получается, что у него в угодьях — вся столица?

— И что он очень осторожен, — отозвался тот, кого назвали Чжоу, поднимаясь. — Не охотится дважды в одном месте, переходит между ведомствами. Сослуживцы убитых знают лишь об одной смерти, а мало ли кто умер среди тысяч столичных чиновников? Вдобавок, он может не быть чиновником, а лишь казаться. Не так уж трудно достать форменное одеяние и бляху. Да, очень умная тварь.

В его ровном голосе прозвучал не обычный гнев, а ледяное презрение и темная глубокая ненависть. Он действительно ненавидел такой род нечисти. Не чудовищ, бушующих от боли или обиды, а расчетливых, подлых паразитов, убивающих безнаказанно и тут же прячущихся во тьме.

Издали донеслись приглушенные окрики, звон оружия и торопливые шаги. Патруль городской стражи. Их вел тот самый перепуганный гуляка, обнаруживший тело.

— Слишком поздно, — констатировал Чжоу Фэн, плавно отступая от тела. — Для него. И для нас на этот раз. Мы опять пришли на остывший след, а убийца на шаг впереди.

Он бросил последний взгляд на жертву. На лице выпитого тварью застыла слабая улыбка.

Они отступили вглубь переулка, растворяясь в тенях так же бесшумно, как и появились. Миг — и призрачный фонарь погас, оставив тело и мостовую вокруг него во тьме.

* * *

Старый даос Вэнь-лао поселился при храме Западного Благоденствия. Когда-то это был процветающий даосский монастырь на северо-западной окраине столицы, известный своей библиотекой и искусными каллиграфами. Но лет тридцать назад большая часть монахов перебралась в новый богатый храм под покровительством знатного рода, а старый пришел в упадок.

Теперь здесь проводят службы всего пару раз в месяц, да и те — силами нескольких монахов, приходящих из города. Иногда приходят местные жители — зажечь благовония и попросить об удаче. Но с каждым годом посетителей все меньше, недалек день, когда храм окончательно забросят. Уже сейчас двор и храмовый сад заросли диким бамбуком и сорной травой, главный павильон оказался полуразрушен, статуи Небесных Чиновников затянуло мхом.

Впрочем, целым остался небольшой отдельный дворик с кельей настоятеля, где и обосновался Вэнь-лао. В келье сохранилась печь, чтобы отапливать пару небольших комнат и готовить еду, во дворе — колодец-журавль. Вода в нем чистая, можно пить без опаски. Еще есть веранда, выходящая в сад, и пока еще лето балует ясной жаркой погодой, сыновья вдовы днем выносят Вэнь-лао на эту веранду прямо в кресле. Старый даос говорит, что ци, текущая в храме, исключительно благотворна, и Ли Вэй с ним полностью в этом согласен. Если больной считает, что вид заброшенного сада ему полезен, ни один вменяемый лекарь спорить с ним не будет.

— А еще у него в келье сплошные книги! — добавил Ли Вэй, рассказавший это все, пока они с Иваном шагали к Западной окраине, освещая себе путь парой фонарей. — Старые свитки, такие хрупкие, что тронь — рассыплются. Понятное дело, сиделке никто даже пыль с них вытереть не позволяет, но ты-то с книгами обращаться умеешь. Если попросишь, вряд ли Вэнь-лао откажет в позволении их почитать.

Дорога заняла больше часа, Иван старательно ее запоминал, с каждым шагом убеждаясь, что ходить отсюда на службу в Управу будет нелегко. Чем дальше они отходили от шумных кварталов, тем уже становились улицы, тем ниже и беднее были дома, тем чаще встречались небольшие заросли сосен и незнакомых Ивану деревьев с круглыми плотными листьями. Воздух постепенно очищался от запахов жаровен и человеческого пота, наполняясь ароматом сырой земли и хвои.

Наконец Ли Вэй остановился перед низкой, местами обвалившейся оградой из сырцового кирпича. За ней темнели островерхие крыши, цвет которых в темноте было не разглядеть. Над воротами висела потрескавшаяся табличка с иероглифами, которые Иван с усилием прочел: Сифу Гуань — Храм Западного Благоденствия.

— Готовься, братец. Здесь тихо, но… своеобразно, — предупредил Ли Вэй, отодвигая скрипучую, лишенную запора калитку.

Иван шагнул внутрь и замер. Его встретило не благолепие святыни, а глубокое запустение. Двор был похож на лоскутное одеяло из теней и лунного света, пробивавшегося сквозь редкие облака. Черные скелеты бамбука шелестели на ветру, а в центре, подобная застывшему темному пламени, высилась огромная старая сосна. Все, как и рассказывал Ли Вэй, но его рассказ не мог подготовить к этому ощущению грустного торжественного покоя.

Ли Вэй без колебаний повел его по боковой тропинке, в обход темного главного павильона, от которого веяло пустотой. Они вошли в маленький уединенный дворик, освещенный единственным фонарем на высоком столбе. Здесь царил иной порядок — бедный, но тщательный. Камни мостовой были подметены, у стены аккуратно сложены дрова. Из-за бумажного окна в одной из низких построек струился теплый тусклый свет масляной лампы.

Не успели они подойти, как дверь отворилась, и на пороге появилась плотная женщина средних лет в темной одежде. Увидев Ли Вэя, она облегченно вздохнула:

— О, господин лекарь, хорошо, что пришли. Только что отвар дала, уснул. Но сон у него слабый, то и дело просыпается и зовет… — Спасибо, тетушка Лянь. Можете идти. Вот уважаемый сюцай, о котором я говорил, — Ли Вэй кивнул на Ивана. — Если он не сможет остаться, я сам присмотрю на почтенным Вэнь-лао до утра.

Женщина окинула Ивана быстрым, оценивающим взглядом, но ничего не сказала, лишь поклонилась и, запахнув одежду, быстро засеменила прочь, растворяясь в темноте.

— Заходи, — тихо сказал Ли Вэй, пропуская Ивана вперед.

После ночной сырости теплота внутри встретила их ощутимо и плотно, как реальная преграда. Воздух в низкой продолговатой комнате был густым и сложным: горьковатый аромат лекарственных трав, сладковатый дым сандаловой палочки, запах старого дерева и, едва заметный, болезни. Похоже, тетушка Лянь знала свое дело, в комнате почти не пахло мочой, что при местных условиях следовало считать немалым достижением. Но все равно Иван по одному запаху мог бы сказать, что здесь кто-то долго и тяжело болеет. Такой он был… безнадежный.

В углу тлела та самая печь-кан, над ней висел медный котелок. У стены стояла простая деревянная кровать, а на ней под грубым, но чистым одеялом, лежал больной. От двери Иван отлично его видел в свете масляной лампы, стоящей на окне.

Лицо спящего старого даоса, покрытое сетью морщин, было бесконечно старым и спокойным, а дыхание — поверхностным и хрипловатым. Одна его рука, тонкая, с выпуклыми синими жилами под сухой пятнистой кожей, лежала поверх одеяла. Вторая была спрятана.

Пока Ли Вэй осторожно проходил внутрь и подбрасывал углей в печь, Иван отвел взгляд от больного и восхищенно воззрился на стены. Все они, кроме той, где стояла печь, были заставлены полками, а полки ломились от книг! Свитки в синих шелковых чехлах, стопки стеганых книг в бумажных обложках, отдельные листы, аккуратно перевязанные шнурком. Целая библиотека, немыслимое сокровище!

— Почтенный Вэнь-лао, — тихо, но четко произнес Ли Вэй, приближаясь к ложу. — Я привел своего друга, уважаемого сюцая Ван И.

Веки старика дрогнули и медленно поднялись. Иван встретился с его взглядом и поразился.

Даос выглядел развалиной, но его глаз это совершенно не касалось! Они были яркими и блестящими, как у молодого человека. Да что там, не у каждого молодого такие глаза! И еще в них немедленно загорелся острый живой огонек любопытства. Вэнь-лао разглядывал Ивана жадно и внимательно, даже с каким-то азартом. Так, как сам Иван мог бы рассматривать редкую рукопись или диковинку.

— Ван… И… — повторил старик. Голос был тихим, но внятным. — Сюцай… из Налоговой… Управы… Да?

Иван, застигнутый врасплох, машинально кивнул и поклонился, как подсказывало тело и остатки памяти о правилах приличия: — Верно, почтенный.

— Хм… — Старик несколько мгновений смотрел на него, сузив глаза, потом медленно перевел взгляд на Ли Вэя. — Довольно молод. Но раз уж выдержал экзамен, должно быть, не совсем невежа.

— Уважаемый Ван И — человек большой учености и огромного прилежания! — возмутился Ли Вэй так, словно старик усомнился лично в нем.

А может, за Ван И он обиделся даже сильнее!

— Хе-хе… — отозвался даос и снова перевел взгляд на Ивана. — Юноша, твой друг рассказал, что от тебя требуется?

— Да, почтенный, — опять поклонился Иван, точно знающий, что в этом мире лишних поклонов не бывает. — Но позвольте сразу вас предупредить, читать вам всю ночь я не смогу…

— Разберемся, — прервал его старик. — Вот что, господин лекарь, час уже поздний, а вам еще домой возвращаться. Пусть господин сюцай остается здесь ночевать. Если договоримся, будет ему первая ночь на новой службе, а если нет — вон, в другой комнате есть кровать с одеялом, до утра выспится и уйдет.

— Ван И? — Ли Вэй посмотрел на него с некоторым сомнением. — Что скажешь?

— Отличное предложение, — заявил Иван, чуя некий подвох, но решив лично выяснить, в чем он состоит, не впутывая в это друга. — Нам с почтенным нужно многое обсудить, незачем тебя задерживать.

— Ну, если ты все решил… — Ли Вэй все еще колебался.

— Идите-идите, господин лекарь. — Старик ехидно усмехнулся. — Я не красавица-лиса и не голодный гуй, мне можно без опаски доверить молодого человека. Захочу — и то ему ничего дурного не сделаю. А потолковать нам с ним и вправду не помешает, раз уж мне его физиономию до конца жизни каждую ночь лицезреть.

И это ему Ли Вэй отмерил месяц жизни, а самое большее — два? Послушать, так дедушка еще крепкий! Хотя, может, просто держится хорошо.

Ли Вэй поклонился старику, а затем взял Ивана под локоть и отвел к печи, пояснив:

— Подкидывай углей понемногу, чтобы отвар не остывал. Вон, видишь, чашка? В Час Мыши перельешь лекарство из котелка и напоишь почтенного. А вон в бутыли простая вода, ее дашь, если попросит пить. Судно под кроватью, потом просто поставь обратно, тетушка Лянь утром вынесет. Ну и остальное… почтенный сам тебе расскажет.

Иван кивнул и проводил Ли Вэя до крыльца, закрыв за собой тяжелую дверь кельи. Внутри все-таки было слишком душно, и ему хотелось подышать свежим воздухом. Лекарь ушел, его фонарь еще несколько минут колыхался вдалеке крошечным светляком, пока совсем не исчез, а Иван, с наслаждением надышавшись прохладной свежестью, вернулся в келью. Открыл дверь, перешагнул порог… и замер.

На полу кельи горела пятилучевая звезда, вписанная в идеальный круг. Горела ровным зеленоватым светом, неестественным и оттого дико пугающим. И в самую середину этой звезды Иван вляпался обеими ногами, а от вершины каждого луча к нему протянулись тонкие сияющие линии, похожие на лазерные проекции. Эти линии замкнули его в зеленую сверкающую клетку, лишь немного не доходя до тела, и прикасаться к ним Ивану почему-то не хотелось.

Да что там, сама мысль об этом вызвала в нем дикий ужас! Хотя ничуть не странно, штука-то явно магическая… Он попытался попятиться, но не смог даже шевельнуться.

— Ну что, заблудшая душа, теперь поговорим? — весело и совсем не старчески оскалившись, предложил даос. — Да не вздумай мне врать, иначе дедушке Вэню хватит сил тебя поджарить. Зачем явился в наш мир, тварь потусторонняя, мертвец неприкаянный? Или тебе никто из собратьев не сказал, что охотиться на дедушку Вэня — дурная затея?

Зеленоватые линии угрожающе задрожали и неслышно загудели, заставляя пространство вокруг тревожно вибрировать, звезда налилась ядовито-инфернальной зеленью, и эта зелень стремительно потекла к Ивану.