Чиннархан (на стороне Тени)

Глава 1. Пробуждение памяти. Пролог

"Прими меня моя Тень, открой дорогу Молчания и сотри Следы мои, ибо я исполнила свой долг, следуя за Лучом Озарения". Откровение из книги Теней рианского ордена Воплощения Святого Духа.

— Оно заснуло?

— Оно трепетало, когда я заглядывал последний раз, мой властитель.

Слуга отрезал крупный кусок сочащегося мяса и положил его на золотую тарелку сюзерена.

— Трепетало. — Тирион выдохнул, поправив полы расшитого драгоценными камнями халата, и растёкся в кресле, проведя пальцем по бескровным губам. — Отчего же Оно трепыхается, Жион? Верно, Этому неуютно в конуре, что мы предоставили?

Жион дёрнул губами в едва приметной ухмылке и глянул в тарелку хозяина, не поднимая взгляда:

— Конура по размеру, ваша милость. Прискорбно, если Оно не чтит проявленную к нему щедрость. Я сурово накажу Это, если ваша милость дозволит.

* * *

Оно лежало холодно и промозгло, вжавшись плакучим хребтом в тугие металлической прутья клетки. Сипло пели птицы или что-то иное выстанывало звук там, за стенами этой темени и вони, а запах затхло заползал в нос и ершился кислой нотой давнишнего пота.

Оно хранило молчание, продрогшее, обнажённое, стылое. Оно не мечтало, не надеялось, примирившись со своей участью павшего генерала болотного народа.

Скрип железной решётки прорезал воздух и расползся по стенам, полным влаги и мха. За ним рванула струя ледяной воды, смывая нечистоты и сон, наполняя Сущ трепещущим ужасом, сковывая под рёбрами, запирая дыхание.

Жион выключил воду, приблизился к Сущи, склонился и исказился в усмешке:

— Как спалось, дрянь? Понравились водные процедуры?

Сущ не поднимало глаз. Оно единожды содрогнулось, больно врезавшись отощалой спиной в прутья, когда Жион зацепил крюком конуру и поволок прочь по слабоосвещённым коридорам.

* * *

— Ваша милость, Оно у ваших ног, — раболепно выдохнул Жион и попятился спиной к дальней задрапированной красным стене, низко опустив голову.

Тирион подошёл к клетке, принюхался, дёрнул ноздрями, скривившись от вплетения кислого запаха в благоухание фрезии, и отступил к столику, выдернув музыкальными пальцами платок из рукава.

— Отчего Это в таком виде? — чересчур выдержанно спросил Тирион, прикрыв нос кружевным платком с серебряной вышивкой, и отвернулся к распахнутому окну.

Жион поднял колкий взгляд в спину властелина и неторопливо проговорил:

— Я старался сломить волю Сущи, мой Император.

— Исправь Это. Оно должно быть в надлежащем виде.

* * *

Жион волочил клетку озлобленно, грубо подтягивая её, скребя по каменному полу, не заботясь о звонких ударах металла о стены и тем более об этом тщедушном, грязном существе, воля которого теперь больше походила на растерзанную ветошку, залатать которую не смог бы и самый умелый портной.

Отворив деревянную дверь в дальнем конце служкиного крыла пинком, Жион снова дёрнул за цепь и заволок клетку в комнату:

— Вымой это отродье, причеши, сделай хоть что-то полезное, бестолковая, — зашипел он, швыряя цепь и нервически обтирая стариковские пальцы с разбухшими суставами о занавесь двери. Сущ пророкотало тихо, устало, отпрянув от лязга брошенной цепи.

Жион обернулся, набрал в грудь воздуха, взбешенно взглянув на Сущ, словно собираясь выплюнуть в Это сто и ещё одно ругательство, но лишь откинул занавесь и вышел, громко хлопнув дверью.

Безмолвие затопило комнату.

Служка осторожно подступила к клетке, открыла её, словно не зная об опасности, что могла настичь её от рук Отверженного, и бережно протянула в его сторону руку:

— Я не причиню вреда, — голос скользнул звучными нотами и тронул кончики волос Сущи.

Сущ не моргало, сидело безмолвно, не двинувшись, словно Оно уже было мертво.

— Только помою тебя, — прошептала Силь и осторожно погладила пальцами бледные космы Сущи. — Что они сделали с тобой, несчастное...

Истерзанные жабры дрогнули, делая вдох непомерно сухого, царапающего воздуха. Тихий, почти молебный рокот, скользнул из тонкого рта, а небесно-голубые, искристые, словно кристаллы, глаза мазнули по служке.

Помогая обессиленной Сущи вылезть из клетки, Силь всё лепетала, что всё будет хорошо и всё можно исправить, что Жион вовсе не так плох, а бессердечие его лишь следствие нелёгкой жизни и высокой должности. И, конечно, о том, что Сущ не виновато в своём происхождении, но и Властелин наверняка действует исключительно в интересах королевства, защищая трон и своих подданных:

— Мы ведь все рабы, понимаешь? Да и чем плоха такая жизнь? Тебе больше не придётся добывать себе пропитание, не придётся думать о том, где укрыться. Ты будешь жить при дворе. Разве это плохо? Иметь кров и кормёжку. А? Скажи мне.

Сущ издало густой рокот и мотнуло головой. Как могло Оно растолковать этому человеку, что заточение хуже смерти? Да и если бы Оно могло изъясняться на этом грубом языке, то неужто осознала человеческая особь смысл сказанных Сущью слов? Она всё твердит про признательность за крышу над головой и пропитание, но лишь Отверженные знают, что милей всего воля. Пусть впроголодь и в зяблой пещере, но свобода. Главнейший из всех смыслов.

* * *

Брезгливо дотронувшись пальцами и тут же их одёрнув, Жион подтолкнул Сущ в серую спину, но затворять клетку не стал, намереваясь в любой момент рвануть массивную цепь, обвившую, подобно ледяной змее, шею Отверженного.

Император заложил руки за спину, сделал шаг навстречу Сущи и взглянул на Это сверху вниз, как смотрит триумфатор на поверженного противника:

— Надеюсь, мои слуги не слишком зверски обращались с вами, генерал Руаакр.

Расслышав в этой несуразной попытке рокота своё имя, Сущ подняло голову и вгляделось в императора.

— Удивлены, что я знаю ваше имя? — Продолжил Тирион. — Неужто мог я не знать имя Непокорённого? Впрочем, ныне этот титул вам не подходит, не так ли? Вероятно, вы надеетесь принять от меня дар смерти, каким я мог бы удостоить вас на поле боя, но я, видите ли, не бьюсь с животными.

Сущ еле слышно выдохнуло и опустило глаза.

— О да. Я знаю, что вы понимаете меня. Впрочем, не способны промолвить ни слова в ответ? Ха, какая ирония, не находите? — маска безжалостного и беспрекословного триумфа на миг озарила лицо Императора. — Вы станете моим безмолвным питомцем. — Тирион наклонился к Сущ и выдохнул: — Это хуже смерти.

* * *

Толпа ликовала, дети сидели на шеях у своих родителей, чтобы лучше разглядеть предстоящее победоносное представление на главной площали столицы Харраз. Взрослые смеялись, болтали, торговцы сновали в толпе, неся перед собой сладости и напитки.

Я прохаживалась меж ними, натянув на лицо тёмно-синий шаперон, временами будто ненароком касаясь людей в стремлении понять настроения масс, тронуть их нити, сажая зёрна раздора и ярости, мятежа и неповиновения.

Какая удачная выходит охота. И как же славно сложились карты судьбы: генерал Отверженных пойман Тирионом, забывшем о безопасности, купающемся в лучах славы и грёзах о высеченном имени его на стене памяти империи Туссорис, а моё отражение воли Духов вот-вот будет завершено.

И пока я исчезаю в тени каменных стен, узких ходов меж башнями, вскарабкиваюсь на выбранную заблаговременно точку, нейтрализую солдата Императора, присаживаясь у его содрогающегося в конвульсиях тела, на центральной площади начинается представление.

Стабилизировавшись на точке, я выстукиваю ритм праздничных барабанов подушечками пальцев по ложе арбалета, глядя через прицел из зеркал "криаль" на самодовольного Императора Трёх Миров: венец из белых листьев подчёркивает синеву его волос и алебастровый цвет кожи. Нетронутая красота вечно оберегаемого диктатора. Живой символ императорской власти.

Прохожусь взглядом по тунике цвета снега, мерцающей на солнце, поднимаюсь выше к трепещущей точке на его широкой бледной шее, скольжу взглядом по безукоризненно выбритой щеке, синей, как весеннее небо, радужке, останавливаясь на широкой плоскости лба с едва различимой горизонтальной морщинкой.

Ухмылка невольно расползается по моим губам, когда я представляю, как негодует Тирион, глядя на первые признаки дряхления. Но он прожил довольно долго для человека. Долго и зло.

Зло? Откуда подобные суждения в моей голове, чью нить я тронула, чтобы добыть это мироощущение? Или это отголоски моего разума?

Смею ли я называть его безусловным злом, если его подданные — вот те, что веселятся и празднуют — довольны жизнью? Имею ли право обвинять того, кто воздвиг свою Империю на битвах и крови, но сделал это во имя своего народа? И своей славы... Не стоит забывать об этом. Впрочем... Лишние рассуждения о жизни будущего трупа.

***

— Верные мои подданные, — Тирион горделиво поднял голову и оглядел затихающую толпу. — Ваш Император стоит пред вами, готовый преподнести величайший дар: голову вождя заклятых врагов наших. Но! Я буду милостив, подарив ему рабскую жизнь в нашем свете!

Чувство неимоверной значимости момента поглотило его. Это финальный аккорд его войны с Отверженными. Королевский шах и мат в многолетнем противостоянии строптивого прежде народа, и именно он — ныне правящий потомок великих императоров Туссориса — сумел не просто пленить Сущей, но и унизить их генерала, превратив его в своего домашнего питомца.

Это деяние запишут на страницах истории, а имя его будут славить в балладах и распевать на весь Чиннархан. Такова судьба.

***

Щелчок, и Сущ — вождь Отверженных, генерал Руаакр — падает замертво, гулко ударившись прострелянной головой о решётки своей клетки.

Долю секунды я смотрю на него, осознавая свой поступок, и активирую ментальную бомбу в толпе, пробуждающую мои дары в умах горожан: гул, несогласие, выкрики становятся всё громче, пока я спешно оставляю позицию. Мятеж неминуем, но утешатся ли таким решением рианцы?

Что они сочтут наилучшим для себя и своих целей? Мёртвый Император, заменяемый в отлаженной системе, или сломленная система и униженный Тирион? Об этом я узнаю потом.

Что же касается Руаакра, так то был подарок. И он поблагодарил бы меня, я знаю. Ведь моими руками Духи даровали ему Смерть, взамен бессрочному унижению.

Впрочем, я подумаю об этом позже, а пока... Прими меня моя Тень, открой дорогу Молчания и сотри Следы мои, ибо я исполнила свой долг.

Глава 1. Пробуждение памяти. Часть 1

«Нет слов правдивее, чем сказанные в ярости. Нет чувств искреннее, чем на грани смерти». Апостол Луций, потребник непорочного Духа Стефания, рок XXXI.

Воздух достаточно свеж и чист, чтобы ясно чуять свою одинокость в этом лесу. Утренняя роса падает на сапоги из грубой тёмной кожи, впивается мокрыми поцелуями в избитые их носки, искрится под новорождённым солнцем. Руки мои покоятся на коленях, а свежий воздух холодит кожу. Сладкий аромат дикой смородины лелеет слева, терпкий запах грибницы бодрит справа.

Я делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие сырым духом, и концентрирую внимание в центре своего разума, чтобы встать, отряхнуть штаны из тёмной кожи, поправить грубый шерстяной плащ, арбалет за спиной, надвинуть шаперон поглубже и припрятать место стоянки: прикопать кострище, припорошив землёй, сухой травой и опавшими пряными листьями. Ни к чему людям и иным народцам знать мой путь, следовать и зыркать из кустов за деяниями Тени. Верховным же и вовсе всё равно — сыщут, коли на то будет их воля, хоть под мхами болотными, хоть в могиле.

Сотворила ли я что-то против веления Духов или придерживалась Луча? Император Чиннархана жив, а дар, данный мною генералу Руаакру, облегчил его муки, отняв у Тириона наслаждение унижать вождя Отверженных, как и весь болотистый народ вкупе с ним.

Могла ли я поступать так, если рианцы желали смерти Тириона? Имела ли право освобождать генерала из тисков деспота, повинуясь внутреннему призыву и Лучу. Луч пал на Руаакра. У слуги Тени не было выбора, был лишь путь. Придётся совести упокоиться под натиском его, приняв неминуемое, как генерал встретил мой арбалетный болт, увековечившись в треске власти Тириона.

Отменный вышел мятеж. Его отзвуки будут слышны по всему Срединному краю, но какую кашу я заварила? Имела ли право? Сунулась ли в порядок вещей?

Сомнения — бессрочный спутник Тени. Вечный колокол совести и маяк для воли Духов, которым всегда сыщется место в моём уме, но сейчас я сконцентрируюсь на шероховатой дороге и первых лучах рассветного солнца над макушками леса Санйер. Путь не терпит отвлечений.

* * *

Деревня жила: псины облаивали друг друга, соседских свиней, говорливых куриц, краснощёких баб. Бабы, уставшие после стирки на реке, с заткнутыми за опояски юбками ступали по остывшей с ночи земле босыми ногами, поставив плетёнки с бельём на бедро, перемывая кости заезжим, да тем, кто не поспел на речную стирку.

Хваткий взор бабьих глаз приметил белоснежную голову, спущенный синий шаперон и недешёвый арбалет за плечами путника.

Что видели они? Чужак, взгляд которого колкий, внимательный, недоверчивый, словно и нечеловеческий вовсе. Животный. Того зверя, что слишком часто получал по морде от добрых хозяев.

И в общем были они правы, потому как зверь тот, хоть и исполнял приказания, только не благоговел пред безжалостной рукой, держащей поводок.

— Гляди, — шумно выдохнула одна баба другой, стянув шейный платок и пройдясь им по своей потной пухлой груди и шее. — Тщедушная. И что не пасётся им в городах? Ишь… Волком глядит. Иль выискивает чего? А? Ластя, как думаешь?

Ластя пожала конопатыми плечами, кряхтя поправила плетёнку с мокрым бельём и ответила:

— Да кто их разберёт. Может проездом, может ещё что. К вечеру выведаем.

Только вот вечера дожидаться не хотелось, да и за дневными делами надобилось чесать языки о шершавые новости. А если новости те ещё и остротой отдавать станут, так и вовсе сложится день, а потому краснощёкая дёрнула носом, перехватила плетёнку, развалисто подошла к путнику и, уперев свободную руку в бок, спросила:

— Проездом, аль по делу какому?

Белоголовая подняла глаза цвета бирюзы, скорым взором окинула пышнотелую красу и, натянув учтивую улыбку, ответила:

— Как Путь укажет.

— Это как же понимать?

— Если дело есть, то приму и выполню, повинуясь Лучу. Если нет, то отдохну и пойду дальше своим Путём.

С лица тучной красотки сдуло самодовольство, сменившееся подозрением. Широкие бледные брови сошлись у переносицы, образуя глубокую морщину, а крепкие руки перехватили плетёнку покрепче.

Ластя цокнула:

— Да не робей ты, Марфа. Это просто странная девица. Что с неё возьмёшь? От силы палец оттяпать сможет.

«Странная девица» делает шаг вперёд, глаза её белеют, а губы растягиваются в по-волчьи хищной ухмылке:

— Какие увлекательные у вас обыкновения — беседовать с Тенью, не почитая ни устоев, ни Писания Света. Но я не против маленьких развлечений перед дорогой...

Тень усмехается всё шире, вкрадываясь, поддавливая, вскрывая взор Ласки, выкручивая её тайны многоцветным, потрёпанным полотном, искрящейся картой похотей, переплетением нитей:

— Ох, увлекательная жизнь... — протянула Тень и наклонила голову резким, каким-то нечеловеческим движением. — Муж пьёт, старший сын таскает куриц у соседа. А ты, Ластя, предаёшься мечтаниям о кожевнике из соседней деревни. — Тень делает глубокий вдох, вбирая импульсы смятения и стыда. — Вот только сегодня тебе лучше возвратиться домой поскорее... Твой поросёнок вот-вот улизнёт через пролом в заборе.

Ластя ахает и бросается прочь, перепуганно озираясь, пока её подружка застывает на месте и лопочет:

— Что про меня скажешь? Про меня скажи! Мужик мой надёжный или таскается к кому? А? А дочка счастлива? А внучат родила? — Не умолкает, тараторит, хватается за руку. — Ты скажи, а что нужно — всё сделаю!

Глаза Тени возвращают себе привычный бирюзовый оттенок:

— Не надо меня касаться, пока я этого не разрешила. И да... С тебя ночлег и кормёжка. С меня — ответ на три вопроса.

Баба утирает нос, торопливо кивает и, обтерев руку о подол, перехватывает плетёнку поудобнее. Ей бы скорее к дому, пока мужик не вернулся, допытать бы, накормить гостью, да всё пронюхать, раз выпала такая редкая возможность.

Улыбка сходит с лица Тени, и она поправляет тяжёлый арбалет за плечами, делая шаг...

* * *

... в подсохшую грязь. Только вот глядя на небо, очевидно, что в путь мне не отправиться, даже если я ничего не скажу этой Марфе. Всё сложилось максимально удачно для меня — горячая еда, чистая солома за пару простецких ответов. Ненужная информация, которая не стоит и гроша.

Но небо клубится, накручивается облаками, обещающими переродиться в чёрные тучи, а путь долог, да и пролегает он меж вспаханных полей — грязи будет по шею. Впрочем, я могу себе позволить никуда не спешить. Ведь так? Луч не струится на Путь, а значит даёт мне право выбора, и я отдаю предпочтение похлёбке и крыше над головой.

Чудное наблюдение: отчего в городах пахнет тем же навозом, да только в деревнях он не отторгает острый нюх? Не от того ли, что здесь этот запах в особенности органичен? Свиньи и те смотрятся иначе. В городах всё больше веет от них Вещью, а здесь они кормильцы. Забавно... Эта мысль вызывает во мне улыбку. Снова всё про людей и восприятие.

Поворачиваю голову и соприкасаюсь взором со псом — старый охранник, помрёт через несколько лет, но до сих пор полон дух его готовности броситься на защиту хозяев от лесного зверя или залётных ворюг. Пёс смотрит на меня в ответ, но не прижимает уши. И то верно — я ему не враг, и он, в отличие от людей, это хорошо знает. "Здравствуй, добрый друг, во благо дело твоей жизни", — пёс едва приметно пригибает башку, отзываясь на моё мысленное приветствие, а я хмурюсь, выдернутая из своих мыслей взволнованным голосом Марфы:

— Солому свеженькую постлала! Ты уж не обессудь, спать будешь в сарайке, зато чистенько и с Раулем под боком, — она кивнула в сторону пса, — а похлёбку отведаешь в доме. Всё чин по чину, как для дорогого гостя!

Она мельтешит, суматошится, предлагает оставить арбалет и дорожную сумку в сарайке, но я, конечно, отказываюсь — нет на этой земле того места, где я расстанусь с пожитками по доброй воле.

Дом её сухой, очаг стынет с ночи, истлевая последними бордовыми глазницами. Я принюхиваюсь и слышу историю дома, не трогая абрис хозяйки:

— Ладно... Что знать хотела? Развратничает ли твой мужик? Нет, не гуляет, правда вот по тебе кулаками прохаживается, — смотрю на Марфу, что застывает с поленом в руках. — Вот тебе ответ на первый вопрос. Второй после похлёбки.

Хозяйка оказалась ладная. Усадив меня за стол, она хлопотала по кухне и выпытывала о жизни в других деревнях. Правда сдержать единовластие над поступившей информацией ей не удалось, потому как ещё пара её подружек, включая Ластю, завалились в дом, погорланили о том, что они тоже имеют право присутствовать, и что не видать Марфе их дружбы, ежели вытурит, а после стихли и стали помогать хозяйке, развесив уши и приоткрыв рты, пока я рассказывала мелкие новости, решив, что посвещать их в события последних дней о мятеже в столице и смерти пленённой Сущи не стоит.

Во-первых, не их это умов дело, во-вторых, новости доползут до них сами через пару недель. Вдаваться же в россказни о том, как Сущ вообще попало в руки Императора и как вышло, что арбалетный болт достался ему, я не посчитала нужным. Будь я при дворе кого-то значительного в Играх Света, то, верно, воспользовалась бы таким козырем, а здесь... Им хватит и историй о том, как купеческая дочка задрала подол ради козопаса.

Этого действительно хватило. Не знаю, как они будут оправдываться перед мужьями за невыполненную работу по дому и двору, впрочем... Перескажут им всё, что узнали, а те будут, как и их жёны сейчас, сидеть с открытыми ртами и довольствоваться новостями.

Если бы хоть кто-нибудь вдумался, сколько на самом деле стоит информация с других земель для простого люда, даже не содержащая в себе ничего, кроме "удобных" новостей, да сплетен, то непременно разбогател бы, покрыв и затраты на сборщиков информации, и на вестников.

Впрочем, мне на руку, что нет таких умельцев и страждущих до освоения вечного источника прибыли, потому как эти новости стали моим товаром, наряду с даром ясновидения. Как странно ставить это на одну полку, однако такова правда. Люди жадны до информации. Особенно там, где за радость очередной фингал соседушки.

Я могла бы говорить бесконечно, но когда еда встала на своё законное место передо мной, а рот вместо извержения слов занялся поглощением солоноватой овощной похлёбки вприкуску с лепёшкой, услышала и я то, что меня заинтересовало.

Одна из бабонек закатила пылкий спор о судьбе местного мельника Говарда, что по словам страждущих до сплетен, после смерти жены не спит, не ест и чахнет. Мол, даже колдунья местная не помогла, выпроводила плачущего, молящего о помощи.

Что же, Луч иной раз указывает Путь и таким образом, а потому есть я стала медленнее, а слушать вдумчивее, раскрывая полную картину происходящего:

— А что стряслось с мельником? — спросила я.

Одна их бабонек, притиснулась чуть ближе и зашептала:

— Сперва дочка у них померла. Лихая болячка, что уж поделаешь. А потом и жена руки на себя наложила. Ну, понятно, стал он горевать. Мы то что... Помогали, чем могли, не чужие ж люди друг дружке, да только он спать перестал. В дом никого не пускает. Ну, подсобили мы ему, спровадили в лесок к Ниарке — колдунья, значит, местная, — а та ему и говорит...

* * *

— Пришёл, — не спросила, констатировала ведьма и повернулась к Говарду спиной, проходя вглубь низкой землянки. — Можешь и рта не разевать, видала твою супружницу.

Говард пригнулся, протиснулся в землянку и встал у порога:

— Как её спровадить? — слова слетели с губ стремительно, шелестом листвы в лесу, и спустились на плечи ведьмы.

— Как спровадить, — усмехнулась старуха, подвязывая травы на дряхлой балке. — Проще зиму в лесу пережить голодухой, чем показать возвратную дорогу твоей благоверной... Как бишь её?

Даже имя выговорить было скверно, словно звуки призовут покойницу, распахнут для неё двери дня и допустят под свет солнца, но Говард прошептал:

— Марианна.

— Марианна, значит... Та, что на мельнице нашли повешенной, так что ль? — ведьма обернулась к Говарду, взглянув тёмными глазами из-под кустистых седых бровей.

— Она, матушка...

— Матушка, — фыркнула старуха, и думать забудь нарекать меня так, а не то и правда отпрыском своим сделаю, да отдам тебе все умения, а ты потом живи двести лет. Что глядишь? Думаешь, шучу? Ладно... Что до твоей Марианны, так ничего ты сделать не сможешь, разве что ждать, когда приберёт её иль Свет, иль Тьма, но то не нам с тобой решать, а времени да Суду.

— Она... — начал Говард, но ведьма сжала губы и кинула взор остро, колюче, как крапивой обожгла:

— Что? Приходит? Говорю же, видала. И повторю: не мне и не тебе решать судьбу её. Сама делов натворила, сама пущай и расхлёбывает.

Горечь саднила в горле мельника. Он стиснул кулаки, да только, что так, что иначе — всё одно не жизнь:

— Не могу я ждать. Ночью не сплю, днём мучаюсь. Марьянка... — осекся Мельник на ласковом прозвище покойницы, — приходит после заката, отворяет двери, будто и не умирала. Качает пустую люльку, кашеварит в порожнем котелке, колыбельную поёт безмолвно.

— А мне что сделать? —шипит ведьма. — Помело тебе выдать, чтобы спровадил? Коли бы пришёл ты по лихой болячке дочурки, так помогла бы, но нет же! Не явился! А теперь покойница бродит, доживает жизнь. И будет доживать, сколько отмерено было, если Свет или Тьма не решат иначе! А ты молчи, в глаза ей не смотри, иначе и ты станешь по ночам мельничный круг хороводить! А теперь ступай. Больше сказать мне нечего. На вот только, — она протянула скрутку полыни. — Хоть это возьми. Не спровадишь, так успокоишься.

Взял Говард скрутку и вышел вон, обронив слова благодарности ведьме.

— Успокоишься... Или упокоишься с ней, — стукнулся шёпот в спину.

* * *

Я глядела в деревянную миску, размазывая ложкой морковь:

— И что же? Не разрешилась его судьба?

Ульяна, меньшая из бабонек, отмахнулась, словно не вопрос мой до неё долетел, а оса в глаз наметилась:

— Что ты, что ты! Так и живёт одинёхонек. Только ревёт днём на мельнице.

Я доела похлёбку, встала, поправила арбалет да сумку на плече, и пошла к двери:

— А вопрос! Вопрос-то второй! — вскинулась Марфа.

— Ах, да, — остановилась я. — Вопрос... дочка... Настасья. Жива Настасья, первую ношу опрокинула, вторую выходила и на свет породила. Внучка у тебя. Горица. А живёт дочка твоя ладно, как все. И с мужем у неё мир. Третий вопрос оставь к ночи, когда я вернусь на постой.

Я не стала дожидаться ответа и вышла из избы. Луч не терпит, и Путь не ждёт.

* * *

Вопль и правда разливался в воздухе, скулил по траве, скрёбся усталой болью по камню мельницы.

Говард, осунувшийся, словно старикан, раскачивался у дальней стены, методично выдёргивая волосы из своей головы, бурчал что-то, словно говоря с пустотой:

— Что же ты, милая, что же ты, красавица моя. Что же не забудешь меня или не возьмёшь с собой? Что говоришь? М-м? Дождусь ночи... Дождусь.

И пока его обещания затейливо помечали безумие, Тень прокралась в приоткрытую дверь и застыла за жерновами, разглядывая и мельника Говарда, и копошащиеся на нём бесовские выкормыши, видимые только в ясном свете Луча.

Что толку изгонять или сетовать на их потребности в муках, как в пище, раз уж Говард раздаёт их, как дармовую жратву. Тем более что и жизни в мельнике не осталось. Лишь горечь вины, жгучесть ужаса и тягучий соус полоумия — излюбленное лакомство бесовщины.

Тень вслушалась в прорицание Луча, но не увидела конца, которого тот ожидал от неё. Что надлежало сделать? Помогать ли Говарду? Имеет ли его жизнь смысл, когда он отвернулся от него сам, дозволив себе утопиться в боли. Впрочем, решать то, как подумалось Тени, должен был сам мельник. И только ему делать этот выбор.

— Т-ш-ш, — прошептала она, выходя на свет. — Я с миром.

Мельник и не думал пугаться. Только улыбнулся как-то неуклюже, словно кукла тронутого скомороха, и встал, протягивая руку:

— Говард, очень рад. Рад знакомству. Встрече рад.

Его рука оказалась сухой и такой же лишённой жизни, но Тень крепко сдавила ладонь и посмотрела куда-то глубже. Дальше безумия, ниже разума:

— Когда придёт ночь, что сделаешь ты?

— Встречу любимую, буду сидеть тихонечко, как мышка, — он болезненно хихикнул, — Марьянка не переносит звуков. Не любит... оскалится, рыщет, а меня ей не сыскать, — рассмеялся, — не найти. Хоть бы сцапала... Забрала... — последнее слово вылезло из него со стоном, и Тень вынужденно признала, что говорит она не с живым, пыщащим когда-то энергией мельником, а с ходячим мертвяком, что растерял разум.

— Я помогу тебе. Хочешь? — спросила она, глядя в его темноту.

Мельник всхлипнул и отозвался немногим, что ещё принадлежало жизни:

— Да...

— Пусти меня в дом, Говард. Пригласи меня, — снова впилась убеждением Тень.

— Мой гость... Ты мой гость... Проходи, — всхлипывал мельник, а Тень уставилась в его правый глаз, заметив искру рассудка.

— Ты хочешь жить, Говард? — спросила она у правого зрачка, расширенного, дрожащего.

— Я не знаю...

— Ты устал, друг мой. И сейчас ты уснёшь, а пробудишься к вечеру, когда я приду за тобой. Сегодня мы встретим твою благоверную вместе, — шептала Тень, поймав Говарда в объятия, уложив у стены мельницы, укутав нитями тиши и покоя. — Ты заслужил немного мира.

Оставив мельника в объятиях долгожданного сна, Тень прогулялась по деревне — дворов двадцать от силы, — оглядела двор Говарда на предмет подкладов, тёмных знаков и наговоров, но не нашла ничего, что могло бы стать пояснением подобной аномалии.

В доме царил покой, да только был он с привкусом мертвечины. Вот вроде стоит себе люлька, да только разве место ей в доме, раз не слышится здесь младенческого плача, а укутан тот ребёнок в саван, привязан к земле тремя листами лавра да оловом?

Что же до супруги, то её вещей в доме не нашлось, только деревянный гребень лежал на полке очага, очевидно, оставленный ею до своей кончины, но не было на нём тьмы, и заклятий не было. Значит, не магия тянула Марьяну в дом, когда свет Солнца уходил за горизонт.

Тень обследовала каждый сантиметр дома, окончательно решив, что никто из Тьмы к происходящему непричастен, и когда лучи врезались алым в ставни дома, отправилась за Говардом.

Мельник спал блаженно, улыбаясь во сне, сжав истрёпанный кафтан, словно малое дитя, и Тень не решилась лишить его этого покоя сразу, однако солнце катилось к горизонту багряным зрачком, а Марианна обещала ступить на порог, проживая очередной день своего Посмертия.

«Пора, мой друг», — прошептала Тень, сбивая нити покоя с Говарда, возвращая ему горе и полоумие.

Мельник не встал... Он соскрёбся с земли, сжал виски болезненными ладонями, взвыл коротко и безутешно, но Тень не смилостивилась, подняв его на ноги, потащив за собой, столкнувшись на улице со взглядами соседей, до которых донеслась весть о скором разрешении горя мельника.

От взгляда Тени не укрылись ветки лавра и куски олова, что деревенские держали пред собой, как щит Света в борьбе со Злом. Это зрелище было забавным, но иной раз вера сильнее материи, поэтому Тень прошла мимо молча, таща за собой обессиленного мельника.

Она усадила Говарда, глядящего в одну точку, на скамью и принялась разжигать огонь, а когда пламя стало потрескивать сухими дровами и озарять часть дома, Тень подтянула мельника к себе и посадила рядом в тёмном углу, закутав в потёртую козью шкуру.

Дверь распахнулась, когда пламя насытило голод и мягко отплясывало над остатками дров.

Марианна стояла на пороге. Немо глядела она в пламя очага, беззвучно проплыла к пламени и встала. Отблески не играли на её коже, потому как и кожи никакой не было, только видимые контуры неупокойницы.

Она обвела невидящим взглядом пустой дом, остановилась на люльке, сиротливо сто́ящей у огня, и, сев на скамью, стала укачивать пустоту. Песнь её была тосклива и тиха, но смысл её не ускользнул от Тени, поведав о материнской боли утраты, которую та не смогла пережить, стремясь заключить в объятия своего ребёнка. Только вот заплутала мать, затеряла дорогу к дитя, но не забыла путь домой.

Тень всмотрелась в фантом и отметила, что неупокойница не помнит своего деяния, потому как не было на шее ни самой верёвки, ни следа от неё.

И стоило этому пониманию вырасти в пространстве, окрепнуть осознанием, как вздёрнула нос Марианна, вдохнув эфемерными ноздрями воздух, ощетинившись, разинув пасть в безгласном вопрошании, в намерении встать на защиту пустой колыбели от чужака, от разумного из живого мира.

Тень отпрянула к стене и, наконец, взглянула на Говарда. Тот обмерев, словно не дыша, смотрел на супругу со смесью ужаса и обожания — тягучий коктейль смертельной любви.

Как справлялся он ранее? Так и сидел? Насыщал свою жизнь почившей любовью по ночам, что вместе с тем убивала его, сводила с ума? Какая трагичная петля, словно был у него выбор... Словно, потерявшись в своём отчаянии, он мог вновь ожить, отречься от почивших жены и дочери. Словно после такой потери вообще возможна полноценная жизнь.

«Пора решать, Говард», — мысленно проговорила Тень, проникнув в голову мельника. — «Я помогу тебе уйти за ней, если ты того пожелаешь. Или освободиться от неё навеки, если ты хочешь жить.»

Говард горестно всхлипнул на последнем предложении, решив свою судьбу, а Тень отошла в сторону, не препятствуя року.

С разинутым ртом, наполненным пустотой, Марианна рванулась к Говарду, вперилась в него призрачными глазами, сжала пальцы на его шее, обдала его мертвенным хладом, вопрошая, требуя, устанавливая свои порядки, но Говард поднял руку и погладил призрачные очертания, улыбаясь нескладно, плача, как ребёнок, вернувшийся домой после долгой разлуки, руша преграду между мирами и успокаивая любимую.

Тень смотрела на то, как, не произнеся ни слова, эти двое, любящие друг друга до гроба, встречаются на границе, а остатки жизни Говарда тушат всплеск горя его Марьянки.

Тело мельника рухнуло на пол, как тряпичная кукла, которой оборвали верёвки и нарисовали блаженную улыбку.

Тень проводила взглядом их посмертные отблески и подошла к очагу, взяв с полки гребень Марианны. Хорошее окончание большой любви...

* * *

... И большой боли.

Да, это счастливый конец для них обоих, как бы не сказали позже люди.

Я вздохнула и села на скамью, бросив взгляд на тело Говарда. Осталось помочь им обоим найти покой. Взяв колыбель, я с трудом разломала её, кинув в огонь и эту память.

Ближе к середине ночи я завершила ритуал упокоения, предав тело Говарда земле на местном погосте и составив эпитафию об их чувствах, подписав её своей печатью. Может, хоть это поможет им пройти Суд и продолжить свои дороги рука об руку?

Я вернулась к месту ночлега уже под утро и устало легла на солому, зарывшись лицом в холку сторожевого пса Рауля, но не успела сомкнуть глаз, как была потревожена требовательной рукой Марфы:

— Ну, что там? Что? Говард того? Или не того?

— Вот же неугомонная... — я села на солому и оперлась спиной о балку. — Говард мёртв и воссоединён с Марианной.

— Ох, — Марфа ухватилась за сердце и помотала головой, словно присутствовала при завершении самой большой любви. — Ну и славно... А теперь третий вопрос, ты обещала.

Я усмехнулась и легла на солому:

— Третий был только что, и я на него ответила. А теперь, женщина, оставь меня в покое, пока я не отняла у тебя дар речи.

Глава 1. Пробуждение памяти. Часть 2

"И кто скажет, что мир полон Света, а со Тьмой бороться подлежит, тот отрицает суть мироздания." Апостол Луций, потребник непорочного Духа Стефания, рок XXXI.

Скудный день — такой же, как и три до него. Даже небо убогое, если не всматриваться. Сумрачная хмарь лежит на щеках липким туманом, словно дождь решил не спускаться на землю, а въесться своими микрокаплями в каждый сантиметр ткани.

Не могу сказать, что я склонна к упадническим настроениям, но сейчас я ощущаю опустошение.

В ордо Мираж, откуда я начинаю себя помнить, рианцы обучали нас, что серости не бывает, и есть лишь вскормленное с утра состояние духа, которое можно раскрасить по своему усмотрению, представив внутреннюю улыбку.

Очень умные слова и весьма неподходящие под сегодняшнее уныние.

Впрочем, улыбнуться — может стать хорошей идеей. Не подобрею, так хоть повеселюсь в дороге до Сиатра.

* * *

Город бурлил жизнью.

Сапожник залихватски подвёртывал усы, неоднозначно намекая белошвейке на бесстыдности, трактирщик стоял у «Королевского соболя», подперев плечом балку, не без наслаждения наблюдая, как лавочница раскладывает спелые яблоки на прилавок, а корова лизала телёнка широким влажным языком, сопя ему на ушко слова любви на своём коровьем языке.

Сиатра — небольшой прибрежный городок на юге Туссорис, был счастлив. Стоило Тени, показав жетон, пройти через городские ворота, как мир обрёл новые краски. Слякоть и серость за стенами города сменилась смехом детей и согревающим солнцем.

Заразившись улыбкой, Тень шла по узким улочкам города, погладила подбежавшего ласкаться пса, и раз десять ответила на приветливые улыбки.

Трактир «Королевский соболь», вопреки всегдашнему нутру похожих забегаловок, ворковал парочками, смеялся добрососедскими шутками и блестел аккуратностью натёртых до глянца столов.

— А что, любезный, — Тень облокотилась о барную стойку и обратилась к подоспевшему хозяину. — В городе праздник?

Трактирщик осклабился и, подперев широкий подбородок кулаком, ответил:

— Ничего примечательного, обычный день, а почему спрашиваешь?

— Так кругом веселье, вот и подумалось, что, может, ярмарка?

Хозяин скорчил гримасу, опустив уголки губ вниз, приподняв брови, а руки уперев в столешницу:

— Если б так было, я бы знал. Но нет, обычный день, обычного города, — ответил он и с азартом юнца шмякнул по бару тряпкой. Поверженная муха грохнулась на пол. — Ты, может, есть хочешь, так только скажи, я мигом тебя накормлю. Сегодня у нас наивкуснейший тыквенный суп с ячменными лепёшками, а медовуха... — он театрально закатил глаза, изображая уровень удовольствия, что сулил напиток.

— Я тебе так скажу, — заговорщически зашептал он, наклонившись чуть ближе. — Положу тебе туда молотого имбиря и подогрею чуток. Вот тогда ты из нашего города точно никуда не денешься.

Тень согласно кивнула, кинула пару монет и...

* * *

... села за стол в уголке.

Так мне привычно, так приятно.

Впрочем, не избито ли это? Как часто вы можете наблюдать одиноких путешественников, просиживающих зады в таких вот тавернах, укрывшись в тени. Всё сидят, подмечают.

Обычно, если уж случается пересечься в одном месте, так мы обмениваемся взглядами, определяя, кто есть кто, и может ли у нас сложиться обоюдовыгодный диалог.

Сейчас же я подмечала исключительно местных, что совершенно очевидно по периодическим окликам друг друга, шуткам и похлопываниям по плечам.

Тыквенный суп, что принёс хозяин и правда пах божественно. Узоры апельсинового вперемежку со сливочно-белым выглядели пленительно, а листья курчавой петрушки завершали картину — совершенство, одним словом.

Медовуха пахла вовсе, как райский напиток, обещанный нам Светом, да вот доставшийся на тверди земной.

Я с наслаждением выдохнула, занесла деревянную ложку над тарелкой и оцепенела.

Едва уловимый сладковато-ореховый запах не то кедра, не то чего-то иного расстилался тонкой нотой, вкрадывался в мои ноздри, а перед внутренним вздором отчётливо предстала картинка омрачника сухопалого.

То, что все вокруг одурманены, стало совершенно очевидно, но в масштаб этого морока верить было жутко. Целый город? Допустим, если в колодезную воду тот самый омрачник добавили, но как объяснить резкую смену погоды? Природное явление? Галлюцинации? Исключено. Я пила только ту воду, что принесла с собой, значит... магия?

Картинка прорисовывалась, и теперь совсем иначе смотрела я на людей в таверне, хозяина и весёлую жизнь за окном. Незаметно скользнув в набедренную сумку, я взяла пару ягод стекольника, закинула в рот, тщательно прожевав, и показно подняла чарку медовухи в сторону трактирщика.

Если честно, есть хотелось невыносимо, но здравый рассудок казался более заманчивым, потому я хлебнула пару ложек взаправду вкусного супа, взяла ломоть ячменной лепёшки и, посетовав на время, стремительно вышла из таверны.

После осознания проблемы город более не казался таким радужным: смех детей не прекращался и теперь смахивал на истерический. Манеры местных жителей напоминали лёгкое опьянение, словно вместо воды в резном фонтане на площади лилась «ядрёна».

Не теряя лица и показывая всё ту же неуёмную радость, я протопала к воротам, желая оглядеться и понять, действительно ли погода за чертой города ничем не отличается от той, что царила внутри, но путь мне преградили скрещённые алебарды.

— Какие-то проблемы? — ощерилась я и поправила арбалет на плече.

— Нет проблем, — пробубнил один из охранников. — Не велено из никого выпущать.

— Оу, — проронила я и достала из-за пазухи жетон Света, демонстрируя его городской страже.

— Всё равно не велено, — пробасил тот, что стоял на первой ступени караульной башни и почёсывал кадык. — Пока праздник не пройдёт, никто за ворота не выйдет.

— Так ведь нет праздника в городе, — уточнила я.

— Буде. К завтрашней ночи жди, — заверил страж и потёр щеку. Без улыбки, без радости, без морока.

* * *

Тень отдалилась на два шага, не снимая улыбки с лица, упрятав руки за спину, и начертила пурпурную корону, не отводя взгляда от стражника. «Подчинение» рассыпалось, едва сорвавшись с пальцев.

Она предприняла ещё одну попытку на другом человеке, но её снова ожидала осечка.

Стражники поглядывали, хмурились, фыркали, выказывая своё недовольство присутствием Тени, но не подчинялись её воле.

Склонив голову, Тень развернулась и юркнула за ближайший дом.

Убедившись, что рядом никого нет, она выставила перед собой руку и обрисовала в воздухе бирюзовый вращающийся круг портала. Знак распался на спирали и вобрался в сеть пространства. Ещё одна попытка — и вновь провал.

Город определённо был пропитан волнами магии такого порядка, что не только морочил всех жителей, но и вмиг проглатывал любые попытки стороннего влияния. Ни воздействовать, ни уйти, ни подглядеть.

Облокотившись о деревянную балку, Тень осела на землю, выудила из сумки ячменную лепёшку, понюхала, ещё раз убедившись в наличии омрачника, и выбросила еду в кусты. Придётся...

* * *

...Потерпеть.

Готова в сотый раз благодарить годы обучения и тяжких тренировок суровых учителей и наставников, рассказавших, как путь концентрации может помочь в долгих переходах через горы, в дальнем плаванье или взаперти умалишённого, отравленного города, околдованного такой древней магией, что даже Тень не в состоянии пробить её.

И вот казалось бы, что дурного делается в этом отъехавшем городишке? Люди торжествуют, улыбаются, рожают новых детей, которые, я уверена, даже не вопят от коликов в животе, а сразу становятся румяными и радующими родителей бесконечными успехами. Так что плохого? Зачем отнимать у людей радость жизни?

Да потому что нет здесь радости, есть неоконченный цикл, застрявший в пёстрых тонах. Прикинь сам... Что плохого в отсутствии ночи? Что дурного в вечном лете? Чем плох мир, где нет зла? Отсутствие баланса.

И если где-то обретается, то в ином месте точно убывает.

Нежданная догадка озарила меня, и я вспомнила слякоть, серость, уныние, ложившиеся на плечи за пределами этого города.

Словно пёс, я стала принюхиваться, касаться ментальных нитей пространства, разбирая их, точно прядильщица разбирает испорченное полотно.

Нет, не ушли из пространства ни гнев, ни боль, ни грусть. Но настолько мастерски были они вплетены в радость, что я присвистнула от восхищения.

Тронув полотно серым знаком Пути, я опасливо пошла за тусклыми переплетениями, как идут по дну реки ныряльщики, держась за проложенный маршрут в поисках жемчуга. Путь мелькал меж домов, уходил под землю корнями цветущих деревьев, возвращался на стены россыпью древних рун.

Я остановилась и вперилась взглядом в череду знаков. Это было старое наречие, хранимое в томах рианской библиотеки за семью замками, и режущее глаза непосвящённым. Знаки времени. Голос Богов.

Признаться, я не уделяла этому столько времени, сколько послушники в стенах ордо Гармоника, но даже мне было довольно сложить два и два, чтобы всё происходящее стало прозрачным.

Только один древний Бог мог сделать это, опьянив своим словом целый город — Кхалар-Шад.

* * *

Эларис утомлённо склонил голову и упёрся лбом в ладони, сперва просто поглаживая, а затем старательно, методично вминая пальцы в кожу, раскачиваясь, всё больше впадая в состояние, далёкое от безмятежности.

Вот уже более года он контролировал город, преподнося жертвы Кхалар-Шад всякий месяц.

Людей не нужно было убеждать, принуждать, тащить волоком к обрыву и бросать вниз. Они сами ликующе доставали жребий, гордились возможностью умереть в состоянии эйфории, насытить божество ещё на один цикл луны. Понимали ли они, как изменилась их жизнь? Осознавали, что именно Эларис вытащил их из мира, полного гнева и боли?

Что имели они прежде? Да что имел он сам? Жгучее разочарование, когда его изгнали из столицы, обвинение в злоупотреблении способностями в своё благо, хотя всё, чего он хотел, — это возвратить вокруг себя радость.

И вот на зов откликнулся Кхалар-Шад — мудрейший из тёмных богов, обернувших своё проклятие в свет.

Даровать счастье — не высшее ли благо?

Эларис перестал раскачиваться и устремил взор на едва тускнеющий белым артефакт:

— Уже завтра, — прошептал он и как-то противоестественно хихикнул, оголив гниющие зубы.

Ему грезилось, что артефакт отозвался, полыхнул сердцевиной и зашипел, требуя обет.

— Сделаю Завтра. Завтра! — Шептал он, судорожно перебирая на массивном деревянном столе свитки, книги, перья, словно ища что-то, что его память прятала в уголках сознания. — Они блаженные. Все блаженные. Твой слуга счастлив. Твой раб... Я твой раб, о, великий! Повелевай... Указывай перстом твоим, разбери на кусочки сердце слуги твоего... — Разгорячённый шёпот болезненного разума расстилался по тёмной комнате, пока стрела...

* * *

...пока моя стрела не расщепила его затылок.

Глухой удар тела о деревянный стол, пальцы, сползающие по свиткам, цепляющие последние ноты жизни, проявленные в материальном.

Ну а чего вы ждали? Длинной песни, хождения кругами и выяснения мотивов? Какой ещё мотив, когда он нарушает гармонию, и какая в существе разница, насколько тяжела история за плечами? Сколько людей ощущают скорбь, утраты... Но разве все ломаются? Он не остался человеком, а отдал себя на служение тёмному Богу, и вот каков финал — лежит в луже собственной крови и мочи, а его трепетание стихает, оставляя после себя не человека, а груду мяса.

Извлекаю стрелу, упираясь ногой в его спину, обтираю наконечник о его коричневую рясу и отступаю, поглядывая на артефакт:

— Ну, извини. Дармовая корчма прикрылась.

Артефакт полыхнул серёдкой, а я стала шептать призыв:

— Лир-Аштар, хранитель баланса, взываю к тебе, стоя пред порождением тьмы. Дай мне Силу твою противостоять Злу. Сравняй нити, возврати гармонию. Принимаю по праву Тени.

Комнату осияла зарница, я взяла артефакт в руки, словно не держал он в себе Силы, и затолкнула камень в уравнитель — небольшой цилиндр из серебра. Уравнитель защёлкнулся, а дух с улицы принёс запах навоза, подкрашенного морским бризом, да первые стоны очнувшихся от морока и вернувшихся в реальный мир.

* * *

Устало опустился трактирщик на землю и отмахнулся от скулящей собаки, а лавочница собрала товары и потащила их к сараю безучастно и хмуро.

Будто стремясь восстановить баланс, серая туча впитала тёплое солнце, а в воздухе запахло первыми признаками дождя, и я уверена, что за границами города, наконец, проклюнулись первые лучи света.

— А что, почтенный, праздник будет? — спросила я, опираясь плечом о балку и вглядываясь в унылость лица трактирщика.

Тот сплюнул и отёр зацепившуюся за усы слюну:

— Что ты ходишь, мать твою так? Всё вынюхиваешь. Будет праздник. Будет!

— А что праздновать будете?

— Вот как ты отвалишь из города, так и праздник случится, по случаю избавления города от не в меру любопытных.

— Грубо.

Трактирщик закатил глаза, и я усмехнулась и пошла к пристани.

Боги очистили город от Кхалар-Шада, а природные циклы сделают всё остальное, вымыв омрачник из колодцев.

Мне же пришла пора отправляться в сердце мира — остров Риан, чтобы отдать артефакт и предстать перед судом за невыполнение приказа.

Я обернулась на город и пылающую алебастровым, невидимым пламенем лабораторию раба Кхалар-Шана.

Сотри, пламя Света, ложные пути. Прими меня моя Тень, открой дорогу Молчания и сотри Следы мои.