Чингисхан. Демон Востока

Глава первая. Расставание

/26 марта 409 года нашей эры, Западная Римская империя, регион Венетия и Истрия/

«Здесь в чём-то красивее, чем в Паннонии», — отметил для себя Эйрих, оглядевший поле перед собой.

Поля сочнее, вдалеке виднеются горы, по пути встречается множество в спешке брошенных вилл и деревень, которые не разрушены когда-то десятилетия назад, как оно обыденно в Паннонии, а были обитаемы совсем незадолго до прихода остготов...

За дорогами тут ухаживают, они не представляют собой захиревшее нечто, что свойственно Паннонии, где некоторые участки мощёных дорог кто-то уже успел растащить на строительный материал.

Недавно они миновали Аквилею, столицу региона Венетии и Истрии. Войско роптало от недостатка грабежей, но в лицо Эйриху никто претензий изъявлять не смел, все уже знают, чем такое может закончиться. Альвомир выучил недавно несколько новых оскорблений — это раз, а ещё сам Эйрих никогда не пренебрегает ратными тренировками, обучившись у дружинника Атавульфа серии новых приёмов — это два.

С каждым днём Эйрих становится сильнее и быстрее, тело его крепчает по мере взросления и этот процесс был ему приятен. В прошлой жизни, в бытие Темучжином, он был ниже ростом и гораздо худее, чем Зевта. Из того, что он знал из богатого жизненного опыта, дети вырастают похожими на своих отцов. Даже сейчас Эйрих может конкурировать в поединке с рядовыми дружинниками из собственного войска, но с годами есть все предпосылки стать величайшим поединщиком, если не пренебрегать интенсивными тренировками, развивающими не только тело, но и разум.

Эйриху уже не терпелось получить в личное распоряжение остготский легион, проходящий сейчас подготовку в каструме близ деревни. Денег он пожирает прорву, но зато перспектива видится великолепной.

Даже не особо-то и важно, если легион так и не освоит подвижную «Черепаху», важнее такое великолепное слово, вычитанное в «Тактике» Флавия Арианна — организация. Толпа племенных воинов, индивидуально сильных и свирепых, пасует против когорты легионеров, потому что когорта — это частность общего — легиона. Действуя сообща, как члены человеческого тела, когорты способны одолевать численно превосходящего врага, при условии, что компетентен легат. Это ключевой момент, ради одного которого стоило затевать всю эту нервотрёпку с новым войском.

Но даже если остготские легионеры будут уступать организационно, а они не будут, всегда присутствует фактор оснащённости. Эйрих решительно добьётся того, чтобы каждый легионер имел качественные кольчугу, шлем, щит и оружие. Большая часть известных племён не способна обеспечить таким даже избранные дружины, не говоря уже о простых воинах.

Всё это стало возможно благодаря Эйриху и его идее с Сенатом готского народа. Он идёт верным путём, ведущим к власти и могуществу.

«А ответственность за возможные неудачи возьмёт на себя Сенат», — с довольной усмешкой подумал Эйрих, совершенно не переживающий о том, что скоро произойдёт на обозреваемом им поле.

Аквилею Эйрих не трогал, потому что уж больно крепки её стены, и вокруг них, будто просто стен мало, расставлены добросовестно построенные деревянные укрепления. Штурмовать такое — губить воинов зря, а на полноценную осаду нет ни времени, ни ресурсов. Поэтому Эйрих повёл своё воинство дальше.

Но не успели они пройти и трёх дневных переходов, как передовые дозоры сообщили о движущемся в их направлении римском войске. Было удивительно слышать такое, но Эйрих не стал тянуть и оперативно перестроил своё небольшое войско, насчитывающее чуть больше половины тумена, чтобы достойно встретить противника.

Численность врага была не более пяти тысяч, но единственное среди них, что представляло сегодня реальную угрозу — это комитатский легион, выделенный императором Гонорием непонятно откуда.

«Возможно, прямиком с Рейна», — подумал Эйрих, наблюдающий за падением стрел в строй римлян.

Оборона Рейна рухнула сравнительно недавно, ещё при жизни Стилихона, поэтому в Галлии сейчас резвятся вандалы, свевы, аланы и многие другие племена, но есть ещё один интересный субъект, имя которому Константин. И этот Константин был интересен как минимум тем, что забрал все войска из Британии, высадился в Галлии и сейчас неофициально контролирует её. На западе, в Иберии, тоже не всё ладно, ведь сын Константина-узурпатора уже устанавливает там свою власть, поэтому у императора дела идут откровенно не очень хорошо.

Несколько пленённых патрициев, осведомлённых о положении вещей в империи, сообщили, что Флавий Гонорий отправил в Галлию своего полководца — гота Сара, но это было несколько лет назад и Эйрих об этом уже мельком слышал, не уделив, в своё время, достаточно времени на обдумывание этих событий, за временной неактуальностью.

Теперь же ему пришлось вспоминать и размышлять. Гот Сар, Константин-узурпатор, покойный Стилихон, Гонорий-император...

В общем-то, было ясно, что из Гонория император, как из осла боевой конь. Сар несколько раз разбил несколько отрядов Константина-узурпатора, даже осадил его в Валентии (1) но затем был вынужден бежать, потому что оказался не способен предвидеть наличие у Константина-узурпатора ещё одного войска с верными ему полководцами. Эйрих бы лично отправился подавлять мятеж, уничтожив любые признаки непокорства, но Гонорий не такой.

Ещё Эйрих получил сведения, что Сар сейчас в Италии, униженный необходимостью отдать всё награбленное неким разбойникам, стоящим на переходах через Альпы. Разбойники называют себя багаудами и это не какое-то племя, а очень крупное скопление римских бедняков, решивших взять у судьбы своё.

Что всё это значит? Это значит, что если кто-то и выступит против Эйриха, то это будет гот Сар, жаждущий реабилитироваться после понесённого репутационного ущерба.

«Смысл от побед, если в итоге ты был вынужден бежать, бросая ценности?» — подумал Эйрих, отпивая разбавленное вино из кубка.

Точно неизвестно, кто выступает в роли полководца римлян, скорее всего, это гот Сар, сведущий в тактике, но пренебрёгший стратегией, за что и поплатился жестоко в Галлии. На этом и нужно строить свой план предстоящей битвы.

У него в распоряжении шесть тысяч неплохих остготских воинов, но они не ровня хорошо экипированным и опытным комитатам, поэтому Эйрих рассчитывал на то, что удастся охватить ударный кулак римлян с флангов, расколоть его, разбить, а затем заняться преследованием местного ополчения. И если сведения о готе Саре верны, то это не составит большой проблемы, ведь Сар не знает того, что знает Эйрих.

Место для битвы выбирал он сам, как встречающая сторона. Много времени на подготовку не дали, поэтому Эйрих решил, что пусть будет открытое поле. Численное превосходство на его стороне, поэтому открытое поле ему только на руку.

Кавалерия противника, составляющая треть комитатского легиона, то есть примерно триста всадников, находилась в резерве, близко к ставке легата. Ошибочный подход, с точки зрения Эйриха. Это ударная мощь, надёжное средство для массового уничтожения варваров, а римский полководец держит её близко к себе, будто опасается неожиданного прорыва врагов к своей ставке. Если бы Эйрих мог, он бы прорвался, но всем понятно, что он не может, поэтому действия легата ему непонятны.

Пехота римлян выстроилась в сплошную линию. Комитатские легионеры стояли ровно, что резко контрастировало с ополчением, в котором наблюдались разброд и шатание. Как и думал Эйрих, это самая ненадёжная часть римского войска и на поле боя скорее навредит вражескому полководцу, нежели поможет. Особенно с учётом того, что задумал Эйрих.

— Сигнал Атавульфу, — приказал Эйрих. — И держите наготове флаги Совиле и Бране.

Совила и Брана — это ближние дружинники Зевты, переданные Эйриху в связи с походом. У Эйриха надёжных и компетентных тысячников мало, поэтому пришлось просить отца, чтобы передал этих двоих. Не самые лучшие, но получше иных альтернатив.

Впрочем, это неудивительно, что у Эйриха не хватает хороших тысячников. Тысячников нужно взращивать и пестовать, сами по себе они не вырастут — не сорняки. Это долго, а воевать надо уже сейчас.

Ни один тысячник из имеющихся даже близко не соответствует высоким требованиям Эйриха, но он вынужден работать с тем, что имеет. Приходится терпеть, хотя он готов отдать половину своего войска и всё золото, что у него есть, за одного Субэдея... (2)

«Хорошие тысячники идут на вес серебра, а хорошие темники (3) на вес золота», — подумал Эйрих, наблюдая за начинающимся сражением. — «Талантливые же тысячники и темники стоят всего золота мира...»

Сигнальщик замахал красным флагом, давая сигнал Атавульфу начинать вовлечение противника в бой.

/2 апреля 409 года нашей эры, Западная Римская империя, Равенна/

В четырёхэтажном кирпичном дворце царила гнетущая тишина. Император Флавий Гонорий Август был не в духе, что негативно отражалось на рабах и слугах, коим не счастливилось издавать какие-то лишние звуки или оказываться недалеко от императора с «неправильным видом».

Император, лишь формально правящий империей, рухнувшей в немытые руки варваров, пришедших из-за Рейна или приползших с востока, практически впал в депрессию, потому что его изъедали чувство собственной неполноценности и сокрушения от постоянных провалов.

Мало того, что где-то за Альпами на Италию разевает пасть узурпатор, мало того, что Аларих держит Рим в осаде и грозится сжечь город дотла, если ему не выплатят непомерную контрибуцию, так ещё в Венетии и Истрии сейчас обретается какой-то остготский соплежуй, возглавляющий войско, сумевшее разбить армию Сара.

«Он ведь тоже гот...» — император с неприязнью посмотрел на провалившегося полководца. — «Не крамола ли это? А что, если он подставил под удар мой лучший легион, а потом с паникой вернулся ко мне, чтобы оправдаться и продолжать пакостить уже во дворце? Кажется, нам пора с ним расставаться...»

Под «расставаться» Гонорий всегда имел в виду окончательное исчезновение неугодной личности.

— У тебя есть последний шанс объясниться, Сар, — произнёс император, глядя на гота, ранее казавшегося таким верным.

Тронный зал был освещён четырьмя жаровнями и дорогой бронзовой люстрой с сотнями свечей. Сам трон был исполнен из заморского дерева и слоновой кости, естественно, с позолотой и драгоценными камнями. Но роскошь императорского двора уже давно никого из придворных не впечатляла, потому что бывали в истории Рима дворы и побогаче, а ещё существуют резиденции по-настоящему богатых людей, которые могут превзойти шиком и блеском даже персидского шахиншаха. Магнаты-латифундисты, главы торговых домов — вот кто, как иной раз кажется даже не местным, по-настоящему правит империей.

Увы, власть этих богачей преувеличена, по крайней мере, власть большинства из них. Встречаются среди них те, кто ссужает императору деньги на содержание легионов, а также, иногда, на поправление дел при дворе. Но легионы в руках императора, а это значит, что власть у него — он считал так, по заветам своего отца, императора Флавия Феодосия.

«Всё это не важно сейчас», — подумал Гонорий. — «Почему этот тупой варвар молчит?»

Сар молчал, не решаясь начать. Возможно, боялся, что его аргументы будут недостаточно убедительными, а возможно, не имел их вовсе.

— Лучше начни с того, почему ты оставил кавалерию в резерве, а не использовал её сразу? — спросил магистр конницы Гауденций.

Этот — тоже из варваров, но давно уже окультуренный, достался Гонорию в наследство от отца. Родом он откуда-то с берегов Дуная, сделал себе имя на успешных отражениях многочисленных варварских набегов. Имеет отношения с гуннами, говорят, что был вхож к ныне покойному Улдину, как говаривал ныне покойный предатель Стилихон.

Роста Гауденций среднего, но крепок конституцией, мускулистые ноги выдают в нём отчаянного ездока, даже в лупанарий предпочитающего ехать верхом на коне. Возрастом он где-то ближе к сорока, чем к тридцати, но даты рождения его император не знал, потому что никогда не интересовался такими мелочами. Гауденций был черноволос, с кожей смуглее, чем у обычного римлянина, с горбинкой на носу, флегматичными карими глазами — он больше походил на грека, нежели на варвара, но Гонорий знал о его происхождении точно.

«Кругом одни варвары», — мысленно посетовал император. — «Но римляне ещё хуже!»

Отец приблизил Гауденция как истинного мастера в вопросе кавалерии, потому что точно знал главную уязвимость собственных легионов. Флавий Феодосий мечтал создать идеальное войско, способное противостоять как конным, так и пешим врагам. Увы, сейчас стало ясно, что не с их бюджетом и не в их ситуации планировать что-то столь грандиозное. Денег столько нет и взять негде.

Но долго думать о финансовых проблемах Гонорий не пожелал, переключившись на тему войны. Удивительно, но несмотря на всю отчаянность ситуации, мысли о нехватке денег ранили его гораздо больше. Поэтому он отбросил их и решительно начал вспоминать актуальную повестку противостояния с варварами.

Недавно он узнал, что за гибелью Улдина, ранее нанятого Гонорием для уничтожения варвара Радагайса, стоит тот самый соплежуй, который нанёс унизительное поражение Сару. Ему донесли, что Улдин погиб в честном поединке посреди сражения, что принесло этому сопляку славу и уважение среди других варваров.

— Я ожидал от врага подлостей, — вдруг нарушил молчание гот Сар. — Об этом Эйрихе много всяких слухов ходит, ведь он побеждал гуннов...

— И ты решил перестраховаться? — с усмешкой поинтересовался Гауденций.

— Да, решил, — ответил Сар. — И ты бы решил, знай о том, кто он такой.

— И кто же он такой? — решил осведомиться император.

— Демон... — произнёс Сар. — Он умеет призывать духов...

— Вот только не надо мне рассказывать языческие бредни, — раздражённо отмахнулся Флавий Гонорий. — Какие демоны, какие духи? Ты начинаешь испытывать моё терпение!

— А как я объясню то, что произошло на поле боя?! — с отчаяньем выкрикнул Сар. — Прямо посреди брани поднялся густой дым! Я не видел, что происходит, посыльные не вернулись из дыма! А потом начали бежать лимитаны...

Гонорий уже хотел дать этому суеверному язычнику укорот, но начатая фраза была вынужденно проглочена им, потому что раньше его заговорил Гауденций.

— Начни с самого начала, расскажи нам, что ты видел, — попросил магистр конницы.

Сар почувствовал шанс, поэтому вцепился в свой кожаный пояс и лихорадочно сглотнул.

— Как и было задумано, я повёл легион к Аквилее, — заговорил он, собравшись с мыслями. — Передовой дозор сообщил, что варвары у города. О! Тут я сразу начал подозревать неладное, потому что из передовых дозорных вернулись не все! Выжившие сообщили, что по местности рыскали конные отряды, которые только и делали, что искали соглядатаев!

— Так, — одобрительно улыбнулся ему Гауденций.

«Варвар варвара поймёт», — поморщился император. — «Как же ловко они нашли общий язык...»

Поняв, что магистр конницы, далеко не последний человек при дворе, вроде бы на его стороне, Сар приободрился:

— О численности врагов я узнал только примерно, ведь дозорные толком ничего не разглядели. Две разных группы сообщили о трёх и пяти тысячах. Я решил считать, что их не меньше шести тысяч...

— Почему? — спросил Гонорий.

— Если выбор стоит между недооценкой и переоценкой, то лучше переоценить и готовиться к худшему, — ответил Гауденций за Сара. — Повелитель, он сделал всё правильно.

Флавий Гонорий подозрительно оглядел обоих варваров, после чего неохотно кивнул. Он-то думал, что удастся легко поставить слова Сара ему же в укор, но раз Гауденций говорит...

— Продолжай, — потребовал император.

— Остготы уже были на поле будущей брани неопределённое время, что тоже насторожило меня, — продолжил Сар. — Они могли приготовить ловушки, ведь я слышал, что этот Эйрих не пренебрегает любой возможной подлостью, но осмотр ничего не дал — поле как поле.

— То есть, условия были подходящими? — уточнил магистр конницы.

— Даже слишком, — вздохнул Сар. — Просто поле. И остготы уже ждали нас, заранее зная, когда мы придём.

— Их дозоры вы видели? — поинтересовался Гауденций.

— Видели, но преследовать их я не решился, конницы у меня не так много, а ещё это могла быть ловушка, — ответил Сар.

— Они действовали смело и решительно, они вырезали твоих дозорных, а ты трусил, опасаясь ловушек? — презрительно спросил император.

— Повелитель, ты просто не знаешь, с кем мне пришлось иметь дело, — ответил на это гот. — Об этом Эйрихе ходят слухи один страшнее другого.

— Говорят, что у него при себе гигант, которому он поручает избавляться от неугодных. И гигант справляется исправно, — произнёс магистр конницы.

— Это истина, я сам его видел издалека, в ставке Эйриха, — закивал Сар. — Закованный в броню великан, вооружённый тяжёлой секирой. Среди воинов ходит молва, что Эйрих скармливает ему по три младенца каждое полнолуние, чтобы поддерживать в нём такую невероятную мощь...

— Эйрих-Эйрих-Эйрих... — Гонорий попытался вспомнить, где слышал подобное имя. — Не тот ли это Эйрих, который был на ипподроме, когда совершалось покушение на моего брата? Олимпий! (4)

К трону приблизился стоявший у колонны грек.

Возрастом Олимпий был примерно лет тридцати, ростом где-то чуть выше среднего, худ, несмотря на то, что редко отказывал себе в яствах, короткая стрижка и общая субтильность скрыты пурпурной мантией с капюшоном, которую он носил для большей таинственности.

Гонорий приблизил его за то, что этот грек открыл ему глаза на истину о Стилихоне. Подонок, фактически руководивший страной вместо него, замыслил крамолу, за что и поплатился. Приказ казнить Стилихона — это один из самых правильных поступков в жизни Гонория, он считал именно так.

— Да, повелитель, это тот самый варвар, — произнёс он. — И великан был при нём. Именно он убил тех убийц, которые...

— Достаточно, — прервал его Гонорий. — Сар, продолжай.

— Выстроив войско в боевой порядок, с комитатским легионом в центре, я дал противнику возможность начать первым, — продолжил гот. — Всё шло так, как должно было идти: войско остготов пошло в наступление, врезалось в наше построение, я уже было подумал, что теперь надо выждать момент и ударить в любой ослабевший фланг, но дальше началось страшное...

— Дым? — скептически поинтересовался Гонорий.

— Дым, повелитель, — горестно вздохнул Сар. — Ничего не было видно, я не решался бросать в бой резерв, а потом стало слишком поздно...

— И что же случилось? — начал раздражаться Гонорий. — Зачем ты делаешь такие трагические паузы? Может, тебе было самое место в театре?!

— Повелитель, я... — растерялся гот.

— Переходи к сути побыстрее, а то этот разговор начал меня утомлять, — перебил его император.

— Я не знаю точно, что произошло дальше, — произнёс Сар. — Уцелевшие воины говорят, что остготы использовали дым как густой туман, и ударили с флангов. Побили очень многих, а потом мои воины дрогнули и бежали, после чего большей частью все и полегли. Со мной пришли только семь сотен воинов, из которых лишь триста пятьдесят семь из легиона.

— То есть в битве ты не участвовал, резерв в ход не пускал, а ещё не знаешь точно, что именно произошло? — удивлённо спросил магистр конницы.

— Да, — ответил Сар.

— Выводы делаю неутешительные, — разочарованно покачал головой Гонорий. — За такое положено только одно — нам пора расстаться.

— Но повелитель! — выпучил глаза в ужасе Сар. — Я ведь сделал всё, что мог!

— Не желаю ничего слышать, — отвернул голову император. — Уведите его, он мне надоел.

Примечания:

1 — Валентия — город в Нарбоннской Галии Западной Римской империи. Ныне французский город Валенс в департаменте Дром. После падения империи в городе ничего значимого не происходило, потому что аж с IV века н.э. власть принадлежала епископу, вплоть до конца XV века, пока французский король Людовик XI мирным путём не отжал все полномочия у епископа. Одиннадцать веков — неплохое комбо непрерывности власти. Чисто технически, следует называть этот город Валенсией, потому что название «Valentia» пишется одинаково для Валентии галльской и Валенсии иберийской, но зачем нам путаница, да? Пусть в Галлии будет Валентия, а в Иберии Валенсия.

2 — Субэдей-багатур — официально самый мощнейший из полководцев Чингисхана. Родился где-то около 1175 года н.э., где-то рядом с Бурхан-Халдун, по происхождению сын кузнеца. Его старший брат Джэлмэ примкнул к тогда ещё просто Темучжину, а Субэдей последовал примеру брата. Субэдей стал главным военным стратегом Чингисхана, а затем и сына его Угэдея, участвовал в более чем двадцати военных кампаниях и одержал победу в более чем шестидесяти пяти битвах. До сих пор держит так никем и не побитый рекорд по площади завоёванных территорий. Разбивал всех, кого встречал на своём пути, но правителем стать он никогда не стремился. Совместно с Чингисханом разработал инновационную стратегию разветвлённого наступления, когда наступление ведётся по пяти-шести осям, а когда одна из осей натыкается на врага, соседние оси стягиваются к источнику сопротивления и наносят стратегические фланговые удары, а то и вообще умудряются ударить в тыл. Выходит, что пока местные князьки и корольки играли в тактику, Субэдей с Чингисханом играли в стратегию. В итоге так никто ничего и не понял, а стратегия со сложными манёврами была «открыта» европейскими военными теоретиками лишь спустя долгие сотни лет, но это не потому, что они были тупыми, а потому что уровня организации войска Чингисхана они достигли примерно спустя эти самые сотни лет.

3 — Темник — от «тьма» — десять тысяч — происходит от древнетюркского слова «тумен», а означает командующего такой прорвой воинов.

4 — Олимпий — магистр оффиций в аппарате императора Флавия Гонория Августа. В реальной истории именно он стоял за доносом на Стилихона, в результате которого мать и сын консула были убиты, начаты погромы против варваров, а в итоге Стилихон был зарезан солдатами. В результате погромов тридцать тысяч родственников убитых и пострадавших пошли к Алариху, крутившемуся где-то поблизости, и предложили ему свои услуги. Олимпиодор Фиванский, также известный тебе, уважаемый читатель, как автор «Истории», из которой мы узнали о Донате и Харатоне, писал об Олимпии, что тот получил титул магистра оффиций за этот заговор против Стилихона, но к Олимпиодору следует относиться осторожно, потому что нигде больше никаких сведений о подобном факте нет. Может, так всё и было, а может и нет. Но важно знать, что всё, чем до этого заведовал довольно компетентный Стилихон, попало под юрисдикцию совершенно некомпетентного Олимпия, который был отличным интриганом, но весьма паршивым управленцем. Всё начало рушиться прямо на глазах, разрешимые проблемы превращались в неразрешимые, а неразрешимые превращались в катастрофы, поэтому в итоге Олимпия казнили в 411 году н.э.

Глава вторая. Остготская почтовая служба

/ 27 марта 409 года нашей эры, Западная Римская империя, регион Венетия и Истрия/

— Так долго провозились... — недовольно произнёс Эйрих, глядя на поле боя.

Недовольство его было вызвано тем, что до вечера разбить римлян не удалось, потому пришлось ставить на поле охранение на ночь, а немногочисленных всадников бросить на поиски уцелевших врагов, впотьмах.

Много кто ушёл, где-то четверть от общей численности, но часть их сумели перебить всадники. Главное — большую часть комитатских легионеров выбили где-то в самом конце сражения, когда дружина Саварика, франка из тубантов, сумела обойти боевые порядки римлян и ударить в тыл центра построения.

Саварик показал, что умеет управлять сотней, вверенной ему в самом начале похода, даже несмотря на то, что половина её состояла из остготских воинов. Возможно, франк станет хорошим тысячником, когда придёт время, но точно не в этом походе. Ещё необходимо к нему приглядеться, проверить его понимание тактики — встречаются иногда отличные воины, которые просто не способны понять вроде бы очевидные для Эйриха вещи. Во времена бытия им Темучжином такие тоже встречались, поэтому он решил для себя, что понимание тактики зачастую можно только развить, а не привить. Если человек изначально не смыслит ничего, то пытаться учить его бесполезно.

«Верно не только в войне, но и в мире», — подумал Эйрих, наблюдающий за утренней суетой на уже бывшем поле боя.

Всю ночь поле охраняли воины так и не пущенного в ход резерва, а теперь специальный отряд собирает трофеи, добивает не добитых врагов, а также помогает пережившим ночь соратникам, коих не нашёл ночной поисковой отряд.

— Ну, скоро там?! — крикнул Эйрих Хрисанфу Сирийцу.

Своего раба, владеющего грамотой и счётом, он взял в поход исключительно для подсчёта и фиксации прибыли-убыли трофеев и воинов. Казной он заведовал лично, потому что в таких вопросах не доверял никому, а вот рутинные пересчёты мечей, копий, доспехов и прочего поручил Хрисанфу, освоившему цифры Эйриха.

Удивительно, но мусульманские цифры, коими владел Темучжин, вынужденный выучить счёт, чтобы сановникам тяжелее было его обмануть, в остготском обществе были приняты без сопротивления. Потому что Эйрих с самого начала завёл в Сенате записи мусульманскими цифрами, а альтернативой были неудобные буквы алфавита Вульфилы. (1)

— Я почти закончил, господин! — ответил Сириец, отвлёкшийся от доклада воина из похоронного отряда.

Каждый воин Эйриха, как у них повелось со времён отражения набега вандалов-асдингов, носит на правой руке красную повязку, позволяющую легко отличать своих от чужих, что здорово экономит время при подсчёте погибших. Раньше это дело было проблемой десятников и сотников, отчитывающихся о потерях, но сводить всё это воедино было тягомотно, поэтому Эйрих назначил ответственных, которые считают всё централизованно.

Наконец, Хрисанф записал последние сведения, после чего посыпал пергамент мелким песком, подождал некоторое время, сдул песок и почти торжественно зашагал к своему господину.

— Докладывай, — разрешил Эйрих, севший на римский раскладной стул.

Этот стул раньше принадлежал готу Сару, в начале боя он восседал на нём, но когда всё пошло совсем не так, как он планировал, вскочил и больше не садился. А потом, когда стало ясно, что всё, конец, он и вовсе сбежал. Теперь раскладной стул принадлежит достойному.

Бронзовый предмет роскоши тихо скрипнул под весом Эйриха.

— Кхм-кхм, — откашлялся Хрисанф. — Из общей численности в шесть тысяч триста девятнадцать человек, погибшими мы потеряли тысячу четыреста сорок воинов, если считать с теми, что к сегодняшнему утру умерли от ран. Враг потерял три тысячи девяносто семь воинов, если считать с пленными. Без пленных две тысячи пятьсот тридцать три воина. Трофеи до сих пор считаем, но кольчуг мы получили тысячу двести десять штук, мечей тысячу сто девяносто девять штук, но это только пока, поиск и сбор продолжаются.

— Так, — кивнул Эйрих. — Раненых у нас сколько?

— Восемьсот тридцать девять воинов, господин, — прочитал запись Хрисанф. — Из них двести пять могут умереть в ближайшее время, уж больно тяжелы их раны. Придётся задержаться тут, чтобы это число не увеличилось.

— Задержимся, — кивнул Эйрих.

Потери были существенными, но основную их массу нанёс комитатский легион, показавший, что римлян ещё рано списывать с абака. Против двух или трёх комитатских легионов Эйрих бы точно не выстоял, несмотря на все свои тактические ухищрения. Сила несопоставима, что заставляет его вновь возвращаться мыслями к готовящемуся остготскому легиону.

— С шатром их легата разобрались? — поинтересовался Эйрих.

— Разбираются, — покачал головой Хрисанф.

— Вели ответственным, чтобы поторопились, — приказал ему Эйрих. — Сегодняшнюю ночь я хочу провести в этом шатре.

Шатёр гота Сара он решил присвоить себе, в счёт раздела трофеев — уж больно роскошная штука оказалась. Сделан из шёлка, древесина применяется лёгкая, конструкция его продуманная, ещё и есть комплект войлочных полотнищ, которым можно заменить шёлк в случае похолодания или переезда в более холодные края. Внутри обнаружилась разборная кровать из лёгкой лакированной древесины, комод для вещей, а также запираемый сундук с войсковой казной.

Половину денег и драгоценностей из сундука Эйрих приобщил к своей полковой казне, вышло две тысячи триста сорок семь солидов, а вторую половину решил отправить в Паннонию, вместе с охранением из пятисот воинов.

Одновременно с этим, он решил отправить письмо Виссариону, чтобы держать под контролем дела в родной деревне.

— Как подсчитаете остальное — приходи с завершением доклада, — велел Эйрих рабу.

— Сделаю, господин, — поклонился тот.

Вернувшись в теперь уже бывший свой шатёр, который он скоро отдаст Аравигу, Эйрих сел за стол и приготовил пергамент для эпистолы. (2)

Верному рабу моему Виссариону, от претора Эйриха, сына Зевты, привет.

Накануне довелось мне побывать в архиве виллы землевладельца Тита Криспина, где я обнаружил трактат «Земледелие» авторства Марка Порция Катона Старшего. Как автор, Катон Старший в своём труде прям и однозначен, витиеватости в его словах не увидишь, пишет только по делу, давая наставления любому желающему завести земледельческое имение. С сим письмом тебе пришлю трактат, сделай с него две копии, одну передай моему отцу, с просьбой внимательно ознакомиться. Сам он читать не будет, поэтому предложи свою помощь.

Главы с шестой по одиннадцатую из трактата перепиши на отдельный пергамент, приобщи к моему текущему труду, в раздел «Земледелие», в подраздел «Землеуправление». По возвращению моему, напомни, чтобы я не забыл поработать над этим разделом на досуге.

Напомни мне также перенести на пергаменты мысли о решении «римской проблемы», которую я начну обдумывать в ближайшее время.

Ответ на сие письмо пиши содержательный, осведоми меня о следующих вопросах:

Primo. Статус подготовки остготского легиона. Важнее всего мне узнать, освоили ли легионеры «подвижную черепаху», если да, то все ли — напомни Лузию Публиколе Руссу, что это одна из важнейших задач, но не единственная. Подготовку с марсовыми колючками усилить, они имеют даже большее значение, чем мне казалось ранее.

Secundo. Положение дел с финансовым обеспечением легиона. Имею средства, высылаю усиленным конвоем с этим письмом. Из этой суммы пятая часть принадлежит мне, поэтому направь её на содержание легиона. И проследи, чтобы пленные были устроены надлежащим образом, они могут пригодиться мне в будущем.

Tertia. До меня дошли слухи о гуннском отряде, а также о скандале, учинённом сенаторами Зелёной фракции. Я отправил письмо сенатору Куруфину, объяснил в нём невозможность использования гуннов в набегах за рабами. Эта тысяча всадников срочно нужна мне, задержек не потерплю — отец уже знает, поспособствуй успеху его действий.

На этом всё, жду ответ незамедлительно, используй для этого мою почту.

Ante diem VII Kalendas Aprilis MCLXII a.u.c., dies Veneris

Претор Эйрих Ларг, военный трибун остготского войска.

Свернув пергамент, он завязал его бечёвкой, продев нить в несколько отверстий на пергаменте, а концы её поместил в небольшую форму, сформировав замысловатую петлю.

Встав из-за стола, Эйрих прошёл к очагу, снял с него железный кувшин с расплавленным свинцом, после чего осторожно налил свинец в форму. Когда свинец чуть застыл, Эйрих приложил к нему свою печать и вернул кувшин обратно к костру.

Ни готы, ни римляне, не практикуют такого, первым это не нужно, а вторые, видимо, полностью доверяют своим гонцам. Темучжин же всегда заверял собственные документы родовой тамгой, (3) а ещё, если послание убывало на слишком большое расстояние, запечатывал его вот таким нехитрым образом, дабы получатель был удостоверен в том, что послание не вскрывалось посторонними. За порчу тамги или вскрытие послания курьеру полагалась смертная казнь, что обеспечивало высочайшую надёжность такого рода переписки, ведь курьеры были лично заинтересованы в том, чтобы с посланием всё было в полном порядке.

Эйрих встал из-за стола и пошёл в направлении отдела личной почты.

Ему пришлось неплохо потратиться, выкупить из казны остготского народа пять десятков отличных скакунов, а также выделить два десятка воинов на организацию почтовой службы.

Когда-то давно, в прошлой жизни, он хотел сформировать общую систему почтовой службы, доступной не только ему, но и простым нойонам, а в перспективе и обычным степным богачам. Увы, не успел. Оставалась надежда, что такую почту сможет организовать Угэдей, долженствующий стать следующим ханом Всемонгольского государства.

«Если не даст себя зарезать или отравить», — посетила Эйриха мысль. — «Но он сметливый юноша, не должен умереть так глупо».

Где-то в груди Эйриха начала зарождаться грусть. Детей своих он больше никогда не увидит, дело его кануло в Лету, не узнать даже, чем всё закончилось — это тревожило его всю нынешнюю жизнь, но поделать ничего нельзя и ему остаётся только тревожиться понапрасну и скорбеть.

— Бревульф! — подошёл Эйрих к шатру почтальонов. — Прими эпистолу и доставь в Деревню.

— Слушаюсь, претор, — поклонился Бревульф.

— Отвечаешь за него головой, — пригрозил Эйрих. — Потеряешь или вскроешь — сурово накажу.

— Буду хранить пуще живота своего... — ответил почтальон.

— Поешь плотно, после чего сразу выезжай, — велел Эйрих. — Напомни мне правила, будь добр.

— Не останавливаться, — начал Бревульф. — Ночевать только в безлюдных местах. Не приближаться ни к кому, никому не позволять ко мне приближаться. Не заговаривать ни с кем, никому не отвечать. Как лошадь устала, останавливаться ненадолго, чтобы пересесть на другую. Вручать послание только тому, кому поручено и более никому, даже под страхом смерти.

— Правильно, — одобрительно кивнул Эйрих. — Пока что придётся ездить по чужой земле, но в будущем это изменится. Ступай.

Курьер вновь поклонился, принял эпистолу, поместил её в длинную деревянную торбу на поясе, после чего заспешил к очагу, от которого приятно пахло жареным мясом.

Эйрих тоже решил, что надо бы перекусить, поэтому пошёл к очагам, где уже сидели тысячники.

— Альвомир! — позвал он гиганта, слушающего что-то вещающего ему Саварика.

Гигант сидел рядом с горкой из сёдел. Он сосредоточенно вырезал какую-то фигурку из очередного сучка, подобранного по пути. Франк же вдохновенно рассказывал ему что-то, совершенно не заботясь о том, слушает ли его Альвомир.

— Да, деда? — поднял голову гигант.

— Пойдём, кушать пора! — с улыбкой позвал его Эйрих. — Саварик, ты тоже иди.

Сев на свободное место у костра, над которым один из воинов крутил тушу овцы, Эйрих дождался великана и франка.

— Держи, претор, — передали Эйриху сочное бедро.

Можно было поесть за столом, это организовать нетрудно, но в походе Эйрих предпочитал питаться по-походному, чтобы жир капал на землю, умиротворяя духов, чтобы запах костра придавал мясу ни с чем не сравнимый вкус...

Пожертвовав отрезанный от бараньего бедра кусочек мяса духам огня, Эйрих начал есть.

— Саварик, не сиди как чужой, — попросил он франка. — Воин, угости нашего союзника.

Франку была вручена вторая нога, а вот Альвомиру достались два ребра, которые он сразу же начал азартно грызть.

— Что думаешь о прошедшем сражении? — поинтересовался Эйрих, посмотрев на Саварика.

— До последнего думал, что побьют нас, — честно признался он. — Против комитатских легионов воевать тяжело. Но потом дым рассеялся, впереди стало некого рубить и всё закончилось. Ничего не видел и ничего не понял. Как ты победил, претор?

— Я сделал то, на что не способны многие полководцы не только варваров, но и римлян, — усмехнулся Эйрих. — Я подумал головой.

Естественно, сейчас что-то объяснять франку бесполезно, потому что большую часть он просто не поймёт, но ещё хуже будет, если поймёт неправильно. Когда настанет нужное время, Эйрих изберёт новых перспективных тысячников и начнёт учить их, как контролировать ход боя и применять различные хитрости.

— Но всё же? — спросил франк.

— Фланги, — произнёс Эйрих, прожевав мясо и вытерев жир с губ левым рукавом. — Сар хотел закончить всё пробоем нашего боевого порядка по центру, это могло сработать, не предвидь я подобное. Но тысячи Браны и Хродегера не вступили в бой, двигаясь далеко на флангах. Когда настал нужный момент, то есть разжигание дымовой травы, эти две тысячи, пока остальные сдерживают римлян, обогнули их построение и ударили в не защищённые никем фланги. Уловка простая, но сработала. Можно было бы, конечно, спланировать всё так, чтобы Брана и Хродегер ударили прямо в тыл, но я счёл это слишком сложным и опасным, потому что кавалерия комитатского легиона была в резерве.

— О, вот оно как... — под впечатлением Саварик даже перестал резать баранье бедро ножом. — Я бы никогда до такого не догадался.

— Если не научишься, так и проходишь сотником, — усмехнулся Эйрих. — Думай о подлых уловках на поле боя всё свободное время: пока седлаешь коня, пока ешь, пока справляешь нужду — тогда выйдет из тебя толк.

Остготы, преимущественно, прямые люди, подлости не любят и не прощают, потому к приёмам и уловкам Эйриха относятся настороженно и неодобрительно. К счастью, он уже «перерос» тот период, когда это могло на что-то повлиять, потому что его победы говорят за него. Никто из воинов, пребывая в трезвом уме и светлой памяти, не скажет, что вандалы были побеждены подло или что гунны проиграли как-то неправильно. Не одобрять они могут сколько угодно, но в своём войске он единовластный повелитель, поэтому никто напрямую лезть в его дела не будет и даже не сможет. Те, кто может влиять на него, Сенат и консулы, полностью удовлетворены его действиями, поэтому с их стороны он неприятностей не ждёт, а остальные могут сколько душе угодно роптать и переговариваться о «неправедности» побед Эйриха.

— Я буду думать, — твёрдым тоном пообещал франк. — Пусть это не очень правильно, наши вожди такого бы не одобрили, но если это дарует победы...

— Не только это, — вздохнул Эйрих. — Но об этом поговорим как-нибудь в другой раз.

Нужно дождаться, пока тяжелораненые оклемаются или умрут, а легкораненые смогут держать оружие, после чего начинать движение дальше на запад. Эйриху не хотелось иметь никаких дел с Аларихом, тот ему сильно не нравится, потому что делает то, что собирается делать Эйрих, но объективная необходимость во взаимодействии с этим вестготом присутствует. Вместе и римлян бить легче...

«... а дальше только Тенгри знает, как всё будет».

/ 30 марта 409 года нашей эры, провинция Паннония, Сенат готского народа/

— ... просим принять наши роды в вашу общность, — закончил свой спич старейшина Гелимер.

Седовласый мужчина пятидесяти пяти зим был одет в самое дорогое, что у него было: в серые хлопковые штаны, купленные у маркоманнских торговцев, красную тунику, вышитую серебром, а также в короткий плащ из волчьей шкуры. В руках он держал посох, лишённый языческих атрибутов, хотя все знали, что в далёком прошлом он учился у жреца Вотана и даже был посвящён в таинства. Этого благочестивые ариане ему никогда не забудут.

— Твоё прошение услышано, почтенный Гелимер, — благосклонно кивнул ему старший сенатор Торисмуд. — Уважаемые сенаторы, начинаем прения.

— Это предатели! — гневно выкрикнул Сигумир Беззубый. — Остались под пятой проклятых гуннов! У-у-у, подлые соглашатели!!!

— Почему мы должны принимать кого попало в наше благословенное сообщество? — задал вопрос старейшина Хродхажан из Чёрной фракции. — Где они были, когда мы прозябали тут от холода и голода?

— А я считаю, что свежая кровь не повредит, — высказался старейшина Одила из Красной фракции. — Новые сенаторы — новые мнения.

Гелимер не до конца понимал, что именно сейчас происходит, ему толком ничего не объяснили, в течение двух дней организовав слушание в Сенате. Похлопотал вождь Зевта, сын Байргана, которого старейшина Гелимер знал ещё юнцом, ходившим свататься к его двоюродной племяннице Тиудигото. Люди они не чужие, поэтому контакт с Зевтой наладить удалось быстро, без лишних обсуждений и споров.

Род Лофов не успел переправиться через Дунай, уж больно далеко находились, поэтому гуннский вождь поставил Гелимера перед выбором: либо поток и разорение, либо он признаёт над собой власть рейкса Улдина. Выбора, на самом деле, не было, ведь мало кто решится из гордости выбрать смерть...

А теперь, когда Зевта сильно помог рейксу Руа взять власть, отношение к остготам смягчилось и Гелимер, подговорив старейшин Аммана и Угула, руководящих родами Гариннанов и Ауканов, подал прошение рейксу. Просто так Руа их отпускать не хотел, но удалось договориться: они отдали ему всё золото и серебро, что у них было, а также всё имеющееся оружие и брони — только при таком условии, бедными и беззащитными, Руа согласился их отпустить. И сдержал своё слово.

На самом деле, ему просто не до каких-то там малозначительных родов, но с паршивой овцы хоть шерсти клок, поэтому он разом приобрёл десятилетнюю дань, получил снаряжение для своих воинов, коих у него много, а заодно освободил немного места для кочевий. В любой иной ситуации Руа бы ни за что не согласился на такое, овец можно стричь ежегодно, но сейчас сама судьба создала большую возможность освободиться. Какие-то другие роды, более богатые и многочисленные, рейкс гуннов бы не отпустил, а вот их...

Гелимер считал великим счастьем, что гуннский рейкс согласился. Сам бы он, будь на его месте? Тоже бы согласился, ведь в степи грядёт большая свара, а на это нужны большие деньги и большие отряды. Деньги можно получить грабежом, но тогда придётся отвлекать много воинов, что небезопасно, а тут три рода сами готовы отдать всё, что у них есть.

Но это, как оказалось, меньшая из проблем. Большая проблема заключалась в родичах, живущих не по заветам предков. Они собрали какой-то сенат, заседают каждый день, бранятся, ссорятся...

Зевта, конечно, объяснил то, что мог, но старейшина Гелимер всё равно не до конца понимал не только причин, но и порядка всего происходящего.

— Мы воздержимся от грядущего голосования, — сообщил сенатор Куруфин.

Этого почтенного Гелимер тоже знал, но виделись они лишь несколько раз, на ярмарках, ещё по ту сторону Дуная. Ничего значительного о Куруфине он припомнить не мог, разве что он взял жену из квадов, а потом у остготов с квадами началась вражда.

Ах, да, вождь Зевта сетовал недавно, что Куруфин создаёт ему головную боль и эта боль как-то связана с отрядом гуннских наёмников. В подробности Зевта не вдавался, явно, не желая обсуждать свои проблемы с посторонними.

— Воля ваша, — равнодушно стукнул посохом по полу Торисмуд. — Почтенный Гелимер, можешь ли ты гарантировать, что вы в полной мере придерживаетесь веры в господа бога нашего?

— Клянусь, — горячо заверил его тот. — Поганое язычество давно в прошлом!

— С чего мы должны ему верить? — выкрикнул старейшина Грэма из Красной фракции. — Он же из жрецов, я точно помню!

— Рот закрой... — положил ему на плечо руку старейшина Дропаней, лидер Красной фракции. — ... и до конца заседания не открывай.

Гелимер вообще не припомнит случая, чтобы старейшины могли себе позволить так друг с другом обращаться. Это ведь может вылиться во вражду между родами, кровопролитие и хаос... Но Грэма лишь кивнул, опустив голову. Значит ли это, что он признаёт верховенство Дропанея?

Старейшина покорённого остготского рода недоумевал, вглядываясь в такие знакомые лица из прошлого. Постаревшие, поседевшие, морщинистые, но такие живые сейчас, будто нашли где-то в лесу ручей живой воды.

— Сколько у вас воинов?! — раздражённо спросил Сигумир Беззубый.

— В моём роду двести пять мужей ходили под гуннскими стягами, — ответил Гелимер. — У почтенного Аммана сто семьдесят семь мужей, а у почтенного Угула девяносто три мужа. Но у нас есть много юношей, готовых взять в руки оружие по первой нужде!

— Но у них же нет ничего! — выкрикнул старейшина Альбвин из Чёрной фракции.

— Это дело наживное, — пренебрежительно махнул рукой старейшина Дропаней. — Главное — это люди.

— И мы так просто дадим им сенаторские места?! — не унимался Альбвин.

— А ты как своё получил? — усмехнулся Дропаней.

Альбвин не нашёл, чем ответить. Гелимер знал, что с учреждения Сената остготские роды присоединялись к нему постепенно, на обычных условиях. Зевта утверждает, что разницы никакой нет, причин не брать новые роды в Сенат у сенаторов нет, поэтому повоют и поругаются, как любят, а потом вынесут одобрительное решение.

Видимо, вопрос старейшины Дропанея заставил остальных сенаторов задуматься, раз они все замолкли, перестав даже перешёптываться.

— Просто так, — усмехнулся Дропаней.

— На этом прения считаю законченными, — произнёс старший сенатор Торисмуд, после чего обратил свой взор на Григория. — Святой отец, есть ли тебе, что сказать?

Священник же всё заседание сверлил Гелимера подозрительным взглядом, преисполненный дум. Думает, наверное, о том, так ли крепок Гелимер в истинной вере, каким хочет казаться...

— А? — растерянно отреагировал он на вопрос. — Да, есть, что сказать. Братские по крови роды в час нужды принять и поддержать — богоугодно и боголепно. Не вижу причин, чтобы отказывать старейшинам. Но забыли вы, собратья, о более важном вопросе. А как они жить будут дальше? Неужто не поможем мы им в первую пору? Неужто не поставим им хотя бы по святилищу в каждой новой деревне?

— Святой отец говорит правильные вещи! — поддержал его Вунджо Старый, что из Красной фракции. — Не люди мы, что ли? В беде их не оставим!

Причин, почему сенаторы, сидящие рядом с Дропанеем, так яро поддерживают принятие новых родов, Гелимер не понимал, но пообещал себе разобраться в этом чуть позже.

— Поддержка делом и деньгами новых родов — это вопрос для следующего заседания, — припечатал Торисмуд. — И обсуждать его мы будем только при условии, что примем новые роды. Итак, почтенные, голосуем...

Примечания:

1 — Готские цифры — цифр у них не было, а для записи чисел они использовали буквы с точкой или чертой над буквой. Это, кстати, не ноу-хау и не мастхэв, а заимствование идеи у греков, которые тоже не имели отдельных цифр. До принятия христианства готы использовали руническое письмо, но памятников с рунами до нас дошло крайне мало, что свидетельствует либо о том, что их намеренно уничтожали опомнившиеся правоверные ариане, либо о том, что распространение рун в готском обществе было малым. После принятия готами христианства арианского толка, Вульфила разработал готский алфавит, на который перевёл Библию, потому что посчитал, что руны будут ассоциироваться с язычеством и оно ему не надо. Тем не менее, на оригинальные названия букв у него фантазии не хватило, поэтому названия букв у него имеют родство с названиями рун.

2 — Эпистола — от лат. epistola — послание, письмо.

3 — Тамга — родовой фамильный знак у кочевых народов Евразии и не только. Первоначально тамгу ставили на личное имущество, рабов и скот, чтобы удостоверить всех, кто умеет пользоваться глазами, в правах собственности на движимое или недвижимое имущество — это её изначальная функция, собственно, ради чего её, скорее всего, и придумали. Потом, естественно, эти штуки начали обрастать историей и от этого неизбежно образовалась преемственность, что превратило тамгу в родовой знак, что-то вроде герба. Происхождение слова — предмет дискуссий, причём очень давних. Есть четыре версии: тюркская, монгольская, тунгусо-маньчжурская и китайская. Неизвестно точно, как оно там было, но зато доподлинно известно, что русское слово «таможня» происходит от слова «тамга». Это всё потому, что позже, после Чингисхана, тамгой называли торговую пошлину. Для борьбы с контрабандой товары помечались тамгой, а любой, ввёзший товар незаконно, имел нехилые шансы столкнуться с летальными проблемами, если выяснялось, что он схлюздил. Во времена Золотой орды тамга приобрела международное значение, потому что стала визой ханской власти. Когда ханы Золотой орды и последующих гособразований выдавали подмандатным правителям ярлыки на княжение, на ярлыки ставили тамги, иногда даже два раза, типа, вот точно-точно ярлык.

Ну и чтобы всем всё стало ясно, фото ярлыка на княжение аж с двумя тамгами: Стоп. Что?

Ох, опять... Вот настоящее фото ярлыка с двумя тамгами, выданного ханом Тохтамышем некоему Бек-Ходжаю:

А вот ярлык аж самому королю Ягайло, учинителю рода Ягеллонов, но тут Тохтамыш пожадничал, поэтому поставил только одну тамгу:

Глава третья. Тонкие взаимоотношения

/ 12 апреля 409 года нашей эры, Западная Римская империя, регион Венетия и Истрия/

— Что?! — гневно прорычал Эйрих, вглядываясь в письмо.

— Что-то случилось, господин? — обеспокоился Хрисанф.

— Куруфин... — процедил Эйрих, начавший краснеть от ярости.

Сведения, поступившие от Виссариона, заведующего его делами в деревне, не могли не вызвать в нём ярость, потому что старейшина решил полностью пренебречь интересами Эйриха и использовать гуннов по собственному усмотрению. Остальные сенаторы воздержались от оппозиции и приняли предложенную инициативу, позволяющую заключить с гуннскими наёмниками договор о поставке рабов.

Виссарион сообщил, что Куруфин уже подписал двусторонний договор с гуннским тысячником Хуягом, где указал, что гунны поставят не менее пяти тысяч рабов с северных земель, а за это им заплатят по двести силикв за голову. Ещё раб тайно выведал, что у Куруфина уже есть договор с сирмийским патрицием Корнелием Ацилием Александром, в котором значится, что готский народ обязуется поставить пять тысяч рабов не позже середины лета, по цене четыреста пятьдесят силикв за голову.

Также раб узнал, что Куруфин честно заявил об ожидаемом доходе с предприятия, не утаив ни денария, что делает ему определённую честь.

И Эйрих не знал, как к этому всему относиться. С одной стороны, тысяча конных лучников ему ой как нужна, он лучше всех обитателей этого мира знал, как надо обращаться с таким типом воинов, но с другой — деньги тоже очень нужны. Часть дохода от сделки будет пущена и на содержание остготского легиона в том числе, поэтому резко отрицательно выступать против действий Зелёной фракции Эйрих не может.

«Рот ест — хвост жиреет», — подумал он с досадой. — «Ладно, обойдусь без гуннских наёмников».

Но его впечатлило то, как Куруфин всё это провернул. Воспользовался очередной сварой между Красной и Чёрной фракциями, под шумок пустил эту не очень-то интересную инициативу, подав её через второго консула Балдвина, которому всё равно, что продвигать, лишь бы продвигать, а теперь довольный подсчитывает барыш.

— Ладно, — произнёс Эйрих. — Начинай потихоньку собирать пожитки и шатёр, к полудню мы выдвигаемся дальше.

Он вышел из шатра и окинул взглядом суетящихся воинов, спешно собирающих лагерь.

Время раненым они дали, тяжёлых отправили в ближайшую заброшенную деревню, где они будут находиться до тех пор, пока не смогут выдерживать поход. С ранеными и увечными Эйрих возиться не хотел, поэтому решил, что пусть они лучше отправятся обратно в Деревню.

Прошедшая битва, несмотря на понесённые потери, принесла много пользы: тысяча двести кольчуг и шлемов были отремонтированы и нашли новых носителей среди простых остготских воинов. Оружие и щиты тоже не остались трястись в повозках, поэтому из битвы они вышли сильнее, чем когда в неё заходили. Это, к слову, было ещё одной причиной задержки: ремонт трофеев занял время, ведь количество получилось внушительным, а кузнецов у них ограниченное количество.

Пока лагерь собирался, Эйрих взял с собой сотню воинов и пошёл рыбачить. Недалеко находилась река Силе, из которой они брали чистую воду на хозяйственно-бытовые нужды лагеря.

Снарядив удочку, Эйрих закинул крючок в воду и поставил удилище на рогатку. Сидя на раскладном стуле, он с философским выражением лица размышлял о «римской проблеме».

Он не сомневался, что Италию они возьмут. Аларих, несмотря на то, что очень силён сейчас, в итоге тоже падёт, потому что он не ровня Эйриху. И вот с этого момента, когда будет разогнан фиктивный Сенат Рима, начнётся неразрешимая «римская проблема».

Проблема эта заключается в том, что Италия уже давно не способна прокормить всю эту прорву народа, наплодившегося на почти дармовых поставках хлеба из Египта. Если Флавий Антемий сможет перехватить поставщиков, а он это и планирует, судя по всему, Эйрих может остаться один на один с проблемой голода. Где взять столько еды, чтобы римляне продолжали вкусно питаться и производить свои сверхценные товары? Как сделать так, чтобы они не разбрелись по окрестностям в поисках лучшей жизни, а остались в городах, продолжая производить сталь, бронзу, пергаменты и прочие атрибуты цивилизации?

Ответа у Эйриха не было, он знал, что видимых источников пищи пока не наблюдается, альтернатив Египту просто нет. А ещё он знал, что латифундии плотно завязаны на непрерывных поставках рабов. Есть рабы — есть хлеб, нет рабов — нет хлеба.

«Можно заставить римлян работать на полях, но это вызовет гнев народных масс, который выльется в бунты, способные смести любого правителя, как бывало уже не раз», — подумал Эйрих. — «Нужно что-то другое».

Пока что, на ум ему ничего не приходило. Да и римляне тоже не глупцы, хоть иногда и кажется иначе, тоже думали об этом. Тот же Флавий Антемий, фактически правящий Восточной империей, усердно пытается избавить Константинополь от «египетской зависимости». Эйрих, исходя из того, что уже знал о римлянах, предполагал, что вопрос будет решён с помощью персов, к которым активно подбивает клинья консул. Антемий хочет заключить новый мирный договор, чтобы возобновить торговлю — это Эйрих слышал в Большом императорском дворце, от магистра оффиций Лигариана.

Если у консула всё получится, то он обезопасит Константинополь от голода, а также почти перестанет быть заинтересован в поставках зерна из Египта. Но надо понимать, что египетское зерно не станет от этого никому не нужным, потому что возобновление торговли Восточной империи с Эраншахром (1) может означать начало экспорта дешёвого зерна на южные персидские рынки, — Эйрих не до конца понимал, как работает настолько масштабная и сложная торговля, ведь в его времена всё было проще и как-то иначе, но он уже слышал, что шахиншахи с императорами активно пользуются «заградительными пошлинами».

«Чтобы местные магнаты не сохли от голода, видимо...» — подумал об этом Эйрих. — «Во всё это надо будет вникать, всё это надо будет понимать. В Сенате и близко о таком не слышали, а ведь это в будущем станет и нашей проблемой тоже. Без римлян и не разберёшься толком...»

Поплавок из пробки «заклевал», Эйрих перехватил удило и начал выводить рыбу на нужную траекторию, чтобы леска не оборвалась и удочка не сломалась.

На крючок насело что-то крупное, поэтому претор выбрал тактику изматывания. Неизвестная рыба активно сопротивлялась, не желая расплачиваться жизнью за жалкого червячка, но силы её были не безграничны. Подгадав момент, когда рыба окончательно вымоталась, Эйрих потянул удило и вынул из воды очень крупного окуня.

— Славная добыча, претор! — раздалось со стороны охранения.

Схватив окуня за жабры, Эйрих освободил его от крючка и бросил в яму с водой, вырытую специально для добычи. Вытерев крючок душистой травой, а затем ветошью, чтобы убрать запах крови предыдущей жертвы, претор нанизал на него нового червячка и вновь закинул в реку.

«Умиротворяющее действо...» — улыбнулся Эйрих, взглянув на мирно журчащую реку. — «О чём я там думал?»

О зерне надо думать усердно. Без зерна не будет городов, а без городов не будет цивилизации. Эйриху было плевать на римлян, но не на их цивилизацию. Цивилизацию он хочет сохранить, чтобы в городах были тёплые ванны и туалеты, чтобы во дворце его всегда была горячая еда, а ещё, чтобы зимой его будущий дворец обогревался гиппокаустом. (2) Ещё, чтобы фабрики продолжали свою работу, снабжая будущие легионы Эйриха оружием и бронёй, а также осадными машинами.

Ему было горестно вспоминать сведения, полученные от его невольника, философа Ликурга: оказалось, что в ныне заброшенных Лауриакуме, Аквинкуме и Карнунтуме какие-то жалкие десятилетия назад находились настоящие оружейные фабрики, производившие щиты, коими снабжались все легионы Западной империи. Эти города стояли в Паннонии, но их забросили после частых набегов квадов и вандалов. Мастера и иные жители бежали в Сирмий, ныне славящийся превосходными щитами, кои Эйрих никак не может закупить, ведь императорского разрешения у него нет и не будет...

«Завоевание Западной империи даст глупцам только золото, а мне дарует потрясающую мощь римских фабрик...» — посетила Эйриха приятная и жизнеутверждающая мысль. — «И я своего не упущу».

Но всего этого не будет, если римляне вымрут с голоду, поэтому «римская проблема» — это также «эйрихова проблема». И лучше ему иметь готовые решения до того, как они возьмут власть в Риме.

«Надо говорить с разными римлянами, находить магнатов-латифундистов, они точно должны что-то знать», — выработал он способы добычи жизненно важной информации. — «Ещё было бы неплохо...»

Снова заклевало, Эйрих перехватил удилище, но быстро понял, что хитрая рыба сумела сорваться с крючка. Но только он собирался вытаскивать из воды крючок, как его с неожиданной силой потянуло. Пришлось вновь перехватывать удочку и бороться с очень крупной рыбой, решившей поживиться с крючка дармовой пищей.

— Ух! — чуть не рухнул Эйрих в воду, когда удочку в очередной раз неистово дёрнуло.

Тактику он выбрал старую — дать рыбке порезвиться, чтобы она израсходовала все свои силы, а потом уже подсекать. Леска у него из шёлка, должна выдержать даже самую крупную речную рыбу.

Борьба продолжалась долго. Рыба никак не желала сдаваться, не желал её отпускать и Эйрих. Леска не подвела, но начала трещать удочка, поэтому он перехватил её повыше и продолжил противостояние.

Воины из охранения тихо подбадривали его, кое-кто уже забился на спор, а Эйрих сосредоточился на противодействии метаниям рыбы.

Наконец, он руками почувствовал, что противник сдаётся, но рисковать не стал, движениями удочки побуждая рыбу метаться. А вот когда её начало «таскать» вслед за движениями Эйриха, он с достоинством вытащил рыбу на поверхность.

Это оказалась здоровенная кумжа, позарившийся на остатки червячка.

«Погибла она очень дёшево, ей должно быть обидно», — констатировал Эйрих, извлекая измотанную кумжу на берег.

Взяв рыбу за жабры, Эйрих примерно взвесил её.

— Почти полталанта, если не ошибаюсь... — произнёс он. — Хороша!

Воины радовались добыче чуть ли не больше. Одобрительные возгласы победителей, а также недовольное ворчание проспоривших — хоть какое-то развлечение.

— Претор, может, пойдём уже? — спросил один из воинов. — Этой рыбёхи хватит, чтобы накормить десяток!

Эйрих оглядел воинов неопределённым взглядом, затем посмотрел на спокойную реку, в которой водится ещё очень много рыб...

— Ладно, пора уже, — решил он. — Заберите стул, об удочке я сам позабочусь.

Спустя, примерно, полчаса, они уже были в лагере, где Эйрих передал добычу Хрисанфу, чтобы тот не дал рыбе пропасть зря, а сам пошёл к Инцитату. Лагерь был собран, а воины готовы к выдвижению.

Это значит, что пора в путь.

/ 14 апреля 409 года нашей эры, Западная Римская империя, регион Венетия и Истрия, у города Патавий/

Слегка потрёпанное в прошедшей битве войско прибыло к стенам Патавия ближе к полудню. Эйрих внимательно осмотрел городские стены и обнаружил на них множество защитников.

Брать город он не собирался, но римляне об этом не знают, поэтому имело смысл побеседовать с его властями и стребовать небольшую дань за отсутствие беспокойства со стороны Эйриха.

— Ставьте наши грозные орудия, величайшие инженеры эпохи! — с усмешкой приказал Эйрих.

Незадолго до прибытия к городу, Эйрих распорядился нарубить леса и заготовить имитации осадных машин. Имитации делали под чутким руководством самого Эйриха, а тот опирался на иллюстрации из трактата «Устройство военных аппаратов и катапульт» авторства Битона. Верёвки в нужных местах, жилы накручены где надо, даже приспособили бронзовые чаши под метательные лукошка — всё, как положено. Издалека эти «машины войны» будут выглядеть не хуже настоящих.

Наверное, это было влияние настроения, но Эйрих решил озадачить воинов дополнительной работой и приказал построить почти настоящую осадную башню, совсем как у Битона.

«Ну... почти как у Битона», — широко заулыбавшись, подумал он.

Высоту стен Патавия Эйрих уже знал, поэтому приказал соорудить нечто с мостиком примерно на этом уровне, чтобы римляне прикинули всё и поняли, что это построено по их стену.

Битон писал об «Элеополисе», (3) грандиозном сооружении, вершине инженерной мысли, а Эйрих не был инженером, о современных осадах знал преступно мало, поэтому соорудил кое-что попроще, но всё равно функциональное и затейливое.

Стена Патавия возвышалась над землёй чуть выше пяти пассов и выглядела грозной преградой, ведь примерно через акт (4) стены высилась крепостная башня. Брать такое штурмом очень тяжело и дорого, но возможно. Впрочем, Эйрих рассчитывал решить всё сравнительно мирным путём.

«Осадные орудия» собирались в обозначенных Эйрихом местах — он следовал инструкциям Энея Тактика, изложенным в трактате «О перенесении осады». Если среди римлян есть осадный инженер, а такой там может быть, то он поймёт, что его город готовятся штурмовать не случайные варвары, а компетентные захватчики.

Шли часы, город был оцеплен со всех сторон, попыток прорыва не предпринималось, только по реке Медоакус спешно ушло две небольших баржи с беженцами и посланниками к региональным властям.

Ближе к вечеру на осадную башню натянули коровьи шкуры, облепленные мокрой глиной — это Эйрих подсмотрел в опыте прошлой жизни: такое применяли отступающие хорезмийцы, защищавшие свои лодки и кораблики от огненных стрел, коими их щедро потчевали воины Темучжина. Было бы глупо, не примени Эйрих эту хитрость в несколько иной ситуации. Старинные осадные мастера писали о том, что надо вешать свежесодранные шкуры, чтобы точно не загорелись, но глина отлично липнет к любой шерсти, а также очень хорошо держит влагу.

Ещё, чтобы свободные воины не тратили время жизни напрасно, Эйрих заставил четыре сотни строиться в построение «Черепаха», имитируя при этом возможность передвижения этой сомнительной конструкции. К его удивлению, что-то даже начало получаться, хотя некоторые воины выбивались из строя и разрушали общий успех. А римляне на стенах видели множество опций, которыми «эти грязные варвары» собираются брать город.

На переговоры никто не вышел, поэтому Эйрих решил для себя, что потратит на имитацию подготовки к штурму ещё несколько дней. Заодно его конные отряды поездят по окрестностям и соберут «урожай» из ценностей и провизии.

— Мы всерьёз собираемся брать этот город? — спросил во время ужина Аравиг. — Если да, то у нас не хв...

— Ты в здравом уме? — удивился Эйрих. — Ты что, не видел эти стены и башни?!

— Но... — тысячник, также исполняющий обязанности заведующего материальной частью, не ожидал от него такой реакции. — Но тогда зачем?

— Дадим римлянам настояться, — ответил Эйрих. — Пусть подумают о перспективах, об ужасе, который мы можем обрушить на них за непокорность, а также о разорении, которое мы им обязательно причиним в случае успеха штурма.

— И потом? — присоединился к беседе Хродегер, нежно баюкающий свою перебинтованную левую руку.

Его неплохо достал плюмбатой какой-то комитатский легионер. Заживает рана плохо, поэтому тысячник не скоро вденет свою левую руку в держатели щита.

— А потом они попросят переговоров, — усмехнулся Эйрих. — И я буду суров, но справедлив. И они выплатят нам дань за причинённое нам беспокойство.

— Какое беспокойство? — не понял Аравиг.

— Мы мирно идём на запад, а они тут стоят целым процветающим городом — тебя это не обеспокоило? — поинтересовался Эйрих.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся тысячник. — А ведь действительно, обеспокоило!

— Ну! Ха-ха! — со смехом поддержал его Хродегер. — Стоят тут, понимаешь! А мы-то, ха-ха, мирно идём!

— Будут упорствовать — у меня есть, чем их удивить, — серьёзным тоном произнёс Эйрих. — Но римляне ценят свои жизни превыше всего, поэтому пойдут мне навстречу.

Плотно поужинав, Эйрих завалился спать в своём элитном шатре, какой и не снился его отцу...

С рассветом он проснулся полным сил и готовым к плодотворным переговорам. И не успел он позавтракать вчерашним мясом, как ему сообщили, что из города выехала делегация, остановившаяся на дистанции перелёта стрелы от лагеря.

— Седлайте Инцитата, — приказал Эйрих, вернув кусок мяса обратно в котелок.

Взяв с собой Атавульфа, Савилу, Брану и Аравига, а также десятерых конных воинов, Эйрих выехал к терпеливо ожидающим его римлянам.

Римляне, судя по виду, этой ночью не спали. Наверное, искали пути избавления от варварской напасти наименее болезненным способом. Ничего не придумали, поэтому решились на переговоры.

— Префект города, Септимий Юлиан, — представился центральный всадник.

Конь у него чёрный, с лоснящейся от сытной жизни шерстью и роскошной гривой. Сам префект города был бледен, неприятно жирен, в том смысле, когда жир висит сразу на костях, без признаков развитой мускулатуры. Доспехи на нём выглядели так же неуместно, как на корове седло, шлем подогнан криво, щит на спине висит неправильно, будто он не знает, зачем эта штука вообще нужна. Изнеженный роскошной жизнью вельможа, не способный правильно держать меч — вот кого Эйрих видел перед собой.

— Претор Эйрих Ларг, военный трибун остготского войска, — представился Эйрих в ответ. — С чем прибыли?

— Это вы скажите: с чем прибыли вы? — спросил Юлиан в ответ.

Эйрих медленно повернулся в седле и неопределённым взглядом посмотрел на отлично видимые отсюда осадные машины.

— Думаю, понятно, с чем мы прибыли... — произнёс он, возвращая взгляд обратно к переговорщикам.

— Какой смысл вам губить своих воинов? — с недоумением спросил префект.

— У вас точно очень много серебра и золота, красивых женщин, предметов роскоши и прочих благ, ради которых многие согласны рисковать животом, — пожал плечами Эйрих.

— Вас недостаточно для полноценного штурма! — в сердцах выкрикнул Юлиан.

— Ну, значит, поляжем тут все, — с сожалением вздохнул Эйрих.

Его слова вызвали нешуточное недоумение у всей делегации римлян.

— Ты сейчас серьёзен, юноша? — нахмурил брови префект.

— Не серьёзен, конечно же! — ответил Эйрих. — Я намерен взять этот город, чтобы мой отец привёл своё войско к уже открытым вратам. Это будет отличным подарком для него.

А вот эти слова заставили недоумение на лицах римлян уступить место напряжению. Откровенная ложь о якобы идущем сюда дополнительном войске заставило их всех измениться в лицах и начать старательно думать.

— У меня нет времени на осаду, отец вот-вот закончит с Аквилеей, поэтому на днях обязательно ждите штурм, — продолжал Эйрих строить перед римлянами неприглядную картину.

— Но разве нельзя обойтись без этого? — вступил в беседу забавный белобрысый толстячок в столь же неуместном на нём военном обмундировании. — Патриций Несторий Апион.

— М-м-м, — Эйрих сделал вид, что крепко задумался. — Наверное... Но как?

— Что, если мы выплатим... — заговорил Апион.

— А ну заткнись! — прервал его префект города. — Ни о какой контрибуции не может идти и речи! Вы погибнете под стенами моего города, так и знайте! Лучше сегодня же убирайтесь обратно в свои вонючие леса!

На этом он счёл беседу законченной, развернул коня и поехал обратно в город, а его делегация последовала за ним. Эйрих многозначительно хмыкнул, после чего развернул коня и поехал обратно в лагерь.

— И что теперь? — спросил догнавший его Аравиг.

— Время демонстрации серьёзности моих намерений, — пожал плечами Эйрих.

Из опыта своей прошлой жизни он знал, что просто угрозы срабатывают лишь в индивидуальном порядке, когда на кону жизнь одного человека, а не судьба целого города, но даже так они срабатывают не всегда.

«Хочешь, чтобы человек поверил, что ты сломаешь ему руку — сломай ему палец», — подумал Эйрих.

Весь оставшийся день, до самой ночи, он провёл в скрытной подготовке.

В чаще, закрытой от взоров дозорных римлян, Эйрих лично контролировал строительство одного интересного механизма.

Когда настала ночь, он дождался подходящего направления ветра, убедился в его устойчивости, после чего приказал воинам прикатить десяток телег с дымным составом на расстояние полёта стрелы со стены, после чего поджигать.

Очень скоро густой дым усугубил и без того плохую видимость, потому что иудейской смолы в дымном зелье Эйрих не жалел.

— Пошли! — приказал он.

Воины вытащили из рощи переносную черепаху, осадное орудие, изначально предназначенное для закапывания рвов, построились под ней, после чего двинулись по прямой линии ровнёхонько к вратам города.

Они вообще ничего не видели, вокруг густейший дым, поэтому полагаться они могли лишь на верность изначально взятого направления. Эйрих, с мнимым спокойствием, ждал.

Римляне не смогли обстреливать черепаху с дистанции, потому что не видели её, но зато выместили всю свою злобу после приближения её к вратам. Пока воины Эйриха возились с его заданием, на конструкцию из щитов и коровьих шкур падали камни, сосуды с подожжённым маслом, а также дротики и стрелы.

Наконец, Эйрих увидел всполох пламени, а затем услышал панические крики римлян.

Врата отлично взялись огнём, римляне пытались потушить их водой, но этот огонь не зря называют водным.

«Ой не зря...» — усмехнулся своим мыслям Эйрих.

Он воссоздал рецепт водного огня по инструкциям из «Узоров» Секста Юлия Африкана. Мидийский водный огонь действительно очень и очень плохо поддавался тушению водой, поэтому первоначальное пренебрежение Эйриха было навсегда оставлено в прошлом. Ему пришлось попотеть, подумать, даже составить пергамент с записями комбинаций и соотношений указанных Африканом компонентов, потому что этот старинный римлянин не написал никаких точных пропорций. В итоге, Эйрих чуть не лишился жизни, сжёг рабочий стол, но получил пламя, которое можно легко потушить лишь песком — точно как и писал Секст Юлий Африкан. Водой тоже можно, но очень и очень трудно.

И это пламя сейчас ело деревянные врата Патавия, специально созданные для того, чтобы противостоять попыткам поджига.

Отправленные воины вернулись, но не все.

— Докладывай, — приказал Эйрих десятнику Бурдигану.

Это человек Саварика, по происхождению франк. Он вызвался добровольцем, скорее всего, с целью выслужиться.

«И у него отлично получается», — подумал Эйрих.

— Троих насмерть убило камнями, — сообщил Бурдиган. — Одного насмерть залило горящим маслом, а один загорелся при розжиге кувшина.

Из двух десятков вышли какие-то несерьёзные потери. Эйрих ожидал, что они потеряют примерно половину. Возможно, хорошо повлияло то, что римляне не могли стрелять по ним всю дорогу до врат. Дымы — это решающее преимущество, которое Эйрих внёс в список обязательных средств на любые случаи жизни.

— Подойдёшь к Хрисанфу, пусть запишет имена погибших и их родичей, что остались в деревне, — велел франку Эйрих. — Положенная им доля с выкупа будет передана родичам по возвращении.

От префекта города Эйрих услышал новое для себя слово — «контрибуция». Ещё один способ, как можно мягко назвать грабёж и вымогательство.

Участникам поджога он разрешил сегодня пить вино в память о погибших и спать завтра до обеда, они заслужили, а остальные воины вынуждены были засыпать под смех и веселье триумфаторов. Эйрих засыпал с приятными мыслями о завтрашнем дне.

Проснувшись утром в благодушном настроении, претор позавтракал, проверил состояние Инцитата, вычесал ему гриву и помыл принесённой с реки водой, после чего приступил к тренировкам с учебными версиями илда и сабли.

Тяжёлый «антикольчужный» меч давался трудно, мощи в руках всё ещё не доставало, а вот с саблей он почти восстановил предыдущие навыки. Партнёром по тренировке выступал Отгер, младший брат тысячника Аравига. Учебная спата уверенно пасовала более быстрой учебной сабле, даже более тяжёлой, чем боевая. Но это не Отгер был плох с мечом, он в этом деле даже в чём-то превосходил самого Аравига, а просто сабля была более совершенным оружием для боя клинок на клинок. Удары быстрее, раны страшнее, утомляемость меньше. А ещё загнутый клинок менее предсказуем в движении, что отлично знал Эйрих ещё по прошлой жизни.

— Хорошо порубились, — улыбнулся Эйрих, когда понял, что достаточно устал.

Отгер уже давно готов был упасть и лежать до конца дня, но не мог «уронить достоинство», поэтому бился отчаянно, в полную силу, что ещё больше его изматывало.

— На сегодня достаточно, — похлопал его по плечу Эйрих. — Тренируйся усердно и станешь великим воителем.

Громко заявлять о том, что сабля — это просто более совершенное оружие, чем тяжёлая спата, он не стал. Пусть воины, внимательно наблюдавшие за ходом тренировки, сами делают выводы.

— Спасибо за науку, ух, претор... — ответил запыхавшийся Отгер. — Век не забуду...

На этот раз, римляне решили нарушить Эйриху не завтрак, а ужин. Он уже было начал беспокоиться и собирался планировать поджог вторых городских врат, но римляне что-то надумали. Помощи им ждать неоткуда, они знают уже, что Сар разбит, бежал в Равенну и сил, способных изгнать остготов от стен Патавия в ближайшее время на горизонте никто не увидит. А ещё Эйрих однозначно заявил — будет штурм и надеяться больше не на что.

Префект города снова был в мрачном состоянии недосыпа и перенесённых душевных метаний.

— Говори свои условия, претор Эйрих Ларг, — произнёс он вместо приветствия.

— Штурм не состоится только при исполнении следующих условий: вы выплатите контрибуцию в тысячу фунтов золота, пять тысяч фунтов серебра, пятьсот футов чистого пергамента, тысячу шелковых туник, тысячу кольчужных броней, тысячу шлемов, тысячу мечей, тысячу копий, а также тысячу щитов. Вдобавок к этому вы освободите всех рабов, коих держите в городе. Если узнаю, что вы освободили не всех - ультиматум буду считать неисполненным. Вот список требуемого, чтобы вы ничего не напутали.

Эйрих передал Атавульфу, как самому молодому из своих тысячников, пергамент с ультиматумом, а тот подъехал к римлянам.

— Это слишком суровые условия, — процедил Септимий Юлиан.

— После вчерашнего ты ещё сомневаешься в том, смогу ли я взять город? — спросил его Эйрих серьёзным тоном. — Я прожгу в ваших укреплениях столько дыр, сколько посчитаю нужным, после чего брошу своих воинов на приступ, а если вы сумеете отразить первый натиск, я забросаю ваш город мидийским водным огнём, вы будете гореть и сгорите дотла. А утром я лично поковыряюсь в обугленных остатках вашего города в поисках расплавленного золота. У тебя нет выбора, префект. Тебе кажется, что он есть, но его нет.

— У нас есть время до завтра? — спросил тот.

— Ты пришёл на переговоры без решимости принимать решения? — слегка удивился Эйрих. — Римляне... Нет, у тебя нет времени до завтра. Либо принимаешь решение сейчас, либо сегодня ночью твой город будет подвергнут штурму. И пощады не будет ни для кого. Умозрительно представь, что по причине твоего неправильного решения сегодня тысячи невинных лишатся своих жизней. Стоит ли твоя гордость такой жертвы?

Префект города тягостно думал. Патриций Несторий Апион, скорее всего, крупный магнат этого города, раз состоит в делегации, подъехал к префекту и что-то зашептал ему на ухо. Юлиан слушал, ему не нравилось то, что он слышал, но он молчал.

— Хорошо, претор Эйрих Ларг, — произнёс префект города с большой неохотой. — Твои условия приемлемы, сегодня же мы соберём контрибуцию, но ты поклянись, что после выплаты контрибуции нас не ждёт неожиданный штурм.

Возможно, откажись Юлиан принимать ультиматум, пришлось бы действительно выжигать врата, после чего разрабатывать план штурма города, но, скорее всего, Эйрих бы просто ушёл — не входит в план его похода штурм римских городов...

— Более того, — заулыбался Эйрих. — Мы с тобой заключим письменный договор о том, что я не буду брать твой город, а ты за это выплатишь мне дань. Контрибуция — хорошее слово, но оно не отражает всю суть наших тонких взаимоотношений...

Всех уважаемых и почтенных читателей поздравляю с Днём Победы!

Примечания:

1 — Эраншахр — от пехл. Erānšahr — официальное название государства Сасанидов. Они сами так называли свою державу испокон веку, но соседи предпочитали именовать её Персией. Официальный титул Сасанидов: «царь царей Эрана и Анерана» — то есть шахиншах Ирана и не-Ирана. Забавно, что префикс «an» — это тема из праиндоевропейских языков, сохранившаяся и поныне в некоторых индоевропейских языках, у греков, например, он существует в виде «a» и «ana», также обозначающий отрицание или противоположное значение. Отнюдь не алогичным путём, через греческий, это проникло и в русский язык, впрочем, аналогично и в другие языки. Исторически как-то так повелось, что окружающие страны продолжали упорно именовать Иран Персией, до тех пор, пока шах Реза в 1935 году н.э. не потребовал от остальных стран называть его государство Ираном. А то заколебали его совсем, ироды.

2 — Гиппокауст — от др.-греч. ὑπο- — приставка со значением под- и καυστός — «горячий, раскалённый, подогретый» — отопительная система, распространённая в Древней Греции и чуть менее Древнем Риме. Представляла она собой печь, подающую горячий воздух в каналы из труб, проходящих под полом целевого помещения. Фактически это идеологическая предтеча современного «тёплого пола», более рационального и экономного, чем гиппокауст, хотя всё ещё считающаяся общественностью пафосным шиком. Экономически выгодно ставить гиппокауст было в зданиях типа общественных бань, а вот городить такое в частном доме выглядело пошлой демонстрацией богатства владельца дома, что могли себе позволить только самые крупные ананасы на плантации, типа древнеримских патрициев (только самых зажиточных из них), полководцев, успешнейших гонщиков на колесницах или императоров. В основном мы знаем о частом распространении гиппокаустов в общественных банях, но встречаются под землёй и оборудованные «тёплым полом» виллы, давно канувших в Лету, некогда успешнейших из римлян...

3 — Элеополис — от греч. ελέπολις — «захватчик городов» — при весе в сто пятьдесят тонн, эта грандиозная осадная башня, достигавшая высоты примерно сорока пяти метров, с девятью этажами, с площадью последнего этажа около восьмидесяти четырёх метров квадратных, приводилась в движение тремя тысячами четырьмястами людей, крутящих кабестан и толкающих башню сзади. Построил её Эпимах из Афин, для диадоха Деметрия I Полиоркета, которому срочно понадобилось взять штурмом Родос. На девяти этажах располагались метательные орудия, поливающие приближающуюся стену камнями, а для защиты от контрмер башню обшили железными листами. Монументальная и величественная хреновина. Но вся монументальность и величественность Элеополиса была сокрушена второй стеной, которую родосцы построили за первой. В общем, Деметрий потерпел форменный провал, не смог взять Родос, хоть и очень пытался, но ушёл с чистым лицом, потому что родосцы знали, что понтовать с этим диадохом не стоит, отчего заключили мирный договор, гарантировавший Родосу независимость, но обязывающий его участвовать во всех завоевательных затеях Деметрия, кроме нападений на египетского диадоха Птолемея. Важно знать, что Элеополис строился не в единственном экземпляре, но точное количество их не установлено, просто античными авторами он упоминается не в единственном числе. Легенда гласит, что диадох Деметрий Полиоркет, впечатлённый мужеством родосцев, оставил им один из своих элеополисов, в знак признания заслуг, но злые языки поговаривают, что конкретно оставленный элеополис банально застрял в грязи...

4 — Пасс — от лат. passus — примерно 1,48 метра. Акт — от лат. actus — примерно 35,5 метров.

Глава четвёртая. Зло из леса

/ 20 апреля 409 года нашей эры, Западная Римская империя, регион Транспадана, лес Фута/

— Мне не нравится, что дозоры задержались так надолго, — обеспокоенно произнёс тысячник Атавульф.

— Мне тоже, — ответил Эйрих. — Но мы будем ждать хоть одного разведчика. Не могут они все разом умереть или попасть в плен. Тысячники, занять оборону, повозки в круг!

Воины, тоже чувствующие что-то непонятное в происходящем, выслушали более точные команды от тысячников, после чего начали готовиться к отражению внезапного нападения.

Это Эйрих, обычно, целенаправленно вырезает чужие дозоры, чтобы стать неподдельным сюрпризом для врагов, а тут, судя по всему, кто-то достаточно умелый решил накормить его собственным лекарством...

Сейчас они были уязвимы, потому что Эйрих отправил всю патавскую дань в Деревню, под охраной тысячи Аравига. Слишком уж серьёзной была добыча, чтобы надеяться на отсутствие желающих поживиться за чужой счёт. Многие таланты золота и серебра — тысячами убивали и за меньшие суммы, а тут, без шуток, сказочное богатство, достаточное для того, чтобы банды разбойников любого размера закончили с неправедным делом, осев в собственном районе Рима или Константинополя...

«Щедрая добыча — мощная охрана», — мимолётно подумал Эйрих, внимательно вглядываясь в высящийся перед ним лес.

Но ничего не происходило. Из леса доносилось обеспокоенное щебетание птиц, скрип деревьев, а также шелест травы и листвы, колышущихся от слабого ветра...

Сейчас войско Эйриха усилено пятью с лишним тысячами бывших рабов, берущих род из десятков племён, некоторые из которых доселе были неизвестны даже Эйриху, считавшему, что он отлично разбирается в сортах племён.

Освобождённые патавские рабы большей частью пожелали отправиться восвояси, не соглашаясь на, со всех сторон сомнительное, предложение Эйриха, но меньшая часть всё же решилась взять оружие, дабы отомстить своим бывшим хозяевам. Вот и получилось, что из примерно тридцати тысяч освобождённых рабов только пять тысяч оказались достаточно благодарны Эйриху.

Вооружив толпу бывших рабов, Эйрих распределил новобранцев в отдельные тысячи, в которые поставил командиров из своих самых перспективных десятников и сотников.

«Пусть учатся в деле», — решил он. — «Если не сейчас, то когда?»

Мало надежды на боевые качества бывших рабов, половина из которых особо-то и не воевала никогда, но Эйрих посчитал, что лучше такие, чем никакие. Из Деревни к нему никого не пришлют, он ведь, официально, пошёл для поддержки войска Алариха и только...

И вот тут новые проблемы из этого проклятого леса с непонятным названием. Эйрих буквально чувствовал, что внезапное исчезновение ВСЕХ разведчиков, отправленных в юго-западном направлении — это предвестник прибытия врагов.

— Отправь вперёд сотню Агмунда, — приказал Эйрих Атавульфу.

— Агмунд! — крикнул тысячник. — Бери своих конников и езжай вперёд! Проверьте там всё! При первом признаке врага — сразу назад, не ввязывайтесь в драку!

— Понял, тысячник! — выкрикнул в ответ Агмунд. — Сотня! За мной!

Всадники, все, как один, облачены в тяжёлые римские кольчуги с римскими же шлемами, и вооружены контосами. (1) Они обучены нанесению удара из тока для перевозки пики, ведь идею применения тока в качестве опоры для копья, чтобы усилить мощь удара ещё и массой коня, Эйрих не забыл и реализовал в своём воинстве.

Сначала почти никто из всадников не хотел пользоваться необычной инновацией, представляющей собой специально разработанный ток, оборудованный толстой кожаной лентой, плотно прошитой через всё седло, но затем Эйрих на личном примере показал преимущества новой тактики. Для этого пришлось испортить одну хорошую пику, пробив ею набор досок толщиной в полторы ладони. Инцитату от такой смешной нагрузки было хоть бы хны, сам Эйрих сверхусилия тоже не почувствовал, ведь давление копья полностью ушло в ток, а вот доска была надёжно пробита, правда, с итоговым переломом копья. Повторение удара новой пикой, но с обеих рук, показало, что классика безнадёжно пасует.

Люди большей частью тела гораздо мягче толстых досок, а щиты гораздо тоньше образца для испытаний, поэтому столь мощный удар может сокрушить любой строй, гипотетически нанизав на древко двоих, а то и троих, человек.

«Правда, нужно найти мастеров, которые способны сделать достаточно прочные копья, чтобы не ломались на первом же неудачливом теле», — посетила Эйриха мысль.

Дополнительным преимуществом удара из тока стало возвращение всадникам щита, ведь теперь не нужно использовать для нанесения удара обе руки, а когда пика сломается, всадник останется с одной спатой, которую, в перспективе развития собственного войска, Эйрих планировал заменить на илд и саблю.

Сотня всадников удалилась в редколесье, а остальное войско усердно готовилось к бою.

В сражении против Сара Эйрих применил имеющуюся кавалерию только на стадии преследования, потому что ополчение римлян было вооружено, преимущественно, копьями, а копейщиков сподручнее рубить топорами и резать мечами пеших воинов, нежели всадников.

Ожидать пришлось долго. Если там и происходило столкновение, этого всё равно не услышишь и не увидишь. Оставалось надеяться на то, что крупный отряд неизвестный противник полностью зажать не сумеет.

Лишь спустя несколько часов, из лесу донеслись громкие крики, после чего оттуда вылетел отряд с Агмундом во главе. Из крупа коня его торчало несколько стрел, как и из щита. Примечательно, что пик почти ни у кого из всадников нет.

Враг шёл по пятам, обстреливая отступающих из луков на ходу. Кочевники...

— Приготовиться к бою! — приказал Эйрих, запрыгивая в седло Инцитата. — Атавульф, выдели достаточно людей, чтобы нарубили вдоволь молодых деревьев — сделаем из них колья! Савила, избранную сотню по коням!

Соратников и Агмунда нужно было спасать, потому что враг уже почти настиг их.

Эйрих разогнал Инцитата, поведя избранную сотню всадников Савилы наперерез врагам. Кочевники, одетые в характерную экипировку, увидели нового врага и начали разворачиваться, но тут верно сработал Агмунд, не растерявший боевой дух, вопреки произошедшему. По его команде выжившие всадники развернулись и контратаковали, вынудив кочевников завязнуть в схватке.

— ХУР-Р-Р-АЙ!!! — проревел Эйрих, направляя пику на патлатого воина в чешуйчатой броне под меховым плащом.

Пика пробила броню в области груди, вышла наружу, а затем сломалась прямо на месте входа в тело. Вытащив древко из тока, Эйрих отбросил его, ведь научен уже на чужом примере: если просто уронить, то остатки пики могут упереться в землю и опрокинуть коня в самой небезопасной для него и его ездока манере, ведь токи они прошивают на совесть и надеяться на отрыв ленты не стоит.

Молниеносно оценив состояние экипировки противников, Эйрих извлёк из ножен саблю и бросил Инцитата в гущу сражения.

Проходя мимо связанного потасовкой с союзником конника, Эйрих нанёс быстрый секущий удар через всю спину противника, пропоровший меховую куртку, после чего вскинул щит, в который через мгновение угодила римская бронебойная стрела, что стало понятно по выглянувшему из плотного дерева характерному наконечнику.

Обидчик, увидевший нулевой результат выстрела, начал спешно разворачивать свою небольшую лошадку, но от Инцитата, входившего когда-то в пятёрку лучших в Большом цирке, ей уйти было не суждено.

Эйрих отмахнулся от копейного укола, пришедшего слева, рубанул саблей воина, пытавшегося зарубить его спатой, после чего вышел на прямой путь к лучнику, который понял, что уйти не удастся, и подло выстрелил по Инцитату. Но конная броня легко удержала стрелу из составного лука, хотя конь и заржал болезненно.

Добравшись до личного обидчика, Эйрих принял на щит пущенную в упор стрелу, после чего нанёс очень подлый, потому что невидимый до последнего момента, удар из-за щита — приём, которому он научился у примипила Лузия Русса.

Первый удар развалил удивлённому врагу шею, но Эйрих сразу же нанёс второй удар туда же, в последний миг прохода мимо, оставивший голову противника висеть за спиной, на толстом лоскуте мяса и кожи.

Ближайшие всадники, не успевшие ещё вступить в столкновение, выбрали Эйриха своей целью, поэтому направили на него своих коней, чтобы взять его на копья одновременно.

Одно копьё Эйрих отразил щитом, поставленным под острым углом, а второе сильно надрубил саблей.

Лёгкость оружия позволила быстро ударить второй раз, что почти невозможно со спатой или илдом. Нанести смертельное ранение не удалось, но правой рукой вопящий от боли и ужаса враг орудовать сможет ещё очень не скоро, если сможет вообще. Сталь шутя распорола кожу, мышцы и жилы, скрипнув по кости, что передалось в рукоять сабли.

Резко развернув Инцитата, Эйрих направился на второго оппонента, легко отбил неуверенный укол копьём, после чего пошёл на близкий проход рядом с врагом. Во время рубящего удара Инцитат переступил через кочку, поэтому рассечь шею не удалось, но сабля разрубила врагу лицо, остановившись в нижней челюсти. С усилием забрав саблю к себе, Эйрих пронаблюдал, как враг падает с коня. Повернув Инцитата, он заставил своего коня растоптать противника копытами.

Жестокая расправа вызвала гнев у воина, облачённого в римскую кольчугу и непонятный бронзовый шлем. Эйрих приготовился к очередному поединку, но слева от врага выехал готский воин и на полном скаку вбил в бок врага обломок пики. Древко с острым сколом сумело пробить кольчугу и выпятило её с противоположной стороны.

Претор переключился на нового врага, решившего, что для него на сегодня битва закончилась. Догнав труса, Эйрих жестоко наказал его, развалив ему левое плечо. Точно не выживет, судя по крови, быстро пропитавшей белую хлопковую рубаху.

Развернувшись, Эйрих оценил ход боя.

Конная контратака прошла блестяще, враг оказался не готов к такому повороту событий, поэтому командир их растерялся и лишился контроля, чем обрёк себя и своих подчинённых на смерть.

Зарубив ещё четверых безбронных беглецов, Эйрих довольствовался этим и вытер саблю ветошью. Если после сегодняшнего воины не осознают превосходство сабли над спатой, то не осознают никогда.

— Отступаем! — скомандовал Эйрих, когда увидел выходящую в мелколесье тяжёлую кавалерию врага.

Уцелевшие из разведывательной сотни конники Агмунда и свежая сотня Савилы прекратили добивание пытающихся бежать врагов, собрались в единый порядок и спешно поехали прочь. Эйрих бросил саблю в ножны и вытащил из саадака свой составной лук.

Враги приближались, Эйрих натянул лук, взял прицел и выстрелил по головному отряда бронебойной стрелой. Доспехи на этом всаднике уж больно красивые, позолоченные, с декоративным ликом по центру груди, по типу — очень недешёвая чешуя римской работы. Стрела вошла в голову коня, ведь Эйрих знал, что враг выставит щит. Конь противника споткнулся и опрокинул ездока вперёд. Последствий падения противника Эйрих оценить не мог, так как сразу же поехал вслед за своими.

Зато он увидел несколько групп лёгкой кавалерии, поехавшие по флангам, чтобы оцепить лагерь остготов.

— Приготовить пики! Хродегер, тысячу на передний край! — дал приказы въехавший в лагерь Эйрих.

Оборону они будут строить от повозочного форта, (2) о котором он узнал уже в этой жизни. Остготы, во время бесконечного похода с востока на запад, подвергались частым налётам различных кочевников, поэтому придумали простое, но очень эффективное решение — на ночь ставить круг из повозок, укреплённых с наружной стороны досками.

«Сильно повезло, что до такого не додумались хорезмийцы...» — пришла в голову Эйриху мысль. — «Джэбе хвастался, что больше хорезмийцев убил не под Солнцем, а под Луной, во время внезапных ночных атак на спящие лагеря...»

Тысяча Хродегера заняла оборону на переднем краю, выставив перед собой контосы, взятые с большим запасом на замену тем, что неизбежно будут поломаны всадниками о врагов.

Большой обоз, в определённой степени замедляющий передвижение по Италии, теперь служил Эйриху хорошую службу, ведь все грузы и обозники теперь внутри большого круга, врагу не проникнуть между повозками, скреплёнными друг с другом верёвками, копий у Эйриха достаточно, а ещё есть две сотни баллистиариев с римскими аркобаллистами, а также пятьсот обычных лучников. Стрелки из этих семи сотен так себе, если оценивать по стандартам Эйриха, но великая точность не особо-то и нужна, ведь из семи сотен стрел, выпущенных в небеса, хоть одна да попадёт во врага. Но практика показывает, что попадает, обычно, далеко не одна.

Всадники неизвестного противника отступили в лес, но взамен начали прибывать его пешие воины. И Эйрих опознал в них римские войска, конкретно II-й Британский легион — так гласила надпись на штандарте, который, насколько знал Эйрих, должен сейчас защищать Галлию, так как его давненько перевели туда из Британии.

«Всем плевать, что там будет с наводнёнными варварами провинциями», — подумал Эйрих. — «Рим — прежде всего».

II-й Британский — это комитатский легион, серьёзная сила, что может стать источником больших проблем. Но всё зависит от их полководца.

«Плохо, когда твои разведчики безвестно гибнут...» — мысленно посетовал Эйрих. — «Нужно будет либо усиливать дозоры, либо придумывать какие-то более действенные альтернативы».

Идей на этот счёт у него, пока что, не было, но он решил подумать об этом, когда появится свободное и спокойное время. Ведь сегодня он узнал, что есть способы противодействий высокомобильным дозорам, в основном в виде конных лучников кочевников.

— Узнали что-то новое?! — подъехал Эйрих к спешившемуся Агмунду.

Сейчас стало видно, что он словил стрелу в правую икру, а также схлопотал длинный, но неглубокий разрез через всю левую щёку. В наплечнике торчит обломок завязшей в нём стрелы — их интенсивно обстреливали, но метили во всадников. Жадность не позволила кочевникам убить лошадей. Наверное, всё, честно взятое с боем, достанется им в законные трофеи — Эйрих слышал, что это распространённое условие найма у варварских наёмников.

— Там их тьма, вождь! — ответил сотник. — Мы не увидели никого из передового дозора, но наткнулись на идущих по лесу римлян, а те направили на нас крупный отряд конных лучников! Вмазали по ним, закололи и зарезали больше половины, но потом выехало ещё больше конников и я решил, что надо сообщить тебе о войске!

— Надо было сразу уходить, а не впутываться в схватку, — вздохнул Эйрих. — Меньше людей бы потерял.

— Зато у них было бы много конных лучников! — выдал контраргумент подошедший Атавульф, желающий прикрыть своего сотника.

— Тем не менее, сейчас у тебя... — Эйрих посчитал уцелевших всадников. — ... сорок воинов. При немедленном отступлении потерял бы не больше двадцати. Впредь действуй осмотрительнее.

Но успех есть, поэтому претор решил внести этого сотника в мысленный список перспективных.

— Баллистиарии, лучники! — обратился Эйрих к стрелкам. — Возьмите несколько телег из лишних и поставьте перед собой!

Римляне вышли на поле перед лесом, но сходу атаковать не решились, предпочтя дождаться остальных.

Комитатский легион, по оценке Эйриха, состоял из двух с лишним тысяч воинов, что вдвое превосходило обычную численность таких легионов. И это стало дополнительным аргументом в пользу того, что это не легион Флавия Гонория.

«Узурпатор явился», — констатировал Эйрих. — «Скорее всего, не лично».

Кавалерии было около полутора тысяч, то есть, примерно, две алы, что тоже не очень хороший знак. Бойня обещает быть жестокой, потому что обе стороны уже распробовали кровь и мирный исход невозможен.

Выделенные на рубку леса воины успели справиться с задачей до прибытия этого так неудачно нагрянувшего войска римлян, поэтому уже сейчас спешно вытачивались сотни кольев, жизненно необходимых на случай кавалерийской атаки.

Ещё кто-то из тысячников проявил инициативу и вокруг их повозочного форта выкапывался ров. Задействовано несколько тысяч из освобождённых рабов и всех обозников, что позволит сэкономить силы тем, кто очень скоро будет биться в сече. Каждый час промедления сильно усложнит римлянам грядущий штурм, поэтому Эйрих пронаблюдал их командующего, который начал размахивать руками и раздавать приказы.

— Отвести всех копателей! — приказал Эйрих, когда вперёд тронулся легион. — Стрелки, огонь навесом по сигналу!

Неудача — напороться на вражеское войско в ходе марша. Двойная неудача — напороться на войско римлян. Это ведь не лимитаны, хотя, минимум один, легион лимитанов тут тоже есть, поэтому Эйриху нужно быть решительно готовым потерять очень много воинов...

Легионеры приблизились на дистанцию выстрела.

— Стреляй! — приказал Эйрих, наблюдающий за всем с телеги в центре лагеря.

Первыми выстрелили баллистиарии — стрелы влетели во вражеский боевой порядок кучно, собрав некоторую жатву. Следом полетели стрелы лучников, причём и они не сплоховали. Римляне, понеся определённые потери, спешно сформировали «черепаху», начав ждать непонятно чего.

— Только баллистиарии — стреляй! — приказал Эйрих.

Двести стрел врезались в плотную «черепаху», вызвав болезненные выкрики, отлично слышимые с такого расстояния.

Тем временем, вражеский полководец не терял времени зря и выделил одну алу всадников на обход лагеря с левого фланга. Только вот флангов у повозочного форта нет, он круглый, поэтому удар с определённой стороны будет иметь примерно ту же эффективность, что и с любой другой. Тем не менее, у вражеского полководца выработался некий план, потому что вторую алу всадников он направил с правого фланга.

— Держите колья наготове! — приказал Эйрих. — Хродегер, свою тысячу пополам и по флангам! Брана, замени его тысячу своей!

Движения не остались без внимания противника, потому что раздался рог и отправленные всадники остановились. Видимо, враг оценивает эйриховы манёвры с целью внести поправки в план.

Против Эйриха сегодня достойный противник, достаточно умный, чтобы понимать значимость дозоров, а также думающий и осторожный. Умный и осторожный — это очень опасное сочетание, редкое среди варварских вождей.

— Баллистиарии, стреляй!

Новая порция аркобаллистных стрел, более коротких и тяжёлых, врезалась в щиты комитатского легиона, ранив где-то десяток воинов. Судил об этом Эйрих по количеству провалов.

— Лучники — стреляй! — приказал Эйрих. — Всем стрелкам — стрельба по готовности!

Лучники дали неплохой одновременный залп, усеяв щиты комитатских легионеров новыми стрелами, а также убив кого-то.

Сам Эйрих тоже вооружился луком и открыл прицельную стрельбу.

Определив направление ветра, он начал слать стрелы одну за другой, метя в провалы, создаваемые удачными попаданиями баллистиариев.

Аркобаллисты показали себя неплохим средством против щитов, потому что иные стрелы оказались способны не только поразить держащую щит руку, но и пройти насквозь. Теперь Эйрих окончательно перестал жалеть те серьёзные деньги, потраченные на покупку этого экзотического оружия. Триста пятьдесят силикв за штуку — это цена содержания троих опытных легионеров, но шестьсот легионеров не смогут так хорошо пробивать щиты, а вот аркобаллисты могут...

«Ещё было бы неплохо достать где-нибудь каробаллисту или лёгкий онагр», — подумал Эйрих, засылая очередную стрелу в провал между щитами.

Эта стрела влетела кому-то в лицо, потому что легионер рухнул, как молнией сражённый. Каждый убитый сейчас ненамного увеличивает шансы в грядущей схватке...

Наконец, командующий римлянами понял, что «черепаха» почему-то не работает, поэтому дал легиону приказ на отступление.

Когда легионеры начали отступать, Эйрих удвоил скорость стрельбы, всаживая две из трёх стрел в прикрытые кольчугами спины врагов. Баллистиарии и лучники тоже не медлили, суммарно прикончив где-то сотню из врагов.

Тут Эйриху стала ясна изначальная задумка вражеского командующего: вывести кавалерию на фланги, отвлекая всех стрелков Эйриха на комитатских легионеров, вроде как надёжно защищённых в «черепахе», а затем ударить одновременно с трёх сторон. Только вот обстрел из аркобаллист, пробивающих щиты через раз, внёс коррективы в план, когда потери стали неприемлемыми. А ещё осторожность врага сыграла с ним злую шутку — он насторожился от передвижений эйриховых войск внутри лагеря и преступно промедлил с постановкой кавалерии на позиции. Кавалерию он бережёт, очень бережёт.

«Правильно я сделал, что поставил повозочный форт», — понял Эйрих, пославший последнюю стрелу на исходе дальности лука. — «Теперь этот полководец стал мне понятен — играет от кавалерии, потому что не может иначе».

Из ставки вражеского полководца донёсся замысловатый сигнал рога, после которого кавалерия развернулась и направилась на исходные позиции. Это значит, что враг берёт тактическую паузу на обдумывание плана.

— Копатели — продолжить работу! — приказал Эйрих.

Ещё толком ничего не началось, поэтому выводы и прогнозы делать рано. Завтра всё решится.

Примечания:

1 — Контос — др.-греч. κοντός, «рогатина» — изначально ударная пика парфянских тяжёлых всадников (объекта вдохновения римлян, создавших позже своих катафрактариев), имеющая длину 4-4,5 метров. В результате «культурного обмена», через сарматов, контосы попали на вооружение римских и готских всадников, потому что штука, безусловно, хорошая. Но римляне переосмыслили идею парфян, предпочитавших заковать всадника вместе с конём в чешуйчатую броню, дабы компенсировать отсутствие щита, сделав вместо этого ставку на скорость. Контарии, получившие название от контоса, носили лёгкие доспехи, и существовали где-то до IV века в виде одного подразделения ауксилариев — I Ульпиевой алы контариев. В списках известных нам подразделений и военных дипломах римских вспомогательных войск больше никого, кроме первой ульпиевой алы, контариями не обозначают, поэтому явление точно не было массовым. Ещё известно, что варвары использовали контосы со своих двоих, то есть пешими, потому что серийные римские контосы всяко качественней основной массы поделок рядовых племенных мастеров.

2 — Повозочный форт a.k.a вагенбург — Аммиан Марцеллин как-то описал столкновение римской армии с готами. Он написал, что римское войско приближается к «ad carraginem», то есть к форту из повозок. Скорее всего, готы изобрели «вагенбург», в наших полях и сенях известный как «гуляй-город», то есть укрепление из обозных телег, опционально обшитых с наружной стороны толстыми досками, для пущей защиты от стрел. Изобретение буквально витает в воздухе, когда тебя постоянно щемят разнообразные кочевники, а ты сам постоянно юзаешь телеги, чтобы увозить свои пожитки подальше от врагов. Готов кочевники щемили, поэтому они и догадались до вагенбурга, о чём есть свидетельства историков. Любопытно, что в Древнем Китае, во времена противостояния китайцев с народом хунну, тоже было изобретено нечто подобное, правда, с применением круга из колесниц для защиты от натиска кавалерии хунну. В общем, этакий вагенбург с шильдиком «Made in China», с названием на Алике: круглый военный тележка, лошадь конь, брендовый защита от стрела хунну гомосексуалист, возить жопа ездок, круг мощный отражение, не подделка, оригинальный.

Глава пятая. Отрицательная договороспособность

/ 21 апреля 409 года нашей эры, Западная Римская империя, регион Транспадана, лес Фута, лагерь остготов/

После дневного боестолкновения наступило длительное затишье. Эйрих видел, что наблюдать за ними не прекращают, держат одну алу кавалерии на случай, если остготы вздумают совершить вылазку.

Но под вечер Эйрих выделил две сотни человек, чтобы притащить в лагерь трупы и оружие павших комитатских легионеров.

Суммарно вышло двести четырнадцать комплектов оружия и брони, кои сразу были переданы мастерам на ремонт. Как только всё будет восстановлено, этим снаряжением экипируют двести четырнадцать воинов из основного войска.

Как только завершили рыть ров, Эйрих приказал обозникам вырыть двести четырнадцать могил с восточной стороны лагеря. Он счёл, что будет правильным похоронить врагов — если не убрать тела, то через пару дней они начнут зловонно гнить, а ему до сих пор не понятно, сколько времени продлится это противостояние. Если римляне будут медлить, то Эйрих сам навяжет им сражение через несколько дней, а пока — надо ждать их действий, ведь принимать бой в укреплениях гораздо выгоднее, чем в открытом поле.

А вот глубокой ночью противник решил устроить Эйриху светопреставление. Видимо, подошли дополнительные силы в виде лучников-ауксилариев.

Приближения врагов они не увидели, а услышали, поэтому были готовы.

Сагиттарии начали обстрел огненными стрелами, рассчитывая подпалить обозные телеги, Эйрих бы сам так сделал, ведь очевидно же. Благо, он предвидел ночной обстрел, поэтому приготовил лучников и баллистиариев. По отлично видимым вражеским сагиттариям была открыта ответная стрельба, пусть и не такая точная, как при свете Солнца, но всё равно результативная.

Эйрих тоже пострелял, стоя у щели между телегами. Несколько сагиттариев он «притушил», остальные стрелки тоже побили порядочно врагов, а затем римляне отступили, когда огнём взялись три повозки. Частичный успех римлян, частичный провал Эйриха.

Впрочем, даже сожжение большей части повозок не сильно повлияет на эффективность штурма: ров они выкопали глубокий, что станет неслабым препятствием, не говоря уже о высоком вале из изъятой земли. Ров, к слову, Эйрих собирался дополнительно углубить и возвысить отвал ещё на пару футов. Старые римляне проворачивали такое на каждой остановке, потому что людей у них много, а ещё, если верить словам Октавиана Августа, каждый легионер нёс с собой по два судиса, (1) с помощью которых укреплялся земляной вал.

Соорудив из срубленных накануне деревьев обточенные рогатки, остготы укрепили ими внутренний периметр лагеря, а также оставили пару-тройку в резерве.

Утром подсчитали потери — обстрел убил восемьдесят восемь человек, из которых двадцать три являлись обозниками. Две повозки удалось потушить ещё ночью, но они неплохо погорели, поэтому Эйрих решил убрать их в центр, заменив на новые.

Римляне себя никак не показывали, лишь заменили дежурных кавалеристов.

— Отправьте воинов за водой, — приказал Эйрих Атавульфу. — Используйте лишние повозки.

Сам Эйрих позавтракал, после чего приступил к тренировкам с Отгером.

— Претор, — пришёл к его шатру Саварик.

— Здравствуй, — жестом прекратил учебный поединок Эйрих.

Молодой воин вздохнул с облегчением, потому что сегодня с утра погода жаркая, а он в многослойной куртке, набитой конским волосом.

— Что будем делать? — спросил Саварик.

— Ждать, — ответил Эйрих. — Ближе к полудню соберу тысячников, буду предсказывать, что собирается сделать их командующий, а также разрабатывать на основе этого противодействия. Ты тоже присутствуй и скажи Атавульфу, чтобы взял с собой Агмунда. И вообще, передай другим тысячникам, чтобы брали с собой наиболее сообразительных сотников, но не больше двоих от каждого.

— Сделаю, претор, — ответил франк. — Будешь уму-разуму учить?

— Лучше пусть у меня научатся как правильно, чем у кого попало и неправильно, — усмехнулся Эйрих.

— Откуда ты вообще всё это знаешь? — спросил Саварик.

— Умные книжки читает, — донеслось со стороны шатра тысячников.

— Хродегер, присоединяйся к беседе, — позвал его Эйрих.

Тысячник выглядел не очень, рана на руке не даёт ему покоя, потому что потихоньку гниёт. Нужен хороший лекарь, а то долго так он не протянет.

— Что-то дурное предчувствие у меня... — пожаловался Хродегер. — Ночь не спал, выматывает рана...

— Ничего, переживёшь, — обнадёжил его Эйрих. — Не может какая-то царапинка убить такого здоровяка.

— Ты просто не застал Лургарда, — покачал головой тысячник. — Ему стрела в ногу вошла, но слегка, считай, под кожу. Вынули стрелу, помыли рану, перевязали, а он в лихорадку. На пятое утро ушёл...

— Сам себя не хорони, — попросил Эйрих. — Переживём эту потасовку, найдём римского целителя — читывал, что они всяко лучше наших во врачевании разбираются.

— Мне нечего сказать о случае Лургарда, — произнёс Саварик. — Но я полностью поддерживаю твои слова о том, что лекари у них могучие. У меня зуб как-то заболел жутко, думал всё, залихорадит, сожжёт насмерть. Но посоветовали, сходил в Константинополе к одному лекарю... Во, смотри...

Франк поднял верхнюю губу слева и показал ненастоящий зуб.

— Золотой? — уточнил Эйрих.

— Золотой, — гордо улыбнулся Саварик. — И не болит больше. Выдрал он гнилой зуб, даже корень выкорчевал.

— Больно, наверное, было? — спросил Эйрих.

— Не, он мне настойку опия дал, — покачал головой франк. — Как в себя пришёл — лишь слегка побаливало.

— Хороший целитель, — констатировал Эйрих. — Вот такого нам и надо найти для Хродегера... Что ж, совет тут устраивать не будем, поэтому все по своим делам, а мне нужно закончить тренировку.

Тысячники и сотник разбрелись, а Эйрих вернулся к избиению успевшего отдышаться Отгера.

/ 21 апреля 409 года нашей эры, Западная Римская империя, регион Транспадана, лес Фута, лагерь остготов/

Полдень ознаменовался палящим прямо с зенита Солнцем, духотой, а также окончанием работ по углублению рва.

Эйрих стоял перед столом в большом общевоинском шатре, где ночевала первая сотня из тысячи Браны.

— Итак, кто имеет мысли о том, что будут делать римляне? — спросил он, оглядев всех присутствующих.

Подумать над ситуацией у тысячников время было, пусть и немного. Да и мало кто сейчас не думает о том, что же выйдет из всей этой неприятной ситуации.

— Будь я на месте легата, повторил бы то, что он пытался проделать в прошлый раз, — произнёс тысячник Брана. — Хотя сейчас уже не получится, ров глубок и вал в рогатках...

— Я бы попробовал повторить ночную вылазку, но к лучникам бы добавил конницу, — поделился мыслью Атавульф. — И тихо подтащил бы легионеров куда-нибудь под наш бок, чтобы, когда мы в панике будем бросаться к двухсторонней атаке, ударить по центру.

— А я бы взял нас измором, — произнёс Совила. — Он же знает, что у нас незначительные запасы пищи, пара дней и всё...

— На первый способ ты сам дал ответ, Брана, — заговорил Эйрих. — Второй способ имеет право на жизнь, но кавалерия убьётся во тьме об ров, Атавульф. А третий способ — если римлянин пойдёт на такое, то я просто навяжу ему генеральное сражение. Нет, действовать он будет не так...

Тысячники воспользовались предоставленной паузой, чтобы обдумать контраргументы.

— Тогда я бы попробовал переговоры, — произнёс вдруг сотник Агмунд. — Попробовал бы убить тебя на переговорах, чтобы войско лишилось командования и тысячники запаниковали.

— Вот это интересный и экзотический способ, — с улыбкой произнёс Эйрих. — Чего с нами считаться, да? Мы же не совсем люди, а варвары. Подлости против варваров ведь не считаются?

Слова Агмунда невольно вызвали у Эйриха череду воспоминаний из прошлой жизни. Китайцы тоже не считали степняков за полноценных людей, начав с ними считаться только после демонстрации необоримой силы. И то, были такие, что всё равно продолжали презирать монголов, даже с согнутыми спинами принося им дань...

— А что если нам самим его не прирезать на переговорах, раз он такой содомит?! — предложил вдруг один из сотников Хродегера, Гуннвальд Красноглазый.

Он был довольно редким представителем альбиносов, коих Эйрих встречал только в прошлой жизни. Кожа у него бледная, с проступающими синими жилами, глаза с красноватым оттенком, вечно носит широкополую греческую шляпу белого цвета и плотный белый плащ. Среди воинов ходит молва, что он проклят старыми богами, потому что других таких никто и нигде не встречал, но звания сотника Гуннвальд всё же добился, благодаря свирепости и напору в бою. Храбрый воин, но Эйрих не видел в нём потенциала тысячника.

— Мы не можем заранее знать, что римлянин поступит именно так, — усмехнулся Эйрих и подумал. — «К тому же, на этот случай у меня есть Альвомир, который убьёт любое количество охранения римского легата».

— Но как ты сам видишь его действия? — поинтересовался Саварик.

— Переговоры точно будут, — прикрыл глаза Эйрих. — Я, окажись на месте врага, попробовал бы навязать честное сражение, чтобы мы вышли из своего лагеря. Или же вообще попробовал договориться. Если это точно войска узурпатора, то нам особо нечего делить, в ближайшей перспективе. Мы почти никого не потеряли, они тоже потеряли мало воинов, поэтому ещё можно договориться. Если же это войска императора, то битва неизбежна. Вот и выясним, когда они захотят поговорить.

У Эйриха нет информации о том, присягнул ли II-й Британский на верность узурпатору. Скорее да, чем нет, ведь не стал бы Гонорий снимать верный легион с обороны Рейна, чтобы покарать узурпатора из солдатни, когда у него есть минимум два британских легиона буквально рядом с местом действия... Впрочем, всегда возможно недоверие к легатам, нередко предающим по совершенно надуманным поводам. Вероятность того, что II-й Британский не переметнулся к узурпатору, присутствует, и её нельзя просто так скидывать с абака.

— А какой план битвы, если она всё же будет? — поинтересовался Саварик.

— Мы уже знаем, что у него есть минимум две тысячи легионеров, две алы кавалерии, сагиттариев у него точно не больше шести сотен, а также неопределённое количество ополчения, — озвучил Эйрих установленное число врагов. — Это значит, что он, если битва случится в чистом поле перед лагерем, будет склонен избрать классическую стратагему центрального удара по центру нашего строя, с одновременным кавалерийским ударом по флангам. Но перед этим, разумеется, он обязательно затеет перестрелку между лучниками.

— Так, — кивнул Атавульф. — А мы?

— А мы будем хитрить, — ответил Эйрих. — Достанем все доступные ткани и закроем ими рогатины, которые снимем с восточной части лагеря, после чего скрытно доставим их за боевые порядки на флангах, причём так, чтобы враги этого не видели. Возможно, погрузим на телеги и привезём как будто взяли запас стрел и дротиков.

— Хитровато больно... — неодобрительно произнёс присутствующий на совете Хродегер.

— Они сильнее, — вздохнул Эйрих. — Иначе не победить. На войне нет места чистоплюйству. Либо хитро побеждаешь, либо честно проигрываешь.

— Он, вообще-то, военный трибун похода, за ним всё равно последнее слово, — напомнил Хродегеру Совила. — Мне вот нравится эта придумка: защитим фланги от кавалерии, пусть хоть пляшут там весь бой.

— В центр ставим три тысячи освобождённых, — продолжил Эйрих. — Пусть комитатский легион вязнет в них. Тем временем тысяча Хродегера, разделённая по пять сотен, управляемая наиболее способными его сотниками, выходит в наши глубокие фланги, чтобы перехватить вражеских всадников, а затем мы запустим дымы...

— Опять эти дымы... — недовольно пробормотал Брана. — Чуть душу не выхаркал в прошлом бою...

— Малое зло, — произнёс Эйрих. — Далее тысячи Атавульфа и Браны проходят под дымами и заходят в тыл связанным боем комитатским легионерам. Вашей задачей будет быстро рассечь и разбить их, полностью лишив воли к сопротивлению. На это у вас будет мало времени, потому что враг может решиться пустить в ход резервы, в которых, исходя из располагаемых сил... сложно сказать, что он оставит в резервах, но будем рассчитывать на худшее — центурия легиона, некоторое количество ополчения, сотня всадников и некоторое количество сагиттариев. После того, как станет ясно, что комитатский легион разбит, разворачивайтесь и готовьтесь встречать резерв. Что-то повторить или более развёрнуто объяснить?

Против комитатского легиона, в нынешних условиях, лучше флангового охвата Эйрих ничего не придумал. Будь у него много тяжёлой кавалерии, опций было бы больше, но сейчас у него просто нечем пересилить натиск легиона, поэтому надо бить туда, где он наиболее уязвим.

— Задача ясна, — синхронно ответили тысячники.

— Дальше... — Эйрих вытащил из-под походного стола мешок с глиняными горшочками. — Агмунд, Саварик, у меня есть для вас и ваших сотен особое задание...

/ 21 апреля 409 года нашей эры, Западная Римская империя, регион Транспадана, лес Фута, поле между лесом и лагерем остготов/

Эйрих вышел к римлянам пешим. Враги спешились, поэтому было бы очень высокомерно ехать к ним на коне — это не способствует успешности переговоров.

Альвомир держался справа, он был предельно серьёзен, всецело осознавая важность этой встречи. За Эйрихом шли воины из избранной сотни, самые лучшие и лучше всех, кроме Альвомира, экипированные.

Римляне прибыли с сотней палатинских ауксилариев, а также с парой человек в гражданских тогах.

— Кто ты такой, остгот? — грозно спросил человек в дорогостоящих доспехах на плохом готском языке.

— Претор Эйрих Ларг, военный трибун остготского войска, — представился Эйрих на латыни. — А ты кто такой, римлянин?

— Я не римлянин, я франк, — ответил легат на неплохой латыни. — Я — легат II-го Британского комитатского легиона, Эдобих. Что ты забыл в Италии, сопляк?

— Кому ты служишь, легат? — спросил Эйрих, проигнорировав вопрос и оскорбление.

— Я служу законному императору Римской империи, — прорычал Эдобих.

— Как зовут твоего законного императора? — поинтересовался Эйрих.

— Императором Константином III, — ответил франк. — А кому служишь ты?

Это значит, что Эйриху посчастливилось столкнуться с силами узурпатора. Ещё это значит, что узурпатор рискнул пересечь Альпы и пойти на Равенну, что объясняет встречу именно здесь, перед лесом со странным названием.

— Остготскому народу, — честно ответил Эйрих. — Мы не прямо уж друзья, но и не враги. Флавий Гонорий такой же враг мне, как и тебе. Нам нечего делить.

— А вот и нет, сопляк, ха-ха-ха! — рассмеялся легат. — Ты у меня в руках, я в любой момент могу хлопнуть кулаком по ладони и размозжить тебя с твоим жалким войском.

— Почему ты так враждебен? — спросил Эйрих слегка недоуменно. — Я разорил и убил кого-то из твоих близких?

— На твоих воинах слишком много новой римской брони, чтобы я поддался на твой обман, — оскалился Эдобих. — На что ты надеялся, федератишка?

— Есть люди умные, а есть те, кто мнит себя умным, — вздохнул Эйрих. — Из какой ты категории, Эдобих?

Франк на римской службе недовольно поморщился, но ничего не ответил. Возможно, от него ускользнул смысл этой фразы.

— Что ж, тогда встретимся на поле боя, — добродушно улыбнулся Эйрих.

— Если ты не жалкий трус, то я ожидаю увидеть тебя на поле боя, а не прячущимся в своём лагере, — с усмешкой ответил на это легат и пошёл прочь.

Эйрих тоже не стал задерживаться, потому что очень велик был соблазн приказать Альвомиру метнуть секиру в спину этого наглеца. Но это почти ничего не даст, потому что его войско не готово к немедленной атаке. Планируй он убийство вражеского полководца, подготовил бы войска к немедленному выдвижению.

Да, в чём-то выгоднее было бы отражать наступление римлян из лагеря, но Эйрих не привык воевать от обороны. Шансы на победу в открытом поле есть, и он их реализует. Если потери будут слишком высоки, то это будет Пиррова победа и он с чистой совестью вернётся в Паннонию, для пополнения сил и запасов. С уже полученными трофеями он точно не будет выглядеть в глазах Сената проигравшим, ведь одной только данью с Патавия компенсировал все расходы на этот поход и даже более того. И это практически гарантирует, что Сенат захочет ещё. А то, что отсрочил поддержку Алариха... это воинская Фортуна — никогда не знаешь наперёд, как сложится.

Последним аргументом, играющим определённую роль в решении Эйриха, был престиж. Победа над врагом в открытом поле будет всяко лучше победы из укреплённого лагеря из положения обороняющегося. Злые языки потом не будут говорить, что Эйрих бы проиграл, атакуй он врага в чистом поле. Это имеет репутационное значение, поэтому он оставит минимум места сомнению в его компетентности.

— Выводите войска и стройте согласно плану, — приказал Эйрих, заехав в лагерь.

Приготовления к бою заняли где-то час с лишним. Наверное, легат Эдобих был рад, что «взял на слабо этого сопляка». Но это он ещё не знает, что для него приготовлено в недалёком будущем.

Римляне решили не упускать возможности разбить варваров в открытом сражении, где легат Эдобих чувствовал своё превосходство, поэтому их подразделения были выстроены в соответствии с уже предвиденной Эйрихом классической стратагемой, привычной римским полководцам. Она всегда срабатывает против варваров, в девяти случаях из десяти, поэтому причин не применить её против очередных варваров легат не увидел.

— Агмунд, Саварик, действуйте! — приказал Эйрих.

Две сотни всадников уехали на юг и на север, с особым заданием, практически одновременно с тем, как в наступление тронулись римские войска.

Кавалерия Эйриха, как и всегда, находилась в резерве, за основным войском, а вот две алы римлян поехали на фланговый обход, в полном соответствии с выбранной легатом стратагемой.

Поперёд легиона выбежали лучники, вставшие в рассыпной строй и начавшие обстрел.

— Щиты к небесам! — приказал Эйрих, поднимая щит. — Стрелки! Стреляй!

Вражеский обстрел нанёс некоторые потери, но и в ответ враг получил немало убитых и раненых. Стрелы аркобаллист летят по более пологой траектории, поэтому рассыпной строй римских сагиттариев имеет меньше значения и терпит от них больше потерь.

Перестрелка заняла всего восемь залпов, потому что Эдобих скомандовал сагиттариям отступление. Стрелки скрылись в строю движущихся легионеров, а затем построились за ними.

— Стреляйте по легиону! — приказал Эйрих.

Стрелы начали падать на воздетые щиты комитатских легионеров, среди которых бородачей было не меньше, чем в войске остготов. Из-за того, что легион двигался, было отлично видно, сколько именно потерь наносил обстрел. Десятки выбывали из строя ранеными и убитыми, но это не могло остановить движение грозной силы.

— Рогатки! — скомандовал Эйрих, когда кавалерия врага уже достигла опасной близости к флангам.

Всё идёт в соответствии с планом врага, но враг не знал, что всё идёт по плану Эйриха.

Воины сняли с телег замаскированные рогатки, так и не замеченные или замеченные и неверно интерпретированные противником.

В паре шагов от строя фланговых тысяч уже были глубоко вбиты в землю колья с верёвками — этими верёвками и повязали рогатки внатяг, чтобы врезавшаяся в них кавалерия не смогла вдавить опасное дерево в строй остготов.

Приказ есть приказ, поэтому кавалеристы бросили в остготов дротики, после чего пошли в атаку. Левофланговая ала атаковала чуть позже, чем правофланговая, но это не имело значения, так как о последствиях атаки друг друга они не знали и узнать не могли.

А в тот момент, когда первые всадники повисли на рогатках, в движение пришли «фаланги Эйриха», то есть полутысячи Хродегера, не участвующего в сегодняшней битве, вооружённые кавалерийскими контосами.

«А может, действительно стоит возродить сариссофоров?» — подумал Эйрих. — «Фаланга неуязвима при лобовом противостоянии, но малоподвижна, а за все активные действия придётся отвечать кавалерии, а у меня с этим дела лишь чуть лучше, чем у римлян...»

Пикинёры, как самые дисциплинированные войска Эйриха, чинно обогнули свалки из коней и людей, развернулись, опустили пики параллельно земле и начали свои атаки во фланги кавалерийских ал римлян.

Долго это безобразие продолжаться не могло, уж больно убойно контосы поражали ничем не прикрытые спины всадников, поэтому ещё не затронутые губительными наконечниками противники развернули коней и поехали прочь.

«Примерно покрошили... большую часть», — прикинул Эйрих, увидев, что обе алы римлян панически отступают.

Полутысячники зашли за строй и встали за тремя тысячами освобождённых рабов, которые только-только столкнулись с комитатскими легионерами.

— Стрелки! Дым! — приказал Эйрих стрелкам.

Телеги, стоящие посреди поля, были совершенно напрасно проигнорированы римлянами. В них полетели зажигательные стрелы, снабжённые паклей, пропитанной мидийским водным огнём.

Дымовая смесь взялась отлично, быстро распространив облака густого дыма, прямо за спинами комитатского легиона.

Когда завеса встала достаточно плотно, тысячи Атавульфа и Браны пошли исполнять данные им инструкции.

А Эйрих, уже знающий, что всё идёт по плану, наблюдал за дальними флангами, ожидая исполнения задания Агмунда и Саварика. Но пока без видимых признаков.

Враг не спал, поэтому в битву был брошен резерв, причём слишком рано, не по задумке Эйриха. Это было очевидное слабое место плана.

— Кавалерия! — крикнул он. — На перехват резерва!

Всё. Больше никаких правок в ход боя внести он не может, потому что резерва у него больше нет. Если что-то пойдёт не так, полагаться останется только на избранную сотню, а затем только на свой меч и секиру Альвомира.

Атавульф и Брана очень спешили, но они не видели пошедший в бой римский резерв.

В точности согласно плану, ровно в нужный момент, они ударили прямо в тыл комитатского легиона, который получил запоздалый звуковой сигнал к отступлению.

Началась бойня, отлично видная Эйриху, но невидимая для командной ставки римлян.

Главное — Эдобих что-то почувствовал, поэтому оперативно направил свой резерв из пяти сотен легионеров.

Но теперь уже сам Эйрих не видел, что происходит с его резервом, исчезнувшим в дыму. Оказавшись в такой ситуации, он сам испытал очень неприятное чувство отсутствия хотя бы визуального контроля. Теперь он понимал растерянность вражеских командиров, теряющих из видимости все свои войска...

Несущие с собой бойню тысячи Атавульфа и Браны покончили с комитатским легионом очень быстро, ведь в дополнение к тыловому удару хорошо сыграла более высокая численность.

Ополчение римлян, отстававшее от легиона, показалось из дыма. Лица растерянные, непонимающие, но они, тем не менее, продолжают идти в бой.

Атавульф исполнил всё в точности — когда стало ясно, что легионеры уже просто пытаются выжить, он развернул свою тысячу и направил на свежих врагов, а вот Брана замешкался, потратил драгоценное время на возвращение контроля, что создало опасную ситуацию для тысячи Атавульфа, невольно обнажившего перед врагом свой правый фланг.

— Проклятье на ваши головы! — прорычал Эйрих, запрыгивающий на Инцитата. — Избранная сотня — за мной!

Это люди его отца, Зевты, поставленные охранять ценное тело Эйриха от враждебных посягательств врагов, но никто не запрещал ему использовать их в бою.

Уже на скаку, Эйрих увидел, что враги врезались в открытый фланг тысячи Атавульфа, а также сумел пронаблюдать, как Брана, со своей вновь взятой под контроль тысячей, спешит ему на помощь.

Полегло уже очень много воинов с обеих сторон, хотя времени прошло всего ничего.

Избранная сотня, с Эйрихом во главе, обогнула сражающиеся с ополчением фланги, после чего достигла диспозиции тысячи Атавульфа.

А тысячу уже жали ополченцы, вооружённые хорошим оружием и даже большей частью экипированные бронёй. Римляне богаты, но больше не заслуживают своего богатства...

Стремительный удар пиками, треск ломающейся древесины, отбрасывание обломка в сторону, после чего Эйрих достаёт из ножен илд и наносит вертикальный удар по удачно подвернувшейся голове в стальном шлеме. Звон металла, глубокая вмятина, а затем носитель шлема опадает под ноги соратников. Инцитат спокойно проходит вдоль строя, игнорируя тыкающие в его броню мечи, а Эйрих продолжает раздавать удары, как и избранные воины его отца.

Раздаётся пронзительный рёв рога, повторяющего сигнал к отступлению. Эйрих принюхался к дыму. Теперь воняло не только иудейской смолой, но и обыкновенной гарью. Это значило, что его инструкции Агвальду и Саварику были успешно исполнены.

С удовлетворённой улыбкой размозжив ничем не прикрытую римскую голову илдом, Эйрих повёл Инцитата на второй заход.

Победа близка.

Давившие на тысячу Атавульфа ополченцы были разбиты наголову, они бросились панически бежать в дым, надеясь спастись, но там для них нет спасения.

— Благодарю, претор! — крикнул Эйриху радостный Атавульф.

Эйрих кивнул ему, после чего поехал в дым, чтобы выведать судьбу собственного резерва.

Дым, к слову, начало уносить ветром да и он сам начал постепенно слабеть. Эйрих уже разобрался с развеской, чтобы создавать завесы примерно той длительности, какая ему нужна.

Выехав из завесы, он увидел, что его резерв почти справился с когортой комитатского легиона, но сейчас бьётся на два фронта, против подоспевшего отряда палатинских ауксилариев.

— За мной! — приказал Эйрих.

Он сильно жалел, что нельзя было взять сразу две пики, а то сейчас самое время для мощного всеистребляющего наскока...

Пришлось бить римлян илдом, нанося непоправимый ущерб их шлемам и головам. У легата римлян больше никого нет, он среди палатинских ауксилариев, до этого успешно добивавших всадников из резерва.

Если бы он только мог отступить, он бы отступил. Но отступать ему некуда.

Потому что лес Фута горел.

Примечания:

1 — Судис — это деревянный кол, носимый каждым древнеримским легионером в количестве двух экземпляров. Шесть тысяч легионеров несут двенадцать тысяч судисов, а ещё некоторое количество их лежит в обозе. И вот дальше идут неоднозначности. Вроде бы очевидно, что судис можно просто воткнуть в вал и не париться, но на деле их легко вынуть и вообще, сложно представить себе, как на такую сомнительную конструкцию кто-то напарывается. Существует три версии, как римляне применяли судисы: 1 — как дебилы втыкали их в мягкую почву вала, 2 — заморачивались и каждый раз сооружали из судисов рогатки, прекрасно останавливающие любого, кто не умеет летать, 3 — делали некие античные аналоги чешских ежей. Скорее всего, верно второе, потому что первое слишком тупое, а третье слишком надуманное, ведь в Античности точно знали конструкцию противокавалерийской рогатки, а чешские ежи — это перерасход материала с низким КПД, если сравнивать с рогаткой. Отлично против танков, но избыточно даже против слонов.

Вот вариант со втыканием судисов в почву, но с модернизацией в виде связывания верёвкой:

А вот реконструкторский вариант чешского ежа:

И вот рогатка, только до неё реконы ещё не дошли, поэтому только иллюстрация:

Глава шестая. После битвы

/ 21 апреля 409 года нашей эры, Западная Римская империя, регион Транспадана, лес Фута, лагерь остготов/

— Вот этого — отдельно от остальных, — указал Эйрих на связанного франка Эдобиха. — Он ценный пленник, целый легат, поэтому со всем уважением.

Эйрих внимательно посмотрел на воинов, несущих дежурство.

— Сбежит — сядете в его клетку.

— Не сбежит, претор!

— Проследим!

— Очень рассчитываю на вас, — улыбнулся Эйрих. — Сиди тихо, Эдобих, второй раз тебя в плен брать не буду, уж больно ты хлопотный.

Палатинские ауксиларии показали себя отличными воинами, но против избранной сотни выстоять не смогли. К их чести, пленными удалось взять только тех, кто больше не мог продолжать бой. Эдобиха пленил лично Эйрих, вырубив его ударом илда по шлему. Возможно, франк ничего не отвечал потому, что до сих пор не до конца пришёл в себя.

Закончив с устройством личных пленников, которых потом можно будет выгодно продать, ведь легат и палатинские ауксиларии — это не последние люди среди римлян, Эйрих пошёл разбираться с римским обозом.

С обозом получилось интересно. Агмунд и Саварик, как и было велено, углубились в лес, вышли за позиции римлян, после чего устроили массовый поджог, чтобы пламя двигалось из глубины леса, отрезая римлянам путь к отступлению и вынуждая их двигаться к единственному выходу — к полю сражения.

Пусть большая часть ценностей сгорела, но зато обозники сумели спасти войсковую казну, а также некоторые особо дорогие вещи и предметы роскоши.

Когда пожар выжег близлежащий лес и пошёл дальше на запад, Эйрих выделил наиболее боеспособных воинов и отправил их собирать обгоревший металлолом. Кое-кто из римлян не сумел выбраться из леса, обоз большей частью сгорел именно там, поэтому шансы на нахождение ценного металла весьма высоки. А потом этот металлолом переплавят в Деревне, пустив то, что получилось, на проволоку для кольчуг, а то и на топоры с мечами.

— Хрисанф! — позвал Эйрих своего раба-адъютанта. — Начинай считать потери, трофеи и готовь полный доклад!

— Слушаюсь, господин, — ответил римский раб.

— Ах, да, — вспомнил Эйрих. — Поговори с обозниками, выясни, есть ли среди них лекари. Если есть, самого способного отправь к Хродегеру, а то что-то он совсем плох.

— Сделаю, господин, — ответил Хрисанф.

Эйрих же пошёл в свой шатёр, чтобы разобраться с документами, в изобилии обнаруженными в ставке легата.

Вытащив раскладной стул и стол с пергаментами из шатра, он уселся поудобнее и начал перебирать римскую документацию.

Общая оценка наличных пергаментов позволила сформировать три обособленные стопки.

Первая стопка — списки и прошения личного состава, включая полный поимённый перечень центурионов, опционов, иммунов, а также эвокатов, которые вернулись служить в легионе сверхсрочную службу. Теперь Эйрих мог узнать имя любого покойника из тех, что остались в лесу или на поле боя, но это бесполезная информация, хотя ведомость о жаловании была интересна и может войти в его труд как пример распределения денег у римлян.

«Было бы неплохо получить сведения о жаловании в старых легионах», — подумал Эйрих, листая пергаменты. — «Сравнение покажет мне, насколько были дороги старые легионы и насколько дёшевы нынешние, хотя бы по жалованию легионеров».

Вторая стопка — хозяйственная переписка с различными поставщиками, обеспечивавшими легион предметами базовой необходимости. Припомнив расценки на рынках Константинополя, в ту пору переживавшего голод, Эйрих с удивлением понял, что легат закупал продукты питания существенно дороже. Зная о явлении коррупции, широко распространённом у римлян, он сделал вывод, что это один из способов заработка римских полководцев — покупать по одной цене, а декларировать по другой. Разницу в личный кошель.

Третья стопка — приказы. Это самые ценные документы, позволяющие установить план действий узурпатора и диспозицию его сил. Пусть многие указанные места Эйриху не известны, но он точно установил, что в случае успеха Эдобиха во взятии Равенны предполагалось отправить в Италию ещё два легиона. Сведений о том, что эти два легиона уже пересекли Альпы нет, поэтому нет и оснований полагать, что скоро придётся столкнуться с дополнительными врагами.

Перевязав стопки бечёвкой, Эйрих поместил их в комод для документов, после чего запер его на ключ. Римские замки выглядят сложнее китайских, но на взломостойкость их Эйрих ещё не проверял. Он посчитал, что если римляне считают их достаточно надёжными и широко применяют, то пусть будут.

До подсчёта потерь и трофеев особо важных дел не было, поэтому Эйрих направился в шатёр к Хродегеру, о судьбе которого беспокоился. Беспокоился потому, что тысячник тот неплохой, будет жаль терять его.

В шатре уже пахло целебными припарками, принесёнными спешно доставленным сюда римским целителем.

Хродегер, пребывающий в бессознательном состоянии, скорее всего, по причине настойки опиума, которой пахло в шатре, получал помощь пожилого римлянина, который вздыхал и охал, рассматривая небольшую, но очень неприятно выглядящую рану.

— Как тебя зовут, целитель? — спросил Эйрих.

— Зовите меня Марком, господин, — повернул тот голову.

Седовлас, гладко выбрит, морщинистое лицо не имеет признаков шрамов, но зато их хватает на мозолистых руках.

— Кем ты был в легионе? — спросил Эйрих.

— Я не был в легионе, я из обоза, — ответил Марк. — А там был лекарем. А теперь...

— Если сможешь спасти руку Хродегера, то станешь лекарем в нашем обозе, — пообещал ему Эйрих. — Плачу шесть силикв в день.

— Это щедрое предложение, но... — заговорил римлянин. — Тут заражение уже давно, руку могу и не суметь...

— А ты постарайся, — усмехнулся Эйрих. — Так я пойму, что не беру на службу некомпетентного лекаря. Рука Хродегера — вызов тебе.

— Мне нужны мои инструменты и больше опия, — выставил условие Марк.

— А где твои инструменты? — поинтересовался Эйрих. — Если осталось в лесу, то их больше нет.

— Твои воины забрали мою торбу, — пожаловался Марк. — А там вся моя жизнь.

— Саварик, найди его торбу и всё, что в ней было, — приказал Эйрих.

— Сейчас сделаем, — кивнул франк и покинул шатёр.

Хродегер продолжал пребывать в беспамятстве, тяжело дышал и вообще создавал впечатление человека, которому в этой жизни осталось немного. Есть надежда, что рука будет спасена и тогда он сможет продолжить службу, а если руку придётся отнять, то... он тоже продолжит службу, но в бой лично вступать больше не будет.

Тысячники участвуют в боях лично, это рейксу или вождю не возбраняется постоять в сторонке, но даже им не всегда, поэтому Хродегера ждёт срочная и тяжёлая работа по созданию репутации выдающегося стратега, или он больше не сможет участвовать в походах...

«Не хотелось бы такого исхода», — подумал Эйрих. — «Он уважаем среди воинов, хорошо понимает тактику. Невосполнимая потеря».

Саварик быстро нашёл отнятую торбу, её даже не успели распотрошить, кинув к общим трофеям — у них смертельно строго с воровством, поэтому пропажу найти было очень легко.

— И вот, опия нашёл, — сообщил франк, вытаскивая из кошеля тканный свёрток. — Тут немного и мне пришлось его купить.

— Во сколько это тебе обошлось? — спросил Эйрих.

— Двенадцать силикв за всё, — ответил франк.

Эйрих достал из кошеля нужное количество монет и передал их ему.

— Лекарь, делай свою работу, — велел он римлянину.

— Мне нужно вскипятить воду в чистом котле, — произнёс Марк. — И нужны чистые ткани...

— Дайте ему всё, что нужно, — приказал Эйрих ближайшим воинам. — А ты, Марк, постарайся сделать всё возможное и невозможное, чтобы Хродегер сохранил руку.

— Судя по всему, рана нанесена марсовой колючкой, — осмотрел место ранения римский лекарь. — Знакомая травма, но тут прошло много дней...

— Не отвлекаю, — произнёс Эйрих и покинул шатёр.

Уладив дела с лекарской помощью перспективному тысячнику, который, в случае успеха, будет ему очень обязан, Эйрих пошёл к костру, чтобы поесть, поговорить с Альвомиром, а также дождаться завершения работы Хрисанфа.

Раб показал себя полезным, хоть и не дотягивал сообразительностью до Виссариона, но зато он очень исполнительный.

Вокруг костра сидели воины, многие из которых были ранены. Они жевали мясо недавно заколотой коровы, одной из тех, что были в обозе римлян. Теперь эти пятьсот голов крупного рогатого скота стали достоянием остготского воинства, что ненадолго решало проблему с едой.

Так-то Эйрих выделял группы охотников, которые истребляли крупную и среднюю живность в местных лесах, но теперь у них где-то недельку не будет никакой работы...

— Альвомир, садись рядом, — позвал Эйрих своего протеже, сидевшего в траве и игравшего с двумя готовыми фигурками из дерева.

Гигант поднялся на ноги и сел на бревно у костра.

— Да, деда? — спросил он глубокомысленно.

— Это кто? — указал Эйрих на фигурку воина в чешуйчатой броне и римском шлеме.

— Это Зевта, — ответил Альвомир, после чего показал вторую фигурку. — А это деда Эйрих.

— Ого, красивые, — улыбнулся Эйрих. — А ещё кого собираешься вырезать?

— Отец Грига, потом Фульгинс, а ещё Эрелиева... — перечислил великан. — А! Видимир, Валамир, Афанарик и Мунго.

Отца Григория Альвомир уважает, потому неудивительно, что он захотел сделать его фигурку. Остальные люди — из его круга общения, самые близкие из всех, кого он знает.

— А Тиудигото? — поинтересовался Эйрих.

— Уже есть, — заулыбался гигант, полезший в котомку. — Вота.

Он достал фигурку и продемонстрировал её со всех сторон.

— Хорошо получилось, — с гордостью произнёс он. — Красиво.

— Да, красиво, — покивал Эйрих. — Я тут давно хотел с тобой серьёзно поговорить да случая не было.

Гигант перевёл на него внимательный взгляд, обозначающий, что он слушает. Вот в такие моменты Эйриху казалось, что Альвомир придуривается и, на самом деле, человек недюжинного ума, скрывающий свою суть от окружающих. Видел он и в прошлой жизни лишённых разума...

«Не так они себя ведут, ох не так...» — подумал Эйрих.

Местами он дурак дураком, а местами, например, в бою, в нём будто оживает другой человек, крайне расчётливый и смертельно опасный воин, умеющий «читать» противника. Или с фигурками, которые он искусно вырезает из подножных веток — он ведь выбирает те, которые точно подойдут, будто видит заранее, из каких что-то получится. Если это не признак развитого ума, то Эйрих не знал, что есть его признак.

— Пора бы тебе жену завести, Альвомир, — заговорил Эйрих. — Пусть ты ещё молодой, но к старости нужны дети, поэтому, как вернёмся в Деревню, надо будет начинать подыскивать тебе достойную жену, а то и сразу двух или трёх.

— Да, деда, — равнодушно кивнул гигант, после чего разглядел в собранном воинами валежнике что-то интересное.

Он бросился к груде веток, после чего вытащил оттуда толстую ветку с сучком. Довольно заулыбавшись, он рассмотрел её со всех сторон, после чего, без долгих раздумий, обломал её с обеих сторон. Вернувшись на бревно, он достал нож и начал сосредоточенно избавлять заготовку от лишних частей.

— Вот и поговорили, — вздохнул Эйрих.

— Поговорили, деда, — отстранённо изрёк Альвомир.

Воин, ответственный за готовку, помешал деревянной ложкой в котелке, зачерпнул варева, попробовал, после чего удовлетворённо хмыкнул. Значит, обед готов.

Эйрих вытащил из котомки Альвомира свою тарелку и передал кашевару.

Наваристый бульон с луком, репой и мясом — то, что нужно настоящему воину.

Читал он у Октавиана Августа, что полководец времён войны с самнитами, Курий Дентат, настолько любил репу, что всегда лично запекал её в золе. Эйрих к репе был равнодушен, душа кочевника требовала больше мяса в рационе, но не была против такой бесплатной добавки, разнообразящей вкус блюда. В целом, у него в голове уже давно произошла некоторая переоценка вкусовых предпочтений: хлеб — это еда, а не закуска к мясу, вино, если сильно разбавлять, пить можно, хотя в прошлом он был ярым противником употребления любого алкоголя. Он и сейчас противник, надираться вином он считает греховным, но если больше ничего нет и не хочешь маяться животом от сырой воды — почему бы и нет? Правда, некоторые римские «деликатесы» он принять так и не смог. Запечённые сони — это уже слишком.

«Крыс я не ел и добровольно есть не собираюсь», — подумал он. — «Одно дело — барсуки или суслики, в тяжёлое время и не такое едали, а вот сони... ни мяса толком, ни смысла мельком».

Работая ложкой, Эйрих с удовольствием поедал щедро поперчённую говядину с репой и луком, а время шло. Спустя одну тарелку, прибыло несколько воинов с плетёными корзинами за плечами — это с их самодельной пекарни. Запахло пшеничным хлебом, первую лепёшку которого вручили Эйриху, ибо по чину. Альвомир тоже получил хлеб, но сразу три лепёшки — повышенный паёк ему просто необходим.

Когда Эйрих вытер куском хлеба дно тарелки, к костру прибыл Хрисанф.

— Пойдём, — дожевал претор кусок хлеба и встал с бревна.

В шатре, в отличие от жаркой улицы, было приятно находиться, ведь шёлковая ткань не пропускала палящее Солнце. В Италии в этом году жарковато...

— Докладывай, — приказал Эйрих, наливший себе разбавленного вина в кубок.

— Кхм-кхм, — откашлялся раб. — Наши потери составили тысячу шестьсот семьдесят девять воинов убитыми. Девятьсот семьдесят три из них — это из освобождённых рабов. Ранеными по всему войску — тысячу двести с лишним воинов, но тяжело поранены только триста двадцать два воина. Обозники потеряли только тех, что полегли от стрел во время ночной атаки войска узурпатора. Враг потерял четыре тысячи восемьсот с лишним воинов, не считая взятых в полон. Обозники их уйти не смогли, их девятьсот пятьдесят семь человек. Твои конные воины ещё рыскают по окрестностям, ищут тех, кто сбежал, но не сумел уйти далеко.

— Так, — кивнул Эйрих, отпив из кубка. — А что по трофеям?

— Войсковую казну пересчитал, вышло двадцать девять тысяч шестьсот восемьдесят три солида, золотом и серебром, — сообщил Хрисанф. — Кольчуг взяли четыре тысячи девятьсот восемь штук, шлемов пять тысяч триста сорок три.

Раб сделал паузу на раскрутку пергамента.

— ... щитов, пригодных для использования — две тысячи триста с лишним, но мастера отдельно будут пересматривать, может, что-то ещё можно подлатать, поэтому не ручаюсь за конечное число, — продолжил он. — Коней взяли девятьсот девятнадцать штук, но некоторые из них ранены и могут оказаться непригодными — это тоже ещё будут смотреть. Луков четыреста девяносто одну штуку нашли, поиски продолжаются...

Это было связано с тем, что лучники сумели убраться в лес, их догнала кавалерия остготов и побила там большей частью. В степи не каждый раз удаётся найти упавшие вещи, а тут лес, густо усеянный кустарником.

— Повозок спасли только восемьдесят семь штук, — сообщил Хрисанф. — На них провизия войск узурпатора, стрел около пяти тысяч штук, марсовых колючек где-то около четырёх тысяч штук, две семьсот тридцать девять штук сменных гиматиев, а главное — очень много инструментов для строительства. Ещё шелка, перца...

— Перца? — переспросил Эйрих.

— Да, пятьдесят амфор, — кивнул раб. — На продажу везли или на личные нужды — не знаю, но лично всё видел и посчитал.

— Это хорошо, — улыбнулся Эйрих. — Перца много не бывает. Ещё что-то?

— У их легата было с собой четыре наложницы, — сообщил Хрисанф. — Воины гадают, входят ли они в общую добычу или их можно... кхм-кхм... употребить.

Общую добычу трогать нельзя — это все знают, но по поводу наложниц Эйрих прояснений никогда не давал. Это не вражеские рабы, кои точно относятся к движимому имуществу, а именно наложницы, то есть женщины с конкретной ролью для вражеского легата.

— Отнести к имуществу, — приказал Эйрих. — Пойдут как обычные рабыни. Кто-то их тронет — лишится уда и мудей. Собственность остготского народа неприкосновенна.

Он сам такие порядки завёл, исключений делать не будет.

— В итоге можно заключить, что потери мы понесли тяжёлые, — вздохнул Эйрих с сожалением. — Продолжить поход не удастся, необходимо вернуться в Деревню, чтобы пополнить силы. Смысл Алариху от такого малого количества воинов? Нам бы по добру и по живу убраться...

Эйрих разъяснит Алариху всю подноготную положения в эпистоле, надавив на то, что он уже нехило так помог: разбил два легиона, потеряв при этом больше половины воинов. Это значит, что Алариху больше никогда не придётся иметь дел с этими легионами, потому что их больше нет, аквилы (1) лежат в этом шатре, под кроватью. Их тоже можно продать римлянам, если Эйриху не захочется украсить ими свой будущий дворец в Равенне или в Риме...

— Оповести тысячников, двух сотников Хродегера, а также Агмунда и Саварика, что сегодня вечером будет совет, — приказал Эйрих. — Будем обсуждать сложившееся положение и выводить итоги сражения.

Когда Хрисанф ушёл исполнять поручение, Эйрих открыл походную казну и посмотрел на блестящие золотые монеты, которых после битвы стало ещё больше. У римлян был один плюс — они были богаче всех варваров вместе взятых и армии у них стоили дорого. Дорогая армия — богатая войсковая казна. Теперь это достояние остготского народа, хоть и незначительное на фоне того, что принесло ограбление Патавия. Всё равно, Сенат будет доволен, как и обычные жители, на нужды которых пойдёт это золото.

«Раздел добычи между родами не очень продуктивен, выгоднее было бы централизованно принимать решения о тратах, а не как у нас повелось», — посетила Эйриха мысль. — «Как вернусь, надо будет разработать инициативу о расширении полномочий Магистратуры. А то сотые доли от казны — это слишком мало для чего-то по-настоящему серьёзного».

Будет настоящая бойня в Сенате, Эйриха попытаются сожрать с потрохами, потому что он посягнёт на интересы каждого сенатора, но это нужно сделать. Слава двукратного победителя римских легионов сильно поможет в продавливании решения. Ещё можно денежно умаслить пару десятков нейтральных сенаторов, чтобы инициатива проскользнула без ненужных заминок...

«Республика кажется сложной и тяжёлой в управлении только тем, кто в ней не разбирается», — подумал Эйрих с довольной усмешкой. — «А надо-то только понимать интересы тех, с кем имеешь дело».

До вечера Эйрих занимался вдумчивым изучением трофейной документации, а также перечитыванием «Тактики» Флавия Арриана.

В предыдущем бою Эйрих использовал несколько видоизменённую стратагему греческого полководца Мильтиада Младшего, одержавшего решительную победу над персами под Марафоном.

Мильтиад намеренно сделал центр своего боевого порядка слабым и тонким, поставив туда стариков, а фланги усилил. Персы не сумели разгадать уловку и ударили по центру лучшими силами, совсем как легат римлян, поставивший всё на удар по освобождённым рабам, намеренно принесённым Эйрихом в жертву победе. Когда персы прорвали центр построения, одержавшие верх над своими врагами фланги Мильтиада не стали преследовать бегущих воинов, а ударили по прорвавшимся элитным войскам персов. Такого они не ожидали, поэтому потерпели сокрушительное поражение. Эйрих же не усиливал фланги, потому что знал вражескую стратагему, но флангами же и убил весь комитатский легион.

Захоронение трупов, теперь уже в братских могилах, займёт ещё дня три-четыре, а потом они тронутся в путь. Гружённые трофеями, потрёпанными, но победителями.

Перед ужином в шатре Эйриха собрались все тысячники, за исключением Хродегера.

— Итак, — Эйрих встал с кровати и подошёл к столу. — Вы потрудились на славу, почти безукоризненно исполнили мой план, поэтому я вами очень доволен. Атавульф, ты выполнил всё блестяще, а вот ты, Брана, допустил непозволительную заминку, из-за которой погибли сотни хороших воинов. Я всё время, пока мы идём, говорю вам: ваши воины должны подчиняться вам беспрекословно.

— Я понимаю, претор, — ответил Брана. — Не повторится.

— Надеюсь на то, что это был твой последний проступок, — вздохнул Эйрих, а затем вытащил из-под стола ножны. — Атавульф, вот это мой дар тебе. Меч самого легата Эдобиха. Носи с гордостью.

— Это большая честь, вождь, — поклонился тысячник, приняв безусловно щедрый дар.

Хорошая сталь всегда в цене, а этот меч ещё и принадлежал побеждённому полководцу римлян. Остальные тысячники неизбежно будут завидовать Атавульфу, но этого Эйрих и добивался. Пусть завидуют, может, это придаст им рвения воевать лучше.

— Дальше. Сотники Брингольф, Датур — моя похвала вам двоим, сделали всё безукоризненно, я вас запомнил, — продолжил Эйрих. — Вижу возможность вашего роста до тысячников, в будущем.

Два сотника, внезапно и временно взлетевшие до полутысячников, поклонились в пояс, проявив максимальную признательность.

— Вот, это дары вам лично от меня, — Эйрих вытащил из заранее поставленной на стол шкатулки два золотых обруча и вручил их сотникам.

Исполнены они просто, но ценны золотом, а теперь ещё и тем, что ими наградили сотников за заслуги.

«Если не дураки, то не расстанутся с ними добровольно, а коли дураки...»

Брингольф и Датур сразу же надели их на плечи и приняли гордый вид, ведь далеко не каждого так вознаграждают за дело.

— Агмунд, Саварик — вы тоже показали себя хорошо, — продолжил Эйрих. — Я очень крепко запомнил вас в ходе битвы, но не буду таить, что вижу в вас будущих тысячников. Продолжите биться так, как бьётесь, будьте уверены, что я возвышу вас до таких высот, какие и не снились вам в ваших кошмарах. И вот эти кольца вам, в знак оценки заслуг.

Эйрих вытащил из шкатулки золотые кольца и передал двоим сотникам. Франк и остгот синхронно поклонились.

— А теперь перейдём к обсуждению грядущего, — произнёс Эйрих устало. — Через несколько дней мы снимаемся и идём домой.

Примечания:

1 — Аквила легиона — для тех, кто не знает, это боевое знамя легиона, изготовленное из золота или серебра. Аквила служила символом юридического лица легиона, так как если легион полностью пал, но сохранилась аквила, то он может быть воссоздан вновь, будто ничего не обычного до этого не происходило. Но вот если будет утеряна аквила, то всё, писец котёнку — легионеры должны умереть, но вернуть аквилу на место. Если аквила не вернулась, то юрлицо, то есть легион, должно быть подвергнуто расформированию. В общем-то, эта воинская традиция возродилась в современных армиях, конкретно скажу только за ВС СССР, где боевое знамя охраняют как зеницу ока и потеря знамени считалась смертельным позором и веским основанием для расформирования подразделения. В легионе за охранение аквилы отвечал примипил первой когорты, а в наших современных войсках ставят целый вооружённый наряд, чтобы точно не спёрли. За возвращение трёх аквил, потерянных в Тевтобургском лесу, римские легионы бились десятилетиями, досаждая германцам до тех пор, пока не вернули. Аквилы легиона XVII , легиона XVIII и легиона XIX были отбиты у германцев в 16, 17 и в 41 году н.э. Из свежих потерь аквил, поближе к Эйриху — потеряли аквилы в 378 году, во время битвы при Адрианополе.

Глава седьмая. Прибавление в семье

/ 17 мая 409 года нашей эры, провинция Паннония/

Обратный путь был на удивление спокойным. Ну, почти спокойным.

Передовые дозоры пару раз видели банды разбойников из неизвестных племён, но с армией на маршей эти оборванцы сталкиваться не решились. Так, потрепали три передовых разъезда, после чего Эйрих направил на них целую алу (1) своих кавалеристов. Вернулись они с пятью десятками ржавых мечей и топоров, парой-тройкой луков, а также тремя пустыми лошадьми, наездники которых больше никогда не сядут в седло.

Надёжно отвадив разбойников, Эйрих, тем не менее, позаботился о надёжном охранении обоза и продолжил путь.

Возвращаться — это почти всегда быстрее, ведь известен и уже виден маршрут продвижения, передовые дозоры уже знают, что увидят перед собой, а также затрачивают гораздо меньше времени на проверку потенциально нехороших мест, где легко можно устроить засаду. Так и двигались, переход за переходом.

— С меня бочка лучшего вина, которое я только смогу достать в деревне, — подъехал к Эйриху уже оправившийся Хродегер.

Вмешательство Марка прошло успешно, заразу выкорчевали из воспалённой руки — рану вычистили, дали голодным опарышам порезвиться в гниющей плоти, затем вновь всё вычистили, после чего зашили, облепили целебными растениями и дали Хродегеру режим покоя и порцию опия против боли. От последнего он некоторое время пребывал в замутнённом состоянии, но, к моменту выдвижения в путь, оказался способен ехать в обозе.

За время пути рука его почти пришла в норму, но Марк, официально нанятый Эйрихом, отслеживает состояние ранения и предпринимает меры, если что-то идёт не так. Эйрих остался доволен мастером-целителем и всерьёз рассчитывал найти ещё больше таких же в римских землях. Это в Паннонии, максимум, знахари и случайные костоправы, а у римлян всё серьёзно. Кто-то другой бы уже отпилил Хродегеру руку по локоть, а Марк сумел спасти её, за что тысячник ему очень благодарен.

— И Марку Опциону одну бочку, — продолжил довольный жизнью тысячник. — И тем троим, что держали меня, когда я начал дёргаться, по малому бочонку!

— Не просади всё своё жалование, — усмехнулся Эйрих.

— Да хрен бы с ним, лишь бы здоровье было! — махнул Хродегер правой рукой. — О, чувствуешь этот запах? Мы рядом!

В Деревне уже знают, что воинство возвращается, поэтому в окрестностях можно уловить запах жареного мяса, винный дух, а также аромат перца, щедро добавляемого и туда, и туда. Готовится грандиозный праздник, ведь возвращаются победители...

Проехав через шатёрный лагерь неких чужаков, Эйрих увидел перед собой знакомые утлые домишки, которые никто, по старой привычке, даже не собирается приводить в порядок. Дух миграции сквозил в каждом столбике деревни, потому что почти все понимают, что Паннония, даже несмотря на годы жизни здесь, это не навсегда.

— Эйрих! — помахала ему рукой спешащая к нему Эрелиева.

— Сестра! — заулыбался он и помахал в ответ.

Она неслабо подросла и окрепла за время отсутствия Эйриха — сказывались занятия с Альбоиной и другими воинами из дружины отца. Взгляд её, несмотря на радость встречи, изменился, походка стала чуть-чуть другой, всё это в совокупности свидетельствовало о том, что в этой деревне растёт достойная дева щита.

У дома было видно Тиудигото, мать вскормившую, она счастливо улыбалась, глядя на то, как Эйрих спрыгивает с Инцитата и бросается в объятия к Эрелиеве.

Из дома же выходит Зевта, по случаю одетый в чешуйчатую броню и украшенный золотом шлем. Отец должен встречать торжественно, а может, он просто так хочет похвастаться своими обновками.

На фоне Видимир и Валамир, а также Мунто и Афанарик. Первые двое в кольчужных бронях с меховыми плащами, а вторые в домашнем, но тоже нарядные. Фульгинс нигде не видно, но она может работать по хозяйству.

— Как ты? Всё хорошо? — спросил Эйрих у Эрелиевы.

— Да, всё хорошо, — ответила сестра. — У нас тут неспокойно последние несколько дней, но ничего серьёзного. Лучше узнай у отца.

Эйрих пошёл к отцу и церемониально встал перед ним на колено. Зевта благосклонно улыбнулся, после чего поднял сына на ноги.

— Не тебе мне кланяться, — произнёс он. — По твоим заслугам, нам тебе кланяться.

Они крепко обнялись, звякнув металлом.

— Всё во имя остготского народа, — произнёс Эйрих. — Я пришёл не с пустыми руками. Альвомир!

Великан пересёк ограду и поставил перед Зевтой тяжёлый сундук, после чего открыл его.

Сундук содержал в себе римскую чешуйчатую броню, трофей, снятый с префекта кавалерийской алы. Это был тот самый всадник, которого Эйрих сшиб из лука во время первой встречи с преследователями сотни Агмунда.

— Это броня лично убитого мною префекта конницы, — произнёс Эйрих.

Технически, римлянин умер от перелома шеи при падении с лошади, но упал он по причине того, что Эйрих пристрелил его лошадь, так что, можно сказать, что убил лично.

Доспехи, бережно сохранённые в обозе, достались трофейному отряду, а уже у пленных уточнили детали и происхождение брони.

У Эдобиха тоже были отличные доспехи, как и у каждого палатинского ауксилария в его охране, но таких, как у префекта конницы Гнея Антонина Павла, не было ни у кого. Очень весомый патриций откуда-то из южной Галлии был ощутимо богат и, явно, делал в легионе далекоидущую карьеру, которая должна была потерпеть впечатляющий взлёт при узурпаторе. Но... не сложилось.

— Оплачена кровью? — заинтересовался консул Зевта, разглядывая вытащенную Эйрихом броню. — Выглядит дорого и надёжно.

— Работа толетумских мастеров, прибывшая в нашу глушь аж из самой Иберии, — прорекламировал дар Эйрих. — Римляне знают толк в хорошей броне, ведь слишком сильно хотят выжить.

— Ха-хах! — хохотнул отец. — Да, щедрый дар! Поздоровайся со всеми и проходи в дом! Мы ожидали тебя ближе к вечеру, но ты ходишь быстро, как пристало настоящему воину!

Эйрих подошёл к матери и крепко обнял её. После этого он поздоровался с братьями и сестрой, смотрящими на него кто с восхищением, а кто с завистью. Видимир и Валамир точно завидовали, потому что они старше, но не сделали и тысячной доли того, чего уже добился Эйрих. Мунто не выражала особых эмоций, а вот Афанарик был впечатлён, очень впечатлён.

«Будет братцам стимулом стать лучше», — подумал Эйрих, обняв вышедших к нему совсем малых детей, которые его не узнали.

Это дети отца от Фульгинс, получается, единокровные брат и сестра. Карл и Ульфрида. Карл родился где-то три-четыре зимы назад, а Ульфрида пришла на этот свет где-то две-три зимы назад — Эйрих ими никогда особо не интересовался, они просто существовали в доме, плакали, кричали и так далее. И сейчас он не видел веских причин менять своё отношение.

Хотя ему вспомнилось сейчас, что он ходил с Эрелиевой за знахаркой, как раз по причине того, что Фульгинс собиралась разродиться.

Помахав соседям, собравшимся посмотреть на вернувшегося воина, Эйрих почтительно коснулся оберега защитника дома, после чего вошёл в дом, где было в чём-то всё так же, как и всегда, а в чём-то совершенно иначе.

— А где Фульгинс? — спросил удивлённый Эйрих, оглядевший помещение.

— Она... — заговорила мать с неловкостью на лице.

— Померла она, — произнёс зашедший за ней отец. — Третьего ребёнка мне рожала, но не смогла, оба померли.

Воспоминание ненадолго погрузило его лицо во мрак, но затем он вновь посветлел и указал на лавку:

— Садись, воин! Жена, неси чего поесть и выпить!

Эйрих расстегнул крепления кольчужно-пластинчатой брони и с облегчением снял её. В походе приходится носить её постоянно, потому что иногда не бывает времени бежать к пожиткам и облачаться, ведь враги почти никогда не ждут, а жить хочется. Желательно, со всеми членами и в добром здравии. И вот он дома, можно, наконец-то, расслабиться.

— Торисмуд, уведомлённый о твоём возвращении, сказал, что слушание в Сенате назначено через три дня, — произнёс отец, решивший остаться в своей роскошной броне, правда, развязав крепёжные ремни. — Давай, рассказывай! У нас столько слухов, столько баек! Как ты разбил целый легион римлян?

О комитатских легионах ходит такая репутация, что если они идут, то жди беды и быстро прекращай набег. Их побеждают, как правило, с помощью большого численного превосходства или уникальных стечений обстоятельств, а тут Эйрих победил их не единожды, а дважды.

— Рассказывать там немного, — вздохнул парень. — Встретились с первым легионом, поддерживаемым силами римского ополчения, в регионе Венетии и Истрии, ударили и разбили в пух и прах. Дымы раздул, с флангов ударил, а дальше только добивали убегающих. Не о чём особо-то и рассказывать...

— Да об этом я и сам слышал! — махнул рукой Зевта. — Вторую битву опиши, мы только от твоего курьера краткое описание получили, но там почти ничего не понятно!

— Там тоже ничего особенного, — скромно ответил Эйрих. — Применил военную хитрость, потому что верно различил способ, коим меня собрался бить Эдобих. Даже не так. Я изначально предположил, что он постарается разбить меня обычным способом, который почти всегда применяют римляне, а развёртывание войск подтвердило моё предположение. Дальше я намеренно ослабил центр боевого порядка, потом дал римлянам ударить со всей своей дури, после чего поджёг поставленные в поле телеги с дымовым составом, а уже потом приказал Атавульфу и твоему тысячнику Бране выдвигаться вперёд и бить завязший легион с флангов. Получилось хорошо, римляне дрогнули и обратились в бегство. Кавалерию их на флангах я задержал рогатками, привязанными к штырям, что мы заблаговременно вбили чуть поодаль от будущего положения войск. Римляне, возможно, всё видели, но приказ, поэтому напоролись на рогатки, а потом разделённая пополам тысяча Хродегера взяла их на пики.

— Вот так просто рассказываешь, а речь ведь о сокрушении легиона! — восхитился отец, в чём его поддержали все домашние, кроме Альвомира.

Гиганту было всё равно, он уже сидел у каминуса и вырезал какую-то фигурку из ветки, подобранной недалеко от безымянного ручья, у которого они поили коней и набирали воду.

— Учитесь у него, сыновья! — требовательно зыркнул Зевта, глянув на Видимира, Валамира и Афанарика. — А ещё лучше будет, если в следующий поход вы пойдёте вместе с ним!

Отцу перечить не принято, но Эйрих посчитал нужным выдать хотя бы один контраргумент:

— Римляне сильны, отец. А если меня, не приведи господь, разобьют? Потеряешь всех сыновей разом.

— Твои слова не лишены смысла, — почесал бороду консул Зевта. — Лучше не заливать всю брагу в одну бочку... Тогда просто учи их, пока здесь. Я хочу, чтобы все мои сыновья...

Он глянул на Эрелиеву.

— ... и дочери, — добавил отец, — владели стратегией и тактикой, дабы были в силах разбивать хоть гуннов, хоть римлян, хоть маркоманнов! Кстати о них...

Тиудигото начала раскладывать по столу уже приготовленные с утра блюда. Зайчатина, оленина, курятина — всё проперченное, какие-то овощи, а также виноград. Но главное — белый хлеб в румяных лепёшках, совсем как у римлян в Константинополе. Видимо, в деревню начали завозить пшеницу.

— Так что там с маркоманнами? — поинтересовался Эйрих.

— Чинят беспокойства на северных границах, — вздохнул Зевта. — Уже несколько раз предприняли попытки набегов, но мы заблаговременно знали об их приходе, поэтому выставляли в поле общее войско. Набеги прекратились так и не начавшись, не рискнули связываться, но с этим надо что-то делать.

— Причина? — спросил Эйрих.

Он знал, что набеги на соседние племена всегда имеют причины. Хотя бы формальные.

— Они никак не могут понять, что консул — это не рейкс, а Сенат — это не блажь, — вздохнул Зевта. — Думают, что можно перечить Сенату, а дело иметь только с консулом. Их вождь, Лимпрам, хотел породниться со мной, у него есть дочь подходящего тебе возраста, но Сенат единогласно выступил против.

— Почему? — не совсем понял Эйрих, но уже мысленно выработал несколько предположений.

— Потому что старики считают, что сам претор Эйрих Щедрый, которого уже хотят прозвать Златоделом, должен брать жену из остготского рода, — раздражённо почесал бороду Зевта. — Вот и пришлось мне отказать Лимпраму, я-то лишь консул, проводник воли Сената, а маркоманн осерчал, послал гонца, передал, что так рейксам поступать негоже. Дескать, на волю стариков настоящий рейкс никогда бы не сослался. И слушать ничего не хочет, что я никакой не рейкс... дубина...

Выходило примерно так, как Эйрих и подумал. Сенаторы все, как один, чувствуют, что Эйрих далеко пойдёт, если по дороге не пришибут, поэтому будет неплохо выдать за него одну из своих многочисленных внучек, чтобы по-родственному иметь отношения к его будущим успехам. А там, дальше, кто знает, как оно сложится? Иметь в правнуках сыновей самого Эйриха, уже притащившего с запада разом столько золота, что старейшины за всю жизнь не видели — это очень полезно. Старики, несмотря на отжитый век, склонны смотреть в будущее дальше, чем молодые...

— Что хочет с этим делать Сенат? — поинтересовался Эйрих.

— Пока это только три подконтрольных Лимпраму рода, — ответил отец. — Поэтому Сенату плевать. Но Лимпрам очень хочет пощипать нас, ведь все уже знают, что мы гораздо богаче, чем были раньше. Раньше с нас было нечего брать, но не теперь...

— Надо разбираться, — покачал головой Эйрих. — Подниму вопрос в Сенате. Думаю, можно договориться с Лимпрамом. Ты предлагал Видимира или Валамира?

— Ты там, в походе, совсем зазнался, сынок? — криво усмехнулся Зевта. — Конечно, предлагал. Но теперь Лимпрам считает это уроном его чести.

— Какой чувствительный вождь... — погладил подбородок Эйрих. — Надо назначить ему встречу на границе, чтобы потолковать основательно. Но нужно выбить у Сената войско или же...

Эйрих сделал паузу на обдумывание пришедшей в голову идеи.

— Или же? — поторопил его вопросом отец.

— Легион нужно тренировать, — улыбнулся Эйрих. — Проведём учебный поход, не выходя за пределы Паннонии, чтобы научить легионеров житию вне каструма. Одновременно покажем Лимпраму, что с нами шутки плохи, а также проведём переговоры.

При наличии грозной и бронной силы на фоне, переговоры имеют свойство проходить куда более гладко, чем в её отсутствие.

— А это ты хорошо придумал! — вытер усы от промочившего их вина Зевта. — Такая инициатива выглядит безобидно, поэтому Сенат не будет возражать!

— А коли маркоманны решат, что надо показать остготскому народу его место, — развил идею Эйрих. — То можем дать легиону испробовать вражескую кровь на вкус.

— Ещё лучше! — заулыбался отец. — Виссарион!

Раб вбежал в жилище и напоролся на взгляд Эйриха. Очень плохой знак, что он не пришёл встречать своего хозяина. Кому он теперь служит? Эйриху или Зевте?

— Подготовь форму инициативы, — приказал Зевта. — Тренировочный поход легиона, с целью улучшить навыки воинов, обучить их быстро выдвигаться к рубежам нашей державы, а также стойко претерпевать лишения и так далее, и так далее.

— Сделаю, господин, — поклонился Виссарион. — Господин претор, рад видеть тебя в добром здравии!

— А я тебя, — произнёс Эйрих нейтральным тоном. — Позже поговорим, делай, что приказал отец.

Виссарион покинул дом и ушёл куда-то на задний двор. Эйрих припомнил, что мельком видел там какую-то избушку, которой не было в прошлый раз. Возможно, это кабинет Виссариона, где он делает за отца всю пергаментную работу.

— А теперь расскажи нам, как ты взял такую щедрую дань с римского града! — воскликнула Эрелиева, сидящая за столом для детей.

Несмотря на то, что она уже давно дева щита, в родительском доме у неё никогда не будет положения выше «детского», это Эйрих — большое исключение, пролившее реки крови врагов и достигшее своего положения грандиозными делами, а остальные дети Зевты как были просто детьми, так ими и остались.

В доме хорошо поработали мастера, поставившие новый стол специально для детей — показатель зажиточности, до которого всё никак не доходили руки у отца семейства. Теперь тут стоит аккуратный стол, переделанный из чего-то римского, если судить по качеству обработки дерева. Ещё Эйрих заметил, что в оконные проёмы поставили настоящее прозрачное стекло, что стоило непомерно больших денег.

Чувствуется, что Зевта как-то в один момент стал безумно богатым остготом, и Эйрих прямо чувствовал, что это как-то связано с обозом, гружённым золотом и серебром.

— Это большей частью заслуга военного обмана, — усмехнулся Эйрих. — Я притащил к стенам Патавия наспех сколоченные ложные подобия осадных орудий, поставил их, как велят книги старых римлян и греков, после чего дождался переговоров. На переговорах я солгал римлянам, что мой отец в это же время берёт Аквилею и мне надо успеть взять город штурмом до его прихода. Они не поверили, поэтому пришлось мне показать мою решительность. Сжёг им одни ворота, после чего они, наконец-то, поверили в мой обман. В итоге, потеряв около десяти человек убитыми и ранеными, я получил с этого города щедрую дань.

— А воины из конвоя говорили, что ты всерьёз собрался брать Патавий, — нахмурил брови Зевта. — Но потом они предложили тебе откуп и ты смилостивился.

— Всё было не так, — вздохнул Эйрих. — Но пусть болтают. Пусть говорят за меня. Всё равно молва разнесёт всё по-своему. Пусть говорят.

— Мне больше нравится история о том, что ты смилостивился над римлянами и разрешил им задобрить тебя щедрой данью, а не история об обмане... — покачал головой отец. — Но, как говорил один римский император... Как же там было? А! Деньги не пахнут, ха-ха!

— Неужели ты начал что-то читать? — удивился Эйрих.

— Да куда уж мне? — раздражённо поморщился Зевта. — От Виссариона слышал.

— Я читал у одного старого греческого сатирика выражение: «Коль уж не дала природа ума, то хоть знаниями свою голову наполни, будь добр», — произнёс Эйрих. — Поэтому лучше научиться читать и постигать знания.

— Не совсем понятно, но звучит важно, — пожал плечами отец. — Жена, неси мою брагу на особый случай! Он уже настал! Мой сын вернулся из похода!

/20 мая 409 года нашей эры, Провинция Паннония, Сенат готского народа/

У Эйриха прямо с раннего утра трещала голова. Не от пьянства — он не пил ничего, кроме разбавленного вина. Всё дело было в том, что деревня дни напролёт гудела и мешала спать.

В честь впечатляющего успеха похода, остготский народ решил пьянствовать три дня и три ночи. Несколько раз Эйрих даже уходил на ночь к знахарке Хильдо, чтобы просто поспать. Та вечернему визитёру была не рада, хоть и принимала дары в виде угощений со стола бражного дома. Но даже до дома знахарки доносились весёлая музыка и радостные вопли счастливых на празднестве людей. А уж стихийные кулачные бои, при которых толпе пристало орать во все глотки — это будет похлеще первых петухов.

Эйрих, вероятно, единственный человек, которого всё это беспокоило, потому что праздновали все, даже ещё не набравший полных сил Хродегер скакал под музыку каждую ночь.

И, глядя на старейшин в Сенате, Эйрих понимал, что бессонница последние дни мучила не только его. Часть сенаторов засыпала под монотонные доклады, а потом резко пробуждалась от внезапного гвалта, всегда возникающего при прениях.

Больше всего на свете жаждущий лечь куда-нибудь поспать Эйрих, слышащий из окон здания доносящиеся снаружи звуки никак не желающего прекратиться праздника, подпитываемого прибывающими из дальних деревень людьми, которых грешно не уважить выпивкой, музыкой и плясками, продолжал свой доклад.

Во время официальной части позавчерашнего торжества, которое длилось, как всегда, с вечера до полуночи и где обязательно надо сидеть рядом с отцом, к Эйриху подсели трое неизвестных стариков, начавших толковать ему мудрые и правильные слова, правда, со странным говорком. Вроде и готский, но вроде и не готский язык.

Оказалось, что это были представители трёх родов из ругов, что объясняло необычный говорок, но не объясняло, чего они хотят от Эйриха. На следующий день он позвал их к родителям и всё обстоятельно прояснил.

Брун, Сахслейб и Висмоут — ругские старейшины из того самого шатёрного лагеря, что стоит у деревни. Они жили на стыке границ гуннов и маркоманнов, но сейчас, с ростом интереса Руы к западным пределам своей державы, решили, что лучше мигрировать куда-нибудь южнее, а тут, оказывается, обитают готы, которые живут сами и даже, как говорят, дают жить некоторым другим. Точно им было известно, что роды из остготов, подпятных у гуннов, эти вольные остготы приняли, что давало определённые надежды и ругам, которые не совсем чужие да и говорят на том же языке.

Консул Зевта на просьбы ругских старейшин лишь развёл руками, сказал, что не хочет связываться, а консул Балдвин развёл руками, сказав, что уже и так сильно помог кое-кому, отчего Сенат может послать его за повторную просьбу, поэтому ругам осталось только и надеяться на прибытие третьего по значимости остгота на деревне.

И Эйрих явился, практически вовремя. И он отреагировал на просьбу страждущих, быстро начеркав на пергаменте инициативу в Сенат.

Собственно, поэтому он сейчас и здесь, уже проговорил вступительную часть и даже начал переход к основной части.

— Не потерплю!!! — вдруг возопил Сигумир Беззубый и стукнул обеими руками по трибуне. — Что же деется?! Невообразимо!!!

Сенатора поддержали члены Чёрной фракции, начав кричать и ругаться. Сонный Эйрих прервал речь и стоически ждал, пока не покажет себя новый протокол проведения заседаний.

— Тишина!!! — постучал посохом старшего сенатора старейшина Торисмуд. — Денежный штраф Сигумиру Беззубому и двадцати членам Чёрной фракции по жребию!

Отцу недавно удалось протолкнуть очень полезную инициативу дополнительных штрафов, что было плохо принято большинством сенаторов, которые, иной раз кажется, приходят на заседания только ради ругани и оскорблений. Эйрих к инициативе отношения почти не имел: это похлопотал его отец, Зевта, сын Байргана, которому осточертело терпеть неуместные выкрики в ходе его речей. От Эйриха был только ранний материал среди записей, с проработкой и продумыванием механизма наложения денежных штрафов.

Эйрих был рад, что не пришлось проводить инициативу самому, потому что, в этом случае, был риск, что он начнёт душить сенаторов голыми руками, а сенаторов ведь душить нельзя...

Благодаря проведённой отцом инициативе, сенаторы теперь обязаны молча выслушивать доклады магистрата, но не других сенаторов — последнее было обязательным условием, позволившим вообще завести речь о новом протоколе. Скрипя зубами, сенаторы приняли небольшую реформу, что, в перспективе, позволит сэкономить прорву времени, ведь когда тебя не перебивают громкими криками, существенно меньше риск сбиться или потерять нить повествования.

Штраф — тридцать римских силикв, что серьёзно даже для сенаторов, которые суть — старейшины, владеющие деревенской казной. Казна пополняется всеми членами рода, обитающего в деревне, поэтому это не единоличная собственность старейшины.

Только что наложенный штраф — это удар по репутации Чёрной фракции в общем и оштрафованных сенаторов в частности. Если у них есть свои деньги, то ущерб будет не таким острым, но если его оплатит деревня, то у избирателей могут возникнуть некоторые вопросы.

Старейшины, может, и избираются пожизненно, но вся суть таится в этом самом слове «пожизненно». Придушить старейшину может не только впавший в неконтролируемую ярость Эйрих, а избравшие его жители, интересы которых он и должен представлять в Сенате.

В планах Эйриха было создать ещё один мощный рычаг влияния на сенаторов — право отзыва старейшины путём голосования. Это нечто уникальное и новое, о чём он не читал ни у кого из старых римлян и греков, поэтому Эйрих полагал, что сам является изобретателем этого гениального инструмента.

Формально, всё красиво: если сенатор не оправдал возложенных на него надежд избирателей, то его можно снять с должности голосованием трибы. Вроде как да, всё ещё пожизненно, но если что-то сделаешь не в пользу своей трибы, то очень даже не пожизненно.

Но самое главное, что если суёшь камни под копыта коню Эйриха, то будь готов к тому, что твою трибу за большие деньги с потрохами купит один маленький и простой претор...

Впрочем, это дело будущего, ведь пока Эйрих даже не знал, с какой стороны подступиться к такому посягательству на благополучие сенаторов.

«Референдум?» — посетила его мысль. — «Нет, против своих старейшин люди не пойдут...»

Как бы то ни было, Эйриху идея понравилась, поэтому он перенёс её на пергамент и спрятал в запираемом сундучке. В будущем обязательно пригодится.

А вот возвращаясь к наказаниям за перебивание магистрата и реакции на это сенаторов...

Чтобы избавить состоятельных сенаторов от соблазна кричать и ругаться за умеренные деньги, Эйрих придумал рост тяжести наказания: второе нарушение — шестьдесят силикв, третье нарушение — тридцать плетей, четвёртое нарушение — шестьдесят плетей. Многие сенаторы имеют риск не пережить третьего наказания, но это и не особо важно.

«Битый плетьми сенатор — политический мертвец». — подумал Эйрих, внутренне усмехаясь.

Сигумир Беззубый с ненавистью оскалился на Торисмуда, но от ответных реплик воздержался. Наученный уже: два заседания назад старейшина Дропаней, оштрафованный с двадцатью членами Красной фракции, разъярился и покрыл матом старшего сенатора, за что выплатил двойной штраф, о чём до сих пор жалеет. Возможно, именно поэтому он сейчас помалкивает и никак не возражает по предмету доклада...

«Вот так, серебряной дубинкой, удастся привнести в наш Сенат толику цивилизованности...» — подумал Эйрих, перебирая свиток со вчера вечером законченной речью. — «А коли не поможет звонкое серебро, спасёт жёсткая кожа».

— Претор Эйрих, продолжай речь, — тихо постучал посохом Торисмуд.

— К-хм-к-хм... — кашлянул парень. — Возвращаясь к моей прерванной речи. Ad tertium. (2) Позволить родам Бриндов, Алаваров и Сегаров поселиться рядом с нами, на правах равных соплеменников. Quatro. Обязать вышеупомянутые роды платить подушный налог, а также выделять молодых и способных мужей в остготское воинство согласно утверждённому на девяносто седьмом заседании Сената готского народа графику набора пополнения. Quintus. Вдобавок ко второму пункту, сделать допустимым формирование триб, позволяющих выдвигать кандидатов в Сенат готского народа.

Эйрих сделал паузу и оглядел сфокусировавших на нём все свои взгляды сенаторов.

Большей части из них наплевать, три новых сенатора — это ерунда, не способная ни на что повлиять. В Белую фракцию они точно не попадут, туда кого попало не берут, а свою фракцию они создать не смогут, больно маловато их для этого.

Скорее всего, как с предыдущими тремя сенаторами, их захапает себе Красная фракция, желающая превысить численность Зелёной фракции, чтобы весомее влиять на угодные им инициативы.

Чёрная фракция же, напротив, не хочет никого нового в Сенате, тем более иного племени, а ещё сенатор Сигумир Беззубый осознаёт, что новички пойдут к Красным или Зелёным, но уж никак не к Чёрным. Деятельность фракций никак не регламентируется, их существование принимается, но и только, поэтому каждый новый сенатор волен сам определяться с выбором стороны вечного противостояния.

Сами Брун, Сахслейб и Висмоут на слушание допущены не были, чтобы не портили регламент, поэтому за них отдувается Эйрих, лично заинтересованный в том, чтобы ругов приобщили к Деревне. Потому что полторы тысячи потенциальных воинов, ждущих своего часа на старых землях ругов — это то, ради чего стоит бороться.

— Почтенные сенаторы! — решил завершить свою речь Эйрих. — Помните главное: мы станем только могущественнее от того, что примем братских ругов в нашу большую семью! Полторы тысячи будущих воинов вольются в наше единое воинство, а это ведь не только безопасность наших рубежей, но и возрастающая боевая мощь наших наступательных армий! Больше воинов, больше трофеев, больше побед! Заклинаю вас: не отворачивайтесь от своих будущих братьев!

Закончив речь, Эйрих отступил от кафедры.

— Кхм-кхм, — кашлянул Торисмуд. — Что ж, твои аргументы услышаны, претор Эйрих Щедрый. Что ж, почтенные, приступаем к прениям...

Примечания:

1 — Ала — от лат. ala — буквально «крыло» — причиной такого названия служит то, что римляне одно время безальтернативно любили ставить кавалерию по флангам, потому что древнегреческая школа, потому что при доминировании пехоты иначе будет глупо. Александр Филиппович Македонский начал всё это дело, предпочитая ставить точку в сражении с помощью своих высокомобильных гетайров, а не полагаясь всецело на фалангу из сариссофоров. Прекрасно зная о том, что римляне поначалу подражали древним грекам, потому что древние греки долгое время были сильнее их, понятно, что воевать римляне всегда будут от пехоты, а кавалерия всегда будет второстепенной, поэтому рассекающие таранные удары тяжёлой конницей в центр вражеского строя — это не о них, а, скорее, о персах или парфянах, но даже те прибегали к такому далеко не каждый раз, предпочитая держать конных воинов на флангах. После того, как римляне перестали косить под древних греков, концепция тоже не изменилась, ведь легионы — это тоже тяжёлая пехота, сражающаяся на тех же условиях, что и фаланга, но более мобильно и организованно. Эволюция идеи применения кавалерии как основного боевого подразделения время от времени постукивала по стальному шлему римлян, но до конца существования Западной Римской империи так и не сумела вывести их на верные мысли. Да, мы видим, что в комитатских легионах иной раз четверть воинов сражались на конях, но это было не везде и не всегда, ведь военная доктрина римлян долгие века твердила, что работать надо от пехоты, а не от дорогостоящей во все времена кавалерии. Поэтому долгое время кавалерия — это всегда ауксилия, никогда не входящая в состав легиона. В общем-то, до появления и повсеместного установления целого воинского сословия, сражающегося конно, никаких адекватных подвижек в европейской военной мысли не будет, поэтому все дикие варвары и варвары, зачем-то косящие под цивилизованных, будут воевать от пехоты и только от неё, а вот в Развитом Средневековье всё будет радикально иначе. Но эта книга не о Высоком Средневековье.

2 — Ad tertium (лат.) — в-третьих. Quatro — в данном контексте «в-четвёртых», а Quintus — «в-пятых».

Глава восьмая. Шёлк и власть

/25 мая 409 года нашей эры, Провинция Паннония, Деревня/

— Но переселяться туда преждевременно, так? — сенатор Дропаней откинулся на спинку своего небольшого трона, поставленного во главе стола.

Все у него дома сидят на лавке у стены, а он на римском троне, как маленький император своей хибары.

«Но жить он начал на широкую ногу», — подумал Эйрих, оглядев медвежьи шкуры, римские стеклянные окна, а также встроенную в западную стену фреску с моющейся женщиной.

Последнее — это точно утащено из какой-то римской бани. Какие-то ловкие ухари сумели выдолбить эту фреску из стены, почти не повредив её, а также доставить сюда, вероятно, за очень большие деньги. Дропаней глянул на предмет интереса Эйриха и довольно усмехнулся.

— Красивая баба, — изрёк сенатор. — Пришлось две мины серебром заплатить, чтобы принесли в целости.

— Откуда? — поинтересовался Эйрих.

— Из брошенного римлянами поселения, что дальше на восток вдоль Дуная, — ответил Дропаней. — Так ты ответишь на мой вопрос?

— Рано ещё переселяться, — покачал головой Эйрих. — Да и договорённости с Аларихом пока не достигнуты вообще никакие.

— Да забудь ты о нём! — пренебрежительно махнул рукой сенатор. — Ты умный юноша, должен же умом понимать, что никакие договорённости с этим напыщенным павлином не выдержат испытания их исполнением. Он будет юлить и крутить круги, лишь бы ужаться и не дать нам того, о чём договорились. Буду откровенен, Эйрих — с Аларихом будет война. Визиготы нам братья, но Аларих себе на уме. Придётся силой брать у них то, что принадлежит нам по праву. Либо они уйдут, либо мы ничего не получим. Римляне — это опасный враг, это да, но думал ли ты о том, что будет после римлян?

— Думал, — ответил на это Эйрих. — Да, не верю я, что с Аларихом всё обойдётся миром. Он мнит себя рейксом всех готов, поэтому приемлет только повиновение.

— Поэтому нам нужно местечко, где все мы сможем остановиться, — произнёс Дропаней. — Местечко, где не будет врагов со всех сторон. Никаких гуннов, маркоманнов, гепидов и прочих неприятных народцев. Вижу лучшую картину — только мы и богатые, но беззащитные, римляне...

Эйрих думал обо всём, что только может прийти в голову сенатору Дропанею уже очень давно, с тех самых пор, когда решил, что надо брать Италию. Венетия и Истрия — это проходной двор. Её не удержать толком, не поселиться там с размахом. Надо идти дальше, а там Аларих и визиготы, и римляне, кое-где всё ещё способные к отражению нашествия.

На первый взгляд может показаться странным, что Гонорий может что-то предпринимать в Галлии, хотя в трёх дневных переходах от его столицы уже долгое время орудует Аларих с многотысячным войском. Но это только на первый и неопытный взгляд. Да, картина абсурдная, но объяснимая: легионы рассредоточены по всей разрушающейся империи, их снабжение сильно завязано на регионы, где они пребывают, и если комитатские легионы способны перемещаться по всей державе, то вот лимитаны практически никогда не могут уйти со своего лимеса. Вот и выходит, что у императора Флавия Гонория многие десятки тысяч воинов, несколько сотен тысяч ополчения, но нормальных войск мало, а ещё не все легаты этих нормальных войск верны. Точнее, большей частью они не верны, поэтому дёргать их куда-то попросту опасно. Позовёшь так одного на оборону Равенны, а завтра новый «солдатский» император пинком вышвырнет тебя из твоего дворца, на поругание голодной до развлечений толпы...

И ещё Эйрих сильно испортил жизнь Гонорию, когда уничтожил один из немногочисленных верных императору комитатских легионов. Но и узурпатору Константину он испортил вообще всё, сорвав авантюрный план по захвату Италии. Если бы незнамо как сумевший договориться с горными разбойниками Константин сумел бы осадить и взять Равенну, всё бы порядочно осложнилось, потому что он мало чем похож на Гонория. Узурпатор деятелен и разумен, поэтому, если официально установит свою власть, может сильно всё попутать в устанавливающихся новых порядках. Но тут вмешался Эйрих и сам Фатум...

«Выходит, что я действовал как стихия — уничтожал всё, что встречу, а, в итоге, хуже стало всем, кроме меня и народа готов», — подумал Эйрих. — «Даже Аларих в выигрыше, но и он не в полном: ему было бы выгоднее, сцепись Эдобих с войсками Гонория...»

— Есть у тебя такой край на примете? — спросил сенатор Дропаней.

— Всё, что у меня на примете, нужно брать силой, — вздохнул Эйрих. — Это я и пытаюсь провернуть, а меня отвлекают на всякую ерунду вроде помощи Алариху, который не особо-то в ней нуждается. Теперь у него всё отлично, римляне, не важно к какой стороне они себя относят, потеряли два легиона, а мы потеряли половину армии. Сенаторы мне в реализации большого переселения не особо помогают...

— Эйрих, я на твоей стороне, — произнёс сенатор. — Я все силы ложу на то, чтобы мы прекратили заниматься бесполезным копошением и топтанием на месте, но тот Сигумир уважаем среди воинов, к нему прислушиваются народные трибуны — это ты должен понимать и учитывать. Многим и здесь неплохо, кто-то даже, как я слышал, поставил постоянный дом в хорошем месте. Нам нужно торопиться, римлянам скоро конец и, в итоге, победит тот, кто первым займёт их земли. Это должны быть мы.

— Нужны новые роды в наше тесное сообщество, — решил пойти ему навстречу Эйрих. — Скоро я займусь этой задачей.

Он подразумевал, что роды, неважно какие, будут приобщаться с прицелом на присоединение выдвиженцев новых триб к Красной фракции. И Дропаней это прекрасно понял, потому что довольно заулыбался.

— Я рад, что мы смогли найти взаимопонимание, — покивал он. — Я передам своим сенаторам, что у нас есть поддержка самого претора Эйриха — это их воодушевит.

— Если есть какие-то полезные инициативы на примете — обращайтесь ко мне, обсудим и попробуем их продвинуть, — добавил Эйрих мёду. — Но взамен мне нужна полная солидарность.

— Что тебе нужно? — не понял его сенатор Дропаней.

— «Солидарность» — это единство, — объяснил Эйрих. — Имею в виду, что мы должны действовать сообща, блюдя наши общие интересы. Мой интерес — захватить Италию и заселить её остготами. Ваш, как я понимаю, тоже. Там полно отличных земель, которые ждут новых хозяев, но я считаю нужным совместно обдумать то, что будет после захвата этих земель. Ты думал о том, что будет, когда города римлян окажутся в нашей власти?

— Честно — не думал ещё, — покачал головой сенатор.

— А я думал, — вздохнул Эйрих. — Города требуют еды. Не будет еды — люди разбредутся кто куда. Это значит, что не будет никаких мастерских, производств, произведений искусств — ничего. Если мы ничего не предпримем, то Италия за пару-тройку колен превратится в нынешнюю Паннонию, только красивых руин будет гораздо больше.

— Еда, значит? — задумался сенатор.

Так-то Дропаней — умный человек, не просто так стал старейшиной в тридцать пять лет, после чего бессменно был им долгие тридцать два года. И он подтвердил мнение о себе, потому что задумался крепко, вспоминая всё, что знал о римлянах и их городах.

— Слыхивал я, дескать, зерно им везут откуда-то с юга, морем, — осторожно произнёс Дропаней. — Надо просто сохранить это, чтобы всё осталось, как прежде.

— Не получится, — покачал Эйрих головой. — Я был в Восточной империи, тамошние магнаты могут быстро перехватить поставки из Египта, чтобы нам ничего не досталось.

— Ах, да, Египет... — вспомнил сенатор. — Значит, надо договориться с теми, кто властвует в Египте, чтобы не поддавались восточным магнатам.

— И это я тоже обдумывал, — произнёс Эйрих. — Это надо будет идти туда морем, лично договариваться и перебивать цену так, чтобы восточным магнатам было невыгодно покупать египетское зерно. А римляне и так платят за это зерно очень большие деньги. Мы тоже можем, но как на это будет смотреть Сенат?

— Нехорошо будет смотреть... — ответил на это Дропаней. — Отдавать свои деньги за то, чтобы кормить завоёванных римлян? Это даже звучит глупо.

— Но придётся, — Эйрих посмотрел в окно, за которым даже что-то видно. — Потому что иначе — зачем это всё? Тогда можно просто остаться здесь и принять судьбу очередного племени, которое будет захвачено, порабощено и развеяно ветром истории.

— Будем начинать разбираться ровно тогда, когда я буду видеть землю, которую мы берём, — хмыкнул Дропаней. — До этого момента любые обсуждения бессмыслены.

— Я понял тебя, сенатор, — кивнул Эйрих. — Что ж, тогда я пойду, у меня ещё встреча с почтенным Куруфином и Вунджо Старым.

С Куруфином Эйрих будет говорить обстоятельно, но уже без предъявления претензий. Трюк с гуннскими наёмниками уже успешно состоялся, гепиды не досчитались целых двух родов, порабощённый люд уже успешно продан в Сирмий, а казна остготского народа пополнена на солидную сумму. Гунны, после такого, уехали, не пожелав больше иметь дел с готами.

Причиной их громкого убытия стало раскрытие сведений об истинных расценках на добытый товар, которые они узнали по причине того, что придержали у себя две сотни рабов, из-за превышения оговорённого с Куруфином числа. Тот излишек брать не захотел, потому что договорился с римлянами на конкретную численность и отчитываться за дополнительные деньги от сделки ему тоже бы не хотелось. Политические противники обязательно усмотрят что-то нехорошее во внезапном превышении оговорённой суммы, поэтому Куруфин не рискнул.

Гунны же доставили своих рабов в ближайший римский город, а это оказался именно Сирмий, где продали их почти в два раза дороже, чем тех, которых сдали остготам. Это вызвало у них очень интересные вопросы конкретно к сенатору Куруфину...

Но старик развёл руками, сказав, что такова сила договора: их никто за рукав не тянул, сами на всё согласились, сами всё сделали. Гуннский вождь был недоволен таким поворотом, поэтому сказал, что уезжает в кочевья Руы, чтобы сообщить ему о том, как ведут дела люди из «сборища чем-то там управляющих старых пердунов».

Эйрих же посчитал, что Хуяг, гуннский тысячник, никому ничего рассказывать не будет и на самом деле поехал не в кочевья Руы, а дальше на северо-запад, чтобы разорить какое-нибудь германское племя на пару-тройку деревень. Сам Эйрих, будь он кочевником малых амбиций, поступил бы именно так.

В общем, «гуннский скандал» — это дело прошлое, Куруфина уже за бороду не взять, в глазах Сената и народа готов он поступил со всех сторон правильно и Эйрих, начавший недовольно шуметь вокруг чужого успеха, будет выглядеть нехорошо.

Поэтому предстоящий разговор с Куруфином будет касаться политики Зелёной фракции в сфере великого похода на римские земли.

— Куруфин — это понятно, — нахмурил брови Дропаней. — А что у тебя за дела со вторым старым хрычом?

Вунджо Старый состоит в Чёрной фракции, поэтому встреча в такой интересной компании действительно может выглядеть странной, но только при условии незнания подробностей.

Сигумир Беззубый, как сообщают любопытные люди, уже совсем не тот, что раньше. Недавно Эйриху стало известно, что старичок вдруг забыл свою нелюбовь к цивилизованным народам и купил грека-целителя из Сирмия. По непроверенным сведениям, Сигумира донимает какая-то непонятная и тяжёлая хворь, что очень беспокоит его самого и близких.

В таком почтенном возрасте будет совсем неудивительно, если Сигумир отправится к праотцам, поэтому надо уже сейчас налаживать контакты с его возможными преемниками. Эйрих собирается начать очень часто общаться с Вунджо Старым, Альбвином и Альдамиром Седоголовым — эти трое имеют самый серьёзный вес в Чёрной фракции, поэтому если кого-то и выберут лидером, то только одного из них. И будет совсем замечательно, если окажется, что к моменту выборов каждый из них будет чем-то сильно обязан Эйриху...

— Не слышал разве? — слегка удивился Эйрих. — Сигумир тяжко болен, есть немалый риск, что не доживёт до зимы — уже надо думать о том, кто придёт на его место.

— Ты хитрее старого лиса, — усмехнулся Дропаней. — А ведь есть в Чёрной фракции несколько сенаторов, пребывающих в ней только из уважения к Сигумиру... Ладно, иди уж.

Эйрих покинул дом сенатора и пошёл к себе, а по пути решил подумать о важных вещах.

Судя по всему, Дропаней был занят чем-то более важным, раз упустил из виду такое. Впрочем, это Эйрих имеет некоторое количество людей, специально вынюхивающих в деревне всякие интересности, об остальных участниках политической борьбы такого сказать нельзя.

У Эйриха есть Феомах, стадо овец съевший на подковёрных интригах Большого императорского дворца, ставший почти своим среди остготов, почти забывших обстоятельства, благодаря которым этот римлянин здесь оказался.

У Иоанна Феомаха есть несколько десятков надёжных контактов, с помощью которых он узнаёт некоторые вещи, которые люди обычно стараются тщательно скрывать. Ещё римлянин заведует набором проверенных людей, склонных заниматься тем, чем обычные люди заниматься не склонны — Эйрих называл это «углубленной торговлей» или «торговлей с нюансами».

Ничего нового изобретать не пришлось, ведь в прошлой жизни у него почти всегда срабатывал приём с торговцами, прибывающими в интересующие Темучжина города с полуофициальными посольскими миссиями.

В большинстве случаев, такие торговцы не занимались ничем незаконным, так, косвенными способами узнавали численность гарнизона, выясняли положение дел с запасами на случай осады, вычленяли ключевых лиц в политике, и так далее. А потом, если на то была воля Темучжина, послы-торговцы начинали вести себя нагло, нарываясь на реакцию городских властей, после чего их убивали или высылали. Нет, специально на смерть их Темучжин не направлял, но случалось такое, что торговцев-послов казнили, что было даже лучшим исходом, ведь это неоспоримый казус белли.

Но будущие торговцы-послы остготского народа не будут никакими послами и, уж тем более, не будут настоящими торговцами. У Эйриха есть для них другие задачи.

Первое место, куда они направятся — это Серес. (1)

Эйрих не любил тратить много денег. Очень не любил. Поэтому его не могла не беспокоить трата уймы денег на пергаменты, технологией выделки которых остготы не владели. Весь пергамент, ходящий сейчас по остготским деревням — покупной.

Но он прекрасно помнил китайскую бумагу, которую активно использовали его сановники. Бумага была дешевле пергамента, это он знал оттуда же, из прошлой жизни, потому что умел и любил считать свои деньги.

Первая группа «торговцев» пойдёт в Серес своим ходом, через земли гуннов, через Каспий и дальше. Уже на месте группа обоснуется, расторгуется и выведает секрет бумаги, после чего повезёт его обратно.

«Если удастся воссоздать ту бумагу...» — мечтательно прикрыл глаза Эйрих, проходя мимо дома старейшины Бартмира. — «Ею ведь ещё и торговать можно...»

В поддержку «торговцам» Эйрих даст отряд из трёхсот воинов, а также приличные деньги, чтобы не подохли с голоду по пути.

Есть риск, что их убьют, поэтому через три месяца другим маршрутом пойдёт вторая группа «торговцев», с той же задачей.

У Эйриха грандиозные планы на бумагу, поэтому, когда они возьмут Рим и Равенну, он собирается отправить ещё несколько групп «торговцев», но уже морем, через Египет и Индию.

«А я ведь был там...» — подумал он. — «Джелал ад-Дин бежал в Индию, я смотрел на землю индийцев с берега Инда, но дальше идти не стал».

Представление о географии тех краёв он и так имел, но в этой жизни почерпнул многое из научных трудов и уточнил некоторые сведения.

Ему решительно непонятно, как этот мир может быть таким же, как прошлый, но, в то же время, совершенно другим. Китай и китайцы здесь есть, Индия и индийцы тоже, но никто не слышал о непобедимой армии монголов и о Чингисхане — это поражало его до глубины души. Но больше всего он поразился, когда сумел прикинуть своё нынешнее расположение в мире: он хотел дойти именно до этого моря, здесь известного как Адриатическое. Глядя из его родных земель, может показаться, что это море последнее, но теперь он знает, что оно далеко не последнее, есть ещё бесконечная вода далеко на западе, а за ней может быть что-то ещё.

«Октавиан ведь писал что-то...» — подумал Эйрих, заходя в отчий дом.

В личном уголке, где хранились пергаменты, он быстро нашёл четвёртый том трактата «О моей жизни», авторства Октавиана Августа, и раскрутил его до нужного места.

— Да-да, правильно вспомнил... — тихо произнёс Эйрих, выходя на улицу с развёрнутым свитком в руках.

Принцепс писал, что пришёл к нему некий географ Аркадий Юний Павлин, просивший денег на большой корабль для экспедиции за горизонт. Задумка была интересной, но несвоевременной, ведь шла Кантабрийская война, поэтому принцепс денег не дал, но попросил вернуться через пару-тройку лет. Октавиан констатировал в своём труде, что географ так и не пришёл, а также предположил, что Павлин нашёл деньги где-то на стороне и уже давно умер посреди великого ничто, что представляет собой западное море.

Ещё принцепс вспомнил группу энтузиастов, снарядивших трирему специально для далёкого плавания в открытом море, тоже с целью узнать, что там дальше. Они вернулись в твёрдой уверенности, что там на бесконечность вперёд сплошная вода и только.

Эйрих тоже считал, что там ничего нет. Ведь если бы Тенгри хотел, чтобы туда пошли люди, насыпал бы сушу гораздо ближе. Поэтому даже если там что-то есть, то Тенгри не хочет, чтобы смертные это увидели своими глазами.

«Глупостями занимались старые римляне», — решил Эйрих. — «Лучше бы пустили эти деньги на что-то более полезное».

Ещё он окончательно решил, что то море, что омывает берега Британии — это точно последнее море и дальше идти нет никакого смысла.

«По крайней мере до тех пор, пока не отращу плавники, как у рыб», — с усмешкой подумал Эйрих.

Но к последнему морю он обязательно придёт. Потому что он не может иначе.

/26 мая 409 года нашей эры, Провинция Паннония, каструм/

В учебном каструме царило оживление. Прибытия Эйриха все ждали уже очень давно, но он был настолько занят все эти дни, что не мог уделить проверке даже двух часов. Сегодня он почти свободен, поэтому выбрал именно этот день для беглой проверки положения дел с будущим легионом.

Довольный Лузий Публикола Русс построил первую и вторую когорты, чтобы показать Эйриху строевое представление, но претор не был настроен на развлечения.

— Давай сегодня без этого, — попросил Эйрих Русса. — У меня после полудня слушание в Сенате.

— Понимаю, претор, — кивнул примипил. — О чём хочешь услышать в первую очередь?

— Обычный доклад, — произнёс Эйрих.

— У нас, в настоящий момент, обучается шесть тысяч девятьсот пятьдесят четыре легионера, некоторую часть из них уже даже можно так назвать, при этом не покривив душой, — начал доклад Русс. — Вдобавок к этому, обучение проходит шесть кавалерийских ал ауксилариев: три — эквиты-клибанарии, три — эквиты-скутарии.

Конных лучников у Эйриха, судя по всему, в ближайшее время не будет, потому что в реальные сроки их не обучить, а вариант с гуннами ему надёжно испортил отчаянно жаждущий забить державную казну деньгами Куруфин. Поэтому Эйрих будет справляться с тем, что есть, а есть у него целых три тысячи будущих всадников. Клибанарии появятся сильно потом, уж больно дороги, но эквитов-скутариев оснастить ему ничего не мешает. Полторы тысячи хороших всадников всяко лучше, чем нисколько...

— А что отряд конных лучников? — спросил Эйрих.

— Тренируются, но результатов нет, — вздохнул примипил.

Сотня юнцов, возрастом младше Эйриха, проходят подготовку в этом же каструме, но пройдут годы, прежде чем из них выйдет какой-то толк. Бросать это дело он не собирался, напротив, постепенно будет расширять численность ауксилии, потому что, в конечном счёте, конные лучники ему нужны.

— Недавно водил половину легиона на южные пределы Паннонии, — поделился Русс. — Отрабатывали взаимодействие на марше, а также на время ставили ночной лагерь. Я остался довольным.

— «Черепаха»? — нейтральным тоном поинтересовался Эйрих.

— Любую цифру называй, от одного до шести, — усмехнулся примипил.

— Пять, — произнёс Эйрих.

— Пятая когорта, строиться к смотру!!! — внезапно заорал Русс.

Из шатров высыпали отдыхавшие легионеры, среди которых было много знакомых лиц. Некоторых из них Эйрих видел в деревне, кого-то в первых своих набегах, а кого-то просто когда-то давно, на весенних и осенних ярмарках. Теперь эти люди здесь, ведь тут учат воинскому ремеслу, а также очень хорошо кормят и вообще, остготский легион позиционируется как ответ легиону римскому, причём лучший ответ.

К самим римлянам остготы могут относиться как угодно, но их легионы тут уважают. Примерно так же, как многие воины уважают Альвомира. Да, может и дурачок, да, может и живёт как не от мира сего, но кому-то шею свернуть, если что-то вдруг, может. Причём очень легко.

Тем временем, когорта выстроилась на плацее в полном обмундировании.

— Тестудо! — скомандовал Русс.

Легионеры заученно перестроились в колонну, после чего синхронно подняли щиты и выставили их в заранее определённые позиции.

— Вот это похоже на «Черепаху» с рисунков! — восхищённо воскликнул Эйрих. — Скажи ещё, что двигаться может?

— Может, — равнодушным тоном произнёс Русс. — Вперёд!

«Черепаха» слегка задрожала щитами, после чего медленно двинулась вперёд, при этом не нарушая положения щитов и не раскрываясь для выстрелов. Шаг за шагом, медленно, но верно.

— А ты говорил, что невозможно! — хлопнул Эйрих Русса по плечу.

— Ты бы знал, как я замаялся со всем этим... — пожаловался примипил.

Примечания:

1 — Серес — лат. seres — «шёлковый» — так в Древнем Риме, а затем и в Византии, называли Китай. Торговля между Цинь и Римом происходила весьма нерегулярная, потому что в течение столетий случались всякие вредные для бизнеса коллизии на торговых путях, но точно известно, что китайские послы, пёршие на запад по суше четыре года, добрались аж до самого до Октавиана Августа, который принял их делегацию официально. Луций Анней Флор, живший в период с 70 по, примерно, 140 год н.э., писал в своих «Эпитомах» об этом следующее: «Серы и живущие под самым солнцем инды, принеся в дар геммы, жемчуг и слонов, сочли наибольшей данью длительность пути, на который у них ушло четыре года. Уже цвет кожи этих людей допускал, что они пришли из другого мира». В общем, Цинь и Рим друг о друге знали, но интерес друг для друга представляли сугубо торговый, потому что огромные дистанции не позволяли осуществлять нормальные боевые действия, а так не интересно. Ещё имеются сведения о морской торговле Цинь с Римом. Они основываются на том, что географ Клавдий Птолемей писал как-то о некой Каттигаре, с указанием сравнительно точных координат. Много кто сомневался, кто-то думал, что очередная Атлантида, Китеж-град и прочее, но в 1942 году французский археолог Луи Маллере нашёл в дельте Меконга древнеримские геммы и золотые монеты. На двух найденных монетах обнаружились отлично сохранившиеся профили Антонина Пия и Марка Аврелия, то есть речь конкретно о II веке н.э. Потом, естественно, копали, и до сих пор копают. Нашли там кушанские монеты, гуптские, а также одну сассанидскую — персы тоже были в теме, судя по всему. Но и эти монеты с геммами, сами по себе, ничего не доказывают, потому что нашли, например, монеты с изображением императора Константина I с конём в замке на Окинаве — значит ли это, что римляне торговали с Японией? Нет, не значит. Но совокупности из монет и сравнительно точных координат города Каттигары, полученных от Клавдия Птолемея, уже достаточно, чтобы делать какие-то выводы.

Вот монета, найденная в Меконге:

Тьфу ты, блин, опять! Вот эта монета:

Глава девятая. Неожиданное свинство

/27 мая 409 года нашей эры, Провинция Паннония, Деревня/

Дни в деревне летели, словно стремительные стрелы. Эйрих запланировал очень много дел, которые нужно успеть до того, как решится вопрос со сбором нового войска в поддержку Алариха.

Первое, что он уже сделал — полностью разобрался с Сенатом, то есть побеседовал со всеми старейшинами, которые имеют достаточный вес, узнал об общем мнении сенаторов по ключевым вопросам, касающимся миграции на запад, а также взаимодействия с Аларихом. Выяснилось, что уже всем очевидно будущее противостояние с визиготами, ведь сколько людям не дай, всегда мало и Аларих не удовольствуется любыми полученными богатствами и властью.

Было несколько сенаторов из Чёрной фракции, считающих, что надо им всем идти под руку визиготского рейкса, потому что он точно знает, как оно будет лучше для остготского народа. Но этих невменяемых не слушает никто, ведь признание власти Алариха практически гарантирует им уничтожение такого явления, как Сенат.

«Овцы против отары не пойдут», — подумал Эйрих, лежащий на кровати в родительском доме.

Пока у него не появится жена, не видать ему своего дома, таковы традиции, поэтому вне похода ему приходится спать в окружении сочно храпящих и густо сопящих братьев, недалеко от отца, выдающего более громкие и качественные звуки сна.

Вопрос с женитьбой пока никак не решался, подходящей жены вокруг Эйрих не видел, потому что не собирался жениться просто на какой-то там внучке сенатора. Ему нужна такая жена, которая обеспечит ему надёжный союз с каким-нибудь могущественным племенем, например, с теми же маркоманнами, но не с крепким середнячком Лимпрамом, а с кем-то покрупнее и повлиятельнее.

«Нужно объединяться с соседними племенами, но не как обычно, а с включением их представителей в Сенат — так можно добиться более глубокой интеграции, ведь общее дело объединяет людей», — подумал Эйрих, всё никак не находящий в себе сил перестать нежиться под тёплым пуховым одеялом.

Пол в их чуть украшенной хибаре всё ещё земляной, холодный, поэтому ставить на него ноги очень не хотелось. Придётся, рано или поздно, но Эйриха никто и никуда не гнал, поэтому он решил украсть у трудового утра несколько минут.

«Но как разрушить институты вождей, кои крепки в других племенах?» — задался он вопросом. — «У нас сама судьба подкинула Феомаха, который сделал невозможное возможным, а как быть с другими?»

Можно было игнорировать существование чужих вождей и работать от легиона, сделав его основной силой объединения народов, а потом эта никому уже не нужная военная знать постепенно рассосётся, если создать для этого специальные условия, или же примет новые правила.

Сенат был, несомненно, гениальным решением потому, что старички сами быстро давят новичков большинством, вынуждая их принимать принятые в Сенате правила, но с вождями такое не получится.

«Коллегия военных трибунов?» — пришла Эйриху идея. — «Нет, военные трибуны — это уже состоявшаяся влиятельная должность, поэтому кому попало её давать нельзя. Назвать вождей можно... комитами. Создать палатинскую... нет, сенатскую схолу, где дать всем этим вождям интересные, но бесполезные должности, окутав всё это ореолом важности, торжественности и символичности. А вот это уже выглядит красиво и работоспособно».

Окрылённый новой идеей, Эйрих вылез из кровати, надел свои серые шерстяные штаны, после чего пошёл к очагу, где стояли его сапоги.

«Якобы элитное подразделение, куда будут мечтать попасть всякие идиоты — это отличная задумка!» — продолжился ход его мыслей. — «Поставить их подальше от столицы, платить серьёзное довольствие, позволяющее достойную жизнь, приличествующую настоящей знати, а когда наступит тяжёлая пора, пускать эти подразделения в самые тяжёлые сражения, чтобы оправдывали почётные звания элиты остготского войска».

Одновременно с этим, Эйрих, надевающий шерстяную тунику пурпурного цвета, подумал о создании настоящей гвардии. Ничего концептуально нового для себя он изобретать не собирался, а решил использовать проверенную схему с кешиком. Дневная и ночная гвардия, предназначенная для охраны важных городов и контроля завоёванных территорий, будет, но Эйрих задумал создание основных подразделений гвардии на манер Иовиев и Геркулиев Диоклетиана. (1)

То есть это должны быть самые боеспособные подразделения остготской армии, сформированные по принципу легиона.

«Это потребует больших денег, но деньги обязательно будут, римляне, хотят или не хотят, дадут», — подумал Эйрих с уверенностью. — «Очень приятно, когда грандиозные планы медленно, но верно движутся к исполнению. Надо дождаться, когда Русс поймёт, что легион готов, после чего выдвигаться в Италию, снова...»

Покончив с облачением в одежду, Эйрих вышел из дома, где увидел Альвомира, сидящего у стола на врытой в землю лавке и играющего в латрункули с Савариком.

— Ох, да как так?! — возмущённо воскликнул Саварик, когда гигант двинул свою шашку и заблокировал последнюю шашку франка. — Ты жулишь, Альво!

— Честная игра, — серьёзным тоном ответил гигант. — Это ты тупой, Саврик.

— Кхм, — кашлянул Эйрих, прищуренными глазами взглянувший на восходящее Солнце. — С чем пожаловал, Саварик?

— Поговорить хотел, — ответил тот, досадливо махнув рукой на вырезанное поле для латрункули. — Сказали, что ты ещё спишь, поэтому я решил дождаться твоего пробуждения, а тут вышел Альвомир и предложил сыграть в латрункули... Эх...

Франк раскрыл кошель и передал великану три силиквы:

— Знал бы заранее, что ты мастер игры, ни за что бы не связался!

Альвомир довольно улыбнулся и поместил монеты с физиономией императора Флавия Аркадия в свой кошель. Ценность денег он понимал, поэтому зарабатывал их доступными способами. Деньги ему нужны на мёд, пшеничные лепёшки и другие деликатесы, доступные на деревенском рынке.

— Насколько помню, его выигрывали лишь дважды, — вздохнул Эйрих. — Ладно, давай на задний двор, поговорим.

Сзади родительской хибары Эйрих вошёл в избу Виссариона. Сам раб сидел снаружи, работая над очередным пергаментом.

— Так, — претор уселся за стол и указал на противоположную табуретку.

— Что делать с освобождёнными рабами? — спросил Саварик. — Как ты и велел, я расселил их в купленных шатрах к востоку от деревни, на снабжение провиантом поставил, но они не знают, чем заниматься и задают мне вопросы.

— Я думал об этом, — произнёс Эйрих. — И я работаю над решением этой проблемы. Они, конечно, разношёрстные, из десятков племён, но в наших реалиях разношёрстность объединяет их. Сегодня, как старики соберутся, выдвину уже разработанную инициативу — учредить новую трибу, сформированную из освобождённых рабов. Их немного, но это только пока. Взрослых мужей там много, поэтому я не удивлюсь, если скоро настанет череда бракосочетаний и создания новых семей.

— Это я им скажу, — кивнул Саварик.

— Ещё скажи, чтобы не медлили с выбором выдвиженца в Сенат, — велел ему Эйрих. — Обязательно старец, но не прямо старец, муж где-то между сорока пятью и шестьюдесятью зимами. И чтобы не был дубиной, а слыл умом и разумением. Нельзя, чтобы в Сенате начинали заседать безголовые задницы.

— Тоже скажу, — улыбнулся Саварик. — Думаешь, сенаторы их примут?

— Ещё как! — заулыбался Эйрих в ответ. — Сейчас Сенат переживает период расширения численности, потому что образовался прецедент принятия целых шести родов и декларации в них новых триб. Все окончательно поняли, что ничего страшного в этом нет, поэтому впредь новые роды будут приниматься более охотно.

Эйрих хотел, чтобы Сенат остготского народа ограничивался максимумом в шестьсот сенаторов. Пока что получается удачно: каждая деревня имеет по две-три тысячи жителей, редкие достигают шести тысяч, поэтому шестьсот сенаторов — это Сенат предельно могущественной державы, имеющей численность населения, если тенденция с численностью сохранится, где-то около полутора миллионов людей. Безумная численность, маловероятная в реальности, если не включать в Сенат покорённых римлян...

Нынешний Сенат, находящийся сейчас в Риме, Эйрих обязательно разгонит. Эти старики бесполезны, к реальным делам не расположены, даже более того, попросту не способны, поэтому остготские старейшины уделают их в любом из направлении работы сенатора. Зачем Эйриху бесполезные старики, привыкшие просто констатировать единогласное принятие эдиктов и иных императорских конституций? (2)

— Ещё поинтересуйся, не хочет ли кто из них присоединиться к остготскому легиону, — попросил Эйрих. — Интересуют здоровые мужи от пятнадцати до сорока пережитых зим. Уметь биться не надо, лишь бы руки и ноги на месте да хворей никаких не имелось.

— Тоже сообщу, после полудня пойду к ним, — кивнул Саварик. — Ещё кое о чём хотел поговорить, претор...

— Ну так говори, не тяни быка за хвост, — произнёс Эйрих.

— Воины из моей сотни очень заинтересовались твоим оружием, — начал пояснять суть франк. — Уж больно лихо ты рубил римлян своими мечами. Вот и хотелось бы нам сменить свои спаты и топоры на новое оружие, но ваши кузнецы не знают, как выделывать такое оружие.

Этим вопросом давно следовало заняться, потому что металл остготы обрабатывают гораздо посредственнее, чем римляне и, уж тем более, монголы. Эйрих не понимал, почему ни римляне, ни остготы, не применяют каменный уголь в своих плавильнях и горнах. Да, металл станет ломким, но это ведь самое оно для литья наконечников стрел — даже хорошо, если он растрескается после пробоя кольчуги, ведь так страшнее рана. Копья и мечи, ладно, лучше так не делать, но всякие расходные материалы вроде трибулусов, (3) блестяще применённых ещё Александром Македонским при Гавгамелах, делать сам Тенгри велел.

Когда-то, ещё до похода в Италию, Эйрих разговаривал с местными кузнецами, а также с привезёнными из Константинополя оружейниками и бронниками, убедительно просил их, чтобы пробовали применять каменный уголь с рудой, дабы делать наконечники для стрел и трибулусы. Эйрих, в юности прошлой жизни несколько сезонов работавший помощником кузнеца, знал, что да, лучше иметь древесный уголь, железо от него не становится хрупким, но когда ты в степи, ты просто вынужден возить с собой запас каменного угля, который позволит тебе плавить руду даже в отсутствие поблизости деревьев. Когда нужны будут серьёзные наконечники, потому что костяных недостаточно, это идеальное решение. Ещё был китайский секрет, известный Темучжину через кузнеца Джарчиудая: если очень долго держать полученное с помощью каменного угля железо на определённом жаре и с сильным нагнетанием мехов, то он теряет хрупкость и твёрдость, постепенно становясь мягче. Но для этого нужен древесный уголь, в больших количествах, поэтому секрет не особо интересовал других степных кузнецов. (4)

Но мастера, как один, были настроены скептически, впрочем, нос воротить не посмели и обещали попробовать. И метод на каменном угле, и метод с длительным нагреванием полученного железа на правильно подобранном жаре. Вот и настало время, чтобы справиться у них об успехах.

— Пойдём со мной к кузнецам, — позвал Эйрих Саварика. — Там разберёмся, что они умеют или не умеют...

Захватив пояс с двойными ножнами, Эйрих пошёл в сторону северной окраины деревни. Там, рядом с уже существующими кузнями, развернули свои мастерские «подаренные» Флавием Антемием римские кузнецы. Они выделывают неплохого качества чешуи и кольчуги, мечи и топоры, но больше времени тратят на производство железа из руды, добываемой в девяти милях к югу от деревни. Там получают руду и остальные союзные деревни, потому что в Паннонии источников руды мало, но Эйрих был рад, что они вообще есть, потому что болотная руда, как говорят, не самый лучший материал для выделки железа. В провинции Реций и Норик, что у Альп, навалом качественной руды, поэтому Эйрих рассчитывал взять эту провинцию одной из первых, чтобы наладить там мощную добычу хорошего материала.

«Руду в железо, железо в сталь, а сталь в оружие...» — подумал он, заходя в кузницу мастера Хилария.

Этот римлянин был низкого рода, он даже не гражданин, но поднялся из низов, достигнув неплохого уровня мастерства. Ему не повезло сдуру поучаствовать в восстании черни, поэтому теперь он является невольной частью остготского племени. Назад ему дороги нет, он занесён в магистратские списки нежелательных лиц, поэтому бежать ему имеет смысл только на запад, а там война.

Роста он высокого, лицо в ожоговых оспинках, чёрные волосы стрижены очень коротко, руки рабочие, глаза вечно хмурые, смотрят на мир и людей в нём без особого доверия. Примечательны его густые усищи под носом, ухоженные со всем тщанием и заботой. Обычно римляне либо носили всю бороду целиком, либо сбривали полностью, но Хиларий выделялся из основной их массы. А ещё, когда он только пришёл в деревню с караваном, кузнец был худ, но жилист, а сейчас Эйрих видел перед собой раздобревшего человека, питающегося очень хорошо.

— Долгих лет здоровья тебе, мастер Хиларий, — приветствовал претор кузнеца-оружейника.

— И тебе здравствовать долгие годы, претор Эйрих, — повернулся к нему отвлёкшийся от изучения какого-то пергамента кузнец. — Я всё ждал, когда же ты зайдёшь...

— Дел было невпроворот, вот и не появлялся долго, — ответил на это Эйрих. — Расскажи мне, есть ли успехи?

— Успехи есть, как не быть, — улыбнулся Хиларий. — Или ты о твоих затеях с каменным углём?

— Что, вообще ничего не получилось? — начал разочаровываться Эйрих.

— Почему это? — кузнец подошёл к своему верстаку и вытащил из его основания деревянный короб. — Вот твои наконечники, как ты хотел.

Эйрих вытащил из короба первый наконечник, отлитый из хрупкого железа. Твёрдый и хрупкий, но отлить такой гораздо легче, чем железный. Потому что каменный уголь, сложенный в специальную печь, позволяет добиться более высокого жара, что заставляет железо стать жидким.

— И как, проверяли? — поинтересовался Эйрих, рассматривая наконечник со всех сторон.

Присутствующий тут Саварик смотрел на наконечники без особого интереса, он ведь не лучник, ему до лучных проблем нет никакого дела.

— Наконечники, да, ты был прав, получились пусть и паршивенькие, но использовать можно, — сообщил ему Хиларий. — И делать их можно намного больше, ведь каменный уголь дешевле жечь и свиное железо выходит в больших количествах. Если с деревом когда-нибудь будет совсем худо, можно все стрелы лить на каменном угле, а так... Наши мастера не очень довольны результатами.

В прошлой жизни, в молодости, Темучжин лично лил свои стрелы из «свиного железа», даже не зная, что оно так называется. И не жаловался, потому что работу свою такие стрелы делают, а это главное. Но эти нос воротят, недовольны...

— Будете делать так, как я скажу, — твёрдым тоном произнёс Эйрих. — А я говорю, что стрелы надо делать именно так и никак иначе. Будем экономить древесный уголь на что-то более стоящее — так выгоднее. С этого дня все, кто льёт наконечники, льют в печах с каменным углём. Увижу в готовых изделиях хоть один железный наконечник — сгною. Понял меня, римлянин?

— Понял, понял, — не стал спорить не особо довольный приказом Хиларий. — Скажу всем, что было повеление от претора Эйриха.

— Я прослежу, — счёл нужным сообщить франк.

— Теперь расскажи мне о результатах долгого нагрева свиного железа на среднем жаре, — потребовал Эйрих.

— А вот тут я тебя сильно порадую, наверное, — заулыбался кузнец. — Вот за одну эту придумку тебе надо в центре Рима золотой памятник ставить в полный рост, с конём. Сначала у нас ничего не получалось, но мы, как ты и велел, постепенно повышали жар с совсем малого, до малого, а затем и до среднего. Сожгли уйму угля, но, в итоге, сумели получить из свиного железа настоящую сталь. Только вот не до конца происходит это прокаливание, внутри заготовки свиное железо остаётся свиным железом... Тогда уважаемый мастер Крафт, дай ему Господь очень долгого здоровья, предложил лить из свиного железа тонкие листы, после чего помещать их в печь партиями и жечь всё так.

Крафта Эйрих знал — достойный муж из рода старейшины Осгара. Он с младых ногтей кузнец: сын его кузнец, сам он кузнец, отец его был кузнецом, и дед был им же. Уважаемый мастер, делающий почти всё, от мечей и топоров, до кольчуг и шлемов. Единственное, щиты делать не умеет — не уважает работу с деревом и клеем.

— И что? — не скрывал своей заинтересованности Эйрих.

— Получилось всё! — восторженно всплеснул руками кузнец. — Заложили в печь свиное железо, а через двенадцать часов получили мягкое. Только вот уж слишком мягкое... Но твёрдость железу придавать — это мы умеем лучше всего, это легче! Скоро начнём всё наше свиное железо плавить до жижи и разливать пластинами. Сейчас вот думаю, ах, сколько свиного железа я выбросил... Можно же было его вот так... Эх, сколько железа профукал!

— А ты вот это, конеч... — Эйрих поражённо замер на полуслове.

В голове его только что родилась потрясающая идея, как можно великолепно обогатиться и решить проблему с железом.

— Мне надо идти, — произнёс Эйрих.

— Уже подумали мы, время было, претор, — усмехнулся Хиларий. — Всё свиное железо, что только было в окрестных деревнях, сейчас горой лежит за стеной мастерской. Ещё я отписал своему знакомому в Сирмии, он будет бросать клич, чтоб все кузнецы провинции собирали своё свиное железо и плохие крицы, а затем везли в Сирмий, где всё скупит твой порученный, который Татий. Он там сейчас сидит, насколько мне известно.

— Тогда могу лишь похвалить вас за смекалку, — улыбнулся Эйрих. — Молодцы, что додумались. Значит ли это, что у нас будет очень много железа?

— Пока что непонятно, — покачал головой Хиларий. — Мы сейчас пробуем по-всякому закладку делать, со временем удержания жара до сих пор не определились. Уважаемый мастер Крафт считает, что надо до последнего держать, то есть двенадцать часов, чтобы свинство из железа ушло наверняка, ведь так потом легче его твердить. Я же считаю, что надо сокращать время до восьми часов, чтобы работать с почти готовой сталью, которую надо лишь немного утвердить. Вчера у меня получилось кой-чего, три дня и три ночи работал: недодержанные заготовки вытащил, не стал твердить ничего, а сразу начал перековывать. Две подковы сделал, одну из нормального железа, а другую из недодержанного — сам Крафт не смог отличить. Дуется на меня сейчас, ведь я прав оказался! Окончательно убедимся в лучшем методе, будем использовать только его. Но на это надо время, декада-две, не больше.

— А наконечники для стрел, ежели вам не нравятся, чего не пробовали так прожечь? — поинтересовался Эйрих.

— Невыгодно это выходит, — вновь покачал головой кузнец. — Хлопотно больно: слишком мягкими они получаются, поэтому надо закаливать — никто не захочет делать лишнюю работу ради наконечников, которые и так сойдут. Намного интереснее свиное железо в обычное превращать, а потом твердить и сковывать пластины вместе. Как волшебство же... Ты же не колдун, претор?

— Я что, похож на колдуна? — нахмурил брови Эйрих.

— Не знаю, — пожал плечами кузнец. — Не встречал я ещё настоящих колдунов.

— Выходит, все мастера по железу увлеклись этим делом со свиным железом? — решил сменить тему Эйрих.

— Даже кузнецы по бронзе и меди загорелись, ха-ха! — рассмеялся Хиларий. — Идёшь обучаться к любому мастеру по железу, он тебе скажет: «Из свиного железа не выйдет толку, кидай в яму и закапывай, чтоб глаза зазря не мозолило!», а тут оказывается, что не правы все те старые мастера, и мы были не правы, коль считали так же, как они. Есть толк и будет ещё больше! Ты просто слова сказал, а мне будто Митра снизо...

Кузнец осёкся и опасливо посмотрел на Эйриха.

— Что ты сказал? — недоуменно посмотрел на него претор. — «Митра»? Ужель ты митраит?

— Нет, оговорился, — замотал головой кузнец.

— Похоже, что ты сейчас врёшь мне, — разочарованно произнёс Эйрих. — Не делай так больше, это плохо заканчивается.

Хиларий замялся, на лбу его проступили капли пота. Наконец, осознав, что Эйрих всё отлично расслышал и понял, римлянин решился:

— Митраит я.

— Скажи-ка мне, в твоей вере Бог один? — поинтересовался Эйрих.

— Да, единый бог — Митра, — закивал кузнец.

— Тогда всё нормально, — заулыбался Эйрих. — Главное, что мне надо знать — это то, что это не поганое многобожие. Ты сам этого ещё не знаешь, но веруешь в истинного бога, единого для всех, как бы кто в него ни верил. Христианин ли ты, митраит ли, в иудейского ли бога веруешь — всё суть поклонение единому богу, а остальное неважно. Но больше никому не трепись, а то коли дойдёт от отца Григория, даже я тебя спасти не успею. Он с язычниками зело строг, сгноит без раздумий.

— Никто более и никогда не узнает, — заверил его Хиларий.

— Во имя твоего же блага... — произнёс Эйрих, сразу понявший, что кузнец только что стал заложником собственного секрета. — Саварик, ты по этому вопросу становишься нем как рыба. Никто и никогда не узнает от тебя секрета уважаемого мастера, ведь так?

— Никто и никогда не узнает этой тайны от меня, клянусь, претор, — ответил франк и поцеловал нательный крест.

— Теперь же перейдём к ещё одному насущному вопросу, — вновь решил сменить тему Эйрих. — Ты же, мастер Хиларий, как раз по мечам...

Претор вынул оба своих меча и положил их на верстак.

— Вот такие же повторить сможешь? — спросил Эйрих.

— Это ведь работа мастера Калида, верно ли я слышал? — уточнил кузнец.

— Верно, — кивнул Эйрих. — Сможешь сделать такие же?

— Надо пробовать, — пожал плечами кузнец. — Никогда такие не делал, правда, но попробую. Вот этот точно должен быть таким тяжёлым?

— Точно, — кивнул Эйрих. — И вот это ребро тоже должно быть. Это илд,и он нужен для того, чтобы убивать воинов в шлемах и кольчугах. Специально тяжёлый, специально прочный.

— Понятно, — произнёс Хиларий, задумчиво проведя рукой по толстому ребру на мече. — А это...

— Я называю её саблей, — произнёс Эйрих. — Она, напротив, должна быть лёгкой, чтобы рубить не покрытой бронёй воинов. И изгиб её должен быть точно таким, чтобы сильнее рубить с коня.

Кузнец взялся за рукоять сабли и изучающим взглядом прошёлся по лезвию.

— Ох, хорошая работа, — заочно похвалил он константинопольского мастера Калида.

— Передай работы над свиным железом другим, а сам начинай ковать вот такие мечи, — приказал ему Эйрих. — Как станет ясно, что у тебя получилось — начинай делать их дальше, пока не получится сто комплектов. Как сделаешь комплект — передавай Саварику, это всё для его сотни.

— Всё сделаю, — покивал Хиларий. — И что, настолько хороши эти мечи в бою, что ими стоит вооружать сотню?

— Даже лучше, чем ты можешь представить, — заверил его франк. — Лично видел, как претор убил врага сильным ударом по шлему. Мечом! Ну, то бишь, илдом. Стоящее оружие и я хочу быть первым сотником, у которого все подчинённые воины носят илды и сабли.

— Сегодня больше не буду отнимать твоё время, мастер, — решил закругляться Эйрих. — Пару дней пусть моё оружие будет у тебя: изучай, замеряй, прикидывай. А мне пора идти, сегодня работы выше макушки...

Примечания:

1 — Иовии и Геркулии — элитные подразделения позднеримского периода, существовавшие, как минимум, с 290-х годов н.э. Конкретно именовались как V-й Юпитеров легион и VI-й Геркулесов легион. Император Диоклетиан как-то решил создать парочку элитных легионов, чтобы были самые-самые, поэтому сформировал два таких, назвав их в честь прозвищ себя и своего другана — Максимиана. Максимиан любил сравнивать себя с Геркулесом, а Диоклетиан с Йовом, то есть Юпитером. Об их комплектации и оснащении мы почти ничего не знаем, даже не знаем точную дату кончины этих легионов, но зато в «Notitia Dignitatum» сохранились иллюстрации их щитовых лейблов. Кто-то пишет, что в начале V века н.э. они занимали форты в Паннонии Секунде, где стоял град Сирмий, охраняя их безопасность, но ещё нам известно, что в 398 году их передали Стилихону для боевых действий в Африке, против восставшего военачальника Гильдона, после чего исторические сведения о них прерываются. Возможно, в итоге они вернулись обратно в Паннонию Секунду, которая, к слову, не так уж и далеко от де-факто потерянной римлянами Паннонии Савии, где орудуют ныне наши остготы со своими сенаторами, блек-джеком и всем остальным... Только предполагаю, лишь предполагаю, что два этих легиона отправились вместе со Стилихоном в Грецию (куковать в стабилизированной Африке могли оставить лимитанов, а не мобильную армию, нужную дохрена где ещё), где уже орудовал Аларих. Известно, что Стилихон тогда взял Алариха за жопу, наголову разбив в сражении, но дал уйти. Зачем, а главное, нахрена? Мы не знаем. Видимо, были какие-то свои резоны. Вот я и предполагаю, что Стилихон пользовался в том числе силами двух элитных легионов, причём возможно, что использовал их и во время разбития войска Алариха в Италии, под Полленцией и под Вероной. Это не могло сказаться на численности даже элитных легионов, поэтому в Паннонию Секунду они возвращались уже не теми и не в той численности. Также допускаю, что их применяли для отражения вторжения Радагайса, потому что они были относительно недалеко. Это к объяснению того, почему рядом с готами обитает целых два римских легиона, но готы продолжают жить так, будто ничего такого. Мы не знаем, когда именно совсем кончились эти легионы, но есть смутные и ненадёжные сведения, что Иовии исчезли в V веке н.э., а Геркулии где-то в VII веке н.э. Но это похоже на впихивание глобуса в сову, потому что мы точно знаем, что в VII веке н.э. выдохлись последние римские легионы в Восточной Римской империи, потому что там был осуществлён последовательный переход на фемную систему, предполагавшую формирование войск по административно-территориальным единицам, читай, византийцы перешли на поместное войско, но это уже совсем другая история. Короче, нет оснований полагать, что VI-й Геркулесов легион не кончился вместе с Западной Римской империей, как это благополучно сделал V-й Юпитеров легион.

2 — Императорская конституция — от лат. constitutio principis — в эпоху принципата выделяли четыре основные формы императорских конституций: эдикты, декреты, мандаты и рескрипты. Эдикты — общие постановления и распоряжения, обязательные для всех должностных лиц и населения «республики». Декреты — это судебные решения. Мандаты — это указания для бюрократического аппарата по административным и судебным вопросам. Рескрипты — это чай, папиросы, ответы на вопросы, заданные императору. Когда принципат совсем закончился и начался доминат, основной конституцией стал эдикт, мандаты выпускать перестали вообще, а декреты и рескрипты выпускали в крайне редких случаях. Первым официальным сборником императорских конституций является Кодекс Феодосия, того самого Феодосия II, который в событиях данного произведения малолетний император с неожиданно и непонятно верным регентом-консулом Флавием Антемием. До этого конституции тоже пытались собрать в кодексы, нам даже известны две попытки от частных лиц: «Кодекс Григориана» и «Кодекс Гермогениана». Скорее всего, эти двое были юристами, как минимум, точно известно, что Гермогениан был юристом. И этих двоих легко понять, потому что если издать единый кодекс всех актуальных эдиктов, то это будет умопомрачительное упрощение работы всех юристов империи. Короче, Прометеи своей эпохи, но даже они не смогли собрать полную кодификацию, но зато потом, на основе их работы, это сумел сделать Феодосий II, а после него всё это совокупное дело дополнил и углубил базилевс Юстиниан I. Кстати, долгое время считалось, что кодекс Григориана утрачен полностью, но потом, в 2010 году, английские учёные Бенет Салвей и Саймон Коркоран сумели собрать разрозненные кусочки непонятного до этого пергамента и обомлели. Вот эти двое, Салвей и Коркоран, заявляют, что в обнаруженных данных содержатся рескрипции, то есть ответы на вопросы, когда-то заданные императорам.

Вот, кстати, кусочек этого кодекса, для наглядности:

Упс! Не то! Вот он, настоящий кусочек кодекса, сохранившаяся крупица очень давней истории:

3 — Трибулусы — a.k.a рогулька железная, помётные каракули, триволы, триболы или чеснок. Противоконное и иногда даже противопехотное заграждение, изготовленное из кости, дерева или металла, являющееся предтечей противошинных шипов, которые всегда смотрят одним шипом вверх. Если человек такой перешагнёт, то вот лошади такое удастся не всегда, поэтому копыто повреждается, лошадь падает и скидывает с себя всадника — такой цели, собственно, создатели и добивались.

4 — Об обезуглероживании чугуния — китайцы технологию производства чугуния узнали примерно в V веке до н.э. К I-II векам до н.э. они замутили свою самобытную вагранку, позволяющую делать неплохие количества чугуна. Потом к китайцам из Индии, примерно в начале нашей эры, проникли штукофены, которые Европа узнает только в XIII веке, когда эту технологию привезут от арабов, сумевших очень культурно апроприировать её у всё тех же индусов. Причём здесь штукофены? А при том, что китайцев интересовал чугуний, а штукофен славится конскими температурами, которые ведут к тому, что крица из него выходит очень жирной, полной охренительного содержания чугуния и уважаемой доли в меру науглероженной стали, которая приятно, конечно, но бутылочку чугуний, пожалуйста, не выбрасывайте... Чугуний китайцев очень интересовал потому, что за столетия эксплуатации этого сплава они разработали указанную Эйрихом методу обезуглероживания, что позволило им получать нормальные стали в весьма жирных количествах. Эта самая технология обезуглероживания требовала до жопы древесного угля, что создаёт определённые проблемы для обитателей бескрайних степей, поэтому сами монголы легко могли знать о явлении, китайцы ведь систематически попадали в полон и невольно-случайно делились с монголами технологиями, но не применяли их на практике, по вышеописанной причине, чем объясняется то, что на северо-запад технология так и не пошла. Применяй монголы что-то такое в порядке обыденности, это в мгновение ока было бы культурно апроприировано на Руси и с визгом полетело дальше на запад, а там уже потихоньку появляются «арабские» штукофены. Фьють, ха! А вообще, технология обогащения нагретой до примерно 700 градусов Цельсия заготовки кислородом — это рабочая тема, которая действительно может избавить заготовку от лишнего углерода и совершенно лишней серы, ведь что углерод, что сера, отлично окисляются кислородом, после чего в виде оксидов дружно идут нахрен из заготовки. Но китайцы — это те ещё затейники, поэтому ими был разработан дальнейший способ улучшения качества полученной стали — двенадцатикратная перековка со складыванием заготовки вдвое при каждой перековке. За двенадцать перековок получалось 4096 слоёв, что создавало охренительно упругую сталь, именуемую «дамаском». У китайцев эту технологию позаимствовали японцы, создавая свои мечи катаны вот таким трудоёмким способом.

Глава десятая. Крупные и мелкие рыбёшки

/30 мая 409 года нашей эры, Провинция Паннония, берег Дуная/

Рассветное Солнце Эйрих застал на берегу Дуная, с удочкой в руках.

Бадья с водой успела принять в заточение целых четыре крупных щуки. Эйрих, как опытный рыбак, давно и всерьёз увлекающийся этим занятием, прекрасно знал, что сейчас самое время, чтобы ловить щуку, уже решительно вышедшую на стадию жора.

Дармовая хамса (1) не могла не привлечь самых уверенных и любящих по-быстрому перекусить щук, но не только их — где-то час назад, с крючка сорвалась какая-то крупная рыба, так и оставшаяся неизвестной, потому что сожрала наживку и порвала леску. Эйрих не переживал о неудаче, потому что изначально пришёл на берег именно за щуками. Рыба эта вкусная, крупная, из неё выходит отличный суп.

— И ты вот так вот сидишь у этой палки и смотришь на воду часами? — спросила сонная Эрелиева.

— Ты сама напросилась, я тебе говорил, что занятие не для каждого, — пожал плечами Эйрих.

— Я думала, будет что-то увлекательное, а ты тут просто сидишь... — произнесла сестра недовольно.

— Это увлекательно, — усмехнулся Эйрих. — Настолько увлекательно, что потом с нетерпением ждёшь, пока подвернётся возможность пойти порыбачить.

— А этот чего там трётся? — спросила Эрелиева, указав на копошащегося в прибрежном кустарнике Иоанна Феомаха.

— Не знаю, — ответил на это Эйрих. — Тоже вчера пришёл, как узнал от Виссариона, что я собираюсь на рыбалку.

Ему нужно было отвлечься от круговерти сверхважных дел, количество которых никак не желало уменьшаться. Рыбалка — это отличный способ отвлечения.

Также, в ближайшем будущем, состоится состязание по кок бору, устраиваемое Сенатом в честь победы остготского войска над двумя римскими легионами. Призовой фонд составит две тысячи солидов, запись команд будет идти две декады, начиная с завтрашнего дня.

Любопытно, что заявиться намерены уже четыре команды по двенадцать человек, а спрос на новый тип сёдел резко вырос. Денежные призы рассчитаны на три команды, но лишь занявшая первое место получит самый главный приз состязания — десять чистокровных коней нисейской породы. Лошадей купили у римского купца из Сирмия, оплачивал покупку Сенат.

Эйрих в кок бору участвовать не собирался, уже поздно готовиться да и дел слишком много. Но смотреть он обязательно будет, благо, это не слишком-то обременительно — наблюдать, как состязаются другие.

— Претор, — обратился к нему Феомах, держащий в руке тряпичный свёрток.

— Что это у тебя? — поинтересовался Эйрих.

— Дикая вишня, — ответил тот. — Как наловишь достаточно щук, можешь попробовать поймать язя.

— А что, язь клюёт ещё и на вишню? — удивился Эйрих. — Обычно я пробую брать его на стрекозу или на зерно...

— Неплохие наживки, — согласился Феомах. — Как и короед или ручейник, но большая часть другой рыбы на ягоду не клюнет, а вот язь знает, что это такое.

— Откуда ты так много знаешь о рыбалке? — спросил у него Эйрих.

— Мой отец рыбак, — ответил римлянин. — Там, где я рос, рыбалка была единственным источником дохода и пропитания. Каждый день я ловил рыбу, ел рыбу и продавал рыбу.

— Незавидная участь, — изрёк Эйрих, представивший ситуацию, когда приходится есть одну только рыбу. — Рыбу я люблю, но есть её каждый день...

— Выбора у нас не было, — грустно усмехнулся Иоанн.

— У вас что, не было лесов с дичью? — спросила Эрелиева.

— Были, — ответил римлянин. — Но охотиться там было запрещено — частные владения патриция. Да и не умели мы охотиться.

— Хотя бы силки ставить — неужто ума не хватило? — недоуменно спросила сестра.

— Ты бы сама не умела, не научи я, как правильно, — резонно отметил Эйрих. — Люди везде живут по-разному. Кто-то ловит рыбу, кто-то охотится на дичь, а кто-то вообще никогда не добывает себе пропитания.

— Это кто? — скептически усмехнулась Эрелиева.

— Горожане, — пожал плечами Эйрих. — В Константинополе, как ты сама видела, люди покупают еду, иногда даже сразу готовую. Вообще, в городах живут многие десятки тысяч людей, которые питаются в термополиях или табернах, не утруждая себя готовкой.

— Деньги им тратить некуда, — хмыкнула сестра.

Поплавок несколько раз дёрнулся, Эйрих перехватил удочку и начал борьбу.

Но рыба попалась глупая, поэтому не сумела оказать достойного сопротивления и быстро была брошена к своим товарищам по несчастью.

— Давай сюда свою вишню, — вздохнул Эйрих, оттёрший крючок душистой травой и тряпкой.

Новая наживка проявила себя довольно быстро. Жирная рыбёшка агрессивно вцепилась в бесплатное угощение, очень плотно нанизав себя на бронзовый крючок. Эйриху не составило труда вытащить её на берег, после чего отправить в «темницу», то есть в бадью. Улов уже можно назвать богатым, но останавливаться он не собирался. Дома много едоков, никто не имеет ничего против рыбы, поэтому лучше наловить побольше, чтобы точно на всех хватило.

— Может, расскажешь чего-нибудь интересного, чтобы не зря сидеть? — предложила Эрелиева.

— А что именно тебя интересует? — уточнил Эйрих.

— Ты же много читаешь, — пожала плечами сестра. — О войне какой-нибудь расскажи, не знаю... или о древности что-нибудь...

Эйрих задумчиво посмотрел на уток, вылетевших из густой растительности на противоположном берегу. Запрос Эрелиевы был слишком абстрактным, потому что битв он знал много, во многих даже поучаствовал. И почти обо всех можно много чего рассказать.

— Есть одна история, — произнёс он, сделав окончательный выбор. — Она произошла очень далеко отсюда. Придётся идти на восток несколько лет, чтобы добраться до тех мест.

Он уже как-то подсчитал примерное расстояние отсюда до его родной земли. Каспий здесь отлично известен, а Эйрих знал, сколько идти от его дома до Каспия. По сведениям от римских торговцев из Сирмия он знает, что до Каспия отсюда идти примерно сотню дневных переходов. Со сменными конями и малым числом можно, конечно, добраться и в два раза быстрее, но Эйрих всегда реально смотрел на вещи, поэтому брал расчёт на движение каравана.

В прошлой жизни напрямую и непрерывно к Каспию он никогда не ходил, но расстояния ему известны. Приблизительно триста-четыреста дневных переходов каравана, с остановками на передышку, на добычу пропитания и так далее. Крайне долгое и опасное путешествие, предпринимать которое нет никакого смысла, потому что Эйриха там никто не ждёт.

Слухи о торговцах, ходивших в Серес, только косвенно подтверждают подсчёты Эйриха: сведения донесли до него, что торговцы идут туда несколько лет, примерно столько же времени возвращаются обратно. Морем быстрее, но более рискованно.

В общем-то, это было лишь упражнение для ума, коим Эйрих развлёк себя и одновременно предался ностальгии, вспоминая о родных краях и взятых когда-то на меч землях...

— Это было в Сересе, откуда к римлянам везут шёлк, — начал Эйрих свой рассказ. — В ту пору в степях, что к северо-западу от Сереса, появился новый правитель — Чингисхан...

— Тот самый Шенгисхан? — спросила Эрелиева. — О котором ты рассказывал?

— Да, тот самый Чингисхан, — подтвердил Эйрих. — Эту историю я тебе рассказывал не полностью.

— Не верю я в то, что можно за одну жизнь захватить земель на пять тысяч Панноний... — вздохнула сестра. - Но ладно, это же интересная история...

— Правители Сереса считали, что степняки — это сплошь варвары, достойные только презрения, — продолжил Эйрих, проигнорировав скепсис сестры. — Они знали, что если стравливать степные племена друг с другом, то они никогда не объединятся и угрозы от них не будет. Так они и делали, сотни зим подряд, успешно внося разлад и разруху в и без того немирный край. Степняки воевали друг против друга ради сересского золота, ради роскоши, ради титулов и почётных званий, не значащих ничего, но почему-то ценных, ведь они символизировали какое-то положение в очень сложной бюрократии Сереса...

Он сам до сих пор с сожалением вспоминал о собственной зависти к Тогрул-хану, который получил от китайцев титул вана, а Темучжину досталось звание чаутхури, что стояло на несколько ступеней ниже. Впрочем, даже такое звание принесло ему пользу, ведь служило признанием его заслуг «аж самими китайцами».

— Но потом появился Темучжин, — Эйриху было несколько неудобно и странно рассказывать о прошлом себе как о ком-то другом. — Он начал собирать вокруг себя сначала роды, а затем и племена. В ту пору у сересцев начались внутренние неурядицы, они стали смотреть внутрь своей страны, а не на соседей, чем и воспользовался набирающий могущество правитель. Племена были объединены, такую мощь нельзя было оставлять без дела, поэтому им было решено начать вторжение на земли зазнавшихся сересцев...

— Похоже, ты много знаешь о тех местах, — произнёс Иоанн Феомах задумчиво. — Откуда?

— Читал один труд, — пожал плечами Эйрих, не желающий рассказывать правду. — Сересцы всегда боялись угрозы от степняков, поэтому возвели великую стену, долженствующую защищать их пределы от набегов. Нужно оговориться, что на самом деле Серес не был един: на севере, на границах степи, имелось две державы — Цзинь и Гун Хуанчен, а ещё южнее их стояло ещё одно — Южная Сун. Сначала Чингисхан пошёл на западную державу, Гун Хуанчен, где жил народ тангутов.

— Тоже люто сложные названия, — пожаловалась Эрелиева. — Хорошо, что у нас всё гораздо проще. А ещё лучше, что до них идти несколько зим.

— Названия как названия, — пожал плечами Эйрих. — Гун Хуанчен были взяты Чингисханом спустя несколько битв. Соседняя Цзинь пыталась помочь тангутам: цзиньский царь даже выкупил большую часть тангутских рабов в своих городах и отпустил их домой, чтобы они сражались против степняков. Ещё он помогал деньгами, но это лишь увеличило прибыль степняков от набегов. Конные лучники сокрушали тангутские армии, рассеивая их по окрестностям и безжалостно добивая. Каждый город, что отказался сдаться, сжигался дотла, а жителей его уничтожали. Цена непокорства — неизбежная смерть.

На самом деле, Темучжин тогда ещё не выработал этого принципа, потому что был ещё только в самом начале пути к вселенскому господству. Просто так получалось, что тангуты редко сдавали города без боя, а Темучжин вознаграждал своих воинов длительными грабежами захваченного ими города, что неизбежно сопровождалось истреблением населения и пожарами. Это уже потом, когда они пришли в Хорезм, у них появился свой стиль. Тем не менее, уже к покорению Цзинь Чингисхан иногда приказывал целенаправленно сжигать города и уничтожать в них всё население.

— Западная держава запросила помощь у Цзинь, но та отказалась, сказав, что уже и так достаточно помогла. Гун Хуанчен остался один и с недостатком сил, поэтому покорился Чингисхану, лишь бы не продолжать эту жестокую войну, — после небольшой паузы заговорил Эйрих. — Степняки ушли домой с очень богатыми трофеями, какие не видели даже самые величайшие из их предков... Воцарился шаткий мир, но Чингисхан не собирался останавливаться на достигнутом. Царь Гун Хуанчена напал на Цзинь, в отместку за отказ помочь, а Чингисхан поддержал своего нового подданного, в следующем году начав большой поход. Этот поход длился годы, был очень тяжёл, ведь сересцев очень и очень много.

— Прямо много? Как римлян? — поинтересовалась Эрелиева.

— Многократно больше, — уверенно заявил Эйрих.

Он исходил из сравнения численности гарнизонов у римлян и у китайцев. Гарнизоны китайских городов порой насчитывали пять-шесть туменов, хотя тот же Пекин имел стотысячный гарнизон, но сдался очень легко: Чингисхан бросил свои войска на жестокий штурм, с применением осадной техники тангутов, разрушил стены во множестве мест, после чего город сдался. И был наказан за слабость месячным разграблением. В те времена Темучжин не особо-то стремился приращать личное богатство, потому что и так был очень богат. Эйрих же теперь никак не может позволить себе такую роскошь как разрешение на грабёж, потому что гораздо выгоднее будет забрать у горожан вообще всё под бдительным присмотром проверенных людей, не давая добычу трофеев на откуп не очень-то компетентным воинам. А можно вообще не грабить город, но установить в нём власть и поставить зверские налоги — тогда горожане сами понесут к тебе все свои деньги и богатства.

Вариант с таким способом ограбления городов, после недолгого обдумывания, очень понравился Эйриху, ведь предполагал, что жители обеднеют, но не умрут, а это значит, что можно будет состричь с них ещё денег, но чуть позже. А ещё лучше будет стричь постепенно, но со многих городов...

— Ха-ха! — хохотнул Эйрих.

— Чего смешного? — нахмурилась Эрелиева.

— Да только что «придумал» налоговую систему римлян, — ответил он. — Итак, на чём я остановился? Походы продолжались, Чингисхан громил Цзинь, к нему добровольно присоединялись племена других степняков, больше боясь, что в будущем он придёт к ним с войной, нежели действительно уважая его. И Чингисхану не нужно было уважение — ему была нужна безоговорочная покорность. И он получал её, не словами и уговорами, но огнём и мечом.

— Жестокий правитель, — произнёс Феомах. — Но если он был успешен в этом, то горе побеждённым.

— Горе, — согласился Эйрих. — Победы приносили богатства, славу, преумножали его власть, поэтому он шёл всё дальше и дальше. Его воины дошли до Хорезма, где правил хорезмшах, давно и сильно нелюбимый всеми степняками.

— Мне знакомо это слово... хорезмшах... — произнёс Иоанн Феомах. — Я точно где-то его слышал...

— Как вспомнишь, обязательно расскажи, — попросил его Эйрих. — А я продолжу. Уже сражаясь против Хорезма, где-то чуть меньше, чем через десяток лет, Чингисхан послал гонцов в Гун Хуанчен, запрашивая заранее обговорённую военную помощь. Но там сменился царь, с умного труса на храброго глупца. И этот храбрый глупец посмел дерзить Чингисхану, заявив, что ежели он сам недостаточно силён, чтобы побеждать своих врагов, то он недостоин властвовать над тангутами. Такое нельзя было оставлять без ответа. И ответ вылился в жестоком завоевании Гун Хуанчена, с сожжением взятых городов и истреблением их жителей...

И вот, в конце всего этого, Темучжин умер. Эти мысли заставили Эйриха помрачнеть, но, в то же время, испытать удовольствие от осознания, что последнего царя тангутов задушили прямо на его глазах.

Снова клюнула рыба, снова оказалась не способна на внятное сопротивление, снова отправилась в бадью. Феомах оказался прав, ведь это снова был язь.

— Я мог бы рассказать больше, более подробно, но детали не особо интересны, — вздохнул Эйрих. — Главное, что можно извлечь из этой истории — не надо быть, как сересцы. Высокомерие и наглость — источник бед. Какими бы слабыми ни казались соседи, всё может измениться незаметно для тебя. И тогда ты поплатишься за это.

— Да, это было поучительно, — произнёс Феомах. — Напомнило мне историю нашей империи. И даже степняки имеются совсем рядом... Это даёт сытную пищу для размышлений.

— Гунны опаснее всех, кого я здесь видел, — Эйрих вынул удочку из воды и начал собираться. — Поэтому нам жизненно важно убираться подальше от них, в земли, которые легче защищать.

Сенат, после длительной серии частных разговоров, об этом знает и хрупкость мира с гуннами осознаёт — Эйрих удостоверился в этом наверняка. Но римляне до сих пор достаточно сильны, по общему мнению Сената. Всем хочется, золото и серебро римлян соблазнительно блестят, но опасность очень высока.

«Нужно продемонстрировать необоримую мощь остготского легиона», — подумал Эйрих. — «Показать, что нас невозможно остановить...»

/31 мая 409 года нашей эры, Западная Римская империя, г. Рим/

Аларих сидел на походном троне, сделанном римскими мастерами, ответственными за трон Флавия Гонория. Дубовая конструкция с высокой спинкой, инкрустированная драгоценными каменьями и, местами, позолоченная, была трудной для перевозки, но уж больно красивой, чтобы рейкс визиготов просто так согласился её оставить.

«К тому же, это проблемы обозников, а не мои», — подумал Аларих. — «Я рейкс или нет?»

Сейчас он пребывал в благодушном настроении. Причин для этого было несколько. Первая — он успешно осаждает Рим, с уверенностью рассчитывая на очень щедрую дань, как в прошлый раз. Вторая — остготы разбили целых два римских легиона, которые теперь не станут возможной проблемой Алариха. Третья причина — в будущем не видится никаких проблем и угроз. Римляне ничего не могут, Гонорий паникует, а визиготы сильны, как никогда. Успешный рейкс? Успешный рейкс.

Пока он отстранённо размышлял о своём красивом троне, а также о красивых римских женщинах, что ждут его возвращения в шатре, он слушал доклад своего порученного, Валии, прозванного Среброгласым.

— ... это о многом нам говорит, — закончил тот свою длинную речь.

— Что о многом нам говорит? — переспросил Аларих.

— Я сказал, что остготы слишком быстро набирают мощь, — произнёс Валия. — И Эйрих, сын Зевты, показал себя как талантливый полководец, несмотря на свой юный возраст. Первый легион римлян он разбил будто играючи, будто развлекался. Второй легион он разбил, как мне кажется, тоже без особых усилий. Это о многом нам говорит.

— И о чём это нам говорит? — с усмешкой спросил рейкс.

— О том, что Эйрих — это опасный человек, — вздохнул, ранее лично видевший этого Эйриха, порученец. — У него было всего около шести тысяч воинов, он разбил полный комитатский легион, а затем комитатский легион двойной численности, а ведь с ними были солидные количества ополченцев и даже наёмники из аланов.

— Ты хочешь сказать, что он представляет опасность для моего войска? — поинтересовался Аларих. — Да я в тысячу раз богаче, чем все они, вместе взятые! У меня десятки тысяч умеющих и любящих убивать воинов! Что эти отщепенцы вообще могут противопоставить этому?!

— Я бы не стал его недооценивать, — покачал головой Валия Среброголосый. — Ты уже знаешь, что он разбивал гуннов, у него с ними надёжное перемирие — то есть за северные пределы остготы могут не беспокоиться...

— Обещания гуннов так же надёжны, как ветер, что их носит, — махнул рукой Аларих. — Как только гунны поймут, что остготы уже не так сильны или отвели войска слишком далеко, Руа ударит всей своей мощью. Их старички должны это понимать. И Эйрих тоже должен осознавать это.

— Ещё я узнал, что у этого Эйриха есть какие-то договорённости с консулом Флавием Антемием, что правит за малолетнего императора Восточной империи, — вновь попытался обозначить истинный масштаб угрозы Валия. — Никаких подробностей нет, но доподлинно известно, что Эйриха принимали как очень важного гостя, даже выделили ему палаты в Большом императорском дворце. И, если ты помнишь мои слова, Эйрих убил наёмников Стилихона, что убили императора Флавия Аркадия, а это...

— Я это помню, — перебил его рейкс. — Удача была на его стороне, римлянам он понравился — я знаю много давно мёртвых визиготов и остготов, которые нравились римлянам. И что? Он первый, что ли? А даже если он там с кем-то договорился о чём-то, что это ему даёт? Уж кому-кому, а восточному императору невыгодно, чтобы у западного императора дела шли хорошо. Наоборот, если договорённости реально существуют, то они направлены против Западной империи.

— Ты, безусловно, прав в своих мыслях о договорённостях, но я пытаюсь донести до тебя, что Эйрих... — заговорил Валия.

— Ты только что сказал, что я прав — зачем продолжаешь спорить? — вновь перебил его Аларих.

— Ты упускаешь из виду опасность, — покачал головой Валия. — Становишься как римляне, беспечным, а вот когда станет слишком...

— Следи за тем, что говоришь! — стукнул рейкс по подлокотнику трона. — Я держу свою ногу на шее римлян! Я доказал, что сильнее, чем они, доказал, что мои войска способны сокрушить любого врага!

Тут его невольно посетила мысль, что не любого. По крайней мере, существовал Стилихон, уверенно разбивавший его войско. Это отрезвило его.

— Насколько он хорош? — уже более спокойно поинтересовался Аларих.

— Я уже сказал, что он почти шутя разбил два легиона, — вздохнул Валия. — За ним уже давно ходит слава победителя, что ни разу не проигрывал. Сенат остготов уважает его. Если верить слухам, этот сенат вообще придумал сам Эйрих, хоть я сам в этом сомневаюсь. Думаю, эта глупость пришла им от слишком долгого отсутствия достойного рейкса.

Чужие победы и успехи мало волновали Алариха. Нет, он уже давненько слышит об этом Эйрихе, мальчишка знает, как заявить о себе, но это происходило на уже оставленном востоке, поэтому считалось рейксом более неактуальным. Все, кто имеет хоть крупицу разума, знают, что всё самое ценное находится на западе. Только вот Эйрих тоже хочет на запад, хочет в Рим. Если Валия прав, то в будущем неизбежна война, а если Эйрих так силён, как Валия его малюет, то война будет очень тяжёлой. Это нежелательно.

— А ещё, чтобы тебе стал яснее масштаб угрозы, — Валия видел ход мыслей рейкса на его лице, поэтому позволил себе слабую удовлетворённую улыбку, — я должен сообщить тебе сведения от купцов, прибывших из Паннонии. Остготы приняли в свой сенат целых шесть новых родов. Это воины и богатство. Слухи ходят, что остготы принимают к себе почти всех и это даже выгодно, потому что они не покоряют, а делятся властью, но ты это и сам знаешь. Я всё ждал, когда же они начнут брать под себя новые роды — они начали. Под рейкса добровольно никто не пойдёт, сам понимаешь, а тут старейшины получают право заседать в сенате, то есть ущерба их власти нет, они сами распоряжаются делами своего рода, но зато получают право влиять на судьбу племени.

— Помню, ты рассказывал, не надо повторять, — отмахнулся рейкс. — Это ошибочный путь, который не приведёт ни к чему. Римляне — это наглядный пример.

— Вообще-то римляне... — заговорил Валия.

— Я не хочу слушать твоё мнение об этом, — в очередной раз перебил его Аларих. — Давай дальше: принимают новые роды, множат силы — и?

— А ещё они продают рабов восточным римлянам, — сдержал раздражение Валия. — Это даёт им много золота. Даже не считая того золота, что принёс им Эйрих, в средствах они не стеснены. Много золота — много воинов.

А ведь Аларих, когда услышал о том, как остготы взяли дань с Патавия, даже немножко позавидовал. Быстро, ловко, много — если бы так можно было с каждым городом, он бы не тратил месяцы на осаду...

Тут он вспомнил о том, что говорил ему Валия пару-тройку месяцев назад. Остготы собрали много воинов в каструме на римский манер и занимаются там чем-то. Слухи ходят, что они готовят легион, но рейксу не верилось, что у них получится что-то толковое. Валия что-то говорил о римских воинах, которых остготы наняли у восточных римлян, но всё равно не верилось ему, что это занятие имеет какой-то смысл. Нормальных легионеров могут учить только римляне. Впрочем, это уже войско, поэтому просто так отмахиваться от этого нельзя.

— Если всё будет идти так, как идёт, нас ждёт угроза большая, чем гунны, — вздохнул Валия. — Разбираться надо как можно скорее, потому что не пройдёт и года, как станет слишком поздно.

— Что ты предлагаешь? — спросил Аларих. — Ты не мог прийти без готового решения.

Рейкс придерживался правила: ежели нашёл какую-то проблему, то будь добр подготовить хотя бы предварительное решение, а то у Алариха и так по многим вещам голова болит, чтобы ещё и думать за тебя...

— Этот разговор лучше провести без посторонних, — с постным лицом произнёс Валия.

— Все, кроме Валии — вон, — велел Аларих.

Многочисленная свита без лишних слов, хоть и с недовольными ряхами, покинула великолепный шёлковый шатёр.

— Первый способ избавиться от Эйриха — снять осаду с Рима или закончить тут побыстрее, а потом вести войска на остготов, — произнёс Валия. — Сейчас их не так много, они не ждут, что мы бросим всё и пойдём на них войной. К тому же, Эйрих потерял половину своих воинов, когда разбивал легионы Гонория и Константина. Может, если он не успеет пополнить войско, окажется не так хорош в бою?

Аларих задумчиво почесал бороду. С одной стороны, Валия прав, остготы уж больно быстро набирают силу — лучше покорить их, пока не поздно. Но с другой стороны, Рим осаждён, в нём ждут визиготских рук несметные богатства — очень не хочется уходить сейчас, когда осада в самом разгаре.

— Ты сказал, что это первый способ, — произнёс рейкс.

— Второй способ — вызвать его сюда, пообещать дать войско, богатств и всего такого, — озвучил свою идею Валия. — А потом казнить его. Но это гарантирует нам войну против остготов и она будет полностью справедлива для них.

— Я не опущусь до такого, — решительно покачал головой Аларих. — А нельзя ли сделать его другом? Что им движет? Чего он хочет?

— Он хочет землю римлян, — ответил на это Валия, имевший опыт общения с Эйрихом. — Сенат, то есть сотни родовых старейшин, хотят того же. В этом они едины. С ними не договориться приемлемым для тебя способом, потому что давать им землю — показывать слабость. Это значит, что между нами возможна только война.

— Их следует разбить и покорить только за то, что они устроили со своими стариками, — недовольно произнёс рейкс. — Сегодня, после заката, собирай моих вождей. Будем обсуждать с ними твой первый способ.

Примечания:

1 — Хамса — лат. Engraulis encrasicolus — рыба, также известная как европейский анчоус.

Глава одиннадцатая. Парады

/30 мая 409 года нашей эры, Провинция Паннония, каструм остготского легиона/

— ... бросай! — выкрикнул Эйрих.

Первая центурия первой когорты остготских легионеров, в лучших традициях старых римлян, имеющая двойную численность, почти одновременно замахнулась и бросила плюмбаты, более известные у римлян, как марсовы колючки.

Двести марсовых колючек усеяли открытую площадку, заставленную деревянными мишенями. Маленькие, но смертельно опасные дротики падали по крутой траектории, втыкаясь в верхние части человекообразных мишеней с фальшивыми щитами, сплетёнными из ивовых прутьев. Получилось кучно и впечатляюще.

«Даже если у врагов щиты, всё равно, очень многие, пережив такое, будут уже не так боеспособны», — подумал Эйрих. — «Хорошо придумали римляне...»

Град из маленьких дротиков произвёл сильное впечатление на отца, который никогда не воевал против римских легионов. Стычки во время набегов не в счёт, потому что весь потенциал легионов раскрывается во время масштабного боя.

— Вторая центурия, бросай! — скомандовал Эйрих.

Эти уже были нормальной численности, то есть привычная для Эйриха сотня воинов. Целились они в стоящие перед ними имитации воинов на конях.

Мишени расставлены так, будто готовят таранный удар копьём, укрыв часть тела щитом.

Эрелиева, стоящая рядом с отцом, поражённо охнула, когда град дротиков обрушился на мишени. Последнее время она старалась больше времени проводить с Эйрихом — видимо, хочет напроситься во второй поход на римлян. И Феомах тоже крутится рядом, как и, почему-то, раб Ликург.

Философ старается быть полезным, по-особому угодить хозяину. Наверное, все они хотят в Рим, со своими целями.

Эрелиева хочет воинской славы, Ликург очень соскучился по цивилизации, а Феомах... Этот может захотеть смыться подальше, а может оторвать себе кусочек славы и богатства от бывших собратьев. Ему не забудут и не простят, что он так долго якшался с остготами, и отговорки о пленении тут не особо-то помогут. Ложные параллели между появлением Феомаха и созданием остготами легиона могут провести многие...

— Ох, вот же смачно! — хлопнул в ладони Зевта, рассмотревший результаты залпа.

Большей частью плюмбаты, что неудивительно, поразили именно конные части мишеней, потому что лошади больше человека и более уязвимы для метательного оружия.

Эйрих знал, что основным резоном внедрения плюмбат в римское войско служила угроза кавалерии. Основная доля их войска сражается пешей, поэтому нужна была какая-то защита от всадников. И эта защита имеет право на существование, как только что окончательно убедился Эйрих.

Легионеры, продемонстрировавшие свои возможности, застыли железными статуями — Русс подходил к подготовке на совесть, во главу угла поставив именно метание плюмбат. Большую часть дня в каструме остготские легионеры метали плюмбаты, совершенствуя своё мастерство с каждым днём. Возможно, некоторые из них уже люто ненавидят эти дротики со свинцовыми утяжелителями...

— Выходит, они уже готовы? — поинтересовался второй консул Балдвин.

— Ещё нет, — покачал головой Эйрих. — Где-то год-полтора и можно уверенно говорить о том, что это полноценные легионеры, а пока... мало они тренировались.

На самом деле, они уже лучше большей части варварских войск, потому что дисциплинированы и управляемы владеющими тактикой командирами, но их ещё тренировать и тренировать, чтобы они могли биться против двух-трёх комитатских легионов римлян одновременно.

— Я слушал от своего раба свод по расходам на этот легион, — произнёс второй консул. — Золотые легионеры получаются, претор.

— Они принесут нам тысячекратно больше, — вздохнул Эйрих, вспомнивший времена, когда уговаривал сенаторов учредить первый остготский легион. — Но только после того, как будут готовы.

Эйрих не стал никому сообщать, что когда первый легион покинет каструм, любой ценой будет сформирован следующий, чтобы дорогостоящие римские инструкторы не прохлаждались зазря. Это грозит очень длительными переговорами с сенаторами, которые и так, до сих пор, косо смотрят на существенную статью расходов, почти безвылазно сидящую в каструме к югу от деревни.

По сути, нынешняя демонстрация возможностей лучших когорт легиона производится с целью убеждения и сенаторов тоже — они выбрались из деревни на специально оборудованное поле, чтобы лично посмотреть, куда Эйрих тратит выделяемые деньги.

— Первая центурия! — воскликнул Эйрих. — Построение «Черепаха»!

— Тестудо! — скомандовал центурион Храбнс.

Вокруг площадки в поле собралась большая часть деревни, из тех, кто решил всё бросить и попереться за куда-то пошедшими старейшинами, ведомыми Эйрихом. Также тут присутствуют остготские воины, в том числе те, кто вернулся из похода.

Легионеры оперативно построились в колонну по шесть, за исключением первого ряда, где встало пятеро, после чего красивым и лихим движением вскинули щиты — получилась этакая волна взмывающих щитов, начавшаяся с головы колонны и закончившаяся на хвосте. Красные скутумы были украшены золотистого цвета хризмами, обиты по контуру сталью и являли собой недешёвую версию обычных скутумов, практически вышедших из употребления у римлян.

Когда всё было готово, Эйрих запрыгнул на Инцитата и поехал к даже выглядящей неприступно «черепахе».

Аравиг дал указание воинам и те поставили прочный мостик прямо на щиты.

Инцитат — умный конь, поэтому ещё вчера понял, что предстоящее дело надёжное и безопасное. Эйрих дал сигнал ногами и конь начал подниматься на мостик, после чего наступил на наложенные внахлёст щиты и прошёл в центр построения. Со всех сторон раздавались поражённые вздохи и ошалелые выкрики.

Способ впечатлить всех, кто имеет глаза, Эйрих вычитал в «Римской истории» Диона Кассия. Всего у него имеется лишь восемь томов из неизвестного ему количества, с двадцать девятого по тридцать седьмой. Сколько их всего — он не знает, хотя очень хочет узнать. Римских учёных мужей пойди ещё найди, они не валяются под каждым кустом, поэтому Эйрих, при случае, обязательно посетит Сирмий, чтобы найти там разбирающегося человека.

Впрочем, Дион Кассий не сказать, чтобы прямо ценный автор: например, Октавиан Август пишет о событиях Триумвирата и гражданской войны гораздо подробнее, с ценными деталями, а Кассий пробегается в общем, затрагивая лишь основные события, перемежая их вредящими повествованию личными взглядами, тогда как Октавиан был на удивление щедр на подробности и ссылки на работы других авторов. Но нельзя отнять у Диона Кассия одного — интересные и забавные казусы он расписывает старательно, давая им свою современную оценку.

Правда, Дион Кассий писал о том, что старые римляне подняли на «черепаху» коня с колесницей, но Эйрих не рискнул проворачивать такое сомнительное мероприятие. Да, зрелищнее, да, нагляднее, но ему до сих пор не понятно, как эту колесницу оттуда снимать.

Поездив по щитам как по твёрдой земле, Эйрих развернул Инцитата и произвёл спуск по мостку.

— Мостик убрать! — приказал он, отъехав обратно к отцу.

Зевта смотрел на перестраивающихся легионеров поражённым взглядом, впрочем, как и остальные зрители. Столь захватывающее представление было в диковинку остготам, поэтому Эйрих даже не сомневался, что произошедшее, приукрашенное десятикратно, будет разнесено по всем окрестным деревням и доберётся до соседних племён, пристально следящих за успехами и неудачами остготов.

— Ты впечатлил меня, сын! — помог Эйриху спрыгнуть с Инцитата отец. — Что вообще может сокрушить эту стену щитов?

— Вперёд! — приказал Эйрих.

«Черепаха» задрожала, после чего пошла вперёд. Эйрих уже представлял, чего стоило примипилу Лузию Публиколе Руссу выучить легионеров всему этому, поэтому всё ещё не устал восхищаться видом ровно идущей «черепахи».

— Они ведь могут так приблизиться к вражеским стрелкам! — выкрикнул Зевта восхищённо. — Можно так привести к вратам города таран!

— Сложно переоценить этот боевой порядок, но за всем этим стоит жёсткая выучка, достигнутая многонедельной работой, — поделился Эйрих. — Наших обычных воинов так выучить нельзя.

— Почему это? — слова Эйриха задели консула.

— Потому что никто этим не будет заниматься, — вздохнул Эйрих. — Воины тренируются сами, иногда им помогают опытные воины. Кому-то везёт родиться в семье воина, поэтому подготовка выходит получше, а у римлян постоянная подготовка является важнейшим этапом и обязанностью в жизни легионера. Только усердный труд позволяет достигать больших результатов, а у нас стоит только иному новичку научиться сносно махать топором, как он сразу мнит себя опытным воителем.

— От самого воина зависит, сколько времени он будет уделять тренировке, — ответил на это отец.

— В этом-то и вся беда, — произнёс Эйрих. — У легионера нет такой свободы, чтобы он сам решал, сколько он будет заниматься воинскими упражнениями. Да, наши воины имеют высокий боевой дух, жаждут воинской славы, среди них встречаются выдающиеся бойцы, но у легионеров лучше выучка, а ещё они лучше подчиняются приказам.

— Посмотрим, как твои воины покажут себя в бою, — произнёс Зевта. — А потом решим окончательно, стоит ли оно того.

— Дай мне достойного врага, — ответил на это Эйрих, — а я покажу, как нужно правильно использовать легион.

На самом деле, ему не нравилось, что его легион, созданный по образу легиона старых римлян, будут сравнивать с комитатскими и лимитанскими легионами. Численно и организационно остготский легион их превосходит, предназначен для куда большего спектра задач и значит куда больше, чем даже пять стандартных легионов Флавия Гонория, у которого сейчас такого количества легионов просто нет.

«Меньше всего хотел бы оказаться сейчас на месте западного императора», — подумал Эйрих с усмешкой. — «Легионы, вроде как, есть, но они не желают слушать приказы и предпочитают сидеть в своих провинциях. Власть, вроде как, есть, но её никак не использовать. Только и остаётся ему, что безвылазно сидеть в Равенне, писать эпистолы и надеяться, что хоть кто-то его послушает. Унизительное положение».

Аларих доминирует в Италии, визиготы свободно перемещаются почти по всей её территории, но не могут брать укреплённые города, поэтому власть Гонория эфемерна даже там, где нет визиготов.

Дальше демонстрацией способностей легиона командовал Русс.

Остготский легион в полном составе был быстро выстроен в наступательный боевой порядок, что тоже признак высокой организации, после чего примипил начал давать команды, демонстрируя различные старинные тактики действия когорт.

Всё это не так наглядно, как настоящие боевые действия, для большей части зрителей происходящее совершенно непонятно, но кое-кто всё прекрасно понимал. Можно сказать, что не зря они озадачились всей этой организационной суетой — Сенат и консулы были впечатлены.

Когда с манёврами было закончено, Эйрих подошёл к лидерам фракций, беседующим отдельно от остальных сенаторов.

Сенатор Сигумир Беззубый отсутствовал, его представлял тут старейшина Дегамуд, скорее всего, выбранный первым преемником. У Эйриха уже были предварительные договорённости о сотрудничестве с Дегамудом, впрочем, как и со старейшинами Альбвином, Альдамиром Седоголовым и Фридомудом.

Все уже знают, что Сигумир вот-вот помрёт, потому с Дегамудом обращаются как с почти состоявшимся лидером Чёрной фракции. Эйрих ждал снижения накала межфракционной борьбы, потому что Дегамуд показал себя уравновешенным и разумным человеком. Время покажет.

Сенатор Куруфин тоже не смог явиться, потому что у него возникли неотложные дела в Сирмии — он отправился туда с делегацией, поэтому на демонстрации его представлял сенатор Осгар. Эйрих точно знал причины этой поездки Куруфина — старичок активно ищет контакты с новыми магнатами, чтобы выгоднее продавать рабов, которых добудут ему выделенные Сенатом воины.

На самом деле, рабовладельческим вопросом занимается претор Фритагер, бывший дружинник покойного вождя Визигарда, что жил в деревне старейшины Угула из Красной фракции, но Куруфин понимал, что без его участия претор либо продешевит, либо ничего не продаст. Единственное, сенатор не мог лично участвовать в добыче рабов, в силу возраста и положения, поэтому активничал только там, где это в его возможностях.

Сенатор Дропаней сейчас беседовал с сенатором Торисмудом. Эти двое, несмотря на некоторые разногласия в позициях фракций, поддерживали дружеские отношения, потому что знают они друг друга очень давно, ведь начинали в дружине отца вождя Бреты. Примечательно, что вместе с ними начинал и Байрган, отец Зевты и дед Эйриха.

— Ты сумел нас удивить, претор Эйрих, — увидел юношу Торисмуд. — Раньше я сомневался, думал, что все эти безумные средства, затрачиваемые на сомнительную задумку, не окупятся. Но я не смел выступать против, помня о твоих заслугах перед готским народом и надеясь, что ты знаешь, что делаешь. Теперь я уверился, что всё это было не зря.

— Я рад, что сумел вас удивить, почтенные, — благодарно кивнул Эйрих.

— Меня ты не удивил, — произнёс сенатор Дропаней. — Я посещал каструм и видел, что делают твои легионеры. Мой внук, Альдрик, уже дослужился до сотника, а в будущем его видят как воеводу когорты — я приходил сюда, чтобы справиться о его делах.

А ещё, скорее всего, Альдрик рассказывал своему деду то, что понял из науки. Эйрих о внуке Дропанея слышал, это правда, что парень очень хорошо усваивает тактику и умеет командовать воинами, поэтому, скорее всего, станет примипилом второй когорты.

Примечательно, что Дропаней не стал использовать неудобное для себя слово, а применил уже устаревшее выражение, обозначавшее командующих во времена остготских рейксов. Воевода — это вождь, назначенный остготским рейксом на командование объединённого войска.

— Слышал о нём, — кивнул Эйрих. — Станет хорошим примипилом.

— А я слышал, что ты собираешься вести легион в тренировочный поход, — вступил в разговор сенатор Дегамуд. — И хочу узнать, не связано ли это с намеченными переговорами с маркоманнами? А то получается, что ты ведёшь легион туда, где назначена встреча с вождём Лимпрамом, ещё и как раз ко времени...

— Не стану скрывать, это ловля двух зайцев в один силок, — улыбнулся Эйрих. — Если за раз можно сделать два дела, без ущерба ни одному из них — я что, глупец, чтобы не попробовать?

— А если переговоры пройдут плохо? — поинтересовался Дегамуд. — Направишь легион на маркоманнов? Без санкции Сената?

— Нет, — твёрдо ответил Эйрих. — Если переговоры закончатся плохо, то я вступлю в бой только для отражения вражеской атаки. На оборону санкции Сената не требуется.

— Хм... — задумчиво погладил чёрную бороду Дегамуд.

Формулировку, что это такое — «оборона», Сенат ещё не выработал, поэтому прения по этому вопросу всё ещё записаны в повестку и находятся там уже где-то полгода. Сложность в том, что если превентивный удар по явно враждебному войску, скорее всего, готовящемуся к атаке, сохранит больше остготских воинов — это всё ещё «оборона» или уже нет? Эйрих считает, что заблаговременное уничтожение даже не собирающихся атаковать противников или потенциальных противников — это всё ещё входит в термин «оборона», а многие сенаторы считают несколько иначе.

Их можно понять, ведь под трактовку Эйриха можно устроить бесконечную войну со всеми соседними племенами, с перспективой расширения её по всем фронтам, но сам Эйрих не собирался бездумно рваться в бой против всех, а хотел использовать развязанные руки в интересах безопасности остготского народа.

Но надо следовать установленным самим собой правилам: нападения должны совершаться только с санкции Сената, ведь только он решает вопросы войны и мира — этим остготы отличаются от всех остальных, даже от римлян.

— Я клянусь, что не буду злоупотреблять временной неопределённостью термина «оборона», — догадался о ходе мыслей сенатора Эйрих.

Эту клятву он дал не столько из острого и необоримого желания быть хорошим в глазах сенаторов, а потому что эту неопределённость можно использовать и против него. Докажи ещё, что это действительно была оборона, если её определение ещё не выработано. Сенат ничего не забудет и, если будет надо, поднимет на обсуждение вопросы многолетней давности, поэтому некоторые вольности, допущенные Эйрихом, в будущем могут быть использованы против него. Лучше будет действовать в полном соответствии с законами, чтобы даже собака не унюхала ничего подозрительного.

Пока остальные магистры ошибаются, неправильно формируют документы и ставят подписи с печатями куда попало, как тот же претор Фритагер, подрядившийся на неоднозначную работёнку для Куруфина, Эйрих будет чист и благообразен с точки зрения закона и здравого смысла.

— Будем надеяться, — кивнул сенатор Дегамуд. — Это ваше представление уже закончилось?

— Да, уже можно возвращаться.

/4 июня 409 года нашей эры, Провинция Паннония, северный рубеж/

Легион на марше.

Многотысячные шаги, пыль, поднимаемая ими, летняя жара, грязный пот, сухость в горле — атмосфера, по которой Эйрих никогда не скучал. Но это неизбежная часть похода, увы.

Римские дороги, в каком-то виде до сих пор сохранившиеся в Паннонии, позволяют быстро перемещать на огромные расстояния воинские формирования почти любой размерности. Старые римляне, которые построили все эти дороги, прекрасно знали, что делали. Но во многих местах дороги никто не содержит, поэтому им придёт неизбежный конец...

«На мой век их хватит», — подумал Эйрих, едущий в голове походной колонны. — «А когда завоюю Рим, буду тратить деньги на восстановление старых и строительство новых дорог».

Скоро они будут на месте, у указанной маркоманном Лимпрамом реки.

Передовые дозоры следят за окрестностями, тыловой дозор проверяет маркоманнов на хитрость, то есть Эйрих допускал, что Лимпрам может разделить войско на две части и спрятать одну часть по пути Эйриха, чтобы они быстро и безоговорочно закончили бой в пользу маркоманнов. Против такого приёма ничего нет даже у Эйриха.

Консул Зевта ехал рядом. Весь путь он, время от времени, оглядывался на марширующий легион, иногда объезжая войска, чтобы с восхищением посмотреть на то, как закованные в кольчуги легионеры идут по дороге чётко отделёнными когортными коробочками.

Из-за небольшой рощицы, вызвав неприятное воспоминание, появился сотник Агмунд с конным дозором. Только в этот раз его никто не преследовал.

— Докладывай, — приказал Эйрих, когда сотник подъехал поближе.

— Маркоманны привели войско, — сообщил Агмунд. — Не меньше пяти тысяч, но может и больше, потому что мы видели не всех, они из-за холма выходили. Где-то через час или вроде того встретимся с ними.

Это могло значить, что Лимпрам обиделся на Зевту очень сильно. Такую крупную армию просто так не собирают.

— Русс! — обернулся Эйрих. — Строй легион в боевой порядок!

Место тут было достаточно, поэтому войско развернётся вольготно, с пространством для осуществления манёвров.

— Я приехал поговорить, — вздохнул Зевта.

— Если договоритесь, то просто развернёмся и пойдём домой, — усмехнулся Эйрих. — А вообще, зря ты ему так ответил. Надо было ссылаться не на Сенат, который он вообще не понимает, а на меня. Я сам бы разобрался.

— Я твой отец, Эйрих, — нахмурился Зевта. — Сколького бы ты ни достиг, я всё равно буду твоим отцом. И вопрос твоего брака решать буду я.

Эйрих ничего на это не ответил, а развернул коня и поехал к Руссу, размахивающему руками и раздающему команды примипилам. Примипилы раздадут команды центурионам, а те декурионам. Так работает легион — все знают, что надо делать.

Примерно через час, как и говорил Агмунд, появились войска маркоманнов.

Истинные германцы и выглядели как истинные германцы: обилие меха в экипировке, кольчуги далеко не у всех, зато шлемы у многих, в руках их круглые щиты с кричащей расцветкой, вооружены преимущественно топорами, все сплошь бородачи, движутся неровно, с подчёркнутой обособленностью отрядов.

В контраст смотрелись новые войска остготов: никаких шкур, все, как один, в кольчугах и шлемах единой формы, скутумы одинаковые, вооружены мечами, движутся ровными когортными колоннами, интервалы между подразделениями чётко выверены.

Немножко портило всё наличие кавалерийской ауксилии, которая возглавлялась Браной, не очень-то любящим все эти ровные боевые порядки и так далее — он считает, что всадников все эти пешеходные ухищрения не касаются.

Кавалерия стоит по флангам, готовясь отвечать на действия «коллег» из вражеского стана. У маркоманнов кавалерия представлена некими кочевниками, не поддающимися идентификации. Так уж повелось, что наёмники не носят родовых штандартов, чтобы не подставлять своих, если всё сложится не очень...

От маркоманнов выехал отряд в сотню воинов, возглавляемых здоровенным вождём, облачённым в римскую кольчугу и вооружённым секирой. Судя по всему, воевать он привык пешим, но статус не позволяет идти на переговоры пешком.

Эйрих позвал Русса и поехал к отцу.

— Поехали, — решил Зевта, когда маркоманнский вождь проехал достаточное расстояние. — Избранная сотня — за мной!

Глава двенадцатая. Испытание кровью

/4 июня 409 года нашей эры, Провинция Паннония, Сенат остготского народа/

В зале заседаний сенаторы были возбуждены и радостны. Они во все голоса славили старейшину Ваза, который сегодня ночью, наконец-то, получил долгожданного внука от единственного выжившего сына.

Одельрад, младший сын Ваза, единственный, кто не погиб во время налёта гуннов на его деревню. Старший сын, как и двое средних, погибли с оружием в руках, поэтому уже пировали в Валхолле, вместе со своими сыновьями, принявшими неравный бой бок о бок со своими отцами. Гибель героическая, Ваз, наверное, гордится своими потомками, но в Мидгарде продолжается жизнь, поэтому Вазу нужен надёжный наследник, который продолжит его дело, а ещё лучше, если у его наследника будет свой наследник, чтобы надёжно.

И вот Мадало, жена юного Одельрада, пережившего лишь шестнадцать зим, родила первенца, которого ещё не нарекли, потому что положенные три дня ещё не прошли.

Гелимер неплохо знал Ваза в юности, но никогда не был ему большим другом. Тем не менее, он сейчас поздравлял его не тише остальных.

— А теперь перейдём к сегодняшнему заседанию, — произнёс старший сенатор Торисмуд, когда славословия начали утихать. — Первое, что у нас на повестке, как всегда, распределение земель. Второй консул Балдвин, тебе слово.

Грузный Балдвин встал с каменной лавки и вышел в центр зала. Он поднял лист пергамента поближе к глазам и прочитал там что-то, водя пальцем.

Дикостью для Гелимера было то, что здесь, в деревне Торисмуда, очень многие умеют читать. Тот же Балдвин, по которому не скажешь, что он семи пядей во лбу, но тоже был вынужден купить греческого раба в Сирмии, чтобы освоить римскую грамоту. Получалось у него не очень, как говорят, но раньше он вообще не умел.

— Кхм-кхм, — кашлянул второй консул. — Сразу скажу, почтенные сенаторы, от кого исходит инициатива и чьи интересы я сегодня представляю. Эта инициатива исходит от Зелёной фракции, конкретно от сенатора Куруфина, ныне отсутствующего.

Куруфин, как всегда, отсутствовал, по причине того, что до сих пор не вернулся из Сирмия. Возможно, он ещё в пути, хотя он говорил, что едет ненадолго. Скорее всего, инициативу затеял кто-то из сенаторов, но прикрылся именем Куруфина, для весомости. Раз на это согласился консул, значит, с Куруфином всё схвачено.

— Так... — второй консул вновь поднял пергамент и с видимой неприязнью на лице прочитал на нём что-то. — Всем вам известно, почтенные сенаторы, что почти декаду назад было проявлено недовольство разделением земли. Недовольство проявили три новых рода — Бринды, Алавары и Сегары. Выделенные им земли у Дуная, что западнее, они считают небезопасными, потому что не верят в договорённости с гуннами и вандалами.

Он сделал паузу, чтобы развернуть пергамент.

— Как ратующий за благоденствие нашего остготского народа, в состав которого включены эти роды, — вновь заговорил он. — Считаю необходимым пересмотреть позицию почтенного Сената по этому вопросу и выделить упомянутым родам земли на юго-западе...

— Там Хруды и Карты живут! — возмутился один из членов Красной фракции.

— Денежный штраф сенатору Одиле! — жёстко отреагировал Торисмуд.

— Ой да я же... — начал тот.

— Не обсуждается! — прервал его старший сенатор. — Даже если по делу — будь добр, дождись окончания доклада!

Сенатор Дропаней с неприязнью посмотрел на своего соратника, но от реплик воздержался.

— О чём я говорил? — недоуменно уставился в пергамент второй консул. — Ах, да, на юго-западных землях! И нет, не те земли на юго-западе, где проживают люди из Хрудов и Картов! Я предлагаю иное...

Балдвин сделал паузу, достойную лучших театров римлян и греков.

— Я предлагаю занять земли римлян на границах Венетии и Истрии! — хлопнул по предплечью второй консул. — Воины Эйриха сообщают мне, что римляне совсем не готовы сопротивляться и бегут при появлении любой угрозы! А что если мы займём эти плодородные земли, раз уж всё равно туда пойдём? Придут неприятели — побьём их, наша мощь велика! А?! Как смотрите, почтенные сенаторы?!

— Это вся твоя инициатива? — уточнил Торисмуд после затянувшейся паузы.

— Да, у меня всё, — кивнул второй консул.

— Тогда начинаем прения по обсуждаемой теме, — вздохнул старший сенатор. — Кто желает выступить первым?

/4 июня 409 года нашей эры, Провинция Паннония, северный рубеж/

— А ты выше, чем я ожидал! — сообщил подошедший к Зевте маркоманн Лимпрам.

— А ты ниже, — усмехнулся Зевта.

— Вот так и надо начинать переговоры! — засмеялся Лимпрам и протянул ему руку.

Рукопожатие состоялось под пристальными взглядами воинов обеих армий. Значит ли оно, что всё закончится миром? Или сегодня обязательно прольётся кровь?

— Это мой сын, Эйрих, прозванный Щедрым, — представил его отец, когда Лимпрам решил, что хватит травмировать руку консула.

Лимпрам, представляющий собой крупного рыжебородого мужчину лет сорока, посмотрел на Эйриха, а тот посмотрел на него. Физиономия у маркоманна из тех, которые описывал Марцеллин, выводя в своих «Деяниях» образ обычного варвара: борода закрывает нижнюю половину лица, глаза голубые, пары передних зубов уже нет, обилие шрамов на щеках, кои он, скорее всего, нанёс себе сам, брови густые, лоб низкий и покатый, а нос маленький и узкий. Ростом маркоманн где-то на четверть головы не дотягивал до Альвомира, стоящего за левым плечом Эйриха.

— В этих доспехах он больше похож на римлянина, — недовольно произнёс Лимпрам. — И где его борода?

— Я стою здесь, можешь спрашивать у меня, — сказал на это Эйрих.

— А где почтение к старшим? — проигнорировал его ответ вождь. — Зевта, вы у себя совсем распустили своих сопляков?

— Последний человек, назвавший меня сопляком, сейчас сидит в клетке, вместе с остатками своего легиона, — произнёс Эйрих. — Я уже доказал, что достаточно взрослый, чтобы разбивать римлян, доказал, что имею равное право голоса с остальными мужами, поэтому тебе лучше не начинать наше знакомство с оскорблений.

— Ты дерзок, — нахмурил брови Лимпрам.

— И силён, — усмехнулся Эйрих. — За свои слова привык отвечать, поэтому не разбрасываюсь ими понапрасну и тебе не советую.

Маркоманн сдержался от острой ответной реплики и посмотрел на остготские войска, уже выстроенные в наступательный боевой порядок. Хотя, что более вероятно, различить характер строя он не смог, ведь это нужно разбираться и хорошо знать, как воевали старые римляне.

— Вы что, притащили на наши переговоры римлян? — удивлённо спросил Лимпрам.

— С чего ты так решил? — с усмешкой поинтересовался Зевта.

— Морды у этих воинов больно гладкие да броня точно римская, — поделился своими наблюдениями маркоманн. — Что всё это значит?

Брить бороды и не только легионеров заставляли инструкторы, потому что наставления Арриана Тактика и Октавиана Августа однозначно утверждали: на теле легионера должен быть минимум волос, дабы избежать сократить риск распространения вшей. Волосы на голове им тоже полагалось иметь короткие, по тем же причинам.

Раньше Эйрих к бородам и прочим волосам был равнодушен, но резоны Арриана и Августа были очень убедительны. Если воин будет постоянно чесаться во время похода — это одно, но совершенно другое, когда он будет чесаться в бою — это может привести к гибели.

В целом, санитарию в легионе пришлось подтягивать, потому что в мелочах и таятся всякие неприятные подвохи. В каждом контубернии присутствует один капсарий, имеющий однозначные инструкции по поддержанию надлежащего порядка у своих соратников — от бритья бороды до слежения за чистотой одежды.

Когда, в ответ на неповиновение, может прилететь десяток ударов плетью, не остаётся выбора, кроме как следовать указаниям командования. Легионеры моются раз в неделю, их бреют капсарии, они стирают свои вещи, их осматривает кто-то из нанятых врачей — Русс проделал огромную работу, чтобы легионеры стали реже подхватывать заболевания живота, а также выглядели чистыми и свежими. Последнее чётко отделяло их от остальных обитателей Деревни, что шло на руку Эйриху: разительное отличие цивилизации от нецивилизованности могло побудить остальных отказываться от старых привычек, меняя жизненный уклад селян. Вряд ли при жизни Эйриха, но зачин он положил.

— Это остготы, а не римляне, — заверил его Зевта. — Легион, взявший лучшее у римлян, а худшее оставивший в прошлом. Эйрих как-то съездил в Константинополь, походил там, подумал, поразмышлял, после чего решил создать легион лучше, чем римский. И у него получилось. Если хочешь испытать на себе гнев остготских легионеров по причине того, что я не смог принять твоё предложение о браке Эйриха на твоей дочери — только скажи.

— Я приехал поговорить, — миролюбивым тоном произнёс Лимпрам. — Войско я собрал на случай, если ты придёшь с немирными намерениями — сам знаешь, времена такие.

Эйрих ещё в прошлой жизни отметил для себя, что «времена» всегда и везде такие, что приходится брать с собой армию, на всякий случай.

— Ты прислал ко мне человека, который сказал, что старики что-то там решили и ты вынужден отказать мне, — перешёл к сути маркоманнский вождь. — Разве так делается? Разве не ты решаешь, на ком женятся твои сыновья и за кого выходят замуж твои дочери?

Вопросы Лимпрам задал правильные. Сенат не имел полномочий вмешиваться в такой вопрос, но старички заигрались в законодателей и советчиков последней инстанции. С другой стороны, Зевта сам пришёл к ним с таким вопросом и получил ответ. Ситуация выходит неловкой и проигрышной для консула.

— Сенат дал совет, — вмешался Эйрих. — Отец ему последовал. Кто он такой, чтобы не уважать старину? К тому же, насколько я знаю, ты не объяснил нам нашей выгоды.

Выгода Лимпрама была предельно понятна: подконтрольные его общине территории граничили с остготскими, и пусть отношения поддерживаются добрососедские, есть риск, ввиду быстрого усиления остготов, что они захотят испытать новый топор на тех, кто слабее других. Нельзя сказать, что маркоманны совсем уж слабы, но и сильнейшими их не назвать. Если остальные члены свевского союза, (1) не выступят в поддержку маркоманнов, то им придётся туго, ведь остготы и до решительного набора могущества могли крепко дать им по сусалам, а уж теперь...

Брак с сыном «остготского рейкса» — это не только обеспечение гарантированной безопасности со стороны остготов, но и существенный прирост личного влияния для Лимпрама, который, если судьба будет благосклонна, со временем может возвыситься до маркоманнского рейкса, ведь никто не поймёт, если Зевта откажет своему свату в, скажем, небольшой военной поддержке. И пусть Зевта, даже если очень захочет, не сможет продавить в Сенате мотивированную его личными интересами инициативу, остальные германские племена об этом не знают.

— Выгоды для вас? — задумчиво переспросил Лимпрам. — Неужели недостаточно того, что ваши границы будут в безопасности от наших набегов?

— Сенат склонен решать такие проблемы с помощью войска, а не переговоров, — произнёс консул Зевта. — Хочешь приготовить еду — неси мясо.

— Будет тебе мясо, — почесал бороду маркоманн. — Как насчёт того, чтобы заключить мир и согласие между маркоманнами и остготами, а затем скрепить его кровью в битве против вандалов?

— С чего бы нам выступать против вандалов? — спросил Зевта. — У нас с ними нейтральные отношения, это вы зачем-то закусились и льёте кровь понапрасну.

Эйрих не интересовался взаимоотношениями между племенами, не участвующими в «большой игре», то есть не претендующими всерьёз на Италию, поэтому о сваре между маркоманнами и вандалами не знал.

— Слышал я, что вы заинтересованы в рабах, — произнёс Лимпрам. — Я гарантирую, что все пленённые будут переданы остготам — это уже выгодно вам, не говоря уж о том, что будут щедрые трофеи из их поселений и даже из остатков римских городов на их землях. Делим добычу честно, согласно общему вкладу.

— Всё это нужно обсуждать в Сенате, — произнёс Зевта. — Да-да, ты сейчас скажешь, что мы слишком прислушиваемся к нашим старикам, что это делает нас слабее и так далее — можешь не утруждаться, я всё это уже слышал и твои слова не повлияют ни на что. Это наш образ жизни, мы уважаем седину, мы верим, что мудрость стариков точно не доведёт до беды.

— О, ты читаешь мои мысли, Зевта, — слегка удивился Лимпрам. — А я заготовил целую речь...

— Старики нас ещё не подводили, чего нельзя сказать о рейксах и вождях, — продолжил Зевта, проигнорировав слова маркоманна. — И я до сих пор не могу понять, чего ты от меня хочешь, Лимпрам. Брак Эйриха с любой из твоих дочерей не даст тебе того, чего ты ожидаешь: это Сенат решает, что мы будем делать, а чего не будем. Я могу лишь предложить им инициативу, а конечное решение примут они и только они.

— На кой вам вообще всё это? — недоуменно спросил Лимпрам. — Какой в этом смысл?

— Смысл в том, что старики смотрят дальше, чем мы, молодые... — Зевта посмотрел на голубые небеса, в которых плыли белые перистые облака. — И все они достаточно стары, чтобы не ставить ни во что авторитет друг друга, что помогает во время прений.

— Прений? — не понял Лимпрам.

— Споров, — ответил Зевта. — Ты сам как думаешь: кто в ходе споров придёт к лучшему решению — старики или молодые?

Маркоманн задумался и даже зачесал затылок под шлемом.

— Старики, наверное, — ответил он, пожав плечами. — Они-то всяко больше знают, пожили ведь...

— Тогда, раз ты сделал такой вывод, у тебя не должно остаться вопросов о том, почему мы собрали наших старейшин в Сенате, — усмехнулся Зевта.

— А ты тогда кто, раз всё решают ваши старики? — недоуменно спросил Лимпрам. — Я-то слышал, что тебя чуть ли ни рейксом избрали, а тут оказывается, что сенат какой-то...

— Я — первый консул, — с гордостью произнёс Зевта. — И я — проводник воли Сената.

— Эх, выходит, что никакой ты не рейкс... — покачал головой маркоманн, после чего указал на Эйриха. — А этот тогда кто?

— Он претор, — ответил Зевта. — Тебе это ни о чём не говорит, да и не должно. Если ты разочарован, то это твоя проблема.

— Ещё как, сука, разочарован! — прорычал Лимпрам. — Я пришёл говорить с рейксом, а ко мне пришли какие-то стариковские подстилки!!!

— Ты не оставил мне выбора, — вздохнул Зевта. — Готовь свои войска к бою.

— Я вызываю тебя на поединок, Зевта, сын ты шлюхи! — яростно выкрикнул маркоманн.

Зевта, уже отвернувшийся от него, повернул к нему голову.

— Мелковат ты, чтобы бросать вызов первому консулу. Ни рылом, ни знатностью не вышел.

— Ах ты, сукин сын!!! — Лимпрам схватился за секиру.

— Альвомир, — произнёс Эйрих.

Гигант всё понял правильно, поэтому аномально быстро подскочил к маркоманну и сшиб его, уже поднявшего секиру, одним ударом кулака в челюсть.

— Альвомир спас тебя от совершения величайшей подлости, Лимпрам, но не от намерения её совершить, — с разочарованием произнёс Эйрих, глядя, как рухнувший на землю маркоманн потрясённо крутит головой и глазами. — Переговоры священны, нельзя бросаться на людей с оружием в руках — этому должен был научить тебя отец, и если учил, то ты его сегодня опозорил. Иди к своим воинам и скажи им, что ты обрёк их сегодня на смерть.

Остготская делегация села по коням и поехала к легиону, оставив маркоманнов, не ставших усугублять произошедшее непотребство — за такое нарушение священных правил можно и чести лишиться. Лимпрам позволил себе слишком многое, поднял оружие — это значит, что Зевта в полном праве ответить. Банальный поединок ничего бы не дал, всё равно пришлось бы биться армиями, поэтому он принял взвешенное и разумное решение уклониться от бессмысленного и рискованного занятия. Нынешний статус позволяет, и более того, Сенат бы был очень недоволен, подвергни Зевта себя неоправданному риску. Потому что на него у всех планы, он выгоден Сенату, а значит, должен жить.

— Приготовиться к бою!!! — на скаку выкрикнул Эйрих. — Переговоры закончились неудачно, они решили, что в силах потягаться с нами! Покажем же им всю серьёзность их ошибки!!! Русс, жду в своей ставке!

Спрыгнув с коня у уже разбитого Виссарионом и Хрисанфом шатра, Эйрих сел на свой раскладной стул и дождался прибытия отца. Тот подъехал с небольшой задержкой, потому что тоже проехал мимо когорт и ляпнул что-то вдохновляющее.

— Потянем их? — тихо спросил Зевта, садясь на табуретку, любезно подставленную Виссарионом.

— Потянем, — уверенно заявил Эйрих. — Лимпрам зол, хочет крови, поэтому будет атаковать в лоб. Кочевники, конечно, представляют определённую угрозу, но наши конники смогут их обезопасить.

К командной ставке, расположенной на небольшой возвышенности, подошли Эрелиева и Альбоина.

Последнюю Эйрих несколько раз видел в деревне, а также услышал о ней, что у неё какие-то непонятные шашни с юношей из рода Фритхельма, что сенатор из Белой фракции. Вроде как поговаривают, будто бы она хочет остепениться и осесть на родовой земле, которую выделят её мужу, в случае их женитьбы. Но всё это слухи, потому что обсуждать с ней всё это Эйрих не посчитал нужным. На тренировочный поход она вызвалась сама, а Эйрих не стал ей мешать.

— Брат, какой план битвы? — спросила разгорячённая предстоящим сражение Эрелиева. — Как будем их бить?

— Вы в бою участвовать не будете, тебе и Альбоине там нет места, — твёрдо произнёс Эйрих. — Биться будут легионеры, а подмога им скорее как помеха.

Было ещё полторы тысячи обычных остготских воинов, решивших прогуляться за счёт Эйриха — всем участникам из обычных воинов он платил по силикве в день, а если бой, то единовременно по солиду за бой. Но этих воинов Эйрих поставил в резерв, чтобы тоже не мешали на поле брани. От начала боя и до его конца исход должны решить новые легионеры, духовные наследники Старого Рима, потому что иначе неизбежно появится молва, дескать, без нормальных воинов они ничего не могут, даже несмотря на то, что обычных воинов мало.

— Но, Эйрих... — с обидой начала Эрелиева.

— Слушай брата, — отрезал Зевта, сидящий рядом с сыном. — Он военный трибун похода, его слово — последнее.

Перечить отцу сестра не смогла, потому с обидой ушла в шатёр, захватив с собой Альбоину.

— Распоясалась совсем... — недовольно посетовал отец. — Ремню бы ей, да нельзя, дева щита, хоть и сопли ещё не все высморкала...

— Будут ей ещё битвы, — вздохнул Эйрих. — Много битв.

К ставке прибыл примипил Лузий Публикола Русс, ныне занимающий непонятную должность вроде как неформального лидера.

— Претор, — стукнул он себя кулаком по груди.

— Русс, — кивнул ему Эйрих, после чего посмотрел на позиции врага. — Судя по всему, они предлагают начать нам.

— Судя по всему, — подтвердил римлянин.

— Первая битва должна быть блестящей и победоносной, — произнёс Эйрих. — Никаких оплошностей, никаких неудач — только полное превосходство над маркоманнами и их кочевыми прихвостнями.

«Оборона», конечно, вышла не очень убедительной, ведь Зевта не сделал ничего, чтобы предотвратить неизбежную теперь битву, но, с другой стороны, Лимпрам повёл себя агрессивно, почти нарушил священные традиции переговоров, а также оскорбил Зевту. Вступают в конфликт указания Сената не впутываться в сомнительные поединки, а также не использовать легион иначе, кроме как для обороны — скорее всего, возможность для наказания консула не будет использована и ему спустят некоторую вольность. Но, скорее всего, сенаторы решат сдвинуть вопрос об «обороне» поближе к реальному обсуждению трактовки, а не оставят её висеть в повестке «как-нибудь потом».

Маркоманны стояли, переминались с ноги на ногу, нетерпеливо ждали начала безусловно ожесточённой битвы, в которой будут решаться вопросы метящего в рейксы Лимпрама и никуда не метящего консула Зевты.

— Я уверен в легионерах, — заверил Эйриха примипил Русс. — Они знают, как убивать, пусть многие из них никого ещё не убивали. Сегодня произойдёт испытание кровью.

— Командуй наступление, — приказал Эйрих.

Примечания:

1 — Свевский союз — древнегерманский союз племён, таких как квады, семноны, буры, маркоманны и гермундуры. Особым единством там и не пахло, потому что те же гермундуры охотно пользовались поддержкой римлян для войн против своих братских племён. Но известно, что когда запахло жареным и римская оборона Рейна рухнула, свевский союз объединился и цыганской шумною толпой почапал в сторону юго-запада, где его никто не ждал. Естественно, свалили не все, а только самые лёгкие на подъём, а оставшиеся сформировали в последующие века швабов (которые суть иное звучание термина «свебы»), тюрингов и прочих, прочих. В общем, да, вроде как германское единство и всё такое, но они чётко делились и определялись между собой, поэтому, когда выгодно, даже выступали друг против друга на стороне врага. Возможно, это показательный пример блестящего исполнения римлянами политики «divide et impera», а возможно, это просто протонемцы были такими неспокойными и обожали повоевать в кровавых междусобойчиках.