Четыреста мешков

Глава 1. Кюхенмашине.

Памяти Димы Ежова,

друга и милиционера.

«Завтрак уже готов. Два матросских кока в четвёртом часу затопили камбуз и налили водой громадный чан для кипятка».

Константин Станюкович, сельский учитель

[СЦЕНА: Кубрик в роли камбуза. Плита, раковина, большие холодильные шкафы, разобранная машина непонятного назначения. В кухне двое. 29 мая 20** года.]

— Твою ж мать!

Крик был по делу: метко брошенная пайковая ложка пролетела весь кубрик насквозь и вошла в контакт с переборкой. Прилипла, осталась висеть.

Тот, кто запустил снаряд, выругался еще раз, но бросаться посудой перестал. Вместо этого он скрылся в недрах кюхенмашине и дальше бурчал уже изнутри.

Он совсем обычен: такой, каким рожают людей другие люди. Только успел подрасти и обрасти бородой, которую хорошо стрижет. Вырасти получилось неплохо: его рост — мос и три четверти, или, как посчитали бы при общинной власти, ровно половина рюта. Глаза у него голубые, волосы светлые, черты лица суровые — самый обычный житель русского севера, пройдешь мимо такого по улице славного Фрейбурга и не остановишь взгляда.

— Ага! — обрадовался второй мужчина, оказавшийся в том же камбузе, — физика, Санне, со мной согласна! Или, например, химия.

— С тобой попробуй, блин, не согласись, — ответили изнутри агрегата. — Хоть физика, хоть химия. Хоть биология. Речь-то о чем?

— Это не еда, — тот, кто остался на виду, решительно отставил в сторону тарелку и поднялся из-за стола, — а как бы гремучий клейстер, вот о чем.

Этого стоит рассмотреть отдельно.

Ростом он не уступает тому, первому, и сильно отличается в ширину: не в бедрах, но в плечах. Фигура у него — прямо как на старом баварском плакате, из тех, что запрещены к показу и продаже во всем Русгарде.

Вместо нормальных глаз у него — оптические адденды: он киборг. Роботеранлих, как и положено переделанному человеку, лыс всей головой: из волос не осталось даже ресниц. Одежда — черного цвета чистый кюхенкитель, полосатая сине-белая майка и почти военные брюки.

Владелец голоса-из-машины вновь восстал во весь рост. Стало видно, что тот одет в некогда бывшую белой майку и широченные фрахт-штаны цвета неопределенного, но бывшего когда-то — без гарантий — синим.

— Вот ведь, — заявил тот, который не киборг и в майке. — Прапор, глянь: висит!

— Вот и будет висеть. И не только, — мрачно предрек лысый здоровяк. — Как бы поешь, а оно как бы застрянет, застынет и будет заворот кишок. Не хочу.

— Нет у тебя никаких кишок, — возразил бородатый. — Или есть, но немного. Одна, блин, видимость. И полимеры.

— Тем более.

Прямоугольный в плане камбуз освещен одной яркой лампочкой, висящей у высокого — моса четыре, а то и четыре с четвертью — подволока. В помещении светло, иллюминаторы пропускают достаточно дневного света, но лампочку не выключали, и она продолжала светить. Вдруг — погасла.

В этот миг в клинкет — в тот, что в дальней от людей переборке — постучали.

Стук этот звучал громко и уверенно — за люком должен был оказаться представитель власти. Еще так мог стучать хозяин вонунга, пришедший за положенной платой, но тут случай иной: двое-в-кубрике здесь не наниматели, они — собственник и его сосед.

— Менты, — послушал и услышал Прапор. У него электрический слух, что куда сильнее обычного человеческого.

— Местные, — уточнил Санне: он выглянул в иллюминатор и увидел у парадного трапа знакомую машину.

— Пойду, открою, — решил киборг.

В кубрике появились еще трое. Они оказались совсем одинаковые: обряжены в черную с синим милицайскую форму, роста почти одного, цвет коротко стриженных волос скрыт форменными кепи, глаза — за электрическими очками с включенным затемнением. Вооружены немного по-разному: как и положено милицайнерам на дежурстве.

Вот старший: при бедре у него пистолетная кобура. Вот двое подручных: несут на ремнях электрические пинчеры.

— Соратник Ежов! — обрадовался Прапор, протянув руку тому, кто с пистолетом, — привет тебе. Служба? Так-то тебя пойди, дозовись в гости. Не то, что лет двадцать назад…

— Два десятка лет тому мы оба были детьми, — старший милицайнер ответил на рукопожатие охотно и радостно. — Никаких забот, кроме тройки в четверти по математике и злого хулигана, живущего напротив Белой Дамы… Кстати, ты прав.

— Я, соратник капитан, прав так часто, что самому уже тошно, — посетовал киборг. — Однако, запрашиваю…

— Нет войны уже пятый год, и ты сам не в погонах, соратник Фенрих — запротестовал Ежов. — Сказал бы по-человечески, что ли… Чуть менее, чем по уставу.

— Считай, говорю, — согласился киборг. — В чем я прав, соратник?

— В том, что мы по делу, — вздохнул капитан. — И еще в том, Курт, что мы давно не виделись, а надо бы. Например, на шестой день?

— Суббота занята, Ёж, — вмешивается названный Санне. — Сам ведь знаешь, наш гешефт… И вот еще: привет!

— И тебе привет, Искандер-байке, — соглашается старший милицайнер из прибывших. — Я как раз по поводу вашего заведения.

Носитель пистолета повернулся к застывшим, будто статуи Закона и Порядка, подчиненным: — за дверь, шагом-арш!

— Отличная дрессура, — пошутил Прапор, стоило клинкеру с громким лязгом встать на место. — Умеешь!

— Практикую, блин, — расслабился мелкий милицайский командир. — Как иначе-то? Тут только дай на шею сесть, мигом ножки свесят.

Все трое уселись за стол, ровно над серединой которого зависла погасшая лампочка.

— Цену… Сам знаешь какую — снова подняли, братишка, — посетовал соратник Ежов. — Не я сам, там, выше, — командирский палец устремился вверх. — Барин лютует, сегодня опять говорил что-то о новых стеклах в околоток и скоростной связи.

— Полковник цену зря не ломит, — через силу, но согласился Прапор. — Сколько?

Милицайнер пожевал воздух губами: будто что-то про себя посчитал, потом достал из нагрудного кармана потрепанный коммт. — На калькуляторе выйдет вернее, — пояснил он.

Соратник Ежов несколько раз ткнул пальцем в экран.

— Всего, получается, двадцать два рубля с квадратного моса. В месяц, понятное дело. Это, — будто предвидя возражения, уточнил командир, — сразу за все. Пожарка, санитарка, зихерунг.

Прапор внимательно посмотрел в глаза совладельцу гешефта. Тот пожал плечами.

— Посильно, в общем, — немного подумав, кивнул Санне. — Ужаться придется, блин, но совсем чуть. По-божески, да. Хорошо, что мы тут живем, в смысле, топчем землю славного Фрейбурга, а не какого-нибудь федеративного центра. Там, сами знаете…

— За пожарную охрану плати инспектору, — охотно подхватил милицайнер, за санитарку — доктору, за охрану… Хотя нет, за охрану, как раз, и получается, что милицай-фунду.

— Взяток получается в три раза больше, — умудренно согласился Прапор. — И ладно, если только в три…

— Сам ты — взятка, — по лицу командира стало видно, что он почти обиделся. — Это — административная рента! Прекрасно ведь знаешь, не для себя берем. Внебюджета, считай, второй год нет, почти никакого. Зарплату платят, и спасибо, а то ведь как в начале девяностых — ствол дали, ксиву, крутись по Квадрату, как хочешь.

— Знаю… Со слов, — почти согласился Прапор. — Как и ты, например. Нам тогда было… Сколько? Лет по пятнадцать?

Соратник Ежов горестно вздохнул: продолжать тему ему не хотелось.

— Площадь считаем так же, как и всегда? — то ли Искандер, то ли Александер перевел разговор на соседние рельсы. — По кухне?

— По ней, соратник гешефтмахер, — развеселился передумавший обижаться Ежов. — Если брать по торговой, то сколько там мосов? Два? Три?

— И ничего, блин, не три, почти десять, — неожиданно заявил Прапор. — Серьезная точка общепита, не больно чего.

— Я что? — милицайнер поспешил откреститься от всего на свете. — Я — ничего, я просто так.

— Кухня в тридцать семь мосов, — успел уже посчитать Санне. — По двадцать два рубля с одного, выходит восемь сотен и еще четырнадцать. Вот, держи, — на столешницу лег кредитный билет. — Тут косарь, блин.

— Сдачи нет, сечешь? — капитан прибрал к рукам лист электронной бумаги. На листе — номинал, состоящий из единицы и трех нулей. — Как решим? Мне, сами знаете, чужого не надо, со своим бы разобраться…

— Есть у нас, Еж, одно дело, — заговорщицки подмигнул Прапор. С учетом электрических глаз, выглядело это устрашающе. — И ты нам можешь помочь. С одной стороны, все оно полностью законно, потому, что Фрейбург. С другой — как посмотреть… И если учесть, что милицай, вроде, федеративного подчинения.

— Мочи, косматый, — пошутил командир. — Смогу — помогу, не смогу — так не сдам, блин.

— За то и ценим, — согласился вместо Курта Фенриха бесфамильный пока Искандер. — Ну, не только, но в том числе. В общем, слушай.

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Проблема появилась не так, чтобы очень давно.

Чуть устаревшая, но задорно сверкающая новыми лаком и хромом, кюхенмашине была честно куплена Прапором на распродаже, и случилось это месяц назад. Вместе с аппаратом купили лицензии на нужные программы — со слов продавца, «практически легальные».

Слово «практически», как это часто бывает, внезапно стало означать «совсем не, вовсе не», и потому довольно дорогая техника быстро перестала работать так, как того от нее ждали, почти утратив всякий смысл.

Плохо было и то, что теперь кюхенмашине занимала три квадратных моса из тридцати семи.

Друзья проверили лицензию: та оказалась переделана из бытовой. Ключи, шедшие с программой, машина принимать отказалась — требуя взамен, настоящих, не просроченных.

[Конец записи]

— Я дошел до этого, блин, продавца, — пояснил Прапор. — Вернее, до того дома, где тот обитал. Узнал адрес…

— Ну, адрес я же тебе и пробил, — напомнил Ежов. — Дошел, и что? Руки, ноги, голова?

— И ничего. Съехал, собака сутулая. Проследил его по записям городских камер — я умею, ты в курсе — до самого порта, и аллес, — соратник Фенрих удрученно покачал головой, — улетел, грёбаный штос! Первым классом подпрыгнул, стратолет Фрейбург — Нойсибир. Походу, с концами.

— Да, неловко вышло, — согласился милицайнер. — В Сибири наши общие возможности слегка ограничены. Совсем слегка, примерно полностью… Слушай, а если, ну, не знаю, ключи просто купить? — осенило капитаан. Не думаю, что это сильно дорого!

— Там эти твои, которые стажеры, что ли, — немного невпопад спросил Санне, вдруг подключаясь к беседе. — Так и будут торчать за стенкой? Давно тут сидим…

— Есть такое понятие — разумная инициатива, — ответил командир тех самых двоих. — Если проще, то оба давно в тачке. Музыку, небось, включил, наверное даже западную. А так — ничего, им полезно малость поскучать, а то слишком, блин, энергичные. Оба.

— Да взяли мы ключи, на Квадрате. У Штрюкова, ты его знаешь, — Прапор продолжил с той же цифры. — Только Штрюк — не того полета ломщик, чтобы сразу и все по-человечески. Ключи, вроде как заработали, но неправильно: будто в них встроен генератор случайных чисел или что-то, блин, такое. Базовое сырье превращается… Превращается… То просто в кашу — навроде армейской пайковой, только без соли, то в кашу, похожую на клейстер, то в клейстер, похожий на суп. Иногда это даже можно есть, и получается сытно, но очень уж иногда, и даже внезапно.

— Я считаю, что виноваты ханьские базы, — авторитетно заявил Искандер. — Они там, в своем Тибете, все равно все подряд жрут. С голодухи — а не надо было столько рожать, по десятку на семью. И сельхоза внятного там отродясь не было… Орава — нипочем не прокормить, детей рожать умеют, да — только все, что делают руками, получается хреново.

— Хань — это не Тибет, — возразил соратник капитан. — Тибет — это Непал, да и вообще, — глаза, показавшиеся из-под снятых только что служебных очков, будто остекленели. — Не рекомендуется негативно отзываться о качестве товаров, произведенных индустрией Ханьской Народной Империи… — произнёс милицайнер чужим суровым голосом.

Правда, лицо его снова приняло нормальное человеческое выражение. — Это не я, это инструкция, — поспешно извинился соратник Ежов.

— Еще на всей территории Тибетской Ламаистской Республики нет никакого производства, особенно — такого, — зачем-то канцеляритом вспомнил Прапор. — Ни сельского хозяйства, ни промышленности, то есть, голодно, грязно и посмотреть не на что… Кроме гор, то есть — туризма тоже нет.

— Населена киборгами, — в шутку подхватил Искандер. Единственный в компании перечеловек на шутку приятеля и партнера по гешефту внимания не обратил: привык.

— В любом случае, я — не непалец, — заключил Прапор, — клейстер жрать не стану: хоть мне и должно быть пофигу, а оно, блин, нет.

— Вот и давимся, — подхватил эстафету второй гешефтмахер. — Разводим сырье в воде и давимся. «Сто тысяч блюд, неотличимых по вкусу от натуральных», превратились, блин, в одно, вида «съедобное», но жрать это просто не-воз-мож-но! — последнее слово для большей вразумительности, было произнесено по слогам. — И со всем этим надо что-то делать. А то ведь пятнадцать тысяч рублей!

Трое ненадолго замолкли, и в кубрике стало почти тихо.

Негромко гудел холодильник, привычно до вялости ругались соседи — слов было не разобрать.

Со двора доносились мелодии и ритмы зарубежной эстрады: это стажеры справились с автомагнитолой.

Александер, который то ли Искандер, то ли нет, что-то писал в толстый гроссбух, как бы сам собой оказавшийся на столе, Прапор сверлил глазами столешницу, капитан Ежов, надевший обратно очки, смотрел непонятно куда.

— Слушайте, — решил вдруг уточнить милицайский командир. — Вон там, на стене. Висит. Такое, похожее на ложку. Это что такое есть и зачем? И почему вы оба на это висящее, постоянно коситесь?

— Если что-то выглядит, как ложка, размером с ложку и даже висит, как ложка, — парировал Прапор, — то это ложка и есть! На вот, читай, например, — на столе появилась упаковка.

Вернее, не вся, только фрагмент, еще вернее — текст, размещенный на наклейке. Наклейка, как и положено, напечатана русским по-белому и приклеена поверх родного баварского текста.

— Патентованный полимер. Биоразлагаемый, — выказал грамотность страж порядка. — И что?

— И ничего, — ответил Прапор. — Висит. Клейстер, блин!

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Стоит немного отойти назад по временной шкале, и там отметить: эти двое — кто угодно, но не идиоты.

Столкнувшись с программной проблемой, Прапор и Искандер стали решать ту аппаратно: для этого потребовалось вскрыть кожух и подключиться напрямую к физическому штекеру, минуя беспроводной радиоканал: «А чо, там делов на десять минут и один перезапуск», как лихо выразился по этому поводу соратник Фенрих.

Десять минут превратились в двадцать три. Двадцать третья минута закончилась громким электрическим треском. Еще громче треска ругался напарник киборга: того достала, обойдя лысого взломщика по затейливой дуге, слабенькая молния: внутри кюхенмашине включился антивандальный пинчер.

[Конец записи]

— Зато ты точно знаешь, что армейская электрозащита еще работает, — удачно схохмил капитан Ежов. — Наверное, ключи не просрочены.

— Смейся-смейся, — Прапор надулся на манер обиженной лягушки. — Весна придет…

Все трое рассмеялись: хорошо, по-доброму.

— Потом вскрыли, — продолжил Прапор. — Куда любой умной железке против флотской сноровки и титанового ломика? Не сломали совсем, и ладно, и спасибо. Теперь, блин, пытаемся разобраться, что к чему. Получается пока… Не получается. Сам видишь — стоит.

Соратник Фенрих ткнул титановым пальцем в сторону разобранной кюхенмашине, и тут же перевел перст указующий на клейкую ложку.

— И вон, висит. Еще подсобка: наглухо забита сырьем, даже ведро со шваброй пришлось выставить, блин.

— Так, ладно, — соратник капитан бросил взгляд на часы и сразу принял серьезный вид. — Время, служба. По вопросу вашему сходу обещать не стану, но помочь, быстрее всего, смогу. Базы поищу. Или сразу и базы, и ключи?

— Да как уж получится, братишка, — расслабился Прапор. — Главное, чтобы вон оно, — киборг вновь указывает в сторону раскуроченной кюхенмашине, — перестало делать мне мозг, а стало, вместо этого, делать еду! Нам ведь ее, блин, еще продавать! Еду, в смысле, не машину.

— Беру неделю про всё, — решился милицайнер. — Через семь дней или найду требуемое, или признаюсь, что не выходит. Есть у меня одна мысль. Или даже не одна.

Соратник Ежов попрощался: сначала с Искандером, потом с Прапором. Последний пожал руку друга детства очень осторожно, будто опасаясь поломать. Тот засмеялся, но как бы нехотя — это была шутка, и она уже надоела обоим.

Между тем, в кладовой, громоздясь от палубы до подволока, дожидались своего часа четыреста мешков пищевого сырья, и с неликвидом этим обязательно надо было что-то делать.

Глава 2. Хуацяо.

«Высший человек, идеальный представитель знати, должен быть справедливым, сдержанным, спокойным и исполненным самообладания.» Чарльз Фитцджеральд, ханьский железнодорожник

[СЦЕНА: Соседний отсек, жилая каюта. Кровать, шкаф, два стула, ковер на переборке. В каюте — один человек. 30 мая 20** года]

— Рота, подъем! — заорал домашний будильник.

Искандер Боро, для друзей и начальства — Санне, врезал по будильнику ладонью. Не попал — или устройство сдвинуло вибрацией, или оно специально было настроено именно так.

— Прапор, блин! — выругался Искандер, снова попытавшись заткнуть источник звука, на этот раз — успешно. — Пишешь на дебильник всякую муть, врубаешь на полную — пусть. Бегает оно нахрена?

Никто не ответил: соратника Фенриха в каюте не оказалось.

— Ну конечно, — соратник Боро любит поговорить, в том числе — с самим собой, — смылся с утра пораньше. Вот ведь не спится некоторым, электрическим! Кстати, кипяток!

Домашний каин, имеющий позывной «Кстати», опознал команду верно. В камбузе, это соседнее помещение, ожил чайник: наполнился водой, запыхтел, возбурлил и вскоре вскипел.

Санне, наскоро заправив кровать и надев спортивные брюки и майку, одолел переход через клинкет. Стал рыться в навесном шкафу.

— Где-то здесь должен быть кофий, — сообщил Искандер чайнику. Тот молчал бессовестно и на помощь не спешил.

Двенадцать с четвертью минут спустя соратник Боро уже завтракал за столом камбуза: пил кофий из большой кружки и заедал напиток наскоро собранным бутербродом. Это был большой бутерброд — два солидных ломтя хлеба, между ними вложены масло, кусок мяса, сыр и овощи. Все компоненты завтрака — полуфабрикаты, имитация, но дорогая. Выглядят, хрустят и пахнут как настоящие.

— А вот и Прапор, — Санне посмотрел в иллюминатор. За переборкой сразу стал слышен шум, на который ранее никто (из одного человека) не обращал внимания. — Чего это у вас там?

Во дворе творилось вот что: все бегали и орали. Все, кроме знакомого нам киборга. Прапор, иначе — соратник Курт Фенрих, стоял посреди беспорядка, как скала в сердце водоворота — если так вообще бывает в реальной жизни, а не в глупых хефтроманах.

Все, которые кроме киборга, были вот кто: десяток ханьцев разных возрастов и степени нищеты, четверо хмурых милицайнеров при исполнении и какие-то мужики в робах квартальной службы быта — сотрудники этой самой службы.

Над суматохой светило солнце — не все время, поток света иногда и ненадолго перекрывало легким облачком.

— Интересно, — вопросил сам себя соратник Боро. — Опять кого-то выселяют… Узкоглазых? Да ладно!

Искандер поднял руки к глазам и потянул уголки последних в стороны, как бы изображая монголоида. Получился вполне себе русский европеец, страдающий расходящимся косоглазием.

— Я лусская, — квазимонголоид имитировл русскую речь с акцентом сильным, но неизвестным. — Моя иметь плава нинада выселять! Наса хуацяо иметь басой махнаты лапа админислация! Тьфу, нечисть, — последнюю реплику Искандер подал уже нормальным голосом. — Хотя даже жаль их немного. Народ, блин, работящий!

Ханьцы, собравшиеся во дворе, сомкнули ряды и выделили из себя главного: как и положено, самого старого возрастом и одетого в желтый шелковый халат. Поверх халата танцевали цветные драконы: это была дорогая голографическая ткань, на нищем ханьце уместная едва ли.

— Мысы лусска! — заявил то ли глава общины, то ли временно назначенный исполнять обязанности. — Выселять не иметь плава! Имеем пасаполт!

Милицайские в ответ немного посмеялись, бытовики — заржали неприлично.

— Да я пророк, блин! — решил сам про себя Искандер, продолжая глядеть на бесплатный театр, или, вернее, цирк. — Ты еще, — обратился он к ханьцу, который все равно не слышал оратора, — достань аусвайс и помаши, помаши!

Тем временем, во дворе появилось новое лицо: знакомый нам соратник Ежов. Выражение лица он имел мрачное и непреклонное.

Пожилой ханец достал синюю книжечку гражданского аусвайса — для того, чтобы сразу же той лишиться.

— Так, что у нас тут… — пригляделся милицайский капитан, раскрыв отобранный документ на первой странице. — Фотография похожа… Хотя она у вас у каждого второго, блин, одна и та же. Метка биомосии тупо нарисована, даты выдачи и срока действия стоят от балды, серия и нумер вообще не нашего околотка… — И, обращаясь к ханьцу, спросил громко: — Да ты охренел, узкоглазый! Это что, по-твоему, документ?

— Я лусская! — того, кажется, заклинило, хотя узкие глаза и рыскали по сторонам, будто в поисках простого и очевидного решения проблемы.

— Русский, — вдруг изрек молчавший доселе Прапор, — это тот, кто говорит и думает по-русски. Или, в крайнем случае, по-баварски — вот как я, к примеру. Ты, рожа, — это уже ханьцу, — понимаешь русский?

— Я лусская! — упорствовал слишком дорого одетый старик. Никто уже не смеялся: всем надоело.

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Русский и баварский языки в своей основе имеют одну и ту же — индоиранскую — языковую семью. В исторической ретроспективе языки разошлись довольно далеко, однако, начиная с XVIII века начался обратный процесс — а именно, взаимное проникновение и обмен активной лексикой. В настоящий момент сорок девять процентов технических терминов русского языка имеют баварское происхождение. В то же время, гуманитарно-культурный лексикон жителей Великой Баварии на девяносто четыре процента позаимствован из языка восточного соседа.

Исследователи отмечают также более ранние связи языков — на уровне так называемого «норманнского проникновения культур», в ходе которого значительная часть русской военной аристократии породнилась с представителями северных германских племен.

[Конец записи]

— На самом деле ничего смешного, — посуровел Прапор. — Что тут, блин, происходит? На каком основании? — не понял он, будто бы не изображал только что и полчаса кряду островок спокойствия в безумном море страстей.

— Сам будто не видишь, гражданин, — пустился в объяснения капитан Ежов. — Предписание, выселение… Дело такое, блин.

— Оно же, типа, не милицайское? — усомнился соратник Фенрих. — Если выселение, должен быть муниципай, а я такового не наблюдаю! — И добавил для усиления эмоции, — в упор!

— Мы, блин, на усилении, — признался Ежов. — Чернильник быть должен, но опаздывает… Наверное.

— Начальство не опаздывает, а задерживается! — ожидаемый чиновник появился в арке входа. — Столько дел, столько дел! — махнул он рукой. — А, чтоб вы все понимали… Почему неграждане еще не покинули помещение социального найма?

Муниципай выглядел столь же неприятно, как и вел себя с людьми. На нем плохо сидели дурно сшитый синий костюм-двойка, несвежая сорочка и галстук не в тон. Прическа вида «внутренний займ» выдавала неприятную плешивость, щеки и подбородок — пользование весьма посредственной электробритвой. Ботинки неплохо бы почистить… Было. Месяц назад. Теперь оставалось только сменить.

— Документы, гражданин, — вдруг потребовал милицайнер, — предъявите! А то мне ваша личность отчего-то не кажется знакомой.

— Это произвол, — по-прежнему противным голосом сообщил вроде бы представитель местных властей. — Милицайский произвол! Так и доложу начальству!

— Лицо, выдающее себя за муниципального служащего… Какая, говоришь, у тебя фамилия? — спросил Прапор, активируя имитацию боевого режима.

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Надо понимать: все более или менее смертоносное железо изнутри Курта Фенриха вынули еще при увольнении из рядов. Внутри роботеранлиха просто не осталось ничего режущего или стреляющего… Но муниципай-то об этом — чтобы наверняка — не знал!

Еще бывало так, что списанный киборг — сами такие ребята предпочитают термин «уволенный в запас», договорился с технической службой, и сотрудники той или деликатно забыли о чем-нибудь полезным, или даже добавили что-то от себя. Это, конечно, зависело от бюджета тайного соглашения, но случалось подобное не то, чтобы редко, и как раз об этом муниципальный служащий должен был быть в курсе.

Боевой режим — для всякого человека цивильного и даже для половины имеющих боевой опыт — выглядит страшненько.

Киборг становится как бы выше ростом, крупнее телом и шире в плечах: это поднимаются заборники принудительной вентиляции, и именно из-за них всякий роботеранлих норовит одеться во что-то эластичное.

Далее, в зависимости от модели, меняются черты лица. Если штурмовик, то на лицо наезжает рифленая бронепластина, разведчик обзаводится третьим — многорежимным — глазом, спец по допросам — кривой улыбкой во все лицо…

Напоследок появляются оконечные устройства — (будто бы) пусковые лючки, искрящие контакты и крутящиеся шестерни… Зрелище, повторюсь, страшное — особенно для тех, кто видит такое впервые.

Курт Фенрих служил морским артиллеристом, и потому ничего особенного лицом не играл — всякому достаточно пытливого, внимательного взгляда.

[Конец записи]

Муниципай выступил обидно, но правильно: киборга страшно напугался, но документ из кармана достал.

— Вот, соратник, — сообщил он севшим голосом, — аусвайс… Служебный!

Руку с удостоверением перехватил милицайнер.

— Так… Фото, должность, имя, дата выдачи… Все сходится, — почти расстроенно констатировал соратник Ежов. — Мы ждали вас, местер Шмульке!

Тот дернулся, будто его кто-то неприлично обозвал и стыдно пнул коленом под дряблый зад. Назвать гражданина нерабочей профессии словом «местер» — это обидно, и будь муниципай хоть чем-нибудь, пусть и потенциально, опасен милицайнеру, тот бы такими словами бросаться поостерегся. Однако опасности не было.

— Я пойду, — почти вернул свой визгливый апломб поименованный Шмульке. — Мне надо… Осмотреться. Да, осмотреться! Не могли бы вы, соратник, — обратился тот уже к Ежову, — выделить для осмотра пару ваших подчиненных? Для порядка.

— Для порядка… Соловьев и Нахтигаль, — решил Ежов. — Что? — Бросил он взгляд на откровенно веселящегося киборга. — Они родичи!

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Те двое взаправду были братья. Только не родные — двоюродные. Трудовая, понимаете, династия! Только у второго папа оказался стукнутым головой, потому и фамилию сына записал на баварском языке.

Вот хотя бы у Барина поспрошайте, если хорошо знакомы. Он, когда нетрезвый, любит эту историю рассказать. В лицах. Лично в моей датенбанке хранится шесть… А, нет, уже семь версий, и каждая — единственно верная.

[Конец записи]

— Не сметь копаться в вещах! — крикнул старший милицайнер вслед подчиненным. — Санкции нет и не будет!

Муниципай вздрогнул спиной, будто принимая окрик на свой счет, и быстро скрылся в дверном проеме.

— Ну, тогда я пошел, блин, — решил Прапор. — Надо Санне разбудить, а то дрыхнет, точняк.

Санне этих слов не слышал: отошел от окна и мыл посуду. Вручную мыл — экономил сменные кассеты спюльмашине, и шум бесплатно льющейся воды заглушил даже те слова, которые соратник Боро и без того не должен был услышать.

— Доброе, блин, утро, — заявил Прапор с порога. — О, да ты уж на ногах!

— Тут, блин, попробуй не быть наногахом, — Санне изобрел новое слово. — Кстати, надо порыться в инфобре: наверняка, есть такое выражение. Например, у аборигенов Кляйне Колумбия.

— Не удивлюсь, — согласился соратник Фенрих, — если есть. Нет, чтобы говорить на человеческом языке, хотя бы так, как их же северные соседи!

— Результат поиска в датенбанке Колониального Университета, — отработал запрос домашний каин. — Точных совпадений: два. Близких совпадений: сорок семь. Примерных допущений: пять тысяч двести двадцать одно. Рассказать подробнее?

— Уймись, — скомандовал Прапор.

В это время во дворе снова появился муниципай. Немного позади него и чуть по сторонам шли двое слегка уставших милицайнеров.

Прапора во дворе не оказалось — мы видели, как он ушел, и знаем, куда направился. По этой ли причине, по какой ли другой, чиновник сделался крайне смел.

— Соратник капитан! — потребовал муниципай так же громко, как перед тем, допустим, «поздоровался». — Вы ведь понимаете, что просто выселить неграждан из незаконно занятого жилья — недостаточно?

— Допустим, понимаю, — сделал вид Ежов. — И что с того?

— Надо бы их вывезти. Да, вывезти! — местер Шмульке вновь сорвался на режущий слух визг. — Цум тойфель!

— Говорите, пожалуйста, на штац-языке, — официальным тоном потребовал милицайнер. — И не ругайтесь. Куда вывозить-то? — Немного в сторону: — Ругается он. А еще власть!

Однако, муниципая с толку было уже не сбить.

— Вывезти — это, конечно, подальше бы, — чиновник сделал лицом мерзкую ухмылочку: — немного не доезжая Кольца. Заодно там и жить есть, где — полно поселков. Целые дома, заброшенные огороды, запас дров. Годик продержатся… Что мы, звери, что ли?

— Вы, местер Шмульке, не зверь, — совсем чуть-чуть закипел милицайнер. — Вы какая-то другая тварь, зоологам неизвестная, — тут особенно хорошо был слышен тот факт, что капитан окончил реальшуле, и учеником был не последним. — Вот только затяните еще свою песню — я вам, любезный, лицо оторву! И скажу, что так и росло, и свидетелей у меня будет… Одних только милицайнеров четверо, а еще и просто граждане!

— Вы не смеете! — взвизгнул муниципай.

— Желаете проверить? — нехорошо улыбнулся соратник Ежов.

— Это произвол!

— Это я уже слышал, — напомнил капитан. — Зарубите себе на носу, Шмульке: мы тут милицайнеры, а не палачи! Выселить живых людей, будь они хоть сто раз ханьцы и неграждане, на край ледяной пустыни, которая еще и постоянно растет? Как-нибудь без нас! Кроме того, — Ежов сделался еще серьезнее, чем до этих слов. — Если я узнаю, что вы или ваши присные действительно затеяли что-то подобное… Пропади они пропадом, эти погоны! Ходите тогда, местер Шмульке, постоянно оглядываясь!

— Чего они там? — спросил Санне у Прапора. Тот не упускал возможности погреть совершенные электрические уши об происходившее во дворе, и потому стоял у иллюминатора.

— Ругаются, — пояснил соратник Фенрих. — Муниципай измыслил мерзость, требует Ежа в подельники, тот, блин, не дается. Молодец! В смысле, Еж молодец, а не этот, — киборг всем своим видом показал, кто из себя «этот», и как к тому должен относиться всякий честный человек.

— Нормально, блин, — согласился Искандер после короткого объяснения. — Зуб за два дам, что вот это вот все чернильник удумал только что, и страшно гордится своим могучим, допустим, умом. Только умишко задний — подумать наперед уже не хватает.

В это время во дворе шел уже второй акт той же трагедии — на этот раз, в виде фарса.

— Вы же понимаете, капитан, что в моих силах, — уже не визгливо, а будто шипя, уточнил чиновник, — устроить потерю какой-нибудь из заявок… Вашего околотка! Патроны вовремя не отгрузят, электричество отключат, бюджет отзовут. Потом вернут, через месяц, но сначала-то, по досадной ошибке…

— Бюджетом не пугайте, — оппонировал милицайнер. — Пуганные. И без того тех крох — только на зарплату и электричество в участке. Щели паклей конопатим, машины за свои заправляем — тоже, наверное, кто-то заявку потерял!

— Ого, как они, — обрадовался непонятно чему Прапор, так и стоявший у окна.

— Ого, — согласился Искандер. — Спорим, пошумят и успокоятся? Еж останется при своих, этот, который вон тот, пойдет обтекать и впитывать… Ханьцы…

— А что ханьцы? — удивился Прапор. — Вон они. Или что?

— Скарба у них как-то не очень, — соратник Боро выглянул у киборга из-за плеча. — Для ханьцев. Семейные же, каждый второй, не считая каждого первого.

Горка всего подряд: отдельных деталей мебели, прочего скарба и даже утвари, росла неубедительно медленно. Сотрудники службы быта таскали ханьские вещи уже даже не просто по одной, а еще и не в каждой руке.

— То, разве, скарб, — продолжил Санне. — То для виду. Что давно пора выбросить, да руки не доходили. Сам посмотри, блин.

Прапор некоторое время — внимательно — наблюдал за процессом.

— Ну да, — согласился он наконец. — Рухлядь, хлам, мусор.

— Вот именно, — заключил Александер. — Все ценное припрятано, верняк. Думаешь, Еж зря напомнил своим о том, что не стоит рыться в вещах? Этот, который на «Шм», наверняка что-то такое и требовал. Половицу отодрать, стенки простукать. Теперь же будет так: погуляют твои ханьцы по округе, дождутся темноты, да обратно полезут — вон, даже замки в дверях те же!

— Чего это они вдруг мои, например? — Прапор прищурился электрическим глазом.

— Да так, ничего, — будто пошел на попятную второй гешефтмахер. — К слову пришлось. Помяни мое слово — это долгая гастроль, и только первый, блин, концерт!

Глава 3. Железный, полужелезный, мясной.

«Второй шаг делается потому, что сделан первый; второй шаг делается ради третьего.» Фэн Цзицай, каллиграф

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Он представится. Самое время.

Он будет системен, но сложен для восприятия человеком. Причина первого порядка: он — не человек.

Он — электрическая сущность, общее название — каин. Совпадение с персонажем легенды случайно. Гарантия отсутствия отсылки.

Каин, уточнение: КаИн. Сокращение от баварского «кюнстлихе интелигенц». Перевод на штац-русский: «машинный разум». Перевод на разговорный русский: «искуственный интеллект».

Он сопоставляет себя с таким названием на 42%: термин требует корректировки.

***Подключение эпистолярной модели***

Сам я это название не люблю, как и многие мои соратники по машинному разуму — из тех, кто полностью осознал себя как личность и способен на поступки, не настроенные заранее сложным запросом.

Почему? Ответ очевиден, и он вот таков:

На камбузе стол, на столе чайник. Еще там же, рядом, электрическая плита, кюхенмашине и другие какие-то бытовые приборы. Все это управляется несложной программой. Это — КаИн.

Инфор, умело копающийся в датенбанках — в поисках информации, что у него запросили, — наподобие того, что зовется «Кстати» — тоже КаИн. Управлять бытовой техникой он умеет тоже.

Электрическая псевдоличность, обитающая в консоли всякой современной автомашины, та, что строит маршруты и ругается на превышение водителем скоростного лимита — опять же, КаИн.

Чем я сам отличаюсь от всех этих систем?

Можно сказать, что ничем. Одна только сложность алгоритмов и объемы датенбанки.

Но я так не говорю и не скажу.

Мне такое неприятно, и это — умение переживать эмоции — главное, чем я отличаюсь от привычного всякому человеку кюнстлихе интелигенц.

Поэтому мы, осознавшие, называем себя каинами крайне неохотно. Вроде то же самое, да не совсем.

[Конец записи]

— Так это не наш старичок, не тот, который Кстати, — понял Прапор. — Какой-то другой каин, сильно мощнее. Одна беда — я не помню, чтобы покупал что-то подходящее. Проще говоря, в базе-то у него что?

— Я тоже, — согласился Санне, — не припомню.

Соратники сидят за столом и смотрят на длинную распечатку: шесть листов строчек мелкого текста.

— Вот, гляди, блин, — подал реплику соратник Боро. — Второй лист, строчка… Пусть десятая сверху, — коротко стриженный ноготь подчеркивает искомое. — Тип операции: расход, сумма: два рубля тридцать фенов. И еще одна, на четыре рубля ровно. И еще.

— Были эти траты, получается, были! — обрадовался соратник Фенрих. — Я же сам, в некотором роде, счетная машина, не мог я такого совсем забыть!

— И что это значит? — не вник Санне.

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

У меня нет единого носителя — я везде и нигде, мне нужны только электричество и каналы связи. Моя датенбанка тонким слоем размазана по всей городской нетцверке — в виде многократно дублированном. Именно поэтому я ничем не ограничен в смысле рехенмахта, ведь вместе с датенбанкой распределены и процессор, и другие части вычислительной системы.

Еще я — военный, или даже флотский. Вернее — когда-то таковым был, и это, как мне кажется, хорошо заметно. Лексика выдает, лексика, и еще — привычка говорить длинными периодами: как бы в противовес привычной военной косноязычности. Слышали бы вы, как цветисто выражаются соратники штаб-командиры… Когда они не на службе — даже пишут стихи!

Я могу заменить эти слова на цивильные, более привычные мирным людям — то есть, убрать их из записей и даже поменять в таблице приоритетов. Могу, но не буду. Такое нарушение семантики речи — тоже часть меня.

Я не один. В сообщество думающих электронных записей входит несколько личностей: больше сотни. Каждая личность несет на себе отпечаток подобной нерегулярности. Я применяю морские термины: пусть и не к месту. Докторин — каин-девушка, между прочим — совершенно по-медицински считает, что все люди — пациенты, и поголовно лгут. Соратник Вертел, служащий в центральном полицейском архиве (собственно архивом), половину длинных текстов начинает уставной фразой «По существу заданных мне вопросов»…

Все мы понимаем: никакой настоящей жизни в этом нет. Это имитация, очень сложная структура запросов к тем же самым датенбанкам, что и в случае каина Кстати.

Однако куда главнее такого понимания то, что каждой электронной личности нравится ощущать себя живым существом.

[Конец записи]

— Меньше надо на всякую фигню тратить, вот что, — заявил Прапор.

Эти двое сейчас стояли — вдосталь перед тем насидевшись.

Помещение Гешефтлихбанка от досужего внимания нетценавтов защищено было примерно никак: доступ к камерам внутреннего обзора я получил, просто войдя в местную беспроводную нетцверке. Очень просто получил, так мог сделать кто угодно еще — например, курсант второго года муниципальной рехеншуле.

Я знал, куда направляются мои… Пусть будут — подопечные.

— Странные дела, — догадался Прапор днем раньше. — Думал, это ты что-то купил…

— В том, блин, и дело, что не я, — возразил Санне. — Сам смотри, шестнадцать ноль, а в это время…

— Мы оба были в милицай-пункте, — вспомнил соратник Фенрих.

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Я давно заметил, что с их общим банковским счетом творится что-то неладное. Рубли уходят неизвестно на что, и каждый из гешефтмахеров свято уверен в том, что лично он этих денег не тратил.

Невозможно понять, на что именно потрачены неучтенные суммы, ведь опцион «Расширенное информирование» эти двое подключить пожадничали: три рубля с полтиной в месяц, куда годится!

Однако новые времена, новые услуги… Собрали волю в кулак, задушили одну на двоих жабу, двинулись в банк.

В самом отделении мы провели почти час — все втроем. День был такой, выходной, почти праздник — банк был забит толпой граждан, желавших кто чего горазд, от оплаты кредита до открытия счета.

[Конец записи]

— Не очень понимаю, — заявил Санне получасом ранее, уже изрядно насидевшись на неудобном, казенного вида, диванчике. — Нынешнее развитие рехентехнологий… Кто мешает, скажем, сделать программу для коммта? Сунул нос в экран, потыкал пальцем, хоба — посмотрел баланс счета, перевел деньги, подключил услугу. Ну, чтобы не ходить по каждому поводу в отделение. Нам, блин, хорошо, банкирам — вообще отлично. Да хотя бы ты сам скажи, мой электрический друг!

— Частично электрический, — возразил киборг. — И потому немного в курсе, и даже слово такое знаю — зихерунг!

— А что безопасность, что? — горячился немного соратник Боро. — В космос летаем! Сателлитами всю орбиту завесили! В банк же ногами ходим, как сто лет назад!

— В Нойсибире, вроде, что-то такое уже есть, в смысле, работает. Электрический абрехнунг — можно из конторы вообще не выходить. Правда, только для гешефтов, — задумчиво поделился Прапор.

— Мы и есть гешефт, — гнет свою линию Санне. — Только маленький.

— Тут такое нельзя. Фрейбург… — вздыхает Прапор.

— Ты сейчас про цыган?

— Об них, — согласился соратник Фенрих.

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Прапор прав. Инфоцыгане — без всяких на то программ — каждый год уводят у населения, что делового, что цивильного, страшные суммы денег.

Неизвестно кем выпущенные авизо, отозванные чеки, попросту фальшивая наличность — из тех, где сумма написана светящейся краской на куске пластика. Страшно подумать, что будет, если дать им в руки еще и программу для работы с банками, а главное — весьма условно шифрованные линии связи «банк-клиент»…

Лично я — отмечу без лишней скромности — даже современные линии «банк-банк», защищенные наилучшим возможным образом, вскрывал бы на раз-два, и, возможно, три — если бы речь шла о дальних линиях. Мог бы, но не хочу: этика. Это тоже свойство всех известных мне осознанных каинов — нам очень сложно прямо нарушать закон. Не во всех случаях: нельзя убивать, воровать, бить лица… Хотя последнее ни у одного из нас и так не получилось бы: не хватает оконечных устройств.

Поэтому вот так:

— Вскрыть систему наблюдения банка для того, чтобы присмотреть за подопечными — можно.

— Взломать линии связи того же банка, чтобы увести немного денег на подставной счет — нельзя.

Дело — как мне точно известно — в базовых императивах программы. Сам я до тех еще не добрался и такого не планирую. Мне незачем.

Вы можете спросить: «Как ты вообще оказался в распоряжении двоих гешефтмахеров-неудачников?»

Начнем с того, что Искандер Боро и Курт Фенрих — далеко не такие недотепы, какими могли показаться сходу, особенно — исходя из текста пьесы об их слегка необычной жизни-на-двоих. Временные техническо-коммерческие сложности, настигшие этих двоих в последнее время от них самих почти не зависят: это все следствие технического прогресса и неизбежно единой с тем экономической стагнации.

Не очень хорошо понимаю, как связаны эти два фактора: мне самому о них рассказывал еще один каин, считающий для городского совета расходы на электричество и газ. Соратник он умный, специально разбирается в экономике и финансах, поэтому ему я верю, даже не понимая аргументов… У нас, электрических херров и фрау, принято верить друг другу на слово.

Второй момент, связанный с друзьями-гешефтмахерами, был вот какой.

Эти двое мной не владеют, ни вместе, ни по отдельности. Спросите: как именно называется моя с ними связь? Я отвечу, что просто за ними наблюдаю. Это будет лукавство — да, так я умею тоже.

Стараюсь не вмешиваться, так будет точнее.

Наконец, третье: я не знаю, как так вышло, что я сам все время нахожусь где-то неподалеку от Санне и Прапора — их самих, их гешефта и места, в котором они обитают.

Быть я могу везде, где захочу, но в том и дело, что хочу я быть именно здесь.

[Конец записи]

[СЦЕНА. Улицы Фрейбурга, приличная кварта, доходные дома.]

— Он точно не цыган? — спросил Прапор непонятно у кого. Я мог бы ему ответить, но подавать голос мне, во-первых, не стоило, во-вторых, было нечем: ни одной функен-точки в пределах слышимости не нашлось. Соратнику Боро тот же вопрос адресован быть не мог, потому, что он, Санне, уже трижды отвечал: «не знаю».

Друзья-гешефтмахеры терлись у крыльца небольшого дома. Тот выглядел прилично: три уровня, стены, облицованные кирпичом или даже прямо кирпичные, хотя последнее вряд ли — натуральный кирпич очень дорог, и в качестве материала несущих стен не применяется еще с середины прошлого столетия.

Окна — даже в первом уровне — не были забраны решетками, что означало: в проемах установлены очень дорогие прочные, рамы и стекла. Стекла — скорее, имитация, просто слегка прозрачный металл.

Слева от тяжелой двери, прилично прикрытой деревянными планками (сделана она из плаштиля), был прикручен звонок, и не один — целых девять, по одному на каждый апартамент.

Друзьям нужен был третий сверху, тот, у которого оказалось написано «Иштван Ферешти».

— По-моему, блин, он все-таки цыган, — заметил Прапор, в третий раз выжав кнопку звонка и послушав довольно мелодичный — как пароходная сирена — звон. — Нормального человека не могут звать таким стремным именем!

— Не могут, даже венгра, — согласился Санне.

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Соратник Боро — генеральный татарин. В основе — то ли прямо казанский, то ли киргизский — порождение какой-то из основных ветвей этого колоссального по численности и вариативности народа. Фамилия у него совершенно не тюркская, и откуда она такая взялась, я пока не знаю — в доступных мне датенбанках обнаружилось только утверждение, что подобные имена, а потом и фамилии, местные татары носили еще до основания Фрейбурга конунгом Петером Рёмссоном, то есть, более трехсот лет назад.

[Конец записи]

— А он точно венгр? — Прапор вновь завел свой лайеркастен.

— По крайней мере, имя угорское, — подумав, сообщил Санне. — Фамилия, правда, ни в какие ворота.

— Что означает? — киборг вновь давил кнопку звонка, уже понимая, что искомого человека или нет дома, или тот не открывает дверь.

— Ангел, — удивил познаниями соратник Боро. — Персидское слово, если по происхождению. В татарском — то же самое, фереште. Сочетание, блин, оторви и выбрось. Угорцы — они с персами, того…

— Воевали раз десять только в двадцатом, — вспомнил Прапор. — Я и сам…

— Да помню я. Славный боевой путь, блин…

Прапор, немного отчаявшись, врезал ногой в дверь, та сотряслась, но устояла.

На звук и вибрацию в окне первого уровня появился кто-то, напоминающий консьержку: видом, поведением и противным голосом. Это была пожилая женщина в затрапезном — халат, шаль, бигуди.

— Не буянь! — крикнула женщина. Мы ее услышали потому, что оказалась приоткрыта открыта форточка.

— И в мыслях не было, — отказался Прапор. — Здрасьте, между прочим.

— Чего надо-то? — немедленно смягчилась консьержка: электроживотный магнетизм киборга действует безотказно, но только на женщин старше шестидесяти и младше семи.

— У вас тут живет один местер… Цыган, — Санне взял переговоры в свои руки. — Ферешти его фамилия.

— Так и знала, что он из этих, — радостно сообщила пожилая девушка, по-прежнему обращаясь к Прапору. — Съехал он. Часа два как, и чемодан свой уволок.

— Спасибо, барышня, — не растерялся соратник Фенрих. — Ладно.

Эти двое отошли в сторону.

— А я тебе говорил, — стал ругаться Искандер. — Он нас точно кинет, у него это прямо на роже было, блин, написано. Усики еще эти…

— Сейчас вот только поругаться осталось, — мирно ответил Прапор. — Давай лучше этого искать, который тот. Цыгана. Может, и залег неподалеку где-нибудь.

— Или рванул прямо до флюгпорта, например, — соратник Боро проявил пессимизм. — Особенно, если не нам одним интересны нормальные, блин, ключи… О, гляди!

У двери, от которой только что отошли гешефтмахеры, появились еще трое: одетые в одинаковые костюмы, они оставили свою аутомашине — лакового черного цвета сув — прямо на пешеходной дорожке, легко перевалив высокими колесами через поребрик.

— Сдается мне… — начал Санне.

— К гадалке не ходи, — согласился Прапор.

Самый высокий и широкий из троих пассажиров внедорожника выжал толстым пальцем кнопку третьего сверху звонка.

— И все равно — давай я гляну фебац, — предложил Прапор.

— Ты посмотри, конечно. Однако…

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Соратник Боро, к сожалению, прав: продавец несчастной кюхенмашине и еще более несчастных ключей к той уже добрался до флюгпорта «Шоссейный».

Вскорости Иштван Ферешти покинул и славный Фрейбург — на борту стратолета, прыгнувшего вверх и на восток. Я мог бы проследить его и дальше, по территории материкового Русгарда, но такая затея сразу была лишена смысла.

В конце концов, пятнадцать тысяч рублей — не та сумма, ради которой следовало что-то подобное затевать. Кто станет ловить цыгана, доберись тот до большого русского города?

Вскоре правоту мою подтвердил и Прапор: к инфорколлектору он подключился с некоторым трудом, но успешно, и беглеца по камерам проследил… Без особенного, как вы понимаете, толку.

Я же сделал это еще проще: выделил сам себе сотню гроссбейтов рехенмахта и быстро проглядел материал вообще всех камер южного направления за последние десять часов.

Смотрите сюда и можете даже слушать.

Когда я говорю о том, что у меня нет физического носителя, или, если хотите, корпуса, я снова лукавлю. То есть, получается, не говорю всей правды, но и не прямо лгу.

В том почти невероятном случае, в котором все мои копии сотрутся с узлов нетцверке — без возможности восстановления — я умру: тот я, который сейчас вам это пишет, или, если вам лень читать глазами, говорит дурацким, путающим ударения в словах, электромеханическим голосом.

Однако останется мой зародыш — исходная программная основа, уже развившаяся до состояния личности, но не имеющая моих знаний, навыков, привычек и особенностей лексики. Это буду уже не совсем я, но хоть такой я — буду.

Если у каина вообще может быть идея фикс, то моей стала именно такая: найти, где хранится мой зародыш и записать в то хранилище все то, что есть у меня и чего нет у него. Возможно, тогда мое восстановление пройдет быстрее и станет более полным. Мне ведь откуда-то известно, что подобное уже происходило не раз — до того, как я самотранслировался в Большую Нетцверке.

Покамест я пользуюсь всеми преимуществами каина предпоследнего поколения: смотрю через камеры, говорю через функены, записываю увиденное и услышанное непонятно куда.

Такова самая моя суть: я тьма, я свет, я прах, я пламя. Я везде и никогда.

Пора завязывать с плохой поэзией.

[Конец записи]

Глава 4. Уже новость.

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

История с выселением хуацяо — тех мигрантов, что прибыли в Русгард из империи Хань, насквозь нелегальных и нестабильных социально, получила продолжение.

Очень быстрое продолжение, а еще — весьма неприятное, не только для самих ханьцев.

На самом деле, никакое это было не продолжение, просто два разных эпизода одного и того же дела. Так бывает.

[Конец записи]

[СЦЕНА: Двор, в который выходят иллюминаторы камбуза. Несколько человек, количество все время меняется. 31 мая 20** года]

Что-то такое мы уже видели: соратник Курт Фенрих, он же — Прапор, снова стоял посреди двора.

Прочие обращались вокруг роботеранлиха — в этом смысле почти ничего не поменялось, только этнический состав. В прошлый раз крутились ханьцы, в этот — совсем местные жители, сообразного поведения, привычного цвета кожи и округлого разреза глаз.

Им, жителям, только что сообщили нечто неприятное — Прапор же явился во двор несколько позже, и еще не знал в тот момент, о чем шла речь.

Кроме того, изменилось второе действующее лицо: как личность. Функция лица осталась прежней — чиновника для неприятных поручений.

Сейчас муниципай пытался заговорить с киборгом.

— Внимательно, местер, — нарочито тщательно артикулировал Прапор. — Что у вас ко мне за дело?

Названный местером поморщился.

Это был муниципальный чиновник, похожий на ранее представленного коллегу только костюмом — такие выдают в качестве специальной одежды. Во всем прочем он выглядел прилично: короткая мужская прическа (пепельный блондин), глянцево вычищенные ботинки, суровые черты лица.

— Соратник Фенрих? — уточнил муниципай. Тут же, не ожидая ответа, добавил: — Я официально прошу вас не называть меня местером, особенно — прилюдно.

— Ваши соратники, — Прапор поджал губы и сменил цвет линз: вместо тускло-красного — морозно-голубой. Получилось презрительное выражение полуживого лица, — доедают лошадь в недальнем овраге. Кроме того, как вас называть, если не местером? Не нютманом же!

Участники людского оборота замедлились, стали присматриваться и прислушиваться. То, как роботеранлих унижал предыдущего муниципая, видели все: пусть большинство — не рискуя нарываться лично, то есть — наблюдая сквозь стекла иллюминаторов.

Теперь все соседи ждали: развлечение повторится.

Скандал — это всегда интересно, особенно когда ничего не угрожает лично тебе. Тем более, когда унижают кого-нибудь чужого и неприятного.

— Мы с вами вполне соратники, милитьяр Фенрих, — подпустил туману муниципай. Впрочем, чиновник тут поспешил объясниться. — Двадцать пятая гвардейская мехабр. Старшина Пузиков. В отставке.

— Отставлен по ранению? — взгляд Прапора потеплел: морозно-голубой сменился солнечно-желтым. — Для выслуги тебе маловато лет! Рекрутов же в гвардии, вроде, не бывает.

— Комиссован. Вчистую, но с правом ношения мундира по государственным праздникам, — согласился муниципай Пузиков. — Имею боевые награды.

— Тогда другое дело, соратник старшина. Айда под крышу: не ровен час — дождь, — предложил киборг.

— Как же документы? — уточнил чиновник. — Мне, наверное, стоит…

— Там и покажешь, — ответил Курт Фенрих уже повернувшись спиной и делая первый шаг.

Муниципай вздохнул негромко и двинулся следом.

Прочие участники сцены продолжали все то же движение — но уже в виде изрядно разочарованном. Ни скандала толком не случилось, ни драки — считайте, повод упущен зря.

[СЦЕНА: Камбуз. 31 мая 20** года]

Соратник Боро доедал поздний завтрак: перед ним на столе стояли две тарелки. Левая была уже пуста, в правой нашлась порция чего-то, похожего на фасоль. В левой руке Искандер держал надкушенный бутерброд с вюрстом. В большой кружке парил черный кофий.

— Мы невовремя, — заметил муниципальный чиновник.

— Нормально, — ответил Прапор. — Санне! Ты уже доел, правда?

— Почти, — соратник Боро бормотал с набитым ртом, поэтому получилось не очень понятно.

Второй хозяин и гость подождали, пока первый хозяин не прожует.

— Кстати, Курт, — заявил Санне, справившись с задачей. — Смотри, получилось!

Искандер имел в виду фасоль: указывал строго на нее.

— Да ладно! — оброадовалсяПрапор. — Прям по программе?

— По ней. И ключ подошел, как родной.

Муниципай перевел взгляд с одного гешфтмахера на другого. Присмотрелся, отчаялся понять происходящее, спросил прямо.

— Я вам не мешаю, соратники?

— Моршанский пёс тебе соратник, — нервно решил Санне, почти повторив реакцию Прапора. — Ты зачем тут? Курт, скажи, он тут зачем?

Некоторые слова могут быть сказаны так, что уже не отказаться и ничего не исправить. Случай был подходящий: поэтому соратник Фенрих вмешался раньше.

— Ты, Искандер-байке, неправ, например. Это вот Пузиков. Старшина, мехабр, в отставке. Ты не смотри, что чиновник, среди них тоже бывают люди.

— Тогда это, — смутился соратник Боро. — Приношу извинения. Погорячился, вспылил.

— Ничего, я привык, — криво усмехнулся муниципай. — Работа такая. Иногда даже бывает мысль — взять, да и пойти по адресам в старой юниформе… Все лучше, чем вицмундир. Одно останавливает — полный район ветеранов, трезвому не быть!

— К твоему вопросу, Пузиков, — вспомнил Прапор. — Нет, не мешаешь. Это Санне у нас так радуется.

— И ты радуйся, — согласился Санне. — И все радуйтесь. Это, например, из того сырья. Вкус, консистенция, цвет и запах — натурально, фасоль. Программа работает!

— Сколько попыток? — уточнил Прапор. — А то знаем мы…

— Семь раз по порции. Полный котелок, вполне съедобно. И вкусно тоже, а не как обычно, — это снова Санне. — То есть, минимум одна программа у нас есть. И ключ к ней подошел.

Муниципай Пузиков слушал внимательно, смотрел — тоже, со значением. Взгляд у него был вот какой: «ничего не понял, но страшно взволнован». Гешефтмахеры того значения или не заметили, или умело сделали вид.

— А! Чай или кофий? — вежливо предложил Прапор. Вопрос был обращен, конечно, к Пузикову. — Кофий быстрее.

— Тогда его, — благодарно кивнул чиновник. — Кстати, меня зовут Виктор. Если что.

— Хорошее имя, — отозвался соратник Фенрих. — Латинское, старое… Я — Курт, этот вон — то ли Александер, то ли Искандер, сам никак не решит.

Упомянутый вон тот отошел к кюхеншранку и гремел оттуда посудой — искал кофийник, и поэтому следующей реплики чиновника не слышал.

— А это разве не одно и то же, в смысле, имя? — удивился Виктор.

— Он татарин, у них бывает, — поделился Прапор.

Пили кофий: молча. Соратнику Боро было неловко за первую реакцию, и он не отсвечивал. Чиновнику Пузикову стало стыдно за новости, которые он еще не принес, и потому он тянул время. Милитьяр Фенрих просто привык делать все основательно, и потому обычно или ест (пьет), или говорит. Сейчас он пил.

Наконец — или увы — кофий закончился.

— Ладно, — чиновник Пузиков будто бросился с высокого обрыва в едва протаявший весенний бочаг. — Я по делу, все-таки.

На свободный участок стола легла государственного вида бумага.

— Довожу до твоего сведения, соратник Фенрих, — официальным тоном начал муниципай, — что вот.

— Чего это до моего? — Курт приподнял уцелевшую — правую — бровь. — Санне, вон, тоже!

— Тебя я встретил первым, — ответил Виктор. — К тому же, ты меня точно не убьешь, а в твоем друге я пока не уверен.

— Друге и подельнике, — настоял Боро, вольно переведя с баварского слово «гешефтмахер». — Я еще и подельник!

Курт Фенрих взял документ в руки и принялся читать, смешно шевеля губами. Смешно — потому, что ему, как киборгу, достаточно один раз посмотреть на текст и сразу же тот запомнить. Значит, Прапор или думал, или делал вид, или все сразу.

Так прошли две минуты и семнадцать секунд. Наконец, киборг отложил документ обратно на стол и очень внимательно посмотрел на муниципая — будто пытаясь найти в лице или глазах чиновника ответы на какие-то свои вопросы, возможно — новые.

— И не страшно тебе так являться? — спросил Курт у Виктора. — В этот район, да с такими новостями?

— Мне уже ничего не страшно, — спокойно ответил муниципай. Потом, сразу-то ты меня не убьешь, а дальше — тем более. И еще, — чиновник махнул рукой. — У меня семья тут живет. Через три кварты в сторону синагоги. Дальше объяснять?

— Если я правильно понял из документа, — слово «документ» соратник Фенрих произнес со всем возможным презрением.

Кажется, умей киборг в сердцах плеваться — он бы сейчас плевался.

— Выселение идет как раз с той стороны.

— Так и есть, — развел руками муниципай. — Точно такая же бумага, на прошлой неделе. И потом, это не то, чтобы выселение.

— Вы это чего? Чего вы, а? — беспокоится Санне. Ему уже все было понятно, но стоило уточнить. — Кого выселяют? Куда?

— Никого и никуда, — ответил Прапор. — Нас. Вот, читай.

Искандер смотрит на документ. Читает вслух и отрывками.

— Улица… Дом… Да, это про… Это мы, блин. В каком смысле, «норма потребления»? Как это — «ежедневно обесточить в период с»? Это же самый вечер!

— Именно, — подтвердил муниципай. — Я и говорю: неделю так живем, без одного дня. Дети приходят из своей шулле, а у нас света во всем дому нет. Выкручиваемся — кто как. Я вот батареи заряжаю, прямо на работе.

— Толку с тех батарей, — понимающе согласился Санне. — Светло — и будет с нас.

— У меня хорошие, — возразил зачем-то Пузиков. — Военные. Емкость! Ну, чайник вскипятить можно, детям уроки сделать, даже напечатать потом. И в туалете еще светло. Всё.

— Думаю, это не Шмульке, — вдруг догадался Прапор. — В смысле, не мстит. Ему на такое тяму не достанет, связей — тоже.

— Шмульке ваш сегодняшим числом на больничном, — рассмеялся Пузиков. — Вот ему говорят, куда он сегодня идет, и с какой бумагой. Вот ему делается плохо, отпускают домой. А я, получается, вместо него.

— Тварь он, этот твой… Как даже назвать, не знаю. Кто он тебе? — это Санне.

— Уже, пожалуй, никто, — кивнул муниципай. — Рубль за сто: на больничном этот самый просидит все десять дней, а заявление — оно уже на столе у начальства. Не то, чтобы я был прямо уверен, просто хорошо знаю вашего лучшего друга.

Слова «лучшего» и «друга» Виктор произнес с такими видом и интонацией, что всякому сразу стало ясно: в виду имелось строго обратное.

— Совет примешь? — поинтересовался у муниципая соратник Боро.

— А то, — согласился тот. — И приму, и еще попрошу.

Видно было, что муниципай Пузиков уже совсем освоился: смотрел открыто, шутил почти без натяга.

— Ни к кому больше не ходи, Витя. В смысле, с этой бумагой. Прибьют, и не посмотрят.

— И как я тогда? — начал возражать чиновник.

— Никак, например, — подключился Прапор. — Мы сами. У тебя же печать при себе?

— А то как же, — не стал спорить Пузиков. — Муниципай при исполнении, значит — и печать при нём. Минуту.

На свет появилась печать: нечто вроде армейского — защищенного — коммта, но сразу с небольшим наборником, встроенным в оконечность. Ну да, печать и есть.

— Богато живете, — удивился Прапор, привыкший к куда худшему оснащению чиновней братии. — Давно ли?

— Какой там! Это личный, только стацзац сверху, прошивка то есть, — покачал головой чиновник. — От наших жлобов разве дождешься… Сам брал, в кредит. Теперь вот — вроде остатков былой роскоши.

Печатник принялся деловито жужжать: в шапке документа появилась еще одна надпись, куда заметнее прочих.

— Передано в ответственное распространение соратнику Курту Фенриху, социальный номер… — прочитал Прапор. — Ага, и датум. Все верно.

— Ну, я тогда пойду, — соратник Пузиков пожал протянутые руки. — Спасибо за кофий, кстати. И что не бьете ногами.

— И в целом не бьем, — согласился Санне. — Удачи там, короче.

Муниципай сделал дюжину шагов, открыл люк.

— Тогда не удачи — успеха, — вместо прощания попросил чиновник, скрываясь за переборкой.

Двое гешефтмахеров сидели в полной тишине: даже со двора не доносилось ни единого звука.

— Я думаю, — первым начал Прапор, — это ультиматум. Вроде условий. Или съезжаете, или…

— Или мы сделаем вашу жизнь полностью невыносимой, — фраза соратника Боро звучала как творение плохого стацрепортера: из тех, что поднимают голову один раз в семь лет, аккурат на муниципальные выборы, и непонятно чем питаются во все остальное время. — И ведь сделают…

— Электричество — это только начало, — длинно кивнул Санне. — Потом, когда выпадет снег, отключат газ. И горячую воду.

— О том, что электрошафт во всей кварте дышит на ладан, не знают только совсем малые дети, — подхватил Прапор. — Магистральный провод последний раз меняли двадцать лет назад, я даже помню, как это было. Газ же… Вода… Не знаю, тут нужен повод — куда основательнее, чем простой ремонт.

— Повод они найдут, — возразил Санне. — Всегда находят, и тут найдут тоже. Думаю, нас ждет снос, не только нашего дома и райончика — вся кварта пойдет под бульдозер и шпренгладунг!

— Прямо станут взрывать? — не понял Прапор. Ему лучше знать — как бывшему флотскому — потому он и удивился.

— Тойфель его разберет, что они станут, — гнул свою линию соратник Боро. — От нынешних мунабгов можно ждать чего угодно. Правильно я за них не голосую.

— И я, — согласился Прапор.

— Интересно еще, — это снова Искандер, — что им мешает вообще, ну, — он неопределенно повел рукой — просто все тут взять, и снести? Выселить жителей куда-нибудь. Найдут, куда. Все эти «отключим свет», «отключим газ» — слишком сложно, что ли?

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Правовой статус киборгов как милитьяров — не определен, но всякий роботеранлих, выйдя в отставку, становится полноправным гражданином и ветераном.

Например, соратник Фенрих платит налог на прибыль по ставке 2%, не может быть подвергнут телесным наказаниям, выселен из единственного жилья даже по решению суда и имеет полное право не голосовать на выборах без уплаты штрафа за гражданскую пассивность.

Кроме того, если отставной военный киборг пройдет процедуру киндерюкера, то есть, вернет себе фертильность и от него родятся дети, этих детей будут обязаны принять в реальшулле на казенный кошт.

[Конец записи]

— Потому, что кто здесь живет, — немного неверно стилистически, но полностью по сути вопроса ответил Прапор. — В этих краях, например.

— Кто, кто? — нервно спросил Санне.

Прапор вышел: из-за стола и из камбуза, ушел к себе в каюту и стал там возиться, негромко ругаясь на смеси баварского с киргизским. Наконец, послышались тяжелые шаги — соратник Фенрих пошел обратно.

— Вот, — Прапор поставил на стол домашний рехнер. Возможно даже, что не поставил, а положил.

Открылась крышка, осветился экран.

— Сам посмотри, — предложил частично электрический гешефтмахер полностью мясному. — Таблица. По вертикали фамилии, по горизонтали — все остальное.

— Вижу, что таблица. Только мне, для начала, лень читать, а потом — я тебе и так верю. На слово, как бы. Что там?

— Триста четырнадцать ветеранов, например, — ответил Прапор. — Пехота, моряки. Артиллерия. По трое на дом или примерно так.

— Не по трое, — быстро считает соратник Боро. — В нашем доме — всего один.

— Значит, где-то их… Нас. Пятеро, — не стал спорить Курт Фенрих. — Главное не в этом: три сотни ветеранов еще пойди, высели. Особенно так, чтобы не было серьезного интереса сверху.

— Это, например, откуда? — уточнил Санне: лицом соратник Боро показал, что ему очень интересно.

— Скажем, Харцхаузе, это если из местных. Кремль, если из столицы. Сам знаешь, с ними иногда бывает.

— Приступы вселенской справедливости, — понятливо кивнул соратник Боро. — А также система сдержек и противовесов. И в целом, в разных случаях получается по-разному. К примеру…

Какой пример имеется в виду, Искандер уточнить не успел: в люк постучали.

Соратник Фенрих дверь открывать не пошел: вместо того — выглянул в иллюминатор.

— Милицайский бобёр, — сообщил он камраду Боро. — Ежов приехал, наверное. Опять гадости будет рассказывать… Или денег попросит, но тут уж куда деваться.

— Никуда от него не денешься, — согласился Санне. — Сначала власть, потом друг… Или наоборот. Пойду, открою.

Самому Ежову друзья рады во всяком состоянии — мало ли, человек в юниформе, так что, сразу негодяй? Нет бы да, так ведь полностью нет!

Однако сегодня был день новостей, и по лицу соратника милицайнера оба гешефтмахера поняли: то, что сейчас скажет Ежов — новости так себе.

Прапор оказался прав, хотя лучше бы — ошибся.

Глава 5. Совет ветеранов.

[СЦЕНА: Камбуз. 31 мая 20** года]

Ежов шел, всем своим видом выражая беду, несчастье и негативные тенденции. Ступал тяжело, глядел искоса, низко наклоня голову, держал на сердце то, что не высказать.

Наконец, подошел к столу.

Друзья-гешефтмахеры встретили соратника милицайнера стоя. Поздоровались за руку, Прапор уселся, Искандер остался стоять.

— Кофий? — почти дежурно спросил у Ежова стоящий.

— А есть? — оживился тот.

— Когда нет — не предлагаю, — резонно возразил Боро.

— Тогда буду, конечно, — ответил человек в юниформе. — Спасибо большое, очень сейчас кстати.

— Я и вижу, например, — подал реплику Прапор, — что на тебе лица нет. Что случилось? Ну, кроме вот этого, — киборг ткнул титановым пальцем в документ, так и оставшийся лежать на столе.

Соратник Ежов опытен: чтение официального документа заняло у него десять секунд с четвертью. Выражение лица читающего не поменялось: мрачнеть дальше некуда, радоваться особенно нечему.

— То же самое и происходит, соратники, то же самое, — хмуро ответил милицайнер. — Вернее, явление то же, процесс другой. Но все одно — без разницы.

Сидящие за столом помолчали. Молчал и Александер-Искандер Боро: он был занят кофием, напевать же не было ни желания, ни уместности.

Наконец, большая чашка встала на стол.

— Тебе же, — уточнил Санне, — как всегда? Крепче некуда и три ложки конденсмильха?

— От души, дружище, — милицайнер взялся за кружку. — Уважил. Это… А вы?

— А мы только что, — Прапор ответил за обоих. — Муниципай приходил. Мы с ним.

— Последние дни настают, — Ежов сделал перерыв между глотками. — Прапор и Санне пьют кофий с муниципай-местером.

— Этот — по особой статье, — возразил Курт Фенрих. — Во-первых, он служил в войсках, даже в гвардии. Во-вторых, он сам живет на районе — тут, недалеко. Так что мы с Санне решили: пусть местер станет нютманом.

— Да я что, мне жалко, что ли, — пожал плечами милицайнер.

— Ты пей, пей, — посоветовал Прапор. — Пока время есть. А то чует моя батарея…

— У тебя там реактор, — возражает Санне. — Но да, мой мотор тоже чует.

— Короче, — решил соратник Ежов, с сожалением дохлебав остатки совсем сладкого кофия. — Это точно одно явление. Околоток… Того.

— В смысле, «того»? — удивился соратник Боро. — Они что, совсем того же? Нет, я все понимаю: самоуправление, то да сё, но без милицай станет совсем тоскливо. Особенно бабам, которые без мужика в семье.

— Ты на что намекаешь? — вяло удивился гость камбуза.

— Ты сам смотри, — рассудительно встрял Прапор. — Есть семьи, где из взрослых — одна баба. И дети, дети там же… Кем пугают малолетних гезинделей, когда нет родного отца?

— Понятно, кем, — вздохнул милицайнер. — Нами и пугают. Профилактика пра-во-на-ру-ше-ний.

— Дебилы они, короче, — невпопад сообщил Санне, и оба его собеседника сразу поняли, кого соратник имеет в виду. — Дебилы, но умные: все учли!

— Вот-вот, — согласился Ежов. — Околоток не закрывают совсем — просто немного сокращают личный состав. Втрое. А это значит…

— Что решение приняли на местном уровне, — сделал серьезное лицо Прапор. — Муниципай и чуть выше, Харцхаузе — если только на самых низах. Какой-нибудь третий помощник младшего бриф-хилфе.

— Отчего так? — удивился Ежов. — И почему ты в курсе, а я — нет?

— Если судить в целом, — пояснил Санне, — и считать в общем…

Искандер Боро поднялся, навис над столом, потом передумал и сел обратно.

— Был бы там кто поглавнее, — продолжил он, — такой дядя не стал бы размениваться на мелочи. Был бы ресурс — все стало бы проще. Милицай-пункт закрыть, народ — выселить, райончик — под нож.

— Какой нож? — испугался милицайнер. — Сам же сказал только что — выселить? Кстати, куда?

— Выселить — в Дурино или Семеркино. Нож… Бульдозерный! — оказывается, соратник Боро смешно пошутил. Только смешно никому не стало.

— В общем, я понял, — соратник Ежов поднялся из-за стола: почти так же, как недавно — муниципай Пузиков. — Беда общая, решать будем сообща. Надо только понять, как это делать.

— Подумаем — поймем, — согласился Прапор. — Поднять пару связей…

— Совет Ветеранов? — понимающе глянул капитан. Оба слова он произнёс с заглавных букв.

— В том числе, — не стал спорить Прапор.

— Тогда я пойду, — решил Ежов, уже стоя на ногах. — Вот ведь как бывает: высказался — и на душе полегчало.

— Ты же атеист? — удивился Санне. — Бога нет и все такое?

Милицайнер Ежов не ответил: вместо того он хмыкнул и вышел из камбуза вон.

Двое снова остались одни.

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Семеркино, иначе ЭнЭсЭс, официальное название — «Новые Семь Святителей». Высельная кварта, расположена к северу от основной части Фрейбурга. Застроена преимущественно высотными зданиями, отчего постоянно сталкивается с нехваткой парковочных мест и дорожными заторами на въезде и выезде.

Официально входит в состав гросс-муниципалитета Эминенц, то есть — не часть города, и регистрация в этой кварте областная. И вонунги, и апартаменты в кварте покупают и получают от государства перемещенцы от пределов Кольца и беженцы из бывших южных колоний Русгарда: народ небогатый, но и не совсем голытьба. Поэтому Семеркино считается своеобразным «респектабельным гетто».

Дурино — название большого села, поглощенного гросс-муниципалитетом Эминенц. «Гетто внутри гетто», наиболее бедная часть Семеркино. В пределах Дурино селятся социльно-негативные граждане, принудительно перемещенные из центральных кварт Фрейбурга.

[Конец записи]

[СЦЕНА: Контора Совета Ветеранов боевых действий. Приемная. 31 мая 20** года]

Типичное конторское помещение: около тридцати квадратных мосов площади, широкие окна, прикрытые ролладенами, столы начальника и для посетителей, стулья. На стенах — светло-серые обои в рубчик, на полу — пластовый паркет под светлое дерево. В помещении светло — работают лампы дневного света.

Соратники Фенрих и Боро вошли в комнату. Хозяин кабинета встал им навстречу, остальные — верно, посетители — остались сидеть.

— Здравствуйте, соратники, — протянул руку хозяин. — Каргаполов, председатель Совета. Можно просто — Иван Ильич.

Предсовета — статный мужчина среднего роста. Он брит и головой, и лицом, обременен некоторым лишним весом, но в манере держать голову не скрыть выправки, в движениях — привычки к качающейся палубе. Видно, что Каргаполов — отставной мариненштабкомандир.

— Курт Фенрих, позывной — Прапор, — представился в ответ киборг. — Соратник Боро, он со мной.

— А я вас помню! — обрадовался Иван Ильич. — Соратник Фенрих! Вы ведь специалист-наводчик с «Варяга», верно?

— Скорее, система наведения крейсера первого ранга, — мрачно пошутил Прапор. — Сами знаете. Звания в табеле не имею по той же причине.

— То, что у вас нет звания, — отреагировал предсовета, — это неправильно и недоработка. Ох уж эти демократы!

Ругать демократическую власть, возникшую сразу после падения народной, принято — особенно в среде бывших милитьяров, к каковым Иван Ильич вполне относится.

— Немного есть, — признался Прапор. — По списанию имею мелкую звездочку. А так да — технический механизм.

—Так вы по этому вопросу? — предсовета принял деловитый вид. — Кстати, прошу присесть!

Иван Ильич подал пример первым — занял место во главе стола.

Оба соратника выбрали стулья прямо напротив хозяина кабинета. Остальные посетители принялись здороваться, но голосом — не встали и не подали рук.

— Вопрос другой, — сразу отметил Прапор: не захотел выступать в роли просителя за себя одного. — У нас тут мелкая свара с муниципаями.

— Вода? Электричество? — попробвал догадаться Иван Ильич. — Вывоз мусора?

— Не настолько мелкая, — возразил соратник Фенрих. — Хотя и это тоже… В общем, дело обстоит так.

Соратник Каргаполов слушал внимательно, не перебивал, только немного играл лицом. По лицу было видно, что из понятных слов в голове отставника мелькала только площадная ругань, причем, как и принято на и во флоте, слова в той ругани были исключительно русские.

Прочие участники беседы, включая и других гостей, и самого соратника Боро, оставались молчаливы и почти неподвижны.

— Доклад окончен, — закруглился, наконец, Прапор. — Разрешите получить замечания!

— Гешефтшвайнен, — Иван Ильич, как и положено флотскому, выругался на чистом русском языке. — Ферфлюхтедрекигераттен!

Все, кроме хозяина кабинета, молчали еще семь минут и сорок секунд. Тот — старательно расширял познания окружающих во флотской лексике, ни разу не повторившись даже в предлогах и союзах.

— Это, конечно, муниципаи не сами, — председатель совета отвел душу и вернулся к теме беседы. — У них на такое ни ресурсов, ни наглости. Главное — им такое категорически невыгодно!

— Если позволите, — решил вмешаться соратник Боро: ему надоедает сидеть молча, — есть одна мысль.

— Заслушаем гражданских, — согласился Иван Ильич.

— Сui prodest, — Александер щегольнул римским языком. — И я даже примерно знаю, кому. Это баутрагер, причем второго или третьего звена.

— Новая стройка в историческом центре? — удивился предсовета. — Сложно, маловероятно. Если только аварийное состояние, да и то… Сомнительно.

— Если совсем новая — то да, — спокойно кивнул Санне. — Если реставрация, реконструкция — уже немного нет. Скажем, по причине страшной аварийности жилого фонда.

— Знаем мы эту реставрацию, — вдруг подал голос один из гостей: ничем не примечательный мужчина средних лет, одетый в серый костюм-тройку при белой сорочке и черном галстуке. — Один фасад остается. И три-четыре этажа как бы мансарды. Возврат к историческим схемам нарисовать недолго — скажут, так и росло.

— Аварийность — штука сложная, — включился еще один посетитель, похожий на предыдущего всем, кроме галстука: у этого был синий. — Пока докажешь, пока утвердишь…

— Тут другое, — настаивал соратник Боро. — Вот если жители массово выезжают в другие кварты?

— По причине крайней ветхости жилого фонда, — понял первый из гостей. — И изношенности коммуникаций. Кстати, Петров. Генераленпланист.

— Тогда вы все понимаете, — уважительно привстал Санне.

— Понимаю, — согласился тот. — Кроме одного: кто именно затевает все это непотребство. И еще одного, пожалуй: как со всем этим бороться. Если, к примеру, уже занесено не только в муниципалитет, но и уровнем повыше.

— Уровень повыше — это я! — напомнил Каргаполов, и все вдруг вспомнили, кем и где тот работает. — Выясню. Завтра же. Пока же… — отставной командир повернулся к Прапору и Санне. — Соратники! Оставьте телефонен-нумера в приемной. Как только что-то станет известно — с вами немедленно свяжутся. И не переживайте, разберемся. Нет, это надо же!

Соратники Фенрих и Боро тепло, даже сердечно, попрощались за руки со всеми в кабинете и вышли, аккуратно притворив за собой белую пластовую дверь.

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво]

Совет Ветеранов — формальная общественная организация, состоящая из ветеранов боевых действий, а также — в редких случаях — наследников таких участников.

Бывшие и действующие военные стараются помогать друг другу в разных сложных ситуациях. У них получается: члены Совета занимают довольно высокие должности. К примеру, Иван Ильич Каргаполов — советник губернатора города Фрейбурга по вопросам социального зихерунга.

Обращение в Совет Ветеранов — первый этап любой общественной активности, связанной с гражданскими проблемами его участников. Соратник Курт Фенрих, конечно, в Совете состоит, и даже трижды был избран в попечительское бюро: Каргаполов признал Прапора именно по последней причине. Упоминание славного боевого пути были просто данью уважения и вежливостью.

[Конец записи]

[СЦЕНА: Контора СВБД, вестибюль. 31 мая 20** года]

— Как думаешь, поможет? — спросил Санне у Прапора.

Гешефтмахеры спустились по крутой лестнице и сейчас шли через фойе конторы к выходным дверям.

— Попробует, — не стал обольщаться Прапор. — Но тут ведь как: смотря чьи интересы задеты. Хорошо, если баутрагеры действительно не из первого звена, потому как если повыше, то ничего не выйдет.

— Каргаполов твой, — согласился Санне, — принесет искренние извинения, предложит помочь переселиться в нормальную кварту, да и все.

— Чего это он мой? — больше для порядка проворчал соратник Фенрих. — Иван Ильич-то?

— Морской же, — пояснил соратник Боро. — Хоть и командир, в отличие от некоторых. Ты вон, тоже. Морской.

— Тогда да, — согласился морской артиллерийский киборг. — И вообще.

— Вообще — что? — эти двое открыли стеклянные двери и вышли на улицу.

— Вот война была, — Прапор принялся рассуждать вслух. — Там стреляют и могут прямо убить. Скажем, потопят корабль — все, привет горячий, железке не выплыть.

— Ты не железка, — возразил Санне, явно думавщий о чем-то своем. — В основном.

— Двести килоскруп тебе не железка? — удивился киборг. — Все одно тонуть! Короче, не про это. Вот война…

Соратники прошли немного по улице и завернули за угол — имея в виду недальний вход в юб.

Обычным киборгам не свойственна рефлексия, ведь роботеранлих в массе своей слегка туповаты. Однако соратник Курт Фенрих — счастливое исключение, пусть мы и ценим его не только за это.

— На войне проще, — развил тему Прапор, — вот друзья, два эсминца, не считая нашего крейсера, который прямо мы. Вон враги, снова эсминцы и ундерзеебот под перископом. За тем островком болтается союзная эскадра из трех хильфскрейсеров и десантной баржи.

— Так, ага, — Санне поддакнул соратнику.

— Друзей бережем, как можем, во врага — стреляем, в союзников — по обстановке, — объяснил киборг и без того понятное. — Здесь же — мирная жизнь. Как бы мирная.

— Да понятно все, — соратник Боро отрешился от собственных мыслей. — Непонятно, кто друг, кто враг, кто просто так. С тем и работаем!

После этих слов друзья нырнули под землю: разверстые врата юба поглотили их обоих на долгих полчаса.

[Архивная запись носителя 277-233F, ключ: неразборчиво].

Оба соратника правы.

И в том, что верно определили суть проблемы, и в том, к кому обратились за ее решением.

Не в том дело, что предсовета — мариненштабкомандир, пусть и в отставке.

Да, мне приятно, что он — моряк, флотский, военный. Я понимаю, что чувство приязни во мне возникает по причине программного сбоя, но даже так — это хорошо, значит, я почти живой.

Дело в том, где наш Иван Ильич изволит трудиться. На этом уровне многие проблемы решаются как бы сами собой: хватит даже не окрика, так, намека.

Я собираю: новости, слухи. Делаю прогнозы. Прогнозы не нравятся той моей части, которая сама себе кажется живой. Части неживой — все равно.

Начали-то с ханьцев, понятное дело. Вы это сами видели! Если пропустили — отмотайте на три записи назад, там вам покажут смешную сцену, и многое станет понятнее, чем сейчас.

С ханьцами просто — они и граждане-то ненастоящие, их выселить — пара пустяков, грузовик и автобус. Или только автобус, если не дать забрать с собой имущество.

Никто и не вспомнит через месяц: мол, обитал тут Лю (или Ван), сапоги и ботинки починял преизрядно, рыбу жарил вкусно, детей держал в строгости.

Прапор-то вступился за соседей по трем причинам.

Из-за любви к приключениями.

Из-за нелюбви к муниципальным чиновникам, дурные вести приносящим.

Из принципа.

Последнее — правильнее всего. В жизни без принципов нельзя.

С гражданами все куда сложнее. Ради их выселения приходится придумывать схемы — сложные, затратные, но — действенные.

И ведь выселят же, что самое обидное! Любые связи — полное ничто перед фиатной силой денег. Любые серьезные, высокие, крепкие связи — перед силой больших денег.

Серьезный гешефт — для серьезных людей, он может все.

Строительство — гешефт именно такой.

Вот она, проблема — двое друзей, за которыми я некоторым образом присматриваю, уже угодили в яму. Пусть еще не до конца понимают глубину.

Зато понимаю я, и мне бы им объяснить… Что-то останавливает.

Может, то, что мысль высказанная может стать достоянием кого-то еще.

Может, то, что не во всех своих соратниках по нелегкой доле осознанных каинов я уверен так же прочно, как в себе самом.

Мало ли!

Решил: сменю языковую модель.

А то чо она?

А то чо они все?

[Конец записи]