Четырём смертям не бывать

Глава 1

– Четырём смертям не бывать! – и толстячок-путешественник хлопнул рукой по топографической карте, разложенной на столе. Этим эмоциональным выпадом он поставил яркую точку в конце долгого и местами нудного повествования об исследовании, на которое он, собственно, пытался добыть средства.

Толстячок озадаченно почесал нос. Он запоздало понял, что вместо «трём смертям не бывать» сказал «четырём». И никак не мог уяснить причину глупой оговорки.

Председатель комиссии вяло кивнул. Трое его помощников сползли под стол ещё в середине рассказа: один пережёвывал то ли язык, то ли изложенную выступавшим м информацию; другой просто прикрыл глаза и дремал, а третий быстро делал записи в небольшой книжке. Но что-то подсказывало толстячку, что записи эти не имеют ни малейшего отношения к его исследовательскому путешествию.

Психологи наверняка бы уцепились за оговорку и развернули дискуссию со ссылкой на Фрейда. Мол, через данную речевую ошибку, мы можем пробраться в область бессознательного, что по средствам данной оговорки о себе заявило скрытое в глубинах пухлого тела либидо, и о глубинном значении преувеличения силы смерти посредством множественной персонализации, благодаря которой снижается мощь устрашающего явления. А проще говоря, пухлый человек боится смерти, поэтому делит её на четыре части, чем лишает сил.

Но ни толстячок-путешественник, ни уважаемые психологи, ни представители почётной комиссии, не увидели бы как за спиной оговорившегося расхохотались четыре смерти.

Одна из них, морщинистой рукой уже ласково поглаживала толстячка. Он-то ещё не знал, что решением отправиться в эту экспедицию, подписался на встречу с пожилой, пока не зримой для него дамой. С каждой секундой наш путник становился всё ближе к ней. И уже чувствовал странное волнение, как если в тёмной комнате ощущаешь присутствие ещё кого-то.

Вот только комнату, где заседала комиссия, ярко освещала энергосберегательная лампочка – общество каждой мелочью старалось подчеркнуть активную жизненную позицию и ответственность организации. Вот посмотрите-ка, какое хорошее общество – даже электричество то они экономят. Молодцы!

И сейчас комиссия этого экономного общества решала – выделить ли деньги на исследовательскую экспедицию учёного-толстячка. И четыре смерти с интересом смотрели за театральной постановкой под названием жизнь. Как ни как от ответа комиссии зависело «обратится ли клиент в их фирму».

Председатель коротко посовещался с помощниками и огласил решение: финансирование выделить.

Толстячок обрадовался, но тут же сдулся. Странная тревога усилилась, что показалось ему неправильным – самый волнительный момент позади – ему выделяют деньги. Тяжесть влажным пузырем навалилась на толстячка. Он вдруг захотел бросить всё к чёртовой бабушке и выбыть из исследования, заболеть, отказаться, да что угодно. Он тяжело вздохнул. «Просто усталость, – сказал он себе. – Вот она – обратная сторона успеха».

Решение принято окончательно и толстячку уже никуда не деться. И смерти могли ненадолго его оставить. Но маленькая, белобрысая с детским личиком не сдержалась:

– Можно я?! Можно? Ну пожалуйста… – и она повисла на руке старухи.

Её лёгкие импульсивные движения отозвались холодком по коже толстячка, и он вновь засомневался.

– Тише, – молодая смерть погладила малышку по спине. Статная и красивая, с точёным аристократическим лицом и нитью жемчуга под шею. Её персиковая кожа отлила мёдом в тусклом свете потустороннего мира.

Старая смерть тяжело вздохнула и отвела глаза. Перед её взором предстали вонючие топи и непроходимые болота, смертоносные насекомые, беспощадные непрекращающиеся дожди.

– Я бы забрала его легко! – выпалила малышка.

– Ты же знаешь… – укоризненно протянула юная смерть, свежая еще девчонка (о таких говорят: «только со школьной скамьи»).

– Если бы его можно было забрать легко, - подхватила мысль говорившей старуха. – Я бы отошла в сторону, и его забрала ты. Но его заберу я.

– Меня ждут, – юная смерть махнула рукой остальным и убежала, по своим тропкам сплетённым из мыслей, страхов и тонких струн мира душ. Бывает так, что человек находится в полушаге от другого, при этом бесконечно далёк. А бывает наоборот – люди по разные стороны океана – на одной волне. Для смертей километража не существовало. А дальние абстрактные понятия выстраивались в прочные дороги.

Пара лёгких шагов и юная смерть оказалась рядом со своим подопечным. Она улыбнулась и укрепила его руки, когда лезвие коснулось синей дорожки вены, и помогла надавить, что бы получилось поглубже, что бы наверняка. Она, будто возлюбленная шептала ему слова о подвиге и героизме. В этот момент она и вправду искренне любила его. Вода в ванной окрасилась кровью. Самоубийца блаженно прикрыл глаза. А юная смерть присела рядом. Она завороженно смотрела на то, как осушается лицо и черты становятся заострёнными и красивый парень превращается в серого уродца. Как ослабевают мышцы, и нижняя челюсть отпадает к груди и подтекают в воду слюни.

Дело сделано. И юная смерть покидает его, что бы влюбиться в следующего. Она как подросток не приемлет слова «нет» и не терпит безответной любви. Поэтому она старается довести своих возлюбленных до финала, подарить им вознесение. Ведь каждый сохранивший жизнь причиняет ей боль, оставляя её чувства безответными. Теперь она спешит к герою, тому, кто рискуя жизнью, спасает других. Она ветрена и новое чувство уже захватило её. Но, не добежав до спасителя останавливается. Глухой голос, надорванный страданием зовёт её. Юная оборачивается, замирает прислушиваясь. И взаимное желание сплетает дорогу для встречи смерти и человека. На подоконнике сидит высосанная от усталости женщина с погасшей душой.

– Сил больше нет, – говорит она сипло и безразлично смотрит на несущиеся мимо низкие облака.

Юная кладёт руку на влажное запястье своей новой возлюбленной.

– Никто уже тебя не полюбит, – тихо шепчет она на ухо женщине. – Ты – моя. Жизнь в тебе давно угасла. Расколи тонкую скорлупу тела, отпусти себя на свободу. И мы будем вместе. И муж пожалеет обо всём. Представь, как он упадет на колени и закроет лицо руками, пряча слёзы. Но тебя уже не вернуть. И сын, наконец-то оторвется от дружков с улицы. Горе утраты очистит их души. Твоя жертва не будет напрасной. Они образумятся с твоим уходом. Ну же, милая, позволь мне обнять тебя! Поторопись, а то лишишься и моей любви…

И женщина скользнула вниз, в объятия ласковой смерти. Ещё одна жертва попалась на крючок, поверив сладким речам, обманувшись собственными страхами и чаяниями.

Время и пространство мира, сплетённого из аромата людских мыслей и страхов, исказилось и расступилось, пропуская коварную старуху-смерть. Она шагнула к толстячку в уже начавшийся поход. Тенью следовала она за ним, нашёптывая путь. Он долго сопротивлялся – разум брал верх, и он обходил опасные тропы. Но однажды, под давлением накопившейся усталости он послушно последовал указаниям странного голоса. Неосторожный шаг и толстяк сорвался вместе с краем почвы в обрыв, полетел вниз, в пропасть, на острые клыки-камни. Вдруг ему удалось схватиться, и он повис на смертельной высоте. Пропасть разинула пасть. Пальцы крепко стиснули старый корень. И старуха-смерть неторопливо зашагала к жертве.

– Нет! – звонкий детский голос колокольчиками взорвал равномерное урчание звуков природы. Откуда ни возьмись, появилась маленькая смерть. Дитя повисло у старухе на локте. – Уступи его мне. Он мой! Отдай! Я хочу, я!

Старуха попыталась отцепить назойливую девчонку.

– Не всё будет так, как хочется тебе, – зашипела старуха. – Прочь! Путешественник мой. Да ты и сама это чувствуешь!

– Нет, – и маленькая смерть отрицательно завертела головой. – Я чувствую, что он мой!

– Врёшь, – проговорила старуха. – По тебе видно, когда ты врёшь.

Она оттолкнула девочку, и та упала на твёрдую землю.

Старуха, покряхтывая, спустилась по почти отвесному склону и протянула руку бедняге-исследователю. Он попытался ухватиться за неё, продолжая другой рукой держаться за корень. Но не хватало нескольких сантиметров.

– Пойдёшь со мной? – спросила старуха.

«Что за дурацкий вопрос?! – поднялся в его голове возмущённый рой мыслей. – Как будто есть выбор».

– Да, – отчаянно выкрикнул он.

Складка рта искривилась в пугающей улыбке, и старуха ухватила его за руку. Недобрый огонь вспыхнул в её глазах. От прикосновения холод разлился по телу. Старая гиена оттолкнулась от земли. Босые ступни старухи оторвались от комьев почвы. Две фигуры сорвались в злобно-скалящуюся пропасть.

Малышка села на землю. Слёзы стекали по щекам, капали на клочья травы. Постанывала пропасть. И ветер пронзительно свистел в кронах. Старуха, усталая и растрёпанная подошла к малышке со спины. Тяжёлая морщинистая рука легла на детское плечико. Узкую нить рта обременяла улыбка. Старуха села рядом и обняла девочку. Та содрогнулась от слёз, с новой силой прорвавшихся наружу.

– Ты должна была уступить, бабушка, – прошептала она.

– Ну, тише-тише.

Морщинистые руки гладили белокурые детские волосы.

– Это подло! – пронёсся детский крик над травой. – Подло! Слышишь?! Верни его…

– Ты знаешь, что не могу. Никто не может.

Маленькая смерть оттолкнула старуху, вырывалась из объятий.

– Поздно, милая, поздно, – кривые пальцы потянулись к девочке.

И маленькая смерть уступила, позволила жестким, кожистым как крылья летучей мыши рукам, стереть грязь со своего лица. Она уткнулась в плечо старухи и тихонько засопела.

Глава 2

Молодая смерть стояла у балконной двери. Задумчивый взгляд переходил с мужчины зрелого возраста на его ровесницу-супругу. Они суетливо укладывались спать. Точнее суетилась жена. Муж же провожал её усталым взглядом. Хронически не высыпавшийся, работающий по шесть дней в неделю он наблюдал, как супруга мажет лицо кремом, за тем забирается под одеяло, но неожиданно вспоминает, что хотела смазать гелем для вен ноги. Он тяжело вздыхает. Ещё пара седых волос прибавляется на голове.

– Тебе идёт проседь, – мурлыкает супруга. – Благородно.

Молодая смерть выглядела задумчивой. Ей нравилось смотреть на тех, за кем вскоре суждено прийти. Платье, длинное, светлое, элегантно ложится по фигуре. Тонкая сигарета в изящных пальцах отрывается от алых губ. И струйка пряного дыма провожает сигарету.

Жена чихает.

– Ой, что-то нос защипало, – говорит она. – Соседи курят что ли!

Свет гаснет. Молодая смерть отправляет сигарету в окно. Она подкладывается в постель. С ней часто просыпаются усталые мужья. Изящные пальцы аристократки ложатся на его лицо, и мягко, но настойчиво обращают его к себе.

– Ты сон? – с надеждой спрашивает он.

«Неужели чаровница всю жизнь пряталась за ширмой в их супружеской спальне?» – почему то думает мужчина.

Она кивает и улыбается бархатно. Нить жемчуга змеёй сползает меж сочных грудей. Он тянется к соблазнительной незнакомке. Она отвечает поцелуем. Она ведёт за собой, уверенная поступь, гордый профиль, расправленные плечи. К нему она пришла молодым инфарктом.

И молодая смерть, довольная собой, отправилась к старику Ирвину. Невидимкой она скользнула сквозь дверь. Тёплая, деревянная, былых времён дверь навеяла приятные воспоминания. Когда то люди не торопились, как нынешнее. В них было больше покоя и смирения, чем в прежних. Они по духу были ей ближе. И смерть не сдержала улыбку. Её встретил мрачный, оклеенный старинными бумажными обоями коридор. И запах старости. Рукой смерть отвела занавеску деревянных бус и прошла в комнату: выцветшие зелёные обои, старинное трюмо на резных ножках, шкаф с самодельными резными дверцами и ламинат под дуб на полу.

Старик сидел на диване. Его взгляд был обращен к окну, однако не бегущие мимо облака интересовали хозяина квартиры. Перед глазами проплывали и раз за разом переживались старые воспоминания. Ирвин понравился молодой смерти. Статный, с заевшимся глубоко под морщины выражением лёгкого презрения на лице. Молодая смерть неспешно подошла к старику, села рядом. Она походила на лань у родника. Течение жизни хозяина квартиры мирно журчало у её ног. Цокни каблучком и уйдёт родник в землю. Складки его кожи преображались в карту. Молодой смерти нравилось путешествовать взглядом по пересечениям этих «каналов». Она уважала таких, как Ирвин, которые прошли «дистанцию» до конца. Не разочаровались и находили силы переходить от одного жизненного этапа к другому. На тех, кто не прятался, но интуитивно обходил опасность. Незваная гостья ухмыльнулась и поглубже вдохнула сладковатый запах стариковской квартиры – вот она, полная чаша: аромат близости с родителями перерастал в глубокую любовь к женщине и оборачивался радостью от рождения первенца, забота о семье, самопожертвование и выросшее дитя покидает гнездо, супруга так и не находит новой путеводной нити, жизнь утекает из её сердца, горечь вдовства и в наказание пенсия, как дорога в склеп.

– Тебе пора, – тихо произнесла красавица, поигрывая жемчугом.

Уши Ирвина дрогнули. Старик настороженно осмотрелся. Глубоко посаженные глаза сузились до щелочек.

– Кто здесь? – воскликнул старик и выхватил из-за спинки дивана трость. Ирвин закрутился на месте, держа трость в вытянутой руке, как рапиру.

– Где ты? Чую же, что здесь, не вижу только… – забормотал старик.

Молодая смерть посмотрела на него со снисходительной улыбкой.

– Чуешь? Меня? – её бровь поползла вверх.

– Убирайся… убирайся! – старик стал делать выпады тростью. Он кромсал воздух. – Мне можно. Я слишком стар, чтобы быть нормальным.

– Я подожду, – ответила гостья. – Ты успокоишься и подпустишь меня к себе.

Но Ирвин лишь сильнее распалялся.

– Ну-же, выходи! Иди ко мне, хватит стоять в тени, дай взглянуть тебе в лицо, трус!

Тихонько скрипнула балконная дверь. В комнату скользнула юная смерть. Она смерила широко посаженными глазами обезумевшего старика и вопросительно посмотрела на смерть молодую. Та пожала плечами.

– Я слышала странный призыв, – сказал юная неуверенно. – Обычно меня зовут влюбленные.

– От любви до ненависти, – парировала молодая.

Старик остановился. Сосредоточенный взгляд уперся в одну точку. Мозг его хаотично работал.

– Нужно позвать старуху, – серьезно сказала молодая смерть. – Дело по её части.

Испуг молнией озарения пронзил Ирвина.

– Прочь, – зашептал он и сгорбился. – Прочь из моего дома! Я не пойду с тобой! Я здесь останусь. Мне ещё рано. Сгинь, тварь!

Голос его сорвался на крик. Мощная волна разошлась от старика и рассеяла незваных гостей. Ирвин осмотрелся, прикрыл глаза и прислушался. На душе стало спокойно. Плечи его от облегчения опустились. И он спиной облокотился на стену.

Три смерти: старая, молодая и юная осторожно заглянули к старику.

– Не высовывайся, – шикнула старуха на юную смерть.

Оценивающий взгляд коварной гиены липкой жижей облизнул Ирвина.

– Интересно, – протянула старуха. – Необычный экземпляр. Здесь нужна хитрость.

– Дорога к нему открылась так-же легко как к остальным. Я не понимаю, – губы молодой скривились.

– Ещё-бы. Поняла-б, морщин нажила. А тебе молодой оставаться нужно.

Ирвин дёрнулся, почесал затылок и обернулся. Его суровый взгляд упёрся в глаза старухи-смерти.

– Хорош, – процедила старуха. – Хорош.

Резким движением руки, от которого складки кожи колыхнулись волнами, старуха увела смерти из Ирвинской квартирки.

– Почему мы под дверью стоим? – спросила юная смерть.

– Пусть сам нас впустит, – проскрипела старуха.

Ловкими натруженными руками старшая из дам ухватила воздушный поток, как пряжу. Пальцы мелкими движениями вытянули из него тонкую нить, которая понеслась дальше.

– По моей воле, – искривились морщинистые губы.

– Ждать? – капризно пискнула юная. – Разве это наш удел?

– Ждут только те, кто скован течением времени, – пробормотала старуха.

А молодая улыбнулась на одну сторону, и щека чуть округлилась. Смерть знала, что ждут лишь обречённые на гибель. От события к событию торопятся они к финальному аккорду.

Хватаясь за обрезиненный, местами прожжённый поручень, поднялась на этаж полная женщина. Она утёрла бумажной салфеткой влажное лицо. На неё смотрели четыре входные двери.

– Номера хоть-бы подписали, – пробормотала она и полезла за блокнотом. Глаза побежали по строчкам неразборчивых записей.

– Двадцатая, – протянула женщина и ещё раз посмотрела на двери: слева направо три железные обтянуты кожей, и только последняя – деревянная, выкрашенная белой краской. К ней и шагнула неизвестная, надавила на кнопку звонка, за дверью послышалось пиликанье, но никакие другие звуки не донеслись из глубин квартиры.

– Нет что-ль никого? – спросила женщина у двери и постучала.

На этот раз шарканье тапочек и кряхтение послужило ответом.

Ирвин, который и думать забыл о приступе беспокойства, навалившемся пару дней назад, спокойно дремал в любимом красном кресле. Из маячившего на горизонте сознания сна, уже призывно запели птички, но пение их сменил трескучий стук. И Ирвина вышибло из подступавшей мглы видений.

Он нехотя поплёлся к двери, заранее злясь на мерзавца, прервавшего его покой. Старик заглянул в глазок и увидел неприятную на вид женщину.

– Кто там? – проскрипел хозяин квартиры.

И пришедшая стала нечленораздельно объяснять, что она социальный работник, новенькая на этом участке. И сегодня она готова сходить в магазин, чтобы облегчить жизнь почётному пенсионеру района. Говорила женщина негромко. И почётный пенсионер был вынужден прижаться ухом к двери.

Каждое её слово наращивало в Ирвине гнев. Да за кого она его принимает? За дитя малое? За немощного инвалида?! Что он уж и в магазин сходить не может? Или это правительство хочет его обездвижить, дома запереть, что бы подох поскорее? Без движения то?

Взбешённый Ирвин не дождавшись паузы в речи социальной работницы, закричал на беднягу и заглянул в глазок, очень уж хотелось увидеть лицо этой выскочки, которая помогать ему собралась, если не сказать спасать. Его спасать! Да он сам кого хочешь спасёт! Он ветеран! Последнее поколение истинных воинов. Если и может кто кого спасти, так это он!!!

Линза глазка играла с пространством и растягивала лицо работницы чуть не на весь коридор. Ирвин уже кричал о том, что способен ещё в магазин ходить и не позволит никому у себя это право забрать, что квартира ему не тюрьма, когда обратил внимание на три тени позади женщины. Ирвин вздрогнул и замолчал. Ещё ближе прижался к стеклянной линзе, лицо женщины размылось, а три фигуры на заднем плане попали в фокус. Страх пронзил Ирвина от пяток до подбородка.

– Вы! – произнёс старик.

Он узнал в них тех, чье присутствие чувствовал не так давно. Ирвин понял, что время его пришло.

– За мной… - проговорил он, отстраняясь от глазка.

Старик отступил от двери, и тут-же уверенно шагнул на прежнее место. Нет-уж, так просто он не уступит. Границу будет держать до последнего, вверенные ему территории врагу не отдаст.

– Ага! – азартно завопил Ирвин. – Поодиночке страшно на старого ветерана! Без боя не сдамся! Так просто меня не возьмёшь. Убирайся гадина! Пока не пришиб!

Бедная социальная работница попятилась.

Смерти расступились пропуская её.

– Во-во! – радостно закричал Ирвин, в надежде, что незваные гостьи отступают. – Бегите! Я страшен в гневе, етить Вашу мать!

Социальная работница бегом бросилась вниз по лестнице. А смерти спокойно подошли к двери. Ирвин содрогнулся, но не отступил.

Молодая смерть качнула головой, мол, выходи.

– Рано мне ещё! – крикнул Ирвин. – Убирайтесь! В дом не пущу, и сам не пойду. Рано мне, рано…

Рот старухи исказила кривая улыбка.

На лестнице послышались шаги, ровный уверенный ритм сменяющих друг друга ног, по нарастающей. Девушка с ржаными кудряшками появилась на лестничной клетке. От ушей к сумочке тянулись провода, завершаясь плеером, прячущимся во внутреннем кармане сумки, под молнией. Губы девушки подрагивали, вторя словам любимых песен.

Ирвин умолк и обреченно прижался к двери. Сердце тяжело ухнуло и камнем повисло меж ребер. Девушка тем временем надавила на звонок и, не отпуская кнопку, стала стучать.

– Уходи, не сегодня, я слишком устал, – заговорил Ирвин, преодолевая себя.

Но девушка пристукивала ножкой и мотала головой в такт музыке. Она не слышала его.

– Вон! Вон отсюда! – закричал старик.

И эти слова пролетели мимо белокурой гостьи.

– Деда, открывай, – крикнула девушка, продолжая одной рукой давить на звонок, а другой колотить в дверь.

Ирвин спиной облокотился на дверь, словно пытаясь подпереть невидимую границу собственным телом. Но преграда не выдержала, прорвалась сквозь постаревшего воина. Он не мог противиться, повернулся и отпер дверь.

Глава 3

Девушка обняла деда, вытащила наушники и небрежно кинула их в сумку, так, что часть проводов петлёй свесилась из зубчатого рта молнии. Три смерти за спиной внучки прошли в дом Ирвина. Тот, обнимая кровинушку, проводил навязчивых дам тяжёлым взглядом. При внучке он не мог позволить себе казаться сумасшедшим. А троица мелькнув в коридоре, углубилась в комнаты.

Внучка отстранилась, Ирвин взял её за плечи и заглянул в лицо. Его губы осветила улыбка. Глаза, как будто кто радужку из облачного агата выточил, мягкая как губка кожа, на первый взгляд могла показаться рыхлой, но эта мысль не вызывала неприязни, скорее желание прикоснуться, ровные губы, с чуть выступающей вперёд нижней.

– Вылитая бабушка, – Ирвин крепко прижал внучку к себе, погладил по спине.

– Ну, хватит, я устаю от сантиментов, - закапризничала девушка, высвободилась из объятий и принялась разуваться, потом скинула твидовое пальто, смотала шейный платок, и вместе с шапкой кинула на узкую обувную тумбу.

– Лера, что ты, как кошка, шипишь на меня. Я тебя и так не часто вижу, дай хоть насмотреться.

Внучка фыркнула, мол, каждую неделю не часто ему насматриваться, и прошла на кухню.

– Социальная работница еще не приходила? – удивилась Лера, заглянув в холодильник.

– Не приходила, не приходила, - заворчал Ирвин, почуяв укор. – На что она мне? Я сам неплохо с хозяйством справляюсь.

– Вижу, - губы девушки скептически собрались в гармошку.

– Я сейчас супчик тебе погрею, - Ирвин отодвинул внучку от холодильника, извлёк оттуда кастрюльку и поставил на конфорку, потянулся к каминным спичкам, но рука замерла в воздухе.

– Что такое? – Лера нетерпеливо заглядывала через плечо.

Молодая и юная смерти с недоумением поглядывали на Ирвина из-за порога.

– Почему он остановился? – не выдержала юная.

Старуха заскрежетала зубами. Она сидела на табурете у плиты и взглядом тёрла газовую трубу.

– Прочь пошла! – заругался Ирвин. – Ослиные потроха!

Материться он отучился, когда, выйдя в отставку, устроился преподавателем в высшее учебное заведение по военному делу. Скольких учеников порекомендовал на достойные места… В течении двух десятков лет преподавания, к нему неоднократно приходили бывшие товарищи, занявшие места в руководящем составе, просили посоветовать кого смышленого. Он и советовал.

А теперь Лера смотрела, как Ирвин грозит пустому табурету кулаком.

– Дедушка, ты в порядке? – взволнованно спросила внучка.

– Да, не обращай внимания. Я человек одинокий, вот сам с собой, - Ирвин отошёл от плиты.

– Может, лучше я? - Лера подошла к конфоркам, и Ирвин увидел, как старуха с наслаждением вдохнула аромат внучки.

– Нет, – Ирвин резко оттолкнул девушку, так, что та ударилась об угол стола.

– Больно! – Лера потёрла ушиб.

– Прости-прости, – Ирвин ухватил её за руку.

Окостенелые пальцы поскребли-погладили её кисть.

– Лучше в комнату пройдём. Там компот открою, печенье из буфета возьмём. Я уж знаю, вы молодёжь перекусами живёте, супы там всякие не признаёте.

Они вышли с кухни, и Лера уселась на диван, как раз меж двух смертей – молодой да юной.

Ирвин запыхтел.

– Не возьмёте, не позволю.

– Уступи ей жизнь, – прошептала ему на ухо старуха. – Тебе на что? Жизнь – одна. А вас двое…

Ноги подкосились, и Ирвин опустился в своё кресло.

– Ради внученьки, – подумал он и внутренне почти примирился с уходом.

Молодая смерть подсела на подлокотник, готовая заключить старика в свои пряные объятия.

Взгляд Ирвина замер на внучке. Из глубин памяти, навстречу собственному образу, заключённому в Лере, вышла любимая супруга. С момента смерти она жила Ирвином, воспоминания о ней старик хранил с особой тщательностью, часам перебирая их, как пыльные семейные альбомы.

–Не верю, – его шёпот обжёг старуху.

– Деда, ты говорил про печенье, если устал я сама достану, - напомнила Лера.

– Нет, нет, - суетливо ответил старик. – Сиди здесь, ничего не трогай. Я всё принесу.

– Может, на кухне?

– Здесь сиди, – повторил Ирвин уже раздраженно. – И не трогай ничего.

Он вернулся скоро, как ему показалось: быстро открыл банку с компотом, разлил по чашкам, выложил на тарелки печенья, фрукты, нарезал сыр ломтиками. Но время успело улизнуть. Иногда, старику казалось, что внучка появляется только для того, что бы напомнить о том, как сильно отстает он от мира, что он давно устарел, ну и немного расшевелить застоявшуюся квартиру. Вот и сейчас, он вышел с кухни, держа в руках поднос. А она, неуёмная, стояла у раскрытого буфета и вертела в руках зелёно-красное блюдце из немецкого фарфора, привезённое вместе с победой в Великой Отечественной войне. Вид бесценной вещицы в руках внучки заставил сердце трепетать от страха. А вдруг выронит? Какой резкий звук, девица испугается, и блюдце разлетится вдребезги… Воображение вмиг нарисовало страшную картину.

– Я же сказал, сиди смирно, – выдавил Ирвин. – Ставь на место.

– Да ладно тебе, – Лера и не подумала возвращать нарядное блюдце на тёмную полку.

Ирвин опустил поднос на столешницу буфета, выхватил фарфоровую прелесть из Лериных рук и осторожно поставил на полку.

– Всё, баста, – сказал он, решительно притворив дверцу.

– Тедди, тедди, – покачала головой Лера. – Прячешь от меня, как от огня…

Глаза её выдавали лёгкую иронию.

– Ишь что выдумала, – Ирвин отвернулся, что бы скрыть от внучки лёгкое смущение. Ласковым прозвищем тедди его обычно звала жена. Не уж-то сын рассказал? Или Лера просто каверкает слово деда, до тедди?

– Боишься, что разобью? Тебе чашка дороже родной внучки? – Лера жеманно улыбнулась и напускно захлопала ресницами.

– Сама всё знаешь, - буркнул дед.

– Держишься за это старьё, как за сокровище, - скривила нос Лера, на этот раз искренне. – Ну разбила бы, и что? Купила бы тебе новую, ещё краше, или на заказ такую же заказала б.

– Когда я помру, меня на заказ заказывай, - огрызнулся Ирвин. – Ладно, хватит лясы точить, давай к делу. А то у меня дел ещё много.

– У тебя? – Лоб Леры выгнулся дугой морщин, а старуха расхохоталась у неё за спиной и нагло уселась в Ирвинское любимое красное кресло.

Лера перехватила взбешённый дедовский взгляд и уткнулась в местами засаленную до черноты красную обшивку.

– Как и я, думаешь, что его время уже пришло? – улыбнулась Лера и взяла с подноса печенье.

Внучка облокотилась бедром о столешницу.

– Ой, – Лера положила печенье обратно и достала из заднего кармана джинс телефон.

– Чуть не забыла, – и она хлопнула себя рукой по любу.

– Что? – не понял Ирвин.

– Сфотографировать перекус и выложить в сетку.

– Зачем? – не понял дедушка.

– Я тебе уже объясняла.

Ирвин помнил, что не в первый раз удивлялся странностям внучки, но ответы её настолько не укладывались в картину его мира, что моментально скрывались под ворохом воспоминаний, внутренняя реальность поглощала чужеродные излишки.

– Повтори, для старого. Сложно что ли?

Лера пожала плечами. Она уже сделала несколько фото и теперь уткнулась взглядом в светящийся экран.

– Друзья забеспокоятся. Писать начнут, названивать, а то и вовсе полицию вызовут.

– Как будто полиция такой ерундой заниматься будет, - гоготнул дед.

– Естественно будет, – Лера низко склонила голову, как если бы Ирвин сморозил какую ни-будь глупость.

– Не пучь глаза, - пошёл в оборону дед.

– Да я и не пучу, - потеряла запал Лера. – Звонят друзья-знакомые, говорят, что тот-то и тот-то ведёт себя подозрительно – обычно фотографии выкладывает, а тут не выложил, не случилось ли чего? Иногда полиция сразу едет, иногда просит перезвонить, если человек и в следующее время приёма пищи фотографии не выложит.

– Ладно, не умничай, – Ирвин почувствовал себя неуютно. – Добровольная пленница.

– Я то? – удивилась Лера.

– А то, конечно! Заключила себя в ларец, сетью его называешь, сама в эту сеть и попалась. Думаешь, что ты этого хочешь, похвастаться там, или пообщаться, а на самом деле…

– А на самом деле зелёные человечки из космоса внушают, – прервала его Лера.

– Почему зеленые человечки? Вполне себе обычные, в форме… – отозвался Ирвин.

Лера, закинула в рот кусочек сыра и, перемешивая жевание со словами, позвала дедушку к письменному столу.

На тканной зелёной салфетке их ждал открытый ноутбук.

– Включаешь хоть без меня? – тоскливо поглядывая на слой пыли спросила Лера.

– Конечно, – бодро ответил Ирвин. – С Иришкой вот по видеозвонку общались.

Ирвин уселся за компьютер. В этот раз Лера знакомила его с программой обработки видео.

Её блестящие кольца летали над клавиатурой. Ирвин пытался освоить быструю компановку кадров, но навык ему никак не давался. Честно говоря он не очень понимал за чем ему нужен навык обработки видео, скорее для старика обучение превращалось в повод повидать внучку. Вот и задания он выполнял особо не напрягаясь. А тут ещё гости из мира тонких материй глядели в три пары глаз. И сосредоточиться не удавалось. Лера разочарованно дула губки, силясь не спустить на деда пар.

Смерти поумолкли.

Ирвин угукал и кивал, когда Лера говорила. А сам смотрел на внучку и думал о жене. Как же они похожи, даже тембр голоса, уверенность и бескомпромиссность. Только вот заглядывая в глаза внучки не видел той спокойной глубинной мудрости и лёгкой смиренной грусти. Лера горела ярче, действовала импульсивнее. Её мир пылал и вспыхивало всё вокруг. Лера в очередной раз с силой надавила на enter, и розетка у головы выстрела электричеством. Оплавилась пластмасса. Ирвин метнул злой взгляд на по-крысьи улыбающуюся старуху. Лера, вылупив глаза, окостенела на табуретке. Ирвин потряс её за плечи.

– Смотри какая горячая, аж розетки плавятся, - попытался пошутить Ирвин, но голос звучал с натяжкой. – От парней небось отбоя нет. Хоть бы с женихом познакомила.

– С женихом? – пришла в себя Лера и посмотрела на деда из-под бровей.

В её голосе явственно звучали раздражение и презрение.

– Ты меня неполноценной считаешь? – выплеснула Лера.

– Что ещё за разговор? – набычился Ирвин.

– По-твоему, я не самодостаточна? Нуждаюсь в дополнительных точках опоры?

– Лера, да что ты завелась? – Ирвин почувствовал, как изнутри укоризненно смотрит на него супруга. Ей он противостоять не мог. Сдался, переступил через оскорблённое честолюбие и принялся на правах старшего, а значит и более мудрого, возвращать равновесие в диалог:

– Что ты завелась? Я задал простой вопрос ничего не имея ввиду. А если что не то спросил, ты поправь, объясни. Что злиться то сразу?

– Ты говоришь мне, что я неполноценна, так как для того что бы чувствовать себя счастливой, любимой, или доказать кому то, что состоялась как личность и как женщина должна… должна… – Лера так часто дышала, что с воздухом заглатывала слова в работающую как поддув грудную клетку.

Ирвин приложил ладонь к уху. Ему сложно было скакать за прыгающей интонацией голоса внучки. Фразы рассыпались на дребезжаще-пищащие звуки. Отдельные, дошедшие до сознания слова выстроились в смысловой ряд.

– А по-твоему лучше одной? – недоумённо уставился на белокурую девушку дед.

Он смотрел на родное лицо, за которым ретроспективой тянулись воспоминания от рождения внучки и до сего дня, но не видел в ней родственной души. Взгляд утыкался в невидимую преграду, не способный проникнуть в сущность собеседницы.

– Конечно! – выпалила Лера. – Только наедине с собой человек может обрести гармонию. Человек – это такой неограниченный ресурс, что в себе может и друга, и возлюбленного и советчика найти, – голос Леры налился силой, равновесием, зазвучал вдохновенно. – Дело не в том, что бы получить любовь от другого, а в том, что бы научиться давать её себе. И я не боюсь вступать в отношения с миром один на один, без посредников. Я могу то, что пугает других – использовать свою свободу от привязанностей как ресурс...

– Сестра то твоя, Иришка, замужем и не стесняется, – напористо выпалил Ирвин.

– Не стесняется? – глаза Леры плеснули ядом и сузились, как у готовящейся к броску хищницы. – Она не то, что стесняется, скрывает и от друзей и на работе, что они с мужем живут вместе.

– Глупость какая, – не поверил Ирвин.

– А то, как же, сам подумай, кто доверит хоть мало-мальски ответственную работу человеку, который без костылей шагу ступить не может, и это при здоровых ногах. Я сестру не понимаю. Неужели Ире нужен тот, кто нарисует идеал её жизни и введёт её в состояние осуществленной мечты? Это же инфантильно…

– А дети тогда как же? – выдал Ирвин.

– Так же, – скорчила рожу Лера. – В семье матерей растут. Отцы приходят проведать, сводить в зоопарк, или музей. А так ребенок при матери и её семействе.

«Когда же одиночество успело стать нормой? Почему я не заметил?» - прожёвывались мысли в Ирвиновской голове: «А много ли моих ровесников прожили без разводов? Если энурез нельзя выличить нужно научиться им гордиться. Вот и разведенки нашли плюсы, а их дети подхватили и предпочли остаться по эту сторону баррикад, не рисковать. А на третьем поколении и вовсе забылось, на что нужны совместная жизнь, семья…»

– Ладно, – Лера поправила сбившиеся на лицо волосы. Пар вышел, и она быстро успокаивалась. – Лучше вернёмся к нашим программулинам.

Пальцы её полетели над клавишами. А Ирвин посмотрел на книжную полку. У корешка «Воли к власти» дремало широкое обручальное кольцо. Мягкий блеск начищенного серебра укрылся тонкой вуалью пыли.

«Почистить нужно» - подумал Ирвин.

Тем временем молодая смерть подошла к полочке и провела пальцем по замыкающемуся в круг ребру металла.

– Пшла, – шикнул Ирвин.

– На кого это ты, тедди? – внучка взглядом продолжала выхватывать информацию с экрана. Только одна бровь вопросительная поползла вверх.

– Голуби… загадят подоконник еще. Пша! Пошла!

Ирвин поднялся и сделал несколько шагов к окну, помахал руками, так если бы и вправду гнал птиц мира прочь, и ухватил с полки кольцо.

– Ишь чего захотела, – пробубнил Ирвин обиженно. А молодая смерть вернулась к двум другим, на диван, она положила ногу на ногу и сказала спокойно:

– Знакомое кольцо, – глаза её сузились, как у довольной кошки.

– Тедди! – воскликнула Лера. – Гляди ка! Планируется большой государственный проект, посвященный ветеранам! Это же про тебя!

Ирвин упрямо замотал головой и отвернулся.

– Не буду, – буркнул он.

– Ты же герой! Почему ты этого стесняешься? – Лера упёрлась руками в бёдра.

– Сказал, не буду! – Ирвин подскочил и резкими шагами заметался по комнате.

Лицо налилось краской.

– Мне пересчитать посуду нужно, - выпалил он. – А то мало ли, решила прикарманить…

– Тедди, ты что? – лицо Леры вытянулось. – Совсем того? А? Если сам не хочешь рассказывать про геройское прошлое, я как родственница выступлю.

– Только попробуй! – завопил дед.

– И попробую, – уверенно ответила Лера.

– Откажу в наследстве, – дед филином навис над ней, а Лера демонстративно вернулась к монитору:

– Запрещу приезжать.

– Даже не знаю, как я это переживу, – без эмоций ответила Лера. – Пароль, логин…

Пальцы девушки резко замерли в воздухе. Она медленно перевела взгляд на пыхтящего деда, пару секунд сосредоточенно смотрела на него.

– Ладно, извини, – наконец сказала она. – Твоя жизнь, твоё прошлое. Сам решай.

Помолчали. Ирвин слышал заливистый смех молодой смерти.

– Тебе бы почаще в социальных сетях появляться, – протянула Лера.

Ирвин угрюмо уставился в стену.

– Послушай, ты думаешь, спец службы следят за бороздящими социалки анкетами пользователей? Ну и что могут эти спецслужбы? – губы внучки скривились в насмешливой улыбке. – Убить неугодного? Да ты знаешь, что страшнее проснуться с безвозвратно удалённой страничкой, чем не проснуться вовсе? Странички появляются у детей до рождения и доступ к ним торжественно передается от родителей детям, как только те выучиваются читать. В социальных сетях созданы специальные разделы для детей, которые существуют своим отдельным миром, со внутренними фильтрами контента и кибернянями. А в день совершеннолетия детская страничка вливается в общий поток. Через Интернет находят друзей и любимых, устраиваются на работу. А работодатели все реже высылают анкеты на электронные почты. Зачем, если достаточно заглянуть на страничку соискателя в социальной сети и увидеть полное портфолио, а заодно и ознакомиться с репутацией пользователя, установить наличие и отсутствие у него вредных привычек и прочее, прочее, прочее… – Щёки Леры покраснели, а из глаз только что искры не били.

Ирвин ссутулился, вдавился сам в себя, как школьник, которому прописными истинами читает нотации зам директора по воспитательной работе. И весь позор заключается не в факте отповеди, а в том, что отчитываемый не знает этих самых прописных истин. И ему стыдно.

– Самым крупным социальным сетям не один десяток лет, - продолжала Лера воодушевленно. – У них есть свои кладбища. И каждый зарегистрированный пользователь может по ним прогуляться, зайти к покойным, как к живым. Эти странички стали альтернативой так искомой человечеством вечной жизни. Можно не заводить детей, не продолжать род, не бороться за рай… Ты останешься в рядах живых, со всеми своими достижениями, более настоящим, чем в реале... Среди моих знакомых большим поводом для переживаний и беспокойств служит удалённый аккаунт, чем вывешенный пост о планируемом самоубийстве. Тедди, - голос Леры стал сочувствующе-ласковым. – Вспомни, раньше, приходя в гости, с собой несли флешки и диски с фотками с отдыха, музыкой для вечеринки и фильмами. Теперь просто заходят в сеть.

Голос Леры из резкого и напористого перетёк в мелодичный и замер на нежной ноте.

– Тедди, худшее, что могут выжать спецслужбы из страничек неугодных пользователей – удалить их.

– Мир на побегушках у лени, – пробурчал Ирвин, стараясь защититься от кусачей реальности, через Леру прорывающуюся в его тесный мирок.

Внучка, вывалившая все свои аргументы и эмоции поостыла, принялась добавлять Ирвину новые закладки с актуальными новостями и комментировать свои действия, потом стала собираться. А Ирвин зорко следил, что бы внучка не приближалась к шкафам и полкам. Он кожей чувствовал, что её приближение угрозой повисает над воспоминаниями. В руке нагрелось серебряное обручальное кольце. Бочком оно тёрлось о более крупного близнеца на пальце Ирвина. Это кольцо занимало свое важное место в зрительном зале квартиры. Оно – свидетельство главного достижения – мечты, образом той, ради кого.

Уходя, Лера чмокнула дедушка в щетину бакенбард.

– Колючий, – сказала внучка и погладила Ирвина по шершавой щеке. – Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять. Даже весь этот старый хлам, который прячешь от меня по углам.

Дверь за ней затворилась. Ирвин повернул ключ. Он опять в коробке своего мира. А за спиной – опасность. И Ирвин знал, что опасность нависает тремя женскими тенями. Они неправильно, против света ползут от ног обладательниц, поворачивают в коридор, скользят под свисающей с вешалки одеждой и встают, выше человеческого роста, за плечами, как стражи.

Глава 4

Ирвин скривил губы, три женские улыбки насмешкой повисли в воздухе.

– Не по зубам, – фыркнул Ирвин. – Я много где прячусь.

Ирвин прошёл в комнату. Кольцо вернулось на почётное место у подножия книг. Пальцы наждачкой шаркнули по верхнему ящику комода, который, подчиняясь прикосновению, выехал вперёд. И Ирвин достал из него шкатулку с украшениями. Он-то знал, что в них кроется частица души любимой. Супруга так часто надевала кольца, серьги, бусы, кулоны, цепочки хранившиеся в шкатулке, что в них просто не мог не остаться кусочек её души. Она прячется там, за восковым блеском сердолика, вытягивается в струну, обвивая малахит. Ирвин открыл шкатулку и погладил пригоршню спутавшихся украшений. Тайна в том, что разбудить душу любимой мог только он. Он удерживал её жизнь своей. Она жива в его воспоминаниях. Погибнет вещь и некому будет вместить суть. Кто ты? Откуда родом? Ирвин знал, что отвечая на вопрос, человек скажет город, страну, назовёт дом, даже подробно опишет и само жилище и ландшафт. Но что если границы размоются, и страны не станет? Что если город разрушится и уйдёт под землю? А на месте домов зацветут поля? Или будут воздвигнуты новые строения? Как ты покажешь, откуда ты? Тебя не станет. Ты станешь жителем прошлого, пленником воспоминаний. И Ирвин делал что мог, хранил скорлупу. Она станет свидетелем. Она подтвердит, что яйцо было. Она подтвердит, что ты живой.

«А раз жив я, – повторял себе Ирвин. – Жива и ты. И все те, кто знал меня и кого знал я. Для вас, покинувших наш мир, я скорлупа». Ирвин прикрыл глаза. Руки покойных потянулись к нему, лежащему на дне шкатулки.

– Смерть! – молнией пронзило Ирвина.

Он проснулся. Тело напряглось, как по команде смирно. Стражницы всё ещё здесь.

Пальцы Ирвина грели сокровища. Напротив сидела молодая смерть. Её кисть легла поверх Ирвиновской. И мужчина встретился с взглядом глубоких тёмно-серых глаз. Свободной рукой она держала мундштук, из которого сладкой струйкой тёк вверх дым. Элегантным движением молодая смерть выхватила со дна коробки то самое серебряное кольцо.

Ирвин метнул взгляд к книжной полке. Но оставленное там кольцо продолжало лежать на месте. Взгляд вернулся к раскрытой ладони смерти. Призрачное кольцо (двойник обручального) смотрело на него с ладони.

– Последние годы она все больше молчала, – начала молодая. – Все держала в себе. Вот сердце и не выдержало.

Ирвин покрепче сжал зубы. Нет уж, говорить с этой он не намерен.

– Я пришла за ней, - совсем тихо добавила смерть, и повернулась к окну. – Я обняла её.

Молодая слегка повела плечиком, и струящаяся ткань испустила аромат сырой листвы.

Ирвин фыркнул и резко выдохнул, стараясь выдавить из себя запах увядания.

– Она устала бороться в поисках смысла. Он ускользнул. Бессмысленность разъедала все, что казалось важным. Тебе это тоже знакомо?

Пальцы гостьи сомкнулись, пряча от глаз кольцо.

Ирвин согнулся, пряча от гостьи глаза, так чтобы её взгляд упирался в косматые брови.

– Почему ты не помог ей? – голос молодой смерти зазвенел у Ирвина в ушах.

Почему он не помог ей? Он видел её замкнутость, переходящую в отрешение. Итак молчаливая, супруга окончательно ушла в себя. События, происходящие во внешнем мире слегка цепляли лишь внешнюю оболочку. А ведь когда то, даже самые обыденные вещи она пропускала в самую глубь души. Он, дурак, вместо того, что бы растрясти её, вторгнуться без приглашения под кожу, обиделся. Как так она отвергает его? Он обнимает, а она уходит от прикосновения? Он говорит, а она не слышит? И даже не переспрашивает, хотя бы для виду? Супруга посмела сравнять его со внешним миром, его, единственного не выделить. Когда Ирвин очнулся, когда понял, что она не просто отворачивается, а в самом деле уходит, было уже поздно. Душа Татьяны забрела так далеко, что ему не под силу оказалось догнать.

Ирвин остановил себя. Раз мысли его, в ответ словам страшной женщины, закрутились, то он вступил в диалог. А решено было не разговаривать.

Ирвин упёрся средними пальцами в виски и надавил.

Молодая указала дымящейся в мундштуке сигаретой в сторону двери на кухню.

– Расправила крылья, а я подхватила её в свои объятия, - тихо сказала элегантная собеседница.

В тот день супруга долго не поднималась, проспала завтрак и вошла на кухню к обеду. В её глазах блеснул огонёк интереса. И Ирвин вздохнул с облегчением – хандра прошла. Уголки губ спутницы жизни загибались вверх. Она оперлась спиной на холодильник и долго смотрела на мужа.

– С добрым утром, - наконец сказала она.

Ирвин напрягся. Он подумал, что неплохо будет слегка проучить её за столь долгое пренебрежение. И пока он размышлял, отвечать ли любимой на приветствие, она шагнула к нему, протянув вперёд руки, чтобы заключить его в объятия, но тихий вздох оборвал движение на полушаге. Руки, как крылья раскинулись в стороны, и любимая повалилась на пол. Ирвин едва успел подхватит её.

– Моментально, – заключила молодая.

– Убирайся, – взревел Ирвин и опрокинул на убийцу шкатулку. - Ты, ты отняла её у меня!

На диване никто не сидел, но Ирвин знал – она и другие рядом. Глаза смотрят на него из теней, из слепящего света, их дух пробирается в него с порывами свежего ветра, с запахом стоялой воды.

Ирвин бережно собрал украшения в шкатулку.

– Думаешь разжалобить меня? Виной задавить? Ослиные потроха тебе, а меня не видать! Подавись, подавись!

Старик забрызжал слюной. Сквозь его крик не сразу пробился телефонный звонок. Когда звук все же добрался до ушей хозяина квартиры, он замолчал, перевел дух и потопал к телефону. На том конце бодрый женский голос долго и витиевато объяснял, что представляет муниципалитет, управу, правительство и ещё пол сотни официальных инстанций. За тем голос стал выражать восхищение победами Ирвина и глубокую благодарность ему за мир. И, наконец, голос пригласил Ирвина поделиться с миром своим уникальным опытом.

Старик так устал слушать, что успел возненавидеть неизвестную обладательницу голоса и все инстанции, подрядившие её на это задание.

– Нет, – прохрипел Ирвин в трубку и бросил телефон.

Через пару минут экран компьютера окрасился голубым, и комнату заполнила мелодия.

– Видеозвонок… – проворчал старик. – Негде уж и спрятаться от триклятой цивилизации.

Ирвин удержал кнопку, и голубой свет погас.

– Ты был в меня влюблён, - хихикнул юная смерть, приобнимая Ирвина за локоть. – Конечно, не до такой степени, чтобы путь к тебе открылся… Но я долга чувствовала твою нежную привязанность.

Ирвин брезгливо вырвал руку.

– Прочь, пшла, кура, пшла, – погнал юную старик.

– Почему, когда опасность нависла чёрной тенью, когда не оставалась шанса погибнуть героически, ты не призвал меня? Я бы освободила тебя от бремени выбора и совести? Страшные картины не преследовали бы тебя…

Ирвин не смотрел на юную красавицу. Он подумал, как глупо выглядит старик, с которым флиртует совсем ещё ребёнок. Её лёгкое прикосновение смыло годы. Ирвин почувствовал себя молодым. Ещё до армии. Студент техникума. Хорош собой. Он шёл за инстинктом, влюбляясь в каждую из своих любовниц. Вчувствуваясь в них, вростая, что бы резко и легко отпустить, и чтобы голова кружилась, как если долго висеть вниз тормашками и резко подняться.

– Только женщина способна отказаться от возможности повлиять на ход истории, в пользу насеста и десятка цыплят, - услышал Ирвин собственный моложавый голос.

– Я бы и не подумала, – молодая смерть легко обхватила изящными пальцами его запястье. – Что через двадцать лет ты будешь измерять свои достижения женщиной… что не подвиги, а она станет подтверждением твоих заслуг и успехов. Ведь без неё жизнь уже много лет норовит рассыпаться на утерявшие смысл дни.

Мурашки липкой колючей патокой сползли по спине старика.

Молодая выпрямила руку, и с её ладони скользнуло на пол широкое серебряное кольцо. Ирвин инстинктивно дёрнулся к нему, чтобы поймать. Но вместо тяжести металла, в руке осталась лишь тень. Ирвин судорожно сглотнул. Не уж-то они выманили его из укрытия? Они поманили, и он побежал?

Старик отступил. Молчи. Не поднимай глаз. Ты можешь только обороняться.

– Почему ты не выбрал смерть героя? Куда приятнее самому решить, когда и как умереть, чем жить в ожидании роковой неожиданности? – юная смерть играючи оттолкнула молодую. И браслет нежных пальцев разомкнулся на запястье Ирвина.

– Я не умру, – отрезал Ирвин. – И сейчас и тогда, я не умру.

Молодая и юная резко схватили его за руки, и он почувствовал острые ногти, впивающиеся в кожу. Лбами они прижались к его вискам.

– Ирвин, Ирвин, Ирвин, Ирвин, Ирвин, – зашумели, заурчали, запели они на тысячу разных призывных голосов.

– Так зовут русалки-утопленницы, – и молодая облизнула его ухо.

А комнату по нарастающей заполняли голоса, они давили, кричали. И Ирвин согнулся. Он хотел закрыть уши, но смерти крепко держали его руки. Голоса сливались, и расходились, как водные потоки, как порывы ветра в ураган и гнули старика, стремясь сломать. Он запоздало разбирал зов однополчан, любовниц, внучек, одноклассников, друзей... Голоса резко вырывали из памяти обрывочные воспоминания, наводя в них хаос.

– Стойте, – властно приказал хриплый голос.

И Ирвин упал. Голоса исчезли, никто не держал его за руки. Ирвин потёр лицо, стараясь избавиться от наваждения.

– Не сейчас, – раздался тот-же голос вдалеке.

И Ирвин почувствовал, что что-то изменилось. Словно закрылись двери поезда, и он понёсся прочь от остановки. Он знал, что один в комнате, медленно поднялся и тяжело ступая подошёл к дивану, рухнул на него.

Глава 5

Морщины медленно окутывали его кожурой бесчувственности, выталкивая из головы только что произошедшее и возвращая Ирвина в его ритм жизни. Наконец, произошедшее окончательно растворилось. И Ирвин вернулся в привычный день.

– Нужно заняться делами, – проворчал Ирвин. – Пойдём в продуктовый, выберем чего ни-будь съестного, – и старик потёр обручальное кольцо на своём пальце.

Он зашёл в кладовую, которую ещё до выхода на пенсию они с супругой переоборудовали под гардероб. Три одинаковые рубашки в тонкую фиолетовую полоску висели на обтянутых силиконом плечиках.

– Вот купила тебе, по хорошей цене, отменного качества. Думаю, возьму три… – прозвучал в голове голос супруги из воспоминаний. – По фигуре, фасон улётный, под тебя…

Он помнил, как тогда ему резануло слух это несолидное словечко улётный. Одна из рубашек уже порядком поизносилась. И Ирвин оставлял её для домашних дел, или, по крайней мере убеждал себя в этом. Надев рубашку, он причесался, спрыснулся одеколоном, который на новый год подарила ему внучка Ира. И капнул духов из старого флакончика супруги. В его воспоминаниях Татьяна приникала к нему всем телом и горячо шептала:

– Пусть соперницы чувствуют на тебе мой запах.

Часто он, по возвращении домой снимал со спины её длинный светлый волос. И ему чертовски нравились её замаскированные собственнические привычки.

Ирвин перекинул сумку через плечо, деньги убрал поглубже, в карман под молнию. Снял с зарядки и положил в сумку мобильный телефон. У входной двери заглянул в почтовый ящик и обнаружил там квитанции за квартиру. Он представил, как сейчас придётся возвращаться домой, пересчитывать показания, сверяясь с счетчиками, вписывать свои, а не их цифры… И мелочная, питаемая слабостью мыслишка шепнула ему, что мол может внуки, или социальные работники заплатят, а он уже настроился на поход в магазин… И как только Ирвин осознал ущербность этой мысли, почувствовал как нарастает волна внутреннего возмущения, выхватил квитанции и уверенно зашагал обратно в квартиру. Спустя немногим меньше часа Ирвин окончательно покинул подъезд. Первым делом он решил зайти в банк, скинуть с шеи бремя социальных обязательств.

Ирвин уже давно заметил, как с каждым днём тяжелеют плечи, клоня его к земле. Но он упёрто расправлял их, заставляя себя тянуться вверх, высится над торопящимися мимо прохожими. Нет, он не намерен смотреть на них снизу, вывернув голову из-под горба. Эти случайные прохожие не станут для него господами, на которых он будет кидать завистливые взгляды. Он призирает их. Свысока. Этих суетящихся, чужих, странных людей с проводами тянущимися от ушей к карманам, с очками, в которые встроены невидимые стороннему взгляду экраны, в странной одежде. Он презирает этих потребителей, поколение за поколением разрушающих прошлое родителей. Нет, он не может уйти. Уйти и оставить этим безответственным безразличным людям на растерзание целое прошлое? Старое красное кресло и сервиз немецкого фарфора? Они с любопытством кладоискателей разорят гробницу украшений супруги, и с беспечностью влюблённых барышень растеряют их в туалетах кафешек, на раковинах гостиниц, в поездах, в машинах, запутают в суете и забудут. Глубина горечи открывалась от осознания того, что дети и внуки полноправные представители этих безответственных молодых масс. И не смотря на нежную привязанность к Ирвину, к покойной бабушке, растащат по лоскутам все блестящее, выкинут действительно ценное и растворят сохранившееся в своих бессмысленных жизнях.

Ходьба не шла Ирвину на пользу. Улица разъедала суставы, заставляла болеть мышцы. Пройди он туже дистанцию дома, остался бы бодрым, а улица – чужеродная субстанция, жалила и кусала.

У входной двери банка старик потоптался. Ему нужно было некоторое время, что бы сосредоточиться и готовым к бою зайти в муравейник бюрократической машины.

Ирвин одёрнул рубашку, решительно мотнул головой и надавил на дверь. Тяжелая, она нехотя отворилась. Ирвина встретил приятный молодой человек в форме сотрудника банка. На его груди переливался бейджик с именем.

– Вам помочь? – донёсся до Ирвина вежливый голос сотрудника.

Старик прочел имя – здоровое зрение являлось его гордостью. Он на протяжении многих лет тренировал глаза зарядкой каждые утро и вечер. Не так давно забросил. Но зрением все равно гордился.

– Дмитрий, – Ирвин взял короткую паузу, чтобы сотрудник почувствовал должную степень уважения. Ирвин считал дурным тоном обращаться к людям нарицательными, если возможно обратиться по имени. - Мне нужно оплатить коммунальные услуги. К какому аппарату подойти?

Молодой человек пару раз щёлкнул по светлому полю сенсорного экрана и протянул Ирвину распечатанный на лоснящейся бумажке номер.

– Пройдите пожалуйста в крайний третий зал, там роботизированные кассы, пошаговая инструкция с интуитивным меню. Проплатите каждую из квитанций в своём роботизированном окне.

– Почему не единым платежом? – возмутился Ирвин.

– К сожалению, из-за внутренних переустройств в министерствах систему пришлось изменить. Но поверьте, все интуитивно понятно…

Ирвин с трудом подавил нарастающий гнев. Этот мальчишка, видно издевается. Интуитивно понятное меню! Министерство видно издевается…

Старуха-смерть дыхнула ему в затылок, и Ирвин ощутил могильный холодок, скользнувший от макушки к вискам. Ему показывают его несостоятельность, тычут неприспособленностью к жизни…

В пору зрелости Ирвин смирился с требованиями времени и освоил мобильный телефон, даже социальные сети. Но вот теперь, мир, который он защищал, предает его обилием техники. Она нападает, своим интуитивно понятным меню, заставляя усваивать отторгаемые организмом, отравляющими разум схемами, жать на кнопки ограниченной последовательностью ходов. Банк оскалил пасть, думал пережевать Ирвина, переварить древнего старикашку, но не тут то было! Ирвин застрял костью в его горле.

Он не махал удостоверением ветерана, но вежливо обозначил его наличие, он не кричал про медали, но вовремя о них упомянул. Он серьезно, из под нависших косматых бровей отчитывал персонал, он поднимался по рангам, уверенно и жёстко, по-офицерски, к командному эшелону. Кому как не ему знать, что самая ожесточённая, решающая война проходит в тылу. Кому как ни ему, действующему офицеру, понимающему ситуацию на поле боя, продвигать верные инициативы.

Сотрудники провели оформление платежей за него. Ему даже, кажется, удалось пристыдить директора филиала.

Дверь за Ирвином захлопнулась. Он вышел победителем из этого боя со временем. Он еще может прогнуть систему под себя. За спиной героя остался незамеченным плакат, посвящённый ветеранам и крупному телевизионному проекту в который они приглашаются.

– Он мне нравится, – хищно улыбнулась молодая смерть.

Старуха проводила его поблёскивающими предвкушением глазами.

Глава 6

В банке Ирвин словно скинул пару десятков лет. Успех бодрил. Ирвин решил доехать до супермаркета на автобусе. Тот подошёл быстро. Свободных мест не оказалось. Но Ирвин и не намеревался садиться, ухватился за верхний поручень – рост и состояние суставов позволяли.

Транспорт мирно покачивал бочками, когда болезненного вида женщина подняла взгляд от вязания и уткнулась им в крепкого старика.

– Как Вам не стыдно! – закричала она на девушку, сидящую подле Ирвина. – Не видите, пожилой человек… Нет что бы место уступить. Нет ну надо же, старичка не пожалела, вон он из последних сил…

До Ирвина дошло, что речь идёт о нём. Пристыженный старостью, он покраснел. Он попытался спрятать взгляд, но навязчивая доброжелательница продолжала вещать:

– Что не видите – человеку плохо! Вон он покраснел…

Автобус остановился, и Ирвин с неожиданной даже для себя самого проворностью выпрыгнул из транспорта.

Добродетельница проводила его удивленным взглядом, сквозь стекло удаляющегося автобуса.

Такого унижения Ирвин давно не испытывал. Так в открытую, окатить его немощью. Потребовать от женщины, пусть молодой, тем более молодой, что бы она уступила место! Немыслимо! Его обезличили, кастрировали одной фразой.

Ирвин, пыхтя, сел на лавочку. Оставленные в банке годы нагнали его и с силой запрыгнули на плечи. Не только окружающий мир, тело подводило его. Он сам себя подставлял, глубокими морщинами, пространным взглядом, медленным шагом. И пусть. Он спрячется за кажущейся немощью тела. Пусть весь мир окажется должен, не ожидая ничего взамен.

Подошёл новый автобус и Ирвин, ворча себе под нос нечто нечленораздельное и шаркая ногой, чуть ли не заполз в него. В полупустом салоне в глаза бросилась женщина в летах. Она сидела одна в коробке из четырех пассажирских мест, на коленях держала тоненькую, трясущуюся собачку. Её лицо показалось старику странно неприятным, и он поспешил в хвост автобуса.

– Хм… – пробурчала старуха, обволакивая даму с собачкой шерстяной вуалью. – Вот в чём секрет.

Молодая смерть вопросительно посмотрела на товарку.

– Он чует отпечаток и дух смерти. Он чувствует тропы нашего мира.

– Может быть, война открыла в нём эту способность? – предположила собеседница и пальцами стала мять одну из жемчужин на шее.

Старуха отрицательно покачала головой.

– Нет. Здесь другое, – пробормотала она, тихонько надрывая волокна сердечной мышцы собачницы.

На пьедестале последнего ряда сидений Ирвин увидел дремлющего парня. Набитая до отказа спортивная сумка стояла у ног, сноуборд в человеческий рост упирался в перешеек между окнами автобуса. Парень полусполз, сложив руки на груди и низко опустив голову.

Ирвин даже остановился, пристально разглядывая незнакомца. В нём было что-то особенное, но Ирвин никак не мог понять что именно. Яркая футболка лимонного цвета, фисташковые спортивные брюки. И, наконец, Ирвина осенило. Вот он, мерзавец! Вот он занявший его место! Из-за этого сопляка маразматичные курицы принимают его Ирвина за немощного, из-за него в банках поставили роботизированные системы. Конечно, ведь такие парни любят навороченную технику. Они специально придумывают её посложнее, что бы показать Ирвина дураком. А Ирвин не дурак!

Старик уверенно зашагал к наглецу. Он заставит его уступить и займёт нечестно забранное место!

Чёрным филином старик навис над парнем и ткнул кулаком в колено.

– Молодой человек не стыдно? – заскрипел Ирвин в отместку той доброжелательной даме. Она хотела видеть старика, вот получите! – Уступите пожилому человеку место!

Парень с трудом разомкнул веки. Красные от усталости яблоки глаз, потерянный вид.

Ирвин поддал жару и взывания к совести стали более пылкими и обличающими.

– Посмотрите сколько вокруг пустых мест, - вяло возразил парень. – Садись – не хочу.

Тут Ирвин изобразил оскорблённость в самых светлых чувствах, назвал парня хамом. Тот обреченно вздохнул, подхватил сумку, сноуборд и поплелся в начало салона. Ирвин победоносно взошел на отвоёванный пьедестал. Только что-то садиться на освободившееся место не хотелось. В глубине души Ирвин надеялся на то, что парень даст отпор, сразится с ним и у него, Ирвина будет полное внутреннее право считать противника никчемным – ведь тот вступит в бой со стариком. А послушное смирение, которое обычно выказывают буйным больным в психиатрической больнице, только сильнее окатило немощью старого воина. Он сел на соседнее от места парня место. Злость прошла. Осталось странное, давящее одиночество. Ирвин понял, что настолько далёк от современной молодёжи, что в нём даже не видят мужчину. Морщины стёрли пол. Он просто существо, похожее на черепаху, которое иногда, забавы ради, ездит в общественном транспорте и пристает к людям.

Ирвин вышел на остановку раньше. Говорят, пешие прогулки – самый простой и дешевый способ психотерапии. Проходя по тенистому бульвару, Ирвин снял с пенсионной карточки денег. Ему нужно посидеть в любимом кафе, подальше от квартиры. Там, где мысли не смыкаются в круг, где предметы якорями не втягивают в привычные думы.

Он заказал терпкого кофе и сырники с малиновым вареньем. Сразу потребовал счет. Маленькие, не частые глотки разбавляли мысли, которые неизменно утягивали в прошлое. Звонок мобильного телефона вернул Ирвина в реальность. Незнакомый номер отразился на экране. Он поднял трубку. Приятный женский голос знакомо ласкал слух. Ирвин не сразу узнал молодую жену покойного товарища. Молодой она, конечно, была на свадьбе. Годы брали своё. Дистанция смывалась. Между тридцатью и пятидесятью годами – пропасть. Между девяносто и семидесятью почти нет разницы, хотя она составляет те же двадцать лет.

Женщина просила Ирвина принять участие в передаче про ветеранов. Ирвин отмалчивался.

– Я знаю, как ты ко всему этому относишься, – продолжала она настаивать своим мелодичным голосом. – Не говори о себе. Расскажи о нем. Я привезу медали, фотографии, видео… У нас огромный архив книг и записей. Люди должны знать.

– Мне неудобно разговаривать, - отрезал Ирвин намного грубее чем планировал, и смягчаясь добавил. – Я перенаберу.

– Подумай, пожалуйста. Для него это важно… и для меня.

Ирвин нажал кнопку сброса.

– На войне как на войне, – с улыбкой произнесла незнакомка, подсаживаясь к Ирвину. Он видел её лишь краем глаз, и в спектр обозрения попала холеная рука с шелковистой персиковой кожей, и складки дорогого элегантного платья.

Ирвин не стал поднимать глаз на женщину. А та поставила на стол бокал с золотистым коньяком, поблёскивающим на донышке.

– Ну, посмотри на меня, Ирвин, – жеманно поманила она. – Я уже почти реальна для тебя. А совсем недавно ты всего-навсего чувствовал присутствие.

Ирвин поднял голову. На него смотрели по-осеннему красивые, отдающие слякотью гниющих от дождей листьев, глаза. Странная смесь притягательности и отвращения с силой рвалась на встречу говорившей.

Ирвин подумал, что его не пугает присутствие потусторонней гостьи, хотя любой нормальный человек на его месте взвыл бы от страха и позеленел. И сам факт восприятия потустороннего, как нормы – плохой знак. Даже для маразматика.

– Не хочешь вспоминать о войне? – спросила она.

Так могла бы говорить дорогая куртизанка, или гейша, тому, кто станет господином на эту ночь. Зрелые женщины – особая каста. Они могут разбудить желании в мужчине, могут прощупать его изнутри и заставить вырваться навстречу к блаженству.

– Поговори со мной о войне, Ирвин, – она достала тонкую сигарету из-за спины, взяла со стола мундштук слоновой кости (и как он его не заметил?) и осторожно ввела тонкую, обёрнутую бумагой, трубочку табака, в металлический цилиндр внутри кости.

Ирвин упёрто смотрел в стол. Он не попадется на эту дурацкую провокацию.

– Ну что ты молчишь и смотришь так зло? Я же вижу твои мысли насквозь…

Старик не ответил, откинулся на спинку стула и взглядом уперся в стену, стараясь развеять внутреннее напряжение и оттолкнуться от незнакомки.

«Самое главное не думать! Не думать!» – приказал себе Ирвин и сосредоточился на этой мысли.

– Ладно, шучу, – смилостивилась красавица. – Мысли читать не умею. Но знаешь, я общалась с разными людьми. И кое-что понимаю в вашей психологии. Вот ты сейчас сидишь и думаешь: «ей ли спрашивать о войне? Ей ли не знать?». Но я и вправду не знаю. Мне открыта определенная точка обзора. И раз уж ты не готов пойти на компромисс и отправиться со мной, давай хотя бы приятно проведем время.

«Гиена подкрадывается, втирается в доверие», – подумал Ирвин.

Она склонилась, что бы похлопать его по плечу, но он увернулся.

– Тело помнит длившиеся годами тренировки, - умилилась говорившая.

Ирвин посмотрел на неё с ненавистью. Она, вечно молодая стела, смотрит на него и смеётся в лицо, говоря о хорошей физической форме.

– Ты думаешь… – она лукаво улыбнулась. – Что я не вижу тебя под слоями морщин? Я как ни как не простая женщина.

От её слов года словно осыпались.

– Ты ведь не винишь меня в уходе твоих друзей? – спросила она тянущимся, как патока голосом.

Навстречу ей из Ирвина выходил он-же, но несколькими десятками лет моложе. Старик чувствовал, как собирается из потаённых уголков души давно ушедшая бодрость. Он бы встал и вышел из-за стола, оставив бестию в одиночестве. Но оживающий зрелый Ирвин сопротивлялся этому. Да и старик соскучился по себе в силах. А тут не то, что воспоминание, он сам оживал…

– Ну в самом деле, Ирвин. Ты столько думал об этом. Признайся, – и соблазнительница подалась вперед, от чего медовая кожа налилась светом. – Смерть – единственное, что по-настоящему объединяет всех без исключения людей. Не станет нас, и человечество расколется на чуждые друг другу островки. Восхваляя свою непохожесть отдалятся так, что даже мне не под силу будет найти. Каждый так и норовит показать свою индивидуальность, ткнуть другому в нос своей отличностью. Отлично! Отлично – знак отличия и отделенности от других, знак того, что ты не такой как все. А где эти все? Такие разные и такие отличные… А? Эта ждёт любви, а этот в неё не верит, и не поверишь со своим неверием вполне может счастливо прожить жизнь. Дети? Да кто их рожает!? Посмотри на себя, Ирвин, поздний брак и позднее потомство, конечно же отличное! Не такое как дети других, а особое. Отлично – высший показатель качества. Непохожесть стала пиком похвалы. Исчезнет смерть и не останется у людей ничего общего, ничего объединяющего, ничего, что делает их людьми. Не будет той черты, перед которой нужно подводить итог. Но что-то мы углубились в грустные темы. Давай ка поговорим о действительно интересных вещах в которых ты разбираешься. В конце концов предназначение женщины слушать мужчину. Итак, война! – объявила светская львица, словно начало спектакля.

По лицу Ирвина против воли пробежала тень.

– Ооо, – воскликнула молодая смерть (теперь на ее плечах покоился соболиный мех). – Так ты не уходишь от темы… Ты скучаешь по войне, по оружию и этим резким, непредвиденным ситуациям, заставляющим сердце биться всплесками адреналина. После тех приключений жизнь кажется перстной … Да ты романтик, Ирв.

– Всё проще, – за столик подсела старуха, складки морщин содрогались при каждом движении. Её лицо напоминало растрескавшуюся от засухи землю, а в глазах стояли крупицы льда. – На реальных военных действиях сразу понятно кто что из себя представляет. А в миру пойди разбери… Трус на войне при первой опасности струсит. А в миру годами может бить себя в грудь, корча героя. Там жизнь проходит на высоких тонах, гипертрофировано, как под лупой.

Ирвин поймал себя на том, что кивает в такт её словам.

Он резко поднялся, оставил плату по счету и чаевые. Он не позволит себе втягиваться в разговор.

Глава 7

Ирвин зашагал к дому. На поход в продуктовый сил не осталось. Да и нервов тоже. А то мало ли какая курица начнет вопить о том, что бы ветерана пропустили оплатить покупки первым. В конце концов, в случае крайней необходимости можно заказать по Интернету. Ирвин предпочитал по старинке, разминать старые кости, дабы не засиживаться дома. Но голод не тётка…

Дамы последовали за ним.

– Это верно, – прохрипел старческий голос. – Я про жизнь на высоких тонах. И это закономерно как для человека, так и для человечества. Не зря первым словом стало не я, или свой, первым словом человечество сказало чужак. Люди сначала отрезают врагов, а потом из оставшихся формируют друзей. Вторым словом стало мы, чтобы не выделяя себя, обозначить всех кто идет с тобой против врага, или тех с кем идёшь ты. И наконец, по большому счету недавно, человечество выдавило из себя я… Так родилась индивидуальность. Ты уже достаточно сделал для стаи. Может быть пора стать индивидуальностью? Покончить с этими связями, прекратить хранить воспоминания о тех, кто объединился с тобой? Уже слишком поздно собирать новую команду, Ирвин.

Голос старухи порывами ледяного ветра резал слух.

Ирвин зашел в подъезд и захлопнул перед спутницами дверь.

– Почему тебе просто не сжать его сердце, так что бы на вдохе лопнуло? – спросила у старухи подошедшая юная смерть. – С другими стариками получается… В нем уже не может быть достаточно жизни, что бы сохранить сердце от тебя…

– Что-то с ним всерьез не так, – прошипела старуха и неожиданно расхохоталась. Смех её рассыпался бульканьем по двору, пронёсся под окнами, заполнил балконные ниши.

Придя домой, Ирвин не раздеваясь, повалился на диван. Он продремал пару часов. Усталость сошла, оставив раздражение. И Ирвин уткнулся в монитор компьютера, в новостной ленте отражались последние политические события из его подписок. И Ирвин перешёл по ссылке на канал с прямым эфиром. Двое политиков спорили о проблеме молодёжи и деморализации армии, пацифизме и безразличии, об угасании национальной идеи. Ирвин вывел изображение на большой настенный экран и подключил колонки. Сам подошёл к комоду и достал из шкатулки с драгоценностями жены небольшую брошь. Спорящие политики под гомон зала кричали Ирвину в спину, когда он прикалывал её к спинке старого красного кресла, примерно на тот уровень, где бы она сверкала, сиди в кресле супруга. В самые напряженные моменты телевизионных дебатов, супруга, сама того не замечая, подносила руку к груди или воротничку и начинала теребить брошку. Ирвин с особым наслаждением отмечал этот её жест, остающийся тайной для неё самой. Он тешил себя мыслью, что знает любимую лучше, чем даже она себя. Знал.

Ирвин устроился на диване. Кресло полуразмытым силуэтом, угадываемом по привычным очертаниям, попадало в обзор. Блеснула брошь. И тень супруги вылилась из драгоценного предмета и расползлась по креслу, колыхнулась, выпуская из себя светлый образ. Ирвин с трудом сдерживался, чтобы не взглянуть не неё. Но знал – нельзя – стоит перевести на неё взгляд и супруга исчезнет.

Она теребила брошь.

– Зачем смотреть, если так нервничаешь? – проворчал Ирвин. – Как будто заняться нечем. Дома чёрт знает что… книжку можешь почитать.

– Тише, - шикнула она и махнула рукой. – Ты слышишь! Они говорят, что давно не было войны! Что мирная жизнь превращает мальчиков в слюнтяев. И в случае опасности они уже не смогут… а, – и супруга закусила ноготок большого пальца.

– Юноши и девушки запутываются в хитросплетениях двойной морали, становятся жертвами иллюзий и, будучи не в состоянии разобраться в происходящем, отстраняются от мира… – торопливо бросал пожилой профессор в уводимый ведущим микрофон.

– Очищающая война, - прошептал Ирвин с трепетом. – Всё упрощено до предела. В одной руке жизнь, в другой смерть. Чёрное и белое. Никаких полутонов.

Он почувствовал на себе мягкий взгляд супруги.

– Я человек долга, – сказал Ирвин по привычке (с этой фразы он часто начинал разговор). – И я должен погибшим жить, что бы они воспоминаниями жили во мне. Люди живут до тех пор пока о них помнят. А мои ребята стоили сотен этих нынешних лоботрясов и лентяев. Уж кто-кто, а они должны оставаться в этом мире! – И Ирвин с силой вдавил указательный палец в собственное колено.

– Тогда почему отказываешься от эфира? – с иронией спросила супруга (как будто не знает!). – Сделаешь подвиги друзей достоянием многих, разделишь это воспоминание – возможно станет легче – уменьшится груз и ответственность. Уже не один ты будешь помнить… сможешь с чистой совестью присоединиться ко мне.

– Нет, - выкрикнул Ирвин. – Мы оба останемся здесь! Ты и я. Я не позволю современным лентяем навязывать мне… притеснять нас.

– Не прикрывайся мной как щитом. Я уже много лет назад всё решила.

– Не зли меня, – угрожающе прошептал Ирвин. – Ты вышла за меня замуж. Будь добра слушаться мужа.

– Слушаюсь и повинуюсь, – она вновь закусила ноготок и уставилась в экран.

На одной из орбит разума Ирвин понимал, что жена его давно мертва. И что сущность, скрывающаяся за голосом в лучшем случае одна большая галлюцинация. Но он не готов был лишиться любимой иллюзии. Впрочем, как и большинство живых.

Тонкая струйка аромата сандала потянулась от окна, проползла вдоль стены, соприкоснулась с вышедшем из броши силуэтом и с шипением растворила его.

– Что за чёрт! – выругался Ирвин.

– Она уже не твоя супруга, – послышался грудной женский голос.

– Уходи, – приказал ей Ирвин, как если бы был в расцвете, с той силой, которая питается опытом.

Она чуть склонилась в поклоне, словно партнерша на балу после танца, и Ирвин услышал удаляющиеся шаги. В подарок она оставила ему ощущение той спокойной поры зрелости, когда ты с вершины успехов созерцаешь плоды своих трудов.

Глава 8

Утром Ирвин проснулся с четким намерением посетить магазин и затарить холодильник. Но не мог же он пойти на улицу не бритым, как вчера? Это он что-то распустился.

Хозяин квартиры подошёл к узкому комоду в ванной, выдвинул небольшой ящичек из нержавейки и извлёк из него несессер, клееный из картона и обтянутый клеёнкой. Распахнув раритет, Ирвин извлёк из него небольшую тёрку и хромированное плоское блюдце, из такой же хромированной мыльницы достал обмылок и натёр будущую пенку, затем переложил натёртое в никелированный стаканчик, разбавил водой и взбил бритвенной кистью. Опасное лезвие сверкнуло в руках старика. Она посмотрел его на свет… острое, будет не брить, а летать! Ирвин намазал лицо раствором из никелированного стаканчика и лезвие приникло к шее. Осторожное, выверенное годами практики движение… и чистая, без пены и щетины щека. Ирвин так увлёкся, что не заметил мелькнувший в зеркале холодный блик. Не обратил внимания и на сквозняк, обдавший ноги.

Движение и рука нервно дёрнулась, Ирвин схватился за шею. Сквозь белую пену, между пальцев проступила кровь. Впервые за многие десятилетия, Ирвин порезался.

Воздух не содрогнулся самодовольным хохотком. Разочарованный вздох повис в тишине.

– Мерзкая тварь, – прошипел Ирвина, отводя руку от шеи.

Он, наконец, догадался, кто дёрнул его старческие нервы. Ирвин вытерся полотенцем, обработал рану. Та оказалась неглубокой. Несколько узких полос щетины протянулись с лица на шею. Нет, эти фокусы не заставят его отступить от намеченных планов. Нужно обязательно прихватить несколько безопасных бритв. А то охотницы второй случай не упустят. Удовлетворения от бритья ими, конечно, никакого. Но попасться в силки повторно Ирвин не намеревался.

Старик вышел в комнату.

Изящно, как домашняя кошка, разлеглась в кресле, видимая только Ирвину дама с медовой кожей и рябиновыми губами.

– Я прихожу к тем, кто устал, – на распев протянула она.

И Ирвин против воли отметил, что у неё приятный тембр.

– Я прихожу к тем, кто разочарован.

И Ирвин заметил у неё в руках мандолину. Гладкие пальцы сжимали жёлтую косточку, которой музыкантша прошлась по струнам.

– Мой степенный друг, со мной ты уйдёшь, не утеряв достоинства… – продолжала странную музыкальную речь она.

– Ну же, соглашайся, – и гостья деланно замотала головой, так что волосы забили её по щекам. – Хватит капризничать, Ирвин, пойдём со мной. Я устала тебя соблазнять.

Гостья фыркнула и откинула инструмент. Он глухо ударился об пол.

Ирвин взял сумку, проверил телефон, ключи и вышел, гулко хлопнув дверью. Проворачивая ключ в скважине, крикнул в щель:

– Не сопри только ничего. Я помню, что где лежит!

По пути в магазин Ирвин набрал сына. Тот отвечал на привычное «как дела?», «как семья?» «как работа?» односложно и скупо, словно боясь проговориться. О делах родителя не спрашивал. Уже много лет телефонные разговоры и видеомосты держались на инициативе Ирвина и крайне ограниченных ответах отпрыска. Но Ирвин знал, что сын развивает своё дело, все его мысли нацелены на создание бизнеса, и он погружен в эту тему. Ирвин не обижался на невнимание. В конце концов у сына забот – тьма. А Ирвину позвонить не сложно, так сказать, подать пример. Когда выйдет на пенсию, будет дочкам звонить.

Старая и юная смотрели на то, как Ирвин копошиться у полочки с фасолью в томате. Он перебирал банки, вчитывался в состав на этикетках и недовольно ворчал.

– Сделай же что ни будь! – воскликнула юная.

– Сам всё сделает, – скривилась Старая. – Его мысли уже пошли по спирали. Хочет смертный того, или нет, но они притянут к нему то трогательно-трагичное, зудящее воспоминаниями, что ещё на шаг приблизит его к нам.

Наконец, Ирвин удовлетворился составом на одной из этикеток, и повернул жестяную банку фасадом к глазам. На него смотрел затерянный в болотистых лесах, поросший мхом домик из сруба.

Странная слабость одним ударом подкатила к коленям и к сердцу.

– Нет, – шепнул Ирвин, чувствуя приближающееся воспоминание. – Не здесь…

Он отвернул картинку от себя. Остальные продукты из списка потеряли значение. Старик побрел к кассе.

Он вернулся к покупке, расположившись дома на диване, чтобы предательская слабость не сбила с ног. Достал банку и, пустыми глазами уставился на рисунок. Картинка отзеркаливала взгляд, направляя его силу в прошлое.

Глава 9

Годы повернулись вспять, закружились и резко остановились у домика в одно окно с покосившейся крышей на берегу укрытого ряской озера.

– Мы там, за занавеской, – прошептал, не веря собственным словам Ирвин.

Он помнил, как проснулся в этот день в этом доме слишком много лет назад. Он помнил, как ветер-щенок трепал занавеску. Тёплым мягким телом жалась девушка с ржаными волосами. Она спала у него, Ирвина на руке. Её елейная пористая кожа притягивала. Ирвин уткнулся носом в её шею и втянул аромат любимой. Тонкие перламутровые волоски поднялись на коже, словно тончайшее шёлковое полотно.

Именно в то утро Ирвин понял, что пора остановиться, что больше ему не нужна бесконечная череда интрижек и сменяющих друг друга тел. Он хотел остаться в этом утре. И женщина, что спала на его руке, могла подарить любимому эту возможность. Ирвин почему-то подумал, что от неё родятся красивые дети.

Он никогда не был бабников. И врастал весь, без остатка в каждую из своих избранниц. Но ни с кем из них ему не хотелось остаться. Ни одна не вызвала желания остановиться, или хотя бы пригласить с собой в полукочевую, непредсказуемую жизнь военного офицера. Танечка, Татьяна разделила его судьбу. Она родила ему сына. Он растерзал ласками столько женских тел, «выпотрошив» их до последней родинки, что бы докопаться до неё – которую знал наизусть, угадывал по запаху с закрытыми глазами…

– Чего ты боишься, Ирвин? В нашем возрасте поздно уже бояться, - прохрипела старуха и села рядом с ним на диван.

От подошв её грубых сандалий по полу расползлась тонкая паутина инея.

– Жена подарила тебе надежду на вечность в твоём сыне. В то время род продолжался по мужской ветке. Внучки эту надежду продлили. Сегодня окном в будущее для семьи становятся девочки. Ты заработал на дом. Ты посадил не одно дерево. Ты любил. Тебя любили. Ты уважаем и почти знаменит. Что ещё тебе нужно от этой жизни?

Ирвин уткнулся взглядом в стену, стараясь игнорировать собеседницу.

– Дружок, не глупи. Отмалчивание ни к чему не приведёт, – хлюпнула смехом старуха.

«Не идти на контакт, – приказал себе Ирвин. – Не пускать в жизнь, не пускать в зону доверия. Скажешь слово – не далеко и до поцелуя».

Ирвин прикинул, что нужно выгнать гостью из зоны внимания и включил экран, щёлкнул на нужную программу. Там в который раз говорили о войне.

– Вот оно моё погибшее поколение, – Ирвин покачал головой. – Неужели вы не наелись, чёрные химеры? – бросил Ирвин растёкшимся по углам теням. – Сколько безвозвратно угробленных лет. Я должен прожить за каждого из них! А эти СМИ, Вы только гляньте! Они так культивируют образ победителей! Возносят на пьедестал. Только не ради нас стараются, гады! Ради себя! Им всегда нужен враг. При чём, дышащий в затылок, из недалёкого прошлого, что бы свидетели были ещё живы. Ради этого одного стоит помереть! (Скучающая у балконной двери молодая смерть встрепенулась, но Ирвин метнул на неё грозный взгляд). Нет-уж, не доставлю вам такой радости! Мы ещё повоюем! А свидетели событий, вы только посмотрите их интервью, рады обманываться. Готовы предать собственные воспоминания в угоду гордыне! Но я всё помню… я все хорошо помню. И стоит мне помереть, стоит изойти последним свидетелям, как откроется новая фабрика героев, новая катастрофа.

Перед внутренним взором похожей на ком земли морщинистой смерти, тянулись образы выцветших от беспощадного солнца каменистых гор. Там даже ей казалось, что воздух запорошен каменной пылью, въедающейся в кожу и глаза, забивающей нос. И молодые мальчики один за другим попадают в её цепкие руки. Им так хочется верить коварной старухе. Среди них так мало тех, за кем приходит юная смерть. Среди них так мало тех, кого соблазняет молодая. И среди них почти нет таких, к которым приходит малышка.

– Это всё потому, Ирвин, что ничто лучше не сплотит людей, чем общее горе. Это не я, это ваш классик сказал, – обдал льдом ушную раковину старческий голос.

Ирвин отшатнулся, затёр ухо.

Зазвонил телефон. Матюгнувшись, Ирвин нажал кнопку приёма звонка и приложил аппарат к уху.

– Привет, дедушка, – старик сразу узнал голос старшей внучки Ирочки.

– Привет, привет, умница, – ответил он.

– Я тут не далеко от тебя по работе ездила… Решила заглянуть, пока рядышком. А то сам знаешь, муж, ребёнок, так и не вырвешься из этого круговорота. Ты дома?

– Дома, заходи, – отчеканил Ирвин.

– Жди, сейчас буду.

Гудки.

Старуха смерть смотрела на Ирвина, раскладывая его по полочкам, пытаясь вычислить слабое место, пытаясь понять, почему доступ к нему, к простому смертному никак не откроется.

«Малышка, – подумала старуха. – Вот оно что…»

Через пару десятков минут в дверь постучали. От волны глухой, профильтрованной деревом, вибрации непрошенные гостьи рассеялись. Солнце в этот момент доползло до определенной точки на небосклоне и залило светом тени в углах. Ирвин пошёл встречать внучку, открыл дверь и тёплые объятия сомкнулись на его шее. Обнимая Иришку, Ирвин чувствовал родство.

Ирина отступила. И дедушка в очередной раз поразился – как не похожа эта перекрашенная в рыжую, русая девушка на покойную супругу: смуглая ровная кожа, острый, аккуратным клювиком нос, резковатые черты лица и тревожные, как у переживающей матери, глаза, увлажнённые то ли от грустных мыслей, ставших для хозяйки постоянной ношей, то ли от недавних слёз. И в зрачках – та самая негромкая семейная мудрость, которая так подкупала его в Татьяне.

– Мне звонила женщина… – Ира наморщила и потерла лоб. – Нет, не помню как зову. Жена твоего боевого товарища. Просит принять участие в передаче, про ветеранов…

– Нет, – ощетинился Ирвин и насупился, ожидая укора от Иры.

– Я понимаю, – сказала внучка вместо этого и осторожно погладила дедушку по плечу.

– Понимаешь? – брови Ирвина поползли вверх, а голос предательски захрустел, срываясь на крик. – Ты? И понимаешь?

Ира потупилась. И её огромные космические глаза со смиренной грустью заглянули Ирвину в душу, просветили его на сквозь. И ему вдруг показалось, что и вправду понимает…

– Я вижу дешёвый фарс в Интернете. Я слышу его на форумах, я наталкиваюсь на щиты с объявлениями. Но долгие годы эту войну обходили молчанием. Я же не вчера родилась. Ни в детстве, ни в юности события в Чечне и Афганистане не возводились на пьедестал. И я помню, как твои боевые товарищи отмахивались от вопросов. Они называли те события отмыванием денег, политической игрой. Они не были главными героями той войны – скорее персонажами в руках политиков. И от того, что война осталась без лица подвига, опутанная интригами, простые солдаты, наемники и гражданские терялись. Пунктиром обозначались ключевые смыслы. И слишком много людей под этот пунктир подгоняло свои цели. А вы оказались вынуждены своими жизнями прикрывать этажи грязных интриг. И ты молча соглашался с их словами. Историю перешивают на моих глазах. И этот наоборотнический принцип, когда одно оборачивается противоположным самому себе, убивает. Никто не говорит о прошлом на чистоту, без купюр. Никто не пытается разобраться в многоэтажности – снимают верхний слой, наскоро отряхивают и тычут им в лицо. И вот какой у меня возник вопрос: почему? Почему теперь? Прошло достаточно времени, что бы подредактировать прошлое? Или просто больше нечем сплотить людей, кроме как смертью? Мы стали настолько разными, что не осталось ничего общего, кроме кончины? Или наоборот, все настолько стремятся стать индивидуальностью, что стали в этом стремлении монолитной серой массой, считающей оскорблением сравнение себя с другим, и нахождение схожести? И только смерть тонким мостиком соединяет слепцов?

Ирвин прижал Ирушку к себе, крепко-крепко.

Он помнил войну. Для него она стала работой, со временем хорошо оплачиваемой. Там, вблизи смерти мир становился чётче и выпуклее. Ни высокие идеалы, ни долг перед родиной, а странное внутреннее стремление к краю привело Ирвина на поле битвы. И Ирвин знал, что не умрет. Но ни тогда ни после, не смотря на медали, он не чувствовал себя героем. И во время войны, и позже, он соглашался с тем, что на крови отмывали деньги. А он попал в эту дрязготню. И делал, что мог, приводя окружение к тому, что сам считал правильным. Он был профессиональным военным, и профессионально выполнял свои обязательства. Он не участвовал в грязных сделках, не торговал своими солдатами и оружием. Но героем Ирвин себя не считал. Может быть, так ярко Ирвин реагировал от того, что в затылок, подвигами отцов и дедов дышала Великая Отечественная. И на контрасте его заслуги скукоживались до мизерных. Но ветеранов той великой войны уже не осталось. И теперь его, как лягушку пытаются надуть, что бы кожа лопнула и ошмётками закидала ликующую толпу.

– Больное позднее потомство, – тихо шепнула внучка деду на ухо.

Она взяла Ирвина за руку и увлекла в комнату, усадила на диван, вытащила из шкафа чашки из немецкого фарфора, блюдца, бережно поставила на кухонный стол, разлила чай.

– Ты знаешь, дедушка, мне думается, в этих старых вещах прячется душа. Я только не знаю бабушкина, или просто, сотканная слишком большим количеством прикосновений. И нужно иногда эту душу шевелить, чтобы не выветрилась.

Иришкиным ручкам Ирвин доверял. Она не уронит бесценный осколок прошлого. Не разобьёт старику сердце, с полной уверенностью в своей правоте.

Он принял горячую чашку из рук русой девушки, с наслаждением сделал несколько глотков.

– Как внучок? – причмокнув от удовольствия, спросил Ирвин.

Плечи Иришки опустились, зрачки задрожали, и она наморщила нос.

– Я что-то не то спросил? – удивился Ирвин.

– Хорошо, всё хорошо, – отмахнулась Ира.

– Наверное, гордитесь с мужем… – попытался развить тему Ирвин.

– Понимаешь, дедушка… – Ира тщательно подбирала слова. – Мы гордимся. Внутри нашей крохотной квартирки, вдали от чужих глаз. Что-бы не завидовали. Сейчас вроде как не принято жить вместе. Это что-то вроде слабости… Да и все матери ждут дочерей. Дети то в жениных семьях растут. А значит, им передается дух тех семей.

– Лера мне что-то такое на днях говорила, – Ирвин подался вперёд, упёрся локтями в колени, меж которыми нависла в кожистых руках чашка тонкого фарфора. – Да я не очень понял. Подумал, может, женская гордость уязвлена. Ты же знаешь Леру, она всегда впереди планеты всей, а тут ты вроде как опередила… вот я и не придал значения.

Ира прошла, бочком к креслу, села в него, вжалась. И показалась Ирвину неправдоподобно жалкой в ореоле красной ткани.

– А ты помнишь, как я ушла в путешествие?

Ирвин утвердительно склонил голову.

– Я думала, что это мой порыв, что я так проявляю свою индивидуальность. Или что-то вроде того.

Ирвин заметил тонкую полоску русых волос у корней.

– Я же не столько хотела новые места посмотреть, сколько поизучать людей, попросвечивать их. Но заглядывая в них, увидела себя. Точнее стену, выстроенную внутри. Нет, не Ира проживала свою жизнь, отвечая на события внешнего мира, меняя его, а мир ударялся об эту стену и отскакивал обратно. Я поняла, что ни разу в жизни не соприкасалась с собой. Не думала, применяя знания к себе. Я рассматривала других. Мой внутренний взор, обращаясь к себе тоже упирался в эту стену. Мне огромного труда стоило разобрать кладку. И та Ира, которая ждала меня за стеной оказалась семейной девочкой, желающей и умеющей любить… И тут против меня сработало это странное слово свобода. Я поняла, что это только слово. Толпа конформистов в один голос кричит о своём бунтарском духе. Нет этой свободы. Есть новая линия, которая говорит: ты должен считать себя свободным и действовать в соответствии с инструкцией. Ни шагу в сторону, ни шагу вперёд. И громче, громче кричи о своей свободе!

Ира закусила губу.

А Ирвин подумал, что перед ним маленький израненный зверёк.

– Тихоня… – Ирвин глотнул чаю. – Как бабушка. Мало кто знал, что под кожей у этой уравновешенной женщины текла гремучая смесь. И по тебе не скажешь.

Ирвин поднялся, потставил чашку на край комода и склонился над внучкой, отколол из-за её спины маленькую брошь.

– Я слишком стар и уже не могу защитить тебя милая, – Ирвин смотрел на сверкающие преломления камешков. – Пусть эта вещь бережёт тебя. Как знать, может в ней и живёт душа. А если так, то она сохранит тебя.

Ирвин приколол брошку Ире на шейный платок, взял чай и вернулся на диван.

– У вас, молодых странная война. Не понятно кто с кем и за что воюет.

– Как и в большинстве войн, – улыбнулась Ира.

– Разве? – дед поднял брови. – Вот взяла бы ты оружие, что бы отстаивать свои идеалы – а я верю, что взяла бы. И сразу бы стало понятно, кто друг, а кто враг.

– Смешной ты, – на тревожном лице внучки проступила улыбка. – Те же подводные течения на любой войне. Те же двойные стандарты. Да, может до солдат они не доходят, но балом правят отнюдь на солдаты, а серые кардиналы высшего эшелона. И кто что скрывает под маской лица, и у кого какие стены выстроены, – Ира развела руками.

Ирвин расплылся в довольной улыбке и закивал.

– Она у тебя молодец, – заползли в голову Ирвину слова старухи. – Сегодня виделись.

Сердце задрожало в грудной клетке. Взгляд Ирвина непроизвольно дёрнулся на голос.

– Боишься? – забулькал голос. – Не бойся. Я не к ней приходила. Она тебя не расстраивает, бережет, хорошая девочка. У них с мужем на руках кроме ребенка мужнина мать. Я уже посиживаю на краю её постели. И она чует мой запах. Она боится оставаться одна, думает я её холодом удушу. А молодые греют, жара жизни в них много. Вот она ухватилась за внучку твою и в глаза ей смотрит и спрашивает так, с надрывом: «Я умираю?». А внучка твоя: «И я умираю, все мы потихоньку умираем». А ведь права, с рождения, даже раньше, с материнской утробы… – и старческий хохот загромыхал у Ирвина в ушах. Краем глаз он увидел, как мелькнули в полутьме оловянные серьги и шерстяной, похожий на мешковину серый жилет поверх платья.

Глава 10

Ночью, сквозь сон Ирвин слышал голоса странных гостий. Они тихонько подходили к кровати, шикая друг на друга. Он слышал, что его, мол, нужно не разбудить, что, мол, нужно подходить тихонечко, осторожно, чтобы он не проснулся.

Ирвин пытался вырваться из сна, но тело упорно отказывалось подчиниться. Удушье навалилось тяжестью. И чем сильнее Ирвин рвался к пробуждению, тем сильнее задыхался. Теряя сознание, он вырвался на поверхность собственного тела и глубоко вдохнул. От пробуждения незваных гостий как ударной волной откинуло в стены.

– Прочь пошли! – Ирвин погрозил им кулаком.

Сон рассеялся. И до рассвета Ирвин пил чай из фарфоровой чашки. Солнце принесло умиротворение и ощущение защищённости. И Ирвин спокойно уснул.

Второе пробуждение состоялось после обеда.

Ирвин плотно позавтракал геркулесом на воде. Смешно, он помнил, как подтрунивал над тётушкой, что гостила у матери на даче в годы его отпусков, какая-то дальняя родственница, или знакомая друзей. Но с матерью они были дружны. И та каждое своё утро начинала с этой безвкусной серого цвета жижи. А Ирвин практиковался на приятельнице в юмористических пассах. А та знай себе готовит и улыбается так, заговорчески, как если бы знала, где клад зарыт и ей бы это душу грело. И Ирвина эта её кособокая улыбочка только сильнее распаляла. А после очередного особенно удачного залпа острот, дама спокойно так, по-простецки ответила:

– Ничего, милок, жить захочешь и не такое съешь.

Ирвин хотел жить. Ещё на заре карьеры он понял, что болезни проще и дешевле предотвращать, чем лечить. И многое в своей жизни перевел на рельсы предотвращения.

После завтрака Ирвин погрузился в новостные ленты социальных сетей и подписных изданий. Он как раз читал аналитическую статью, когда в дверь позвонили. Отставной военный выпрямил итак расправленные плечи, постучал пальцами по столу – может запамятовал кого? Неприятным воспоминанием всплыли потусторонние гостьи. Но они бы звонить не стали.

Ирвин поднялся и ровными, в ритм марша шагами, направился к двери. Пусть по звуку приближающихся шагов незваный гостьраспознает силу.

– Кто? – кашлянув, гаркнул хозяин.

– Ирвин, милейший, это я… – разлился колокольным перезвоном женский голос.

Ирвин открыл дверь. К нему вошла пожилая леди с точёной, как у молодой женщины фигурой в плотном костюме, кроем напоминающий фасоны английской королевской семьи.

Обвисающая от худобы кожа шла глубокими складками, особенно уродуя шею и веки. Пальцы скрутил артрит. И даже кожаные перчатки не могли этого скрыть. Среди своих её до сих пор звали молодой женой. Хотя из «своих» в живых осталось три с половиной калеки. И уже давно они не виделись вживую. Всё больше видеоконференции, электронные письма… Что может быть ироничнее, чем вид «молодой» жены за 70? А ведь Ирвин никогда не верил в искренность этой фарфоровой дамы. Он считал её расчётливой и холодной. И вот теперь она на пороге его дома. Конечно, пришла просить за покойного мужа. Она давно носит его в себе, свою жизнь измеряет его достижениями.

Ирвин вспомнил, как рассказывал тогда ещё живой супруге о тогда ещё невесте своего боевого товарища. И как лопался от смеха, приобщая её к тем женщинам, которые присваивают достижения мужей себе, а потом с гордостью говорят: мой муж полковник. Как будто это её трудами он полковник, как будто это она полковник, как будто окольцевать успешного мужчину её личное достижение.

– А ты? – прозвенел в голове мерзенький женский голос.

Таким говорят юные девушки, когда только вчера оставили за плечами отрочество и ещё прикрываются тинейджерскими повадками.

– Ты разве не присваиваешь себе чужие жизни, что бы оправдать свою? – мерзкий молодняк. Совсем границ не знают. Ни такта, ни приличий!

Ирвин замотал головой, вытряхивая голос. Глупость какая – присваивает! Он сохраняет! Бережёт! Он страж!

Молодая жена стояла перед ним и смотрела прямо, не погасшими от прожитых лет глазами. Скула подрагивала, в ней родничком колотился нерв.

И Ирвин увидел в молодой жене что-то новое, странное… знакомое.

– Выбирай, – зазвенел женский голосок. – Или вы с ней вместе бережёте, или вместе присваиваете!

– Не предложишь войти? – в тоне дамы явственно прозвучало недовольство.

Ирвин выкинул руку в сторону гостиной.

– Проходи, садись, – сказал он обречённо. Разговора не избежать.

Она настойчиво просила Ирвина поучаствовать в проекте. Ирвин попытался отнекаться, называя проект дешевым шоу и отказываясь быть шутом, мол не под стать боевому офицеру… Она же напирала на то, что главное донести правду… и тут Ирвин сдался. Он сказал ей правду. О том, что не было героического прошлого. Была работа. Тяжёлая. Страшная. Искалечившая жизни. Героизм – это ложь. Поводов для геройства не было. Никто толком понять не мог за что воюем. Просто и качественно выполняли приказы. И он, Ирвин об этом помнил. Глаза молодой жены сузились под нависшими пупырчатыми веками и поплывшими рябью арками подбровных дуг.

– Да какая разница… у нас появился шанс на вечную жизнь на страницах истории… Мы переживём детей и внуков, каждый из нас станет гордостью рода! – Она выгнулась змеёй и прошипела последние слова. Подведённые вишнёвой помадой губы открывали краешки фарфоровых зубов. Они кромсали Ирвина каждым словом.

– Не любой ценой, – покачал головой старик. – Мы совсем скоро уйдём. А они разведут новую бессмысленную войну на так хорошо раздутой нашим псевдогероизмом почве. И тогда, пожалуй, памяти о нас ещё легче будет пережить наших внуков и правнуков, сокращение их жизней продлит наши. Тебе этого хочется?

Молодая жена ехидно улыбнулась. В браке с обожаемым супругом так и не появилось чад. А значит, погибать будут дети детей от первого брака. И их кровь быть может продлит её жизнь, жизнь верной подруги великого… Нет. Без Ирвина – нет. Ярость захлестнула худую женщину. Она сжала искорёженные артритом пальцы в кулачки, резко поднялась и быстрым шагом на выход. Ирвин слышал, как хлопнула дверь. Он отёр пот со лба. Такое с ним бывало редко, когда как ни поступишь всё равно не прав. Сейчас он был уверен в своей правоте. Тем не менее, всё состоялось неправильно. Она представляет мужа, воплощает его в этом мире. А он, Ирвин, в пользу своим воззрениям, перешагивает через эту память.

– Ты сам хранилище воспоминаний, надежда на вечную жизнь, – промурлыкал грудной женский голос. В углу послышалось, как при каждом шаге бьются друг о друга бусины жемчуга. – Вечная жизнь любой ценой? Тогда почему не псевдогероизм?

Ирвин опустил руки. Её голос не ударился о стены сопротивления. Он услышал её, впустил в свою голову.

Переливистый смех заполнил комнату. У Ирвина нос пошёл кровью.

Со спины, послышалось шарканье приближающихся ног, мелькнули над головой серые старческие руки.

– Всё, – пронеслось в голове, но в дверь настойчиво зазвонили, при этом вдавив до упора кнопку звонка.

– Лера, – мелькнуло в голове и силы прилили к вискам, Ирвин резко поднялся. Он стоял в комнате один, прижимая рукав к носу он поспешил открыть дверь и тут-же, до того как внучка зайдёт, укрылся в ванной комнате, ледяной водой стал умывать лицо. Не за чем внучке беспокоиться о его здоровье.

– Ты что, тедди? – послышался недовольный голос из коридора.

– Ты пока проходи в дом, ничего только не трогай, – торопливо проговорил Ирвин. – Без предупреждения приехала. Мне себя в порядок нужно привести.

Ирвин закрыл крышку унитаза и сел на неё, задрав голову назад. Кровь медленно останавливалась.

Лера тем временем скинула с плеча портфельчик и устроилась перед монитором.

Кровь остановилась. Ирвин отмыл её остатки с кожи и вышел. Лера сидела перед экраном. Ирвин знал, что упади сейчас стены, это не так поразило бы внучку, как перебои в сети. Её жизнь сводилась к светящемуся окну, а остальные вещи являлись излишествами, признаком изобилия. Главная потребность, давно потеснившая безопасность, любовь и еду синими бликами озаряла лицо внучки. Ирвин подумал, что может быть это и он виноват? Не только время, не только родители. Он, со свой бережливой любовью к вещам, не доверяющий Лере даже старой фарфоровой чашки? Он, который возвёл драгоценности супруги в культ? Она сменила формат – чашку на экран, а суть осталась той же. Мир кричит о прогрессе, а письма всего лишь заменил телефон, телефон сменился Интернетом. И его внучка трепыхается мушкой во всемирной паутине.

– Ко мне тут Иришка заезжала… – начал было Ирвин.

– Угу, – хмыкнула Лера, не отрываясь от монитора.

– Не хочешь узнать как у неё дела?

– А что там узнавать, – отмахнулась Лера. – Никак у неё дела. Ничего не происходит.

– Почему? – удивился дедушка.

– Социальные сети пустуют. Я же на её обновления подписана. А их нет. Значит, и жизни нет.

– А ты не думала, что ей просто не хочется свою жизнь в отчет превращать? – вступился за внучку дед.

– Ой, не смеши меня, – Лера кокетливо выгнула кисть. – Кому кроме неё и самых близких это нужно! Силовым ведомствам? Следить за всеми? Они слишком ленивы для такого мониторинга. Ира просто не развивается. Топчется на одном месте со своей серой, позорной жизнью. Пф!

– Серой? – удивился Ирвин.

– Конечно! Такая, как все эти неудачники.

– Какие? – Ирвин подался вперёд.

– Ну… Те которые живут серой жизнью, не развиваются, не следят за собой и самое главное цепляются за других людей, трусят оставаться наедине с собой. Те, кто не индивидуальности, – ломано объяснила Лера.

– А ты индивидуальность? – уточнил Ирвин.

Лера самодовольно улыбнулась и посмотрела на дедушку свысока, как на отстающего несмышлёныша.

– Я объясняла тебе в прошлый раз и в позапрошлый, ну ка вспоминай!

– Повтори старому, сделай милость.

– У тебя в одно ухо влетает, в другое вылетает. Ну ладно, только запоминай, – Лера отодвинулась от экрана и повернулась к Ирвину лицом. – Я занимаюсь самореализацией, активизирую и выпускаю во вне свой потенциал. И я не нуждаюсь в других, для того что бы почувствовать гармонию и полноту жизни, для того чтобы ощутить любовь. Я индивидуальность, и я отличаюсь от…

– От кого? – перебил её Ирвин. – Оглянись вокруг, спроси у любого встречного прохожего твоего возраста – все как штампованные – самореализация, индивидуальность, отличаюсь от других. Или ты гордишься тем, что отличаешься от меня, столетней черепахи? Так в этом твоей заслуги нет. Так и должно быть. Дети выше родителей. Тот максимум, которого достигли родители, вы берёте за точку старта и шагаете вперёд.

Лера захлопала глазами.

– Я просто способна вступать в отношения с миром один на один, – выдавила она неуверенно, как заевшую запись с поцарапанного диска.

– Ты себя с другими реально сравнивала? – разошёлся Ирвин. – Вот моё убеждение, есть ли оно у тебя? И если есть, то моё ли оно, или вдолбленное в меня извне? Или ты только говоришь, не слушая, лентами выдавая информацию?

– Ты просто завидуешь! – выплеснула Лера и резко встала.

В её глазах Ирвин распознал стену. Ту самую, о которой говорила Ира. Слова Ирвина ударились об неё и отлетели, не достигнув внучки.

Ирвин поднялся и прижал Леру к себе, по отечески, тепло так. Старческие пальцы запутались в уложенных волосах в попытке погладить уже давно не малышку.

– Прости, прости, – Ирвин поцеловал внучку в макушку. – Я знаю, что там глубоко-глубоко живёт моя внучка. Однажды ты разрушишь стену и… и общайся с сестрой побольше. Эта стена падёт. Рано или поздно.

– Ты что, тедди, – отстранилась Лера, поправляя причёску. – А Ира… Я так ей восхищалась в детстве. И когда сестрица бросила всё и автостопом укатила в путешествие, без цели, без денег и практически без багажа… она просто стала моим кумиром. Путь ради пути… ты понимаешь? Откуда потом в ней появилась эта слабость, потерянность? Потребность в мужчине? Такая унизительная и животная… И что за чувство собственной неполноценности, которое она называет любовью?!

Ирвин покачал головой.

– Ладно, – Лера поморщилась, брезгливо потрясла руками, как если бы влезла ими в грязную воду, несколько минут постояла, скрестив их на груди и глядя на деда, подхватила портфельчик и выпорхнула из его квартирки.

– Пока, – повисло в коридоре, вместе с деревянным стуком множества маленьких бус, колыхнувшихся на нитях, вслед сбежавшей.

Ни поцелуя в щёку напоследок. Ни взгляда на прощание.

Ирвин тяжело опустился в любимое кресло. Брошка, уехавшая на Иришке, больше не подмигивала старику искрящим блеском. Экран замерцал, призывая своего старого адепта. И Ирвин повиновался, принял видеозвонок с незнакомого номера.

На экране возникла средних лет женщина. По бегущей строке секунд Ирвин понял, что ему выслали запись. Женщина казалась знакомой. И прошла добрая половина записи, прежде чем до старика дошло, что он помнит видеогостью ещё совсем малышкой. С экрана вещала дочь его близкого боевого друга. Много лет назад она поссорилась с отцом. И вот теперь… Неужто помирилась? И почему она звонит ему, Ирвину?

Старик отмотал запись к началу, включил звук погромче. Никакой интриги в происходящем не крылось. Дочь всего лишь приглашала на похороны отца.

Из её рта, со словами вылились на Ирвина мертвецы. Те, которых тащил на себе друг, перелились бурным, массивным потоком в Ирвина. Бедняге стало плохо. Скрутило живот. Задрожали мышцы под коленными чашечками.

– Ты надломился, Ирвин. Слишком многих мёртвых пытался пронести в жизнь на своих плечах, – услышал он по-дворянски надменный голос, и жемчужины яростно ударились друг о друга. – И все молча, в одиночку. Ты не бездонная чаша. Настал и твой предел.

Громко ухнуло и ослабло сердце. Ирвин понял, что от сердечной мышцы расплывается по телу слабость, предательская и… разочарование.

Поток ушедших своей мощью прорвал броню. И Ирвин услышал, как приближаются тёмные химеры. Старик знал, что ему уже не чем защититься.

Ирвин закричал, но сил хватило лишь на сухой шёпот.

– Я не умру… – тихо прозвучало в комнате.

Старуха мягко ступала босыми ногами, шаг за шагом. В её руке бились друг о друга изношенные сандалии.

– Скорее, чего ты ждёшь? – торопила юная смерть. – Хватай, пока он слаб!

– Нужно закрепиться, на каждом захваченном рубеже, на каждом подступе, что бы внезапным потоком сил не сдуло… – сдержанно ответила старая. – А резкое движение может привести к резкой реакции.

– Я бы… Я бы.. – замельчишила словами юная.

– Ты приходишь к влюблённым и к героям, к тем, кто тебя зовёт, и восхищается тобой. Та, что постарше – соблазняет. А у меня свой путь к сердцу мужчины. Я просто отрезаю ему отступы. Лучше отвлеките малышку. Чую я, ей не спокойно…

Глава 11

Искривлённые пальцы старухи тянулись к Ирвину. И чем ближе подползала мерзкая тварь, тем сложнее было ей удержаться на полу. Её сдувал сильный молодой ветер. И когда она сделала очередной выпад, и ледяные когти царапнули одежды, мощный раскат разломил потолок и у Ирвина из-за спины вышла маленькая девочка.

– Знала же, что это твои проделки, – сопротивляясь нарастающему ветру, прокричала старуха.

А девочка села подле Ирвина и протянула ему руку.

– Пожалуйста, пойдём со мной, – колокольным перезвоном прозвучал детский голосок.

Ирвин посмотрел ей в лицо… Он понимал, что маленькая гостья – одна из них, из тех, что безуспешно пытались влезть в его голову. Он понимал, что появление девочки может быть очередной уловкой. Он приказывал себе не сдаваться, не вестись на так хорошо разыгранную провокацию. Но влажные глаза малышки тревожно подрагивали, а лицо казалось неправдоподобно знакомым.

– Пропади всё пропадом! – И Ирвин вложил свою руку в её.

И легко поднялся на ноги, так, как если бы не он поднялся, а комната перевернулась, и его ноги сами оказались бы на полу.

Малышка повела его странными тропами, из комнаты в комнату в его доме, только вот раньше комнат этих в его квартире не было. Распахнув очередную дверь, девочка вывела его на улицу. Она тянула его по мощёным дорогам незнакомого парка. Сердце его торопливо билось от непривычно быстрой ходьбы. А малышка молча семенила и тянула старика за собой.

– Сердце, – И Ирвин ухватился за впадину солнечного сплетения. – Вдохнуть не могу.

Он повалился на ближайшую лавочку, тяжело задышал. Малышка села рядом, не отпуская его руку.

– Где мы? – спросил Ирвин, отдышавшись.

– В саду, который много лет назад рос за твоим домом, – ответила девочка.

Липкий, по весеннему промозглый страх пополз от стоп к коленям, залил тело и подступил к голове.

– Я особенной, совершенно уникальный, – отгораживаясь рукой от малышки завопил Ирвин. Вторая рука оставалась в плену детских пальчиков. – И поэтому я не умру!

Беспомощность стёрла годы. И он стал просто капризным мальчишкой, укутанным в саван морщин, напуганным и не способным думать. Чувства вырывались словами. И Ирвин только что ногами не топал.

– Конечно, – грустно улыбнулась девочка.

– И мои дети не умрут, – торопливо взвизгнул старик и ухватил малышку за другую руку.

– Я могу пообещать только то, что смерть придёт к ним, когда они захотят.

– Да, да, – расслабляясь, пробормотал Ирвин. – Когда захотят.

– А вдруг они захотят сегодня, или завтра, или вчера?

– Нет! – закричал Ирвин и с остервенением забил себя рукой по колену.

– Нет, – добавил он сдавленно и жалостливо. – Только не мой сын. Он и внучки не захотят. И его супруга не захочет. Я точно знаю. Только не мой сын. С чего бы им хотеть? – с левого глаза по щеке покатилась слеза. – Они уверенно идут вперёд, строят планы, карьеры, семьи… Мой сын – медик. Он скоро откроет фармацевтический бизнес. Как только представятся возможности…

– Он разочарован, – мягко заметила девочка. – И бывает по ночам, или в хмурые дождливые дни он зовёт мою сестру. Он так смертельно устал, что она кажется ему соблазнительной.

– Нет, нет, нет! – старик заткнул уши. – Не верю. Я же говорю, у него успешная карьера, он идёт вперёд, уверенно вперёд!

– Прямо в руки к моей сестре. С момента зачатия шагает к ней, – и девочка высвободила руку и положила на плечо старика.

– Ты врёшь, вредная девочка (Ирвин не нуждался в сострадании. В сострадании нуждаются те, кто ошибся. А он прав). И старик надул щёки, совсем как ребёнок, которого отказались вести в зоопарк.

– Пусть он зовёт сестрицу, а к нему приди ты! Ты же слышишь зов?

Малышка отрицательно качнула головой:

– У каждой из нас свои дороги.

Она повернулась к Ирвину лицом.

– Неужели ты совсем не помнишь меня? – сорвалось с детских губ.

– Нет, – Ирвин отодвинулся от собеседницы.

Сверху ему была видна макушка новой знакомой. И почему то не хотелось заглядывать в лицо.

– Я так хотела, чтобы ты запомнил… – и девочка осторожно положила руку на плечо собеседнику.

От прикосновения опали складками морщины, змеиной кожей свернулись у ног. И омолодившееся тело стало ужиматься, подчиняясь обратному ходу времени. И вот Ирвин уже поравнялся с новой знакомой в росте.

Мальчик-Ирвин сидел на скамейке в парке рядом с девочкой.

– Посмотри, – она кивнула вперед.

И Ирвин увидел озеро, подёрнутое ряской. К воде бежал песчаный спуск.

– И сейчас не помнишь? – девочка заглянула Ирвину в глаза. – Бывают старики с глазами детей. В день нашей встречи меня поразил мальчик с глазами старика.

Что-то странное, тёмное, похороненное под пластами памяти вытягивал из Ирвина её взгляд.

– Не хочу вспоминать, – вдруг выдал Ирвин поднявшуюся изнутри волну сопротивления и попытался вытолкать проницательный детский взгляд из себя… Но внутри уже надломилась надгробная тектоническая плита. И из-под неё горячим сиропом полились в голову образы. Они цепью хрустов расходились кипятком по шее, горячили темечко.

Глава 12

Ирвин видел себя осторожно ступающим по песчаному спуску к воде, и как будто переживал происходящее впервые. Неосторожное движение. Потеря равновесия. Падение на выдохе, под воду, на глубину с пустыми лёгкими. Вода сомкнулась над головой, размыв дневной свет в блестящее холодное пятно. Ирвин честно сражался с толщей, пытаясь выплыть. Но дно тянуло мальчика к себе. Последний рывок и силы покинули тело. На мгновение он замер на глубине, не всплывая вверх и не опускаясь вниз. Под рёбрами сгустилось разочарование. Ему больше не хотелось всплывать. Зачем? Каждый момент жизни провести в страхе смерти? В её тени? Ждать её на каждом углу и видеть в прохожих? Знать, что она таиться в родных… Вооружиться лупой науки, веры или тайного знания, как будто они щитом спасут от самого факта? Сколько не раскладывай любовь на химические элементы, она не изменит чувств. Сколько не препарируй смерть, она останется. Пусть всё закончится здесь и сейчас.

– Нет, – думал уставший мальчик со стариковскими глазами.

– Вот когда я тебя встретил! – озарило Ирвина-зрителя.

И в его воспоминание вошла девочка. С её появлением вода рассеялась, как тьма на рассвете. Мальчик-Ирвин с новой знакомой сидел на светлом пятне среди размытых белёсых теней. Она уговаривала его остаться, не спешить… в конце концов, раз ему не страшно умереть сейчас, то он перерос этот страх и сможет пройти жизнь без него. Он обгонит многих людей, потому что будет давно готов, потому что будет знать, что на самом деле давно умер. А мёртвому глупо бояться смерти.

– Это будет наша маленькая тайна, – и девочка вложила свои ручки в его.

– Я вспомнил, – Ирвин оторвался от воспоминания. – Ты пообещала мне, что я не умру.

Девочка грустно кивнула:

– Пока сам не дашь согласия и не призовёшь свою гибель.

– Твоё слово хранило меня от смертей, – прозрел Ирвин. – Я родился из тебя. Ты – моя вторая жизнь.

Он посмотрел в её ясные голубые глаза. А малышка-смерть отрицательно покачала головой.

– Нет? – изумился мальчик-старик.

И воспоминания, активизированные сомнениями, выстроились в лабиринт арок. Ирвин пронёсся сквозь эту ретроспективу. И каждое воспоминание, сквозь которое его проносила необъяснимая тяга к прошлому, рассыпалось мелкими брызгами, словно плёнка из воды. Его второе рождение повернулось вспять. Он, наконец, очутился в пузыре воспоминания – точке отсчёта. Когда много лет назад он умер. Он вошёл в то же самое воспоминание, которое созерцал, с другого входа: он смотрел не со стороны, а изнутри, в тот же самый момент, когда утонул.

Мальчик-Ирвин стоял внутри пузыря и смотрел вперёд. Там пряталась необратимая смерть. Ему хотелось поскорее покончить со всем этим. И он шагнул ей на встречу, но заметил девочку. Ему казалось, что он внутри неё, и одновременно может её видеть.

Девочка кивнула на что-то у него за спиной, и он испытал чувство тревоги и замешательства. Он повернул голову в сторону – нечто внутри него отчаянно сопротивлялось взгляду назад. Ирвин со скрипом преодолел себя и обернулся. За плечами стояла его жизнь: сплетение множества картин, чувств, желаний, мыслей… Зелёное, бурлящее с шипением подступило к горлу и, казалось, вот-вот начнёт обдирать изнутри. С ужасом, мальчик-Ирвин осознал, что всё время прятался от жизни, закрывался от неё, оставаясь в тени. Даже в момент смерти нутро его противостояло взгляду на жизнь. Он осознал, что сам сотворил себя. И что его уход всего лишь верхняя ступень восхождения.

Мальчик-Ирвин развернулся корпусом к жизни. Ему вдруг захотелось вернуться – ведь жизнь прошла мимо. И это не она, а он сам с собой плохо обошёлся. Ему всегда казалось, что он чертовски умён и хорошо спрятался. Даже здесь в лоне смерти большого труда ему стоило не сбежать от себя. Прошло так много лет, а Ирвин-старик был всё ещё не готов встретиться с собственным я.

Ирвин испытал горькое сожаление за так и не прожитую жизнь.

– Я могу жить, – тихо сказал мальчик-Ирвин, сделал шаг навстречу к жизни, ещё и ещё… он вошёл в неё, родившись из смерти.

– Пока сам не дашь согласия, – они сидели на лавочке в парке, и взгляд девочки летел по уходящей за холм мощёной дороге.

Ирвин посмотрел за холм, солнце слабо ослепило его, и сквозь маску света стали проступать образы… уходят дети, внуки, а он всё живёт, ползёт полуживым овощем одинокий и бессмысленный, слишком лёгкий, что бы быть живым, слишком лёгкий, что бы было за чем приходить смерти.

– Если бы мне показала это твоя старая…– Ирвин замялся, подбирая верное слово. Но верное так и не нашлось. – Подруга... я бы посмеялся, я бы сказал: и этим ты пытаешься меня напугать? Так уговариваешь на уход!? Постарайся ка получше…

Ирвин грустно вздохнул и, и нижние веки набухли от слёз.

– Я ничего тебе не показываю, – сказала девочка. – Просто я привела тебя в особое место. Отсюда открывается прекрасный обзор – ничто от тебя не скрыто, мир на ладони.

– Я столько раз подходил к краю, чтобы почувствовать себя живым, – Ирвин коснулся шеи, как если бы ворот рубахи сдавливал дыхание. – Теперь понимаю почему. Рождённый из смерти.

Мягкое не имеющее формы пространство вокруг походило на кисель. Оно скорее вязало, чем давало почувствовать землю под ногами. И в тоже время не отпускало в полёт.

– Где я? – спросил Ирвин.

– В больнице, – ответила малышка. – Социальная работница, не достучавшись, вызвала скорую. И получаса не прошло с момента твоего пребывания в палате. Не бойся. Ты скоро придёшь в себя, странный человек, переживший уже две клинические смерти.

Ирвину представилось, как он приходит в себя в светлой, стерильно-вылизанной палате. На стене – панель с разными приборами, за окном бушует красками лето. Ни сына, ни внучек. И от этой мысли защемило в груди.

– Ты будешь рядом в этот момент? – стыдливо пряча глаза, спросил Ирвин.

От собственных слов он стал совсем беспомощным и немощным, пасующим перед лицом одиночества.

– Так вот в кого Лера, – лукаво улыбнулась малышка.

И Ирвину вспомнилось, как яростно она отстаивала своё право на одиночество и гордилась им.

Он рассмеялся.

– Пора, – сказала девочка.

И солнечный свет залил глаза. Ирвин сомкнул уставшие веки, готовый раствориться в нём.

Он проснулся в светлой, стерильно-вылизанной палате. На стене – панель с разными приборами, за окном бушевало красками лето. Маленькая смерть сидела на краю и болтала ногами.

– Почему ты вернула меня? – спросил Ирвин.

– Доделывай свои дела. Я держу слово, – сказала она.

– Дела… – лениво шевельнулась в голове мысль. Старику уже не хотелось строить планы. Он представлял, как поток жизни несет его, опустившего руки. И ничего не надо делать. Даже думать. А она говорит: дела…

Ирвин собрался, заставил себя сосредоточиться. Он стал обдумывать свою жизнь, формируя список дел.

Попрощаться с родными? А что он может им сказать? Он не откладывал разговоров и тайн на «чёрный день», каких-то особых прощальных слов тоже не находил. Здесь закрывать, в общем-то, нечего. Вещи и люди, которых он хранил – их стало слишком много. Он больше не мог держать их в мире живых. Мёртвые перетягивали его к себе. Сын? Слишком большой, не нуждается в его опеке. Внучки… что-ж они переживут. Иришка заберет любимый немецкий сервиз. Лера наверняка выцепит какое нибудь винтажное украшение. Правнук принадлежит настолько далёкому и непонятному миру, что отсутствие прадеда не составит особого упущения. Банковских работников некому станет строить, но они не расстроятся. Молодая жена так и не дождётся извинений… но так даже лучше, по крайней мере, повод уважительный и с этим не поспоришь. Война и молчание – вот что беспокоило старика.

– Я не могу сказать правды про войну, но не могу и солгать. Я могу только молчать, – пожаловался Ирвин малышке.

– Тогда молчи, – пожала плечами она.

– Что мне делать? – Ирвин умоляюще посмотрел на неё.

– У тебя было столько времени, – ответила она с обидой и сочувствием. – Столько лет для того, чтобы отклонить вектор истории. Но ты предпочёл молчать. Твоё бездействие привело к тому будущему, которого ты так боишься.

– Что я мог?

– Это лучше спросить у тебя, Ирвин.

Склонилась седая голова. Отчаянно запульсировала сеть вен в изношенной временем плоти.

– Верни меня домой, – смиренно попросил старик.

– Там слишком много привычных тебе мыслей. Твой ум сядет на мель воспоминаний, всколыхнёт их. И те, от кого я увлекла тебя, почуют твоё присутствие.

– Домой, моя малышка. Я слишком устал для того чтобы скрываться от погони.

– Скоро тебя выпишут. Остальное от меня мало зависит.

И девчушка с улыбкой похлопала его по нагрудному карману, легко соскочила на мощёный плиткой пол и скрылась в дверях.

Ирвин хотел ещё что-то сказать малышке, но её прикосновение оставило странное ощущение, которое требовало от мозга действий. Ирвин сунул пальцы в нагрудный карман и наткнулся на гладкий металл. Он извлёк содержимое и положил на ладонь. С переплетения глубоких линий кожи на него смотрело обручальное кольцо супруги. Ирвин резко сжал родной предмет и откинулся на подушке. Веки вспыхнули болью. Он уже смирился со своей смертью. Но всё ещё не мог позволить умереть ей.

Тёплый аромат свежих, как только что скошенная трава, духов, сквозь которые проступал её запах, наполнил лёгкие.

– Таня, – прошептал Ирвин, не открывая глаз. Пусть хоть ведением побудет рядом.

– Любимый, – горячим дыханием в ушную раковину прозвучал ответ.

Трогательная улыбка озарила лицо Ирвина. Как давно не звучало в их браке «любимый». Когда она стала называть его «дорогой»? В какой момент почувствовала, что он слишком дорого ей обходится, что бы именоваться любимым?

– Я больше ничего не могу, – признался Ирвин.

– Разве? – неужели он не ошибся, и в её голосе в самом деле прозвучали нотки флирта?

– Что я могу? – спросил Ирвин с обидой. Он нахмурился и отодвинулся от источника голоса и аромата. Но глаз не открыл. – Рассказать правду, такой как я её помню? И тем самым поставить под сомнение слова однополчан, свояков? Представим, решусь. И что с того? Меня задушат шквалом голосов, выставят сумасшедшим… Кому охота терять титул героя? Фабрика героев уже открыта. Что им стоит переступить через меня, щепку старого леса? Я всего лишь жалкий человек, что я могу?

– Любимый, – и то ли по прибрежному тёплый ветер скользнул по сединам, то ли супруга легко погладила его по голове. – Оберни их инициативу против их же целей. Они протаптывают дорогу к новой войне, а ты разверни их ветеранский проект поперек пути. Ты говоришь, что один. Организуй толпу. Позвони фронтовым друзьям, доверенным ученикам, привлеки семью. Участников телепроекта наделят статусом и силой. Они думают, что вложение безопасно – ведь вы для них всего лишь маразматичные дурачки, доживающие последние дни. А вы умнее. Они так раздувают вас, что бы напоследок вы вспыхнули, взорвали ситуацию. Инвестируют в вашу смерть, сокращая рубеж. Вы безопасны и потому что слишком малый срок остался вам в этом мире. Но напоследок ты ещё успеешь оскалить зубы.

Глава 13

Ирвин знал, что чёрная тоска, переполняющая сердце от так и не зажившей утраты, выливается голосом супруги. Тоска переполняет саму себя и перехлёстывает через край, обращаясь первопричинным образом жены. Посмертное присутствие любимой – высшая точка страсти уныния и страсти печали. Но он не мог заставить себя раскаяться и тем самым отречься от своих страстей, отпустить этих двух предвестников смерти, притягивающих злобных химер. Ирвин давно вытиснил эту мысль на особую орбиту – изолированную от сознания линию. Голос супруги – не её слова, всего лишь то, что он хочет услышать. Он оттолкнулся от услышанного и решился.

По выходу из больницы Ирвин обзвонил тех из своих сослуживцев, кому больше всего доверял. Ирвин убеждал их, что они последнее поколение знавшее войну, а современные мальчики и мужчины пороху-то не нюхали. Да и война для них, как и вся жизнь, сведётся к монитору. А раз в стране такая ситуация, то страна, пусть даже сама того не зная в них нуждается. И у них есть шанс опять стать нужными своей Родине. Ирвин говорил «опять», а про себя думал «впервые по-настоящему». Старик вещал о героизме. Они ещё живы, а значит рано становиться легендой. Нужно действовать. Герой, человек который живёт определенным образом, находится в героическом процессе. И однажды совершив подвиг должен держать «высоту». Иначе подвиг станет случайностью. Наиболее доверенным Ирвин раскрывал более глубокую суть проекта: взять себе своё, вернуть отнятое влияние, и отклонить колесо истории в нужное им направление. Ирвин обсудил план мер с «приближенными», поставил в известность о последовательности действий остальных. А затем позвонил внучкам.

Они приехали на следующий день. Лера и Ира сидели рядышком и избегали смотреть друг на друга. Лера выглядела напряженной, Ира рассеянной. Первая кислотно-розовыми ногтями ковыряла собственные пальцы. Вторая блуждала взглядом по комнате, отталкиваясь от попадающих в поле зрения предметов и спеша перейти к следующим, чтобы и от них оттолкнуться, и, спотыкаясь, полететь дальше.

Ирвин начал издали. Рассказал о войне. Лера пару раз нервно хихикнула. Ира покусывала губы. Затем Ирвин стал говорить о дне сегодняшнем, о военном положении и правилах игры в военных учреждениях. О том, что распоряжаться правом начинать и завершать военные действия могут только те, кто сам по-настоящему воевал и их потомки. Почему не приемники? Никогда нельзя сказать, что стоит за словами преемника, что прячется под официозом позиционируемых мыслей и убеждений. И на что способен такой человек в критической ситуации. Есть люди, которые выступают против воровства. Они не воруют. Но доведи их нужда до края… кто знает? А есть те, кто, умирая от голода, не переступит через внутреннюю границу. Эта грань впитывается до того, как маленький ещё человек научается думать. И это качество проявляется не только в одном конкретном случае, оно проходит красной нитью по жизни, являясь фундаментальным.

– Вы выросли в семье боевого офицера, ваш отец таков же. Вы сами можете не чувствовать и не сознавать тех внутренних качеств, которые заложила семья. Но переступить, даже при большом желании, даже осознанно оправдывая выбор, не сможете. И поэтому я хочу, чтобы вы стали моими преемницами и наследницами в том не лёгком деле, которое я начинаю. Когда мы официально зарегистрируем наше общество, будет уже поздно присоединяться. Вы должны влиться на самом раннем этапе, при закладке первого кирпича фундамента.

– Так о чем мы говорим, тедди? – Лера смотрела прямо.

А Иришка загадочно улыбалась. Она, кажется, уже поняла, о чём пойдёт речь.

– Как ты считаешь, милая, кто имеет право начинать войну?

– Правительство, – фыркнула Лера.

– Разве?

– Тогда те, кто, как ты говоришь, воевал, – Лера запнулась. – Ты сейчас о себе говоришь?

Глаза её сверкнули.

– А мы, – и она потянулась к Ире, но не дотронувшись одёрнула руки. – Преемницы? Наследницы? Не дешёвой бижутерии, а настоящего дела? – Лера даже приподнялась.

Ирвин сморщился. Слова «дешевой бижутерии» резанули слух.

– Извини, тедди, – сообразив, поправилась Лера и осторожно погладила его по колену.

– Достань пожалуйста сервиз, и налей нам чаю, а то я староват, а сестра твоя и дома с чаем намаялась, – ответил Ирвин.

Лера на несколько секунд замерла, переваривая слова деда в поисках подвоха или оговорки, поднялась и выполнила поручение.

Когда клубы пряного чайного духа затанцевали над чашками, Ирвин продолжил.

– Ты, Лера, станешь лицом нашего небольшого союза. Внешние связи, их приобретение и налаживание, лягут на тебя. Можешь начать с подготовки релиза и привлечения СМИ. Только осторожно. Мы должны провернуть нашу авантюру осторожно. Любое неловкое движение, шаг вперёд раньше времен и право вето на войну уплывёт из наших рук.

Лера задумалась.

– Ты, Ирушка, станешь душой. Внутренняя политика, предвидение ситуации лягут на тебя. Но раз уж ты смогла сохранить свой семейный очаг от претензий современности, то и нашу идею не дашь погубить. Ты как никто чувствуешь как должно… Но только вместе, сохраняя единство вы сможете удержать мою задумку на плаву. Каждая из вас смотрит со своей точки и видит разное, вместе охватите целое. Слушайте друг друга. У каждой из вас будет лишь половинка луны.

– И только вместе явим миру полнолуние, – подхватила его мысль Ира.

– Дедушка, – Лера сжимала чашку обеими руками и большими пальцами водила по краям. Тонкий фарфор глубоко врезался в кожу, от чего подушечки фаланг краснели. – Ты говоришь нам о войне. А все СМИ орут о героическом прошлом. Ты делаешь ставку на него в своей авантюре. И приглашаешь туда меня. Так почему прилюдно, для центрального телепроекта, посвящённого ветеранам, ты не поделишься тем великим прошлым, о котором я слышу денно и нощно, только не от тебя?

Ирвин понимал, что на вопрос внучки нужно ответить предельно искренне. Сейчас они зашли на территорию полного доверия, и выпихнуть Леру оттуда, значит потерять её, навсегда вывести из игры.

Ирвин тяжело вздохнул.

– Понимаешь, Лерушка, мне просто есть с чем сравнить. Поколение моих дедушек и бабушек – и есть те самые ветераны. Настоящие, прошедшие Великую Отечественную войну…

– Восемьсот двенадцатого года? – удивленно уточнила Лера. – Постой. Это невозможно… никак твои бабушки и дедушки там воевать не могли…

Ирвин поперхнулся. Волна гнева и возмущения окрасила красным лицо. Мысли сбились в кучу. Он ушам своим не поверил. А Ира трепетно положила ладонь на плечо сестры и сказала осторожно:

– Я тебе расскажу.

По сочувственному взгляду Иры, Ирвин понял, что Лериной вины в незнании нет. Он ссутулился и закивал.

– Расскажи, ты уж расскажи, – забормотал старик.

Ирвин почувствовал жгучий стыд за незнание внучки. Почему он не рассказал? Почему не передал память о героизме предков? Ему те события казались столь очевидной и открытой истинной, что он даже не подумал просто поинтересоваться, знает ли внучка? Великую Отечественную затёрли за ненадобностью. У новых героев не должно быть конкурентов. Если не с чем будет сравнивать войну в Афгане и Чечне, она автоматически станет победителем среди авторитетов. Первое место в конкурсе с одним участником. Что-ж, старик-Ирвин как-то выпустил из виду, что такие исторические рокировки готовятся не один десяток лет. В своё время лоббисты крупных концернов производящих оружие эксплуатировали имена героев Великой Отечественной и их судьбы… Теперь повторяют сценарий фабрики героев снова, только используют другую войну. Но о том, что не помнят можно говорить что угодно. Чечню и Афганистан создают заново для глаз молодёжи. А стариков-ветеранов приплетают для подтверждения по-новому поданных фактов. Только вот из стариков получились свидетели зависимые, находящиеся в плену у собственных желаний и гордыни. А Ирвин помнил имена героев Великой войны, помнил за, что они сражались и был непосредственным участником войны афганско-чеченской. И уж не мог не знать, какие причины приводили его и товарищей на фронт. Когда в спину дышат настоящие герои, без примесей размытых политических смыслов, герои, которым ты смотрел в глаза, с которыми лично общался, невозможно не сознавать странность нового порядка вещей, где тебе пытаются внушить, что истинный героизм за тобой-любимым.

– Ты когда узнаешь, сама всё поймёшь, – Ира постаралась обратиться к сестре с улыбкой, но губы предательски дёргались. По-настоящему получилось улыбнуться, когда Ира явственно увидела в Лерином лице сомнение. Незнание чего-то великого из совсем близкого прошлого заставило Леру утерять внутреннюю уверенность в устойчивом и определённом мире.

И маленькая смерть услышала, как со стоном дала трещину стена внутри супер-современной внучки Ирвина.

Глава 14

Ирина же перевела взгляд на деда. И боль в глазах молодой женщины полыхнула с новой силой. По одну сторону от неё сестра, с искривлённой картиной прошлого, с другой дед: герой и мученик одновременно. Ира восхищалась им – бывалым воином, всегда держащим марку, даже в свои годы демонстрирующим насмешливо-победоносную выдержку. Чего ему стоили те победы? Сколько кошмаров, незримых для неё, денно и нощно стоят за его спиной. Молодость деда попала на перелом: война сменила лицо с прямого противостояния на периферийные зоны содружественных государств: война влияния, война колоний. Для воевавших смысл обесцветился, акцент сменился на карьеру и деньги. Но от этого они не стали меньшими героями. От этого восхищения в Ириных глазах не поубавилось. Но что пряталось за гордо расправленными плечами? За торжественным фасадом вечного победителя? За поколением, пущенным под пушечное мясо? Ира видела женщин оставшихся без мужей: сильных и здоровых забирали в армию, где они погибали. А на гражданке оставались кривые, хитрые да больные. И от кого рожать? С кем строить счастье? Несчастные женщины, вынужденные стать сильными, чтобы выжить. И их дочери, привыкшие считать самостоятельность и независимость нормой, увидевшие в таком положении вещей свою прелесть. Верные дочери не готовы оставить матерей в одиночестве. Разве цена соразмерна? Разве честно забивать границу политических интересов восемнадцатилетним мясом? Глушить качество противника, количеством наших ребят? Отравлять нестоящее, подсекая тем самым будущее? Разве не было альтернатив? Просто слишком многим была выгодна именно такая война. – Мысли Иры путались. Вот он – дед. А вот она Лера – его внучка, прямое последствие принятых не одно десятилетие назад решений. Дед знает цену. А они с Лерой нутром её чуют, на уровне крови. Если бы дед в пору юности мог решать, согласился бы он на войну? Именно он, чья жизнь стала разменной монетой в странной игре? Именно он, который провожая симпатичных красавиц глазами женатого мужчины, мысленно подставлял им в пару то одного, то другого погибшего друга? К которому то и дело подкрадывались озарения: а вот эта штучка точно для Палыча, он бы с ней… А потом раз и понимание того, что ни Палыча, ни Иваныча, ни смешного Петьки с Котельников нет. И что вон, именно его женщина тащиться куда-то под дождем, одинокая и потерянная.

Старуха-смерть с интересом наблюдала за старшей внучкой Ирвина.

– Когда-нибудь ты станешь интересной соперницей, – прохрипел старческий шёпот, обращаясь к Ире. Но та не заметила странного скрежета на границе сознания, поток мыслей захватил её полностью.

Следующим этапом в плане старика стояло восстановление былых связей. Он достал пыльные записные книжки. Стал обзванивать, рассылать письма и видеообращения. Многие из его учеников сами давно стали пенсионерами, другие покоились на кладбище. Были те, кто не желал его знать – не по чину. Но несколько десятков полезных контактов Ирвин воскресил. Среди «воскрешённых» нашлись первые фанаты идеи. Были и по-деловому заинтересованные в новой задумке. К концу месяца на квартире Ирвина собралась почётная публика. Он сидел в любимом красном кресле, внучки, устроились на подлокотниках, по обе стороны от прародителя. Они держали спины ровно, и походили на сфинксов, хранящих путь к фараону. На Иришкиной груди переливалась бабушкина брошь. Старик сложил руки на трости, перед собой. Несколько лет назад купил её для солидности. Даже самому смешно стало – тоже мне, пижон. Почти столетняя древность, состаривал походку, то прихрамывал, то волочил ногу, чтобы оправдать наличие трости. Потом наигрался, забросил в дальний угол, и время от времени натыкаясь на неё, перекладывал с места на место. Мальчишка! А за плечами почти век. И теперь перед ним новая игра. Солдатики. Генеральный штаб в тесной комнате.

С десяток ключевых фронтовых товарищей. С десяток доверенных бывших учеников. Расположились с трудом. Пришлось по старинке одалживать табуреты у соседей. Говорили долго. Говорили много. И всё по делу. Ирвин чувствовал, что мозги уже с трудом шевелятся, отстают и многое пропускают. Но не сдавался. В конце концов, ему всего лишь нужно запустить инициативу, дать ей ход. А дальше она будет лишь разгоняться. Название Ирвин давно продумал, может быть ещё до того, как сформировалась в голове идея. И когда зашел разговор, старик предложил:

– Пусть будет «Союз Ольховых ветвей». Ольху закладывают в фундамент, из неё делают мосты. Она не гниёт. И мы, попав в фундамент, загнить не дадим. А ветки… переплетёмся, разрозненные и маленькие в косу, и выкосим заросли до ровного газона. И что я – одна веточка… переломил и дальше зашагал. А косу, толстую, в плетень сложил, в два человеческих роста выплел – и не пройдёшь, не переломишь. Одна другую поддерживает.

– «Дубовые листья» копируете? – строго спросил один из бывших учеников Ирвина, высокий, широкоплечий, с жёстким взглядом из-под нависших бровей. В его голосе не скользило желания «приструнить» зарвавшегося старика, или за счёт Ирвина «выплыть» наверх. Скорее читалась привычка сразу раскладывать факты по местам, с соответствующими пометками в реестрах.

Ирвин хитро сощурился и хихикнул, гася смех в изношенности старческих связок.

– Шиворот-навыворот, – ответил виновник «торжества». – Та же форма, иное наполнение. В пику милитаристским «Дубовым листьям» нацисткой Германии мы создаём пацифистские «Ольховые ветви». Листья по осени разлетелись, а мы спокойно и зиму перестоим.

Тонкая улыбка дёрнула губы спросившего и тут-же ушла, как льдинка в кипятке, растаяла на суровом лице.

– И как же мы «протолкнём» идею? Мало у них, что ли экспертов? Вон, чуть что толпы психологов, социологов, историков, политиков, художников, актёров орут о том, как верно поступить. Понятно, что вся эта шушера о войне ничего не знает. Но они прочно занимают свою нишу. Слиться с ними – голос потеряется в толпе. Решение принимают компетентные должностные лица из Совета Федераций, специалисты. Но туда нас просто не пустят. С одной стороны – любимцы народа, с другой профессионалы в военном деле. Роли розданы, актёры утверждены, – протянул неопрятный низкий и худой, измотанный бесконечной бумажной работой человек.

– В России решение о начале боевых действий и вправду принимает Совет Федераций, – вступила в диалог Лера. Она говорила ясно и выдержанно, сумасшедшая искрящая энергия словно сжалась в плотный кристалл и резала каждым словом. – Люди вроде бы компетентные. Только жаль, что многие из них – лица в войне заинтересованные. Например, это лоббисты крупных промышленных групп. Такая ситуация по всему миру – наша страна здесь не исключение. А нужны люди с одной стороны компетентные – на войне побывавшие, а с другой в ней не заинтересованные – отцы, деды, потомки которых будут на этой войне погибать. Ветераны станут людьми из народа, но компетентными.

– Третья сила… – протянул «винтик» бюрократической машины. И из-под маски усталости выступили на поверхность хищные черты. – Интересно.

Ирвин с уважением смотрел на внучку. Действительно умна. А активная, наполненная общением жизнь научила правильно ставить акценты в деловых переговорах. Она станет достойным лицом его дела.

Ира тепло смотрела на сестру.

– Из тебя, веточка ольховая, мы розгу сделаем, – пошутил кто-то из присутствующих.

– И по чьей спине пройдёмся? – улыбнулась Лера в ответ.

– Мы на гребне волны. Действовать нужно сейчас и быстро, – Ирвин помрачнел. – Мы можем поймать волшебный по своей абсурдности момент, когда сверху тема ветеранов ещё будет раздуваться и продвигаться, а мы русло, по которому бегут эти силы, отведём в свою сторону.

Слова старика произвели впечатление. «Союз Ольховых ветвей».

Ирвин не питал иллюзий по поводу пацифизма создаваемой организации. Он был воином. И он не вставал против войны. Он просто был уверен, что право вето на военные действия должно находиться у тех, чьи дети и внуки будут на ней погибать, а не у тех, чьи дети и внуки перекантовываются за рубежом. Именно в этой прямой кровной связи суть третьей силы. Именно эта идея – сердце «Ольховых ветвей». На втором по значимости месте – распределение бюджета и дополнительных, направляемых через фонды «Ольховых ветвей» финансов. Ведь форма войны тоже в какой то мере будет зависеть от них – не устроит формат – не будет и войны. А потом уже патриотизм и влияние на общественное мнение – влияние вытекает из денег, которые приносит власть. Раз право влиять на начало войны у «Ольховых ветвей», значит, всем военным организациям придется сотрудничать и учитывать мнение, чтобы не выпасть из «обоймы» и сохранить как конкурентоспособность, так и сами заказы. Получив право вето «Ольховые ветви» не просто встроились в военный процесс на определенном этапе работы конвейера, а получили возможность отклонять весь этот процесс в интересующем направлении.

Дальнейшие события столпились скопом вокруг Ирвина, что он с трудом одно от другого отлеплял. Толпа она и есть толпа. И муторная регистрация союза, и расширение официальных связей, и поддержка разных элит и учреждений. Ирвин согласился на эфир. Прямой. В том самом глобальном проекте. «Молодая жена» хохотала и аплодировала. А в промежутках диктовала Ирвину награды супруга, его заслуги и цитировала мудрые мысли. Она не знала, что на прямом эфире, он коснется имени её покойного мужа лишь вскользь. Ирвин обещал упомянуть, и слово сдержал. Большую же часть выделенного времени, старик рассказывал о подвигах предков, о Великой Отечественной войне, рассуждал о будущем и о неотъемлемом праве ветеранов накладывать право вето на войну и любые военные действия. А когда ведущий попытался возразить Ирвину, мол, история давно переработала столь далекое прошлое, как Великая Отечественная, старик возразил:

– Мой дед после войны участвовал в строительстве дома, кирпичного, в котором я сейчас живу. Он отвечал за перекрытия. Дерево, которое использовали для этих целей, крепкое до сих пор, уже больше сотни лет. И как же, по Вашему, история прошлое переработала, если дом стоит? Прошлое живо, потому что мой дом стоит.

Ведущий завизжал что-то нервно. Зрители в зале перешептывались. Ирвин, по возвращении домой узнал, что эфир с ним сорвал куш просмотров в сети – несколько десятков миллионов.

Было и то, что Ирвин в эфире не сказал. К примеру то, что его мама мечтала выйти замуж за выходца из ГДР. Она то знала - побеждённые живут лучше победителей. И ни какая пропаганда не зашоривала ей глаза. Может в неё Ирвин оказался таким упрямым в своих воспоминаниях и убеждениях. Меняющийся свет общественного настроения не подсвечивал новых граней. И матушкин набор немецкого фарфора урвал себе столь долгий век. Оттуда, из маминых странных фантазий и непривычное для обывателя имя Ирвин. Она хотела, чтобы сын однажды уехал за рубеж. И там, среди побеждённых, но живущих как победители немцев (для неё заграница очерчивалась преимущественно Германией), Ирвин должен был стать своим. А он, упёртый, не переубеждаемый мальчик, а за тем юноша и мужчина упорно доказывал местным, что, не смотря на имя – свой.

Глава 15

В старинном сервизе грелась мечта давно покойной матушки. И Ирвин берёг её. А когда заваривал особо крепкий чай, сквозь который не видно дна, и взгляд улетает в чернеющую теплом бездну, старик думал о маме. О том, что для её родителей чашка символизировала победу, являла собой трофей… для их дочери трофей стал мечтой (не подтверждением факта, а символом будущего) который, как магический артефакт должен это будущее притянуть. Для Ирвина же подтверждением собственного существования, того прошлого из которого он вышел и которое свидетельствовало в пользу того, что он объективно существует. Чашка тонкой работы говорила: ты Ирвин, вышел не из неоткуда, а значит и не уйдёшь в никуда…

– Решил поиграть в героя? – прочванькал мерзкий голос над ухом. – А? Ты людей убивал за деньги.

– Молчи, языкастая тварь, – гаркнул Ирвин.

– Куда уж мне! – усмехнулась старуха. – Кто я такая, чтобы судить самого Ирвина! Создателя «Союза «Ольховых ветвей». Такого великого… почти святого… Не пропадать же историческому опыту – давай, Ирвин, как и многие до тебя, перечеркни собой настоящим себя прошлого.

Ирвин замотал головой, стараясь вытряхнуть ее слова из сознания.

– Странный ты человек, – продолжала старуха. – Перед камерой молчишь и помнишь, где правда, коллег своих осуждаешь, а перед лицом смерти ищешь оправдания. Неужто, ты меня боишься, старик?

– Я хотя бы пытаюсь, – прошептал Ирвин, запоздало понимая, что ответом пускает собеседницу в своё пространство. – Поздно. Не очень умело, когда потеряно слишком много времени и слишком много верных людей. И нет, я ни на что не рассчитываю, – предугадал Ирвин вопрос химеры. – И не пытаюсь выслужиться. Но если я не смог оставить возможность единственному сыну, оставлю хотя бы надежду любимым внучкам. Кому как не мне о них позаботиться? А я что? Меня давно уже нет. Я по ту сторону чёрной тоски.

Последние слова окончательно расщепили страх перед собеседницей. В конце концов, ему и в правду поздно гнать от себя смерть.

– Ищешь вечность в продолжение рода? – и старуха зацокала языком. – Не современно… Сегодня не модно прокладывать будущее кровью, все стремятся оцифроваться. Ещё не поздно ухватиться за эту возможность. Дерзай, Ирв, за всех друзей! А? – В голосе старухи мелькнули задорные нотки. – Оно и надёжнее. Дети то и внуки надежд могут не оправдать – гены перетянут в свои тщедушные тела, а духовное наследие порастеряют. Да и род могут оборвать – рождение малышей, пелёнки там, распашонки сегодня не в моде. Страшно подумать, что будет завтра… и прощай, Вечность!

– Ты же знаешь, – произнёс Ирвин понизив тон. – Я предпочитаю экстремальные виды спорта! В оцифрованности всё слишком предсказуемо – никакого риска.

Молчание.

Ирвин вздохнул. И на выдохе ощутил одиночество. Даже старая смерть покинула его. Он остался совершенно один в своей омраченной вдовством квартире. Как бы сказала Лера – не одинокий, а свободный.

– Убивал за деньги… – оставшись наедине с собой Ирвин пробовал фразу «на вкус». – Да. Выбрал такую работу. Да. Плохой человек? Да. Было ли это ошибкой? Нет. Ошибка длиною в жизнь – почти смешно. Осознанный выбор зрелого человека. Да. Знала ли ты, чёрная химера, что во времена моей юности, во времена крушения и тотальной безработицы, когда будущего нет, и весь мир сходится в сегодняшнем дне, мужчина мог реализовать свои амбиции только за счет женщин. Их количество становилось мерилом успеха. Работы – нет. Смысла в учебе – тоже. Коллекции женщин. Как только я понял эту простую истину, взял верх над ситуацией. Когда понимаешь систему, перестаешь быть её слепым рабом. Никаких коллекций с любовными похождениями. Только глубокие, захватывающие чувства, о которых приятнее молчать, нежели хвалиться перед приятелями. Армия дала альтернативу – работу и сомнительную стабильность. Я выбрал риск и чёрную работу. Потом неоднократно мог уйти, но остался. Не ошибка. Не случайность. Не жизнь такая. Я такой. Кто-то должен делать грязную работу. Кто если не он? Воевать у него получалось. Ирвин почувствовал успех и гордо расправил плечи. Выживать в пылу битв, исполняя указания вышестоящих и одновременно отдавая их своим ребятам. Процесс военных действий – родная стихия. Он не обязан оправдываться перед смертью за подаренные небом дары. Вести войну – его дар. Побеждать – его дар. Скотством было бы этот дар отвергнуть. Всё равно, что предать себя. Уж кто, кто, а он – Ирвин точно занял в жизни своё место. И то, что он выжил – наглядное тому подтверждение. Он не болел идеей искупления, не уходил в скит самопознания. Наоборот, выворачивался наружу.

«Может, хоть любимые на моих костях выплывут».

Ирвин причмокнул. Всё решено.

Глава 16

Идея старика обрела плоть из полусотни человек. Лера, при помощи бывших учеников деда, наладила связи. Нужные люди из министерства поддержали. И «Союз Ольховых ветвей» получил влияние. А за ним и ряд вытекающих прав и политических сил. Теперь они могли определять понятие патриотизм (со ссылкой на историю, конечно) и направлять силы для поддержки людей, идей, проектов. Был разработан и внесен особый закон – теперь мнение ветеранов, в лице «Союза Ольховых ветвей» должно было учитываться при принятии решения открывать войну.

И подтверждением победы стал странный визит. Ранним утром, до того, как струйки трудящихся выплеснулись на улицы, заскрежетала кнопка звонка. Ирвин просыпался рано, поэтому визит не застал его врасплох. По ту сторону двери стояла молодая жена и ещё кто-то, покачивающийся за её спиной. Ирвин думал, что она прихватила незнакомца для весомости, желая склонить Ирвина к очередной бредовой идее. Оказалось её нашли, как ключик к Ирвину. Ею решили поговорить с ним, уверенные, что эту даму он услышит, не закроется от диалога. Человек, невзрачный, но серьёзный больше молчал. Но Ирвин чувствовал, что молодая жена накручена им, как пружинка в заводной машинке, и говорит его словами.

– Ты посмотри на них, Ирвин! – взывала она. – Они же свиньи! Свиньи, застрявшие в наших юных телах! Были ли мы такими? А они, недостойные, занимают наше место… и как? Так что стыдно. Мусорят, грязь разводят, как просто на улицах и в домах, так и в душах. И все вокруг виноваты. Все, кроме них! Они просто горя не знали. А ты, военный, против войны. Против своей сути пошёл, Ирвин! Коснись их война, хоть чуть-чуть, по касательной, может тогда бы научились, ценой потерь, беречь то, что имеют, друг друга беречь. Индивидуальность, свобода! Надо же, такие возвышенные слова испахабить! Свести их до уровня обычного хамства и распущенности! Тьфу! Есть разница между свободой и вседозволенностью. Когда уходит внешний контроль – да пусть тот же страх перед войной ослабевает, должен включаться контроль внутренний. Отсутствие внешнего контроля, не подарок, а огромная ответственность. Власть над собственной жизнью оказывается в твоих руках. А значит пришло время самоограничений. Молодёжь не выдерживает. А кто о них позаботится, Ирвин?

Старик поднял руку, прерывая речь гостьи. Сквозняк трепал нити занавесок. И в тишине еле слышно клокотали деревянные бусины.

– Тут ты не права. Время внешних ограничений давало силу тем, чью слабость компенсировало. Теперь пробудились другие, более самостоятельные, способные держать выбранную линию без опорных колонн цензуры. В своё время контроль извне не давал таким, как они головы поднять, раскрыться. Те же, кто мог быть сильным при внешних ограничениях, оказываются той самой бесформенной гнилостной массой. Но их покой и благополучие не должно создаваться за счёт подавления самодостаточных единиц.

– Ирвин, – женщина смотрела умоляюще. – Разве ты не понимаешь, что действуешь не в наших интересах!? Война возродит имена былых героев, вынуждены будут эти сопляки обратиться к нашему опыту! Вынуждены будут пример с нас брать.

Ирвин отрицательно покачал головой.

– Не они мою жизнь продлевать должны, а я их.

Гостья беспомощно сжала губы, стараясь не выпустить изо рта гневный вопль. Её безликий спутник устало вздохнул.

– Но это не значит, что мы будем прятать защитников Родины под юбками, в час реальной угрозы, – сказал Ирвин пафосно, внутренне понимая, что решения эти лягут не на его век. – К тому же, война, как и жизнь, должна сменить формат. «Ольховым ветвям» в первую очередь дороги жизни людей. А значит в наших интересах поддержание развития робототехники. Пусть гибнут железные машины, а люди прячутся за экранами мониторов. И мы готовы вкладывать доступные влияние и ресурсы в этот вектор развития.

Молчаливый человек пару раз мотнул головой, принимая слова Ирвина, как приемлемый компромисс. Но она оказалась не готова к компромиссу.

– Ирвин, – её голос сошёл на громкий шепот. – Ты слушал их, молодых? Их передачи? Депрессии? Лень, как диагноз? Свободный график работы… Стресс, как повод отлежаться в кровати, перерастающий в официальный больничный. Они слабеют и вырождаются. Их нужно, просто необходимо встряхнуть! Вспомни нас! Работа на убой и ночью на танцы. Какие депрессии?! Какие выходные? Психологическая травма – просто смешно! Психосоматика….– она беспомощная развела руками.

– Они лезут так глубоко в себя, что запутываются… – продолжил её мысль в более мягкой форме Ирвин. – А тебе хочется видеть их такими же боевыми, как мы. Любые трудности – по боку. Стоики, непримиримые, которых не сломят не внутренние не внешние беды. Мужчины, погибшие на фронте в расцвете лет – герои. И остальные: выжившие и женщины, большей частью умершие от рака, инфаркта, язвы… Сколько нашего брата доползло до пенсии? А ты говоришь, психосоматика. Нет, не пожелал бы я своим внукам такой молодости.

Молчаливый гость вполне однозначно дал понять, что он получил интересующую его информацию и задерживаться он не намерен. Молодая цеплялась взглядом за стены и деревянные занавески, словно ожидая подсказки, нового неоспоримого аргумента. Тщетно.

Утренние гости ушли.

Глава 17

Молодая жена связалась с Ирвином по видеозвонку. Ночью. Она смотрела в сторону, растрепанные волосы и смазанная помада, окрасившая верхние зубы. В руках – бокал вина. А на заднем фоне спинку дивана облюбовала старая облезлая кошка. Вдова бывшего товарища обращалась то ли к ней, то ли к невидимому собеседнику из прошлого. Ирвин не видел её такой раньше. Сдавшейся. Нуждающейся в слушателе, который фактом своего присутствия визирует слова, и они не просачиваются в пустоту, не покидают этот мир неуслышанными. Коснувшись ушей человека, они рождаются, переходят из плоскости мыслей в реальный мир. В начале, было слово. И этой странной сильной, но ломкой женщине достаточно быть услышанной, что бы ненадолго стать Богом. Она уже не убеждала. Не способная к гибкости, она могла только сломаться. Вдова просто рассказывала. Мир умирал вместе с ней. Уходил родной образ жизни. И люди, которые говорили иначе, жили иначе, ценили другое и становились чужими, как герои иностранных фильмов: смотреть со стороны интересно, но жить среди них невыносимо. Она уже много лет жила среди марсиан, пытаясь вылечить их, избавить от инфекции, распространяемой временем. И сложнее всего оказалось принять, что за это умер её муж. Умер, уступая место этому. Он воевал, сохраняя границу. А смерть оказалась моментом истины. Умерев, он сдал все отвоёванные рубежи. И как она не цеплялась за его успехи, мир ускользал, люди выворачивались и приникали к новому образу жизни. Она подняла бокал, каясь в собственной беспомощности и прервала связь.

Ирвин погладил экран.

– Прости, – тихо сказал он.

Старуха, будь она рядом, шепну ла бы злобно:

– Что, предаёшь своих ради внученек? Ради чего?

А он, так долго стоящий на распутье между двумя предательствами и так долго выбиравший бездействие, уверенно шагнул на одну из дорог. Выбор: предать детей своего времени, или своих детей? Ирвин мог бы оправдаться, что шёл по пути неизбежности, следовал за естественным ходом вещей. Но любые слова прозвучали бы жалко. Он всё равно умрет предателем. Но, по крайней мере, не двойным. Бездействие предаёт и старых и молодых. Каков выбор? Предать детей и поддержать стариков, покривить душой и воспеть собственный героизм, тем самым подкинув дровишек в величие будущих военных действий, на которых погибнут его дети? Или предать стариков в пользу детей и перечеркнуть сказки об идейном героизме, приоткрыть завесу потерянного времени, когда работа за которую хорошо платили, могла оправдать даже убийство? Отодвинуть войну, чем обесценить, сделать ненужными героев войны. И сохранить мирное будущее детям. Предать тех, с кем в кровавых котлованах выживал и боролся, или тех, кто бесконечно далеки, но связаны кровным родством. Ирвин сделал выбор в пользу детей, в пользу семьи и в пользу того будущего, которое ни в нем ни в других героях войны не нуждается. Кто-то должен делать грязную работу. Он делал ее на войне, сделал и сейчас. Какой был бы смысл в войне, если из этого опыта не взрастить более высокую точку старта для потомков? Для детей, внуков и правнуков? Ирвин пресек культивирование романтического образа войны. Он вывел на свет её отвратительные стороны. И закрепил право тех, кто знает о них не понаслышке и их наследников, на влияние. Только те, кто всю жизнь несет в себе страшные, жуткие воспоминания, те, кто впитал эти воспоминания из дедов и родителей, вправе решать стоит ли война свеч.

Груз одного предательства остался позади. И с двойной силой стал давить на плечи груз второго. Раньше Ирвин просто отказывался действовать. Теперь же он встал на сторону одних, ополчившись против других. Он лоб в лоб столкнулся с теми, в одних рядах с кем воевал. Со своими пошёл против своих. Он не сбежал с поля боя, чтобы трусливо доживать на окраине, куда доносятся лишь отголоски событий. Он сбежал и встал в первые ряды врагов, возглавил вражеское войско, выдал все секреты и обучил, как применять их против бывших товарищей. На весь мир он провозгласил воинов-героев наемниками, убивавшими, лишь смутно догадываясь о том, где Отечество. Он вывернул отталкивающую подноготную на обозрение всему миру, без стеснений рассказал о постыдных моментах, о страхе и кошмарах на Яву, о пляшущих во снах мертвецах и о тех, кто, выжив на войне, не справился с её тенью в мирной жизни – о тех, кого не поразил клинок врага, но свели в могилу призраки покойных друзей и врагов, о самоубийствах в мирное время, о бессонницах фронтовиков, о повальном «лекарстве» от душевной боли: алкоголе, и героях, умерших, не перешагнув порог в пол сотни лет, в луже мочи и перепачканных в собственных испражнениях. Такая война перестала звенеть высокими аккордами в душах слушателей. От такой войны захотелось спрятаться, отвернуть нос. Она не блистала глянцем. Нет. Ему не простят этой правды. А он и не станет просить о прощении. Он склеил коллаж из событий прошлого, грубой нитью прошил факты, переработав их на пользу интересов дела. Перезагрузил прошлое под формат запланированного будущего. Отступать некуда. В свою могилу он первым бросит гроздь земли.

Пришедший день закрутился колесом событий, перерождаясь в новый и новый. Время одним мигом перешагнуло пригоршню событий и проглотило их.

Глава 18

Ирвин осторожно отошёл от дел, передав бразды правления внучкам. Внучки изменились. И это радовало и пугало одновременно. Иришка обрела почву под ногами. Им с мужем больше не было нужды скрывать свой союз. Это радовало. Вдохновленные Иришкиной инициативой, тонкие струйки парочек направились в пустующие ЗАГСы. Хотя, возможно, их действия всего лишь дань прихотливой моде. Ещё один попсовый способ быть не похожим на всех. При чем, не просто непохожим, а не похожим также как кто-то. А вот Лера, её глаза стали тёмными и глубокими, не смотря на то, что радужка оставалась светлой. Глядя в них Ирвин невольно вспоминал те крепкие чаи, которые заваривал в фарфоровой чашке. Он не видел дна. Но что-то странно болезненное тлело в девушке разрушением.

Ирвин знал, что не спросит. Сил в нём уже не осталось. Не запусти он в оборот свою идею, тех жалких остатков, что поблескивали на самом дне, хватило бы на некоторое время, но он собрал их в комок и одним махом выкинул в мир.

Ирвин положил обручальное кольцо супруги рядим с собой на диван. Ему хотелось с кем-то поговорить. С кем-то, кто помнит его прежнего и чьи воспоминания не подверглись эрозии желаний, не выцвели и не впитали в себя фантазии. Но тень не выплыла из кольца на потрепанную временем ткань.

– У меня нет сил даже на то, чтобы на несколько минут вернуть тебя, – Ирвин погладил кольцо.

Ему откликнулась пустота приветливо солнечного вечера.

– Я не могу обещать тебе, что вы встретитесь там, – раздался детский голос.

Ирвин вздрогнул. Говорившая не явила себя.

– Твои мысли вернулись в прежнее русло. И скоро мостик к тебе сплетется из волокон пространства, – услышал старик тот же голос. – Тогда сестры тут же явятся к тебе.

– Ты самая младшая, конечно, не сможешь противостоять им.

– Я старшая из всех, – ответила Малышка уверенно, и Ирвин увидел её тень на полу.

– Ты отпустил своих призраков, Ирвин, перекинув силы на живых. Они не вернутся. Ты и сам чувствуешь.

– Да… – протянул Ирвин блаженно. – Такая лёгкость.

– Пора воспарить… – с непонятной, то ли вопросительной, то ли утвердительной интонацией сказала девочка.

– Пора, – согласился Ирвин. – Столько лет я был влюблён в смерть.

– Поверь, взаимно, – юный струящийся весной голос, раздался за спиной.

– Мы расстелем постель, что бы не проснуться, – промурлыкала молодая смерть.

– Или сыграем в шахматы, как приключение на закуску, – прохрипел старческий голос из тёмных углов.

– Уж лучше я неудачно электричество починю, с раскладной лестницы, – пошутил в ответ Ирвин, и старуха захлюпала смехом.

–Могу пойти с тобой? – И Ирвин вытянул руку так, что бы тень его пальцев коснулась тени кисти малышки.

Она отрицательно покачала головой.

– Зато можешь пойти с тремя остальными. Четырём смертям не бывать, ты же знаешь, Ирвин.

Молодая и юная смерти разобрали диван и расстелили на нём простыню. Кольцо супруги лежало на книжной полке, упираясь в потрёпанный корешок переплета. Оно потемнело. Фарфоровая чашка помутнела. И Ирвин подумал, что изменения эти произошли с ней давно. Просто Ирвин глядя на вещь видел её первоначальную, когда то зафиксированную и полюбившуюся версию.

– Я горжусь тобой, – и детская ручка легла поверх грубой кисти старика. – Ты же знаешь?

Ирвин закивал. Он вырвался на новый этап собственного развития. Он вырвался в предельно чёткую реальность. Он перешагнул мир вещей и теперь создал нечто большее, что не привязано к физическому пространству и условно обозначено кипой учредительных бумаг. Его внучкам не нужно будет хранить старые украшения покойной супруги. Пусть растащат, как сороки и растеряют по разным уголкам города, пусть внучки станут ветром, разносящим семена. И может быть из кольца вырастит ольховое дерево… От этих мыслей Ирвину стало так радостно. Он ярко, почти также насыщенно как в детстве ощутил восторг. Так глубоко прочувствовать эмоцию можно только когда она пробуждается впервые. Со временем чувство притупляется. И Ирвин почувствовал впервые. Он больше не будет хранить вещи, вмещающие суть. Он создал что-то более важное, само по себе, без вещей-посредников эту суть сохраняющее и развивающее.

Так хорошо знакомая чашка привлекла взгляд Ирвина. И он понял, почуял нутром, что под тончайшим слоем глазури, глубоко внутри народилась трещинка. День, два, год и она прорвется наружу паутиной морщин. Стоячая вода тухнет быстрее. В вещах нет движения. Они утягивают тех, кого сохраняют, в болото. Дело же, которому Ирвин положил начало, даёт слабую надежду на полную энергии, а не застоя, жизнь.

Молодая и юная смерти, как новобранцы, вытянулись по стойке-смирно у изголовья дивана. Малышка подвела старика к подушкам. Ирвин сел, опираясь на детскую ручку, и девочка отошла в сторону.

Старуха-смерть зашаркала к электро-щитку.

Ирвин забрался под одеяло, молодая улеглась подле него и протянула руки, чтобы обнять старика. Юная смерть поправила край простыни. Мягкие пальцы легли Ирвину на плечи. И он почувствовал, как отступает старость и молодеет тело. И всё это происходит так быстро, что кажется, на скорости проскочит момент рождения и обратится в нерождённого.

– Нет, – Ирвин сбросил с себя ладони ночной подруги. На него уставилась в недоумении пара отдающих осенью глаз.

– Нет, – сказал Ирвин спокойнее. – Не так.

Он кивнул в сторону окна, и гостья послушно повернулась к старику спиной. Ирвин пододвинул красавицу к себе. И та податливо уступила мужским рукам. На её шее он заметил дорожку перламутрового пушка. Старик смягчился. Он не шёл на героический подвиг. Геройство осталось позади. Он просто шёл дальше, заключил молодую смерть в крепкие объятия и уткнулся в её шею носом, глубоко вдохнул. Лампочка заискрила, когда перламутровые волоски поднялись, подхваченные дыханием. Грудная клетка максимально расширилась, и лёгкие наполнились отдалённо знакомым ароматом. Ирвин на несколько секунд задержал дыхание. Он часто так делал, вдыхая запах жены, когда не желал расставаться с ней внутри себя.

Розовая дымка рассвета нежно вытесняла густую ночь.

В этот момент раздался громкий хлопок. Сердце Ирвина ухнуло и остановилось.

Он не успел шепнуть: «С добрым утром».

Маленькая смерть долго стояла у застеленного дивана.

– Нам пора, – старуха ласково ухватила малышку за руку.

Та нехотя зашага, утягиваемая морщинистой смертью. Но вывернув шею, продолжала смотреть на старого друга.

Глава 19

– Я думаю, он сам пошёл навстречу смерти… Может быть, даже сам призвал её. Учитывая его возраст, он, по всей видимости имел над ней некую власть.

– И всё-таки он устал. Что стоит смерти подобрать уставшего, измотанного воспоминаниями, ветерана?!

– Коварно… резкий хлопок спровоцировал уход… Война не взяла, старость не добила, а какая-то жалкая лампочка оказалась Ахиллесовой пятой.

Перешёптывания толпы витали над гробом. Кладбище запечатлело одни из редких многолюдных похорон, не взорвавшихся ни единым воплем, плачем, или мрачным трагическим тоном присутствующих. В последний путь Ирвина провожал щебет любопытствующих, оханья и аханья, в том числе и не знакомых ему людей. Только два человека молча смотрели на оживлённое торжество: Ира и Лера. В глазах последней руинами торчали остатки стены. К своему удивлению и лёгкому сожалению, Лера не захотела обзаводиться второй половинкой, или семьёй. Она поняла, что отвергая сестру, внутренне боялась и в тоже время отодвигала в неопределенное будущее пробу подобной жизни. Крушение внутреннего чуждого мира открыло ей глаза на собственное я. По своим внутренним детерминантам девушка и правда очень походила на культивируемый в общественном-бессознательном образ. Только теперь Ирина жизнь не отталкивала и не отпугивала, вызывая опасения «заразиться». Именно незнание себя и страх того, что узнав другую жизнь, привычная может рухнуть, заставляли так сильно кусать сестрицу и критиковать её выбор. Лера, как зверёк, кусала «чужих», вместо того, чтобы поддерживать «своих».

Внучек не удивило, что их отец, единственный сын знаменитого ветерана Ирвина, не пришёл на похороны. Он, как всегда, занимался делами планируемого в ближайшем времени бизнеса. И ошеломительный успех родителя только больше закрыл сына в собственном, никак не оживающем деле.

Сёстры не задержались на похоронах. Их звали дела. «Союз Ольховых ветвей» требовал жертв в виде сил и времени. Но он оказался благодарным божеством, щедро одаривая девушек новыми возможностями, и выводя их, как своих жриц на новые и новые уровни. Лера научилась слушать сестру и поняла, что Ира не просто права, или не права, а другая и по-другому видит многие ситуации и людей, а значит, способна заметить то, что от Леры в принципе скрыто. Младшая сестра стала придавать большое значение советам старшей.

Ирвину бы понравилось.