Четыре серых цыпленка Мистера А

Потрясающее вступление и первая часть

Четыре серых цыплёнка Мистера А

Перед тем как начать, я должен объяснить одну вещь. Эту историю пишу я, Мистер А, но о себе я говорю в третьем лице. После событий, описанных ниже, я внимательно расспросил каждого героя о его чувствах, мыслях, действиях на протяжении этих двух месяцев, поскольку мне было важно знать их истинные посылы. И так уж получилось, что я представляю эту книгу вам. Слишком поучительной и необычной получилась история, чтобы остаться только в воспоминаниях. Уверен, она сослужит кому-то хорошую службу.

С любовью и пониманием, Мистер А

Часть первая

1

— Я расскажу вам одну историю. Историю жизни и правды, наполненную моментами, которые не каждый заметит. Её знают всего пара человек, и она очень много для меня значит. Пожалуйста, дослушайте до конца.

Я был очень необычным ребёнком. Вечно бродил в одиночестве по игровым площадкам, крышам складов и заброшенным домам. Такие прогулки вели меня совсем не туда, куда следовало: я замыкался, путался в понятиях и долго определялся с ориентацией. Появись у меня друзья пораньше, они бы объяснили мне, что такое девочки и за что их любить, но в ту пору я разбирался в себе сам, без посторонней помощи, потому нередко выходил на распутье. Я мог быть хорошим или плохим. Не рискну предположить, кем стал, но уж точно не космонавтом.

Когда мне было шесть, отец уже не жил с нами, и я проводил много времени в деревне с бабушкой, пока мать зарабатывала нам на жизнь. Мама помогала нам, а я помогал бабушке: доставал из погреба картошку, подметал и таскал дрова, а вечером вместе с ней и дедом мы смотрели телевизор. С такой теплотой и нежностью я вспоминаю наши чаепития, что становится грустно от того, что сейчас подобное уже невозможно.

В этой же деревне через дорогу от бабушки жила моя тётя. Когда я не ползал по дедовой мастерской и ближайшим стройкам, я прибегал во двор к тёте, чтобы поглядеть на её скотину. В ту пору тётя держала приличное хозяйство: овцы, коровы, гуси. Валяющихся в грязи свиней я видел чаще, чем валяющихся в грязи ребят, — возможно, это стало одним из факторов моего идеализма.

У моей тёти был пёс. Кличка Тайсон. Моя любимая русая дворняга. Большой, схожий с овчаркой друг, всегда весело вилявший хвостом, когда видел меня. Ему нравилось, когда ему чесали за ушами, когда я катался на нём или снимал с цепи и бегал рядом с ним по деревне.

В один из солнечных летних дней, когда все мои родственники праздновали юбилей деда, я пришёл поиграть с Тайсоном. Тайсон обрадовался мне, но как-то меньше, чем обычно.

«Наверное, он проголодался», — подумал я. Когда бабушка отправляла меня в магазин, я обычно проходил через огород тёти и, возвращаясь, угощал чем-нибудь пса: например, отрывал кусок от буханки, другой край которой уже отгрыз сам. В тот раз хлеба у меня не было, и я чувствовал себя виноватым. Если моя мама ходила на какой-то праздник, день рождения или застолье, она всегда приносила домой кусок торта или фрукты. Всё в дом — так заведено у нас в стране, — но о Тайсоне почему-то никто не подумал. В полусотне метров от будки моя родня объедалась вкусностями, а перед Тайсоном лежали только облепленные мухами свиные кишки.

Я налил в пустую миску воды, но Тайсон не хотел пить. Я жалостливо сморщился. Если бы он попил, это бы меня успокоило. Мне так хотелось сделать его счастливым. Я хотел накормить любимого пса, хотел, чтобы он снова скакал от радости, резвился, позволял мне кататься на нём верхом. И мне пришла в голову идея.

У моей тёти был курятник. Несколько куриц и выводок цыплят клевали зерно за решётчатым забором. Одним из моих любимых занятий было ловить их на убой, тётиным — хохотать над моими попытками. Я с радостью гонялся за ними, хватал за крылья, со смесью страха и удивления смотрел, как опускается топор.

Держа в голове мысль о голодном псе, я залез в клетку, прикрыл за собой дверцу и попытался поймать одного из цыплят. Помню, как долго у меня ничего не получалось, как они жались от меня по углам, будто знали, что для них эти руки предвещают смерть. Курицы залазили под насест, громко кудахтали и прятали под крылья птенцов. Маленькими ручками я пролазил куда угодно, и одного цыплёнка я смог-таки выудить из-под крыла: серого и слабого; он только недавно родился, ковылял и имел мало перьев.

Я поднял максимально некрасивого цыплёнка на уровень глаз: он пытался вырваться и царапал мне руку своим мягким клювом. Его клюва я не боялся: как и у любого другого мальчишки, мои руки были все в порезах и волдырях от крапивы. Радуясь добыче, я выбрался из клетки, плотно её закрыл, удивившись, что курицы даже не смотрели на меня: они выбрались в центр, к кормушке, и принялись искать на земле зерно, будто бы не замечая пропажи, — и направился к повесившему уши Тайсону. Маленькое серое сердечко маленького серого комочка быстро-быстро стучало в моём кулаке. Никогда бы не подумал, что пульс может быть таким частым. Мягкий клювик бился о толстую покарябанную руку и всё-таки смог меня ущипнуть. Обиженным взглядом я посмотрел на цыплёнка и, подойдя ближе к будке, с удовлетворением швырнул его псу на растерзание.

И в тот момент, когда маленький серый цыплёнок коснулся земли, когда он перестал падать, пытаясь махать крыльями, случилось то, чего я никак не мог ожидать. Момент, запомнившийся на всю жизнь, момент прояснения, момент истины.

Бум! — помню, как в голове раздался взрыв.

Я ни разу не видел своего пса таким. Тайсон приподнял голову с земли, но не стал вести себя как добрый, милый сердцу лохматый друг, не стал резвиться, махать ушами, ласкаться. В одно мгновение он превратился в ощерившегося монстра и бросился на цыплёнка.

Бум!

Действительно, бросился, действительно, стал монстром, мой лохматый добряк!

Бум!

Любимый пёс топтал лапами максимально некрасивого цыплёнка.

Бум!

Взрывы внутри головы пронзали мою нервную систему будто отравленным клинком, ноги резко подкосились, и я схватился за забор, чтобы не упасть. Пыль не успевала оседать на серый беспомощный комочек того, что могло когда-то вырасти петухом или курицей, она клубилась под собачьими лапами, и на долю секунду я даже подумал, что это туман. Потому что всё было в тумане. В тумане я видел рычащего пса, который больше не хотел есть. Он хотел убивать.

Моё лицо исказилось, на голове, по ощущениям, встали волосы, и от мурашек по черепу стало больно. Я заорал так, будто заживо съедали меня, и одновременно заплакал. Я второй раз попытался поймать цыплёнка. Точнее, я подумал об этом, но сделать ничего не мог — Тайсон рычал и не подпускал близко. Очень опрометчиво пытаться забрать ужин у голодного пса.

В его зверских глазах я должен был прочесть благодарность.

В моих обезумевших глазах кто-то должен был увидеть причину. Зачем?

Я не знал.

Что происходит?

Я не знал.

Я был самым растерянным шестилетним мальчишкой в мире, в одну секунду потерявшим все свои знания о сущем и его обитателях, максимально беспомощным жалким существом. Пока не увидел палку. Как обезьяна, зародившая цивилизацию, я ощутил чуть ли не испуг, чуть ли не отвращение, когда взял её в руку, и сразу чуть не выронил. Когда я стал замахиваться, все мысли из головы исчезли, будто я потерял личность, перестал понимать, кто я.

В моих растерянных глазах кто-то должен был увидеть смысл.

Схватил палку, замахнулся, ударил пса, она отлетела, он ощерился, маленький мальчик испугался, схватил снова, замахнулся, зацепился за штанину, порвал, зашатался, упал.

Спустя двадцать с лишним лет я не могу осознать, что я тогда чувствовал, хоть и просматривал эту историю у себя в голове тысячи раз, — так много в ней намешано эмоций. Отчётливо помню, что маленький мальчик чувствовал себя ужасно неловким, будто впервые поселился в своём теле. Отчётливо помню, что взгляд терялся, дыхание рвалось, тело стало ватным и непослушным, как случается, когда пролежишь долгое время в ванне с горячей водой. Отчётливо помню, каким неравномерно тяжёлым казался конец палки, действительность кренилась с каждым поворотом головы, но всё же маленький мальчик смог несколько раз взмахнуть палкой перед носом пса.

Сознание резко вернулось, и я выронил палку, но продолжал отгонять Тайсона руками — сквозь истерику, сквозь панику, пока цыплёнок ещё хромал и шевелился.

Господи, как я орал! Как вопили клетки моего тела, моего мозга, наказывая меня болью по всему телу! Я же хотел сделать доброе дело! За что со мной так?!

Кажется, я упал на колени. Кажется, я смог отогнать пса. Смог спасти из когтей монстра того, кого я отдал ему на съедение. Монстр прыгал из стороны в сторону, свирепо рыча, но всё же выпустил добычу из пасти. Монстр отошёл. Кажется, попытка улыбки появилась на моём лице (такие бывают после инсульта), как будто я сделал что-то важное. На земле лежал пыльный мёртвый цыплёнок.

Кидая цыплёнка собаке, я совсем не думал о таком, не представлял себе такого. В остановившемся моменте у меня не было ни эмоций, ни чувств. Ошеломлённый десятый раз за несколько минут, я стоял перед пыльным серо-жёлтым трупиком. На нём практически не осталось перьев, и лапка неестественно торчала в сторону. Подумайте, каково ребёнку впервые увидеть смерть? А теперь удесятерите боль осознания — ведь именно он принёс эту смерть.

До того как я бросил цыплёнка на съедение, у меня в мозгу было лишь две неподвижные картинки: грустного, повесившего морду, голодного пса и его же, но радостного и махающего ушами. И между ними стрелочка. Что из чего получится. Но в момент «Бума!» картинки разъехались, и стрелочка вытянулась, превращаясь в анимацию, где милый грустный пёс стервенеет и рвёт на куски цыплёнка. На загривке шерсть встаёт дыбом, зубы, покрытые желтизной, становятся грозным оружием. Зверь пробуждается.

Он лежал передо мной. Мёртвый, недвижимый, тухлый. Не разорванный, только затоптанный. Помятый. Тайсон рычал где-то около будки. Я вновь мог воспринимать информацию: видел, слышал и ощущал всё, что происходило вокруг, причём очень ярко и реалистично — но в голове падал «снег»: серая рябь, покрытая перьями.

И одна-единственная мысль, овалом света озаряющая экран:

«С е й ч а с э т о к т о - т о у в и д и т»

Самая страшная мысль за всю мою жизнь. Сейчас это кто-то увидит. Сейчас кто-то узнает, что я сделал. Узнает, что я убил цыплёнка. Тётиного цыплёнка.

В моих чёрных впадинах глаз кто угодно мог увидеть страх.

Тело покраснело и осыпалось мурашками размером с шарики для пинг-понга. Дичайшая истерика, бессловесная паника, предвкушение наказания — всё нахлынуло в одну секунду; детская эмоциональность возросла в разы. Совесть, стыд и страх — всё вывернулось наизнанку, и сквозь это варево пробилось спасительное:

«От этого нужно избавиться»

С ужасом осознавая, что я собираюсь сделать, я поднял с земли палку. Пытаясь улыбнуться, я стал подталкивать псу мёртвое тельце.

— Ешь, пёсик, кушай.

Слёзы текли по щекам. Трупик податливо перекатывался в пыли; от мерзости я отдёргивал руку, а пёс от резких движений пугался.

— Кушай, пожалуйста, меня же накажут.

В моих слезах Тайсон должен был увидеть мольбу о помощи. Рот кривился в гримасе. Пёс недоверчиво смотрел из-за будки и воротил нос. Цепь не давала ему уйти далеко.

— Пожалуйста, пёсик, — крупные капли катились из глаз.

— А-а-а-а-а-а-а-а! — во всю мощь лёгких завопил я, когда на тельце цыплёнка щёлкнули зубы Тайсона. Я так резко закричал, что перешёл на визг и, задохнувшись, закашлялся, захрипел. Пёс, остерегаясь, потрусил к будке, откуда недовольно и опасливо посмотрел на меня. Я кричал, не думая о том, что меня могут услышать. Мне просто было очень-очень больно.

Господи, что я натворил! Я просто хотел сделать как лучше!

Эту историю до сих пор слышало только два человека. Я и мой брат. Так вот, ответьте мне на один вопрос:

хороший я парень или плохой?

В полуосвещённой аудитории царило молчание. За следующие несколько секунд никто не произнёс ни слова. Из коридора доносился звук протираемого стекла, и Мистеру А показалось, что он находится в тумане, который уборщику из коридора померещился запотевшей прозрачной дверью.

— На самом деле я немного лукавлю, — продолжил Мистер А, улыбаясь, — эту историю я рассказываю уже в четвёртый раз, всегда на мероприятиях вроде этого. Но ответьте мне, зачем я поделился с вами такими ужасными воспоминаниями? Я же должен вас завлекать, заманивать, а такой историей можно лишь эпатировать. Не скажу, что это не приносит мне удовольствия, но причина не в этом. Я чувствую, что у меня кровь бежит по жилам и горят щёки, ведь рассказывать такое — невероятный стресс, вы согласны? Так зачем же я это сделал?

В зале продолжала висеть тишина. Предположений не поступало, но на задних рядах кто-то зашевелился. Мистер А, опасаясь, что сейчас кто-нибудь встанет и уйдёт, поспешил продолжить.

— Только для вас, — Мистер А распростёр руки, будто собирался обняться. — Я хочу построить некий доверительный мост между мной и вами, между «Терапией души» и любым из присутствующих здесь. Я приглашаю вас так же, как и я только что, рассказать о сокровенном, личном, сбросить тяжкий груз с души. Посмотрите на меня, я красный как рак, я не блефую, это реальная история, и мне сейчас очень стыдно за происшедшее. Мне стыдно опускать взгляд и смотреть вам в глаза, но в то же время я чувствую лёгкость и радость от того, что смог поведать об этом. Впервые я рассказал эту историю именно здесь. Тогда ещё никто — ни моя мать, ни отец, ни жена — не знали этого, и я открылся перед вами, перед моей второй семьёй. И продолжаю открываться, потому что знаю, потому что верю, что здесь меня не осудят, здесь могут сказать, что я был плохим вчера, но не сегодня, когда решил поделиться. И так произойдёт с каждым, кто выйдет в этот круг, я гарантирую.

Глаза некоторых присутствующих подобрели. Противный коридорный скрип стекла исчез — возможно, рабочий приостановился, заинтересовавшись речью Мистера А, но, скорее всего, просто закончил работу и ушёл.

— Есть и вторая причина, по которой сегодня я рассказал вам эту историю. Именно эту историю. Ради одного эффекта. Я называю его эффектом серого цыплёнка. Я опишу его так: ты хотел сделать что-то хорошее, но оно обернулось кошмаром, потому что ты не посмотрел с другой стороны. Вспомните: я хотел сделать доброе дело — накормить собаку, — некоторые лица скривились в отвращении, — без злого умысла, жажды мести или ненависти к пернатым. Маленький мальчик ещё не сталкивался с конфликтом интересов на таком уровне, не понимал, что такое смерть и боль для животного, потому и не задумывался о благополучии цыплёнка. И лишь когда он увидел, что натворил, увидел, что цыплёнок тоже чувствует боль, понял, что хороший поступок обернулся, не побоюсь этого слова, убийством с другой стороны. В этот момент, момент БУМа, — помните? — ценности изменились. Пришло осознание, пришли новые эмоции, не испытываемые прежде. К двум картинкам с грустным и с радостным псом добавилась третья, самая ужасная. Цыплёнок должен быть жёлтым. А он оказался серым. Собака должна быть другом. А она оказалась монстром.

Лица большинства присутствующих по-прежнему выражали неуверенность. Что Мистер А должен был прочесть в их пустых глазах?

— Наверняка многие из вас знают байку, что я сейчас расскажу. Аудитория, лекция, преподаватель поднимает в руке книгу, показывая её присутствующим, и спрашивает: «Какого цвета книга?» Кто-то отвечает, что она красная, на обложке ничего не изображено, только красный цвет, но преподаватель говорит, что ответ неверный. Все подхватывают, возмущаются, мол, нет, она красная, абсолютно все называют книгу красной. Преподаватель качает головой и разворачивает книгу другой стороной. С другой стороны обложка оказывается чёрной. «Всё зависит от точки зрения, — провозглашает преподаватель. — Никогда не стремитесь быть в чём-то уверенным, пока не посмотрите с другой стороны».

В моей истории всё точно так же: одно оказалось другим, стоило посмотреть с другого ракурса. Потому в детстве мы более жестоки. Мы ещё не умеем оценивать предметы критично или многогранно. Вспомните, как в школе мы дёргали одноклассниц на косы, обзывали друг друга, дрались каждый день после школы. Сейчас, будучи взрослыми людьми, мы не позволяем себе такого. Говорят, только ребёнок может убить без мотива. Так и есть, они просто не понимают, что это плохо. Какой родитель сможет наглядно показать смерть ребёнку? И как? Убьёт на его глазах собаку, жука, паука? Я и сам не знаю, как объяснить своему ребёнку такое, но как-то нужно. Детство — это болезнь, которая лечится только временем, опытом. О, Лидия, наконец-то, что ты хочешь сказать?

— Когда я была маленькой, — встала из переднего ряда девушка с соломенными волосами, сжимая локти, — четырнадцатилетние ребята считали, что доставать из гнёзд скворцов яйца и разбивать их об стену перед девчонками — весело. Они хохотали и носили нам, девочкам, показывать трупики. Это было омерзительно!

— Это ужасно, Лидия, — поддержал её Мистер А, не переставая крутиться, — я согласен. И для четырнадцати лет такие поступки непростительны. Видимо, эти ребята крепко отстали в развитии.

— Да, сейчас они оба в тюрьме.

— Отлично, — сказал Мистер А и внутренне прикусил язык, — это только доказывает моё предположение, но суть всё та же. Где-то чего-то когда-то кому-то из нас не хватило, не додали или дали с перебором, поэтому сейчас всплывают на свет все недуги. Ожирение, злоупотребление наркотиками, спиртным, клептомания, жестокость — огромный перечень проблем, которые появились из семьи или окружения и вовремя не были оценены по достоинству. На причины, предшествующие этому, не посмотрели с нужной стороны. Здесь, в нашей большой семье, во второй семье, в центре психологической поддержки «Терапия души», я и ещё два десятка профессиональных лицензированных психологов занимаемся тем, что помогаем разобраться в этих проблемах. Мы, внимание, не подсаживаем на таблетки, не выписываем рецептов, мы выслушиваем, никогда не осуждаем, помогаем людям с их проблемами, переживаниями, заботами. Делаем мы это либо при личных встречах, либо в общем кругу, как захочет клиент. Да, мы называем вас клиентами, вы не больные люди, не пациенты. Пациенты годами лежат в палатах, и у них от такого времяпрепровождения атрофируются мышцы. Мы же работает иначе. Мы делимся своими переживаниями, мыслями, искренне помогая вам в неформальной обстановке. Кто-нибудь может себе представить, что сеанс у психолога проходит в парке аттракционов? При прогулке по парку? За обедом с его семьёй?

Лица присутствующих уже не выглядели испуганными или отталкивающими, скорее заинтересованными. Мистер А подошёл максимально близко к краю сцены.

— Вы нигде не встретите такого отношения, как здесь. Подобного заведения вообще нет в стране. Это новое, инновационное, наше личное детище, одобренное ВОЗ и Министерством здравоохранения. В столице пытаются нас нагнать, хотят ввести что-то подобное, но мы первые, а значит, лучшие. И мы работаем не ради денег. Мы собрали персонал из людей, горящих идеей помощи ближнему. Это не означает, что занятия бесплатные, хотя они тоже есть, но цены невысокие. Точную информацию вы найдёте в буклетах.

В зале зашелестели буклеты. Каждый с безразличным скучающим взглядом старался открыть свою рекламку как можно тише, но общий шелест перекрыл на несколько секунд слова Мистера А.

— Кхм… Повторюсь. Мы становимся близки с вами. Мы становимся вашими друзьями, и многие психологи поддерживают связь со своими пациентами в личное время, просто потому что хотят. У нас работают добрые, отзывчивые люди — с этим придётся смириться. Команда специалистов со всего света: Марокко, Никарагуа, Берлин, Бостон, Кёльн, города нашей страны. Я сам лично проводил отбор каждого специалистов и уверен в каждом из них. Иначе говоря, дамы и господа, я рад вам представить центр психологической поддержки «Терапия души»!

Глава первая

Рим

— Под твоей шапкой должно быть место для меня, — мечтательно предполагал Рим, разглядывая девушку, сидящую в углу. — Господи, как чешется нога!

В конце очереди, протянувшейся через весь зал ожидания, ложкой смаковала йогурт некая особь женского пола, из-под серой шапки которой спадали на плечи серые волосы. Рима волновали две вещи, связанные с девушкой: вопрос — почему она не снимает шапку, если в помещении не холодно, и наблюдение — за изысканной трапезой. Стянув ботинок и носок, Рим закинул стопу на колено и, расчёсывая зудевшие на пальцах подошвенные бородавки, любовался тем, как красный язык девушки полз по верхней нежно-розовой губе, слизывая кремовый йогурт, и оставлял его толстым слоем по краю, словно грязь колеёй. Медленно, с мягким шершавым звуком язык забирался вглубь тёмной пещеры, ощеренной сталактитами жёлтых потрескавшихся зубов, и вновь выбирался на поверхность, на уровень выше или ниже, будто пользовался лифтом. Глаза Рима закатились от нахлынувшего удовольствия. Боже, как хорошо!

Вчера вечером он намазал бородавки раствором чистотела, не подозревая, что это растение может сделать с кожей. Через несколько минут после процедуры пальцы ног зверски защипало, будто кто-то десятками игл проткнул все болячки разом. Почти всю ночь Рим не мог заснуть, ворочался, но не решался смыть адское средство: очень хотелось избавиться от случайно подхваченных в общественной душевой болячек, которые теперь раздулись огромными кратерами вокруг обугленной кожи.

Кожа у девушки, кстати, что на лице, что на руках, хоть и лоснилась, но выглядела приятной и мягкой, а пальцы приемлемой длины совсем не напоминали паучьи лапки. Помимо зубов и манеры выскребать йогурт со дна баночки языком, она, пожалуй, являлась самым приятным человеком в очереди, и потому Рим наблюдал за ней. Пальцы руки скребли по пальцам ноги, доставляя неимоверное удовольствие, и Рим остановился лишь тогда, когда увидел на ногтях кровь. Натянув обратной стороной носок и обув ботинок, он вытер руки о штаны и занял более удобную позицию для наблюдения. Более-менее прилично одетая, с кулоном знака зодиака на шее и перчатками с лисятами на коленях, она обедала или завтракала, пока остальные просто сидели, уткнувшись в смартфоны и журналы.

«Заработай».

«Вакансии».

«Работа тут».

«Любая работа».

Заголовки пестрели в пожелтевших от сигарет и исцарапанных руках, от нечего делать пролистывающих броские страницы. Журналы по трудоустройству светились рекламными предложениями и каталогами товаров, и свет от них отражался на лицах присутствующих. Он словно бы въедался в их и без того жёлтую кожу.

Парадокс: именно те люди, которые не могут позволить себе лишние траты, покупают лишние вещи. Листами, разворотами страницы пропадали в карманах ожидающих, некоторые из которых заказывали доставку чудо-товаров прямо из очереди, звонили жёнам, мужьям, рассказывая о чудо-предложениях, и, слушая брань в ответ, матерились и сбрасывали. Сглатывали. Хавали.

Те предложения, что втюхивали им.

Ту агрессию, что сливали на них.

Те взгляды, которыми на них смотрели окружающие.

Люди с лицами цвета больничного горшка старались выглядеть очень занятыми, непривыкшими распинаться по пустякам.

— Алло! Люся! Короче, я тут прочитал в газете, что золото скоро подорожает. Золото, говорю, подорожает! Короче, ты это… Ну его диван этот, ты цацки свои пока не продавай, я рейку прибью новую, ещё будет держаться. Алло! Люся? Не трогай брюлики, твою мать, я сам отнесу! Не трогай, тебя же там... обманут, как пить дать! В золото, говорю, будем вкладываться, дура!

Девушка в серой шапке, в отличие от вперивших взгляды в орущего господина людей, даже не глядела по сторонам, всецело посвятив себя облизыванию крышечки йогурта. Словно кошка, только с толстым лицом и нарумяненными милыми щёчками, пухлыми ручками с короткими пальцами и глубоким вырезом на ягодной кофте, выглядывающим из-под расстёгнутой куртки, она покачивала головой и мурлыкала от потребляемого ей лакомства. Достав из сумочки книгу, девушка прижала обложку к ноге так, что увидеть название не представлялось возможным, и перелистала почти до конца все страницы.

«Наверное, — предположил Рим, — она тоже часто сидит в очередях».

Крупный мужчина, расположившийся напротив девушки, в рубашке с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами, открывающими невинное детское, но расчёсанное красное тело, словно он носил свитер на голую кожу, протянул девушке платок, чтобы она вытерла подбородок. Она сделала это так сексуально, что мужчина покраснел ещё больше.

Входная дверь резко открылась, и в приёмный кабинет «Центра занятости населения» ворвалась, словно ветер, выбивающий створчатые окна в штормовую ночь, работница кабинета с пакетом еды из близлежащего кафе. Люди заёрзали на стульях, побросали журналы, затеребили в руках справки, которые могли их денежно вознаградить, и по всему коридору нестройным хором разнеслись возгласы в духе «наконец-то» и «сколько можно ждать». Почти все навострили носки ног в сторону вновь обретшего жизнь кабинета, и гул задрожавших коленок защекотал барабанные перепонки в ушах. Волоски внутри закачались волной, а напряжение в помещении возросло — кто угодно мог пролезть без очереди, и каждый был готов его остановить. Воздух наэлектризовался. Все были на взводе. Мамаши в растянутых майках покрепче прижали к грудям младенцев, мужчины с вдавленными в череп глазами нахмурили брови, дети под яростными взглядами родителей перестали ползать под диванами и спустились с потолка. И только девушка с жёлтыми зубами, серыми волосами, в расстёгнутой куртке мерно покачивала носком полусапожка, устремлённого в потолок.

Возбуждённые посетители следили за работницей, и та, вероятно, чувствовала себя неловко под пристальными взорами крысиных глазок. Она не переставала взмахивать руками, перебирать папки с документами, шуршать бланками. Её коллега, её зеркальная копия, брюнетка в строгой одежде с волосами в пучке, собиралась обедать и набирала кипяток из кулера в кружку. Женщина нервничала, её кожа становилась влажной под пронзающими копьями глаз, словно она всем телом нависала над дымящейся кружкой. Она никогда, сколько раз Рим сюда ни приходил, не работала с людьми, только с бумагами, но людские взгляды впивались в неё жёлтыми клыками, сдавливая дёснами до синяков на коже, всем своим видом, поведением, эмоциями на лице, даже мыслями осуждающими вздорную, несносную и бог знает ещё какую девушку за то, что она решила пообедать.

Этим людям плевать на то, что у девушки законный перерыв. Им плевать, что её работа вообще никак не зависит от продвижения очереди. Безумные глаза вгрызаются в булочку, вытащенную женщиной из бумажного пакета, принесённого коллегой, быстрее неё, испепеляя её глазами до состояния уголька — наверняка затем, чтобы у работницы разыгралась изжога; безумные глаза ненавидели её за то, что между посетителями и едой она выбрала еду.

Этим людям плевать на заботы женщины, они хотят продлить документы о своей несостоятельности, хотят и дальше получать чеки, на которые будут кормиться сами.

— Посмотрите, какой я жалкий, мне тяжело жить, меня не берут на работу. Государство должно обо мне позаботиться.

— Извините, а вы не пробовали отмыться?

Сухой старик с кольцами вен на руках молол во рту невидимый кусок теста и смотрел на работницу. Честное слово, нужно иметь железные нервы, чтобы мочь есть под таким давлением.

Женщина, собиравшаяся трапезничать, видимо, не выдержав атаки ветхой беспомощности, с кружкой в руке отвернулась к окну, а другая объявила: «Следующий». Десятки ног разогнулись вмиг, слишком быстро поднимая сотни килограмм. Что есть силы Рим сжал зубы — ему почти физически стало больно от того, как затрещали кости в десятках коленей, и он почувствовал, что давно не посещал стоматолога. Один из подскочивших нырнул в кабинет, остальные поднявшиеся встали друг к другу так тесно, что соприкасались телами, будто горошины в стручке. Только разогнув как следует спины, очередные тяжело вздохнули, наполняя помещение ужасными запахами недельных завтраков, пота и гнили. Худосочные старики, безрукие инвалиды, загипсованные калеки, дети, жмущиеся к родным и чужим ногам, — большая часть присутствующих выстроилась в линию, давая передохнуть сидениям, стремящимся отдышаться, пока предоставляется возможность. Рим и девушка с пустой коробочкой йогурта остались сидеть на своих местах.

Рима смешила эта ватага, выстроившаяся в ряд, и нисколько не волновала. Он знал своё место в очереди и продолжал искоса разглядывать девушку с йогуртом. Она стучала пальцами по сумке и листала страницы книги: кажется, её тоже не особо волновало происходящее.

Рим любил очереди. Со школьной скамьи, когда посещение поликлиники обеспечивало право пропускать уроки, он любил проводить время в очередях, любил медленно перемещаться с одного места на другое, наблюдать за людьми, нервничающими и торопящимися. Они не понимали, что могут заняться делами, находясь в очереди: звонить и договариваться по телефону, отправлять или верстать документы на ноутбуке, обедать, составлять меню на ужин, разговаривать с детьми. Рима не смущало то, что он проводил в одном помещении несколько часов: он читал или рисовал, размышлял о жизни или делал наблюдения — в общем, не скучал. И знал главное: сидя здесь, он зарабатывал деньги.

Чтобы получить справку для пособия по безработице, нужно провести немереное количество часов в очереди с целью доказать свою непригодность. Для нормального человека просидеть несколько часов на стуле — пытка, ему не терпится встать, размять ноги, поработать. Для лентяя и раздолбая — это блажь небесная.

Семь раз посиди — один раз встань.

Отдыху время, работе — час.

Если нормальный человек встаёт в многомесячную очередь на детский сад для своего ребёнка, на льготное жильё, на скрининг на наличие рака — он постоянно звонит и интересуется, как обстоят дела, как продвигается очередь, на каком он месте. Прохиндей и растяпа в это время просто валяется на печи и чешет утянутый кушаком живот.

Рим относил себя ко второй группе.

Когда вы попадаете в приёмную «Центра занятости населения», вам предлагают варианты работы, пытаются устроить в мире — перевести в разряд работяг, и если вы соглашаетесь на работу, а после возвращаетесь, и так происходит несколько раз подряд, вам выписывают пособие. Практически все присутствующие уже давно прошли первоначальный этап и теперь, приходя, выдумывают места, где им отказали в приёме на работу.

«Газпром».

«Лукойл».

Министерство ведомственных дел.

Они выдумывают организации, которые никогда не принимают на работу таких, как они.

«Аэрофлот».

«Роснефть».

Фармацевтическая компания «Пульс».

Они одеваются так, чтобы по ним было видно, что у них нет средств к существованию. Рваные штаны, вылинявший заменитель шерсти, обесцвеченные блузки и футболки с дырочками от пепла сигарет.

«Ингосстрах».

Mercedes-Benz.

«Рус-агро».

Перед тем как идти за справкой о пособии, они не чистят зубы и не моются, вероятно, по несколько дней. Их уши измазаны серой, волосы торчат из носа, ногти не подстрижены. О дезодоранте не может быть и речи. Когда Рим в первый раз попал сюда, его чуть не вырвало.

Министерство Российской Федерации по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий.

S7 Airlines.

McDonald’s.

А вот тут следует быть осторожней. Все знают, что в общепит возьмут кого угодно и медицинскую книжку заведут примерно через год. Если вообще заведут. И увольняют из таких заведений только за кражу, с которой сюда уже хода нет. Допускающие такие промахи быстро получают работу.

Всё это походило на огромную ложь, и Рим являлся её частью. Нет, он выглядел прилично, но, как и другие, играл с государством в кошки-мышки. И, находясь среди подобных людей, он становился таким же грязным, подлым и отторгающим, как и они. Среди людей, которых просто так не встретишь на улице.

Серьёзно, вы нигде больше не увидите таких людей, кроме как здесь. Только если очень повезёт. Или если вы ищете приключений по подворотням и заброшенным сараям. Если попробовать взглянуть на присутствующих глазами по ошибке зашедшего в отдел по вопросам трудоустройства человека, можно очень удивиться: почему я не встречал этих людей на улицах? Уж точно бы обратил внимание.

Они, шатающиеся по улицам, остаются за стёклами офисов, пока вы работаете. Они покупают еду на рынках и только в послеобеденное время. Они ходят в магазины, только чтобы украсть водку, от которой будет не так сильно болеть голова. Когда вы ложитесь спать и закрываете окна, чтобы не слышать шум машин, они горланят песни на лавках и до окоченения пальцев, до провала в сон играют в карты и домино во дворах. Закутываясь в тёплые вещи летом, они спят под деревьями, под заборами, в лучшем случае в напомаженных копотью коммуналках. Возможно, пока вы идёте по дороге в наушниках, торопитесь на встречу, в клуб, в гости, за вами наблюдают чернявые мальчишечьи глаза из-за постсоветской занавески. Мальчишка шмыгает носом и, оторвавшись от окна, продолжает прыгать вокруг бормочущих что-то в пьяном бреду родителей, забирается, как птенец, под потную, усыпанную болячками руку, чтобы получить немного тепла. Пока вы гуляете с друзьями, за мусорными баками может валяться обгадившийся бомж со спущенными штанами: наутро он проснётся, отряхнётся, умоется в фонтане или луже и пойдёт за пособием — да, и такие люди здесь тоже сидят. Хотя, если они слишком грязные — с них, например, течёт, — окружающие их выпроводят за дверь.

Они всегда рядом — взрослые индиго, супергерои социального мира, городские легенды без почестей и имён — именно они, а не пожарные, врачи и полицейские. Именно они показывают реальность лицом. Именно поэтому вы и не встречаете их на улицах.

Очередь двигалась. По мере приближения к кабинету люди всё больше напрягались. Расчувствовавшись, они источали ужасные ароматы из ртов. Рим стал прикрывать нос рукавом. Если бы он стоял в очереди — упал бы в обморок.

Девушка тоже начала кривить лицо. Рим потрогал карман — там лежал платок. Вот он, заветный шанс! Вот она, возможность подойти и познакомиться! Готового встать и подойти Рима, проворачивающего первые почти верные фразы в голове, остановили — работница кабинета крикнула какую-то фамилию, и девушка с жёлтыми зубами, от неожиданности чуть не выронив сумку из рук, проскочила мимо недовольной очереди.

Сжав губы и выкатив глаза, Рим встал, и на него обернулись все в стоячей очереди, недовольно вращая носами. В их крысиных глазах ясно читался страх остаться позади и ненависть к чужаку из другого стада. Некоторым особо тучным личностям недоставало лишь хрюкающего пятачка, чтобы выказать истинное неудовольствие, остальные весьма неплохо справлялись с ролью. Чувствуя себя полным идиотом, Рим попятился назад к стулу, уже опёрся ладонью на сидение, готовый присесть, но тут произнесли и его фамилию — и он вновь попал под взгляды озлобленных глаз.

Войдя в кабинет, Рим увидел девушку с йогуртом со спины и отметил про себя, что она зря надела шапку. Она сидела у стола работницы, которая поманила Рима к себе рукой.

— Говорю для вас обоих, — начала она, вскинув от бумаг глаза. — Вам нужна работа, в отличие от этих, — скривилась она и метнула взгляд за дверь, нисколько не опасаясь, что «эти» её услышат, — у вас есть медицинские книжки, стаж. Оба вы живёте рядом с одним магазином. Супермаркет «Вишня» увеличивает помещение, они набирают персонал. А может, и не увеличивают, кто знает. Неважно — заявки есть. Работник зала — кассир. Выкладка товара, замена ценников, товар выгрузить — мальчикам, — сделала акцент она, — продажи. Ну как обычно, понимаете? Заявка вообще одна, но в таких делах обычно путаница, понимаете?

Рим не видел эмоций на лице сидящей девушки — она не повернулась, чтобы посмотреть на соперника.

— Пойдёте на стажировку? Попробовать-то можно сходить — настаивала работница, обращаясь ко мне. — Впрочем, ещё освободилось место сторожа свалки. Могу вас записать и туда.

— Нет, спасибо, работник зала — хорошо, — заторопился Рим, убирая бумажку с адресом магазина, временем и датой стажировки в карман. — Всего доброго.

Девушка выходила следом. Она элегантно встала, накинула сумку на плечо, словно бретельку бюстгальтера, и прошла мимо Рима, даже не взглянув на него. Прошла мимо лиц цвета больничной штукатурки. Прошла мимо своего будущего.

Так считал Рим. Когда оба вышли на улицу, он всё решался подойти к девушке, шёл следом. Но чем дольше собирался с силами, тем сложнее ему казались непроизнесённые слова.

В момент девушка остановилась и чуть повернула голову вбок, словно обнаружила за собой слежку. Рим тоже остановился и стал ждать, пока девушка обернётся и заметит его. Качнувшись на одной ноге, она достала из сумочки пустую коробочку из-под йогурта, запустила ей в стоящую в двух метрах от неё урну и зацокала каблуками по асфальту.

— Отличный бросок, — выдавил из себя Рим, оставаясь на месте.

Не двигаясь, он тянулся за ней взглядом, пока она не скрылась в переулке.

— Интересно, она чувствовала на спине мою ладонь? — подумал Рим. Только сейчас, когда девушка ушла, когда Рим не мог видеть её реальную, он полнее всего увидел её лицо, фигуру, изобразил манеру поведения в голове. В голове она казалась намного привлекательнее, и грудь у неё поднималась выше.

Подойдя к урне, Рим заглянул в неё и сразу испугался, что кто-то на него смотрит. Баночка из-под йогурта выглядывала из самой глубины нежно-розовым полуоткрытым ротиком. Приподняв голову, Рим закрыл глаза и, выдыхая, представил губы девушки, её язык, облизывающий рот. Она широко улыбнулась, показывая жёлтые с чёрными пятнышками сталактиты зубов, и небо мысли почернело. Собираясь взять баночку из-под йогурта из мусорки, Рим, как сахарная сумчатая летяга, вытянул руки, но затем снова прижал их к телу, и крылья за его спиной пропали.

Когда Рим возвращался домой, из темноты воспоминаний пропало лицо девушки, но жёлтые, трещащие по швам зубы светились в пустоте.

— Неужели я не вижу ничего лучшего, и мне хочется этого? — спрашивал Рим сознание.

— Неужели ты думаешь, что можешь получить даже это? — насмехалось оно в ответ.

Глава вторая

Мистер А

— Да здравствует новый день! — послышался властный голос, а за ним почти шёпот раскрывающихся дверец шкафа.

Воздух моментально заполнился запахом полироли для мебели и крема для обуви. Идеально чистые стенки с семью полочками с одной стороны, шесть из которых занимали туфли, седьмую — выходную — топтали кроссовки, что казалось необычным. Люди не привыкли к тому, что самый загадочный человек в городе снимает костюм и выходит на пробежку: если уж ты скрытен — скрывай от всех свои пристрастия.

В огромной корзине стопочками лежали выходные вещи и носки. Всё перпендикулярно, параллельно и под прямым углом. Идеальный порядок без единого преступного пятнышка.

— Да здравствует новый день! — Мистер А всегда произносил эти слова перед вскрытием своей гардеробной — отдавал дань традиции.

Так говорили и его отец, и дед, эквилибрист и художник соответственно, как только открывали глаза. Ни у того, ни у другого большого шкафа не имелось: только каморка с вещами и заплечный мешок. И если деду столетие назад хватало веры в себя и стойкости произносить эти слова каждое утро, внуку, которому жизнь предоставляла куда больше шансов, пренебрегать ритуалом не следовало.

В семь утра створки стеклянного шкафа Мистера А открываются, и начинается его день. День, наполненный смыслом, радостью и долгом. В соседней комнате играют джазовые музыканты с нестареющих пластинок, под бодрые звуки которых Мистер А, в такт покачиваясь, надевает костюм соответственно дню недели, опрыскивается одеколоном соответственно времени года и отправляется в гараж прогревать машину. Ещё с начала осени в сибирских краях выпадает снег. Сперва быстро тающий, он въедается в почву ледяным клином, мороз забирается под куртку, а руки в карманах носят только в перчатках, но, несмотря на «сковывающие» условия погоды, несмотря на то, как Мистер А следил за опрятностью своей одежды, обуви, рабочего стола, кабинета, утреннее время он всегда уделял семье.

— Как настроение, девчата? По лицам видно, что снилось что-то приятное, да? — спросил он у жены с дочкой, ещё толком не проснувшихся.

Девочка четырёх лет, София, что-то пробормотала и покачала головой, будто в трансе. Более бодрая Анна, расчёсывающая дочку, подставила лоб под поцелуй мужа и погладила его плечо.

— Привет, — отозвалась она. — У нас хорошо, но у Марии ночью поднялась температура, и сегодня её не будет.

— Главное, чтобы кто-то вышел вместо неё, остальное неважно, — предостерёг муж и запустил пальцы в волосы дочери, поднимая ладонь вверх — волосы струились и падали на плечи, как макароны.

Софи вскинула руки и вскрикнула, обнимая голову:

— Моя красивенькая причёска!

— Всё в порядке, — показала Анна зеркало, — ты и так красивенькая.

— К четвергу она уже может встать на ноги, — продолжал Мистер А. А если даже и не встанет, то пара банок твоего абрикосового варенья к ужину приведут её в норму. Сегодня нужно попросить выйти Бориса. Ты ему не звонила?

— Он уже согласился, — закончила делать причёску Анна, бросая на плечи дочки хвост, — они ещё ночью договорились. Я узнавала.

— Хорошо, ему нужно больше практики. А ты умница, — он наклонился, поцеловав её в лоб ещё раз, точно попав в свои очертания губ, и Анна почувствовала, как в холодное осеннее утро тепло пробегает по её спине.

Почтение в семье Мистера А воспринималось как должное, но не умаляло значимости царившего в стенах благополучия. Случайному человеку, попавшему в обиталище Мистера А, проведённое отопление показалось бы камином. Внутренности дома в тёплых тонах обивались подушками, как стены карцера, тонули в мягких диванах, как в трясине, однако эффект имели другой. Любой гость, посетитель, клиент, приходя сюда, просились на повторное посещение, потому Анна решила прекратить приём на дому. И хоть за десятки «домашних» приёмов из вещей ничего не пропало, каждый вошедший пытался поглубже просунуть свой нос в щели закрытых дверей, что Анну всегда настораживало.

— Быть замужем за самым загадочным человеком в городе, — считала она, — небезопасно, равно как и самому быть таким человеком.

Мистер А соглашался с осторожностью жены, но мнение имел своё. С юности он привык отдавать, не требуя взамен. Не требовать, чтобы не захотеть получить это назад.

— Моя семья, — считал Мистер А, — должна быть лучшей, иначе зачем она мне нужна?

— Моя семья, — считал Мистер А, — лучшая, поскольку я уверен в каждой её составляющей.

Работа, учёба, внутрисемейные отношения, забота родственников, дружеская поддержка, веяния прогресса, искажение восприятия — он хотел контролировать всё, до чего доставали его руки, и руки его всегда оставались чистыми.

— Каждый в моей семье, включая меня самого, — считал Мистер А, — прекрасен.

С любовью Мистер А относился и к вещам.

— Чистота, — поучал он, — есть осмысленность и катализатор действия, потворствующие мобильности и успеху.

И Мистера А называли успешным человеком.

В семь тридцать ворота его гаража открываются, и автомобиль с четырьмя колечками на капоте с плавным шершавым звуком выкатывается через подъездной дворик, оставляя слева от себя беседку с небольшим фонтаном, справа — цветочный садик и несколько яблонь, ныне закопанные в снегу, за ворота, на проезжую часть, направляясь в место, где Мистер А занимается очисткой души и гигиеной характера — в центр психологической помощи «Терапия души». Именно это место составляет костяк, главную ценность в его жизни. Здание «Души» — храм веры, облегчение покаявшегося человека. Праведное благородное дело, ждущие очередной встречи люди, комфортная успокаивающая обстановка — такие весомые факторы помогают честным людям оставаться в тонусе.

В семь пятьдесят автомобиль Мистера А паркуется у здания второго корпуса клиники, сотрудничающей с центром, совладелец выбирается наружу, в руке дипломат, и устраивает прогулку по прилежащей территории.

Осенью уже падает снег, обмёрзшие деревья похожи на крючковатые пальцы монстров, но Мистер А всё равно считает день очень хорошим. Верхние пуговицы его лёгкого пальто расстёгнуты, но он не чувствует холода. Мистер А чувствует удовольствие от всего, что происходит вокруг. Ему нравится, как задорно бьёт ветер в лицо, нравится, как снег тает на лице и стекает счастливыми каплями вместо слёз, нравится, как он хрустит под ногами, нравится, как выглядят корпуса клиники, в строительство которой он внёс немалый вклад. Эти утренние прогулки расслабляют и насыщают энергией, они дают время подумать над тем, как пройдёт сегодняшний день. Выйдет ли Катя из отпуска? Принесёт ли Сид новые цветы в глиняных горшках? Посоветуется ли Кристина с ним насчёт интерьера своего нового кабинета? Что ждёт его сегодня?

Смерть.

Мужчина с полуоторванной головой на асфальте.

Страдания.

На фоне трупа из горящего дома пытается выбраться облепленный пеплом человек.

Безумие.

Хаотичные движения руками полусгоревшего трупа, пока он не упал окончательно.

Крики ужаса.

Обступившие происшествие люди вздрагивают и пятятся, отчего вопли стоящей на коленях матери с дымящейся простынёй на руках становятся громче.

Хлопья снега падают на трупы, моментально испаряясь. Никто не подойдёт и не проверит пульс у упавшего. Ему уже не помочь. Атмосфера угнетения и ужаса распространяется по воздуху с пеплом от горящего дома, и зеваки отходят всё дальше от огромного костра. Из-за угла выезжает пожарная машина, за ней — скорая, сотрудники выскакивают из машин и спешат на помощь. Мистер А останавливается, широко раскрыв глаза, и на секунду словно цепенеет.

— Господи, что люди сейчас смотрят! — восклицает Мистер А и, бубня под нос, уходит. Он может опоздать, если задержится надолго.

— Зубная паста «Уоллмарт» — выбирают девять из десяти специалистов, — первое, что слышит Мистер А при открытии дверей лифта.

Из кабинета бухгалтера вынесена вся мебель, и на месте столов, стоящих в коридоре, красуется стоматологическое кресло. Человек с камерой машет левой рукой девушке, и та отводит уголок губ немного вправо. В коридоре две человека из съёмочной группы что-то обсуждают и пьют кофе. Мистер А хмурится, но проходит мимо пожелтевших от кофе лиц.

Катастрофа, равно как и съёмки внизу, на территории центра происходили не впервые. Около года назад между главами центра психологической поддержки и местным рекламным агентством было заключено соглашение, согласно которому Мистер А и остальные держатели акций позволяли бесплатно производить съёмки на территории центра. Взамен компания «Эфес» так же бесплатно рекламирует работу центра. На время постройки четвёртого отделения центра психологической поддержки, съёмки не доставляли хлопот: по большей части в готовом крыле снимали медицинский ситком, а в подвале — социальное кино про подростков. Но с началом покрасочных работ задыхающаяся молодёжь вернулась в реальность. Однако рекламщики хорошо выполняли свою работу. О центре психологической поддержки «Терапия души» твердили из каждого утюга, а многие зеваки приходили посмотреть на оборотную сторону кино, часто заглядывая на открытые лекции. Внимания центру уделялось предостаточно, рост продаж услуг успокаивал Мистера А, однако возмущение излишней подвижностью капля за каплей наполняли кашу его терпения. На утреннем собрании он собирался обсудить вопрос прекращения сотрудничества с рекламным агентством. Реклама, так ненавистная лучшей половине его души, приносила необходимую прибыль и популярность. Он не мог не соблюдать условия контракта, и это его коробило, отчего он хмурился и быстро шагал.

После прогулки Мистер А обычно выпивает кофе в компании членов персонала — своих друзей и доверенных лиц. Практически всех он вызволил из различных уголков планеты, из разрушающихся отношений, семей и карьер, собрал, обучил и оставил у себя. К примеру, Грега он вытащил из Техаса, где тот учился на психолога и еле справлялся с расходами на университет в Остине. Мистеру А понравилась гибкость подходов Грега, и при условии, что Грег подучит русский, Мистер А обещал оплатить ему перелёт.

— В нашем деле чаще нужно смотреть не только с двух сторон, но и ещё и чужими глазами, глазами иностранца, который не знает деталей, но понимает суть и правдивость действий. Часто те, кто к нам обращаются, не рассказывают всей правды просто из-за страха, что на них не так посмотрят. Иностранцы, улавливающие правду в складках кожи, будут очень полезны нашей организации, — увещевал друга Мистер А.

Кристину и Сергея он знал с курсов поддержки наркозависимых. Дойдя до шестого шага, Кристина сорвалась, и Мистер А с Сергеем разыскивали её по всему городу, что впоследствии их сблизило. Когда Мистер А пригласил молодожёнов на обучение, они сперва долго отказывались, пока не узнали о психиатрической поддержке для работников.

С Сивиллой Мистер А познакомился у неё дома, куда попал после рок-концерта в Хельсинки, несколько дней жил у неё. Меняя на разбитой её бывшим голове Мистера А повязку, Сивилла влюбилась в него, переехав за ним в Сибирь. Без претензий на отношения Мистер А устроил её на работу. В Сивилле быстро пропал интерес к Мистеру А, но с профессией она угадала. Все, кого Мистер А приглашал к себе на работу, были чем-то обязаны ему и в споре или в конфликте принимали его сторону. В идеальном обществе такие отношения называются командными. В России — кумовством.

Пластиковый стаканчик оставляет след на стойке администратора, и его вытирает жёлтой махровой тряпочкой привлекательная сотрудница, улыбаясь и выгибая, словно кошка, спину.

— Новенькая, — объясняет Грег ахнувшей Сивилле, глядя в спину Мистеру А. — Не знает ещё, что у него только одна любовница — работа.

— Или Анна любовница, — дополняет Сивилла, на что Грег, допив кофе, резко качает головой.

Мистер А поднимается на лифте, входит в конференц-зал, где ему предстоит встретиться с инвесторами и агентами по недвижимости, планирующими строительство четвёртого корпуса клиники. Вопрос этот долгий и затянувшийся: увеличение свободного пространства для новых больных слабо коррелирует с сохранением порядка на территории клиники. Здесь он и решил затронуть тему, которая казалась ему более важной.

— Открытие нового корпуса бессмысленно в отношении оказания помощи обратившимся, — настойчиво поясняет Мистер А. — Для каждого нового больного придётся заимствовать время у старого.

— Мы увеличим количество специалистов, — сухо утверждал слишком молодой паренёк в клетчатом свитере и очках.

— Кем? Ленинским и Сухим? И ими подобными? Я уже говорил, что сам отбираю людей. У других психологов другие подходы к лечению большинства расстройств.

— Искать новые подходы — составляющая нашей работы, — заявил деловой мужчина с розовым галстуком, окидывая взглядом коллег.

— Так вот и ищите другие способы увеличить прибыль, без постройки корпуса, — Мистер А размахивал руками, напоминая разбушевавшегося ребёнка, а не бизнесмена. — Вы хотите простую схему: больше больных — больше прибыли. Но даже если я наберу новых людей и мы расширимся, придётся ужесточать правила порядка. Больше охраны, больше медперсонала. Парк будет кишеть нуждающимися в отдыхе и превратится в “Национальный”. Клиника и центр перестанут быть теми местами, которые посещают, чтобы хорошо провести время, выговориться, получить дельные советы от знающих специалистов. Вы хотите поставить спокойствие на поток. А спокойствие и есть поток, в нём не бывает очередей. Посмотрите, что творится на территории сейчас! Да, мы привлекаем новых клиентов, но со старыми даже из здания теперь нельзя выйти, одни факторы стресса.

— Люди уже занимают очереди, — продолжает очередной деловой мужчина, уже с голубым галстуком, — все хотят здесь лечиться. Давайте ковать железо, пока горячо. Все заинтересованы в увеличении прибыли.

— Когда увеличение прибыли мешает качеству лечения, я выбираю второе, — стучит на последнем слове фразы Мистер А кулаком по столу, и никто отчётливо не слышит, что он выбрал. Несколько секунд в тишине вселяли надежду в одежду.

— Нет ничего плохого в прибыли, — словно детям объяснял Мистер А. — Да, люди в очередях, ну и что? Поток обращающихся нам и так обеспечен. Одни рассказывают вторым, вторые — третьим. Клиентура не иссякает. Доход стабилен. Я вообще хотел сегодня поговорить о том, что пора отказаться о рекламщиков.

«Это абсолютно непродуманное решение», «У нас же контракт», «Я правильно Вас услышал?», «Вы в своём уме?!» — посыпались со всех сторон мнения на Мистера А, как банки с полок в погребе во время землетрясения. Он сразу же замахал руками, заулыбался.

— Ладно-ладно, это спорный вопрос, — уселся Мистер А поудобней. — Давайте обсудим что-нибудь ещё. А когда мы можем расторгнуть договор?

— Почему вы против стационарного отделения в новом корпусе? — вмешался юнец в свитере.

Парнишка лет двадцати — двадцати двух в сером клетчатом свитере очках и прыщах имел жирные прилизанные волосы и ободранные, покусанные, наверняка, кошкой, руки. Синие брюки и кроссовки.

В конференц-зале ненадолго возникла тишина. Галстуки скрипели ладонями по столу, чуть приподняв от недовольства головы. Их подбородки, и так непомерно задранные, поднялись ещё выше, и случайный человек мог бы разглядеть только галстуки, крепко обвязанные на мягких шеях.

— Слушайте, зачем вы его привели? Я же уже тысячу раз рассказывал.

Рука голубого галстука легла свитеру на плечо. Свитер замялся.

— Господи, он сейчас заплачет! — запричитал Мистер А, вставая и подходя к свитеру. Тот отодвинулся на кресле. Мистер А присел на стол рядом с ним. — Объясню для тебя, так уж и быть. Стационар сделает нас похожими на все остальные больницы. А так мы одни с таким способами помощи на рынке услуг. Другие клиники на такие изменения в программе пойти не смогут, даже если захотят. Хотя бы потому что это звучит как бред: люди, страдающие психологическими недугами, приходят в удобное для них время для бесед во время прогулок по парку, ужина или пробежки. Групповая терапия во время игры в настолки, где психолог — твой друг, который даёт медицинские советы. Помощь без лекарств и добавок. Никто не верил в это. Никто и сейчас не верит в это! Но мы существуем! Значит, это не бред, а мечта.

Мистер А поднял руки над головой и встал со стола с явным намерением покинуть конференц-зал.

— Позвольте, Мистер… — вмешался красный галстук, весь разговор не проронивший ни слова.

— Довольно! — Мистер А развернулся и ещё сильнее, чем раньше, и ударил кулаком по столу — стеклянный стол посмотрел на него суровым выражением его лица. — Вы не предлагаете ничего нового, а только давите и давите, ожидая, что я прогнусь. Я уже прогнулся и дал согласие на съёмки. Какой это фильм? Третий, четвёртый? Знаете, грохот электромоторов и рёв бензопил никак не способствует выздоровлению. Я пошёл на уступки, но вы всегда хотите большего! А я хочу просто заниматься своим любимым делом!

Уходя, не поворачиваясь, он добавил:

— И плевать, сколько я буду за это получать.

Запершись в своём кабинете, Мистер А задёрнул жалюзи и достал с полки книгу, которую некогда написал сам. Полуавтобиографичная, она рассказывала о его пути наверх, о его правилах и принципах. «Встань и ползи» рассказывала, пожалуй, только о том, как это вышло у него самого.

Перевернув книгу, Мистер А сел за стол и стал пролистывать страницы. В книге имелось много картинок, на обороте которых Мистер А расписывал красной ручкой новые для себя истины. Помятая, затисканная, книга являлась личной библией для Мистера А, которую он не уставал переписывать. Найдя свободный от записей листок, красивым мелким почерком он отметил:

«Я люблю жизнь. Временами она полнится множеством плохих моментов: драками, ложью, смертью близких, но когда придёт пора с ней расставаться, я, наверное, буду плакать сильнее всех. И уж точно никому не позволю отнять у меня её силой».

Гордый собой, Мистер А поставил книгу назад на полку. Ему очень нравилось двусмысленно выражаться.

Глава третья

Галстуки

— За рубежом ставят импланты в мозг, манипулируют сознанием, разрабатывают искусственный интеллект, а он верит, что люди плачут и им становится легче. Может, это и помогает выбитым из колеи людям, а что делать с теми, у кого диагноз? Фобии, клептомания, сексуальные девиации? ОКР, биполярное расстройство, раздвоение личности? Навязчивые неврозы?

В одном из залов четвёртого корпуса, невзирая на сохнущие от краски стены, проходило совещание между галстуками и одним из главных акционеров «Терапии души». Они расположились за двумя сдвинутыми большими столами, как школьники в столовой, что выглядело особо оскорбительно для человека, зарабатывающего миллион долларов в год. Голубой галстук уже несколько минут жаловался главному акционеру, мужчине лет шестидесяти с золотыми перстнями на скрюченных пальцах.

— Нелепица, — кряхтел в кресле старик. — Ему и тридцати пяти нет, а он уже считает, что умнее других. Шалопай! Я сорок лет в бизнесе! Да я работаю дольше, чем его земля носит. Вот наглец!

— Валерий Иссарионович, что делать-то будем? — спрашивал голубой галстук. — Мы уже всё перепробовали: и денег предлагали, и акции компании по номинальной стоимости, и помощницу ещё одну, и отпуск, — прогибаясь, предлагал голубой галстук.

— Но-о, — остановил его Валерий Иссарионович, — кто смел акции предлагать?

Морщины на его лице так изогнулись, что показались червями, ползающими по подбородку. Мораль гримасы: будь у тебя хоть миллион долларов в год, от червей на подбородке ты не избавишься.

Красный галстук взглянул на голубого, голубой на розового. Розовый, сидящий дальше всех, оказался крайним.

Старик погрозил ему кулаком, и розовый галстук поднялся и опустился по толстой шее, сглатывая слюну.

— Не сметь больше, — пригрозил Валерий Иссарионович, с выражением боли меняя в кресле позу, — у меня на них другие планы. Помощницу! Ну вы придумали. Он же сразу смекнул, что ему казачка засылают.

— Вот мы к вам с разведёнными руками и пришли, Валерий Иссарионович. Он всё гнёт свою линию: ни программу менять не желает, ни планировку здания. И замы все на его стороне, — продолжал голубой.

— Они там все как в секте, — поддакивал розовый. — Мы ему и так и эдак говорили, говорили, что здание под палаты строили, а он зал спортивный хочет и комнаты релаксации.

Старик даже не дослушал розового и обратился к красному, сидящему ближе двух других, отчего розовому стало ещё больше не по себе.

— А ты что предложишь? — спросил старик.

Тот брутально скривил губы и повёл плечом.

— Вы о моих предложениях знаете.

— Нет, с этим повременим, — отстранился, но серьёзно посмотрел на него старик. — Хоть твой вариант мне кажется порой единственным выходом. Мы пока не будем от него отказываться.

Старик положил руку на плечо красного галстука, и тот посмотрел на неё то ли с одобрением, то ли с желанием стряхнуть пыль с пиджака. Валерий Иссарионович перекатил сухой язык во рту.

— А паренёк? — спросил он. — Паренёк ведь ещё не согласился?

Красный галстук отрицательно покачал головой.

— Пока не говорил ему.

— Ну, если скажу, подсобишь.

Красный галстук положительно покачал головой. Старик перекатил язык во рту в другую сторону и потянулся за бутылкой воды в центре стола. Розовый галстук метнулся на помощь: взял бутылку, открутил туго сидящую пробку, закрутил обратно и покатил по столу к старику. Неплотно закрученная пробка оставила на столе несколько капель воды, а когда старик цепкой рукой схватил бутылку, пробка под давлением слетела, и вода залила весь стол. Гневные глаза впились в растерянные зрачки розового галстука.

— Давай, тащи сюда вашего заморыша! — взбесился он. — И тряпку принеси.

Оставшиеся одобрительно посмотрели в сторону начальства, сдерживая кроткую улыбку. Старику передали новую бутылку.

Спустя полчаса метафорическая папка с информацией на Мистера А влетела в свитер, чуть не сбив с него очки.

— То задание, что я тебе дам, — объяснял красный галстук, отчётливо разделяя слова, — может закрепить за тобой место постоянного работника. Не стажёра. Тебе дадут должность младшего руководящего состава, выделят место в зале с остальными сотрудниками, будешь заниматься документацией, договариваться о некоторых поставках. Бумага, краски, какая-то медицинская дрянь. Всё по образцам, ничего сложного. У тебя будет место в штате на полгода раньше, чем планировалось. Понимаешь, как это хорошо?

— Понимаю, — возбуждённо откликнулся свитер. — Что за задание?

У маленького щуплого мальчика в вещах, которые ему выбирала мама, горели щёки — то ли от бега по лестнице, то ли от волнения. Вечером, подняв трубку, он вылетел из-за стола и, на бегу надевая лёгкую куртку, запнулся о костыли матери и забыл зонт. Мокрый, со сдёрнутым в сторону капюшоном, в коричневых клетчатых брюках и грязных кроссовках, он очень внимательно слушал то, что ему говорил высокий широкогрудый мужчина в красном галстуке. Его виски пульсировали уверенностью и менингитом, в ногах бежала наперебой с судорогами кровь. Красному галстуку очень нравилось рвение парня, его рьяное желание помочь.

«Отцы гордятся такими сыновьями, — читалось на его лице, — хотел бы я себе такого».

Однако подобные желания не мешали ему пользоваться парнем, чтобы самому не пачкать руки.

Кончик красного галстука от покачивания на носках поднялся выше, забирая лёгкими воздух.

— Тебе нужно уговорить Мистера А согласиться. Можешь делать что угодно. Злить его, таскаться за ним как собачонка, в окно к нему домой забраться. Не бойся переборщить, мы тебя отмажем. Останется и работа, и учёба. Хватай его за руку. Предлагай что угодно. Кроме акций, окей? — поправился он.

— Но мы уже столько раз пытались.

— И нужно добить. Без этого никак. Кто-то из вас должен выиграть. Либо ты, либо он. Понимаешь меня?

Свитер не ответил. В сердце закралась вина, а глаза под очками сверкнули ненавистью, на секунду закрылись и вновь взглянули на кончик галстука.

— Я постараюсь.

В голове свитера нитью пряжи протянулась мысль о том, что он должен сделать: «Не отставай. Цепляйся. Разбуди в нём зверя».

— Постарайся.

Стряхивая с себя ещё не сошедшую воду, свитер спускался по лестнице к выходу, готовясь околеть в подстерегавшем на улице морозе.

«Не бросай. Заберись к нему в душу. Не упускай его из вида», — тянулась нить.

Маленький хрупкий мальчик уходил в большой мир — точь-в-точь главный герой из аниме про школу, — и в его неровной шаткой походке чувствовалась уверенность.

Глава четвёртая

Рим

«Говорят, на то, как течёт вода и горит огонь, можно смотреть вечно. Не могу согласиться. Когда я наблюдаю текущую из крана воду или неиспользуемую зажжённую газовую конфорку, мне становится неприятно. Хочется выключить, чтобы ограничить потребление.

Хочется спросить: зачем ты это делаешь? Почему не оставишь его в покое?

Красота в самобытности, а приручённый её теряет. Именно поэтому мы умиляемся тиграм в клетках, а не боимся их — тигров настоящих, живых мы никогда и не видели. Удивительно, но чёрный экран телевизора показывает животный мир яснее и правдивее, чем можно увидеть в зоопарке своими глазами. Настоящее — на то и редкое и ценное явление, чтобы не попадаться каждому на глаза. И даже если что-то настоящее в жизни встречается, оно бьёт словно кувалдой по голове. Когда в висках появляется сильная боль, резко начинают болеть глаза и пробиваются капилляры, как корни растений, в белках — скорее всего, ты увидел что-то настоящее. Когда на ногах горят колготки — настоящим огнём — ты стягиваешь их с болью, с ужасом. Когда колготки горят на ком-то другом — неровен час, можно и залюбоваться».

Сделав эту запись в дневнике, Рим с удовольствием оторвался от тетради. В воздухе висела пыль, пробиваемая лучом солнца из-за плохо закрытой шторы. На диване за спиной приятно мурчал кот. Мать ещё не вернулась домой.

«Так в детстве и произошло. Мы с мамой никак не могли разжечь печку и попробовали бензином. Когда передо мной пятилетним горело несколько дециметров пола и занавески, я звал на помощь, кричал, паниковал, пока не увидел маму, пытающуюся стянуть с себя горящие колготки. Я успокоился, когда увидел маму рядом с пылающей печкой, обоями и газетами для розжига. Я следил за ней молча, лишь всхлипывая. Может, я стих из-за её крика «Замолчи!», может, затем, чтобы не отвлекать её внимание. Может, я просто залюбовался. Сейчас уже неважно — ясно одно: уже пятнадцать лет каждый день, когда возвращаюсь домой, я беру бутылёк с меновазином и смазываю ноги маме, зарубцованные, покрытые венозной сеткой.

Когда долгое время проводишь на ногах, особенно в туфлях, вены набухают и ноги с болью отекают.

Каждый день я смазываю их, как шарниры в механизме, и делаю массаж. Я выучил всю ножную карту, все углубления, ранки и больные места. Если меня спросят, как добраться по перекрёсткам шрамов, я разработаю для него пошаговый план.

Раньше смазыванием маминых ног занимался отец, пока не изъявил желания массажировать ноги кому-то ещё. Сейчас этим занимался я, часто задаваясь вопросом: почему? Ей самой неудобно или это наказание за неоказание помощи ей в трудную минуту? Я никогда не спрашивал маму об этом. В нашей семье не принято ворошить прошлое».

Потянувшись, кот встал, поскрёб диван когтями и ушёл орать на кухню, чтобы его покормили. Рим с довольным видом открыл холодильник и удивился, что он набит продуктами. Достал корм для жирного пушистого существа, вылил жидкую смесь ему на тарелку, сам перехватил яблоко и вернулся дописывать навеянные солнцем мысли.

«Каждый день мама спрашивает меня об одном и том же. Она выучила все мои ответы, отговорки, препирания и обещания, и придумать новые для меня всегда проблема. Мы похожи на двух полицейских, каждый из которых считает другого «крысой»: копаем друг под друга, приглядываемся и ждём удобного момента, чтобы напасть. Но, несмотря на это, мы любим друг друга. Печально осознавать, что я знаю не одну пару таких людей.

— Ну как, сынок, нашёл работу? — спрашивает мама, пододвигая подушку под головой.

— Да, сегодня ходил на стажировку, мам, — я опускаю голову ниже, чтобы она не видела мои глаза, и резкий запах меновазина врезается мне в ноздри.

— Хорошо, а то машине резина новая нужна. Неделю уже дырявая стоит. А куда устроился?

В её взгляде уже больше недоверия, чем я заслуживаю, и меня это задевает.

— В магазин, буду продукты по полкам раскладывать, — небрежно бросаю я.

Каждый день мне приходится выходить из дома за час-другой до прихода мамы и возвращаться после неё. Потому она думает, что я хожу искать работу. Нет, я, конечно, хожу за пособием и по разным местам, куда меня точно не возьмут, но делаю это не каждый день.

Вообще-то, я не очень люблю работать. Это не самое приятное занятие на свете. Одно дело — выживая, охотиться на мамонта, сотрудничая с племенем, ориентироваться по звёздам, знать, где и когда собирать съедобные коренья, ягоды, готовить лечебные зелья, строить из веток и камней жилища, дубить шкуры, кочевать с места на место в зависимости от времени года, совсем другое — развозить людей из точки А в точку Б. В одном мире ты каждый день испытываешь сильнейшие притоки агрессии, адреналина, страха, счастья — «крокодилов мозг» работает на полную мощность; в другом тебе нужно уметь пользоваться смартфоном, чтобы проживать свои серые будни. Уметь пользоваться калькулятором. Пользоваться микроволновкой. Пользоваться купонами на скидку в кафе, чтобы не пришлось есть своими ножами и вилками, которые придётся потом мыть. Официант, продавец, таксист — эти профессии даже звучат как оскорбление.

Окончив очередной рабочий день и развернувшись, что ты увидишь? Компьютер? Машину? Кассу? Впустую потраченное время? Если ты не видишь результата своей работы, то для чего она тебе нужна?

Когда работаешь на скотобойне, понимаешь, что сеешь смерть, вдыхаешь аромат только что бившегося сердца.

Когда косишь траву для коров, видишь, как они растут, как отмахивают мух от блестящих чёрных глаз сначала маленькими, а после большими ушами.

Когда сортируешь рыбу по консервным банкам или раскладываешь по полкам товар, наблюдаешь только, как уезжают паллеты с продукцией со склада и прибывает новая рыба, новые товары, которые должны занять свои места.

Процветание сферы услуг убило в человеке тягу к ответственности. К чему напрягаться, если свои заботы можно спихнуть на шофёра, горничную, парикмахера, полицейского, врача, подчинённого или друга? В мире, где у каждого своё узконаправленное предназначение, даже друзья выполняют определённые функции.

Выучись, повзрослей, умри-и-и-и».

Наевшийся кот коснулся ноги Рима, и тот дёрнулся и перепугался. «Ш-ш-ш», — зашипел он на кота, и тот, полуленясь, отбежал на пару метров. Качая усами, он явно выражал недовольство тем, что его не погладили. Рим набрал в лёгкие воздуха и продолжил, перечеркнул предыдущую строчку.

«Выучись, повзрослей, умри — «ешь, пей, молись» нашего времени. Система вузовского обучения направлена на освобождение человека от воздействия слепых сил природы с целью помещения его в клетку социального рабства.

Новый мир обожает мимолётность и зеркала, мельтешащие изображения тебя самого перед носом. Если смотреться в зеркало долго, замечаешь прыщи, сколы, неровности, забитые грязью выбоины, сколы, неотшлифованную поверхность того лица, что покажется чистым вскользь, на бегу. Будто заскочил поглядеться на перекус.

Витрины, прозрачные стены зданий, чёрный блеск смартфона — все они примеряют улучшенные зеркальные отражения тебя самого. Манекены на помостах магазинов отражают на тебе свою одежду, пиццерии усаживают твоё отражение за стол, новый гаджет так непривычно, но приятно оттягивает карман. Посмотри, какие яства на твоём столе, посмотри, как ты шикарно одет, посмотри, в какой квартире ты живёшь! Добро пожаловать в дивный новый мир!

Новый мир приглашает в гости: заходи, присаживайся, снимай обувь, возьми домашние тапочки. Что будешь заказывать? Возьми пробник. Выбирай, я пока принесу закуски. И-и-и… открой, пожалуйста, кошелёк, я посмотрю, сколько у тебя денег.

И еда, и питьё вкусные — ты ведь не знаешь, из чего и как они приготовлены, но, окончив трапезничать, ты останешься на месте. Не сможешь ни встать, ни уйти, потому что тапочки кандалами приковали тебя к полу. Не вздумай заикнуться об уходе, сиди потребляй, иначе стол под твоими локтями с подлокотниками на пиджаке упадёт в бездну. Ты в панике схватишь своё барахло, раскиданное по стремительно удаляющейся скатерти, прижимая его к груди, как подобранного на улице котёнка. Стул тоже исчезнет, а горло обрастёт, словно щетиной, цепью, вытягивающей тебя в струнку к потолку, и сделать ты ничего не сможешь, даже помочь себе освободиться — иначе выронишь барахло.

— Извините, вы что-то хотели? — учтиво улыбнётся менеджер иссушенным в курагу ртом.

— В туалет, — захрипишь ты.

— Конечно-конечно, сейчас попрошу официантку подвести вам катетер. Выберу помоложе, — смеясь, он хлопнет тебя по плечу и удалится, пока у тебя, раскачивающегося на цепи, будет мутнеть в глазах.

Примерно столько мыслей проносится в моей голове, когда мама спрашивает меня о работе.

Вообще-то, я не очень люблю работать, но матери тогда не соврал. Я действительно ходил на собеседование в магазин «Вишня». Главным образом затем, чтобы ещё раз увидеть ту девушку».

В назначенное время Рим прибыл на стажировку и столкнулся с ней, выходившей из-за угла. Она словно ожидала его — не здороваясь, схватила за локоть и потащила за собой. На себя она надела фиолетовую жилетку магазина и кепочку, козырьком назад, скрывающую пучок волос. Точно такую же жилетку она сунула Риму под мышку, и он почувствовал силу в крепких мужских руках девушки.

Рим познакомился с администратором, изучил условия работы и сдался в подчинение одного из кассиров. Кассир выглядел так, будто несколько недель подряд спал на складе между ящиками. Его кожа сливалась с кафельной плиткой у нарезанных сыров.

— Приветдавайрасскажутебекакновенькомувсёвобщихчертахзначитздесь… — Рим настолько скучал, слушая его, что всё пропускал мимо ушей. Он пришёл совершенно за другим. За другой.

Пока кассир мельтешил передо Римом своим дряблым двадцатилетним телом, тот выискивал глазами пышные формы девушки между полок с соком и вафлями и временами кивал. Рим ассоциировал её с яркими упаковками, хоть и не считал, что внутри она окажется простым сахаром. Она должна быть больше, чем просто сахар!

Рим удивился, когда увидел её не у полки с йогуртом — она перебирала товар в морозильнике — и подумал, что её руки пахнут рыбой. Как только кассир отвлёкся на покупателей, Рим проследовал к девушке, перерезая пульсирующую пуповину очереди, и аккуратно положил свою руку на её, держащуюся за холодильник, пока второй она шарила внутри. Удивлённая, она убрала ладонь.

— Ценники пришёл менять, — объяснился он.

— Ага, — недовольно промычала она.

Отведя голову вправо, она поставила на окна глаз решётки, максимально отгородившись от невольного собеседника. Однако Рим продолжил.

— Слушай, я хотел… — сказал он и запнулся, не зная, как лучше выразиться.

— Слушай, я хотел, — обидно передразнила она. — Может, скажешь уже, что ты хотел?

Уверенность куда-то пропала. Всё, что Рим хотел сказать, моментально исчезло из головы, будто он, зверски голодный, внезапно обнаружил, что еда в тарелке закончилась. «Скажи что угодно, — подсказывал разум, — что угодно, только не говори о зубах!»

— Ну? — недовольные полные женщины всегда выглядят угрожающе.

«Не ешь больше тот йогурт — у тебя от него зубы жёлтые». Нет-нет-нет-нет. «Ты не думала поставить скобки?» Нет-нет-нет-нет.

— До скольки ты сегодня работаешь? — выдавил он, закрыв глаза.

Получилось. Она скривилась и окончательно потеряла к собеседнику интерес.

— Мы с тобой сегодня в одно время заканчиваем, если что, — фыркнула она, продолжив перекладывать рыбу. — Но мне не до тебя.

— Я собирался уйти раньше. Что? Грубовато.

Она повернулась к Риму так резко, что тот поднёс руки к лицу, ожидая получить замороженной рыбой. Она устало прикрыла глаза.

— Отвали, ладно? Мне сейчас вообще не до этого. У меня есть проблемы, которые решить могу только я. У меня есть родители, которые нуждаются в моей поддержке. Мои родители небогаты. Вкусно мы кушаем только по праздникам и когда отцу приходят выплаты по инвалидности. У тебя-то с этим проблем нет, — кивнула на мою руку она.

Рим убрал ладонь в карман кофты под фиолетовой жилеткой.

— Он потерял селезёнку, чистую кожу и часть стопы на производстве. Уже четыре года сидит, пытается чем-то заработать. Вяжет чехлы для чайников. Никто так красиво десятью пальцами не свяжет, как он семью.

Рим чуть улыбнулся.

— Только они не нужны никому и почти не продаются.

Рим вновь свёл губы в плотную точку. Следовало разрядить обстановку.

— Мне нужны такие.

— Что? Ты о чём?

— Чехлы на чайники. Я бы мог купить один-другой. Мне нравятся вязаные вещи.

— Какой же ты придурок! Отойди от меня, — оттолкнула она его от себя. — Сделай лучше те полки, пока никто не увидел, что ты ничем не занят. Если меня из-за тебя не возьмут — я тебе врежу.

Вот такой её Рим и запомнил: с поднятой губой и бровью, с омерзением смотревшую на него. Не нежный розовый язык, не вихляния бёдрами, когда смотрел ей вслед, а мерзкое отторгающее лицо. Многие находят красоту даже в женских слезах.

— Я не собираюсь занимать твоё место, если ты об этом, — успокоил, судя по лицу девушки, Рим. — Ты мне понравилась, вот я и пришёл.

Он даже не думал отходить. Но девушка не хотела ни слышать слова, ни интерпретировать действия.

— Тебе разве не нужна работа? — нехотя удивилась девушка, поднимая на Рима глаза.

— У меня есть работа. Даже несколько. Сдаю кровь, семя, макулатуру. Хожу на бесплатные мероприятия, подкормку бездомных. Плюс пособия по безработице, как ты заметила, — Рим волновался, стараясь выпалить всё прежде, чем язык застрянет в горле. — Может быть, сейчас в эксперименте одном поучаствую. Ну, что скажешь?

Она складывала новоприбывшие пачки с замороженной камбалой на дно холодильника и более старую продукцию распределяла сверху. Её руки стали мокрыми и покрылись снегом, но холод на ладонях чувствовал Рим.

— Не амбициозный ты какой-то, — продолжила работать она. — Тебе будто вообще ничего не нужно.

— А что мне, по-твоему, должно быть нужно? — эти слова задели Рима.

— Хорошим человеком быть нужно.

Горькая усмешка появилась на его лице. С ним всегда так происходило, когда он пытался узнать кого-то получше.

— А-а-а, это, типа, животных там защищать? Мусор разделять, батарейки сдавать, да? Одежду в переработку, мясо не есть, на субботниках убираться? — взбесился Рим. — Нужно быть частью чего-то большого и правильного. Нужно быть добрым, хорошим, честным человеком — и, не сомневайся, тебя обязательно нагнут.

— Не согласна, — возразила она.

— Неважно, к чёрту, пошёл я, — развернулся Рим.

— Ага, — одёрнула она, — только жилетку верни. Мне ещё работать здесь.

Рим уходил обиженным и злым. Проигравшим быть всегда неприятно. Так почему он позволил себе проиграть? Почему так легко сдался? Не мог соврать? Не мог притвориться другим человеком? Не мог оправдать ожиданий?

Все бабы твари — всё, о чём ему тогда хотелось думать. Разумом Рим понимал, что неправ. Женщине нужна надёжность, зрелость, тем более такой женщине, как она. Внезапно Рим осознал, что даже не узнал её имени, но не огорчился. Какая разница, если он больше её не увидит.

«Можно было влюбиться, — рассуждал Рим, когда шёл домой. — Наверняка. Или просто захотеть тепла, что куда вероятнее. Наверное, внутри меня сидит маленькое жирное голое существо, похожее на лягушку. Лягушка похотливо облизывается и пускает слюну от вида рекламы с полуобнажёнными девушками и едой. Лягушка дико смеётся в головах весёлых компаний, когда слышит оскорбительные шутки, и стучит своей маленькой болотного цвета лапкой по колену. Порой агрессивное кваканье затмевает разум, и я могу кинуться на кого-то с упрёками, а иногда из глаз привлекательной девушки выглядывает её лягушка, и тогда наши маленькие существа начинают скакать по стенкам черепов как обезумевшие, топча любые попытки здраво мыслить. Это называется любовью — высшей степенью скаканья лягушки в голове».

Маму ответ сына вполне устроил, и она попросила задёрнуть шторы. Она любит ложиться спать сразу после того, как возвращается домой. Вероятно, просыпаясь через час-другой, она забывает о том, как болели её ноги и как прошёл ужасный рабочий день. Возвращаясь домой, она вновь становится человеком с потребностями: потребностью во вкусной еде, в горячей ванне, в музыкальном шоу, отвлекающим её от реальности ежедневного подъёма в шесть двадцать.

Рим практически не видится с матерью, когда она приходит домой. Где-то ему говорили, что когда дети вырастают, так всё и происходит. Когда мама ложится спать, он готовит себе что-нибудь из продуктов, которые она приносит домой, и уходит в свою комнату. В двадцать восемь лет. Завтракает-обедает-ужинает, играет в компьютерные игры и заваливается на кровать. В комнате Рима всегда беспорядок. В голове Рима всегда бардак. В жизни Рима бедлам. Закрывая глаза, Рим пытается заснуть.

Ночь — пора размышлений, шабаша и ведьм. Волшебное время, готовое раздавить тебя своим существом. Многотонным прессом тело прижимают к кровати, и оно мнётся до натяжения матраса, до хруста костей, до лопнувших в глазах капилляров. Машины, что там, цистерны крови выруливают через узкие закрытые дворы, и сердце пытается всасывать мягкую тестоподобную субстанцию. Лёгкие забывают, как работает поступательное движение; кистями и стопами можно сбить температуру, избавиться от пульсирующей вены на лбу.

— Извините, у вас нет холодного пива?

— Дайте мне это, я подержу его в руках.

Пресс опускается сантиметр за сантиметром, и из матраса выскакивают пружины. Копчиком, локтями, шестью из семи позвонков шеи ты касаешься пола, глаза чуть приоткрыты, не в силах моргать. Ножки кровати отлетают и со звоном пронзают окно. Туман повышенной влажности застилает тот обозримый участок, что остаётся наблюдать ещё пару секунд. Нос вваливается в череп, хрящ, виляя, легонько касается коры мозга. И когда вот-вот должен погаснуть последний свет — огонёк сигары в переполненной ванне глаз, — пресс замирает. Пресс останавливается; в поршень, толкающий его сверху, перестаёт поступать энергия от заглушённого мотора, и вся эта тяжесть продолжает сдавливать тело на четверти вдоха. В таком положении Риму предстоит провести несколько часов до утра.

Приятно познакомиться, меня зовут Рим!

Сил едва хватает на один звонок.

— Здравствуйте, я звоню по поводу исследования нарушений сна. Я заполнил вашу анкету, когда можно прийти на собеседование?

Глава пятая

Мистер А

— И она ещё смотрит на меня таким взглядом. Ждёт, что я отвечу! А музыка орёт, и осёл носится по магазину с забором на шее! — перегнувшись через стол, рассказывал Мистер А. Все засмеялись, кроме Анны, залившейся румянцем. Альберт даже подавился вином и облил рубашку. Тут заулыбалась и Анна. — А я ни черта не понимаю! Тяжёлая музыка не предназначена для размышления, она же к действию побуждает.

Альберт, светловолосый рыжеусый штатный психолог «Души» и по совместительству муж Марии, пытался не разогнать пятно от красного вина по белой рубашке, но получалось плохо.

Мария, женщина требовательная, но всегда на всякий случай добавлявшая «спасибо» или «пожалуйста», смотрела на суженого с более нежным, чем обычно, взглядом без толики презрения. За широким столом, укрытым рядом блюд, рядом с поставленными на пол грязными тарелками сидели наискосок пары: Мария — Альберт, Мистер А — Анна, мужчина с женщиной рядом. Такое расположение гостей непросвещённым непривычно: привычно, когда люди хотят парами жаться друг к дружке, чувствовать опорное плечо. Но в этой кампании присутствующие садились так только по инициативе Альберта, не терпящего пристального ухода за собой как за ребёнком. Уже больше года соблюдался этот обычай после случая, когда вспыльчивый мужчина резко вскочил со стула, зазвенев падающими со стола приборами оттого, что жена положила ему в тарелку салат. Опомнившись, Альберт сделал вид, что пошёл за тарелкой с хлебом, стоящей на кухне, заменил приборы и вернулся к трапезе, но от натренированных психологических глаз сей инцидент укрыться не мог. Мария, женщина вдохновляющая, но равнодушная, провела воспитательную работу с мужем на тему недопустимого поведения, но Альберт вступил с ней в горячий спор, в процессе которого жена познакомила со стеной восемь разноцветных плоских тарелок, а муж поставил летящей микроволновкой после предложения жены жирную точку. Ещё раз всё обговорив, молодожёны пообещали друг другу больше никогда не ссориться, а разбитую микроволновку и осколки разместили как памятник в гараже. С тех пор пары садились наискосок.

Ужин семьями, как считал Мистер А, единственный плюс четверга и его приятное завершение. Друзья, которых Мистер А знал не первый год, всегда радовались, принимая у себя гостей. Дважды в месяц — взрослые занятые люди прекрасно понимают причины развлечений по расписанию — проходили званые ужины в гостях у Марии и Альберта, самых близких для Мистера А и Анны людей центра. Уже около двух лет пары встречались в кафе, боулинге, сауне или ещё где-то, но никогда в доме Мистера А. Появление там часто сопровождалось неудобствами: у ворот появлялись журналисты, дожидающиеся окончания ужина, чтобы выманить побольше правды у развязанных языков.

«Кто такой Мистер А?»

«Назовите его настоящее имя».

«Откуда у него поместье, дача и несколько машин класса люкс?»

«Можно ли взглянуть на доходы компании?»

«Чем занимаются в «Терапии души»?»

— Журналисты не любят, когда с ними не бывают откровенны, — заявляли они Мистеру А. — «Терапия души» — популярная организация в городе, чуть ли не единственное интересное место. О «Душе» всё равно будут писать, хотите вы того или нет.

Одни издания помещали центр в чёрный список, другие — в первые ряды. Это обстоятельство говорило о ещё одном плюсе рекламного агентства, которое Мистер А вынуждал себя терпеть.

— Тайны должны оставаться тайнами, — объяснялся он насчёт своего псевдонима.

Почему же в действительности Мистер А не открывал своей истинной сущности? Тяжёлое прошлое? Нежелательные родственники? Проблемы с законом? Однажды один из главных его поборников, журналист Роман Галл, выпустил огромный детальный анализ работы, жизни и образа Мистера А, заявляя, что пока некто — Никто, у него есть имя, и это имя стоит денег. На статью Мистер А дал комментарий: «Довольно убедительно».

Команда создания центра психологической поддержки «Падший грех» приятно проводила время в столовой, пока дети, по дочке с каждой стороны — Зои, недавно усыновлённая Альбертом и Марией восьмилетняя девочка, и Софи, — играли наверху. Анна, Мария, Альберт и Мистер А болтали о вечной молодости, воспоминаниях и красоте, иначе говоря, обо всём том, что постепенно уходило из жизни каждого человека. Мария, провалявшись пару дней в кровати, почувствовала себя лучше, как и любая взрослая деловая женщина, и в четверг вышла на работу, а вечером устроила пир. Анна, как обычно, обходилась соком: она не особо любила вкус алкоголя, и поэтому, возвращаясь домой, могла сесть за руль. В вечера четверга все забывали о проблемах пациентов и старались просто веселиться.

В кармане Мистера А завибрировал телефон, который он, даже не взглянув, отключил. Горел ли его дом, требовался ли срочный совет секретарше, звонил ли это инвестор, сорящий деньгами, — Мистера А это не волновало. Эффективность в общении с людьми он ценил выше телефонных звонков.

— Занимайтесь всегда чем-то одним, — часто повторял он на лекциях. — И мыслями, и телом будьте либо с семьёй, либо на работе, либо в постели с любимым человеком. Мужчины поймут: нельзя принимать вызов от жены, если сидишь в баре с друзьями.

Этим и прочими принципами Мистер А пытался пользоваться в жизни, обычно весьма успешно. Но человек в доспехах всё же человек, а не скала, и часто он не может контролировать свои мысли, которыми Мистер А внезапно унёсся куда-то вдаль, на оборотную сторону спектра внимания, оставив друзьям лишь своё жующее тело.

— Мари, просто превосходный салат! Даже на больную голову ты приготовила здоровую пищу, да простят мне нелепый каламбур. Как ваша дочка? — сменил тему Мистер А.

И погрузился в себя.

Пока Анна развивала разговор, Мистер А, чуть наклоняясь над столом, смотрел на себя со стороны. Вино в бокале и хлеб перед ним на тарелке символизировали первичные человеческие потребности, и Мистер А чувствовал, что в его жизни мало вина. Глядя на отражение в бокале, он видел стареющий, запахнутый в пальто с воротником знак вопроса, скрюченный за столом, и всё дальше отъезжал объективом камеры от грязных тарелок, дома, улицы, города. Чем дальше он отъезжал, тем чернее становилась ночь, а окон сверкающих домов становилось всё меньше, и в итоге он оказался в пустоте, чистой и необъятной. Пустая ячейка в голове. Ситуация без действующих лиц. Ненаписанная история. Необставленная обстановка. Способность, неподвластная женскому мозгу, — не думать ни о чём: глядя в стену, уходя в пустоту. Женщина же всегда уходит к кому-то.

Может, то был стоп-кадр или вырезанная фотокарточка отрезка времени, одна из многих в фолиантах памяти, которые через много лет он отряхнёт от пыли, и на погнувшихся выцветших краях покажется сединная мудрость печального осознания того, что казалось правильным давным-давно. А может, ему просто наскучил разговор присутствующих.

Четверо друзей работали и отдыхали совместно уже несколько лет, потому темы для бесед часто повторялись. Альберт, присоединившийся последним, часто задавал тон беседе. Сминая скатерть водружённым на стол локтем, он потирал усы, будто снимал пенку с молока, и рассказывал какой-нибудь ужасный случай из своего прошлого пожарного.

— Дверь мы ломать не стали — полезли через окно, — делился тридцатилетний Альберт, кряхтя, как старик. — Я по лестнице ползу, с квартиры дым — маску надел сразу, воздух подал — и внутрь. А не видно ни черта, я сразу дверь нашим открыл. Дым выгнали — и картина такая: диван старый, пропитанный кошачьей мочой, хм, да, не к столу сказано... тлеет, в коридоре баба лежит гниёт, и весь дом кошаками усыпан. Как потом соседи рассказали, баба эта ненормальная, муж помер, котов штук двадцать в доме держала, всю зарплату на них тратила, все ругались. Короче, спать она легла, бычок в диване задымился и тлел, пока кошаки бегали — воздух искали. Она проснулась потом в тумане, пошла дверь открывать и не дошла — три шага до двери было. Э-э-э, котов там было! Охапками в мешок засовывали. Во дура!

Такие истории слушали только с удивлёнными глазами, активно жующим ртом и периодическими возгласами «Ох!»

— А вот ещё история, — продолжал, подбоченившись, Альберт, довольный тем, как много ему уделяют внимания. — Мужик столько мусора в дома скопил, что...

Женщины заинтересовались, но не Мистер А. Он лишь делал вид, что слушает, делал вид, что жуёт, что его интересует монолог друга.

«Парадоксально, — думал он. — Но перед тем как слушать советы, нужно всё решить самому».

Восемь лет назад Мистер А ещё не был таким известным медийным незнакомцем, но уже подумывал вернуться в жизнь под другим именем. Стремление покинуть прошлое, уйти от грязной юности идеальным кусочком плавленого сыра наслаивалось на желание жить. Светлое будущее во все стороны протягивало лучики фотоэлементов. Мистер А понимал, что нужно срочно выбираться из болота, в котором он жил, причём дёрнуть придётся с силой, чтобы самого себя вытянуть за руку. В грязи остаются только старые ботинки. Гнусная болотная мошка нацелила свой путь на звёзды.

Посетитель притонов и сходок алкоголиков, он вдруг почувствовал боль внутри. Но заболела не печень. Человек стремится к совершенству, а Мистеру А, ещё очень редко использовавшему это имя, предстояло сперва стать человеком. С болью, с мясом, как зазубренный рыболовный крючок из пальца, он вырвался из своего окружения и устроился разнорабочим в одну благотворительную организацию. Чувствуя, как работа делает из обезьяны человека, а тяжёлая работа — сверхмутанта, Мистер А сразу отверг самые высокооплачиваемые варианты в пользу здоровья. Поэтому он занимался лёгким, нужным, но изнурительным и монотонным трудом. Он кормил бездомных, разбирал и перевозил палатки, отмывал посуду, раздавал листовки и подметал улицы. Сначала отказ от преследующих его старых привычек, слабостей, друзей давался ему тяжело, но со временем друзья превращались в приятелей, те, в свою очередь, становились знакомыми, которых сперва хочется видеть, а потом — нет.

В какой-то момент Мистер А обнаружил, что в благотворительности не столько благородства, сколько эгоизма. Продукты выглядели будто объедки, посуда ломалась в руках от большей, чем норма, порции — контроль расходов на стадии производства, — но люди искренне благодарили работников. Время от времени. А получать благодарность всегда приятно.

Там же Мистер А познакомился с будущей женой Анной и с Марией. Устроившись в благотворительную организацию, девушки ждали приключений и благородства, но работа оказалась иной, нежели казалась со стороны. И как любые женщины, не нашедшие того, чего желали в реальном мире, они нашли это в мужчине. В Мистере А. Уже будучи в браке, Анна не раз вспоминала, как нравились ей те ночные прогулки втроём после трудного рабочего дня, когда усталости не остаётся оттого, что разговариваешь обо всём на свете, будто превращаешься в ребёнка, который познаёт мир. А по приезде домой выключаешься, как только голова касается подушки. Она называла те времена волшебными.

Но, несмотря на романтичность тех времён, тройка ненадолго в них задержалась. Во время проведения рейда по выявлению нарушений правил ухода за неимущими, проходящего в другой области, Мария подала просьбу о проведении внеплановой проверки. Когда проверяющие посетили благотворительную организацию, серьёзных нарушений оказалось предостаточно. К примеру, слишком большие производственные издержки оставались в просторных карманах начальства, поэтому на месте закрывшейся компании появилась идея основать новую. Мария, по сути, расчистила место для постройки, и ей предложили место секретаря. Мистеру А, работавшему одно время с суицидниками, предложили пройти восьмимесячные курсы психолога. По просьбе Марии предложили и Анне.

С помощью сдерживаемого упорства, бережливости и спокойствия тройка смогла отучиться на психологических курсах и начать успешно работать в новой благотворительной организации, продвигаясь по карьерной лестнице. Но Мистера А интересовал рост больше других.

— Когда успешно меняешься в лучшую сторону, остановиться уже сложно, — говорил он.

Как только организация получила инвестирование, начав строительство нового здания, Мистер А, нещадно отдавая то малое, что нажил, скупал права на владение компанией. Он продал машину, аудиосистему, ноутбук, старые вещи, ел дважды в день, но продолжал скупать акции, как только приходила заработная плата.

Через два года он владел уже пятнадцатью процентами и однажды зашёл с папкой в кабинет директора. Мистер А предложил вынести все койки, расформировав стационар. Предложил заниматься только психологической поддержкой, не выписывая рецептов. Терапия в разговорной форме, встречи с пациентами вне помещения клиники, лечение депрессии личными встречами в неформальной обстановке. По сути, он предложил персоналу стать для каждого больного другом-психологом, с которым можно сходить в кино, в парк или в музей.

После предоставления полного плана программы и нескольких месяцев ярких споров Мистеру А поручили переквалифицировать персонал в соответствии с утверждённым планом. Правительству идея, выдвинутая на конкурс инноваций, понравилась, и организация получила грант. С тех пор Мистер А часто присутствовал в кабинете директора.

Отзывы о клинике улучшились, желающих облегчить психологические проблемы становилось всё больше. На деньги гранта открыли новое отделение и закупили мебель, цветы и инвентарь в оформленный спортзал.

То были золотые времена для Мистера А. Он обучал сотрудников, обклеивал помещение спортзала после работы и писал книгу, ставшую финальным аккордом успеха, — «Встань и ползи». Стандартная книга-мотиватор об идее, перевернувшей его жизнь, но книга ещё сильнее сплотила Мистера А, Анну и Марию, помогавших ему с редактурой. Книга, словно ориентир, вела его за собой, заставляя вспоминать, откуда он пришёл и чем занимался. И как приятно самосовершенствоваться. Он ковал железо, пока оно было горячим, пока в городе говорили о перевороте в области психологической помощи.

Как только Мистер А получил первую прибыль с книги, он сделал Анне предложение. Уже человек, живший в пустой съёмной комнате, горящий мечтой, рвущийся с необыкновенной энергией вперёд, нашёл много плюсов в том, чтобы переехать в квартиру побольше. Анна всегда находила ему место у себя, однако не торопилась с предложением съехаться: в её системе ценностей жена должна переезжать к мужу. И всё же она любила его. И потому сказала «да».

Любимая женщина, отличная работа, в которой ныне он уже был на тридцать пять процентов боссом, приятный, дружный коллектив — Мистер А мог бы вспоминать о лучших годах своей жизни, но в голове его висела пустота, растущая из-за отсутствия перемен. Он понимал, что лучше ему уже не стать.

Легко самосовершенствоваться, когда твоя одежда в грязи, когда ты живёшь на улице и допиваешь слюни из пивных бутылок. Легко меняться в лучшую сторону, когда у тебя есть лишний вес или вредные привычки. Но работать над вниманием, учиться концентрации, учиться слушать и любить людей, с которыми приходится иметь дело, куда сложнее. Тут всё не так очевидно и стоит больших нервов. Порой, чтобы их успокоить, приходится тянуться к бутылке.

Непьющая Анна везла мужа домой, а он всё так же висел в пустоте, не разговаривая, не размышляя, не засыпая. Ему просто хотелось повисеть в своей голове ещё чуть-чуть.

Глава шестая

Анна

Анна везла мужа с дочерью по пустынным ночным улицам, подсвеченных фонарями. Фары освещали дорогу, мокрую из-за дождя, а по крыше неприятно стучал град. Анне совсем не нравилась такая погода: день снег, день дождь. Уже к утру лужи могли с лёгкостью застыть. В зеркало заднего вида она видела, как София, положив голову отцу на колени, спала и как муж скользил взглядом сквозь затемнённое стекло, машинально поглаживая дочь рукой по волосам. Именно мужа, не дочь, Анна представила маленьким мальчиком, заснувшим за просмотром фильма, которого переносят в кроватку на руках. Именно о нём она подумала, как о скучающем на уроке школьнике, глядящем в окно. Несмотря на несколько лет брака, она всё ещё любила его, что бывает нечасто.

Анна ещё видела в муже немногословного интересного мужчину, за которого вышла. Она чувствовала, как он терял страсть, становился всё более холодным, более мрачным и скучным.

— Помнишь, каким он был раньше? — жаловалась Анна Марии. — Озорной, ненасытный, такой яркий. Не помню, чтобы сейчас он бывал таким. Он мил со мной, но совсем не так, как раньше. Как будто морщины выдавливают из него всю радость жизни. Знаешь что? Иногда мне кажется, что познакомься мы сейчас, он бы выбрал тебя.

Мария многозначительно скривила губы и соскребла засохшее пятнышко кетчупа на столе в кафе.

— Всё может быть.

Анну такой ответ не успокаивал. Она хотела продолжать любить мужа взаимно.

Между ними ещё было что-то, но, безусловно, что-то было между ними. Словно два мешка картошки, они тучно, грузно молчали, шурша полипропиленом.

Анна тоже размышляла. О том, что ей делать с Фёдором, который снова избил свою жену, о том, кому отдать собаку соседки Лии на время её поездки во Францию, о том, что дома ляжет в тёплую кровать. Но в первую очередь она всегда думала о муже. О дочери. Анна относилась к тому виду женщин, которые умели любить. Чувственная, внимательная, тактичная, она никогда не оставалась холодной к чужим проблемам, умела распознавать полутона и виды любви, а также отмечала, когда от неё хотели что-либо скрыть. Ей нравилась философия мужа, его загадочность, стремление скрыть свою сущность, которую лишь они двое считали за игру.

— У любого хорошего мужчины должны быть свои секреты, — любила повторять репортёрам Анна на вопросы о её муже, — а у идеального просто обязана быть тайна.

Тайна на двоих, которую у них получается сохранять. Тайна же в ответ сохраняла их любовь. Любовь, забота о близких, толерантность, сила — Анна особо ценила в муже те качества, которыми обладала сама.

— Наши ссоры никогда не оканчивались драками, а драки — убийствами, — также любила повторять Анна. — Это всё, что я могу сказать Вам о нашей семье.

И если корреспондент улыбался, Анна улыбалась тоже.

Муж отдалялся от Анны, и она списывала холод на кризис среднего возраста. Когда мужчина на высокой скорости достигает больших успехов, ему нужно обернуться, чтобы рассмотреть следы от шин. В таких случаях жена не должна оставлять мужа вне себя и себя вне его. Оттого что он уделял ей меньше внимания, чем раньше, она явственнее видела морщины на своём лице, потому прибегала к хитростям.

Анна знала, что отвезёт мужа домой, успокоит нервы, сделает массаж ног, головы, которую положит себе на колени, и лишь завтра займётся своим самочувствием. Завтра она выберется на пляж, где ветер будет шептать ей на ушко, и пробудет несколько часов в прекрасной обстановке — в одиночестве.

Где-то далеко, в туманной реальности, словно по предварительному заказу, жужжат стрекозы и порхают бабочки перед прислонившейся к решётчатому забору Анной. Откуда-то издалека до неё доносится тихая, яркая музыка, ближе — крики детей, играющих во что-то увлекательное, ближе — шум волн, ближе — умиротворение и спокойствие.

Всем нужен отдых.

Одиночество.

Покой.

Тёплое солнце согревает лицо, тёплые квадратики забора — спину. Словно кошка, Анна греется на солнце и вспоминает самые прекрасные, самые привлекательные моменты своей молодости. Она вспоминает, как дарила шутливые подарки подругам на дни рождения: тёплые носки летом, пачку пельменей, пучок укропа и щавеля, перевязанный красной ленточкой. Вспоминает, как посоветовала купить книгу, впоследствии ставшую любимой, как смотрела с отцом и братом комедии восьмидесятых и девяностых. Как любила мужа. Она добродушно, мило улыбается, глядя внутрь себя.

Задёрнутые шторы, горячий чай с пряниками и сушками, надетыми на пальцы, шершавый ковёр, греющий живот кот, добрые, родные люди. Отец постоянно машет ступнями и чешется. Эмоциональный брат плачет, если концовка трогательная, а она отворачивается, чтобы не смущать его.

«Сейчас их нет рядом, — думает Анна, — но в сердце теплится надежда, что все события повторятся. Я так давно не виделась с семьёй, так давно не чувствовала НАСТОЯЩЕГО тепла в своей, что прихожу погреться сюда, к решётчатому забору на пристани. Здесь так волшебно! Здесь я могу остаться наедине со своими сокровищами, жадно перебирать воспоминания, мысли, пересыпать в руках золотые монеты былого счастья, пропуская сквозь пальцы жизненную нить!»

Будучи молодой, Анна хотела дарить себя людям, путешествовать, создать крепкую семью и греться у семейного камина. Почти всё ей удалось, но камин еле горел и часто тух от дыхания столь огромного числа обогреваемых, от пациентов, приятелей, коллег и друзей, а искренней доброты или жара или даже разогревающих напитков ни у жены для мужа, ни у мужа для жены не хватало, и только решётчатый забор хорошо нагревался под солнцем.

Анна знала, что после времени, проведённого наедине с собой у моря, она приедет домой и сварит мужу суп, приготовит вкусный ужин. Будет с любовью смотреть, как он деликатно ест при ней, хотя он деликатно ест и без неё, улыбаться и, обхватывая локти, вспоминать прогретые металлические квадратики на спине. Благодаря им она будет тепла и нежна.

И все будут довольны. Только сейчас ей нужно отвести мужа и дочку домой. Алюминиевая проволока — отличный материал для скрепления семейных уз.

Но разве Анна могла предположить, что её семейное счастье, которое она держала в руках, которое ждало её дома, которое спало на заднем сидении автомобиля, может вдребезги разбиться о стену непоколебимой решимости выскочившего навстречу машине хлипкого тела, страдающего близорукостью.

— Какого ***** ***?! — заорала Анна, выскочив из машины, чуть ли не хватая пешехода за грудки. — Ой, вы не ушиблись?

— Нет, всё в порядке, спасибо, — поторопился нормализовать ситуацию свитер.

— Тогда позвольте спросить: какого ****** в рот *** Вы выскакиваете перед машиной?! В такой темноте ***** не видно!

— Мне нужно поговорить с Мистером А. Простите, а как Вы его называете?

У Анны сам по себе открылся рот — реакция на неслыханную дерзость. В шикарном облегающем красном платье под светом воротного фонаря и дождём она зашлась смехом. Согнувшись к асфальту, она напоминала закопанную в землю раскрашенную шину. Очкарик в свитере потянул руку, чтобы коснуться её плеча, но Анна резко выпрямилась и выбросила кулак в центр лица свитера. Мистер А выскочил из машины.

Несмотря на хлынувшую из носа кровь, свитер сперва принялся протирать от красных капель очки. Впрыснутый в мозг и на кофту адреналин резко повысил температуру тела, от стремительного перепада которой свитер задрожал и стал походить на обиженного мальчика. Анна прыгала по асфальту, сжимала и трясла руку, рассыпаясь в проклятиях.

— Дорогая, ты в порядке? — взволновался Мистер А, обнимая жену и рассматривая её руку.

— Мои пальцы, — выла Анна, — мои бедные пальцы! Не дай бог, я сломала ногти, урод!

— Ладно, я с ним разберусь, — успокоил её муж. — Садись в машину. Погоди. Пошевели рукой. Машину завести сможешь? Отлично. Я открою ворота. Он журналист, да?

— Урод, — насупила она губы и положила больную руку мужу на щёку, чтобы тот не мог её отбросить. — Не ругайся!

— Да как на тебя ругаться! — улыбнулся муж только правой стороной лица. — Ты, когда злая, ещё милее. Ну, давай, заводи.

Мистер А открыл ворота, впустил машину, глядя на прижавшую к стеклу нос-пятачок дочь Софи, закрыл одну створку и только потом подошёл к свитеру.

— Вы уж извините мою жену, — улыбался он в обе стороны, — Вы её очень напугали. Что Вы хотели? Интервью? Подожди-ка, я Вас знаю.

— Я пришёл по поводу открытия стационара, — затараторил свитер, чувствуя превосходство в виде текущей по горлу крови. — Новое отделение, своё здание, повышенные выплаты всему персоналу — что угодно. Послушайте…

— Ах, вот откуда я тебя помню, — скривился Мистер А. — И ради этого ты меня караулил? Мог бы позвонить, услышать отказ и не тратить времени. Хотя... Подожди-ка!

На лице Мистера А засияла догадка «меня провели», и он вновь улыбнулся уголком рта.

— О-о, а ты молодец, — похвалил он свитер. — Получается, я тебе должен. Хорошо, давай поговорим, но не сейчас. На улице дождь и вообще ночь. Я пьян. Завтра. Во время обеда. Поднимись в приёмную в половину… м-м-м... второго, и я к тебе выйду, куда-нибудь сходим. Только подготовься как следует, ок? Я, если что, не намерен уступать. Окей?

— Да, конечно, — заторопился очкарик, протягивая руку.

Мистер А взглянул на ладонь и отошёл за створку ворот.

— У тебя рука в крови, — и, развернувшись, ушёл.

— Извините, — смутился очкарик, глядя ему вслед.

Промокший, избитый, оскорблённый и униженный, он шагал к автобусной остановке и улыбался. Тоже одной стороной.

Глава седьмая

Альберт, Мария и Зои

— Как же ты красива в этом приглушённом свете! — восхищался Альберт, раздевая жену глазами. Чёрное облегающее платье выше колен, туфли на высоком каблуке, сверкающие заколки в причёске — её приятно даже описывать, не то что разглядывать. Не то что любить.

Игриво покачиваясь, Мария столкнула свой бокал с бокалом мужа и с праздничной радостью допила вино. Мария положила палец на пятно на рубашке Альберта и с цоканьем покачала головой. Альберт вытащил из вазы с цветами астру, обломал ей стебель и вставил жене в волосы. Несмотря на величину цветка, он гармонично подошёл к её волосам. Несмотря на неповоротливую мужеподобность, жест Альберта получился органичным и милым. В глазах жены бутылкой алкоголя сверкнула страсть. Как минимум дважды в месяц, по четвергам, супруги особенно любили друг друга.

Он поцеловал её, и она улыбнулась широкой белоснежной улыбкой. Мария взяла его за руку и повела за собой в спальню. Алкоголь и общение в хорошей компании всегда добавляет человеку немного озорства.

Вслед за уходящими в дождь гостями из атмосферы дружеской откровенности выветривалась дружба, и обстановка в доме медленно приобретала свой обычный запах. Альберт и Мария убрали со стола, намочили жирную посуду и губы в поцелуе, вытирая друг о друга влажные ладони. Вода притягивает воду. Метод инжекции.

Когда Альберт бросил Марию на кровать, она на секунду представила себя двенадцатилетней маленькой девочкой, скачущей на бабушкиной перине, хоть и метила в возраст двадцатилетней отвязной рок-н-рольщицы. На самом деле Мария представала взрослой двадцатидевятилетней женщиной с почками, не одобряющими падения на кровать с полуметровой высоты. Уголки её приоткрытого рта успели чуть дрогнуть от звука, изданного кроватью, прежде чем Мария провалилась во мрак.

Восьмилетняя Зои уже сорок минут как спала.

Они долго обнимались, а потом Мария взяла с тумбочки пачку сигарет. Альберт, почуявший высшее наслаждение, скривился. Он не терпел сигаретного дыма, особенно в постели, но не стал возникать: аромат прекрасного вечера ещё висел в воздухе.

— Только не открывай окно, иначе продует, — предупредил Альберт, опасаясь за атмосферу, в которой видел жену нимфой. — Потом проветрим.

— Ты сегодня такой заботливый, — поблагодарила, затягиваясь, Мария.

— Как и всегда, — напомнил муж, наблюдая, как увядает красота жены.

Мария поцеловала Альберта в рыжие усы, и тот почувствовал пепел на своих губах.

— Пойду проведаю Зои — и в душ. Не скучай, — сообщил он, вставая, и лицо жены приобрело стандартный мрачный оттенок.

Докурив первую сигарету, она подожгла вторую, сразу же брезгливо затушив, и пододвинула к себе ноутбук. Намерение отправить приложения к данным отчёта налоговой своей подчинённой пересиливало желание откинуться на подушку. Раз уж выдалась свободная минутка, почему бы не заняться делом?

Лунный свет падал на лицо Марии, и в нём она казалась особенно красивой. Сказочно красивой. Но лунный свет не всегда пробивал сигаретный дым.

Мария знала о своей красоте и порой задавалась вопросом: почему Мистер А не выбрал её тогда? Ровное округлое лицо, сверкающие голубые глаза, изящный носик и аккуратный маленький рот. Фигура модели. Никто не мог назвать Марию стандартной, в ней имелась «изюминка»: ямочки на щеках и невероятно мягкие бронзового цвета волосы до середины спины. Мария любила мужа, но чисто женский интерес подталкивал её к этому вопросу. Почему?

Мария знала о своей красоте и ужасно гордилась ей. В детстве, пока она ещё этого не осознала, её мать говорила: «У тебя прекрасная внешность, золотце, но пока ты сама себя не полюбишь, ни один мужчина на тебя не взглянет». Взрослея, девочка начала понимать, насколько важно для неё мужское внимание.

Потому она очень полюбила себя.

Мария считала себя трудолюбивой женщиной. Чтобы не оказаться узником красоты, как её мать, практически всю жизнь проводившая в стенах дома, она не хотела дарить себя гостям. Отбросив подростковые мечты стать моделью, она принялась заниматься другим со свойственной ей долей уверенности. Мария не желала, чтобы её везде пропускали за «красивые глазки», и, как деловая женщина, всегда шла вперёд, желательно, по головам. Мать, суровая одинокая женщина, не позволяла ей помогать нести пакеты из магазина до дома, а как дочь подросла — не помогала нести ей.

От мойщицы посуды до старшего администратора и аналитика центра. От первого до последнего шага она сама, без чьей-либо помощи, прошла эту лестницу.

Но это не означало, что она уже оказалась наверху. Не означало, что она устала. Это означало лишь то, что она натренировала мышцы ног и может идти быстрее.

Мария не считала себя счастливой женщиной.

— Счастье, любовь с первого взгляда, свобода — мечты идеалистов, не больше, — говорила она. — У нормальных людей есть хорошо спланированная приличная жизнь и внимание человека, которому на тебя не всё равно.

— Что толку мечтать о том, чего нет? — десять лет назад говорила ей мать. — Напредставляешь себе, потом разочаруешься. Мы с тобой в реальном мире живём. Пользоваться надо тем, что находится у тебя под рукой.

— Я знала одну парочку, — продолжала Мария рассуждения матери спустя годы, — которые познакомились в Интернете и четыре года писали друг другу письма. Так и не встретились ни разу, всё время что-то мешало. Потом девчонка умерла — у неё какие-то проблемы со здоровьем были, — а парень спился и повесился. Знаю, что нельзя так говорить, но они придурки. Могли бы найти себе кого поближе и жили бы не тужили счастливо. Ну, хорошо.

Альберта, спокойного и надёжного мужчину, она нашла по тому же принципу. Бывший госслужащий, крепкий ответственный мужчина идеально дополнял целеустремлённую, интеллигентную женщину, хоть у них часто не совпадали интересы и мнения, к примеру, насчёт усыновления детей.

Через приоткрытую дверь комнаты Альберт видел, как спит его усыновлённая дочь. Крепко обняв игрушку, собаку с висячими ушами и заросшими глазами, Зои казалась беззащитной и напуганной, но веки её не дрожали, и лицо казалось умиротворённым. Прошло уже полмесяца, а она так и не привыкла к взявшей её семье, чуралась и папы, и мамы. Называла их по именам. Это беспокоило Альберта. Он считал себя хорошим мужем, и, соответственно, хотел стать хорошим отцом.

Зои, бледная кареглазая восьмилетняя девочка, до сих пор носила вещи, выданные ей в детском доме, играла со своими игрушками, неохотно принимая новые. Зажатая и скрытная девочка, в которой Альберт души не чаял.

Альберт мечтал об отцовстве. Его семья состояла из прекрасной мамы и прекрасного папы. Семья без ссор и дешёвых истерик. Но собственные попытки Альберта построить счастье не увенчались успехом. Однажды он женился. В юности, работая пожарным, он познакомился с внучкой старушки, которую спускал с пятого этажа до скорой. Такая процедура называется «помощь населению», и робкая восемнадцатилетняя девчонка помогла Альберту, войдя в его жизнь. Застенчивая, хрупкая, она обнимала руками его голову, наполненную огнём. Она успокаивала его после смены, выступала персональным психологом его души.

В голове Альберта навеки остался кадр поездки в метро. В переполненном вагоне она уступила ему, возвращающему с суток, место, склоняясь над его огромной фигурой. Прижавшись красной испачканной головой к её груди, он плакал, жуя, как корова, её белую блузку. Два часа назад на его руках задохнулся ребёнок в задымлённом детском саду. Ситуация выглядела настолько трогательной, что даже окружающие их люди в вагоне не строили презрительных гримас. Спустя две недели после сцены в метро они расстались. Навсегда. Его первая жена погибла в автокатастрофе, а ещё через месяц Альберт ушёл из пожарной охраны. Но он по-прежнему обожал детей, хотел своих, хоть его и мучил страх взять в руки то, что абсолютно беззащитно. Альберт уговорил Марию удочерить девочку из приюта. После долгих рассуждений, разъяснений и приготовлений они приняли решение.

Альберт помнил, как они с женой несколько дней наблюдали за группой играющих детей. Помнил, как они взяли Зои прогуляться в парке. Помнил, как она покорила его.

Несмотря на смертельную бледность, девочка светилась, словно солнце среди голых костлявых камней Стоунхенджа, отбрасывающих длинные крючковатые тени. Она брала будущих родителей за руки, ела сахарную вату, плавала на лодке по озеру, даже смеялась. Но когда Альберт и Мария оформили документы и стали папой и мамой, девочку будто подменили: она больше не улыбалась и не смеялась. Мария предположила, что Зои запугали воспитатели вести себя вынужденно весело, чтобы понравиться новым родителям.

«Или, — предполагала Мария, — она потеряла шанс вернуться, если не получится».

Когда Зои вошла в их дом, Мария не особо поладила с ней и, как показалось Альберту, не предпринимала ярых попыток сойтись с приёмной дочерью. Однако Альберт не отступал. Он продолжал окружать девочку заботой и вниманием. Под маской отчуждения он видел совершенно другую девочку.

Она показалась ему маленьким раннеутренним солнышком для мёрзнущего охотника позагорать, тянущего свои окоченевшие руки и подставляющего гусиную кожу груди под нежное, ещё такое невинное и несмелое тепло её души. Как аромат первого испечённого хлеба после зимы, как кошка, переступающая порог, Зои плавно, осторожно втекла в обиталище его небесной частицы, сияя большими карими глазами. Мягкие маленькие руки, не приученные к труду, аккуратно подстриженные ногти, параллельно заплетённые косички, улыбка зубами — дожидающаяся родителей опрятность могла прикрыть, но не прогнать и отпустить искренность веснушчатых щёк и пляшущих пальцев в сандалиях. Альберт сразу проникся к девочке и полюбил её переменчивый характер.

Улыбнувшись, он мысленно поцеловал лоб Зои и чуть прикрыл дверь, так, чтобы она не проснулась от света из коридора и чтобы ночные монстры её не беспокоили. Отправляясь в душ, он осознавал, как ему повезло. Любимая жена, дочь, работа. Всё это он когда-то имел, потерял и теперь обретал вновь. Склонив голову набок, вытянув руки вперёд, безволосая, с облезлым черепом его первая жена держала за руку трёхлетнего ребёнка с затянутым дымкой лицом и звала Альберта к себе. Они стояли в серой увядающей траве, но вокруг благоухали розы. Ребёнок чуть покачивался из стороны в сторону, а его мать улыбалась Альберту белоснежными зубами. Альберт ёжился, но тоже улыбался.

«Скоро они перестанут меня преследовать, — успокаивал он себя. — Совсем скоро».

Глава восьмая

Рим

— Когда тебе предлагают восемьдесят тысяч за то, чтобы ты ел и спал, ты недолго думаешь, ага?

— Я фмогу купить фебе новый компьютеы.

— На кое-что нужно.

— В жизни шанс нужно ловить, сечёшь? Сегодня здесь, завтра там. Хватай пирог, пока на тарелке ещё что-то осталось.

Проводя время в любимой очереди в центре по изучению депривации сна, Рим выслушивал разговоры присутствующих. Перепачканные пыльным уличным мнением, как он думал о них, люди общались так, будто пытались уличить других в большей глупости, чем совершали сами. Студенты, девушки, мужики — люди разного помола, но всех их объединяла жажда денег. Жажда власти, жажда лишнего, жажда зрелищ — такая жажда не имеет ничего общего с жаждой хлеба. Каждый интересовался, зачем сюда пришёл другой.

— Я сейчас временно безработный, а тут таки-и-ие зарплаты. Всем восемьдесят предлагали?

— Мама говоыыт, что иф меня ничего не выйдет. Вот я и хочу фаааботать денег.

— Зачем-то пришла.

— Да я так, по делам ездил, тут рядом оказался. А что?

Отгородившись от обсуждения книгой, Рим закрыл ею лицо. Он не желал видеть уродливую бородавку на шее высокомерной девушки — у него создавалось ощущение, что у девушки росла вторая голова. Один из присутствующих заметил ладонь Рима.

— Эй, парень, а что у тебя с рукой?

«Вот чёрт, — подумал он, — опять забыл перчатки надеть».

— Ты поэтому здесь? На нормальную работу не берут? — продолжал донимать его любопытный мужчина.

— Да, — соврал Рим, переводя тему. — Кто-нибудь уже сюда приходил? Чего вообще ждать?

— Да, — начал один, — но меня через три дня домой отправили. Я в тестах наврал, что у меня ровный график сна, и вылезло потом. Аванс оставили.

— А я, — продолжил шепелявый, — фнаю людей, котоыые пыоходили. Говоыят, фны фнилифь ужафные.

— Я вообще не в курсе, — злилась блондинка с бородавкой, сжимая в руках сумку. — Чего вы ко мне прикопались?!

— Как и ты, парнишка, — похлопал Рима по плечу последний, — я тут в первый раз.

Над дверью загорелась лампа, вошла блондинка и через несколько минут выскочила в слезах, не реагируя на оклики очередных.

— Чего это она?

Присутствующие несколько секунд смотрели вслед девушке, потом пожали плечами и все одновременно потеряли к ней интерес. Из кабинета окликнули Рима, и тот, чувствуя неловкость, встал. Все очередные обратили на него внимание.

— Я, вообще-то, раньше пришёл, э? — возмутился один из мужчин, и Риму стало не по себе. Рим поспешил войти в кабинет, пока мужчина не опередил его, но не почувствовал победы. В завораживающе белом коридоре сидели люди, хоть и незнакомые, а заходя в кабинет, Рим ощутил себя ребёнком, раздевающимся перед хирургом.

Белобородый доктор в белом халате с прозрачными непроницаемыми глазами посмотрел на Рима, приглашая сесть. У него были идеально чистые руки врача и заваленный бумагами стол. На цепочке мирно покачивались очки.

— Во сколько ложитесь спать? — с порога спросил доктор Рима, не переставая писать.

— Ближе к одиннадцати, — соврал Рим, заглядывая в бесконечные справочники по психиатрии на полках. «Психиатрия. Руководство для врачей и студентов», «Клиническая психиатрия», «Лекции по общей психопатологии», «Шизофрения», «Учение о галлюцинациях» В. А. Гиляровский. Среди научной литературы как-то затесалась детская книжка «Чёрная курица, или Подземные жители». Смутно припомнив содержание, Рим почувствовал страх.

— Просыпаетесь во сколько? — спрашивал доктор, перелистывая страницу.

— Около семи, — вновь соврал Рим, чувствуя покалывающий тело холодок, — будильник на 7:15 и 7:20.

Рим сделал вывод, что в кабинете холодно, и потому у доктора побелевшие костяшки пальцев. Оглядываясь, он видел, что весь кабинет заставлен шкафами с макулатурой, один даже загораживает окно. И ни одного медицинского предмета. Даже стетоскопа нет.

— Рука спать не мешает? Давно пальца лишились? — доктор поднял на пациента глаза, надел очки и потянулся через стол. — Дайте мне руку.

Рим послушно отдал доктору четыре пальца своей искалеченной руки, напоминавшие ему корн-доги.

— Нет, не мешает. Два года назад на предприятии потерял. Болит, только если что-то кислое попадёт. Лимонный сок, к примеру, — растерявшись, отвечал Рим, не помня, что вытаскивал руку из кармана.

— Ладно, нормально, — прокряхтел доктор, но Рим уже понял, что только в очках он похож на старика. — Ты подходишь. Если согласен, я тебе дам ознакомиться с документами на подпись, и завтра... завтра сможем приступить.

Через час с четвертью Рим заходил в свой подъезд, ещё не понимая, стоило ему радоваться и огорчаться. Он получил работу, но грусть, сводя брови, напоминала какую. Входя в квартиру, Рим хотел только одного: чтобы мама спала и не пришлось бы отвечать за извечный вопрос.

Свет в зале горел. Раскладной стол стоял посреди комнаты, на нём скатерть, на ней салаты, горячее, бутылка вина. От стульев, приставленных к столу, кружками на полу падала тень. В проходе появилась мама в платье и бусах.

— А вот и сына пришёл, — заметалась она, переминаясь перед ним с ноги на ногу. — Раздевайся, купайся и проходи к столу. Я курицу через полчаса допеку.

— Ого. А что у нас за праздник, мам? — спросил сын, представляя, как мама с больными ногами двигает неудобный стол, как тащит покупки из магазина, — в горле застрял ком.

— Да просто захотелось посидеть. Ты же на работу устроился. Нужно отметить.

Рим задумался, к чему такая щедрость со стороны матери, но ему стало стыдно размышлять о причине неловкости, с которой она говорила. Она нервничала либо из-за помпезности события — семья редко что-то отмечала, — либо из-за своего наряда. Когда ради тебя наряжается только мама, это странно для вас обоих.

Рим отправился в душ, не желая возвращаться к столу. Не желал выбираться из-под струй воды, чтобы смотреть маме в глаза. Не желал её обманывать. Голова Рима наводнялась проблемами, и ему не удавалось их смыть.

«Она — всё для меня, мой единственный родной человек, нить Ариадны, ведущая в нормальный мир. Почему я не могу быть для неё нормальным сыном?»

Рим плакал под душем и старался об этом сразу же забыть. Старался выдавить слёзы, показаться жалким, чтобы его погладили по голове, и в то же время ненавидел себя за свою жалость. Сжимая в остервенении губы, он поворачивал кран, увеличивая поток пропускаемой горячей воды. Медленно-медленно Рим обдавал плечи и спину всё большей и большей температурой воды, отчего на теле оставались красные полосы. От головы валил пар, воздух впитывал туман, Рим от злости сжимал зубы и кулаки. Ещё немного, и он бы перекрыл воду, упал бы на дно ванной, где, сжавшись клубком, трогал бы обожжённую кожу. Но что-то велело ему выстоять, вернуться в комнату и сказать матери всё как есть.

Прошла вечность, прежде чем Рим предстал перед зеркалом. Пунцовый, как вишня, с длинными красными линиями, тянущимися от груди до живота, он натянул футболку на обожжённое, исходящее паром тело и вышел из парной.

Заскочив в свою комнату переодеться, Рим обратил внимание на то, что у него в гостях побывала мама.

Чтобы сын больше не ловил её за чтением своей почты, мать перестала убирать его комнату, зато всегда задвигала кресло перед компьютером в свойственной только ей манере. Проверив историю браузера, Рим в этом убедился. Последними запросами в гугле никак не могли быть «vixen gjhyj», «ч-фке» и все соцсети. Часто он не обращал на это внимание, но в тот день внутренности, подобно коже, в нём вскипели, желудочный сок, испаряясь, стал выходить изо рта. Когда люди волнуются, у них плохо пахнет изо рта.

Мама вынесла курицу на подносе, поставив в центр стола.

— Как всегда поделим: мне крылья и ножки, тебе — всё остальное, — застенчиво улыбалась мама, пытаясь создать атмосферу праздника.

Намереваясь заглушить позывы желудка, сын с энтузиазмом наложил в тарелку гору салата и, не глядя матери в глаза, уверенно объявил:

— Я завтра уеду. Записался на одно исследование по изучению сна. Четыре недели буду ночевать в клинике.

Поставив перед лицом заслон, мама невозмутимо продолжала раскладывать салфетки и хлеб.

— А работа в магазине?

— Я решил там не оставаться, — холодно объявил Рим. И, секунду подумав, добил: — За исследование получу немалую сумму и куплю тебе принтер к ноутбуку, чтобы ты больше не пользовалась моим компьютером.

Произнося последнюю фразу, Рим дважды запнулся и покраснел. Камень стены маминого лица треснул, и сын запомнил её гневный взгляд. Чтобы не потеряться под ним, он демонстративно оторвал у курицы ножку и положил в тарелку.

Мама развернулась и с полупустой тарелкой ушла в свою комнату, страшно хлопнув дверью. Ножка курицы, которую Рим оторвал, обдала его пальцы паром, и от боли он прикусил губу. Яркий свет зала давил на него, потому он тоже ушёл ужинать в свою комнату.

Позже, через несколько часов, проведённых в Интернете, Рим положил голову на подушку и стал слушать, как мама уносит из зала салаты, моет посуду и двигает на место злополучный стол — до случая, когда сын с матерью снова попробуют собраться в семью. Закрывая глаза, Рим чувствовал тонущую в желудочном соке совесть.

Часть 2

Часть вторая

Глава первая

Свитер и Мистер А

— Проблема нашего общества в том, что мы всех судим по поступкам. Нам не так важно, почему человек что-то делает, что он об этом думает, мы ценим само действие. Но действие не имеет значения, если переменная остаётся неизвестной, в таком случае результат — не более, чем условность.

Мистер А, развалившись в кресле, едва показывал голову из-за рабочего стола, рассматривая висевший на стене портрет. Девушка в белой рубашке на голое тело, поджав под себя ноги, из-под упавших на лицо волос, смотрела с картины на Мистера А в ответ. Падавший из окна за его спиной утренний свет заставлял сидящего напротив журналиста щуриться.

— Можете привести пример? Я, признаться, слегка запутался, — попросил журналист, перелистывая страницу блокнота. Часто записи для людей этой профессии оставались лишь профессиональной привычкой, поскольку на столе между собеседниками лежал диктофон.

— Легко. Мы видим людей, помогающих нищим или старикам, уважаем их, но не подозреваем, что у них на уме, — размахивал рукой Мистер А. — Может, эта помощь выставляется напоказ? Или она оказывается на спор? Может, у человека, уделяющего огромное количество времени матери, имеется детская травма, и, возвращаясь домой, он избивает себя плетью?

На последнем слове свободной от действий рукой Мистер А запустил в картину дротик, попав девушке в полуприкрытую грудь. Журналист обернулся, обнажая перед собеседником съехавшую вбок макушку парика. Работа с людьми часто гарантирует потерю нервных и волосяных волокон.

Глядя на старомодный коричневый пиджак в клеточку журналиста, Мистер А крепко сжал зубы, будто отхлебнул из стакана виски.

— Э-э-эм... Но людям нуждающимся в любом случае становится легче, — возразил журналист, поправляя очки. — Если человек, простите, хвалится тем, что делает, он всё же ценней для общества, чем тот, кто не делает ничего.

— Прошу, не будьте ребёнком, — подорвался на кресле Мистер А, будто пилот истребителя. — Альтруизм — тот же вид эгоизма. Дарить ведь приятно. Просто у кого-то эта потребность — потребность отдавать, получая духовную отдачу, — выше, чем у других. Мы всегда всё делаем во имя себя.

Принявшись расхаживать по кабинету, он подошёл к окну, приложил к стеклу ладонь, отнял, оставляя отпечаток, и стал разглядывать свои пальцы. Мистер А услышал, как журналист сделал пометку в блокноте.

— И что же нам тогда остаётся? Сидеть сложа руки и рассуждать?

— Многим бы это пошло на пользу.

— Извините, Мистер А, — налился уверенностью журналист, вытягиваясь по струнке, — но я с Вами в корне не согласен. Вы, простите меня, занимаетесь софистикой. Вы не предлагаете подумать перед действиями, Вы предлагаете вообще от них отказаться.

— Именно так.

На фоне возмущённого журналиста с желтеющим от старости и особенностей работы лицом добродушно улыбающийся Мистер А выглядел победителем. Со стороны располосованный костюм журналиста походил на клоунский. В сочетании со шляпой такой человек станет похож на мафиози из ситкома про полицию. Мужчина в парике настолько возмутился, что когда секретарь принесла собеседникам чай, буркнул что-то вроде благодарности себе под нос, даже не взглянув на неё.

— Бред. Бред, да и только, — жёстко высказался журналист, просеивая, как карты, страницы блокнота. — И как Вы прикажете об этом писать?

— Как посчитаете нужным, милый друг. Неужели Вы с начала нашего знакомства не успели выучить мой характер? И-и… ещё... — попросил Мистер А, присаживаясь обратно в кресло, — не передадите ли мне сахар? Лана всегда приносит несладкий чай.

— Пожалуйста, — отмахнулся собеседник.

Мистер А насыпал две ложечки белых гранул в ярко-коричневую жидкость, размешал и переставил чашку чая на противоположную сторону стола, придвинув к себе другую.

— Угощайтесь.

— Вы не будете? — удивился журналист.

— Милый друг, — заулыбался во все зубы Мистер А, — Вы же прекрасно знаете, что мне сладкое нельзя. Вы же сами сегодня спрашивали, что за аппарат у меня на руке. Полчаса назад я Вам рассказывал, что у меня недавно был приступ из-за переизбытка сахара в крови, помните?

Журналист вмиг покраснел и вжал голову в плечи так, что могло показаться, будто его шея — это труба, которая всасывала голову внутрь тела. Улыбающемуся Мистеру А казалось, что он не выспался и слишком бурно реагировал на всё происходящее.

— Помню, — буркнул он. — Прошу прощения.

— А если бы Вы вспомнили сразу, подумали перед тем, как протягивать мне сахарницу, то эта беседа не выглядела бы как покушение. Эх, похоже, что все журналисты хотят моей смерти!

Последнюю фразу Мистер А бросил с такой интонацией, словно попытки журналистов не стоили и ломаного гроша.

— Должен признать, что это было неожиданно хорошо, — фыркнул мужчина в парике, делая новые пометки. — Вы не будете против, если я отмечу у себя этот манёвр?

— Нисколько. Люблю дарить бесплатное.

Мистер А, довольный своей игрой, отпил чай из чашки. Другой рукой он щёлкнул кнопкой диктофона, останавливая запись.

— Почему тебе не нравится у нас? — спросил он, перегибаясь через стол. — Я уже столько раз звал тебя к себе. Будешь не только рассказывать о проблемах, но и помогать их решать. Тебе ведь это важно?

Резкий переход на «ты» совсем не смутил журналиста, напротив, раскрепостил, и у того сразу спала краска с лица.

— Кажется, мы только что говорили об обратном.

— Индивидуальный подход, — показал ладони Мистер А, отстраняясь. — Я ценю своих сотрудников.

— А когда набираешь новых, всегда предлагаешь им себя убить? — улыбнулся журналист. Мистер А улыбнулся в ответ, и по нарастающей они расхохотались.

— Предлагаю только самым достойным, — вставил Мистер А. — Ладно, не давлю. Что там у тебя по вопросам осталось? Давай закончим побыстрей, у меня встреча во время обеда.

— Хорошо.

— Давай, тогда включаю, — сообщил Мистер А, щёлкая по кнопке диктофона.

Ближе к обеду Мистер А вышел из кабинета, пожимая руку журналисту и учтиво улыбаясь. Потрясая прилипшей от возбуждения к телу рубашкой, он быстрым шагом поспешил в туалет, мимоходом хлопнув по плечу сидящему на диванчике свитеру.

— Ну, пойдём, расскажешь, что вы ещё выдумали.

Спустя полчаса Мистер А и свитер выбрались из такси возле одного из баров, находящихся в центре города. Попытки заговорить о деле в такси, по пути следования к машине, даже в туалете Мистером А пресекались, и он переводил тему, интересуясь жизнью и самочувствием собеседника. Мистер А даже спросил, как его зовут. Собеседника звали Денис.

Свитер по имени Денис оделся в белую рубашку и серые брюки, накинул сверху тёмную куртку и шапку. Мистер А приехал в рабочем костюме, только добавил шляпу, но, несмотря на его явное непопадание в стиль одежды, мёрзнущий на улице охранник недовольным взглядом посмотрел только на Дениса.

Безымянный бар с большой вывеской «Deutschland» над стойкой представлял собой довольно людное место для обеденного перерыва. За столиками люди ели бургеры и картошку, запивая пивом, но основная масса разместилась под гирляндами у стойки на табуретах.

Мистер А выбрал столик в углу, стилизованный под место для поцелуев, или освещение там отсутствовало по какой-либо другой причине. Выхватив у одной из официанток меню, он развалился на стуле и громко выпустил из лёгких воздух. Свитер Денис аккуратно поместил куртку на спинку стула.

— Мы будем разговаривать здесь? — неловко изумился Денис. — Здесь же невозможно вести дела.

Мистер А оскалился так, что свитеру стало не по себе. Мистер А выглядел так, словно ему снесли половину черепа выстрелом из ружья. Часть его лица и улыбки скрывала дымящаяся темнота, остальные зубы почернели от пороха.

— Почему бы и нет? Давай просто расслабимся и поговорим об общих вещах. Обстановка располагает.

Свитер скривил мину и положил руки на стол ладонями вниз. Ладони прилипли к пропитанной пивом столешнице. Так руки кладут либо те, кто много чего пережил, либо те, кто этого пережить боятся.

— Тебе, похоже, тут не нравится, — проявил участие Мистер А, наблюдая, как свитер от сжимающих его грязных рук атмосферы начинает колоться. — Видишь ли, СМИ негодуют, что обо мне ничего не известно. Как может тот, кому мы доверяем своё психическое здоровье, ничего не рассказывать о себе? Они ищут меня на банкетах фармацевтических компаний, в психиатрических лечебницах, в церквях. Никто и не предполагает, что я могу ходить в подобные заведения.

— А Вы не боитесь, что я теперь могу раскрыть всем это место? Вас будут караулить здесь репортёры, — сделал выпад Денис, набираясь смелости. Он не был доволен выбором места для разговора, но темнота бара уместно скрывала красноту его шеи.

— О чём ты, я первый раз в этом баре! — расхохотался Мистер А. — Аха-ха-ха! Посмотри, разве эти люди могут стать моими друзьями?

Свитер огляделся. Две пары приличных людей, несколько студентов, молодые алкаши. В противоположном углу бара располагались даже три байкера с бородами и банданами — байкеры двадцать первого века уже не кажутся такими бравыми парнями.

— Я пришёл посмотреть, как люди избавляются от стресса. Каждые несколько лет, даже месяцев, что-то меняется. За всем и не уследишь. И-и-и, — он несколько раз стукнул по столу кулаком, подзывая к себе официантку, витиевато ей поклонился, — иди сюда, милая. Два тёмного крепкого, ноль пять водки, сухарей, и-и-и... есть у вас колбаски? Маленькие и свежие? Мы подождём.

— Да, есть, сейчас всё принесу, — без какого-либо отвращения сообщила официантка. — Колбаски минут через пятнадцать. Вам что-нибудь?

— Газировки? — мешкая, спросил свитер, оттягивая ворот рубашки.

Официантка удалилась, а Мистер А посмотрел ей вслед, словно завсегдатай баров.

— Вы зря столько заказали, я не пить пришёл... — не успел закончить Денис, как Мистер А его перебил.

— Посмотри на этих парней, — указал он «рогаткой» на большую кампанию парней, увлечённых беседой, — они даже вслед девчонке не посмотрели. Что у них на уме? Кстати, какие нынче интересы у молодёжи?

Свитер не хотел отвечать, многозначительно дёрнув плечами.

— Молчишь, не знаешь! — воскликнул Мистер А, размахивая руками. — Решительней нужно быть! И думай, если успеваешь. Твоя проблема в том, что ты не умеешь их решать. Ты не втираешься в доверие, не ищешь компромисс. Чего ты ждёшь от меня? Что я на всё соглашусь, увидев тебя второй, — указал он пальцем на Дениса, — третий раз в жизни? Пока ты ещё ничего не сделал, чтобы меня переубедить.

Тирада Мистера А закончилась, поскольку девушка принесла к столу алкоголь.

— Спасибо, милая, — облобызал он официанту глазами с ног до головы и обратился к свитеру: — Что ты так на меня смотришь? Я ни разу жене не изменял.

— Мистер А, за дополнительную ответственность Вы получите прибавку к зарплате почти в полтора раза, — задыхаясь от напора вынужденной уверенности, выпалил свитер.

— Я же держатель акций, приятель, — мило улыбнулся Мистер А, как мать ребёнку. — Сначала вы попросите меня субсидировать постройку, отделку нового отделения, а потом из моего же кармана будете его обеспечивать.

— Для развития всегда нужны инвестиции…

— Нет-нет, определённо нет, — решительно отрезал, опрокидывая в себя большую часть бокала, Мистер А. — С этим закончили. Я не соглашусь. И не нужно бороться за моё согласие, я не старшекурсница на физмате. Когда за тебя борются, это не всегда возбуждает. Когда за тебя борются, это не всегда воодушевляет. Когда друзья перегораживают дорогу полицейской машине, везущей тебя в участок, — это одно. А когда начальник упрашивает тебя выйти в нерабочий день — это совсем другое. Борьба — это не всегда благородно, чинно и чисто. Не всегда романтично. Но всегда интересно.

Свитер потёр шею и опрокинул рюмку в стакан с пивом. Пока он пил, Мистер А как зачарованный смотрел на пену в опустошающемся стакане. Поставив на стол полупустой стакан, Денис расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Что у Вас на руке? — попробовал завести разговор на отвлечённую тему Денис.

— О, а ведь точно, — спохватился Мистер А, отдирая от руки глюкометр и бросая его в стакан с пивом. — Аха-ха-ха, столько раз проворачивал трюк с ним — ни разу не помогло. Пора менять методы подхода к людям.

— Мы можем предложить творческий отпуск на полгода, — продолжал Денис, — придумаете себе новую программу работы с людьми.

— Нет-нет, рано, — остановил его Мистер А. — Давай поболтаем. Расскажи какую-нибудь историю. Зачем? Ты спрашиваешь, зачем я рассказываю все эти истории? Тяжёлое детство, нищета, смерти друзей, психологические проблемы. Зачем выворачиваюсь наружу? Ты ведь в курсе, что все эти истории правда? Пациенты видят, что я выжил, и даже больше. Я живу дальше. Это мотивирует каждого из них на что-то подобное. А ты предлагаешь мне отказаться от личной философии, от воплощённой мечты ради денег и даже не стараешься понять меня? А почему я должен понимать тебя? Извините, можно ещё пива, пожалуйста.

Официантка принесла колбаски и ещё пива, забирая с недоумевающим видом стакан с глюкометром, пока собеседники молча уминали порцию колбасок. Денис опрокинул ещё рюмку и небрежно смахнул прилизанную причёску на лоб. Вероятно, он хотел сойти за своего, но все его движения выглядели домашними и уж больно цивильными.

— Окей, — начал он. — М-м-мой брат, кровный, м-м-м... двоюродный брат… приехал погостить к бабушке. У него была своя семья, короче, и бабушка дала распоряжение заколоть свинью, чтобы завернуть половину, килограмм шестьдесят, в тряпку и положить брату в машину. Колоть свинью должен был брат.

Я позвал посмотреть, как будут колоть свинью, друга. Он никогда такого не видел, и я тоже, только курицам голову один раз рубил. Друг жил с дедушкой и бабушкой в другой стороне деревни. Выпившему брату я представил своего друга, и тот даже не спросил его имени. Мой друг носился по всему двору, кувыркался в траве, забавлялся, а я всё боялся, что придёт наш деревенский вампир: один мужик ходил по дворам с кружкой, когда кололи скотину, набирал в неё дымящуюся кровь, что стекала с чье... чьего-нибудь горла, и выпивал залпом. А потом ходил по дороге наискосок, как пьяный. Я его ужасно боялся и всегда прятался, когда видел. Но тогда он не пришёл. А вот друг, который мне нравился, показал мне совсе-е-ем другую свою личину...

Брат привязал свинью за задние ноги к сараю и принёс шило. Мы с другом стояли рядом и наблюдали. Переставляли ноги от возбуждения, грызли губы в ожидании. А потом оба увидели, как брат проткнул шею свиньи шилом. Я ужасно испугался того, как она визжит и дрыгает ногами. Она ужасно визжала, и я закрывал лицо руками. Это вообще странно — видеть контролируемую смерть, особенно в детстве.

Пьяный брат смеялся и показывал на умирающее животное, мол, смотрите, смотрите, как забавно она трясётся. Больной урод! Мой друг сначала замер, а потом стал медленно подходить к свинье с удивлёнными глазами. Казалось, он хотел её погладить, а брат отстранил его, гогоча.

— Ты чего, приятель, она же дохнет. Мы наделаем из неё котлет и мяса нажарим.

Мой друг отошёл и, чуть погодя, улыбнулся.

— Я люблю котлеты.

Мне стало жутко, а брат со смеху покатился. Он сходил в сарай и принёс горелку, чтобы опаливать животное.

— Тогда давай начнём жарить, — продолжал он хохотать. — Держи, сейчас я покажу тебе, как этим пользоваться.

Я молча стоял в стороне и наблюдал за тем, как пьяный брат крутит колёсико напора огня в руках моего друга, которому это явно нравилось. Они казались мне сумасшедшими, и я им так и орал, а ещё мне казалось, что они руки себе сожгут. Свинья перестала дёргаться и лежала смирно.

— Подходи ближе, прижарь ей пузо, — улыбаясь, командовал брат и, видимо, вспо... вспомнил про меня. Резко ко мне повернулся и спросил: — Или сначала ты хочешь?

— Нет, — я покачал головой, и огонь коснулся свиного брюха.

Я никогда не слышал крика пронзительнее и жалостнее. Да, в детстве трава зеленее, но, мне кажется, никто в мире не смог бы закричать так же. Я читал про девчонку, которая вертолёт взлетающий перекричала, но та свинья была точно громче. Брат еле успел оттащить друга, когда свинья вскочила и так рванулась, что одна нога освободилась от верёвки. Она рванулась ещё яростнее, освободила вторую ногу и полетела по грядкам, заливая их кровью. Брат вмиг отрезвел: свинья огород разносила. А мой друг с горящими глазами и горелкой понёсся за ней.

И представьте себе такую картину: несущаяся по огороду кровавая свинья, наматывае... наматы.... наматывается кишками на капусту и визжит так, что во всей деревне слышно. А за ней с горящими глазами и с горелкой в руках несётся восьмилетний ребёнок. Он такой жестокий человек! Я с ним ещё несколько раз потом играл, он издевался над другими животными: один раз набрал каких-то птенцов из гнезда и сорвал им головы о решётчатый забор, распугивал кошек и собак. А на щеке у него был шрам — он мучил кошку, и она глубоко поцарапала его. Хорошо, что я его уже лет десять не видел.

Казалось, музыка перестала играть, люди — говорить, а гирлянды — мерцать. Мистер А, отстранившись от свитера, улыбнулся, как сам дьявол.

— Ну ты и урод, — засиял Мистер А. — Скажи мне, кто твой друг! И долго же ты с ним водился? А ты мне нравишься, уродец. Слушай, а из тебя вышел бы хороший психолог. Не думаешь к нам перейти? Мы тебя натренируем.

— Мне такое неинтересно.

— Зато у нас об тебя не будут вытирать ноги, — назидательно указал пальцем Мистера А. — Подумай.

— Мистер А, я здесь по другому вопросу.

— Нет-нет, погоди. Ты не понимаешь, что я предлагаю. Приходи ко мне домой послезавтра. Светский приём. Посидим, поговорим. По-настоящему поговорим. Ты же знаешь, я сейчас войну веду. Мне только персонала набрать — и «Терапия души» откажется от рекламщиков. Четвёртый корпус уже, считай, построен, и чёрта им лысого, а не стационар. Сделаем там бассейн и кабинеты. Кафешку. Или спортзал. Обо мне и так все газеты пишут, реклама уже не нужна. Корпус, считай, задаром. А по контракту всё шито-крыто! Приходи послезавтра к семи ко мне. Давай, не глупи.

И посмотрел на Дениса. Тот на мгновение сделал вид, что задумался, — или задумался в самом деле? — гневно покачал головой, встал и одёрнул рубашку.

— Я с Вами хотел решить всё по-хорошему. У остальных другие методы.

— Подумай, предложение ещё в силе, — успел сказать Мистер А, прежде чем Денис перестал его слышать из-за шума музыки. — За обед — пожалуйста! Официант, можно ещё пива?

Глава вторая

Альберт, Мария и Зои

Вечер следующего дня оказался для Альберта таким же обычным, как и всегда, так что он жил воспоминаниями вчерашнего. Яркость, нежность и энергия прошлого дня, толкающая сдвигать горы ради любимой женщины, отпечатались в его сердце приятным воспоминанием, растущим на зелёной траве. Спустя сутки в Альберте осталась только энергия для передвижения дивана. Для переноски пылесоса. Для мытья посуды. Приходя домой раньше жены, Альберт в гордом одиночестве начинал уборку.

Его приёмная дочка Зои самостоятельно возвращалась из школы чуть позже отца и вела себя дома очень сдержанно: ни к игрушкам, ни к холодильнику она не прикасалась. Молодому отцу неловко было просить дочку о помощи, он боялся, что она сочтёт его просьбу эксплуатацией, а это только отдалит их сближение. Альберт не хотел так рисковать, потому делал всё сам и максимально быстро — он хотел как можно больше времени уделять и жене, и дочке.

Выжимая тряпку, Альберт осознал, что ему вновь приходится быть уборщиком. Снова быть грязным, занимающимся неподобающим делом, ничтожеством, которому не хочется жаль руку. Он злился, представляя, что скажут его традиционные родители, застав его за подобным занятием, узнав, что мужчина выполняет женскую работу. Родители Альберта презрительно относились к людям, чьи профессии считаются в обществе грязными. Альберт никогда не понимал этой точки зрения, поскольку родители его родителей имели прямо противоположные взгляды.

Бабушка Альберта всю свою жизнь проработала уборщицей в танцевальном клубе, и от неё постоянно отводили взгляд. В общественном сознании надолго закрепилось отторжение к подобным людям. Рядовому человеку противно и как-то неудобно жать руку человеку, который час назад вытирал чьи-то плевки с пола. Здороваться с ним и уж тем более целовать.

Будь дедушка Альберта более общественных нравов, он попросил бы не руки его бабушки, а волос или лица — самых чистых частей её тела, — просто согласия или прощения за то, что не может взять в жёны женщину с песком под ногтями.

Альберт и сам одно время работал дворником, пока учился в университете на психолога. В бурные студенческие годы, сразу после получения относительной свободы от присмотра родителей, он стал присматривать за порядком вокруг своего общежития. Сметать листья, чистить снег, подбирать за другими мусор — эта работа помогала ему собираться с мыслями и абстрагироваться от тех вещей, что не сулили ничего хорошего. Работа дворника. Мусорщика. Уборщика с неприятно пахнущей одеждой. Тогда он много размышлял о жизни и вывел некоторые правила.

Правило №1. Осваивая что-то новое, нужно иметь поддержку и хороший, привычный отдых на своей территории.

Назвать уборку чем-то новым не поворачивался язык, но она не приносила Альберту удовольствия, потому он старался переключаться на что-то приятное. Приятным времяпрепровождением Альберт мог бы назвать время, проведённое с дочерью. В голову пришла идея, как ему сблизиться с малышкой.

Девочка Зои то ли ещё не успела привыкнуть к своей новой жизни, то ли не решила, где ей нравится больше, в семье или в детском доме, но она не стремилась идти навстречу новым родителям, и Альберт очень боялся каждой проверки органов опеки — вдруг его девочка скажет, что ей здесь не нравится. Холодильник переполнялся молоком и фруктами. Комната Зои утопала в игрушках. Страх подталкивает людей совершать добрые поступки куда чаще, чем искреннее желание помочь.

И всё же Альберту несколько раз удавалось подловить Зои, когда они общались наедине. Эта зеленоглазая простецкая девчушка с половиной молочных зубов от молочного шоколада ещё не могла привыкнуть к новому миру вокруг, и Альберту, уделявшему девочке куда больше внимания, чем Мария, как неумелому учителю и воспитателю приходилось тяжело.

— Зои, подойди, — подзывал он как-то её. — Зои, не прячься в углу, ты можешь посидеть со мной, посмотреть телевизор. Ты ведь любишь диснеевские мультфильмы?

Девочка подходила острожной поступью, присаживалась на край дивана и обхватывала колени руками. Так в своём маленьком зажатом пространстве, объятом руками, она просиживала до окончания мультфильма и молча уходила. Однако, если к Альберту приходила Мария, девочка выходила в комнаты сразу. Альберт понимал, что девочке нужно всё его внимание.

За первые две недели она ни разу не улыбнулась, по крайней мере, не при родителях. Друзей в новой школе у неё не появилось, и учителя не стеснялись писать ей в дневник замечания о невнимательности, пока она стеснялась спросить, что и как нужно делать. Возвращаясь домой, она сразу отправлялась к себе в комнату, где копошилась в детдомовских игрушках. Уроки она делала выборочно: разбираться в сложных предметах она и не пыталась.

Время шло, а с родителями она общалась редко и никогда не обращалась к ним вслух — тянула за одежду или просто вставала в поле зрения. Доходило до нелепого: Альберт узнавал, что Зои голодна, по урчанию её желудка. Съедала она всегда всё до последней крошки и ела беззвучно, что очень нравилось Альберту.

— Зои! Зой, Зои, подойди, пожалуйста. Не хочешь поиграть во что-нибудь со мной? Только научи, как играть, а то я уже всё забыл, — таким девочку Альберт не мог пронять. Потому он решил зайти с другой стороны.

Мясо трещало в мясорубке, и локтевой сустав Альберта при каждом прокручивании хрустел — как сказал врач, это последствие автокатастрофы останется до конца жизни, — жужжала стиральная машинка, разносилась классическая музыка, а из Зои, сидящей за столом, не вылетало ни звука. Альберт находил что-то привлекательное в старой бесформенной нерешительности, напоминающей ему детство. Он смотрел в глаза дочери и узнавал в них себя — самое настоящее путешествие во времени.

Вспоминая свои юные годы, он тоже не припоминал особой дружбы со сверстниками и особых увлечений, он так же мало общался с родителями и чаще всего проводил время в одиночестве. Растила его одна мама, которой приходилось много работать, чтобы обеспечивать семью. Частенько, особенно в первые месяцы после того, как его отец ушёл из семьи, Альберт оставался в библиотеке до самого закрытия, зачитываясь приключенческими романами, а сердобольная библиотекарь угощала его молоком и пирожками с повидлом.

«Раньше, — размышлял Альберт, — чтобы прокормить ребёнка, приходилось крутиться на трёх работах, сейчас же достаточно одной. Ценность человека или человеческие ценности — что-то одно точно потеряло свою силу».

Так вот, Альберт всё-таки нашёл выход, поэтому в тот день Зои сидела на кухне за его спиной. Он стал печь сырники.

Драники. Блины. Прочие вкусности. Альберт кормил Зои на завтрак всеми возможными полезными яствами со сгущёнкой и мёдом, и Зои была настолько довольна, что улыбалась, хоть и скрытно, распахивала глаза, нежась в утренних лучах Солнца и Отца, словно кошка на подоконнике, и решалась заговорить с приёмным папой.

Альберт не мог отвести взгляд от довольно жующей Зои. Альберт знал, как сильно можно любить еду.

«Если человек когда-нибудь был в армии или в плавании на корабле, — размышлял он, — хм… или в ином месте с повторяющимся рационом, он знает, как можно любить еду. Неважно, как часто меняются блюда, меню всё равно остаётся стандартным, и за год, к примеру, в армии, от всего уже тошнит. Что уж тут говорить о ребёнке, которого так кормили всю жизнь.

Молочные каши, ягоды вперемешку с сахаром и молоком способствовали сближению. Зои не вжимала голову в плечи, когда её гладили по волосам и всегда добросовестно благодарила: «Спасибо. Очень вкусно!» Тут Альберт её попытался подловить.

— Спасибо. Очень вкусно!

— А что тебе больше понравилось: творог с сухофруктами или вареники с ягодой? — спрашивал Альберт, накладывая Зои на тарелку ещё вареников. — Обмажь маслом.

— Не знаю, — пожимала плечами Зои, что уже свидетельствовало о её раскованности, — и то, и то вкусное. Вареники очень вкусные.

— А как ты думаешь, какая ягода в варениках? Малина или виктория?

— Виктория, — говорила она с набитым ртом, но Альберту было всё равно, её слова были важны в любой степени зажёванности.

— У тебя ведь в классе есть девочка с именем Виктория. Вика. Ты с ней дружишь?

Мимо. Радостные глаза сменились испуганными, очередной кусок неохотно провалился в глотку, и девочка зажалась, положив ложку на стол.

— Хочу пить, — поморщилась она, икнув, и выдавленная слеза от комка в горле прокатилась по её щеке.

В таких случаях, когда правда в том, что ты довёл до слёз ребёнка, будто отобрал конфету, едко жжёт где-то в области желудка. Моральная изжога. Слишком часто прельщался жареным и перебродившим, и теперь у тебя гастрит.

«Девочка — то немногое, что делает мою жизнь действительно ценной, — час спустя думал Альберт, — то, что я люблю, я хочу её оберегать и лелеять. Я оступился лишь раз, девочка. Завтра я накормлю тебя снова. Испеку печенье или сделаю свекольный пирог. Ты быстро поправишься, моя девочка, быстро привыкнешь к своему папе. Ты поможешь… ты уже помогаешь нам всем стать счастливее. А значит, у меня есть силы осуществить это».

После ужина Альберт отправил Зои готовить домашнее задание и тут же услышал звон ключей с обратной стороны двери. Вернулась Мария.

Мария не казалась такой свежей, как накануне, не цвела и не пахла. Её лицо выражало усталость. Взглянув на мужа, она демонстративно вытянула руки назад, ожидая, что он снимет с неё плащ.

— Опять тяжёлый день, милая? — спросил он, снимая плащ, обнял за плечи и поцеловал в волосы. О своей усталости он моментально забыл. — Тебе нужно меньше работать.

Она закрыла глаза и склонила набок голову.

— Да, знаю, — шептала она, — но я ещё так далеко от цели.

Слова Марии показались Альберту глупыми. И ситуация в целом.

Мария пошла в спальню. Альберт почесал затылок. Мария оставила сумку на кровати и пошла в душ. Альберт последовал за ней. Мария разделась, скидывая вещи на пол, и забралась под душ. Альберт задёрнул занавеску и встал у умывальника.

— Тебе необходимо пересмотреть свои приоритеты. Тебе ведь необязательно становиться директором клиники, Мари. У тебя и так прекрасная должность.

Молчание и шум воды.

— Мистеру А просто повезло. Он начал скупать акции ещё до того, как появилась эта... поддержка государства. Его книга — банальная копирка любого, кто добился успеха, ты сама говорила. Только разница в том, что у него не так-то и много денег.

Молчание и шум воды.

— Все в клинике знают, что история началась с тебя. Никто не покушается на твои права, не хочет сместить. Я волнуюсь, милая. Ты могла бы вообще оставить работу в стороне, остаться дома с дочкой, а я бы взял дополнительные часы. Всё как у людей. Почему нет? Что ты об этом думаешь?

Шум воды и молчание.

— Ты больше нужна здесь. Нужна Зои. Нужна мне. Позволь мне позаботиться об остальном.

Занавеска наполовину отдёрнулась, и мокрая рука жены потащила его внутрь. Альберт еле успел вытащить телефон из кармана.

— Тогда действуй, дорогой, — её глаза сверкали, хоть с ресниц и капала вода. — Помоги мне, поскольку я не отступлюсь. И тогда всё образумится. И все мы будем счастливы.

Всю ночь Альберт провёл в размышлениях. Последнюю неделю он плохо спал. Его мучила совесть. Неделю назад он поссорился с женой, и оттого она заболела. Предмет ссоры всегда оставался одним и тем же: Мария хотела повышение, часто высказывалась об этом вслух, а Альберт не мог это обсуждать. Чересчур переполненный добротой человек не желал слушать мольбы и истерики: сострадание и сожаление в нём в такие моменты засыпало. Профессиональные издержки бывшего пожарного.

— Ты только и делаешь, что плачешься. Выше — только на его место. Друга подсиживаешь?

— Тебе прям и пожаловаться нельзя. Хочу — и ною!

— Ненавижу такое. Не нравится — уходи из клиники.

— Хочешь, чтобы я была от тебя подальше?

Неделю назад он психанул и не ночевал с ней в одной кровати. Такое произошло впервые за время их знакомства. Альберт очень волновался, что Зои услышит, как они ссорятся.

— Как назло, нужно было высказываться, когда дочка дома!

— Ты получил что хотел, и мне обидно, что у меня нет ничего!

В тот вечер Альберта очень ранили слова жены. Он очень надеялся, что сказанное ей неправда и что она тоже любит свою приёмную дочь. Вороша память, он пытался придумать, как навсегда разобраться с проблемами жены.

В голове среди мёртвых идей, устаревших фактов, протухших бизнес-планов копошилось что-то живое под ворохом бумаг. Может, конечно, это были тараканы или черви, но Альберт старательно пытался отыскать это нечто, сам толком не понимая, что хочет найти.

Неделю назад он всю ночь напролёт забирался вглубь шкафов и тумбочек, разбирал старые альбомы и ежедневники. Нашлись гимнастические снаряды и костюм кимоно. Книги, журналы, фотографии. Он словно посмотрел в глаза дочери и окунулся в прошлое. Альберт сидел на полу, разложив вокруг себя воспоминания. Положив одну руку на гирю, другую на стопку книг, он размышлял о сложности ситуации, в которой оказался.

Литвак — Маркс — Докинз.

Чиксентмихайи — Паланик — Ефремов.

Толстой — Лондон — Дюма.

Мусор — лишнее — дрянь.

Ни толики понимания мира всё это ему не прибавило. Может, представления, не больше. Больше отчуждённости, больше нетерпимости, да, больше здоровья, больше любви к природе, но больше чёрствости и сухости к глупости людей. А где смысл? На стопках книг можно лишь сидеть, они не заполняют пустоту стен. К чему друзья, которые не могут говорить? К чему друзья, которые не тянутся к тебе, а забудь их, они даже не позвонят, не напомнят о своём существовании? К чему спокойствие, когда оно мертво?

Правило №2. Никогда не возвращаться к тому, от чего однажды ушёл. Суждения, люди, истины не изменились, просто ты не нашёл ничего лучше.

Альберт оказался в патовой ситуации. Потеряв близость с женой, он ещё не получил её от дочки. Воспользоваться вторым правилом он не мог, так как в текущей ситуации оно противоречило первому.

В руки Альберту попалась папка: копии документов после аварии, чеки, выплаты, фотографии. Числа смазывались и расплывались в его глазах. Нахлынувшее горе уже почти заставило его закрыть альбом и швырнуть его в стену, но тут взгляд упал на пометку внизу страницы. Глаза Альберта просияли безумием. Он нашёл то, что искал.

На следующий день он встретился с галстуками, выловив одного из них в коридоре после еженедельного собрания.

— Мне кажется, я могу Вам помочь уговорить Мистера А открыть стационар, — поймав за руку красный галстук, попытался дотянуться до уха Альберт.

— Слушаю, — заинтересовался тот. В его лице читался принцип: деловой человек должен рассматривать все возможности.

— Я знаю одного его старинного друга. Действительно старого. Человека, который может хранить секреты.

— Пойдём поговорим, — отвёл галстук Альберта в один из пустующих кабинетов.

После этого разговора, несмотря на свою работу, несмотря на рушащиеся отношения с Марией, на готовку с дочкой, Альберт неделю не мог нормально спать, ворочался, лишь отчасти понимая, какой разрушающий эффект мог возыметь тот разговор.

Глава третья

Галстуки

— Ничего не вышло, — дрожащим голосом докладывал по телефону свитер, возвращаясь в клинику, — я всё перепробовал. Я даже ему всякое личное рассказывал, гадкое. Он теперь этим воспользоваться может! Ещё он хочет себе четвёртый корпус оставить, отказаться от...

Трубку повесили. Свитер повесил нос. Ему захотелось повесить свою домашнюю одежду на гвоздь.

«Нужно было быть напористей… Хм, нет, наверное, просто напористым, — разозлился он на себя, но отнёсся к злости внимательно. — Я ничего не добьюсь, если буду таким… хилым».

Через минуту на телефон свитеру пришло сообщение: «У тебя дома через полчаса. Адрес я знаю».

Свитер покрылся гусиной кожей. Насмотревшись сериалов про межличностные отношения, он знал, что нельзя сочетать работу и дом, но испугался не только этого. Лихорадочно стирая со лба пот, он застучал пальцами по кнопкам телефона: «Может, в кафе около моего дома? Я не обедал». Ответа не последовало.

Свитер поспешил к дому через железнодорожный мост над рекой. В голове он прикидывал, как сможет быстрее добраться, и определил, что нужно идти пешком. Бегом. Пулей. От волнения и быстрой ходьбы он чувствовал подступающие к горлу рвотные позывы.

Безбожно солгав, что голоден, что возле его дома есть кафе, что он может в таком месте пообедать, свитер поминутно бросал взгляд на отцовские часы и ускорял ритм, двигаясь по дорожке метровой ширины, огороженной забором. Временами переходя с быстрой ходьбы на бег трусцой, свитер оттягивал прилипающую к телу рубашку и пытался придумать достойную причину не приглашать незваного гостя домой, пока не повернул голову направо.

В четыре часа двадцать одну минуту раннего зимнего вечера из головы Дениса исчезли все населявшие её мысли. Перед ним раскинулась картина заката. Красное небо, протянувшееся над застывающей рекой, свободной от кишащих людьми домов, пересекали белые волнистые следы от пролетающих самолётов. Ветер разносил по небу маленькие снежинки, липнущие на ресницы, но не мешал глядеть вверх. Самый красивый закат в жизни Дениса. Зимой он и вовсе не видел зарева солнца, выходя из дома в темноту и возвращаясь из неё же домой обратно. Наблюдая закат, Денис мог в действительности сказать, что рай существует, он там, где садится солнце, сжигая всё мирское, и духи возносятся белыми струями ввысь. А если нет, то почему, глядя на рай, Денис чувствует его кусочек в своей душе? Ultima Thule или Шангри-Ла — Денис пообещал себе когда-нибудь обязательно туда попасть.

Очарованный увиденным, Денис не позволил себе остановиться и сфотографировать сей шедевр. Его часы показывали, что за девять минут ему предстоит преодолеть полтора километра.

Остановившись перед домом, свитер не увидел рядом ни знакомого автомобиля, ни знакомого лица ни на автобусной остановке, ни на проезжей части, ни на тротуаре. Повторный звонок ничего не дал. Со съедающим сердце холодом Денис направился к своему общежитию.

Показав пропуск вахтёрше, тяжёлой медленной поступью он поднялся к себе на этаж и подошёл к запертой двери. Понимая, как глупо это выглядит, он постучал. И не ошибся. По ту сторону двери послышался скрип пола, и замок с щелчком открылся. Свитер вошёл в свою комнату, шторы в которой скрывали вечерний свет.

— Закрой дверь, — скомандовал садящийся на стол человек властным голосом.

Ошарашенный тем, как в общежитие мог пройти человек без пропуска и тем более в его комнату без ключа, свитер в страхе повиновался. Мужчина, сидевший на столе, поправил свой галстук, казавшийся в темноте бордовым.

— Скажу честно, я не особо надеялся, что у тебя получится его уговорить, и потому не стал складывать все яйца в одну корзину, — заверил красный галстук. — Четыре дня назад мы уже ввели в бой тяжёлую артиллерию. Я пришёл, чтобы поручить тебе новое задание.

У свитера ноги стали ватными, но всё же он смог заставить себя пойти навстречу.

— Мистер А не желает отдавать нам здание четвёртого корпуса. Он пытался переманить меня на свою сторону, звал работать психологом...

— Ш-ш-ш, — остудил его красный галстук и постучал туфлями друг о друга, стряхивая грязь, — не нужно говорить мне о том, что я и так знаю. Валерий Иссарионович просит тебя о новой услуге, что мне не вполне нравится. Я предпочитаю избавляться от бесполезных вещей.

Свитер сглотнул, представляя, как длинная лента красного галстука обвивает его шею. Эти предметы одежды нельзя носить вместе.

— Я слушаю.

— У тебя появился шанс проявить свою признательность. Нужно дать нашей проблеме представление о том, что мы можем.

Галстук многозначительно потрогал горло.

— Через два дня, которые ты проведёшь дома, если это место можно так назвать, — галстук обвёл пальцем помещение, — ты поедешь кое-куда, чтобы пообщаться с одним человеком, забрать у него некоторые записи и снять видео. Вот адрес. Больше тебе пока ничего не нужно. Это компромат на нашу с тобой проблему. Привезёшь его мне. Опозоришься в этот раз — работать тебе больше будет негде. Всё понятно?

— Да, сэр, — отрапортовал, бледнея, свитер.

Красный галстук раскрыл ярко-красный рот и засмеялся низким утробным смехом, направившись к двери.

— Сэр, а-ха-ха, ну и умора. Подумай пока за эти пару дней, как будешь объясняться за свои рисунки на стенах, — бросил галстук перед тем, как выйти за дверь.

Оставшись один в пустой тёмной комнате, свитер почувствовал, как немеют его конечности. Потный, уничтоженный морально и физически, он закрыл глаза, а рисунки перед глазами всё равно не исчезали. Все стены своей комнаты, где жили четыре человека, он давно обклеил рисунками, фотографиями, заметками и вырезками из газет о жизни Мистера А.

Глава четвёртая

Рим

«Когда ты один, есть время подумать. В том числе над тем, почему ты один.

Полтора века назад богатые феодалы, хозяева хлопковых плантаций, экспортировали кораблями рабов из других стран, и хоть внушительная часть товара сгнивала и портилась в дороге, они всё же умудрялись экономить на рабстве. Сейчас люди тоже экономят на рабстве — когда им не на что откладывать деньги.

Купленные вещи требуют денег на их починку, времени на их использование, уход. Купленные вещи приносят уют в дом, придают ему обжитость. Они становятся частью тебя, они показывают, кто ты такой, и… распыляют тебя. Купленные вещи — это кусочки твоей души, крестражи внутреннего спокойствия.

Приводишь человека в гости, показываешь ему всё — смотри, у меня вот это есть, а ещё вот это и вот это. А это я тогда купил, а это за столько. И сказать больше нечего. Всё за тебя вещи уже сказали. И нет ничего, кроме вещей. Только пыль. Качается в воздухе и садится на вещи.

Микроволновка, термос, чайник, грелки для обуви. Думаешь, станет теплей? Думаешь, приправы и соусы сделают еду вкусней? Думаешь, конфеты сделают тебя счастливей?»

Так, успокаивая и развлекая самого себя, Рим провёл первые часы своего пребывания в клинике по изучению девиаций сна, даже не подозревая, во что ввязался. Шлем, встроенный в подушку, ещё безобидно блестел, присоски на грудной клетке ещё не чесались. Таблетки ещё не успели подействовать, и вообще, в первый день врачи наверняка просто изучали жизненные показатели.

Риму предписывалось вести дневник наблюдений, но помимо этого он записывал свои мысли в обычный блокнот. Мысли о микроволнах и чайниках среди стула и кровати со встроенным шлемом в изголовье. Риму и в голову не приходило, что он точно так же гонится за деньгами и вещами, находясь на обследовании.

«Состояние нормальное. Сходил в туалет (по-большому), отжался двадцать пять раз за один подход, ходил по комнате, читал. Болей где бы то ни было не чувствую, в сон не тянет».

И в свой дневник:

«Занудство».

Чтобы разнообразить своё времяпрепровождение в клинике — любые гаджеты запрещались — Рим писал дневники: один острой стороной карандаша, другой — тупой.

Палата Рима, наполненная вещами на четверть, ощущалась им как тюрьма, из которой не выйти. Стол с разложенными на нём книгами и тетрадями, жёсткая кровать для психов с ремнями для рук и ног и резиновой облаткой с присосками, торчащей из подушки, душ и туалет, разделённые шторкой.

И запись в дневнике:

«Скука».

Больше всего времени первого дня Рим провёл у окна. Широкое, хорошо отмытое с обеих сторон, оно словно совсем не замерзало, представляя панораму заброшенного парка. Рим решил, что это свойственно психбольницам. Не обманываясь местом своего пребывания, он вспоминал, как лет в одиннадцать попал в небольшой парк с гуляющими там скрюченными старушками. Внутри самого парка стояло здание, обычное, жилое, кое-где с решётками на окнах, в одном окне которого маленький Рим увидел женщину в халате, пишущую что-то за старым советским столом. Рядом с ней стоял стеллаж со шприцами, пачками, коробками препаратов и наваленными почти до середины окна папками с документами. Соседнее окно выводило на полностью заставленную коробками комнату без света, а в следующем, через одно, маленький мальчик увидел человека в белой грязной майке и шортах. Слюна мужчины свешивалась изо рта на десяток-другой сантиметров и обрывалась каждый раз, когда он сильно наклонялся вперёд. Покачиваясь вперёд-назад в свете торчащей на изогнутом проводе лампочки Ильича, он упирался крепкими пальцами в кушетку и сосредоточенно смотрел в стену, придавая своему занятию немалое значение. Тогда одиннадцатилетний любитель заглядывать в окна, чтобы увидеть там кота, лейку, растение, мягкую игрушку, впервые встретился с обнажившейся реальностью.

Дневник:

«Обнажившаяся гнойным струпьем реальность».

Рим не имел надежд на приятное тёплое место, а-ля санаторий, где предстояло бы провести четыре недели, он прекрасно представлял себе условия жизни, возвращаясь в место, где разговаривал с доктором. Там, где он садился с ним в машину, там, откуда доктор вёз его в сторону от города больше часа, он уже понимал, что его затея окажется неприятной. Небольшое здание с рядом палат вдоль одной стороны напоминало общежитие, но в эти палаты попасть нельзя, равно как и выходить из своей. Отпуск в маленьком загородном доме с комнатой психологической разгрузки — мечта любой офисной дамы.

«Как же».

Прибыв на место и переодевшись в больничную одежду, Рим снова подписал какие-то бумаги, пообедал. Еда ему понравилась, получалось явно вкуснее того, как он мог бы приготовить сам. Плюс он получал любимый больничный шиповник, стоивший за пределами больницы не так уж и мало.

«Если хочешь экономить на здоровье, тебе определённо нужно лечиться», — записал в блокнот Рим.

Осматривая комнату, он заметил, что книги, разложенные на столе, подбирали под все возраста. Фэнтези и научная фантастика, подростковая литература и любовный роман. Грамматика английского для второго класса. Грамматика русского для второго класса. Как будто кто-то зашёл в книжный магазин и выбрал с десяток книг по обложке.

В первый день Рим осмотрел условия своего обитания, погулял по комнате, полистал книги. Свидания с родственниками запрещались, средства связи и развлечения запрещались. Но в первый день Рим совсем не ощущал себя частью эксперимента. Не ощущал себя подопытной морской свинкой или мышью.

«Естествоиспытатель».

— Ничего, — утешал вслух себя Рим, — всего четыре недели скуки и занудных измерений температур и давления, четыре недели ведения дневника и миллиона росписей, и я получу свои деньги. Зато у меня сейчас много времени подумать, на что их можно потратить. Такую сумму при обычной работе так быстро не скопить.

Зачесав длинные волосы назад, Рим улёгся на кровать, закинул ногу на стену и принялся размышлять, почёсывая пах.

«Я просто не знаю, как заработать денег по-другому. В этой стране для любой возможности нужна своя возможность. Возможность платить. Плати за возможность говорить. Плати за возможность писать. Плати за возможность работать, ходить, ездить на чём-либо. Плати за возможность жить. Для всего нужны деньги. Нужны сегодня, завтра, всё время — нет смысла надеяться, что когда-то, к примеру, на пенсии, станет лучше. В этой стране разумнее откладывать деньги на взятки, нежели на пенсию.

И дело не в политике. Дело не в безработице, умирающих профессиях, информационных технологиях, биоинженерии или искусственном интеллекте. Дело не в наставлениях и уроках от людей, которых ты должен кем-то считать, не в призывах сделать то, а не это, не в обрубленных ногах, идущих, куда им вздумается. Дело в том, во что ты себя ставишь. Дело в том, чтобы считать себя за единицу. Выслушивать мёртвыми глазами выкрики «Ничтожество!», «У тебя ничего не выйдет!», «Так никто не поступает!», расписаться в предсказанном тебе некрологе и сделать так, как захотел. Забить на мораль, облокотиться на свободу. И увидеть самый красный, самый красивый в своей жизни закат».

Так, в рассуждениях и мечтах, Рим прекрасно провёл время до ужина, выпил таблетки и подставился под шприц с бесцветным веществом и содержанием под названием «лекарство», как окрестила его медсестра, похожая на косолапое чудовище. Пока Рим пытался понять, как она выглядит, пока пытался понять, будет ли ему удобно спать с присосками на голове, наступила первая ночь.

«Во сне тяжёлые образы пропитывают, как вены, голову, и разбухают, стараясь разорвать её, как почки», — представил Рим и сразу же начал чувствовать нечто подобное. Ему часто удавалось угадывать события, связанные с болью. Неприятности. Перед тем как увидеть девушку с жёлтыми зубами, он всё утро думал о плохом запахе изо рта. Объяснения не находилось. Находились проблемы.

Смесь теней красок всех цветов вспыхивала, наплывала тошнотой и отступала дрожью, чтобы, разогнавшись, навалиться тяжестью вновь. Пытаясь избежать неприятных ощущений, Рим ворочался во сне, словно хотел переехать из неблагополучного района. С каждой минутой сгибаясь всё больше, Рим терпел до самой крайности, разогревая коктейль Молотова в духовом шкафу, и в миг, когда коктейль вспыхнул, взорвался сам окровавленной кашей полупереваренной пищи на пол. Свесившись с края кровати, оперевшись одной рукой на пол, он обливал её брызгами макарон с кетчупом. Вся еда, съеденная за день, вся пища, что должна была послужить зарядом энергии в непростом испытании временем и одиночеством, раскинулась широкой полосой, как скатерть-самобранка яствами. Когда Рим взглянул на то, что находилось в желудке, его вырвало второй раз.

Корчась от животных позывов, полуслепой стал одной рукой снимать с головы шапочку с присосками, не в состоянии оторвать другую от живота. Стараясь не наступить в месиво около кровати, он потянулся к столу, падая рядом с ним на пол. Попытки сесть на стул не увенчались успехом. В глаза брызнул ультрафиолет из висевшей над кроватью лампы, и Рим понадеялся, что сейчас кто-то придёт ему на помощь. Он лежал в тонкой больничной пижаме на холодном клеёнчатом полу, уничтожаемый своим организмом, и не слышал ничьих шагов.

«Предательство», — записал бы Рим в блокноте, если бы смог дотянуться.

Единственное, что помогало Риму в те минуты, — осознание того, что скоро это закончится. Чёткое понимание того, что с непривычки всё ужасно. Осознание того, что в первый раз всё противно. Первая близость, первая ночь в новом доме после переезда, первая сигарета, первая рюмка алкоголя. Первое расставание. Первая смерть близкого особенно жестока, и только потом свыкаешься с тем, что неизбежно придётся ощущать.

Через кровавое месиво мыслей Рим понимал, что ему нужно выполнять свою работу, и потянулся за дневником наблюдений, который начал днём. Так, лёжа на боку, ослеплённый светом ультрафиолетовой лампы и рези в животе, он поглядывал на часы и делал пометки о своём самочувствии.

«01:45

Очень плохо спал, ворочался во сне. Проснулся от приступа рвоты. Присутствует резь в животе. Сильная головная боль. Хочется пить, но есть ощущение, что от воды снова вырвет. Ощущение «сдавливания», ломота в костях, от этого больно менять позу, и вообще двигаться. Вырвало уже три раза».

Закончив предложение, он закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Предусмотрительно отодвинул от себя блокнот, подложил руку под голову и смог задремать. Минут на пятнадцать.

«2:20

Вырвало снова. До этого, кажется, удалось заснуть. Снились какие-то цветные блики, смешанные густые краски, закрученные в спирали на чёрном фоне, а может, это просто лампа ультрафиолета так бьёт в глаза. Во сне кружилась голова. Когда закрываю глаза, кружится голова, с открытыми — чуть легче. Есть ощущение, что кислорода в воздухе становится всё меньше».

Клеёнчатый пол, блокнот, мысли. Подложенная под голову рука пульсировала, или то пульсировал висок.

«Примерно такого я и ожидал».

«2:45

Проснулся в холодном поту. Дальше этот сон терпеть нет сил. Стало очень холодно. Не рвало, поэтому остались силы, чтобы доковылять до кровати. Испачкавшись, залез под одеяло. Надеюсь, это скоро закончится.

3:30

Снова вырвало. Вырвало прямо во сне, когда я спал на спине. Чуть не захлебнулся в собственном соку. Меньше надо было пить, да? Плачу и не могу остановиться. Не хочу.

3:50

Очень странный сон. Привиделось, что я качу в гору огромный апельсин, настолько тяжёлый, что у меня вот-вот могла лопнуть грыжа в районе пупа каждый раз, когда я почти докатывал апельсин до верха. Несколько мужчин в костюмах следили за мной и что-то отмечали у себя в листочках. Проснулся от ужаса.

4:55

Проснулся от страшной жары. Невыносимо жарко. Скинул одеяло. С болью снял больничную пижаму. Хотел сказать «гостиничную», ха. Страшная боль, как будто обгладывают кости. Вырвало на голое тело, и практически сразу оно онемело. Блевать уже нечем. Только желудочный сок.

5:10

Почему никто не откликается на мои стоны! Я сорвал голос, пытаясь позвать на помощь. Утром стало намного хуже, но наваливает дремота.

7:20

Спокойно проснулся и даже встал на ноги. По-большому сходил в туалет. Бросило в пот. Постучал в дверь, подёргал, но она закрыта. Лёг спать, прислонившись к двери спиной, накрылся одеялом. Идеально».

В восемь утра Рим проснулся от того, что его отодвинули дверью. Вошла медсестра, сделала укол, мило улыбнулась, и Рим вновь провалился в сон. Когда очнулся, палату вычистили: поменяли простыни и вымыли пол. Ультрафиолетовая лампа уже не горела, Рим лежал на кровати. За окном пели птицы и жужжали машины. Тупая боль в мышцах осталась. Спустя какое-то время дверь в палату отворилась, и доктор, опрашивавший Рима в день приёма, вкатил на тумбочке толстый телевизор. Разместив тумбочку около окна, улыбаясь, он повернулся к пациенту и завёл разговор, из которого Рим понял, что самое ужасное ещё ждёт его впереди.

— Надеюсь, Вы хорошо выспались, — ухмылялся доктор умными глазами, — больше у Вас такой роскоши не будет. Отсчёт пошёл!

Глава пятая

Анна

У каждого дома растёт дерево. Пышное и румяное или облезлое и потрёпанное. Если это берёза, то другие, голые, деревья, глядя на золото её ветвей, будут называть её напомаженной расфуфыренной дивой, если это хвойное дерево, то оно будет гордиться своим запахом и силой перед тоненькими ветками осины или рябины. Осина бренчит своими серьгами, ива молит о спасении своей души и души хозяина, души своей в ней не чающего. У каждого дома есть своё дерево, и каждый дом им гордится. По крайней мере, так считала Анна.

В детстве у дома её родителей росла яблоня, дарившая девочке сладость летом и приключения зимой, и Анна считала это дерево родным. Сахарная свежесть и прыжки с ветки в сугроб покоряли детскую душу.

У пляжа, где Анна и другие члены благотворительной организации организовывали пункты кормления для бездомных, высился можжевельник. В тайге его называют сибирским кипарисом. Анна всегда удивлялась, как эти деревья могли расти большими и стойкими, адаптируясь к местным условиям. Порой она вспоминала времена, когда возвращалась домой и глядела на ним,х, усыпанныхй снегом, падающим на фоне разноцветных окон. Розовый, голубой, зелёный — три этажа, три ярких окна друг под другом — Анна навсегда запомнила эту раскраску.

Окна дома, где она снимала квартиру до замужества, выходили на огромный скрюченный вяз, казавшейся ей лабиринтом для птиц. Анна всегда жалела, когда ветки дерева, растущего в стены дома, спиливали, — ей нравилось открывать окно и сыпать привыкшим к людям птицам зерно в кормушку.

Когда Мистер А завладел частью акций центра и те поползли в гору, он смог понемногу вкладывать деньги в строительство своего дома, дома для растущей семьи. Дома, возле которого, не считая кустарников в саду, не росло деревьев. Потому Анна выбиралась за остатками духа леса в парки или к воде.

Спустя пару дней после ужина у Марии, уладив все домашние дела, Анна воспользовалась лишним часом после встречи с клиентом, чтобы заехать на пляж. Как у работающей матери, у неё не всегда имелось время, которым она могла распоряжаться в своих интересах.

Обледенелый берег и засыпанная снегом пристань не казались жителям города привлекательными в это время года, Анна же, напротив, чувствовала себя здесь более счастливой. Окинув взглядом окрестности и убедившись в отсутствии голых торсов закаляющихся бегунов, Анна выбрасывалась из машины и глубоко вдохнула воздух залива.

Быть здесь, в одиночестве ледяной пустыни, с покорёженными вечно плавающим по реке ледоколом льдинами, значило чувствовать себя максимально приближённой к свободе. Когда вокруг нет ничего, тебе не о чём беспокоиться. Прогуливаясь вдоль заборчика, отделявшего любого человека от свободы и множество — от счастья, засунув руки в карманы серого пальто, закутавшись в шарф, Анна вспоминала о различных приятных моментах её недолгой, но интересной жизни.

И в этом нет ни капли странности. Люди всю жизнь только и делают, что живут ради воспоминаний. Кто-то говорит, что садит карьеру во главу стола, первой ей накладывает салаты и предоставляет право задувать свечи на торте, другие упирают на семью, помощь родителям, саморазвитие, путешествие, счастье. Все они лукавят, ведь кит, на котором стоит мир, — воспоминания.

Ни один человек в мире не согласится жить и бороться за свои цели, а после безвозвратно забыть о них, неважно, добился он их или оставил в стороне. Люди с болезнью Альцгеймера — самые несчастные пациенты в больнице.

Анна вызывала из памяти самые прекрасные и добрые воспоминания из детства. Вспоминала, как, вереща, убегала от гусей, прячась от них на дереве, и как бабушка спешила на помощь, пока дед хохотал с крыльца бани. Вспоминала, как кривлялась с подружкой перед зеркалом, фотографировала её в белье для её парня и как отказывалась позировать сама. Она мягко шагала по обледенелой мостовой, и на ум ей приходили любимые книги, любимые фильмы, любимые моменты с мужем.

— Заявляю с полной уверенностью, что этот твой поцелуй нужно объявить вне закона, — бурчал Мистер А, когда Анна целовала его уши. — На свет ещё не появился достойный его человек.

— А как же Мистер Неизвестность? Он разве не тот самый? — мурлыкала Анна. — От того, что его запретят, поцелуй станет ещё более желанным.

— Ну, это верно, — соглашался муж, закрывая глаза.

Улыбающаяся Анна на одинокой застывшей набережной казалась призраком прошлого, любезно протягивающим руки, чтобы согреть. Она походила на умершего родителя, привидевшегося во сне, который хочет обнять своё дитя, почувствовать его на своей груди. Она так хотела быть такой же тёплой для своего мужа, но в действительности ощущала себя призраком в семье. Она хотела чувствовать в своих волосах руку мужа, но каждый раз, когда он забирался в них пятернёй, набредал на шрам.

Полтора года назад, когда Софи только отдали в садик, Мистер А сильно напился. Зависимость от алкоголя досталась ему в наследство, ген сопротивляемости алкоголю передавался только по мужской линии и у его отца отсутствовал. Это означает, что, выпив хоть рюмку, ты не можешь остановиться и пьёшь, пока не упадёшь. Точно так же бывает с увлечением красивой девушкой.

Несколько расслабившись от того, что днём дочкой могут заняться специалисты, муж с женой часто уезжали домой в обеденный перерыв или возвращались раньше, чтобы немного отдохнуть от рутины будней. Они чуть выпивали, веселились и любили друг друга. Анна могла контролировать мужа, когда он выпивал вместе с ней, — в кампании он понимал, что в какой-то момент нужно встать из-за стола. Но в тот день Мистер А уехал домой на обед один и на работу уже не вернулся.

Возвращаясь домой с дочкой, Анна чувствовала волнение и страх, потому с порога отправила Софи наверх. Войдя в гостиную, она увидела дым, клубящийся от кресла, в котором сидел её муж спиной к ней. Рядом с креслом стоял журнальный столик из стекла, на нём кальян и початая бутылка виски. Услышав стук каблуков и звук закрывающейся двери, Мистер А обернулся, посмотрел на жену и улыбнулся. Анна сразу отметила его водянистые впавшие глаза и пожелтевшие от табака зубы — у мужа почему-то очень быстро желтели зубы от сигарет, что позже послужило причиной отказаться от курения.

С трудом поднимаясь с кресла, Мистер А покачнулся и бросил трубку кальяна на столик.

— Тише, — зашипела Анна, — Софи ушла наверх. Не хочу, чтобы она тебя такого...

— Моя любимая жёнушка, — с безмерно добродушным лицом, растянувшимся в бесконечной улыбке, муж зашагал к жене, протягивая руки к её лицу, намереваясь поцеловать. — Как жи-и я тебя люблю!

— Отойди от меня, — шлёпнула его по рукам Анна, отпихнула от себя. — Ты мне противен. Что ты устроил?

Мистеру А совсем не понравилась нерадивость жены, и он продолжал заигрывать, хватая её за противящиеся руки.

— Ну чего ты мнёшься, иди ко мне, милая, — упрашивал он, притягивая её к себе.

Анна упиралась, не в состоянии вырваться — муж схватил обе её руки, — отталкиваясь ногами, покрывая его ругательствами. Но Мистер А так хотел её поцеловать, что резко со всей силы дёрнул её вытянутые руки к себе, дабы разорвать сопротивление, и Анна со всего размаха врезалась носом в его подбородок. Из нежного носа женщины хлынула кровь, а из глаз брызнули слёзы. Растерявшись, Мистер А выпустил её руки, и Анна сразу же прижала их к лицу.

В момент протрезвев, Мистер А почувствовал, что волоски на ушах встали дыбом, и он состроил такую несчастную жалостливую гримасу, что, если бы Анна смотрела на него, в ней наверняка проснулась бы жалость. Но Анна отвешивала мужу пощёчины, попадая по голове, ушам, когда тот безуспешно пытался её обнять. Они ходили вокруг друг друга, переминались с ноги на ногу, Мистер А, уже сам плача, молил его простить, сползая на колени, обнимал жену. Он упал к ней в ноги и умолял поверить ему, что больше такого не случится, что больше она никогда не испытает боль по его вине, сжимая всё сильнее ноги жены. Анна с запрокинутой головой закачалась и рухнула на спину, пробивая головой стеклянный журнальный столик.

На шум в гостиной прибежала Софи и закричала, увидев валявшуюся в луже крови и осколках стекла мать и плачущего в её ногах отца.

Эта жуткая история случилась с Анной полтора года назад, но она до сих пор не могла почувствовать себя в безопасности, оставаясь с мужем наедине. Каждый раз наблюдая его отстранившимся, она боялась, что он заскучает и захочет выпить. Сюда, к заливу, она убегала от тревог, несколько успокаивалась, надеясь, что не станет хуже. Об излечении тревожности она боялась даже подумать.

Порой Анна так разгоняла мысль, что называла себя жертвой Стокгольмского синдрома. Временами болтая с Марией в кафе, она периодически возвращалась к этой истории, и подруга всегда уповала на развод.

— Как ты можешь оставаться с человеком, который однажды тебя ударил? — восклицала Мария, размахивая пирогом. — Себя нужно любить, милая! Никому никогда не позволяй обращаться с тобой плохо.

Советы подруги казались Анне уместными, но создавалось впечатление, что она не особо долго над ними думала. Анна этого не понимала. Как психолог со стажем может использовать такие примитивные методы? Десятки методик исследования отношений, сеансы у психотерапевта, семейная терапия — всё это Мария оставляла в стороне, и Анна решила, что с годами её подруга поглупела.

— Он меня не бил... — хотела защитить она мужа.

— Ага, зато хотел изнасиловать и швырнул об пол. Больной урод! Золотце моё, Аннушка, — Мария обняла ладонями щёки Анны, и та почувствовала впившиеся в кожу крошки, — подай на него в суд. Подай на развод. У нас в стране всё для женщин: ты и ребёнка оставишь, и половину отсудишь, ещё алименты. Возьмёшь помещение, организуешь приём на дому. Дочка у тебя уже взрослая, с ней сидеть не нужно — отвезла в садик, и всё. Решайся уже. Проблемы-то со временем только усиливаются, тебе ли не знать.

Анна молчала, опустив глаза в стол.

— Тебе это надо, раз в пару лет, а то и чаще, получать по голове? Мужики с возрастом вообще с ума сходят, а у твоего от коньяка лет через десять упадёт...

— Мария! — воскликнула Анна.

— Что? Вполне возможно. Он тогда вообще раскиснет, ещё больше пить начнёт, ворчать, недовольство своё показывать. Аннушка, первая любовь всегда обманчива, — Мария взяла ладони Анны в свои, прислоняя к губам. — Ты пошла за первого встречного и обманываешь себя, что у вас всё хорошо. Я ведь тоже в него влюблена была, как на такого не засмотреться! Мне даже обидно было, что он тебя выбрал, ну ты знаешь. Не бойся пробовать, милая. У моего тоже не с первого раза сложилось, как видишь, но сейчас-то всё хорошо.

— У него же жена умерла, — сухим горлом проговорила Анна, распахивая глаза и отнимая руку.

— У них и до этого не всё в порядке было, — парировала Мария, — я всё узнавала. Я ему такой допрос перед свадьбой устроила, ты бы знала. Мы говорили часа четыре, и я...

К своему ужасу, Анна не всегда отбрасывала мысль о разводе. Да, муж не специально проломил ей череп, но он был и остаётся по-настоящему больным человеком. А что, если это повторится? А если Мария права? Тогда за помощью к соседям вызвала дочка, которой в следующий раз может не оказаться рядом. А если, не дай бог, он сделает что-то с дочкой? Утопит её в ванной и даже не поймёт этого и поедет за ней в детский сад. Господи, какие ужасы приходят мне в голову! Он же заботится об Анне, он милый, добрый и хороший! Какими глазами он смотрел на неё, когда она ударила по носу того журналиста, с какой любовью он открывал перед ней дверь машины!

Прогуливающаяся возле набережной Анна достала из кармана пальто телефон. Звонил её муж, видимо, потерявший её. Прижав телефон к уху, она развернулась и зашагала к машине, назад, домой.

Глава шестая

Альберт

— Скрежет металла быстрой скрипкой Вивальди прорезал темноту ночи. А, к чёрту!

Альберт поставил локоть на колено, потёр глаза ладонью, ей же прошёлся по усам, словно снял пену со вскипевшего молока, и объявил присутствующим.

— Не хочу рассказывать по тексту. Извините. Я продолжу, как помню.

Он выпрямился и, качнувшись на стуле, взялся руками за два стоявших рядом с ним стула.

— Фуф. Звук... Я помню звук, ужасный для любого человеческого уха. Меня он не раздражал, но я знал, что происходит. Словно мыльный пузырь, звук как-то окутал меня: реальность казалась такой размытой и... прорезиненной, что ли. Я сам не понаслышке знаю, видел таких людей после ДТП — они просто выбираются из машины, садятся на асфальт и вообще ничего не понимают. По асфальту снопами тогда летели искры, а машина перевернулась два раза оттого, что мы слетели в овраг. Я получал удары в голову, плечи, ступни, бёдра, крепко отбил почки. Пузырь не лопался — боль я ощутил намного позже. И моя болтающаяся во все стороны голова бесцельно куда-то... смотрела в никуда. Я видел всё: проносящиеся за осколками окон землю, траву, кусты, что залетали через лобовое стекло, камни и капли дождя, в зеркало заднего вида видел горящие страхом глаза жены, её перекошенный кричащий рот, металлический штырь двери, который пробил мне плечо. Я всё это видел, видел, но не мог, не хотел, чёрт, как... как подобрать такое слово, которое выразит, почему я ничего не делал и продолжал пребывать... в задумчивости!

Альберт злился, нервничал, вставал, снова садился и стучал кулаками по коленям. Сидевшие вокруг него люди щурились и морщились, будто смотрели на Альберта из-под мыльной воды.

— Пузырь не лопался, — смотрел в пустоту Альберт. — Периодически я снова оказываюсь в нём.

После двух кувырков автомобиль упал в кювет. Как гармошку, падение смяло мне позвоночник, я словно чувствовал, как нервные волокна спинного мозга сплющились. Ужасно гадкое ощущение! Оно заглушало всю остальную боль.

Где-то далеко в голове раздался этот хруст, тело задёргалось и проснулось. Помню, я увидел, как машина встала на колёса, а я сижу на водительском сидении. Выгнутое лобовое стекло лежит у меня на коленях, переднее сидение справа вылетело вперёд, на место стекла. Помню, как медленно с такой тянущей болью в шее и рёбрах и плече повернул, насколько смог, корпус налево. Стекло со стороны жены осталось целым, и там отпечаталась длинная косая полоса губной помады.

Сзади моя жена лежала без сознания в крови. Волосы бархатной волной покрывали резиновый коврик. Куртка задрана, и на оголённой пояснице виднелась такая любимая мной родинка. Увидев её, я впервые почувствовал весь ужас происходящего. Я ужасно испугался, что больше никогда не смогу ощущать её тепло.

В такой позе у неё легко могло случиться кровоизлияние в мозг. Левая сторона машина несильно пострадала, я выбрался из салона. Попытался забрать её. Дверь не открывалась, пришлось выбивать окно. Я поцарапал ей спину, когда вытаскивал из машины, показал себя непрофессиональным спасателем. И плевал я на то, что у меня не было спинального щита, надо было накидать одежды на стёкла. И стыдно, и смешно одновременно. Я ведь тогда только полгода как ушёл со службы. Хм. Сорок два дежурства, а уже потерял хватку. А за порез не смешно. До сих пор вспоминаю о нём с болью.

Лицо Альберта разгладилось, он закинул руки за голову. Окружающие его люди уже решили, что история окончена, но в глазах рассказчика заблестели слёзы. Затем он и закинул голову наверх — чтобы они не упали.

— Тогда мы смогли выбраться из этой передряги. Жена выравнивала зубы и часто ходила к зубному, к неврологу ещё, весь следующий год. У меня забрали права. Вроде бы опасность миновала, я успокоился, пузырь этот пропал, но когда я наблюдал, как жена смотрится в зеркало, красится или просто, пугался того, как она... кончиками пальцев касается зубов и смотрит вверх, и в горле чувствовал мыльную горечь.

Через год после аварии она возвращалась со дня рождения подруги и снова разбилась. Видимо, это у нас семейное. На этот раз она впала в кому и достаточно быстро умерла. Во многом в её смерти виновата травма черепа, оставшаяся после первого происшествия. Она умерла по моей вине.

Кто-то из присутствующих, намереваясь утешить Альберта, потянулся к нему, открыл рот, но Альберт уронил голову в ладони и срывающимся голосом продолжил.

— Я... я... после... видел её только в палате, — обхватил голову высокий плечистый мужчина, и на пол между его ног закапали слёзы. Чья-то ладонь легла к нему на голову, и Альберт позволял ей гладить себя до тех пор, пока к нему не потянулось несколько человек. Только тогда он отстранился. — Никогда бы не подумал, что такое может быть не только в кино. Она не двигалась, но по её лицу текли какие-то капли, наверное... м-м-м… из трубки, идущей из носа, и я представлял, что она плачет носом, прощаясь со мной. Зачем-то я гладил её по забинтованной голове. Наверное, ей было больно.

Я сидел в её палате и вспоминал, как часто мы прощались у метро, и ветер игрался её волосами, и те постоянно липли к моим губам, но в палате её волосы были слеплены кровью и выглядели как кора. Я склонился над её койкой. Я чувствовал её слабое горячее больное дыхание и не замечал других пациентов, недовольных нашей встречей ночью. Врач сказал, что встреча возможна только сейчас, после её увезут на операцию, и неизвестно, какой она оттуда вернётся. Мне выдали её всего на несколько минут.

Я помню её ярко-ярко-зелёные глаза закрытыми и холодными от слёз, которых не было, и пылающие щёки. Как разогретая сковорода. Помню, как тогда нащупал её крохотные родинки на спине через пижаму. До сих пор помню.

Мы знали, что больше никогда не увидимся, и потому не могли разорвать объятия. Её нельзя было обнимать, но я не мог не обнимать. Я знал, что это нужно нам обоим. И это знание было только в моей голове. И объятия, в которых участвовал только я один.

Потом я видел её только на фотографиях, видео, листах, исписанных стихами. Но не на похоронах. Я не мог прийти тогда туда, видеть смертельно бледный цвет её губ. Я хотел запомнить щёки, как разогретую сковороду, и родинки на спине. До сих пор помню.

— Я так Вам соболезную, — попытался кто-то вставить слово.

— Её одежда всегда пахла порошком «Ариэль», — не унимался Альберт, отрешённо глядя в пол и улыбаясь, — и я называл её русалкой, а она каждый раз обнимала меня за это. Мы любили друг друга. Её дыхание всегда пахло волнением, но этого я ей не говорил никогда. Да. Не говорил.

Все молчали, не решаясь нарушить священность сна, в который погрузился Альберт. Но то был не сон. Спящий человек не может выглядеть таким несчастным. Усатый мужчина не может выглядеть таким несчастным. Но человек с глазами Альберта априори не может быть счастливым.

— А потом я стал жить дальше. Плоская сдавленная улыбка, выпученные, ничего не видящие глаза и пальцы, скреплённые в замок, — таким вы могли бы меня видеть на улице в следующие три года. Скажете, что я псих, но сейчас я снова езжу на автомобиле, у меня вновь есть жена, и недавно появилась дочка. Итак, — вытер он слёзы, вставая, — я хочу, чтобы мы углубились в этот случай, детально проанализировали противоречивость моих действий и поняли, где я был неправ и как нужно реагировать в таких ситуациях. Кто хочет высказаться?

Лес рук.

— Хорошо, давай начнём с тебя, Павел, — показал на седого мужчину Альберт.

— Для начала скажу, что мне очень жаль, что с Вами…

За окном завывала вьюга, а кипящий чайник наполнял влагой воздух. В пустом помещении первого корпуса после окончившихся занятий в кресле сидел Альберт, согнувшись в три погибели и уложив голову на сложенные на коленях руки. Периодически то подпирая голову руками, то упирая ладонями щёки, он смотрел в стоящее напротив пустое зелёное кресло и ждал щелчка электрического чайника. Чайник вскипал и выключался, а Альберт, задумавшись, сидел ещё минут десять, затем вставал и включал его вновь. На круглом небольшом столе стояли пакеты с печеньем, чай и сахар, для тех, кто нуждался в тепле в ненастную погоду поздней осени. Альберт являлся одним из таких людей.

Оставшись после занятий групповой терапии, он хотел немного побыть в одиночестве. Дома его ждали жена и дочь, но всё же он хотел услышать щелчок вскипевшего чайника ещё раз. Он хотел, чтобы в пустом кресле напротив сидела она, его покойная жена, или кто-то на неё сильно похожий. Он хотел, чтобы кто-то смотрел на него ярко-ярко-зелёными глазами и гладил его ладонь. Глаза его нынешней жены порой казались ему непроницаемо чёрными, без белков.

Альберт не убрался дома, но не волновался, что Мария станет его грызть за это: она вообще редко замечала, когда он что-то делал по дому. Приёмная дочь, не торопящаяся идти на сближение, и жена с манией величия — Альберту хотелось подержать в руках чашку горячего чая подольше.

Постепенно он успокоился. Он всё-таки любил своих домашних, просто у него, как и любого живого человека, в жизни периодически появлялись проблемы, требующие чего-то запредельного и нереального. О чём можно только мечтать в одиночестве.

Альберт представил, как его девочка Зои держит руку его покойной жены и переминается с ноги на ногу. Представил, как покойница протягивает к нему свободную руку.

— Скажи уже что-нибудь! Что ты хочешь от меня?! — заорал Альберт на весь этаж так громко, что тут же обернулся, ища глазами уборщицу. Альберт сдавленно зарычал и очень крепко сжал голову руками, на которых крупно выступали вены. Окажись в тисках чья-либо другая голова, давно бы уже треснула. Скрипя зубами, он морщился и рычал, не понимая, как он всё это выдерживает. Максимально открытый простой парень, вписывающийся в любую кампанию, частый посетитель футбольных матчей зажал в себе всю боль после смерти жены, не желая признавать то, что уже не вернуть. Очень тяжело справиться с тем, что, вопреки твоему желанию, уже произошло.

Альберт по-прежнему посещал многочисленные мероприятия, когда находилось свободное время, нёс ответственность за пожарную безопасность центра, вёл всю требующуюся документацию, выбирался на встречи с друзьями. Он нуждался в обществе, отвлекающем его от жутких мыслей. Дополнительные часы, обширная сфера деятельности забирали его внимание, преобразуя его в деньги, а деньги во все времена помогали избавляться от грехов. Индульгенции никуда не исчезли. Когда человек жертвует церкви или подаёт нищему, на душе у него становится легче, и он думает, что так чуть скостил себе срок. Альтруизм — один из видов эгоизма.

Проблема была только в том, что друзья всё реже звали закрывшегося в себе Альберта поиграть в PS4, выпить пива, а сверхурочная работа материализовалась не только в деньги, но и в изматывающую в физическом и психологическом планах рутину. И разум, и тело одновременно обмануть невозможно.

После усыновления Зои всё изменилось. Альберту, как отцу, хотелось больше времени уделять дочери, но журналы кипой возвышались дома на его столе.

— Хуже не будет, — откладывал он, возвращаясь к дочери.

Жизнь нового дня не оставляла отцу ни капли свободного времени. Он хотел отказаться от подработки, но любой отказ от чего бы то ни было — дело небыстрое и неохотное. Клиентов становится больше, обязанностей больше, а Альберт по-прежнему сжимает голову руками.

Выцедив из почти опустевшего чайника чашку чая, он собрался с духом, приехал домой, забрал оттуда все папки с документацией, журналы о технике безопасности, план-карточку тушения, списки личного состава и прочее и закинул в машину. Подъехав к воротам дома Мистера А, открыл калитку своим ключом и, раздражённый, понёс перевязанные бечёвкой документы к крыльцу. Позвонил, постучал, но никто ему не открыл. Раздосадованный тем, что придётся оставить документы на крыльце, он разорвал пакет, в котором нёс некоторые из них, и накрыл бумаги от падающего снега. Постыдившись, что не оставил даже записки, Альберт позвонил Мистеру А на мобильный, но тот не ответил.

«СМС в таких случаях не пишут», — подумал Альберт и, чертыхаясь, понимая свою неправоту, ушёл домой, к дочери, к любимой по четвергам жене, оставляя на крыльце дома друга чуть кренившуюся гору переложенной на него работы, в то время как друг, измождённый, сидел на полу в глубине дома с засыхающей кровью на руках.

Глава седьмая

Свитер

— Современный мир требует роста. Изобретает всё новые лекарства от стресса, помогающие оставаться в стороне. Однако упорство, заставляющее поднимать лицо из грязи после каждого проигрыша, — чисто механическая черта. Такую команду выполняет каждый робот. Гнев поломанных о стену костей и распухших от плача щёк — бессилие — вот чем мы от них отличаемся.

Искусство — это способ рассказать о своих слабостях. Поэт — человек всегда потерянный. Нет ничего плохого в том, что гнетущая реальность для вас — повседневная действительность. Любой рот можно выкрасить помадой, но соблазнительным будет только женский. Сколько ещё афоризмов вам нужно, чтобы понять, что вы лучше пишущей машинки?

Нет ничего плохого в том, чтобы ломаться, портиться и страдать. Да, это экономически невыгодно, но разве деньги хоть когда-то избавляли от проблем? Разве деньги делали кого-то счастливым, давали человеку всё? Богатые тоже плачут. Не бойтесь страдать, не бойтесь приходить сюда и высказываться, отдавать свою боль. Наши специалисты готовы помочь вам почувствовать себя людьми, сделать вашу жизнь счастливей. Не бойтесь быть слабыми, куда страшнее походить на механизм, выполняющий свою функцию.

Только живое существо может умереть. Машина может только сломаться. Однако, если человек сломается, ему не обязательно умирать. У машины такой возможности нет. Для неё всё кончено, раз и навсегда. Ни возможности, ни желаний, ни выбора.

Денис пересматривал видео с речью Мистера А и пил чай. Прикладывая кружку к губам, он с интересом разглядывал его костюм, причёску, туфли и щурился от пара. Взяв лежавший на столе белый маркер, он повернулся к стене и нарисовал на портрете Мистера А тонкие прожилки в волосах, отчего тот стал походить на мафиози с зачёсанной назад причёской. Покривив глазами, Денис перенёс ноутбук на нижнюю койку двухъярусной кровати, где спал, и задёрнул шторы. Поставив кружку на табурет, он взял из шкафа белый вязаный свитер и, выгибаясь, как червяк, тряся поднятыми руками и телом, натянул его на себя. Довольный, он вернулся на кровать, повесил на голову плед и продолжил смотреть ролики в Интернете.

Два дня он провёл в комнате безвылазно. За это время он пересмотрел кучу фильмов, позвонил маме, перепрошёл компьютерную игру. И если он как бы на дому мог заниматься написанием диплома, то отговорка выходными на работе звучала странно, и соседи по комнате, таскающие к себе подруг, удивлялись и явно не были довольны присутствием Дениса. Всё «свободное» время в комнате соседи Дениса делили пополам для свиданий со своими дамами, и когда планы их нарушились, Денис стал испытывать неловкость.

Когда кто-то из соседей приходил в комнату с подругой, пара просто сидела и смотрела фильм. Когда сосед рассеянным взглядом пялился в монитор и, почмокивая губами, забирался рукой под майку стреляющей глазами девчонке или гладил бёдра с внутренней стороны, Денис чувствовал себя нарушителем общественного спокойствия и, вжимая голову в свитер, как черепаха, прятался за ноутбуком. Трижды свидетель таких сцен и одной пьянки, Денис чувствовал себя лишним даже в своей комнате. Он страшно обрадовался, когда прочитал пришедшее на телефон СМС: «Выезжай» — с адресом и целью прибытия. В конце сообщения он отметил странную приписку: «Скажи, что у неё красивые ноги». Поморщившись, он помотал головой, стряхивая с себя эту информацию, быстро собрался, надел очки, галстук, выглядывающий из-под свитера, захватил ноутбук и вышел из дома, готовый сделать с человеком, к которому его отправляли, что угодно, лишь бы не находиться в комнате с людьми похуже. Общежитие — не всегда радужное место и прекрасные возможности.

— Девушки, какие взгляды вам нравятся? Почему вы отводите глаза? — песенным мотивом возник вопрос в голове Дениса.

Он спускался на эскалаторе в метро, а навстречу поднималась красивая девушка с букетом. Рядом с ней стоял красивый молодой человек. Парень засунул ладонь в карман куртки девушки, притягивая её к себе, а она запрокидывала голову и смеялась.

— Перекрашенные белые волосы и букет красных роз в бумаге. Вот что вам надо. Почему он, а не я, стоит с тобой рядом? Почему я не мог подарить тебе того же? Дарить девушкам подарки так приятно.

Будучи обычным двадцатилетним парнем, Денис любил девушек и таял, заглядывая в их бездонные глаза. Девушки же застенчивого прыщавого скромнягу в очках считали амбассадором науки и обходили стороной. Не снимающие масок на первом свидании девушки никогда не показывали ему своё лицо. Потому они казались ему такими желанными.

Они словно приз, который нужно заслужить.

Как далёкая страна, куда можно поехать, когда накопишь достаточно денег.

Однажды ночью, когда в его комнате в общежитии зажгли свет, две подвыпившие приглашённые девушки наклонились над отвернувшимся к стене Денисом, и одна промычала: «М-м-м, симпатичный». Денис, изображавший сон, чтобы его не донимали буйные соседи-татары, запомнил голос и тень, нависшую над ним, и воспринял их как благословение.

— Неужели я действительно привлекательный? — спрашивал он себя, мечтательно возводя глаза к небу.

Благословлённый, он заглядывал в сотни глаз, но языком так и не решался произнести фразу до конца. Денис верил в то, что девушки всё понимают без слов, но не знал, что перед этим им нужно прожужжать все уши.

Но Денис не унывал. Он понимал, что одобрение среди знакомых, соседей и одногруппников ему бы не помешало, но кич своими половыми достижениями казался ему чуждым, возможно, по причине их отсутствия. Лишь однажды разочарованный мечтатель с печальными глазами, скрывающимися за толстыми линзами, оказался в отношениях. Всё закончилось весьма прискорбно. И виной этому послужил Мистер А.

Покинув метро, Денис сел в маршрутку, чтобы проехать ещё два десятка остановок. Заиндевевший транспорт наполняли куда-то вечно едущие бабушки и спящие бородатые мужчины в грязных куртках. Подростки на задних сидениях играли в телефон, распахнув ушастые шапки. Женщина, положившая на плечо ребёнка, смотрела в пустоту с таким лицом, будто, молясь, ждала, когда закончится зима. Зима, которая ещё не начиналась.

Мимо проносились заснеженные дороги, деревья с гнёздами на ветках, редкие дома.

«Чем дальше от города, — отмечал про себя свитер, — тем больше снега. Город как большое сердце — не может замёрзнуть, потому что бьётся. Так бы, наверное, сказал Мистер А».

Выбрался из автобуса Денис почти в лесу, где неподалёку от остановки стояло небольшое, похожее на медицинское здание — цель его путешествия. Деревянные в подавляющем большинстве окна, черепичная чердачная крыша с заколоченной паклей трубой. Денис не удивился, когда увидел во дворе, огороженном проволочным забором, колодец с полотном из досок, чтобы не поскользнуться. Удивился он добросовестной покраске здания и чистоте двора. Место это показалось ему районным центром с уютом бабушкиного домика в деревне. Денис обошёл здание кругом, прежде чем нашёл дверь, в которую постучал кольцом. По длинной прихожей прошамкала к нему медсестра внушительных размеров — женщина суровая и сильная.

— Чего надо? — подбоченившись, она подняла подбородок.

— Здравствуйте, мне к пациенту вашему нужно, — стал объясняться Денис заученной речью. — Меня доктор должен ждать, чтобы показать больного.

— Иди отсюда, алкота, — оттолкнула она Дениса от порога одной рукой так, что тот чуть не отлетел. — Укушался — и несёт невесть пойми что.

— Нет, правда, меня доктор Хейнекен ждёт, постойте, — вновь подскочил к двери Денис.

Как маленького котёнка, медсестра отшвырнула его метра на три и погрозила кулаком.

— Ишь ты! Давай-давай, подойди ещё раз, я с тебя мигом спесь собью! Иди отсюда, говорю!

Растерянный, сбитый с толку и почти с ног Денис выпалил фразу, которую получил в СМС:

— У Вас ноги красивые!

Женщина, уже почти закрывшая дверь, оглянулась и улыбнулась.

— Спасибо! — она растворила дверь и отошла в сторону, как бы пропуская гостя. — Сразу бы так! А то завёл песню: звали-позвали. Пароль надо говорить.

Ошарашенного ещё больше, чем до этого, Дениса, опять же как котёнка, за свитер, чтобы не поскользнулся, протащили через длинную тёмную прихожую, заставленную, как сарай, бидонами, вёдрами, мешками, инструментом, в помещение с болезненного цвета стенами: изнутри здание действительно выглядело как больница.

— Ноги отряхивай, — скомандовала медсестра, снимая с себя пальто и вешая на крючок, — ребята только помыли. Стой здесь, сейчас доктора позову.

Кряхтя, она вытащила толстые больные ноги в колготках из валенок внутри галош и залезла в домашние тапки. Денис решил, что медицинский работник даже при работе на дому не имеет права себе позволять такого. Вдоль коридора, где он ожидал, по обе стороны располагались палаты, а из потолка торчали две лампочки. В конце коридора у небольшого стола сидел на стуле санитар, читающий пополам сложенную газету.

— Здравствуйте, — поприветствовал его Денис, поднимая руку.

Санитар поднял на него глаза и, не меняя выражения лица, опустил. Свитер почувствовал комок шерсти в горле и спросил:

— Извините, а у Вас не будет воды?

Санитар вновь поднял глаза, отвечая вопросом на вопрос:

— Сигареты есть?

— Я... не курю, — признался свитер, вытирая ладони о куртку.

Санитар молча перелистнул страницу.

Наконец в коридор вышел высокий мужчина с белыми волосами и бородой, подошёл к свитеру и пожал руку.

— Вот вы наконец и приехали, — улыбался он ровными белыми зубами, а на цепочке на шее болтались очки. — Пойдёмте скорей, я Вам всё покажу.

Чуть прихрамывая на левую ногу, мужчина проводил Дениса в свой кабинет, уставленный стеллажами с учебниками и пособиями, и закрыл за собой дверь. И то, что услышал там Денис, потрясло его на всю оставшуюся жизнь.

— Проходите, проходите, присаживайтесь, — приглашал доктор, закрывая дверь. — Сейчас я Вам всё покажу.

В кабинете доктора Хейнекена Денис видел самого доктора и тонну бумаг, чувствовал запах лекарств и старости и никак не мог определить, кому какой принадлежит. Денис расположился на стуле перед столом, как благовоспитанный мальчик, положил руки на колени в ожидании того, что расскажет ему взрослый умный доктор.

— Скажите, — доктор расположился за столом на своём рабочем месте и пододвинул гостю вазочку с конфетами, — а почему, собственно, Валерий Иссарионович Вас прислал? Почему не ограничился своими, хех, цепными псами?

Свитер не нашёлся что ответить, еле заметно пожимая плечами. Он чуть отодвинул от себя конфеты и покачал головой. Свитер посчитал, что доктор не придал смысла его жестам, поскольку тот прищурился и водрузил на нос очки, наклонившись чуть вперёд.

— Нет, я, конечно, понимаю, что это дело особой важности, — доктор Хейнекен вернул себе нормальное положение тела, делая пассы руками, — но всё же. Я Вас в первый раз вижу. Не подумайте, что я отношусь к вам предосудительно, хех, но обычно такими делами двадцатилетние… Или сколько Вам?

— Вы угадали, — осипшим голосом произнёс Денис.

— Двадцатилетние парни не занимаются, — продолжил доктор. — Да и не интересуются. У меня даже создаётся впечатление, уж не шпион ли Вы какой, хе-хе?

Свитер замялся. Вопрос, заданный повествовательным ироничным тоном, сбил его с толку. Он попробовал отговорку, мол, ему просто дали задание, он стажёр, но в глазах его читался вящий ужас, который доктор мог разглядеть и без очков. Доктор Хейнекен нахмурился.

— А в каких Вы отношениях с подопытным? — спросил он.

Денис почувствовал, как расширяются его зрачки, он даже стал видеть ясней. Казалось, он начал понимать, что именно происходит.

— Я его не знаю, — прошептал он и подтянул ноги к туловищу, готовый сорваться с места.

— А с Мистером А?

Тут Денис задумался. Напуганный ужасным словом «подопытный», он в момент простил всех, кому желал зла, и не сразу вспомнил, что же сделал ему Мистер А и почему плакаты с ним висят у него на стенах. Через мгновение пришло озарение, и он ответил:

— Я его ненавижу.

— О, похвальное рвение, молодой человек, — проговорил доктор Хейнекен, раскачиваясь на стуле. — А позвольте ли поинтересоваться: за что же Вы на него зуб положили?

Воспитываясь без отца, Денис рос добрым и тщедушным ребёнком. Мать, строгая и авторитарная, как часто бывает в таких случаях, женщина, одаряла его своей заботой, но Денис остро чувствовал нехватку отцовской руки. Он абсолютно ничего не умел в плане строительства, работы по дому, не разбирался ни в скутерах, ни в машинах, ни в велосипедах. С годами у него оставалось всё меньше общих интересов со сверстниками, и он старался смотреть больше комедийных сериалов, чтобы воровать оттуда шутки, которых ему не хватало в компании друзей. Денис подписался на различные мужские журналы, учащие его быть мужчиной, и всё — от статей на тему глажки одежды и выбора рубашки до поведения в драке и отношениях с дамами — шло ему на пользу. Под влиянием стильного пера редакторов он впитывал в себя новую информацию, как губка, применял статьи о том, как правильно набивать кулаки на практике, и чувствовал себя большим мужчиной, чем раньше. Но статьи как уроки — их никто не стал бы печатать бесконечно, — и, прочтя все, Денис стал искать новый образец для подражания и нашёл его в Мистере А. Его лекции, размещённые в свободном доступе, он пересматривал не один раз и периодически посещал бесплатные занятия.

— Не бойтесь показаться слабыми и нуждающимися, — запомнил Денис его слова. — Только роботы ничего не чувствуют. Дайте себе время отдышаться, даже олимпийским спортсменам нужен отдых. Дайте волю слабостям, затем вытрите слёзы, соберитесь с силами и возьмите то, чего достойны.

Денис обожал это выступление Мистера А, ведь он попал на него вживую. Он помнил всё: как Мистер А размахивал руками, как ходил по сцене, куда смотрел. Явственней всего он запомнил, как Мистер А, словно ангел, коснулся его плеча, когда, гуляя между рядами, разводил руки в стороны и дотрагивался до каждого. Палец судьбы коснулся тела Дениса. Благоговение осталось на губах, когда он выкрикивал имя Мистера А. Свет засиял в его глазах. Кумир многих сердец, Мистер А замотивировал Дениса совершить поступок, о котором он потом долго жалел. Поступок, о котором лучше не рассказывать постороннему человеку.

— Он несёт полную чепуху, — поливал грязью свитер выглаженный лацкан пиджака Мистера А, а солидарный с ним доктор улыбался. — Моя мама безбожно верит этому п... прощелыге, ходит на его лекции, тратит деньги, которых у неё нет, а потом ещё и мне мозги промывает. Потому что ей там мозги промывают!

Денис лгал, и Хейнекен, казалось ему, не видел этого. Подливая масла в огонь, доктор задавал риторические вопросы и вскакивал со стула, называл кумира лжеучёным и не стеснялся в выражениях, в отличие от собеседника, подбирающего слова.

На самом деле Денис не любил Мистера А по другому поводу. В семнадцать лет Денис начал дружить с одной девчонкой. При ней он чувствовал себя безумно неловко и практически всё время молчал, пока болтушка рассказывала ему обо всём, что случалось с ней в жизни. Молодая пятнадцатилетняя простушка, воспринимавшая отношения как игру, всё чаще звала Дениса на прогулку. Молодая пятнадцатилетняя простушка, воспринимающая отношения как вечность.

Денис чувствовал, что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает и, вооружившись приёмами ухода за дамами из журналов, плавно и очень медленно переводил дружбу в любовь. Выходило неважно. Первый поцелуй произошёл через пару месяцев. Первую шальную руку перестали отталкивать через четыре. Сердце и кожа Дениса горели всё сильнее. Ему так хотелось вкусить запретный плод, что однажды, по заветам Мистера А, он решился показать зубы.

Он привёл её к себе в общежитие с одной целью. И то ли она не понимала, куда идёт, то ли резко изменила своё к нему отношение, но всем своим поведением она выражала твёрдое отчётливое «НЕТ».

Ужасный опыт тяжёлым грузом повис на душе Дениса. Он любил девчонку, а она его, но её мораль не совпадала с его желанием. Он пытался всё сделать правильно, упрашивал и целовал её четыре часа, прежде чем раздеть. Он так разволновался, так раскраснелся, столько раз переступил через себя, убирая в стороны её руки, что, когда она сдалась, он с дичайшим ужасом обнаружил, что не может овладеть ей. Избитый, уничтоженный, опозоренный, сгинувший, погибший, пропавший, окончившийся, истраченный, раздетый, с изгрызенными губами, он вжался в стену, чувствуя вселенский стыд и прикосновения её пальцев на своей спине. Ему хотелось вкусить запретный плод, и Мистер А поднёс яблоко к его губам и уронил на ногу. Медленно провёл пальцем по губам и засунул два в рот. Денис почувствовал тошноту.

Он не смог. Не то что не добрался до вершины, он остановился у подножия. Позже он смог найти в том происшествии плюс — по крайней мере, он не изнасиловал пятнадцатилетнюю, но до сих пор, более двух лет, считал себя импотентом. Вот что сделал с ним Мистер А.

— Прежде чем мы начнём, не хотите ли чаю? — осведомился доктор Хейнекен и, не дожидаясь ответа, налил ковшом воду в чайник из стоявшего в углу бака.

— Ясно-ясно, — пробормотал доктор, — значит, Вы тоже не любите этого мерзавца. И прекрасно. Сейчас я Вам покажу, как мы с Вами ему досадим. Значит, мне требуются для моих исследований подопытные, а в России, видите ли, опыты на людях запрещены. Что за чушь! Как же двигать науку, если все испытания и на крысах, и на собаках, и на шимпанзе уже проведены, а человек под запретом?! Можно, конечно, брать людей со стороны, по частному найму, мы так и делаем, но потом столько последствий всплывает. И когда Валерий Иссарионович предложил взять хорошего друга и старого товарища Мистера А на безвозмездной основе, я только диву дался, какая хорошая идея! Смотрите.

Хейнекен вручил свитеру чашку чая, стукнув о стол сахарницей, и раскрыл перед ним больничную карту с фотографией незнакомого ему человека.

— Вот, глядите, Роман Ильич Малаев, — показывал пальцем доктор, размахивая кружкой с чаем, — пациент номер двадцать семь. Инвалид третьей степени. Нет пальца на левой руке. Нет пальца, зато есть наколка, представляете? Ещё и аббревиатура имени, представляете? «РИМ» наколото! А Вас-то нет татуировок? Э-э-э, в моё время люди поскромней были. Вторая положительная.

— Извините, доктор Хейнекен, а что именно за опыты Вы над ним проводите? — отпив горячий чай, сухим языком спросил Денис.

— О, как хорошо, что Вы спросили, — воодушевился доктор, — я уж думал, что Вам неинтересно.

Свитер хотел напомнить, что его отправили за сведениями, но доктор испугал его, резко вскочив и толкнув бедром стол, отчего дымящийся чай окатил руку Дениса.

— Мы, а точнее я, занимаемся изучением депривации сна, — декламировал доктор, расхаживая по комнате. — Вопросов множество. Как распорядок дня влияет на сон, как сон в общем влияет на организм, значение ночных кошмаров, деформация организма из-за нарушения целостности сна. Ультрафиолет, освещение, социальные сети как способы ухудшения внимания.

Свитер не смотрел на Хейнекена, он поставил кружку на стол и приложил обожжённую кожу к губам, а из его глаз выступили слёзы.

— Конкретно с этим подопытным я занимаюсь деформацией мозговой активности. Чтобы Вам, молодой человек, было понятней: мы не даём ему спать, чтобы выяснить, как его организм на это отреагирует.

Доктор остановился и с высоты двухсантиметровых каблуков взглянул на плачущего собеседника. В его глазах наблюдалось превосходство.

— То есть он вообще не спит? — спросил свитер, прижимая к телу обваренную руку. — Всё время, что находится здесь?

— Нет, не совсем, — продолжил объяснения доктор. — Сперва мы замерили его физические показатели. Эмэртэ-шэмэртэ, посмотрели, как мозг ведёт себя под ультрафиолетом, в бодрствовании. И вот вчера первую ночь подопытный провёл без сна.

По всей поверхности свитера, кроме одного запястья, пробежал холод. Ступни в ботинках вспотели.

— У двери стоят санитары, которые будят его каждый раз, когда он ложится в кровать?

— О нет, мальчик мой, это средневековые, варварские методы! — отмахнулся доктор. — Мы... кхм… я всё-таки учёный! Мы просто блокируем выработку мелатонина в его организме. Подопытный как бы спит, но очень плохо, его мозг бодрствует, хоть он и лежит с закрытыми глазами. Мы глушим его синим светом, вводим блокиратор внутривенно, а в еде отсутствуют антиоксиданты, способствующие выработке мелатонина.

Свитер задумался, останется ли на руке шрам.

— А он разве не против нахождения здесь? Насколько я понял, он здесь насильно. Что мешает ему тогда разбить все ваши лампы или объявить голодовку? Или прыгнуть на санитара?

Доктор сжал губы и снисходительно нахмурил брови — он походил на человека, которого после сдачи экзамена спрашивают об основах курса.

— Молодой человек, Вы, право таки, сомневаетесь в нашем профессионализме. Подопытный пришёл сюда по своей воле, подписал контракт, учитывающий обмен его времени на деньги. И свои деньги он получит, но не сам. Отдадим родственникам, в данном случае матери. Единственное, чего мы его лишаем, — это досрочного освобождения из клиники, конечно, если не придёт сигнал от Валерия Иссарионовича. Длительность эксперимента всего четыре недели, хотя об успехах судить сложно. Никто, так сказать, до конца не досиживал.

А насчёт лампы, она под потолком, ещё одна под полом. Подопытный о них даже не знает. И от еды отказаться у него не получится: подопытные в такого рода экспериментах потребляют пищи в два-три раза больше нормы. Успокойтесь, мальчик мой, у нас всё под контролем.

Речь доктора Хейнекена нисколько не успокоила Дениса. Он действительно стал переживать за человека, которого вовсе не знал. Прочти он такую историю где-то в Интернете, забыл бы её спустя десять минут, но увидев морщинистые крючковатые пальцы, вцепившиеся в горло невинного человека вживую, он проникся сочувствием.

— Доктор Хейнекен, — молитвенными глазами спросил Денис, не желая узнавать ответ, — Вы сказали, что в подобных экспериментах ещё никто не выживал. Значит, были и другие эксперименты?

— О-ох, и сколько! — замахнулся доктор, веселея. — Тьма! Ещё в конце восемнадцатого века начали. И на плодовых мушках, и на щенках, и на крысах тренировались. Вот там действительно в пол гвозди вбивали и будили гудком, чтобы животные не могли заснуть. Примечательно то, что без сна, к примеру, щенки жили меньше, чем без еды. Десяти дней, хех, хватало. И при вскрытии обнаруживались гематомы, разрывы тканей и особенно сердечно-сосудистой системы в мозгу. И Вы представьте, молодой человек, больше двухсот лет бьются учёные над этой задачей! Откуда берутся повреждения? Да что там бьются! Все стали такими... тщедушными. Сейчас чтобы какой-то десяток подопытных крыс выписать, море бумажек заполнить нужно. Да ещё до войны Брюхоненко с Павловым что творили! А что сейчас? Все вегетарианцами, что ли, стали! Вы случайно не вегетарианец?

Денис соврал, отрицательно покачав головой.

«Пока мы живём в мире, где учёные едят мясо, у нас нет шансов», — подумал он.

— А у Вашего подопытного будут гематомы? — тихо спросил Денис вслух.

— Это нам и предстоит выяснить, — ответил доктор, довольный, что за его ходом мысли следят. — Когда крысы или щенки не спали, у них откуда-то в организме, в кишечнике, появлялись РФК — реактивные формы кислорода. Они и так в организме появляются, когда мы дышим, но в очень малых количествах. И как-то разрушают организм. Почему они появляются? Почему в кишечнике? О-о-о, это вопрос! И, кстати, кишечник у собак из-за РФК становится тоньше. Как с этим дело обстоит у людей, предстоит узнать. Мы… кхм... я сегодня делал дактилоскопию подопытному, нужно ещё провести анализ.

Не в силах больше это слушать, Денис встал и достал флеш-карту из кармана..

— Извините, мне велели привезти все материалы о подопытном, которые у Вас накопились.

— Конечно-конечно, — заторопился доктор, доставая из ящика стола ноутбук. — Сейчас я Вам всё отдам. Значит, вот первоначальные снимки, вот в этом месте может быть такая… м-м-м... розоватая дымка, когда мы понаблюдаем его ещё несколько дней. Это будет значить, что в кишечнике появились РФК, и уже будет открытием. У прежних подопытных их не наблюдалось, хотя они сразу уходили, когда узнавали, чем дело пахнет, хех. Так, вот видео его ночных похождений, так сказать, наглядный пример, хех. Значит, его дело, мои наблюдения, а, вот тоже возьмите, — отдал доктор в руки Денису отксерокопированные листы, — очень интересно. Это дневник самого подопытного, мы каждый день снимает копии. Чуть попозже хочу ему перед сном, хех, почитать что-нибудь и понаблюдать, как недостаток сна влияет на восприятие или галлюцинации. Но это так, моё маленькое хобби.

Доктор Хейнекен улыбнулся серыми уголками губ и по-доброму сузил глаза, отчего Денису захотелось немедленно уйти.

— Хотите повидаться с подопытным? — спросил доктор.

Свитер замялся.

— Если честно, то нет, — ответил он и побрёл к выходу. — Я передам ваши документы.

Выйдя в коридор, Денис совершенно иначе посмотрел на окружающие его предметы. Жёлтые горчичные стены показались ему обтекаемые гноем, сочившимся из раны на колене в одиннадцать лет, лампочки светили, словно маяки, в ужасном мраке нагнетаемого зла. Всё вокруг казалось ненормальным и бесчеловечным, словно впервые пришёл на кладбище. Запах, как изо рта, впитался в стены, пропитал почерневшие занавески; а в темноте под подоконником с засохшей геранью копошилось что-то живое. Санитар, вновь окликнувший его — «Эй, сигареты есть?», — оказался совсем другим, хоть и идентичным прежнему с той же газетой. И наконец медсестра с красивыми толстыми ногами, закрывавшая за ним дверь, ставшая ещё более похожей на мужчину, не попрощалась и вообще не сказала ни слова.

Денис возвращался в город на одном из задних сидений автобуса, и рядом с ним не сидел никто. Впереди него сидели только мужчины, все сгорбившиеся, в зимних кожаных куртках. Боясь мира, окружающего его, Денис чувствовал тошноту, будто бы Мистер А засовывал пальцы ему глубже в глотку. Боясь людей, окружающих его, Денис обращался в свитер, и леденящий страх заполнял его лёгкие. Боясь как следует выдохнуть, он спрятал лицо под шарф, засунул руки в карманы и трясся, стараясь не шевелиться, чтобы не скрипело сидение. У свитера мёрзли пальцы ног, горло, пах, спина, нос. И только одна обожжённая ладонь, в которой он сжимал флешку, оставалась потной и красной.

Глава восьмая

Анна и Мистер А

Возвращаясь домой, Анна остановилась на заправке и заказала себе кофе. Ей, как и автомобилю, следовало подзарядиться, чтобы быть бодрой, сильной и смелой. Мистер А не стал дожидаться Анну дома, чтобы холодно спросить у неё, как прошёл день. Муж позвонил жене и спросил, где она. Он звал её домой — такой шанс сблизиться она не могла упустить. Несмотря на холодность и отстранённость мужа в последнее время, несмотря на то что он прижимался к стенке, лёжа с ней на одной кровати, она стремилась к нему, касалась грудью его спины и целовала плечо, хоть изредка и волновалась, что давит его, не давая вдохнуть.

«Мужчина теряет женщину, когда начинает её слишком сильно любить», — Анна полагала, что это высказывание работает в обе стороны.

Вкус заправского кофе не мог сбить чувства подступающей к горлу торопливости. Старательно объезжая застывшие лужи, Анна пыталась держать себя под контролем, не паниковать, не звонить мужу с расспросами. С недовольным лицом она рассматривала дорогу через наполовину замёрзшее стекло, терзая себя вопросами. Зачем я ему так срочно понадобилась? Что он хочет? Что он знает? Когда он спросит, где я была, что я отвечу?

Разумом Анна понимала, что ничего противозаконного не сделала, но как женщина, как существо эмоциональное, чувствами она понимала, что неверна. Чувствами она понимала, что отдаляется от мужа, стремится избегать привычного с ним единения, а их появление вместе на людях напоминает традиционную церемонию. Она знала, что предъявить ей нечего, потому предъявляла к себе требования сама. Анна считала, что именно этим она походит на Марию.

— Что происходит? — может спросить её муж, и они подумают об одном и том же. Подумают о том, что Анна больше не лежит на коленях Мистера А перед камином, а тот не читает ей вслух, о том, что без Софи, как связующего звена, они больше никуда не ходят, о том, что отправляются в постель в разное время. О том, что Анна порой выходит из комнаты, когда туда заходит Мистер А.

Стараясь не нервничать, Анна миновала центр «Души» и сразу направилась домой. Машина её мужа стояла в гараже. На крыльце кипами громоздились тонны документации. Анна остановилась на мгновение, просмотрела пару листов, насторожилась и вошла внутрь.

В прихожей на полу валялось пальто мужа и пиджак. Его туфли в глубине коридора. Следуя за вещами, Анна услышала голос мужа из ванной. Она направилась туда вдоль скинутой на пол одежды: брюк, галстука, рубашки. В ванной журчала вода. Анна побледнела и постучала в дверь. Анне показалось, что звук воды стал тише, и она услышала свои мысли.

«Ни за что не поверю, что он там не один. Зачем ему было меня тогда звать? Я не верю в это».

Поставив на пол сумку, Анна дважды треснула по двери кулаком. Выключилась вода, исчезли шорохи. Анна приготовилась встречать реальность с высоко поднятым подбородком, но когда щёлкнул замок и открылась дверь, она ахнула, словно и не собиралась быть мужественной.

«Пожалуйста, только не она».

Всю раковину, пол и ванну покрывала кровь. Кровавый отпечаток руки возле зеркала. Кровавые потёки по низу раковины уходили на стену. Дверь открыл Мистер А, голый и мокрый, ручьём с него текла на пол вода.

— Господи, что случилось? — раскрыла рот Анна, не зная, браться за тело мужа руками или не стоит.

— Где ты была? — набросился на неё Мистер А. — Тебя не было на работе. Наша дочь порезала руку о ворота гаража. Почему я должен разбираться с этим один?

У Анны остановилось сердце.

— Где она? — спросила она упавшим голосом.

— В своей комнате, — муж показал пальцем направление, будто Анна не знала, куда идти.

Не разуваясь, в пальто Анна помчалась по лестнице на второй этаж. Распахнув дверь комнаты дочери, она увидела её бледное лицо и перебинтованную руку, лежащую поверх одеяла. Пальцами раненой руки она переворачивала страницы упёртой в одеяло книги, другой грызла яблоко.

— Мама! — вскрикнула девочка, отрывая голову от подушки.

— Доченька моя! — бросилась к ней Анна, обнимая и укладывая назад на подушку. — Господи, боже мой! Лежи, лежи, лежи, лежи. Как же тебя так угораздило! Доченька, скажи, это папа сделал? Это папа сделал?

Софи посмотрела на мать как на дурочку.

— Мама, ну что за глупости ты говоришь? — назидательно ответила ей дочка. — Это я под ворота попала. Закрывала, поскользнулась — пуф! — и вот, — Софи раскрыла рот и показала на сколотый передний зуб, — больше нету зуба. А свистеть всё равно не получается! И руку прижала воротами! Та-а-ак больно было!

Мать хватала дочку за голову, за руку, за плечи, не зная, куда подеваться: отчитывать? плакать? сотрясаться? жалеть? Прижав к себе девочку, Анна завыла, и девочка с деловитым хозяйским видом положила яблоко на полку рядом с кроватью и принялась гладить мамину голову.

— Ну-ну, не плачь, мама, всё будет хорошо, — приговаривала она, дожёвывая последний кусок.

Анна расцеловала всё лицо, всю голову дочки. Девочка морщилась и начала икать. Пообещав сделать чай, мать поспешила вниз, на кухню.

На кухне Анну поджидал Мистер А. Он умылся, оделся и принялся гладить свои рубашки.

— Каждый раз, когда она поранится и плачет, ты спрашиваешь у неё, не я ли это сделал? Зачем?

Мистер А не поднимал глаз на жену, отпаривая ворот рубашки, но Анна на миг остановилась. Помедлив, она ничего не ответила и стала набирать в чайник воды.

— Ты очень туго завязал ей повязку, — буркнула Анна себе под нос, вытаскивая из приборов ножницы.

— Неужели я такой плохой отец? — не обращал внимания на попытку перевода темы Мистер А. — Или ты настолько во мне не уверена?

Анна молчала, чтобы не сказать ничего лишнего. Молча заглянула в холодильник, молча достала из шкафа чашку. Молча тянула время.

— Где ты была?

— Тебе сложно доверять после того, что ты совершил! — сбивая тему грузовиком, почти выкрикнула Анна, и муж впервые поднял на неё глаза. Дёрнув щекой, она взмахнула волосами и попыталась открыть банку с малиновым вареньем.

— Анна, это было миллион лет назад, — спокойным голосом объяснял Мистер А, — и мы оба пришли к выводу, что ты пострадала случайно. Дорогая, я же вижу, что что-то не так. Расскажи мне, что происходит.

Второй раз за день Анна не смогла встретить реальность с высоко поднятым подбородком. Она ждала этого вопроса, у неё имелось оправдание, но они оба знали, как оно фальшиво. Они оба знали, что всё летит в тартарары, и знали, как помочь друг другу, ведь занимались этим годами, но ни один из них не видел себя обычным посетителем центра психологической поддержки «Терапия души». Муж и жена чаще готовы обвинять друг друга, но не видеть себя корнем проблемы.

Анна не отвечала, и Мистер А спросил вновь:

— Где ты была? Тебя не было в клинике три часа.

— Обедала, мать твою! — сорвалась со стремянки Анна. — Хотела от тебя отдохнуть, понятно? И здесь, и на работе, везде-везде твоё лицо, таращится на меня из всех газет! Я в Интернет не могу спокойно зайти, не увидев тебя. Мне жутко, мне страшно видеть тебя повсюду, я знаю, я знаю, что ты можешь, что ты уже сделал! Не подходи ко мне! Отвали. Уйди! Ненавижу тебя!

В истерике Анна швырнула банку с вареньем в стену, и под ноги ей брызнули осколки стекла и капельки малины. Она собралась уйти в другую комнату, но сильные пальцы Мистера А вцепились ей в предплечье.

— Ненавидишь, говоришь? — теперь ненавистью горели глаза Мистера А. В одной руке он держал жену, в другой — протянутый от розетки утюг. — Ещё скажи, дочь назло мне не моя! Не смей орать! Твоя дочь наверху, чего ты орёшь, дура! Она час назад истекала кровью, а ты устраиваешь у неё на глазах этот балаган.

— Пошёл к чёрту! — Анна упала на колени, пытаясь выдернуть руку. Её волосы липли к губам; она походила на человека, из которого выходил демон. — Ты испорченный, наглый, жуткий эгоист! Ты всем противен! Твои родные презирают тебя! Презирают твой род деятельности! Сестра с тобой не якшается, видимо, поняла, что ты полон дерьма. Ты просто шарлатан, не больше! Только треплешься перед болванами, готовыми платить за что угодно. Посмотри на нас! Какому счастью ты собрался учить, если это твоя семья?

Когда Анна впилась в руку Мистера А зубами, мощная пощёчина отбросила её голову в сторону. Муж навис над женой, взял её лицо пальцами руки и сжал так, что та стала походить на рыбу. Лицо его покраснело, на лбу выступила вена.

— Угомонись, женщина, — процедил он сквозь зубы, бешеными горящими глазами глядя на испуганные бегающие зрачки жены. — Если тебе так хочется поскандалить, дождись, пока дочки не будет дома.

Он отпустил её лицо, встал и одёрнул домашнюю рубашку. Окинул взглядом кухню и услышал на лестнице удаляющийся топот ног. Поглядел на утюг в своей руке и бросил на пол.

— И ещё уберись здесь! — скомандовал он Анне. — Какого чёрта этим всегда я должен заниматься?!

С этими словами он схватил стоящую неподалёку гладильную доску и, не складывая, швырнул её в стиральную машинку. С адским грохотом гладилка вбила непрестанно выезжающую машинку в предназначенную для неё нишу. С трясущимися руками Мистер А вышел на улицу, на крыльцо, забрал покрытую снегом документацию, понёс в свой кабинет, отворил ногой дверь и со злостью швырнул кипу бумаг, повторяя последнюю фразу.

Стиральная машинка продолжала работать. На ней осталась вмятина, но барабан продолжал крутиться. Анна смотрела на него, пока не уняла дрожь. В её голове больше не осталось сомнений насчёт своего мужа, она узнала наверняка, на что он способен.

Анна убрала руки от головы, поднялась на трясущихся ногах и достала из холодильника новую стеклянную банку. Через минуту с бледным, как у дочки, лицом она поднималась по лестнице, держа в руке кружку чая с ежевичным вареньем.

Глава девятая

Альберт и Зои

Разговаривать поздней ночью с улыбающимся человеком, щурящим от теплоты костра глаза, за тысячи километров от дома — не в этом ли заключается счастье?

Раздосадованный Альберт возвращался домой с освободившимся местом в багажнике, но с тяжёлым сердцем. Ему не нравилось, как он поступал с Мистером А: сперва раскрыл тайну близкого человека, затем свалил на него свою работу. Альберт оправдывал себя тем, что делал это ради семьи, но в то же время чувствовал себя завистником, Гринчем — похитителем Рождества, который пытался досадить тому, кто получал от жизни удовольствие. Надеясь, что заблуждается в своих суждениях, Альберт доехал до центра «Души», где оставил машину, и отправился в школу за Зои пешком. Ему хотелось пройтись с ней через парк.

Зои поздоровалась с отчимом, но не побежала навстречу. В школу Зои ходила в чёрно-белой форме и с бантами, как у первоклассницы на линейке. Банты каждое утро в волосы ей вплетала Мария, приговаривая, что та будет самой красивой и прилежной девочкой в классе, однако девочке они не нравились. На большой перемене она нередко как бы невзначай расплетала причёску, и учительница, видя беспорядок на голове у ребёнка, за неимением времени на скорую руку собирала ей волосы в хвост. Девочка поступала так нередко, но не в тот день.

В тот день Альберт вёл её за руку, оправдываясь тем, что Зои может попасть под машину или велосипед, и девочка не противилась. Она позволяла держать её ладонь, и когда та потела, вытирала её об одежду и сама возвращала на место. Альберт видел, как Зои, наблюдающая за крышами зданий, бросала взгляд на его лицо, и старался чаще улыбаться. Грубая мужская улыбка пробивалась через его толстую всегда загорелую кожу, и, даже не глядя на Зои, Альберт чувствовал, что девочка тоже слегка улыбается. Отчим и падчерица сближались, но оба действовали очень аккуратно. Альберт предложил пойти через парк. Зои предпочла не отказываться. Вероятно, девочке не нравилось идти по асфальтированному тротуару и слушать шуршание проезжающих мимо машин.

Идти по заснеженной тропе и слушать хруст под ногами Зои нравилось куда больше. Она старалась становиться на снег всей стопой сразу, чтобы хруст казался громче. Так, неровным темпом, порой останавливаясь, отчим и падчерица медленно двигались к дому. Альберт изредка что-то говорил, указывал на играющих на площадке детей, предлагал прокатиться на каком-нибудь незамёрзшем аттракционе, но Зои не соглашалась.

«Даже столь маленькие особи женского пола, чувствуют, что должны будут отдать что-то взамен», — подумал Альберт и решил предложить то, что бесплатно.

Отчим и падчерица заглянули в ларёк, купили там молоко, бананы и хлеб и отправились к озеру на окраине парка. Усевшись на пару пакетов, они устроили себе пикник-полдник. Они отламывали кусочки батона и кидали их лебедям. Лебеди держались далеко от берега, и всё лакомство доставалось голубям. Зои пыталась накормить всех, но лебеди боялись её замахов и отплывали ещё дальше, в центр почему-то не замерзающего пятачка озера. Зои злилась, но по-своему, с озорством — на этом озере Альберт впервые услышал, как она засмеялась.

«Видимо, такие игры ей нравятся больше, — отметил про себя Альберт. — Нужно обязательно сводить её в зоопарк».

Скормив голубям батон, они продолжили путь домой.

— Понравилось кормить голубей? — спросил Альберт.

— Да, — радостнее обычного отозвалась Зои.

— Придём сюда завтра?

— Да! — почти прокричала девочка, и Альберт улыбнулся. Про себя он отметил, что у него стало получаться.

Молодому отцу очень нравилось проводить время с дочкой. Она возвращала его к жизни. Затем он и взял её из детдома: наблюдая что-то прекрасное, перестаёшь путаться в мыслях.

Собираться с мыслями Альберт никогда не умел. Он терялся, мечтал и очень долго не мог съехать от родителей. Он элементарно не понимал, что происходит вокруг него. Множественные документы, судебные заседания, работа полиции и здравоохранения казались ему загадками Древнего Египта. Простой работник, мечтатель, Альберт — слова-синонимы. Всякий человек хочет просто лежать на диване, вставая только затем, чтобы размяться. Свирепый серый мир суров, а за окном воет ветер. В суровом сером мире скучных, неэмоциональных людей сложно выразить свои чувства и мысли. Не так просто потолковать о чувствах, когда чувства толкают слова. Не так просто рассказать о том, что хочется, ведь то, что хочется, не так просто.

Но с Зои Альберт чувствовал себя иным. Он чувствовал лёгкость. Ему не приходилось вставать с дивана, надевать тулуп и выходить на мороз, потому что так велят обстоятельства. Ради дочери отец каждый день выходил на порог с улыбкой. Альберт знал, что при дочери он мог быть откровенным, видел в её глазах тепло, хоть и не всегда его чувствовал.

— Обычный человек приходит с работы уставший и раздражённый и не хочет ничего, кроме расслабления и отдыха. Необычный человек, с запалом в груди, приходит с работы и тратит время на то важное, ради чего он работает: семью, хобби, отношения. Человек, которого посредством чистоты, искренности и натуральности научили жить, не возвращается с работы, он её продолжает, он всегда активен, смел и свеж, даже в горе или в унынии, он никогда не занимается тем, что ему не нравится, — говорит Мистер А, и Альберту очень нравится этот отрывок из его лекций.

Сам Альберт в детском саду, школе, университете никогда не слышал, чтобы людей делили на такие категории.

— Почему? — задавался вопросом Альберт. — Почему люди не любят задавать важные вопросы? Почему люди боятся правды и бегут от недоразумений, которые получаются из-за их недостатков? Почему всем нужна ложь?

— Только имея ложную уверенность, можно в чём-то убедить другого, — отвечал ему Мистер А. — И только признание проблемы есть первый шаг к её исправлению.

Альберт любил Мистера А, но не всегда понимал его. Альберт видел его мудрым и смелым человеком, обращался к нему за советом, но не видел искренности в его глазах. Альберту казалась обидной тайна имени Мистера А по отношению к нему, о чём он неоднократно говорил. Неужели нельзя рассказать, как тебя зовут, даже другу? Неужели можно спокойно жить, когда вся твоя жизнь — пиар-акция?

Но с появлением дочери Альберта перестало это волновать. Теперь для него важны другие заботы, другой человек вышел на пьедестал. Мини-человек.

«Пусть всем нужна ложь, всем нужна тайна, но больше не нам с дочерью», — рассуждал он за двоих.

Альберт открыто говорил дочке, что с её появлением лишился свободного времени, но также признался, как рад этому, открыто заявлял, что ценит её намного сильнее просмотров фильмов перед сном с женой. Жалел о сказанном, но с облегчением вспоминал, что девочка такого возраста не сможет понять его привязанности к жене. Приятные тёплые вечера, когда Альберт, обнимая Марию одной рукой и оставляя поцелуи в её волосах, смотрел с ней на ночь романтические фильмы, прошли, и всё мужское время теперь уходило на дочь. Альберт признавался Зои, как он полюбил молочные каши, вареники и пельмени, торты и пироги после её появления. Признавался, что очень хочет иметь здоровую, воспитанную дочь, поэтому берёт её в помощницы на каждую готовку. Перевирая цитату Мистера А, он утверждал, что если обезьяну человеком делает труд, то ребёнка в мир приводит уважение и искренность. Без наслаивания смыслов, без скрытых контрактов ребёнок видит только то, что ему показывают.

В последнее же время в достижении цели Альберта случился прорыв. Альберт с Зои на следующий день, как и хотели, пошли через парк, чтобы покормить птиц. Точно так же, отщипывая батон, бросая кусочки на лёд, отчим и падчерица шутили и играли с голубями, как вдруг девочка уткнулась в кофту отца и спрятала голову под куртку. Зои обняла отца.

— Я люблю тебя, дочка, — улыбнулся блестящими глазами Альберт и поцеловал её в волосы. Сидя на трёхрублёвом пакете в заснеженном парке, Альберт через куртку чувствовал, как маленькие ручки обхватили его шею, а головка в шапке уткнулась в грудь.

«Сейчас она ещё не чувствует всей прелести этого момента, — подумал Альберт, — не знает, насколько они редки во взрослой жизни. И то, как они важны. Но, я клянусь, она вырастет в тепле, у горящего камина ласки, и я сделаю всё для того, чтобы воплотить эту мечту в жизнь».

Глава десятая

Мистер А и Анна

«• — это чёрная точка. От злости на себя я тычу в книгу карандашом. Остаётся точка. Книга полна отпечатанного текста, но только эта точка показывает мои чувства».

Мистер А хлопком закрыл свою книгу «Встань и ползи», с силой сдавил её двумя руками и броском через весь кабинет отправил в мусорное ведро. Ведро отлетело от стены, но не упало.

Софи, сидящая рядом на полу за журнальным столиком, подняла глаза и нахмурилась, будто разделяла отцовское настроение, взяла со стола рисунок и протянула отцу.

— Папа, а этот цветочек лучше другого?

Папа взял из рук дочери соглашение о неразглашении, внимательно разглядел красный цветок по центру и удовлетворительно положил к остальным листам.

— Прекрасно, — заключил он. — А ты не пробовала синие лепестки? И чтобы некоторые отваливались и падали.

— О-о-о, — сказала девочка и вновь схватила карандаши.

Мистер А попытался вернуться к тому, на что потратил весь день. Кабинет Мистера А наполняли два звука: скрип карандаша и сосредоточенное сопение дочери. Сам начальник подпирал рукой подбородок и пытался переписать воспоминания. Секретарша с жёлтой махровой тряпочкой протирала небольшие вертикальные стёкла его кабинета, и её улыбка отражалась под кривым углом. Мистер А смотрел сквозь неё и обесцвечивал волосы в солнечном свете, казавшиеся ему белым полотном, клеёнкой с узорами, которую та натянула как фату.

«Клеёнка — девушка — хозяйка, — провёл Мистер А логическую цепь. — Плохая из неё хозяйка, если она вытирает стекло махровой тряпкой».

Девушка пыталась обратить на себя внимание, но Мистер А его её не уделял. Два дня прошло с тех пор, как он поссорился с женой и ударил её. Это заботило его даже больше, чем то, что рисовала дочь.

Супруги ходили на работу, но приезжали в разных машинах. Супруги ходили на перерыв в одно и то же время, но не пересекались. Супруги перестают быть мужем и женой друг другу, когда один перестаёт уважать другого. А ударить с уважением может только медик разгорячённого больного.

«Такая женщина, как Анна, никогда не простит меня, если я просто попрошу прощения», — заключил Мистер А, пытаясь придумать рабочий способ. КПД Мистера А за два дня работы составлял минус сто процентов, поскольку он разрешил дочери рисовать в официальных документах.

— Папа, а почему мама не приходит? — спрашивала Софи, выгибая линию листка.

— Она немного заболела, — соврал Мистер А, поскольку дети плохо понимают ложь, — и не хочет тебя заразить.

— А-а-а, — протянула дочь, — а ты неправильно ей не кашлять помогал. Надо же по спине стучать.

— Да, — тихим голосом отвечал отец, — она тогда подавилась яблоком.

Зои выглядела нахмуренной недолго. Вероятно, она вспомнила, как сама до слёз подавилась яблоком, и протянула отцу новый рисунок.

— А этот лучше или нет?

Мистер А ответил утвердительно, но в его словах не чувствовалось твёрдости. Он стыдился содеянного. Стыд — не то слово, которое выражает неизгладимую печаль от того, что натворил. Ты просто стоишь посреди целого мира, вращающегося вокруг тебя, и тебе грустно от того, что ты сделал кого-то несчастным.

— Хочешь есть? — спросил Мистер А дочку, и они отправились в ближайший парк.

Ближайший к центру психологической поддержки парк находился на расстоянии полукилометра, и отец с дочерью отправились пешком. Опустив на глаза шляпу, Мистер А закутался в воротник пальто, чувствуя на себе презрительные взгляды.

«Отлынивает от работы».

«До обеда ещё полтора часа».

«В шляпе зимой! Ну и пижон».

В кафе парка Мистер А заказал дочери картошку, салат и вафельную трубочку. Пока Софи, полноватая болтушка, уминала лакомство и вещала о своих приключениях в садике, Мистер А едва прикоснулся к блюду, лишь выпил две чашки кофе. Кафе держал какой-то престарелый грузин, и Мистер А в задумчивости рассматривал его седые усы. За отсутствием других посетителей грузин одним глазом поглядывал в маленькую синюю книжечку, промывая тряпки. Мистер А счёл этого человека разумным, пододвинул к дочери свою тарелку — та с поразительной быстротой стала хватать оттуда картошку — и подошёл к грузину.

— Извините за странный вопрос, — обратился к нему Мистер А, — хочу узнать Ваше мнение. Не знаете ли Вы, почему жизнь именно такая?

Грузин от удивления раскрыл глаза и попятился.

— Слушай, дарагой, — отпрянул грузин, умывая руки. — Если не так что, ти прамо гавари. Жалобный книга писат не нада. Если нада — скидка сделаю.

После обеда Мистер А и Софи стали гулять по парку. Софи кувыркалась, бегала вокруг деревьев, пряталась, но кустарники при всей своей густоте не могли скрыть её фиолетовой куртки. В парке находился контактный зоопарк, и отец с дочерью отправились туда.

«Так странно быть одному», — подумал Мистер А, глядя на то, как его дочка гладит ламу по голове.

Парк пустовал, как и должен был в буднее время обеда, и Мистер А чувствовал себя одиноким. Когда шагаешь поздней осенью по заснеженному парку, а вокруг никого и в соснах виднеется солнце, нападает меланхоличное настроение, из которого может вывести только вложенная тебе в руку ладонь.

— Папа, потрогай, какая она мягкая! Такие мягкие только у мамы руки.

Отец вздрогнул, но протянул руку. Тяжёлая, словно примёрзшая к спине, шерсть ламы с трудом скользила между пальцев, но струилась волнами как...

— ...её волосы, — закончил вслух Мистер А.

— Какая ты хорошенькая зверушка, — хвалила Софи животное. — Как жалко, что ты не умеешь говорить.

«Поверь, тебе бы не хотелось услышать, что она скажет, — объяснил отец самому себе, не произнося вслух. — Негоже ребёнку знать, каково живётся животным в клетках. И всё равно они лучше людей».

На обратном пути в офис Мистер А встречал людей, возвращающихся туда же. Он потратил почти три часа на обед и думал, что окружающие смотрят на него с презрением. Но в основном все люди торопились вернуться к своим пациентам, бумагам и столам, и никто не обращал внимания на Мистера А — так одолевал людей холод. Мистер А корил себя за напыщенность и самолюбие, пряча руку дочки глубже в карман.

«Совесть — бич каждого из нас», — понимал он.

«Совесть — бич каждого из нас», — повторял он, доставая из кармана телефон. Он набрал жене сообщение: «Поговорим?» — и не получил ответа. Сердце его билось быстро, но ровно, как метроном, и он понимал, что дожить до вечера ему будет теперь ещё сложнее.

За два дня Анна так и не пришла в себя после поступка мужа. Не выходила на контакт, не пересекалась с ним в доме, пользовалась только верхней уборной. Она почти не спала и не ела. Ей казалось, что у неё началась паранойя, — всюду мерещилась опасность. Тревожная женщина с искалеченным сердцем провожала глазами каждого прохожего, на индивидуальных встречах сидела от пациента немного дальше. Отставив в сторону кофе, она вспоминала фильмы о Японии и Второй мировой и понимала: в мире нет ничего более бодрящего, чем внезапно начавшаяся война.

Она честно спрашивала себя, что делать дальше. Самое очевидное — развод — она отбросила почти сразу.

«Неужели я как маленькая девочка заплачу от одного удара? — спрашивала она себя. — Жизнь столько раз отвешивала мне пощёчины, неужели новая выведет меня из себя?»

Анна вспоминала, как в момент удара испытала ужас и желание мести, и в ту же секунду кто-то дал её страхам под дых. То, чего она опасалась, случилось, и больше ей нечего было бояться.

«Если это случится снова, я выколю ему глаза», — решила она, захлопывая дверь машины.

В такие моменты Анна хотела быть более отважной, больше походить на свою подругу Марию, берущую жизнь за горло. Но характер вёл её за собой на поводке к мирной духовной гавани. К заливу.

Анна вновь поехала туда, бродила вдоль воды. Она провела весь вечер на набережной, подставляя голову ветру, чтобы тот выдувал из неё мысли. Темнота медленно опускалась, звёзды отражались в незамерзающей воде, а на поверхности льда проявлялись серые точки, создавая ощущение того, что звёзды, похожие на кораллы, рвутся из-подо льда. Однажды отверженные они упали в воду, сбитые пощёчиной бога, окунаясь в океан избитого людского насилия и беспомощного шока. И сколько бы каждая звезда ни просила о помощи, рыбы только открывали рты и проплывали мимо. Звёзды безутешно плакали, и слёзы их растворялись в солёных водах океана. Зато ночью, когда на небе высыпали их соратницы, они подплывали вплотную к стоявшему льду и любовались просвечивающим сквозь толщу замёрзшей воды сиянием глаз. Анна чувствовала, что наступает весна, весна ещё не начавшейся зимы. Всходит солнце, день выдаётся более тёплым, чем обычно, лёд тает, и звёзды получают шанс вырваться наружу. Чувствовала и ничего не могла с этим поделать.

«Лучше я буду каждый день умирать понемногу, — думала она, — чем умереть однажды по-настоящему».

Анна слушала какую-то музыку, не задумываясь о смысле слов. Она вспоминала их первое с мужем свидание.

Они только заприметили друг друга, познакомившись на работе в благотворительной организации на пляже. Анна разливала беднякам еду, а Мистер А устанавливал палатки. В первый день они мило поболтали, на следующий условились прогуляться после работы. Анна почувствовала, что хочет покрасоваться, и надела выходную блузку и сделала причёску. И так широко улыбалась, когда увидела, что её спутник пришёл в рубашке и брюках.

В тот день ветер разрывал пляж, палатки бились в воздухе, как привязанные за ноги птицы, и холод забирался под рёбра, а Анна и Мистер А пришли на работу в максимально неподходящей одежде. Испачкав блузку кетчупом и супом, Анна шагала по аллее парка рядом с Мистером А, разорвавшим карман брюк и потерявшим верхнюю пуговицу рубашки. Осенью восемь лет назад состоялось их первое свидание.

— Почему ты так себя называешь? — интересовалась Анна, сверкая глазами и кружась. — Что за Мистер А?

— Честно говоря, уже и не помню. Давно придумал себе псевдоним, — он брал её руку на пробу, словно проверял, готово ли блюдо. — Порой хочется забыть всё, что было, и начать заново.

И она забыла. И начала заново. Как волна, ласкающая песок, она предпочла не врезаться в берег и, доверившись нежности плавности, пустила любовь на самотёк. Надежда. Что тогда, что после.

Ближе к ночи Анна вернулась домой и увидела мужа с дочерью, собирающих на полу конструктор. Проигнорировав мужа, она подозвала дочь, обняла её и прошла к себе в комнату, откуда не выходила несколько часов.

«За закрытыми шторами лучше спится», — решила Анна, задёргивая занавески. Но так и не смогла уснуть.

Про Мистера А в газетах ходили разные слухи. Его называли идолом, дьяволом, шарлатаном, бесом и сумасшедшим. Мистер А соглашался в какой-то мере со всем, кроме последнего. Сумасшедшим он себя не считал, потому не рисковал возвращаться к жене в постель. Слишком уж холодна она была. По крайней мере, он так думал. Каждый раз в момент слабости он отодвигал от себя стакан с алкоголем и представлял «Тихий дон». Пугаясь своих рук, он прятал их поглубже в карманы.

Потому он пил. С горя, оттого что алкоголь для него зло. Пил, словно ему ничего больше не оставалось. Стоя перед гладильной доской, он делал глоток каждый раз, когда заканчивал гладить рубашку или брюки. Покончив с глажкой, он расположился в кресле и, отпивая из бокала неразбавленный виски, смотрел на вмятину на стиральной машине.

— Сколько всего гадкого я сотворил в своей жизни, — вспоминал он вслух. — Бросал с друзьями петарды в спящего бомжа, домогался тринадцатилетней, жену ударил.

Произнеся это вслух, Мистер А почувствовал, как его язык стал липким и мерзким, потрескавшиеся на ветру губы щипал алкоголь, но общее состояние казалось ему удовлетворительным. Более мягким, чем за сутки до этого. Софи, седобровый грузин, помощница с жёлтой махровой тряпкой, алкоголь, время — что-то или кто-то помогал ему мириться с его проступком. Опасаясь, что его мог кто-то услышать, Мистер А обернулся и увидел, как со второго этажа спускается Анна в ночной рубашке. Её лицо полнилось сожалением, она смотрела прямо в глаза мужу. Сердце Мистера А заколотилось, он замер, не в силах оторвать от жены глаз. Неужели он заслуживает прощения? Неужели любовь между ними сильнее?

Анна подошла к креслу, убрала бокал, встала перед спящим мужем на колени и положила голову ему на ноги. Мистер А скривил лицо, готовый заплакать. Он чувствовал бьющуюся вену на её виске, видел спокойствие в распавшихся на его ногах волосах. Руками он обнял её за талию, роняя на вырез на спине капли слёз. Мистер А растерялся, стал задавать себе вопросы.

«Она ещё чувствует во мне тепло? Она ещё может спасти меня от угнетения себя? Она сильная женщина. Она сильная женщина. Девятый год она моя и до сих пор в меня верит».

Минут десять она грелась подле него, а затем встала. Низко-низко наклонилась над мужем и прошептала ему в ухо: «Пойдём со мной». Затем взялась одной рукой за стул со спинкой, стоящий в гостиной, и потащила за собой в ванную. Стул подпрыгивал на ковре и скрипел на полу, рискуя разбудить дочь. Мистер А следовал за женой, чуть согнувшись, словно крался, напоминая питекантропа, идущего на запах еды.

— Закрой дверь, — велела Анна, как только они вошли в ванную. Просторное помещение не помешало Анне поставить стул посередине и свободно его обойти. — Садись, милый, — сказала она, лукаво улыбаясь.

Мистер А послушно сел на стул, и Анна вновь опустилась перед ним на колени. Взявшись за кончик ремня, она стала вытаскивать его из брюк Мистера А.

— Милая, не стоит... — начал Мистер А, но Анна его оборвала.

Выдернув ремень из брюк, она поднялась, заложила руки Мистера А за спинку стула и прошептала, глядя ему в глаза:

— Если хочешь, чтобы я тебя простила, — терпи.

Мистер А раскрыл глаза, всем своим видом показывая ошеломление происходящим, однако подчинился. Анна скрестила руки мужа за спиной, умело связывая их ремнём, как между собой, так и со стулом. В ночной рубашке она походила на ангела, но когда распрямилась, разминая ладони, стала больше походить на мужчину.

— Готов? — спросила Анна и, не дожидаясь ответа, размахнулась и влепила страшной силы пощёчину Мистеру А.

Чуть не падая, она опёрлась левой рукой о стену, обхватив правую ладонь ногами. Мистер А замычал, а на щеке его моментально выскочил багровый румянец.

— Мать твою! — стонала Анна. — Матерь Богородица!

— Что ты делаешь? — почти закричал Мистер А, дёрнув руками вместе со стулом.

— Тихо, — скомандовала жена мужу. Сбросив с ног тапочки, она упёрлась ему одной в пах, оголяя колено. — Всё в порядке. Не нужно кричать, дочь проснётся. Ясно?

Скривившись, Мистер А кивнул. Он смотрел в могучие, волевые глаза жены, в её вытянувшееся мужское лицо, на её красную ладонь, которой она трясла, желая остудить, и понимал, что сейчас лучше соглашаться со всем, что она скажет.

— Хорошо, — улыбнулась Анна, и лицо её прояснилось. — Поцелуй колено.

Мистер А потянулся и поцеловал. Давление в паху уменьшилось, а потом Анна и вовсе убрала ногу.

— Глаз за глаз, справедливо? — риторически спрашивала Анна, разворачиваясь полубоком. — Пощёчина больно, так что попробуем по-другому.

Слабый маленький кулак врезался в скулу Мистеру А, попав костяшками по скуловой кости. Мистер А застонал и зарычал. Ситуация с Анной повторилась. Не прошло и нескольких секунд, как она распрямилась и ударила левым кулаком по щеке, но попала плохо, снова вскинулась и попала в переносицу.

— Гад, тварь, урод, урод, скотина, — колотила жена мужа своими маленькими кулачками.

Мистер А смотрел, как её ручки покрываются красными пятнами. Она схватила его рукой за щёки, словно сжимала пакет с молоком, и низким голосом давила:

— Только попробуй разбудить нашу дочь!

Кровь капала на домашнюю рубашку Мистера А, залила всё лицо. С дьявольским лицом Анна провела языком по подбородку и носу мужа, вжала своё лицо в его. До крови закусила больную щёку, отчего он дёрнулся, зарычал и, освободив руку, схватил её за горло. Улыбаясь, Анна, кончиком языка стала лизать ранку на щеке. Муж опустил руку.

— Бешеная, ненормальная! Ведьма! — швырнул Мистер А.

Анна обняла его за шею, поцеловала в нос, поднялась, развернулась и принялась охлаждать избитые руки под холодной водой.

— Твоя жена, — парировала она, чувствуя на своём плече мокрый подбородок подошедшего сзади мужа.

Проснулась Анна утром на полу в объятиях. Муж с женой лежали под одеялом рядом с креслом, в котором вечером сидел Мистер А. Анна втянула запах его тела, и ей захотелось закутаться в его рубашке, как в одеяле. Она попыталась аккуратно высвободиться, но муж притянул её красные руки к своему опухшему лицу. От этого ей стало ещё приятнее.

На стене напротив висели часы.

— Нужно вставать, не то опоздаем, — ласково предупредила она.

— «Нужно» — самое отвратительное слово, что я от тебя слышал, — пробурчал через ночную рубашку муж, аккуратно уткнувшийся в неё носом.

— Нет, ну хватит, — Анна продолжала попытки освободиться, но руки замком сковывали её. — Ох, у тебя лицо пунцовое!

— Плевать, пойдём не раньше одиннадцати, — провозгласил всё тот же сонный голос.

Сменив тактику, Анна стала осыпать голову мужа поцелуями. Хватка ослабла, и Анна плавно вытекла из мужских рук. Мистер А закутался в одеяло, как в кокон.

Четверть часа спустя, когда Анна заплела Софию, она дала дочке поручение.

— Иди разбуди папу. Скажи, что пора вставать.

Сбегав в спальню, София вернулась.

— Там нет папы, — сказала она.

— А он спрятался. Решил сыграть с тобой в игру ни свет ни заря. Сказал, что ты должна его найти, — объяснила мама.

— Правда? — воодушевилась дочь.

— Да. Иди ищи.

Анна любовалась тем, как дочь изумилась, улыбнулась и побежала. Отец всегда вставал раньше всех.

Через минуту из зала послышался крик испуга и звонкий смех. Рука, выскочившая из кокона, схватила за ногу любопытную дочь, что решила заглянуть под одеяло, и потащила к себе в тёмное, но тёплое логово. София упиралась, но пододеяльный монстр сумел затащить её к себе в логово и заметно покусать. Анна пришла посмотреть на причину воплей и смеха.

Ковёр задран, кресло отодвинуто чуть ли не на кухню, взлохмаченные и слюнявые дети валяются на полу. Одного ребёнка Анна взяла на руки, а второму поручила:

— Иди умывайся. Ещё нужно успеть машину прогреть. До одиннадцати у тебя две личные встречи.

Муж нехотя поднялся, и она легонько поцеловала его в больную щёку.

— Мама, а с кем папа подрался? — спрашивала дочка, обеспокоенными глазами глядя на отца.

Анна спрятала руки за спину. Мистер А попытался изобразить интерес к ответу жены, но с опухающим лицом это оказалось непросто.

— Наверное, сладкого много съел, — предположила мама. — Если есть много сладкого, то лицо может опухнуть.

Софи раскрыла глаза шире, чем представлялось возможным. Несгибающимися ногами она дошла до ближайшего стула и с тяжестью на него села.

— Ой-ой-ой! — запричитала она, щупая лицо руками. — Сколько же я сладкого съела!

Уходя готовить завтрак на кухню, Анна чувствовала себя счастливой.

Глава одиннадцатая

Свитер и Рим

Спуская ногу с подножки автобуса на землю, Денис почувствовал, как в его ступни впиваются ледяные иглы.

— Вот он, город! — проворчал свитер. — Вот как он меня встречает. Рассадник разжалованных и талых людей, не обладающих крепкостью доктора Хейнекена или медсестры. Вот они хоть и злые, но крутые! А эти… израненные души, воротящие носы, гнушаются выказывать доброту и толерантность, и сильные мира сего сжимают их главы в тиски, сминая, как пластилин. Грязь улиц, липнущая на гниющие автомобили, давящие перебегающих через дорогу кошек под воздействием алкоголя и стресса водителей, доставшихся им дома от позабывших христианское милосердие жён, сменивших вектор семейного счастья на семейное благополучие, обложивших себя со всех сторон чудо-тряпками, хлеборезками, йогуртницами, электрофондю и прочими побрякушками, ломающимися, как гниющие машины, валяющимися на улице, как грязь, — всё это не по воле случая, во всём виноваты подглядывающие за нами злодеи! Фуф, ещё и не такое в голову придёт, когда наступишь на разбитую бутылку!

Кутаясь в куртку, свитер шагал к общежитию, чувствуя воду и стекло в промокшем ботинке. Свитер проклинал погоду — то дождь, то стужу, — от которой ему становилось и холодно, и мокро. Воздух пах рыбой и бензином, и свитеру казалось, что он попал на место крушения нефтяного танкера в море.

Войдя в комнату, первым делом он вставил в ноутбук флешку. Сбрасывая куртку, ботинки с носками под стол, он читал, листал, рассматривал снимки томографа. У свитера складывалось такое впечатление, что если он не прочтёт этого сейчас, то позже уже не представится возможности. Тяжелее всего ему дались записи — отксерокопированные рукописные листы, в которые приходилось вчитываться, — самого «подопытного» Рима, и он порывался отложить их от отвращения к происходящему и жалости к Риму.

Он начал с журнала наблюдений Рима, казавшегося ему более спокойным.

«День второй.

Понял, что дни я ненавижу больше ночей. Ощущения болей и неприятных ощущений и остальных прелестей меня не покинули, а, напротив, к ним добавился очень-очень пронзительный свет из окна. Штор здесь нет, окно не открывается — ага, ещё бы открывалось, — но нет и кондиционера. Вернее, он висит над дверью, но не работает.

9:00, 12:00, 15:00 — всё равно. Извините, я так плохо спал, что не вижу различий в своих ощущениях. Сначала мне плохо и болит живот, потом начинаю задыхаться. Тут окно не открывается. А, я уже писал.

Я невзлюбил день. Свет, свет, свет. Он озаряет всю комнату, от него нельзя спрятаться. Свет не затрагивает лишь один угол, к нему я повёрнут головой. Этот угол поистине отдушина, прям место отдыха. Там, на унитазе, близ душа, закутанный в одеяло, я провожу практически всё своё время. Пока могу сидеть.

16:00. Температуры нет. Доктор Хейнекен захотел осмотреть меня — это надо писать вообще? — принёс много воды и прописал мочегонные. У меня вся кровать мокрая от пота. Я бы вытряхнул простыни, но у меня ужасно ломит кости. У меня просто ужасно ломит кости. Из еды мне приносят только жидкие каши, впрочем, нестрашно. Помню, страшно экономил и покупал себе дешёвые крупы, чтобы варить каши. Всякие кусочки скрипели на зубах, а потом я понял, что это зубы и были. Крошка. Так что к кашам я не очень, но тут вроде хорошо кормят. Я бы сказал, на убой.

17:00. Ворвались медсестра, доктор и санитары, схватили меня и подвергли унизительной процедуре. Я даже не знал, что Вы задумали, доктор Хейнекен, доктор, что и думать! Вы понимаете?! Вы поступили как мерзавец! И *****, мразь, гнида, ********! Ненавижу вас! Ведите сами свой отчёт! УЖАСНО ВСЁ БОЛИТ!

17:30. Свет меня окончательно довёл: все попытки отвернуться к стене, отгородиться от внешней среды мне не помогали. Лишь залезая под одеяло, в жаре сверху и поте снизу, я могу остановить солнечные лучи, но находиться в таком состоянии долго невозможно. Чувствую себя вампиром: ненавижу свет всем своим существом. Единственная отдушина — эта писанина. Плевать я хотел, как правильно её вести! Хочу занавесить окно простынёй, но встать — значит умереть, слишком сильно болят кости. Особенно после Ваших процедур. Как мне теперь смотреть на себя в зеркало? Успокаивают только деревья. Темнеющие ночные деревья. М-м-м, весна. Время, отличающееся наибольшей смертностью в году. На ум приходят неприятные аналогии.

Темнеет, мир погружается во мрак, и я вместе с ним. Долго я этого ждал.

Ночь.

Не знаю, спал ли я вообще. Очень хочется есть. Вырвало два раза. Не знаю, не могу понять, сколько времени. В голове всё время висит циферблат, весь в тройках, а как взгляну на часы — время другое. Я жду встающего солнца, а проходит только двадцать минут. Я жду крика петуха — тут орёт где-то неподалёку, — а время 11:11. Тело болело не так сильно, и я решил покачать пресс. Теперь чувствую себя чудовищно слабым. Первые поднятия туловища дались очень тяжело, но ничего больше не оставалось, мне нужно было скоротать время до утра. После первой сотни мозг отключился, боль ушла. Я превратился в автомат. Пресс, давящий монетку. Понятия не имею, сколько прошло времени, но когда зашёл санитар и велел мне успокоиться, я уже весь насквозь промок. Вероятно, его разбудил скрип кровати. Я вытряхнул простынь и решил принять душ.

Зачем я здесь? Разве я не мог найти нормальную работу? Побороть в себе социофобию и надеть перчатки? В очередной раз переобуться? Клянусь, когда я выйду отсюда, стану хорошим, широко улыбающимся парнем, который обожает принимать душ после тяжёлого рабочего дня!

А раньше я ненавидел ночной душ. Ненавидел принимать душ перед сном. Когда ты полностью оголяешься за закрытой дверью душевой, расслабляешься и душой, и телом, вода гвоздями пробивают тебя насквозь, пронзает твоё сознание, и оно начинает волноваться: парень, что-то не так, что-то нужно менять. Ни денег, ни работы, ни приключений, ни спокойствия. Давай что-нибудь предпримем.

Душ побуждает к действию, приносит в голову новые мысли, нагнетая давление, как воздух в шинах. Слышали, под душем приходят хорошие идеи? Эти мысли и идеи не дают спокойно спать. Но ведь уже ночь, заявляю я, чем раньше я лягу, тем раньше встану, заявляю я, утром нужно заняться делами. Но получается всегда всё одинаково: я буду ворочаться с этими мыслями до середины ночи, не решаясь встать и что-то предпринять, а наутро, конечно, не сделаю ничего из запланированного с вечера, поскольку утро начинается в обед».

Свитер читал эти заметки и не мог поверить, что вписался в эту историю. Упирающаяся в колени батарея обжигала, но всё остальное тело продолжало дрожать. Свитера передёргивало, он вскакивал, ходил по комнате, распинывая соседские вещи, и садился читать обратно. Пальцами он закрывал лицо, но наклонялся и вчитывался в написанное больной рукой. Отвернувшись от ноутбука, он дозвонился до красного галстука. В адресной книге свитер записал его в виде трёх гневных смайликов.

— Я забрал документы, — дрожащим голосом отчитался свитер, — что мне с ними делать?

— Дай-ка подумать, — скомандовал собеседник. Свитер вновь почувствовал, как красная лента обвивает его шею. — Расскажи мне вкратце, что у тебя есть.

Свитер рассказал. На другом конце виртуального провода галстук довольно хмыкал и чуть рычал. Вероятно, он советовался с остальными, поскольку свитер слышал другие голоса. Наконец собеседник свитера кровавым шёпотом дал команду:

— Убей его. Всё, что надо, у нас есть. Но не сегодня. Подожди денёк-другой.

Свитер почувствовал, как красная лента галстука превратилась в змею, обмоталась кольцами, заставив его вытянуть тонкую лебединую шею и поднять подбородок. Отныне он должен смотреть только прямо. Опустить лицо вниз, чтобы посмотреть на корчащихся в грязи людей, он больше не состоянии.

Через два дня, потеряв аппетит и сон, свитер создал новую почту и написал Мистеру А письмо, где призывал согласиться на выдвинутые рекламщиками и галстуками условия, иначе тот, кто некогда был ему дорог, будет уничтожен, убит, растёрт в порошок.

«Он уже страдает, — писал свитер, прикрепляя документы — ксерокопии ксерокопий со сплошными чёрными полями — и видео, где Рим ночью ходит по палате, машет руками и держится руками за голову, — страдает так, как я не пожелал бы врагу».

«День третий.

8:00. Я сижу за столом и записываю свои ощущения, чтобы не умереть со скуки. Голова не болит, температуры нет. Снимаю очки, кладу карандаш на стол. Пытаюсь потянуть спину, но боль даёт о себе знать — ощущения, ага, понятно? Отодвинув стул, встаю, хожу по палате и ложусь на кровать читать то, что написал, делая правки карандашом.

9:00. Текст показался мне настолько скучным, что я уснул. Снов не было.

12:00. Пришла медсестра с очередной порцией таблеток и принесла обед. У меня тут свободный график питания, но частый. Порой это наводит меня на мрачные мысли. Кукурузная каша на молоке и пирог. Это я просил, но принесли пережаренную картошку, белый хлеб и с чаем пирог. Странная диета. Я попросил принести мне пару книг, медсестра пообещала и ушла.

13:00. Перебрался на подоконник. Свет очень яркий, но я не против. В детстве мне нравилось прикладывать включённый фонарик к глазу и смотреть до тех пор, пока глаза не начинали болеть и из них не начинали течь слёзы. Вероятно, это сказалось на моём зрении, но привычка из детства осталась. Гляжу на солнце и думаю о разных вещах: о людях на улице, о проезжающих мимо машинах, о снеге, который так приятно сыплет мелкой крошкой. Вот бы сейчас оказаться на улице и почувствовать замёрзшую воду кожей! Не сегодня.

У меня тут много времени на размышления. Думаю о бесполезности дел людей, о скрытой красоте, на которую у нас не хватает времени, о правильности выбора, о положении вещей. Просто сижу и думаю.

15:00. Я стучал в дверь, чтобы попросить что-нибудь вроде книги или шахмат несколько минут, но меня будто не слышат, хотя я знаю, что в коридоре сидит санитар. Они пришли через час.

16:20. Мрази! Сделали своё грязное дело и ушли. Это позорная и гадкая процедура! Мыться так больно. Вроде больно там, но знобит и плечи, и шею, и ноги. Сил кричать у меня нет даже на этих листах. Как только санитары ушли, я стал швырять в стену детские книги, но они выжили благодаря твёрдым обложкам. Мне оставили еду и таблетки. Таблетки. Ощущение, будто я уже съел несколько пузырьков. Ну что же, я сам на это согласился. Но я не помню пункта о ежедневной колоноскопии! О ней вообще не было ни слова!

20:00. Долгое время я ворочался и пытался уснуть. На спину, разумеется, я лечь не могу. Мечусь, как в бреду. В голове всякие замысловатые узоры, и в какой-то момент реальность перестаёт отличаться от вымысла.

— Молодой человек, объясню на понятном вам языке: умирать — это круто. Страдайте.

Так сказал доктор, когда заходил последний раз в эту палату. Что бы он ни говорил на самом деле, сказал он именно так. Суетливый, постоянно чешущийся, в белом халате он заходил сегодня ко мне, чтобы перекусить. Разложил свои контейнеры на столе, термос и не обращал на скрючившегося меня внимания. Жевал и так вертел подбородком, будто у него на носу муха сидит, которую ему никак не согнать. Доел, потом неторопливо выпил кофе, от запаха которого меня вырвало в простыню, вытерся, наклонился ко мне, измазанному в слюнях, и сказал это:

— Молодой человек, объясню на понятном Вам языке: умирать — это круто. Страдайте.

— Давай, давай продолжай надо мной издеваться, я вытерплю. Только не думай, что после этого я ничего тебе не сделаю. Я ещё не придумал что, но ты... ты пока продолжай командовать, давай, я продолжу починяться. Продолжу притворяться, что ты не начальник, а я не подчинённый. Продолжу жрать всю эту дрянь, что вы мне пихаете, продолжу терпеть действие этих препаратов, что вы ставите мне по вене. Но когда я отсюда выйду, я… я… как минимум проколю колёса на твоей машине.

— Послушайте, если эксперимент пройдёт успешно и Вы, молодой человек, выживете, а Вы непременно должны выжить, я Вам подарю свою машину. Если эксперимент пройдёт успешно, я куплю себе самолёт, аха-ха-ха.

— Грязный ублюдок!

— О чём Вы говорите, молодой человек? Мне непонятно Ваше недовольство. Разве Вы не сами согласились на этот эксперимент? Разве не Вы старались стать самым белым и пушистым кроликом в центре? Вам прилично заплатят за время, проведённое здесь, ну или Вашим родственникам. Вы не беспокойтесь, я обо всём позабочусь. Вы только потерпите ещё немного, хорошо? И на будущее: читайте договор повнимательней, раз вы чем-то возмущены.

Довольный собой, доктор помолчал, а после стал разгуливать по палате и декламировать:

— Как же далеко человек ушёл от своего определения. Бежит-бежит от страшных саблезубых тигров и запрыгивает прямо под гидравлический пресс. Чух-чух-чух-чух. Его совсем не смущают бобины моторов, которые крутят из него колбасу, хи-хи. Молодой человек, Ваше поколение, моё поколение, их поколение меняет шило на мыло, с этим невозможно спорить. Да разве болеть и умирать плохо? — склонился доктор над моим сжатым в маленький-маленький-маленький комочек телом. — Разве страдания — это не естественная реакция на боль? Разве не мешками под глазами и морщинами мы отличаемся от роботов? Мечты, а после страдания в надеждах — вот, что такое человек.

После этих слов он ушёл, а я так и остался в неведении, что было реально, а что нет».

В конец письма свитер перепечатал размышления Рима с обратной стороны одного листа — видимо, личного дневника, — показавшиеся ему наиболее показательным.

«Я проснулся оттого, что меня вырвало. Всё, что я успел увидеть, — слюнявая подушка, с которой я упал на пол. Боль из живота отдаёт в пах, и я перестаю чувствовать себя мужчиной. Ощущение не как при попадании туфлей между ног, оно долгое и тянуще-неприятное — какое-то послевкусие первого. Не то чтобы пропадает мужская сила, но пропадает уверенность, что получится её использовать. Пропадают все положительные воспоминания, остаются лишь неудачные эротические приключения. Открывая рот, я хлопал губами, как рыба, и думал, как это всё неловко, сумбурно и краткосрочно. Вся жизнь стала ассоциироваться у меня с этими словами, память залилась ощущением неудобства, как девушка румянцем. И всё от одной таблетки. Лекарство от половой системы. Пилюля общественного контроля. Чудо феминизма.

Огонь изжоги сжигает пищевод. Корчусь с тройным усердием, чтобы смягчить боль. Огонь изжоги, как сердечный приступ, пришёл в мой дом неожиданно. Он пришёл по лесу дурной, странной пищи, перекидываясь с верхушек гамбургеров на палочки мороженого, и перебрался на крышу дома. Он нарушил планы, подпалил паклю в бревенчатых стенах, перекинулся на кровлю.

— Горячая доставка стройматериалов!

Всё, чего мне хотелось в эту ночь, — умереть».

Всё, чего свитеру хотелось после отправленного Мистеру А письма, — поскорее забыть о происшедшем.

2

— Мне было пять, когда отец оставил нас. О самом разводе я мало что помню, но мама говорит, что отец много пил и когда мы спали в одной кровати — первый мой дом был очень холодным, — папа поливал нас водкой. Или отец со временем изменился, или моя мама преувеличивала, но я лет с десяти с ним общаюсь и никаких плохих черт, помимо жёсткости, не заметил. Но речь не о нём.

После развода мама вскоре вновь вышла замуж. Незнакомый дядя мне сразу понравился: он играл со мной, принёс домой приставку, разные вкусные продукты и сладости. Мы с мамой жили бедно, и мне очень понравилось, что можно было есть больше одного яблока в неделю. Высокий усатый милиционер — я с каким-то почтением смотрел на него, может, с восхищением. Поэтому после нескольких месяцев общения, в день свадьбы, когда накрывали столы, а гости должны были скоро приехать, я ползал под столами — это было одним из моих любимых занятий — и назвал дядю Сашу папой. Помню, как откинул в сторону страх и позвал: «Папа, а что там то-то и то-то» — точной просьбы не помню. Я вроде рос смышлёным, думал, так будет правильно. Думаю, папа тогда обрадовался.

Позже я стал понимать, почему они так быстро поженились: женщине с ребёнком очень непросто найти супруга, а раз дядя Саша не против, то и тянуть не стали. Мама красива и умна. Вот, наверное, решающие факторы выбора.

И началась наша счастливая семейная жизнь. Больше никаких скандалов и пьянок. Лишь однажды, перед свадьбой, когда я уж слишком разбаловался, в воспитательных целях — что я, кстати, и сам одобряю в разумных количествах — папа шлёпнул меня по попе, но мать жёстко одёрнула его.

— Своего ребёнка могу трогать только я, — обозначила тогда она свою непоколебимую позицию, и с тех пор отчим меня только журил. Какое-то время.

Время шло, у меня появилась сестрёнка, я немного ревновал, но поначалу всё было просто отлично.

Событие, о котором я хочу рассказать, произошло, когда мне было четырнадцать. К тому времени радужность семейных будней как-то потемнела.

Уже пару лет отчим, которого я всегда называл отцом, практически не работал. Уволившись из милиции, он месяц-другой пытался куда-то устроиться, но основное время отдыхал дома. И как человек, не умеющий работать, он не умел и отдыхать.

Не умел он и пить. Как выяснилось позднее, после разбирательства этого и подобных случаев, у отца нет гена сопротивляемости алкоголю, то есть он не может остановиться, если выпил хоть стопку, по крайней мере, так психолог объяснял. Так вот.

В тот день, вернувшись из школы, я обнаружил пьяного отца. Он сидел за подарочным от пивной компании столом и курил трубку. На голове его красовался чуб — он всегда хотел походить на степного казака, романтизировал на эту тему — взгляд его был задумчивым и таким проницательным, что мне стало интересно, о чём он размышлял. По всему двору частного дома в небольшом городке носились куры. На столе лежала кошка, ещё одна тёрлась о папину ногу. Собака лаяла на кого-то за забором, но она сидела на цепи. Отец щурился и смотрел на траву, выпуская дым изо рта.

Со стороны эта картина могла показаться забавной, но меня тогда она нисколько не заинтересовала. Не поздоровавшись, я кинул презрительный взгляд и вошёл в дом.

Меня встретил большой беспорядок: папина куртка и джинсы валялись в коридоре, в зале по полу разбросаны шахматы и пластиковые стаканы, помята постель. Я не видел и не слышал мамы, и оно понятно: будь она здесь, беспорядка бы не было. Когда она в гневе, ей не терпится занять чем-нибудь руки.

— Мам, — позвал я, — ты дома?

Никто не ответил. Мне показалось, что дома нет и сестры. Я прошёл в гостиную и заглянул в нашу с сестрой комнату. Двухъярусная кровать, коляска с пупсом, поставленный на паузу мультфильм на телевизоре. Никого.

Спальня родителей была закрыта. Подумав, что мама спит после очередной ссоры, я стал тихонько выдвигать шпингалет, чтобы посмотреть, кто именно в комнате, но, потянув на себя створки, обнаружил, что изнутри их что-то держит. Решив, что вытащил засов не полностью, я одной рукой потянул его вниз, а другой — за ручку двери. Створки выдвинулись, но вновь вернулись на место.

— Прочь, тварь! — вылетели гневные слова из спальни, и от этих слов мне стало жутко. Их прокричала мама.

— Мам, это я, — проблеял я, виновато и настороженно сведя брови. — Что-то случилось?

В те несколько секунд, пока дверь не открылась, мне в голову приходили самые разные представления: я ожидал увидеть её избитой, может, измученной мигренями, может, испуганной, может, сонной, может, вместе с сестрой.

Когда створки распахнулись, я увидел у её носа платок. Как она пояснила, кровь текла от давления, но его ей поднял отец. Я видел слёзы в её глазах, видел бесконечную усталость, выцветающие волосы от нескончаемой терпимости. Я видел собственную беспомощность в её слезящихся глазах.

Сестра действительно была с ней. Шестилетний ребёнок очень боялся пьяного отца. Бывало, когда она была поменьше, бойко прогоняла его на улицу, толкала ноги и ругалась: «Уди! У-уди! Иди в баню, папа!» Со временем приходит осознание, а бесстрашие пропадает — сестра стала больше понимать, что может сделать пьяный человек.

Тогда я был гораздо терпеливее, чем сейчас, — возможно, не стоило этого говорить, но я с вами честен, — но всё же видеть её в таком состоянии не мог. И я принял решение избавиться от отца ради благополучия матери.

Задача: сделать так, чтобы отец ночевал в бане, а не храпел и вонял перегаром дома. Решение: неизвестно. Действовать с помощью физической силы я не мог — что может сделать подросток двухметровому бывшему лейтенанту? Я не надеялся на то, что смогу его уговорить, потому просто лишил его путей отступления. Часто, когда отец валялся пьяный на полу или диване, мама или я обшаривали его куртку на предмет денег, ключей от машины, или чего-то ещё, способного причинить вред семье. Обыск не решал проблем, однако смягчал их в краткосрочной перспективе. Но я не мог надеяться на мирный, самопроизвольный исход, поэтому обманул отца.

У папы был преданный друг — собутыльник по кличке или фамилии Никадров. Чаще всего именно от него отец возвращался нетрезвым. От Никадрова всегда были одни проблемы, но в тот день он мне немного помог. Так я считал.

Незаметно я взял с холодильника папины ключи от дома, положил в карман и подошёл к нему.

— Пап, там Никадров тебя зовёт. Около дома стоит.

Отца словно вырвало из оцепенения. Он страшно нахмурился, как бы подобрался, приподнялся и развернулся ко мне. От него зверски несло перегаром.

— Кде Никадв? — он промямлил таким… м-м-м... грубым голосом. У него всегда были проблемы с дикцией, а пьяный он и вовсе не выговаривал слова.

— Он на углу ждёт. Сказал тебя позвать.

Не сразу поймав соскользнувший с ноги тапок, отец пошёл за ограду. Проведи он маленькое логическое умозаключение — Никадров не мог меня позвать, ведь я только что вышел из дома, — и мой план бы не сработал, но папа пошёл искать ветра в поле. Я проследил за его неловкими торопливыми шагами до ворот, схватил куртку, что лежала на стуле рядом со столом, и забежал в дом, заперев входную дверь и дверь на веранду. Выдохнул. Готово. Он на улице без денег и ключей. По сути, я выдворил его, но что дальше?

Что делать, если он не пойдёт спать в баню, где обычно расстилает шубы, куртки и дублёнки, чтобы ночью греть бездомных кошек со всей округи. Что предпринять, если в нём не проснётся совесть?

Следующие пять минут я словно висел на волоске. Мы с сестрой наблюдали за отцом в окно, за тем, как он шатался на перекрёстке, озираясь во все стороны, потом он, видимо, выругался и пошёл в сторону дома.

То, что произошло дальше, я не смог бы никогда придумать, как ни старайся. Началось с того, что отец стал выламывать дверь.

Обычный человек постучался бы, позвал кого-нибудь открыть. Отчим не стал церемониться: побродив по двору, он потратил на стук секунд пять, затем сжал крепкие пальцы на дверной ручке и стал выдёргивать затвор. От его рывков дом сотрясался, и мама с сестрёнкой, которые переместились в зал, со страхом и беспокойством слушали, что происходит снаружи.

Через минуту послышался резкий хруст. Как выяснилось позже, замок вылетел вместе с косяком. Тяжёлые шаги затопали по скрипучему полу веранды. Большой железный крючок дёрнулся к тяжёлой осиновой двери.

Можете представить себе, что чувствует ребёнок в такой ситуации? По телу бегут табуны дрожи. Слева от меня, в зале, на диване поджали ноги под себя побледневшая мама и уже готовая заплакать сестра. Мне никогда в жизни не было так страшно, как тогда.

Крепкая осиновая дверь, на совесть поставленная моим дедом, ходила ходуном: взад-вперёд, взад-вперёд, взад-вперёд.

«Дзынь-дзынь» — звук соприкосновения крючка с металлом сочетался с «щё-о-олк-щё-о-олк» — засовом, стучащим о стенки замка. Тот звук потом часто появлялся в моих кошмарах.

Краска с крючка крошилась и сыпалась, а я так и не понимал, что нужно отчиму. Словно в фильмах ужасов, из-за двери слышались какие-то крики, истошный ор и нечленораздельный вопль; я не мог разобрать вообще ничего, у него пьяного вконец развязался язык. Но врезанный дедом на совесть замок внушал доверие.

Он рвал и рвал, дёргал и тащил, а дом трясся и замок портился. Я схватился одной рукой за ручку, а другой за косяк двери и потянул на себя. Теперь отчиму уже не так просто было трясти дверь, но он не прекращал.

— Кпус-с-сти-и! — расслышал я от отчима.

— Иди спать в баню! — громче, чем хотел, проорал я, и мать с сестрой наверняка услышали нотки истерики.

Пока я тянул дверь, у него не получался ни «щёлк», ни «дзынь». Тогда я испытывал самые странные искажённые эмоции в жизни. Я ощущал себя сильным, и в голову приходили мысли о защитнике, и от этого ненормального задора подёргивался уголок рта — так и просилась улыбка. А ещё я ощущал некое чувство безопасности, возможно, мать с сестрой его чувствовали тоже. Пока отец не взялся за лом.

С первым ударом вся радость ушла. Со вторым на пол посыпалась штукатурка. С третьим сердце чугуном упало в пятки. Мать вскрикнула, а сестра заревела.

— Открой ему, чёрт с ним! — истерично взвизгнула мать.

— Кпус-сти-и, су-ука-а! — прочавкало с веранды существо, ломающее дверь. Отчим не мог говорить вообще, только пыхтел, и от этих звуков становилось по-настоящему жутко. Слушая его тогда, я не мог наверняка сказать, на каком языке он говорит.

Словно дробил уголь, он бил большим двуручным ломом по замку двери. Бум, бум, бум. Я схватился за ручку так, что плечо прижималось к двери, и оно враз онемело. Замку нужно было поставить памятник.

— Пусти его, он же дверь сломает, — просила, покачиваясь, словно в трансе, мама.

Бум, бум. Лязг железа по замку. Бум.

— Ой, да что же это, дверь новую покупать! Что же происходит такое? — плакала мама, поглаживая сестрёнку по голове.

Бум, бум.

Я был в ступоре. Не мог ни пошевелиться, ни слова сказать, даже дышать нормально не получалось. Дыхания как будто не было. Сердце яростно стучало где-то глубоко внутри. Вытаращенными, пустыми глазами в атрофированной голове я смотрел на пульсирующую дверь. Бум, бум. Господи, какой ужас!

На пороге моего дома стояло зло, а на плечах лежала огромная ответственность. Я не мог шелохнуться.

— А-а-а-а-а-а-а-а! — заорал монстр из-за двери и швырнул лом на пол. Никогда не думал, что человек может превратиться в такое. Особенно папа.

На некоторое время всё затихло. Я слышал, как шаги удалялись с веранды, а затем вернулись. Щёлк-щёлк, дзынь-дзынь — дверь снова ожила. Теперь отец рубил её топором.

— Уходи! — кричал я ему. — Иди спи в баню!

Я кричал и стыдился слов, которые слышит мама. Даже в такой стрессовой ситуации я не мог сказать всё, что хотел. Мог только держать дверь, чтобы отчим не вырвал крючок.

— Иакхауэр! — рычало чудовище и продолжало рубить.

Я не поворачивался, не желая видеть, что происходит с матерью и сестрой. У мамы был уже, конечно, окрепший ум, но для сестры наблюдать подобное в юном возрасте — минимум одна психологическая проблема на оставшуюся жизнь.

И это, именно это представление, ужас, крошащий нервы, страх за родных разожгли в моих глазах пламя. В сумраке забитого, законопаченного, словно в щели общественной бани, людского непонимания сверкнула искра. Щелчок по огниву — и огонь. Гореть будет всё!

Холодильник, стоящий у двери, словно сам открылся, полупустая бутылка шампанского словно сама оказалась в руке. Ноги шире плеч, грудь навыкате. Когда-то я уже делал это. Я был готов.

Ручку двери больше не дёргали, никто её не держал. Отчим безжалостно выламывал замок протиснутым в щель топором. Скоро дверь откроется. Но решение уже принято. Ни одной мысли, помимо этой. Актёры за сценой готовы, зрители самостоятельно заняли свои места. Чем больше используешь человека, тем больше он видит шансов использовать других.

В момент я понял, как всё идеально. С какой эпичностью наступает смена ролей. Теперь я уже не плачущий ребёнок, над которым стоит отец с ремнём. «Не надо, папочка!» — я больше не закричу такого.

Теперь я сам папочка. Теперь в моей руке ремень.

Яростный хруст двери, от которого раскалывается мозг. Отчим отогнул дверь настолько, что личинка замка ударила со звоном по проходившей по полу батарее. Топор, протиснувшись в щель, ударил по крючку, тот слетел — и дверь открылась. В следующую секунду я увидел лицо отчима.

Этот момент был одним из тех, которые в мельчайших деталях запоминаешь на всю жизнь. Красное, вздувшееся от злости лицо со скалящимися зубами и всепожирающим взглядом не имело ничего общего с моим отцом. Оно словно застыло в невесомости, пока я считал, сколько на нём вен, пока рассматривал, как широко раздвинуты губы. Два ряда желтоватых зубов, морщины, приподнятые скулы. Какая-то грязь за ухом. Медленно-медленно-медленно его лицо двигалось вперёд. Он шагнул через порог.

Препятствий между нами больше не оставалось: обе двери выломаны. От мамы с сестрой его отделял только я. В его руке топор, в моей — бутылка шампанского. Я уже делал это однажды и не сомневался, что смогу повторить тот удар. Пена, брызги во все стороны, разбитые осколки на полу, осевшее тело с пробитой головой. И он роняет топор.

И он роняет топор. Но тот сам вывалился у него из рук. Отчим, не обращая на него внимания, на меня, на маму с сестрой, вообще ни на что не обращая внимания, бросился к стоящей в прихожей вешалке с обувницей. Он начал рыться в своих куртках, трясущимися руками выворачивал карманы, пробегал глазами по содержимому. Не вставая на стул, он вскочил на нижний ящик, и конструкция резко накренилась: из-под неё вылетела подпорка, и всё, что было месяцами, годами накидано наверх, посыпалось вниз. Обои, документы, чеки, справки, файлы, таблетки, скрепки. Отчим упал на колени и стал копаться в этом барахле. Раскидав по сторонам хлам, он поднёс к синеющему рту ингалятор. Ингалятор! Мать его, ингалятор! ОН, СУКА, ЗАДЫХАЕТСЯ!

Из препарата вылетело два пучка капель, и ни капли больше. Старый, просроченный, использованный. Мало. Нужно ещё! Он схватил другой, но тот оказался пустым, третий — без толку. Но даже от пары вдохов ему стало легче, и он добрался до спальни, где взял в аптечке новый ингалятор, побрызгал в рот и прямо там осел на пол. Через минуту он вышел на улицу и в ту ночь не ночевал дома.

Ошарашенный, обезумевший, ошеломлённый, я поставил бутылку в холодильник и опустился на стул. Трясущиеся ноги вмиг стали ватными. Я что-то отвечал маме, может, о чём-то думал, беспокоился. Не помню ничего, кроме клеёнки на столе кухни. На ней были изображены различные фрукты и стояли две корзинки: одна с сухарями и печеньем, другая с хлебом. Помню, как откусил сухарь и не стал жевать.

Мы никогда не говорили об этом происшествии.

После окончания рассказа Мистер А стал работать с залом, более чем с двумя сотнями людей — лекционные субботы и воскресенья собирали больше всего народа, — желающими лучше понимать человеческую душу. Мистер А любил приводить в пример эту историю и ещё одну, про цыплёнка, которого скормили голодному псу, чтобы сделать его счастливее. Ключевым уроком в таких историях он считал эффект серого цыплёнка. Так он его называл.

— Эффект серого цыплёнка — это событие, которое переворачивает представление о предмете с ног на голову. Эффект серого цыплёнка превращает лакомую закуску в живое существо, испытывающее боль, а грозного психопата-отчима — в человека, желающего выжить, — объяснял он.

Мистер А пояснял на основе этих примеров, что такое добро и зло и как эти понятия зависят от взгляда со стороны. Он учил людей сомневаться и не опираться только на один костыль. Грязи и мрачности своих историй он не чурался, а, напротив, разукрашивал яркими эпитетами, нередко гиперболизировал. Яркие вещи остаются в памяти намного дольше. А вот заблуждение и безграмотность подхода он презирал.

Счастливый, улыбающийся, помирившийся с женой, пусть и с опухшим лицом, Мистер А следовал к машине, стремясь вернуться домой к семье, когда проверил почту на телефоне, жужжащем у него в кармане всё выступление. Не доходя до машины, он присел на камень, ошарашенный видео. Никто никогда не видел такого выражения лица Мистера А: ни его жена, ни дочь. Он сам это чувствовал. Прочтя требования и упоминания о ежедневной колоноскопии, он вскочил, выхватил из ближайшей урны несколько пустых бутылок из-под пива и с криком запустил их в одну из машин на парковке. Первая бутылка разлетелась на осколки, вторая пробила дверное стекло, третья помяла дверь. В крике ярости Мистер А оторвал от земли саму урну и запустил следом. Ревевшая сигнализация машины притихла на фоне шума. Люди, выходящие из здания центра, гуляющие по парку после выступления, во время которого любовались красотой речи и мужественностью самого загадочного в городе человека, смотрели на своего лидера, оцепенев. Озираясь вокруг глазами раненого зверя, Мистер А забрался в свою машину, хлопнул дверью и уехал. Через пару километров он остановился и уткнулся головой в руль.

— Что я наделал? — рваным шёпотом спрашивал он себя, и слёзы падали на коврик под ногами. — Что я наделал?

Глава двенадцатая

Альберт и Зои

— Гляди, насыпаешь в яйца сахар, размешиваешь, потом тёплое молоко, соды, хоть и невкусной, но нужно, и чуть соли — и с остальным молоком выливаешь в муку, перемешивая. Вот. Перемешивай тщательнее, давай, а то не получится. Пробуй. Почему так невкусно? Сыпь больше сахара. Давай взобьём миксером. Так, теперь бери половник и аккуратно лей на сковороду.

Глаза, наполненные любопытством и искренней радостью: как же приятно видеть их и свою радость в их отражении. Дети заставляют наши глаза блестеть.

— Подожди, пока не выкипит почти вся вода. Не переставай помешивать. Так, теперь лей молоко. Не так много. Лей столько, сколько мы сможем съесть вдвоём. Я ем не так много, Зои!

Ароматными переливами каша вливалась в миску. Альберт и Зои наклонились над миской, понюхали её и с наслаждением выпрямились. Сквозь кухонное окно, сквозь висевший в воздухе пар от жарки и варки, мимо муки, рассыпанной по столу, пробивался зимний яркий свет и падал на волосы Зои. Альберт глупо улыбался и думал, что благодаря дочке полюбил запахи.

— Ого, как брызжет! Давай руку. Облей холодной водой везде, где болит. В следующий раз, чтобы не ошпариться, не лей так много масла или не разогревай так сильно сковороду. Дашь мне исправить?

Дни казались плодотворными для обоих. Зои любила учить то, предназначение чего понимала, Альберту нравилось учить её остальному. Альберт больше не ждал вечера четверга, теперь каждый вечер представлялся ему отдыхом на самом лучшем курорте. Между готовкой, уборкой и занятиями с дочкой Альберт чувствовал себя лучше, чем между сочной брюнеткой, виски и покером, чем очень увлекался в юности. Она всё понимала. Его девочка всё понимала.

Ребёнок зеркален: люби его — и он полюбит в ответ; ставь его наравне с собой — и он встанет на ноги, будет понятливым, смелым, справедливым, желающим учиться и делиться, станет таким, как ты. Как и ты, он поймёт, что главное — это чтобы вы нуждались друг в друге. Взаимопомощь важнее взаимной выгоды.

Когда Альберт накормил дочку, он не отпустил её делать домашнее задание. Он придумал ей занятие поинтересней.

Спрятав Зои на заднем сидении, он выехал к протяжённому дождевому стоку шириной в полтора десятка метров и длиной в несколько километров. Совсем недавно сливы перекрыли, чтобы провести реставрацию. Огораживающие ленты ещё не висели, а мусор со дна уже убрали. Прекрасное место, чтобы поучить дочку водить.

Она рулила, сидя на его коленях, весело бухтела и смешно улыбалась. Альберт успевал смотреть на её болтающиеся в ботиночках ноги девочки и на дорогу. Вспоминал о пляшущих в сандалиях пальцах. Млел от восторга и покачивающейся тростинки корпуса девочки. Радио надрывалось песней «Welcome To The Jungle» Guns N’ Roses, окна забрызганы то замерзающими, то нет лужами.

Местные мальчишки, свесив ноги с края стока, ловили капли ботинками и звуки из-за закрытых стёкол. Уличные и домашние животные следили за учёбой. Одно умение на двоих, одни руки, одни ноги, двадцать семь и восемь. Вскоре Альберту с дочкой и Марией предстоит отправиться в долгую поездку. Близился весенний отпуск, который Альберт хотел провести на горном озере в тысяче километров от дома. Дороги, лесные опушки, просёлки, горы — те знания, что получала девочка, нужно закреплять, расширять кругозор. Стоило подготовить её, понять, тошнит ли её в машине, не боится ли она звука мотора. Альберту очень не хотелось упасть в грязь лицом перед собственной семьёй.

— Папа, а что мы будем делать завтра? — спросила девочка перед сном. — Я знаю, что у тебя выходной. Я пойду в школу?

— Ты что, смеёшься? Конечно, нет, — улыбнулся отец, и Зои тоже показала зубки. — Неважно, чем мы займёмся, главное, что будем вместе. Маму тоже завтра с собой возьмём.

Взгляд Зои растворился в пустоте, но ненадолго.

— Ты всегда так говоришь — «неважно», — пожаловалась дочь. — Важно.

— Ну да, но это не главное, — успокаивал её отец, — главное, что мы вместе. Обещаю тебе, что завтрашний день будет не хуже сегодняшнего. А теперь ложись спать, моё солнышко! Я люблю тебя.

Решившись, она сказала это. Максимально тихо и неразборчиво.

— А я люблю тебя, пап.

Альберт поцеловал её в лоб и погиб в объятиях ласки. Для него были важны эти слова в любой степени зажёванности.

Глава тринадцатая

Мистер А

— Хочу уничтожить их всех! — рычал Мистер А и бил руками по рулю. — Хочу разгрызть их киш-ш-шащие червями г... лотки, раздавливая губами личинки подходящих к горлу комков тошнотворных м-м-мечт, и, несмотря... несмотря на дымящиеся пальцы, растереть горящим ш-ш-шкворчащим маслом гарь о щетину тошнотворной обыденности злости! Р-р-ра-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-!

Тело Мистера А покрылось потом. Рубашка прилипла к телу. Слёзы сочились из яростных глаз. Сквозь водную завесу он смог разглядеть тянущуюся к нему руки жены.

— На какое бы дно ты ни упал, сколько бы бед ни свалилось на твою голову, милый, помни, что всё рано или поздно пройдёт, что мы со всем справимся, дорогой.

Анна приложила прохладные ладони к его щекам, смахнула слёзы большими пальцами, охладила стучащие на висках вены. Он схватил её ладони, стал покрывать поцелуями, но не чувствовал, что они теплеют. Перед тем как её пальцы, её призрак развеялся в воздухе, он успел прошептать сорванным голосом:

— Настоящее не изменить, если жить надеждами о будущем.

Два бриллианта её глаз сверкнули в ответ, прежде чем превратиться в фары едущей навстречу машины. По лицу Мистера А пробежала судорога. Тряхнув головой, он надавил на газ и крутанул руль. Обгоняя на скорости сто сорок километров в час автомобиль, сверкнувший ему в глаза, Мистер А мчал назад к центру психологической поддержки «Терапия души». В какие-то пару минут поездки он чувствовал, как месть съедает его нутро, его силу, его принципы. Впереди по дороге прогуливались женщина с ребёнком, едва успевшие отскочить от летевшей на них кометы.

— Плевать я хотел на Вас! — орал Мистер А, запрокидывая от смеха голову и не глядя на дорогу. — И на тебя плевал! — кричал он вслед новому обогнанному автомобилю. — И на ограничение скорости плевал! Мне никто не указ! Нет ничего благороднее мести! Все фильмы, все книги говорят об этом! Для мести нужна огромная мотивация. Бить в десять... в сто раз действенней и круче, чем прощать! За прощением прячутся трусы! А если ты не трус, то готов получить в морду, и даже если проиграешь — проткнёшь шины своему врагу, и карма оставит отпечаток своей руки на твоём стальном сердце. Не стесняйся просить своё и не позволяй никому обращаться с тобой плохо — два самых важных человеческих правила.

Речь Мистера А плавно перетекала в одно из его выступлений, а ярость, такая жгучая в первую минуту, стала угасать. Выкрикивая, высказывая всё, что он хотел сделать, Мистер А терял запал, и ветер, залетавший через раскрытый рот, охлаждал его горячее сердце. Однако с уверенным видом и столбом пыли он ворвался на парковку. Остатки не разошедшихся за пятнадцать минут людей, казалось, приготовились умереть от удивления, когда Мистер А выбрался из машины и твёрдым быстрым шагом направился к зданию четвёртого корпуса, где, по его мнению, обосновалось зло. Автомобиль Сида, разбитый Мистером А, стоял на том же месте, разинув капот. Рядом стоял его хозяин, пытающийся отключить ревевшую сигнализацию.

Мистер А ворвался в здание, поднялся на нужный этаж и распахнул двери зала, предназначенного для тенниса, готовый разнести его в пух и прах.

— Какого чёрта вы творите? — заорал Мистер А, обращаясь к присутствующим.

Присутствующие — галстуки, спонсор и владелец акций «Души» Валерий Иссарионович — расположились за поставленным посреди зала столом на креслах. На столе располагались несколько бутылок алкоголя, фрукты, пирожные и папка с документами. Галстуки, как неизменные стражи постоянства жизни, заседали в иерархическом порядке перед начальником, водрузившим себя во главу стола. Принарядившиеся, в отглаженных рубашках и пиджаках они повернули к вошедшему свои... галстуки-бабочки и оголили улыбки.

— А вот и виновник сегодняшнего торжества, — провозгласил Валерий Иссарионович, отрываясь на секунду от трона. — Господа, налейте Мистеру А шампанского.

Розовый галстук сверкнул винилами и церемониально поднял в воздух бутылку, как бы показывая всем, что он наливает, и принялся с деловитым видом откручивать проволочку.

— Какого чёрта здесь происходит? — повторил Мистер А уже без должного натиска.

— Пожалуйста, угощайтесь, — предложил старик, указывая на наполняющийся бокал шампанского, — сегодня у всех нас большой день. Наконец четвёртый корпус будет открыт!

Мистер А подошёл к столу, но вместо бокала взял полную закрытую бутылку шампанского и принял угрожающую позу.

— Шантажировать меня? Угрожать мои близким? Что ты о себе возомнил, старый хрен? — наседал Мистер А, и бабочки вспорхнули со своих кресел. — Я усажу всех вас за решётку!

Мистер А сжимал в руках бутылку шампанского и чувствовал себя ребёнком. Как и в четырнадцать, много лет назад, он приготовился стоять насмерть, но не нападать. Страх плотной пеленой тумана повис в воздухе и ощущался как что-то материальное. Горячий пот Мистера А смешался с холодным потом бутылки, и та норовила выскользнуть из руки, чему Мистер А не противился. Старик заметил перемену в глазах врага, протянул руку и сжал его горло.

— И раскрыть миру великую тайну Мистера А? — душил его старик.

Ногти старика впились Мистеру А в кожу, и та в местах оголившейся плоти чернела. На скрюченных пальцах старика красовались три перста с изображением бабочки. Они поблёскивали изумрудами, как змеиная кожа.

— Ты готов пролить свет на происхождение Мистера А, на его тёмные делишки? Хочешь, чтобы все узнали, чем ты грешил в юности? Хочешь, чтобы твой дружок Рим рассказал о тебе побольше? Или навсегда замолк?

Мистер А уронил на пол бутылку и попятился. Лицом он напоминал призрака. У старика, напротив, от воодушевления загорелись щёки.

— Постой, постой, куда ты? — улыбался старик, подманивая собеседника пальцем. — Хочешь распрощаться со своим другом? Ему и так недолго осталось.

— Чего ты хочешь? — хриплым голосом спросил Мистер А.

— Сущую малость, — захихикал Валерий Иссарионович. — Стационар. И четвёртый корпус. Наверняка ты знаешь, что жена недавно покойного Неймара продала мне его долю компании.

— Нет! — попытался выкрикнуть ошарашенный Мистер А.

— О да! — потряс кулаками в воздухе довольный старик. — Так что твоей отставки я просить не буду. Я тебя уволю и так, но нет-нет, не беспокойся... я оставлю тебе последнее распоряжение о превращении центра в стационар. Верящим в тебя людям очень понравится, как ты отказываешься от своих принципов.

Мистер А не знал, как ему реагировать. Вся его компания, вся жизнь, построенная вокруг неё, силы, время, отданные любимому делу, вот-вот могли исчезнуть под росчерком его пера. Но неужели он даст погибнуть родному для него человеку? Взявшись за полы пиджака, он опустил взгляд и надолго задумался. Перед его взором появилась жена, тянущая руки к его лицу.

— Лучше умирать каждый день понемногу, чем один раз по-настоящему, — произнесла она, и эти слова, нежные, как молочная река, влились её мужу в уши.

Мистер А вспомнил, как она впервые разделась перед ним. Она положила его ладонь себе на грудь и спросила, слышит ли он, как бьётся её сердце. Мистер А ответил, что отчётливо видит это, и Анна зарделась краской. Неужели он не сделает для неё всё, что только возможно? И почему он должен меньше ценить своих друзей?

— Ну-ну, что надумал? — поторапливал Мистера А старик. — На собрании акционеров будешь думать о судьбе компании.

Мистер А до хруста сжал кулаки, чем заставил заёрзать галстуков, поднял голову и спросил:

— Какая у тебя доля?

— Пятьдесят три, — промурлыкал старик. — А ты надеялся стать единоличным правителем, да?

— Где подписать?

Понурый, с видом побитой собаки Мистер А подписывал, не читая, там, куда указывал голубой галстук.

— Вот адрес твоего друга, — указал Валерий Иссарионович на листок бумаги, прикреплённый к последней странице договора, — там знают, что ты приедешь его забрать. — И бросил в спину уходящему Мистеру А: — Расчёт в конце месяца, не беспокойся. Ах, как давно я хотел это сказать!

Выйдя на парковку, Мистер А подошёл к Сиду, копавшемуся в разбитом автомобиле, достал из кошелька внушительную пачку денег и протянул ему.

— Извини меня, Сид, — проговорил он, глядя себе под ноги. — У меня сегодня очень плохой день.

Направляясь к своей машине, Мистер А напомнил себе, что теперь ему следует более осмотрительно тратить деньги.

3 часть

Глава четырнадцатая

Рим и Мистер А

— Тысячи рук тянутся к горлу, и хоть бы в одной был нож. Тысячи ручек вносят меня в списки, и хоть бы одна в некролог. Тысячи ручников тормозят на перекрёстках моих глаз.

— Ну-ну, молодой человек, что Вы такое говорите, всё хорошо, — увещевал доктор Хейнекен, вставая с уголка кровати. Он подошёл к столу, взял затёртую картонную папку и наклонился над пациентом. — Поглядите, пожалуйста. Это же РФК! О-о-о, и смотрите сколько! Да куда Вы смотрите, молодой человек, не закрывайте глаза. Вот эта розовая дымка по всему кишечнику — это РФК. Что? Реактивные формы кислорода, конечно, Вы в школе учились? Хе-хе. Да, в СССР образование было куда лучше. Знаете, я в четыре года своего дядю в шахматы обыграл и читать уже умел.

Доктор Хейнекен довольно потёр бороду и поправил очки. В его бороде запуталась ниточка слюны. Рим хотел протянуть руку и под предлогом убрать её вцепиться доктору в горло. Но ему с трудом хватало сил держать глаза открытыми.

— А сейчас поколение, — вздохнул доктор, — одно разочарование. Но вы посмотрите! Недостаток сна провоцирует у человека появление новых молекул РФК! Сон не только… эм-м… как бы Вам объяснить... очищает наш мозг от ненужных воспоминаний, тех, что не обогащены эмоциями, но и восстанавливает иммунную систему. Вероятно, сон нужен нам не только для отдыха, а ещё и для поддержания организма в порядке. Можно поиграться с фазами сна, освещением, питанием — и кто знает, может, здоровый человек сможет спать на пару-тройку часов меньше. Столько исторических подтверждений! У-ух, молодой человек! Вы даже не представляете, какие это деньги, какой статус! Если доживёте до конца эксперимента, я Вам свою машину подарю! Я-то смогу самолёт купить, уа-ха-ха-ха!

Рим чувствовал, как по его подбородку быстро текла слюна, совсем не похожая по ощущениям на оную. Он подумал, что у него изо рта стали течь слёзы. Заставив язык двигаться, он прошептал:

— Мне хочется разогна-а-ать в стороны тучи, разогнать детей с площадки жизни, разогнавшись на машине прогресса, влететь в стену. Пуф!

— Ой, ой, молодой человек, бросьте свои поэтические изречения, — назидательно произнёс доктор Хейнекен, — порой Вы ведёте себя как ребёнок. А знаете что? Несмотря на Вашу последнюю реплику, мне Вас жаль, и потому... потому я дам Вам поспать и даже прочту сказку на ночь.

Серое исцарапанное буднями лицо Рима прояснилось. Он услышал заветные слова. Последние часы он только и делал, что вспоминал все поговорки, связанные со сном, лелеял любые мысли о заветном отдыхе.

«Ляг опочинься, ни о чём не кручинься».

— Поспать? — прохрипел он, не веря, что такое возможно.

— Именно, мой мальчик, — похлопал Рима по щеке доктор Хейнекен, улыбаясь. От похлопывания слюна Рима стекла на подушку. Широким шагом, распахивая полы халата, доктор вышел из палаты.

— Милая! — заорал он медсестре. — Давай повесим ему занавески. Позови этих обалдуев. И приготовь ему, пожалуйста, имбирный чай и миску чернослива.

«Сон лучше всякого лекарства. Сон дороже лекаря».

Цоканье каблуков и топот шагов в коридоре напоминали Риму время, проведённое в детстве в больнице. Время, когда о тебе заботятся, лечат и желают, чтобы ты поскорее покинул это место. В центре по изучению девиаций сна всё обстояло абсолютно наоборот.

«Сон милее отца и матери».

В палату вошли санитары. Один из них, который полез на окно, выглядел особенно недовольным и напомнил Риму лицо матери, возвращавшейся с работы.

— Пожалуйста, закрой шторы, — стонала она, переодевшись в домашнее, и забиралась в кровать. Она тоже хотела спать.

«Как постелешь, так и выспишься».

Медсестра, потрясая толстыми боками, внесла поднос с чаем и черносливом в палату, швырнула на стул, затем поднесла стул с подносом к голове Рима и распрямилась, укоризненно глядя на него сверху вниз. Под её тяжёлым взглядом Рим чувствовал себя нашкодившим котёнком.

«Ты просто скулящий щенок дворняги, — твердил он себе. — Ты ничего не знаешь об этом мире. И ничего не можешь поделать. Ты беспомощен. Скрытен, потому что чуть-чуть понимаешь только себя, а потому одинок. И никто не расскажет тебе, как правильно поступить. Это всего лишь книги. Всего лишь фильмы, музыка, рекомендации, правила. Мнения. Нет никакого «правильно», никакой справедливости, никакого смысла. Никакого тебя. Есть только одно слово — «просто». Всё очень просто — даже не пытайся понять сложности этого мира».

Медсестра, округлая, крепкая, надушенная, с тянущимся от левого глаза к виску шрамом, кормила больного с рук, как кролика, черносливом, помогла сесть на кровати, чтобы он мог пить из кружки.

— Кушай, кушай, — басовито произносила она, и её шрам, ведущий от виска, белел. Она достала шприц и обтёрла место укола на руке спиртом. — Это всего лишь укол. Бояться тут нечего.

«Сонный хлеба не просит. Не доел — так долежу».

Что в шприце? Инсулин с аскорбиновой кислотой? Адреналин? Молочная кислота? Нестрашно. Одни уколы, другие. Какая разница, если выбор делает тот, кто держит шприц?

Рим понял, что содержимое обладает снотворным эффектом. Полуоткрытые глаза просили закрыться, долгожданное наслаждение подступало. Как будто возвращаешься домой в свой день рождения и знаешь, что тебя там ждёт вечеринка.

Медсестра, словно нянечка, сидела рядом с Римом, наблюдая за его состоянием. Рим отворачивался к стене, но она нависала над ним огромным бюстом. Засыпая, он пытался злиться на неё за то, что она причастна к его заключению здесь, за то, что её забота неискренна, но злость уходила куда-то внутрь. Рим пришёл к выводу, что иногда просто необходимо нужно на кого-то покричать.

Через минуту в палату вошёл доктор Хейнекен, и Рим открыл глаза, чтобы увидеть в нём отца. В руках тот держал книгу «Чёрная курица, или Подземные жители» Антония Погорельского. Доктор убрал со стула поднос и сел, закидывая ногу на ногу. За чтением он действительно походил на учёного. Рим лёг на бок, подложил ладони под щёку.

— «Чёрная курица, или Подземные жители», — продекламировал доктор, поправляя очки. — Рассказ о десятилетнем мальчике. Ему преподан хороший урок: он вдруг понял, как это плохо — жить бездумно и желать всё получить даром, не трудясь. Понимаете, о чём я, молодой человек? Это книга про Вас.

Рим смотрел на отца блестящими глазами, готовый слушать то, что он скажет. Лёгкий кивок удовлетворил отца, и доктор продолжил.

— Лет сорок тому назад в Санкт-Петербурге, на Васильевском острове, в Первой линии — ого, я там бывал! — жил-был содержатель мужского пансиона, который ещё не был таким, хотя дом, где пансион размещался, давно уже уступил место другому, нисколько не похожему на прежний.

Рим слушал доктора и проваливался в сон. Его глаза временами закрывались, но он тут же открывал их вновь. Несмотря на великое желание спать, Рим хотел чувствовать заботу, хотел видеть, что к нему относились с лаской. Он боялся провалиться в сон из этого сна.

— В числе тридцати или сорока детей, обучавшихся в том пансионе, находился один мальчик, по имени Алёша, которому тогда было не более девяти или десяти лет. Родители его, жившие далеко-далеко от Петербурга, года через два перед тем как привезли его в столицу, отвезли его в пансион и возвратились домой, заплатив учителю плату за несколько лет вперёд. Алёша был мальчик умненький, миленький, учился хорошо, и все его любили и ласкали.

Слушая доктора, Рим хотел стать Алёшей, хорошеньким девятилетним мальчиком, который бегает по двору, общается со сверстниками, а все его за это любят и ценят. Так просто. Пока ты ребёнок, тебе не нужно ничего, чтобы тебя любили. Когда ты вырастаешь, отношение меняется.

Рим давно потерял всех друзей и утратил навыки общения. Давно потерялся для общества счастливых людей. Сложно любить того, кто не выглядит милым и не ластится в ответ.

Рим знал историю Чёрной курицы. Смутно помнил. Понимал примерно, что доктор хочет донести, где остановится и проведёт параллель. В детстве Рим читал эту историю ночью, с фонарём спрятавшись под одеяло, и трясся от страха. Но не в этот раз. В этот раз он боялся упустить эту страшную историю из своей жизни. Боялся не стать частью этого счастливого момента. Никто больше не прочтёт ему сказки на ночь. Мать больше не присядет на краешек кровати, чтобы погладить его по голове. Только его мучитель, высосав из пациента все соки, ухаживает за ним, чтобы не дать ему погибнуть и питаться его плодами дальше.

Рим не хотел слушать дальше. Не хотел читать сам. Он сам хотел остаться в моменте, поглотить его и жить в нём. Стать частью чего-то большего и вечного. А потому закрыл глаза.

Проснувшись, Рим почувствовал улучшение. Сон, казавшийся сумбурным смешением красок, посетил его голову. Рим не заметил, сколько прошло времени, поскольку проснулся от сотрясания плеча медсестрой.

— Поднимайся, к тебе пришли, — сообщала она мёртвыми губами, вытянутыми в линию, подобно шраму. — Ну, поднимайся, я его сейчас позову.

— Кого? — спросил я, приподнимаясь с кровати, но медсестра не ответила.

Она забрала поднос, убрала от постели стул и тяжёлой походкой захромала в коридор. Рим отметил, что раньше она так не хромала. Может, что-то на нервной почве? Бывает, люди превращают себя в больных, когда сталкиваются с чем-то реальным.

Пожалей меня, я такой больной!

В коридоре мельтешили люди. Рим почти никого не узнавал. Люди, похожие на сельских жителей, в свитерах и валенках, яростно доказывали что-то друг другу, но как будто приглушали голоса, так что Рим ничего не мог понять. Врачи, рабочие, медсестры, санитары — словно в пыточную на окраине приехала Международная федерация по правам человека. Рим рассматривал новые лица, пока в палату не вошёл доктор Хейнекен, закрывая за собой дверь.

Доктор Хейнекен принёс с собой связанным кульком простыню и аккуратно её положил на стол поверх журналов и книг.

— Ну что, молодой человек, — чуть ли не застонал он сквозь сухую улыбку. — Как мне ни прискорбно это говорить, а пора нам с Вами прощаться. Вот, вещи Ваши принёс.

Он похлопал по простыне, закинул ногу на ногу, сжимая на колене руки в замок. Доктор молча смотрел на пациента, улыбаясь так, будто улыбку на его лице вырезали ножом.

— Доктор Хейнекен, а что происходит? — спрашивал Рим, опираясь спиной на стену. Боль не подавала признаков жизни. — Меня куда-то переводят?

— О-о-о, если бы! — воскликнул разочарованный доктор. — Если бы Вы остались со мной до конца эксперимента — ещё две с лишним недели, — я уверен, что у нас с вами всё бы получилось. Вы прекрасный образец! Лучший мой подопытный кролик, хе-хе.

— Объясните, доктор, — хмурился Рим. — Я уезжаю домой?

— Это уж как Вы сами с Вашим другом решите, — в порыве сентиментальности доктор протирал очки и ужасно морщился, отчего походил на старика даже без них. — Может, домой, может, ещё куда.

— Какой ещё друг? — Рим решительно отказывался принимать своё выселение.

— О-о-о, Вы его прекрасно знаете, — усмехнулся доктор, — он скоро придёт. Сами увидите.

Суровый взгляд Рима не помогал ему добиться ответов от доктора, тот продолжал смотреть на бывшего пациента любовными глазами. Вспоминая, как общаться с людьми, Рим закатил глаза и облокотился на спинку кровати.

— А мои деньги?

— Половина, — успел перебить его доктор и встал, видимо, не желая возбуждать этот разговор. — Почти половину отоспали, так уж и быть, половину получите. На счёт Вашей матери, как и договаривались. Сейчас придёт Ваш друг, ожидайте.

Доктор направился к двери, взялся за неё рукой, чтобы закрыть, но вдруг застыл и, опуская плечи, медленно повернулся.

— Как жаль, молодой человек, что я вынужден с Вами расстаться. Нынче очень тяжело найти подопытных за такие деньги. А Вы уже на середине исследования дали плоды. Если Вам это польстит, молодой человек, знайте, что я, скорее всего, буду писать диссертацию, основываясь на результатах Вашего наблюдения. Прощайте.

Доктор Хейнекен закрыл за собой дверь, и следующие десять минут Рим провёл в одинокой задумчивости. Подошёл к столу, заглянул в связанную наволочку, посмотрел на свою верхнюю одежду, папку с документами, бумажник. Сделал последнюю запись в журнале.

«День последний — выжил».

Сел на кровать и принялся ждать, кого приведёт судьба.

Не мать и не двоюродная сестра открыли дверь в палату. Не долгожданный и уж тем более не друг. Довольный, тошнотворный знакомый, которого Рим не видел несколько лет, — в дверях появился Мистер А.

В костюме и туфлях он казался вспотевшим и взволнованным. Мистер А мельком взглянул на Рима, закрыл за собой дверь, отделяя шумный коридор от деловой обстановки, подошёл и протянул руку. Рим её пожал, но не попытался привстать с кровати. Мистеру А понравился жест приветствия, и он одарил бывшего друга одной из своих дежурных улыбок.

— Тебе помочь? — наконец спросил он.

Молчание, царившее в палате до произнесённой фразы, пропало лишь на время вопроса, но после сразу выбралось из-под кровати и принялось прыгать по комнате, свивая непрозрачную пелену паутины. Яркий свет просачивался сквозь полузакрытые жалюзи и попадал Мистеру А в глаза, но тот не морщился. Он продолжал смотреть на Рима испепеляюще доброжелательным взглядом.

— А что? — спустя время Рим задал самый дурацкий вопрос в своей жизни. — Думаешь, я сам за себя не смогу постоять? Ты же меня презираешь, зачем ты припёрся? Ты же считаешь меня безалаберным, паразитом. Как можно в тридцать лет нигде не работать, сидеть на шее у матери, да? Может, напомнишь, кто сделал меня таким? Напомни, почему мы перестали быть близки?

Мистер А, улыбаясь, стал разгуливать по палате, перебирая воздух пальцами. Видимо, подыскивал ниточку, за которую нужно потянуть.

— А я думал, ты изменился, — почти смеялся он, пока Рим поливал его грязью.

— Ради кого ты оставил меня подыхать в грязи? Ради жены? Ради... дочки, у тебя ведь дочка, да? Ради карьеры? Да-а, работа — твоя жизнь. Твоё самолюбование! Ты ведь обожаешь держать всё в руках. Но зачем ты пришёл ко мне? Ты мешаешь мне зарабатывать! Я потерял из-за тебя сорок тысяч.

Мистер А дослушал монолог, улыбаясь в особо острых моментах уголком рта, и Рим обратил внимание, что у него выбелены только передние зубы. Кроткая деловая улыбка не требует особой чистоты.

— Я тебе жизнь спас, — поднял брови Мистер А и наклонился к бывшему другу. — Знаешь, что бы они с тобой тут сделали? А если тебе нужны деньги — ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. Давай не будем забывать про татуировки на наших руках.

— Ещё бы, — Рим успел вставить последнее слово. — После того, что ты сделал.

Мистер А пропустил остроту мимо ушей, пододвинул стоявший рядом стул, как ему удобно, скинул туфли и закинул ноги на связанные в котомку вещи Рима. Откинувшись на спинку, он стал изучать потолок.

— Весь день сегодня на ногах, — пожаловался он с закрытыми глазами, разминая кисти. — Ты не поверишь, какой у меня сегодня ужасный день. Как всё-таки приятно закинуть ноги выше положения тела, глядеть в потолок и мечтать, мечтать. Одно из самых любимых занятий человека, и он преуспел в нём, как никто другой. Мечтать, стыдиться, прокручивать в голове одно и то же. Ты никогда не задумывался, почему мы так любим эти присущие только нам качества? Просто обожаем стыдить себя, анализировать и мечтать?

— Ты забыл про волю, — оборвал его Рим.

— Прошу, не перебивай, когда я говорю, — нервно дёрнул щекой Мистер А.

— Совесть, осознание себя, независимая воля, воображение — четыре присущих только…

— А ну… закрой… мразь… рот… Заткнись!

На этих словах Мистер А вскочил со стула и, размахнувшись, одной рукой швырнул его в сторону пациента. Стул сшиб криво повешенные жалюзи, попал в непробиваемое стекло и с грохотом ударился о кровать. Лицо Мистера А покраснело и приобрело черты чудовища из фильмов ужасов восьмидесятых. Туфля, о которую он вскорости оступился, смялась и стала похожа на порванную грелку.

— Мне плевать, я свободный человек, что хочу, то говорю! — заорал Рим с кровати, чувствуя уверенность, страх и усталость, навалившуюся тяжёлым камнем. — И не смей мне тыкать своими деньгами в лицо! То, что я заработал, я заберу и сам.

— Я пытался подвести к тому, — медленно проговаривая слова, продолжал Мистер А, выставив перед собой ладонь и глядя в пол, — что человеку нравится ничего не делать, он только жалуется и грезит, пытался замотивировать себя жить более…

— Обойдусь без твоих проповедей, священник, — с холодными глазами на полуслове обрубил Рим. — Пошёл к чёрту!

Поиграв скулами, Мистер А обулся, поставил на место стул, глядя пожирающим взглядом на бывшего друга, и направился к двери. Остановившись перед ней, он повернул голову и бросил напоследок:

— Как я тебя ненавижу. Собирайся и уезжай — ночью в здании никого не будет.

Мистер А открыл дверь — и в бровь ему влетел косяк. Медсестра, прибежавшая на шум, выглянула из проёма и, увидев, что ударила Мистера А, приложила ладонь ко рту, спеша извиниться. Мистер А, не дожидаясь любезностей, прижимая руку ко лбу, в гневе вышел, оставив её в виноватом замешательстве.

Потупившись, Рим просидел на кровати минут десять, а затем принялся переодеваться, чтобы покинуть центр по изучению девиаций сна, наскребя в кошельке мелочь на проезд.

Глава пятнадцатая

Альберт и Мистер А

— Что, по сути, есть истерика, нервный срыв? — звучал голос Альберта через полчаса после завтрака. Перед ним расстилался зал сонных, но воодушевлённых людей. — М-м-м? Я не верю в то, что это расстройство личности. Я думаю, что это проявление личности. Посмотрите друг на друга. Разве кто-то из вас похож на сумасшедшего?

Он развёл руки в стороны, призывая людей обратиться к самим себе. Наполовину испуганные, заинтригованные тайной «великой лечебной гармонии» новые глаза встречались со старыми спокойными, трясущиеся от волнения руки тянулись к мерно пульсирующим.

— Почувствуйте друг друга, — склонял Альберт. — Вы чувствуете жизнь? Вы чувствуете самих себя? Каждый из вас чего-то стоит, имеет какой-то вес, несмотря на то, что говорили родители. Неважно, что они говорили. Родственники, завистники, недруги — они не так важны, как ваши собственные ощущения. Самый лучший друг для Вас — это Вы, для меня — я, для тебя — ты, и ничто этого не изменит. Ни ваши жена, ни муж, ни я не знают, что происходит в вашей голове, как и вы не знаете, что на уме у вашей жены и у меня.

Никто не понял бы шутки, если бы уголок рта Альберта не отъехал в сторону, выдавая его. Даже ненаблюдательный зритель смог бы увидеть в этом жесте сходство с Мистером А. Однако Альберт не хотел или не умел использовать приёмы Мистера А, у него не выходило говорить откровенно и при этом замышлять недоброе. И в этом выражалось его главное отличие от руководителя: даже копируя его манеру изложения и способность превращать воду в слова, Альберт оставался собой, которому претило находиться в чужой шкуре. Чтобы стать никем, сперва следует потерять себя.

Спустившись со сцены, Альберт стал прохаживаться между рядами.

— Кого-то из вас в детстве обижали ровесники, и он убегал из дома, увлекаясь наркотиками, — руки говорящего легли на плечи одного из присутствующих, тот повернул голову и затрясся. Альберт провёл ладонью по его волосам и двинулся дальше.

— У кого-то не сложилось с девушкой, но получилось с парнем, — он остановился у другого стула, положил руки на плечи и тоже погладил волосы. Мистер А гладить бы не стал. — Кто-то просто не может реализовать себя в жизни. Все вы здесь — никчёмные проблемные отбросы, по версии окружающего мира.

Эта фраза заставила присутствующих заёрзать на стульях.

— Моя задача — убедить вас в обратном. Выдвинуть контраргументы против тех, кто вас обвиняет. Я хочу научить вас не обращаться зло или наплевательски к другим, а увидеть, насколько могут быть разносторонними и изменчивыми человеческие мнения. Пожалуйста, не думайте о том, что вы слишком слабы, раз обратились или хотите обратиться к нам. Напротив, вы — те люди, которые заботятся о своём духовном здоровье. Те, кто обращаются к профессионалам.

Взгляды посетителей центра подобрели, некоторые завертели головами, переговариваясь с сидящими рядом. Сменщик заболевшего оператора, снимающего все открытые выступления, насмешливо хмыкнул, достал из кармана телефон и зачем-то стал снимать ещё и на него.

— Макс, — позвал Альберт, обращаясь к одному из присутствующих, — расскажи, пожалуйста, про ту ситуацию с дедушкой в гараже.

— Снова? Я ведь уже на той неделе рассказыва…

— Ничего-ничего, так нужно, — улыбался и подманивал Макса Альберт. — Выходи на сцену, нам нужна твоя история для примера.

Макс вышел к кафедре и начал рассказывать. Оператор, улыбаясь во все зубы, выставил опущенный палец перед камерой телефона и довольно громко протянул: «Фу-у-у-у».

Макс, нервничавший и без того, вмиг покраснел и принялся сбиваться. Альберт со сцены погрозил оператору кулаком, чем заслужил одобрительный смех присутствующих. Обрадованный положительным откликом толпы, Альберт вытянулся, поводил из стороны в сторону плечами и спустился со сцены, раскрывая объятия улыбающемуся оператору.

— Итак, — вздохнул Макс, на которого уже никто не обращал внимания, — с первой д-девушкой я… я познакомился в колледже...

Тем временем Мистер А, не сообщивший никому о своём уходе, проводил последний рабочий день в своём кабинете — собирал вещи и собирался с мыслями. Укладывая в картонные коробки книги, одну из которых он написал, несколько кружек «Лучший босс», из одной из которых он даже пил, несколько десятков ручек, пятью-шестью из которых он даже писал, он чувствовал, что оставляет слишком много себя в этих стенах. По опыту работы он знал десятки людей, которые с радостью уходили с работы и оставляли все вещи своим наследникам. Многие из них говорили, что увольнение — это лучшее, что случалось с ними за долгие годы. Да что там говорить, Мистер А сам помогал многим из них покинуть прежние места, однако сейчас, когда ему самому пришло время прощаться с рабочим местом, он чувствовал, что лишается части жизни. Как надуманные воспоминания давно минувших дней, когда, силясь вспомнить, что же именно происходило в период с двух до трёх лет, или что произошло на той вечеринке, или как выглядел отец, когда заглядывал в люльку, ты выдумываешь себе десятки версий, не осознавая, какая из них настоящая, и есть ли она вообще. Такие моменты омрачают душу отталкивающей и пугающей загадкой, которую не хочется разгадывать. Но она часть тебя. Потому Мистер А поднял трубку и позвонил ещё своей секретарше.

— Позови, пожалуйста, Альберта. Пусть придёт ко мне в кабинет в течение часа. Почему? Ну тогда перенеси его приём. Нет, постой. Пусть Мария заменит Альберта, — предложил Мистер А. — Да. Тебе не кажется, что она устала от всей этой бумажной волокиты? На днях я видел её такой замученной. Да, пусть она подменит его. А Кристина пусть поможет Марии в её отсутствие.

Мистер А знал, что шёл на риск. Откровенный разговор с Альбертом, замена психолога старшим администратором. На секунду он сам себе показался чокнутым королём, что отсиживает свой последний год и вводит максимально безумные законы, чтобы потешить самолюбие, мол, я ещё здесь, выполняйте что прикажу, но также он знал, что делать это нужно. Так он не позволял работе центра стать рутиной. Лучше самому поступать дерзко и правильно вместо того, чтобы наблюдать неловкие попытки подчинённых.

Когда Марии сказали, что она заменит мужа на встрече с пациентом, она растерялась так, что не могла говорить первые пару минут. Придя в себя, она позвонила Мистеру А.

— Не волнуйся, всё у тебя получится, — убеждал её Мистер А. — А как иначе? Ты ведь лучший психолог из всех нас.

— Но я уже два года не практиковалась, — возражала Мария, нервно стискивая телефон. — И вообще, куда делся мой муж? Это же его встреча!

— Альберт нужен мне. Не скажу зачем. Да, у хорошего мужчины должны быть секреты. Заклинаю тебя, не паникуй, золотце! Я не забираю у тебя часы, я отправил к тебе Кристину в помощницы. Я же вижу, как тебя нервирует вся эта отчётность, милая. Брось сомнения, вспомни, как классно быть отличным специалистом, окунуться в душу другого человека. Ну, Мария?

После короткой паузы она ответила.

— Ладно, уговорил, — даже на другом конце провода Мистер А почувствовал её смирение. — Мне действительно не помешало бы отвлечься. Тогда возьму историю из картотеки и пойду готовиться. Лишь бы с Альбертом…

— Хорошо, милая, удачи! — сказал в напутствие Мистер А и сбросил вызов.

Закончив разговор, Мария встряхнула головой и тихо произнесла, улыбаясь: «Кого угодно уговорит».

Мистер А, довольный результатами разговора, откинувшись на спинку кресла, подумал: «У хорошего мужчины должны быть секреты. У идеального мужчины должна быть тайна».

Собираясь с мыслями, Мистер А допивал чай в своём кабинете. Здесь он мог чувствовать себя спокойно: стены хранили тайну. Чтобы настроиться перед предстоящим разговором, он погружался в размышления о предстоящей лекции Клавдия, путешественника и интригана, который должен был посетить центр на следующей неделе. Не в первый раз он приглашал Клавдия, но впервые ему придётся явиться на лекцию в качестве гостя. Только он собрался позвонить Клавдию, чтобы напомнить ему о встрече, как в дверь постучали.

— Войдите, — крикнул Мистер А, и как только Альберт вошёл, добавил: — Хорошо, что ты пришёл так рано. Быстрее закончим. Садись, Альберт. Нам нужно поговорить.

— Вообще, да, — смекнул Альберт, неторопливо подходя к креслу. — Я должен кое-что Вам объяснить.

На работе Мистер А никому не позволял обращаться к себе на «ты». Больше он разрешал только Марии и жене.

— Я начну, — опередил его Мистер А, и Альберт сел.

Несколько секунд они сидели в тишине, и потом Мистер А начал:

— Альберт, ты знаешь, почему меня все называют Мистером А?

Не ожидавший такого вопроса, Альберт ответил не сразу.

— Это Ваш псевдоним. Когда Вы написали книгу, Вам понадобилось какое-то загадочное имя.

— Правильно, но я взял его намного раньше.

— Ещё я знаю историю о том, что при знакомстве с Анной Вы не открывали ей имени, а в шутку назвались Мистером А. Тогда все и начали говорить об этом имени.

— Да, мы гуляли, и она спросила имя. Я отказывался представиться и предложил придумать себе новое — Мистер Икс. Но она сказала, что такое уже есть, и тогда я придумал Мистер А. Тогда мы смеялись над этим целый вечер, — с добротой вспоминал Мистер А. — Но так совпало, что я придумал себе его ещё раньше, просто не афишировал. Как думаешь почему?

— Не хотели, чтобы кто-то знал Ваше настоящее имя? — предположил Альберт. Оторванный от работы этим разговором, он не понимал, зачем явился. Примерно так же чувствуют себя дети умирающих от рака родителей, не сообщающих им о своей болезни.

— В точку, друг мой, — Мистер А покачнулся вперёд и снова отклонился на спинку сидения. — Моё прошлое я хотел — и хочу — оставить только при себе. У меня нет желания, чтобы журналисты или кто-либо ещё копались в моих школьных альбомах.

— Мне кажется, я понимаю, к чему Вы ведёте.

— По сути, ты сам к этому привёл, — голос Мистера А стал чуть повышаться. — Пустил прошлое в моё настоящее.

— Позвольте… — попытался высказаться Альберт, но Мистер А перекрыл его голос своим.

— Я никогда не поверю, что ты непричастен к моему шантажу, — медленно поднимался Мистер А, нависая над столом. — Я никогда не поверю, что в руководстве смогли отыскать иголку в стоге сена без чьей-то помощи. Из всех моих близких, родственников, друзей только ты один знал о Риме, только ты попадал в автомобильную катастрофу с этим человеком! И если ты узнал, что мы связаны, это не значит, что ты можешь пользоваться этой информацией в своих целях и, сидя в моём кабинете, лгать мне, глядя в глаза!

Альберт перестал чувствовать себя спокойно. Соперник догадывался о его планах, и ему оставалось говорить только правду. Мистер А снова сел в кресло.

— Чёрт возьми, ты серьёзно думал, что получишь из этого выгоду? — усмехнулся Мистер А. — Чего ты ожидал? Повышения? Денег? Ты играешь не на той стороне, друг мой.

Альберт молчал. Ему не терпелось упомянуть о Марии, о том, что он старался только ради неё, но страх перед неизвестностью в кресле напротив перебивал его самолюбие.

— Альберт, тебе не хватает денег? — спрашивал Мистер А. — У вас с Марией, кажется, хороший бюджет, а теперь ещё и за дочку прилично доплачивают. Хорошо, я сделаю тебе какой-нибудь крутой подарок на день рождения, только намекни, чего бы тебе хотелось. Мы ведь с тобой не чужие друг другу люди.

Альберт молча краснел, не отрывая от пола глаз.

— Впрочем, это сейчас не так важно, — заключил бывший начальник. — Важно другое: я могу знать что-то о тебе, а ты — нет. И не только потому, что я выше тебя. Таковы правила. Ты, кажется, их тоже уважаешь.

Альберт еле заметно кивнул.

— А теперь уходи. И забери это.

Мистер А отодвинул жалюзи, показывая Альберту кипы документов по регулированию деятельности пожарной безопасности. У Альберта упали плечи, и он покачал головой.

— Но я не справляюсь, Вы же знаете, у меня теперь дочь, совсем нет...

— Это не наказание, — объяснил начальник. — Это твоих рук дело. Твоими стараниями меня увольняют. Теперь тебе придётся справляться с обязанностями, которые ты спихнул на меня. Пожалуйста, вот твои новые привилегии.

Мистер А распахнул дверь кабинета и широким шагом вышел. У него вконец испортилось настроение. Альберт попытался крикнуть ему что-то вслед.

— Мистер А...

— Спихни новому начальству, это не моя проблема, — швырнул эти слова Мистер А на ходу.

— Я не о том, — добавил Альберт, но удаляющийся собеседник не остановился. — Я хотел сказать, что мне очень жаль.

Мистер А фыркнул и покинул холл. Для него эти слова всегда звучали неискренне. Секретарша с жёлтой махровой тряпочкой, пригнувшись, хотя в холле, кроме неё и Альберта, никого не было, спросила его:

— А чего он такой злой? Что случилось?

Альберт покачал головой и на миг взглянул ей в глаза.

— Человек просто устал. У него вроде проблемы в жизни, — объяснил Альберт, а прищурившаяся секретарша приложила пальцы к подбородку и с заинтересованным взглядом засеменила по коридору.

Возвращаясь на машине домой с тонной макулатуры в багажнике, Альберт несколько раз повторил в голове разговор с начальником. Он не сомневался в том, что поступил подло, и не мог понять, рад или огорчён тем, что добился своего. Размышляя, он вывел для себя новое правило.

Правило №3. Нельзя рисковать благополучием своей семьи. Даже ради благополучия своей семьи.

Попытавшись оставить печальные мысли о Мистере А и документах в стороне, он с радостью представил, как проведёт весь завтрашний день с дочкой, и лицо его просияло искренним и мимолётным счастьем.

Глава шестнадцатая

Рим

Рим не пошёл домой, когда его выпустили. Совершенно ослабший, он не чувствовал сил, чтобы идти к матери и отвечать на вопросы. Чтобы врать. Рим вышел из клиники в распахнутой куртке — его тело жаждало свежего воздуха — и стал дожидаться автобуса, чтобы поехать в город.

Люди старательно не обращали на него внимания, напялив свои шапки на головы до мочек ушей. Рим приложил голову к холодному окну и смотрел сквозь узорную рябь на пролетающие мимо деревья. От тряски автобуса его подташнивало, сидение попалось с включённой печкой, из-за тепла которой Рим снял с себя куртку совсем. Пассажиры принялись неодобрительно поглядывать в его сторону. Такой взгляд может поймать любой, кто поступает иначе. Невозможно идти против потока в метро, тебя просто сносит волна и забрасывает в случайный вагон.

Рим охлаждал лицо холодным стеклом и корил себя. За всё время пребывания в клинике он ни разу не вспомнил о матери, но прорезалась и обида — мать тоже ни разу не вспомнила о сыне. Поверить в то, что она не знала, где он находился, Рим не мог: уезжая, он оставил ей адрес клиники в записке на кухонном столе и телефон регистратуры. Понимание того, что он мог умереть, а она даже не узнала бы об этом, вспарывало душу. Однако Рим всё понимал. Свои отношения с матерью он не мог назвать доброжелательными.

Добравшись до города, Рим прошёл несколько кварталов в сторону центра и, проголодавшись, сел на скамейку в сквере. Пошарив в карманах и кошельке, обнаружил деньги на пачку печенья и снежок. Скомкав в ладони последние сто рублей, Рим взглянул в небо, откуда на голову, капюшон и колени сыпался снег.

«Выходит, я остался нищим, каким и был», — усмехнулся Рим, и по щекам потекли слёзы. Он смотрел на застилаемые снегом облака и думал, почему они не двигаются, почему всё сыплют и сыплют на голову. Солёная вода, минуя щёки, скатывалась под куртку, под футболку. Рим ощутил холод. Пальцы ног в ботинках промокли от пота, и согреть их получилось бы только в помещении. Руки спрятаны в карманы, колени сведены вместе. Вытерев глаза о снежный капюшон, Рим посмотрел перед собой.

На скамейке напротив спала бездомная. Из-за черноты и опухлости лица она казалась пожилой, но ей могло быть и тридцать пять. Скособочившись, она подложила руки в варежках, как опору, чтобы не упасть со скамьи. Солнечные лучи отражались от снега, от яркости мира у Рима болели глаза, но бабушка даже не щурилась — наверняка привыкла спать под открытым небом. Её не смущал холод, хоть и без ветра, видимо, спасала тёплая рваная куртка, шерстяной свитер, натянутый до подбородка, и толстые штаны.

«Свитер, — подумал Рим, чувствуя забирающийся под футболку холод, — самая близкая вещь к телу, когда у тебя ничего нет».

Он давно заметил, что люди, живущие на улицах, мёрзнут намного сильнее, чем те, кто живут в доме. Дома греют стены. Родные, родственники. Но отвратительный запах мужа изо рта или чья-то ночная одышка всплывают из памяти приятными моментами, когда ты ночуешь под мостом. И когда ты под мостом, ты не мечтаешь о лучшей жизни. Ты подавлен и разбит — и это твоя реальность. Ты, как собака, задумываешься только о том, где бы раздобыть поесть.

И от понимания этого становится очень грустно. Грустно смотреть в том числе и на эту бабушку, спящую на скамейке. Большинство таких людей ничего не хотят менять. Они хотят только найти, что съесть и где поспать. Спать на скамье и ждать, пока в тебя бросят пару монет. Они не хотят работать, не хотят прекращать пить и упиваться своей беспомощностью. Для этого нужна отвага.

Встав со скамейки, Рим подошёл к спящей бабушке и положил ей в карман сто рублей. Он был слишком голоден, чтобы не отдать ей свои последние деньги. Направляясь домой, к матери, Рим раздумывал о том, на что потратит бабушка купюру, если не выронит её из кармана.

«Скорее всего, пропьёт, — пришёл к заключению он. — Хотя, может, это поможет излечить её душу».

Обойдя половину города, Рим вернулся к родному подъезду и стал подниматься по лестнице. За время нахождения в центре по изучению девиаций сна он совсем отвык от неё. Каждый пролёт казался ещё одним порогом перед дверью, а о порог обычно принято оббивать ноги. Шаг за шагом Рим вспоминал о надписях и рисунках на стенах, о временах, когда они появлялись и закрашивались. Что-то рисовал он сам. Что-то сам стирал. В основном те же самые рисунки. Рим ухмыльнулся, когда вспомнил, как мама стояла рядом и контролировала.

Сын боялся позвонить в звонок и увидеть лицо матери. Мы запоминаем только самое последнее выражение лица человека, и её, надутое и обиженное, он не хотел увидеть вновь. Он поднимался по лестнице и уже плакал, уже жалел себя будущего, встретившего её суровый взгляд. Но когда мама открыла дверь, она не смотрела на сына сурово.

Когда мама увидела родные красные глаза, не исхудалое, но вымученное лицо, проталины от слёз на щеках, она некоторое время смотрела на сына с немым укором, с недоверием, а он видел, как из неё хочет вырваться вопрос: «Кто ты такой?» Рим благодарил её за то, что она не озвучила его. Протянув руки, мать обняла сына и поцеловала в щёку — только тогда Рим смог переступить порог.

Пока Рим ел, мама рассказывала ему о том, что произошло за время его отсутствия. Она говорила о поломанном чайнике, о СМС с информацией о пополнении её карты (все свои карты Рим заблокировал или выбросил, чтобы ему не надоедали звонками о кредитах и займах), о проблемах на работе. О последней ссоре она не обмолвилась ни словом, и потому Рим не хотел в полной мере ей доверять.

— А как ты проводил время на обследовании? — спрашивала она.

— Нормально, — отвечал Рим, ломаясь, — ему всё же хотелось сказать больше. — Сначала непривычно было немного. Мам. Я очень хочу спать. Я пойду.

— Конечно, — ответила встрепенувшаяся мать, и сыну на миг захотелось поверить, что она чувствует настоящую грусть.

В комнате Рима ждала потрясающая темнота. Долгожданная темнота.

— Только подумать: стоит закрыть шторы и залезть под одеяло — и дома тебя ничего не побеспокоит, — восторгался он, глядя на свой прибранный стол. Рим не хотел отвлекаться на мелочи: посидеть перед компьютером, прочесть новости, заметить следы материнской слежки в истории браузера. Не хотел лишний раз расстраиваться. Рим хотел быть именно дома, обстановка вокруг его не интересовала.

Даже за закрытыми шторами, за закрытыми дверями, лёжа в кровати, он видел то, что происходило снаружи. Видел, как в половине шестого вечера воздух уже превратился в отсвечивающую темноту, и с сосредоточением наблюдал накрытые юбкой матушки-ночи деревья, дома и верхушки труб заводов, выпускающих дым сутками напролёт. Риму так нравилось смотреть на горящие тёплым ильичёвским светом окна, прижавшись лбом и носом к холодному стеклу, представлять, чем занимаются люди, вернувшиеся с работы к своим семьям, копошащиеся в своих делах, как муравьи. Ему доставляло истинное удовольствие представлять, как какой-то отец с каким-то сыном лежат на полу перед учебником и пытаются читать по-английски. Рядом стоит отцовская кружка с чаем, отец напряжённо на неё поглядывает, когда гиперактивный ребёнок машет ногами и перекатывается с бока на бок. В другой комнате жена гладит мужу рубашку на завтра и смотрит по телевизору шоу про звёзд. И в квартире так тепло, и зевается так непринуждённо мило, и домашняя футболка жены пахнет как только что поглаженные полотенца. И всё это не открывая глаз. Нет ничего приятнее и логичнее в это время, чем с затихающим сердцем провалиться в объятия Морфея.

Глава семнадцатая

Мария

— Знаете, я совсем не из тех девушек, которые пишут везде и говорят всем, что они ждут парня из армии. Он... даже когда находился в нескольких ты-ы-ысячах километров от меня, смог прислать доставкой на мой день рождения букет роз — и это было так ми-и-ило. Я только через несколько дней рассказала об этом подругам. А он был… такой… такой неожиданностью для меня. Ах, господи!

Темноволосая двадцатидвухлетняя девушка расплакалась как ребёнок. Прижав ладони к глазам, она не стеснялась размазывать тушь, и когда Мария обняла её одной рукой, мелко затряслась.

— Ну-ну, история только начинается, не торопись, — обняла уже двумя руками её Мария, и маленькая пухлощёкая девочка перестала всхлипывать и продолжила.

— И всё было очень хорошо. Сначала мы часто переписывались, созванивались раз в неделю, пока не наступило лето. Как он объяснял, летом у них было намного больше нагрузки, они много занимались и много работали. «Тяжело, но весело», — так он говорил. И мы стали меньше общаться. Он больше как-то не писал мне первый, стал грубее как-то и часто бросал трубку. Я понимала, что ему трудно, — девушка приготовилась разразиться слезами, но сдержалась, — но... и продолжала ждать его.

И наконец он вернулся. Очень неожиданно. Он соврал мне о дате своего приезда, и когда уже стоял перед домом, прислал мне несколько фотографий: где он машет рукой зданию своей части, где он машет рукой аэропорту, затем нашему вокзалу, затем ещё чему-то, и последней прислал фотку нашей многоэтажки. И сообщение: «Не хочешь — можешь не спускаться».

Мария слушала девушку, всё больше погружаясь в её историю. Ей давно не приходилось без утайки, без проявления услужливости говорить с кем-то по душам, и эта девушка с блестящими глазами и открытой манерой повествовать заворожила её, отчего Марии даже захотелось упереть локоть в колено и, положив на ладонь голову, смотреть, как раскрываются губы девушки.

— В ту ночь мы, конечно, почти не спали, — сказала девушка без малейшего изменения тембра голоса, скорости речи, без какой-либо улыбки, закусывания губ, частого моргания, касаний шеи — без всего того, что выдавало бы или придавало её словам другой смысл, и Мария, заметив это, поняла, что перед ней сидит тактичная и воспитанная девушка, а такое сочетание она видела только в фильмах и сериалах, — и весь следующий день мы провели вместе. Приехала повидать сына его мама, и после того, как она уехала, он совершенно изменился. Он словно вернулся в армию: опять стал часто кричать, агрессивно себя вести и психовать. Я успокаивала его, когда могла, но через час он мог завестись опять. Он мог увидеть человека на улице и громко оскорбить его, не боясь… не боясь подраться. Мог что-то выбросить или разорвать, если ему это не нравилось. А однажды он сильно пнул собаку, которая решила пометить дверь нашего подъезда, и в тот день мы очень сильно поругались. Уже три недели мы не виделись, и он ни разу так и не позвонил, я сама ему пишу, а он не отвечает. Все мои подруги говорят, что часто после армии все становятся злые и это не всегда проходит. Я не хочу так думать, потому что все сейчас «косят», да они и по слухам знают. А Лёша хотел вырасти как мужчина, а его там сломали... как женщину. Теперь я пришла за советом к Вам. Я уже рассказывала Альберту об этом в прошлую среду, мы тогда ели мороженое.

— К тебе, — поправила её Мария. — Пожалуйста, не зови меня так официально. Да, у Альберта появились неотложные дела, а что насчёт тебя… Ты не думала с ним расстаться? Со своим парнем.

— Думала, — повесила голову девушка, — но я очень люблю его. Я ждала его целый год, и мне поступали предложения новых отношений, но я была верна. Я столько и времени, и сил потратила на эти отношения, неужели теперь всё бросать из-за одной ссоры?

— Это называется невозвратными издержками, — пояснила Мария. — Тебе жаль, что пропадёт то, что ты строила, и ты покорно ждёшь, что что-то поменяется. Вроде как ты пишешь курсовую, но обнаруживаешь, что пишешь не по своей теме. Бросать работу жаль, поэтому ты совершенствуешь её и дальше, в надежде, что она где-нибудь пригодится. Люди во всём мире живут в несчастливых браках из-за этих издержек, потому что знают, что будет тяжело расстаться, тяжело куда-то уйти в неизвестность.

— Я не хочу бросать его, — отрезала девушка.

— Не хочешь — не надо. Притормози, прекрати отношения на время, всё равно вы сейчас не общаетесь. Может, он опомнится? Может, ему нравится, что ты бегаешь за ним всюду, и он сам придёт к тебе с извинениями? Слушай, ты голодная? Я ещё не обедала, может, сходим в то кафе? Выпьем чаю, поговорим о том, как всё начиналось.

Девушка кивнула и убрала волосы в хвост. Мария взяла её за локоть, как подружку детства, и повела через парковку для людей, привозивших в центр свои проблемы, надеявшихся не опустошить кошелёк. И несмотря на то, что недовольные услугами «Души» периодически появлялись, люди, работающие здесь, верили, что делают этот мир лучше. И Мария, уже почти позабывшая это мировосприятие, вновь почувствовала его присутствие.

Когда Мария вернулась вечером домой, она не застала дома ни Альберта, ни Зои. Порядок, ужин покоится на плите, в воздухе с пылью висит тишина. Тишина, которой так не хватало Марии. Она скинула туфли, упала на диван и закинула ноги на подушки. Проведя несколько минут без движения, Мария отметила, что не хочет спать. Не хочет закрывать глаза, чтобы успокоиться. Не хочет даже курить. Ей понравился этот день, понравилось вновь поработать штатным психологом. Она даже обрадовалась, что смогла поговорить с девушкой о её проблемах, помогла ей обрести чуть больше уверенности. На короткое время она почувствовала, что является чем-то ещё, чем просто человеком. Она почувствовала себя частью компании: общества, помогающего людям. Частью семьи. Задумавшись, Мария твёрдо решила, что сходит куда-нибудь с дочерью и мужем. Даже сейчас, после длительного рабочего дня, даже в этой прекрасной тихой обстановке ей не хватало шума родных.

В ногах у Марии лежал альбом с рисунками Зои. Она взяла его и стала разглядывать картинки. Домики, деревья, цветы, облака.

«Дети не рисуют ничего плохого, поскольку не успели этого увидеть. Их жизни не успели помутнеть, они чисты и ярки. Этого у них не отнять, — подумала Мария. — Вырастая, ребёнок умирает и превращается в человека, лживого и высокомерного».

Вперив глаза в спинку дивана, она словно бы корила себя. Она вспомнила, действительно вспомнила, а не увидела, что у неё есть муж и дочь, которые важнее её карьеры.

«Надеюсь, пойти навстречу ещё не поздно», — сама себя утешала Мария, убирая волосы от лица. Она взяла с журнального столика карандаш и стала рисовать в альбоме. В юности у неё неплохо получалось, и сейчас она очень похоже нарисовала Зои. По памяти, насколько её хватило. Чуть подумав, она вывела большими буквами под рисунком: «ДОЧЬ». Вздохнув, она закрыла альбом, убрала его на место, на миг положила лицо в миску рук и отправилась переодеваться.

Часть третья

Глава первая

Галстуки и Мистер А

Уход Мистера А с поста управляющего центром психологической поддержки «Терапия души» шокировал общественность. Молва о переменах в самой странной организации города разлетелась по онлайн-изданиям и местным газетам. Люди читали новости в транспорте, а бабушки, вечно путешествующие неизвестно откуда неизвестно куда, вглядывались в незнакомый текст, хмурились и наверняка не догадывались, о какой личности идёт речь. Минуло пять дней с объявления об открытии стационара в «Терапии души» и десять дней с увольнения Мистера А. Получив расчёт, он заперся в своём особняке, принявшись познавать истину в вине. Обезумевшие от любопытства журналисты запускали дроны.

«Мистер А уволен»

«Глава центра психологической поддержки «Терапия души» стал безработным»

«Самый таинственный человек в городе уволен. Почему?»

«Своё дело? Частная практика? Как Мистер А намерен обманывать людей дальше?»

Несмотря на смену руководства, запланированные мероприятия никто не отменял, и к зданию «Терапии души» к началу воскресного открытия дверей стягивался народ — в большей мере, чем обычно. На плечи сотрудников центра легло бремя организаторской и лекционной деятельности.

По просьбе Мистера А месячной давности в здание «Души» приезжал известный дизайнер и журналист Клавдий Роялти, потому Мистер А, с чернеющим от алкоголя и недосыпа лицом, в день приезда встречал его у входа. Клавдий, помимо рабочих побед, славился тем, что много путешествовал и писал рассказы и статьи о посещённых местах. В воскресенье он выступал преимущественно перед женской аудиторией, читал свои наброски о путешествиях, один короткий рассказ об индейце, встреченным в Кале, и Мистер А любовался им и его слогом, сидя в первом ряду, так же, как и им любовались постоянные посетители, привставая с задних рядов.

— Мне двадцать восемь. Я пробовал и делал всё, на что только способно воображение. Вообще всё! Прыжки с парашютом, стритрейсинг, дайвинг, ралли, скалолазание, забеги и заплывы на сотни километров — это было сложно, — несметное количество видов наркотиков и алкоголя. Могу абсолютно точно сказать, что спорт с наркотическими веществами вообще никак не сочетается. Я побывал во всех уголках планеты, спал на сотнях кроватей. И я могу с уверенностью заявить, что на свете нет ничего прекраснее и слаще, чем сидеть рядом с привлекательной девушкой, наклоняться и зарываться носом в её роскошные бархатистые волосы, — рассказывал Клавдий, расхаживая по сцене с микрофоном-петличкой, и в основном девушки, но и дамы постарше тоже, расплывались в улыбках и вздохах.

— Она дрогнет, чувствуя твоё горячее влажное дыхание, вздохнёт — и от этого вздоха по её телу пробегут мурашки. Она может смеяться, водить плечами, может отклоняться от пугающего соблазна — неважно, тебе уже ничего лучшего от неё не получить. Ты можешь лишь продлить этот момент.

Протянутая к тебе нежная женская рука — лучшее, что может предложить дама. Можно заполучить девушку, притянуть к себе силой, но нежность, самая красивая эмоция, даётся добровольно.

Гаремы и рабыни веселят — я бывал и в таких местах — и многое обещают, но они скучны и пресны в своей хаотичности, и в них нуждаются только зверски голодные мужчины. В сравнении с отдающей нежность девушкой, они словно полуфабрикаты против домашней еды.

Метафора, подобранная Клавдием, не могла быть обречена на провал и попала в самый центр целевой аудитории. Женщины мило улыбнулись, девушки захихикали, и глаза всех преисполнились любовью к элегантному мужчине на сцене.

— Удовольствия выше укутывания в золотистый ковёр локонов нет, — продолжал Клавдий. — Я говорю это как человек, которому наскучило всё остальное. Потому мы и засыпаем, когда девушка с нежностью нас целует или делает массаж спины, да, парни?

Меньшая часть зала отозвалась добродушным гулом. Клавдий отпил воды во время этой паузы.

— Сознание меркнет, — продолжал он, — и от экстаза засыпаешь. Просыпаются инстинкты, вытесняя рассудок. И тут уж, да, мы не идеальны, берегись, кто попался под руку.

Снова послышался смех.

— Но если распробуешь нежность аромата её духов, ощутишь пульсирующую линию жизни от корней до самых кончиков, тогда можно будет вечно сидеть на этом переливающемся радужном порожке счастья, заваливаясь спиной в свет неизвестности. А там наверху отказаться от всего другого, от бренности мира так просто. Светящийся женский силуэт вне плоти заменяет кровь, адреналин и все психотропы.

Клавдий замолк, все смотрели на него. Женщины — как на бога, мужчины — с одобрением. Даже обычные недоверчивые взгляды исчезли. В зале повисла благословенная тишина.

— Извините, Клавдий, — вскочила с одного из мест молодая, залитая румянцем девушка, в сторону которой вмиг обернулись голоса всего зала, — а Вы женаты? — И не дожидаясь ответа, зажмурилась и добавила как можно громче: — Не хотите сходить со мной на свидание?

По залу разлетелся смех, а некоторые взгляды стали источать злобу. Девушка чуть опустила голову и принялась потирать локоть. Мистер А, сидящий в первом ряду, улыбнулся чуть ли не до слёз — так нравилось ему происходящее на выступлении, так хотелось вернуться назад, в свою семью.

Клавдий рассмеялся и нарочито громко попросил у кого-нибудь бинокль, словно находился в театре. К его удивлению и смеху толпы, бинокль нашёлся, Клавдий приложил его к глазам, взглянул на пунцовую девушку, борющуюся за своё счастье, и сказал:

— Подойди после выступления.

Зал разорвался в аплодисментах и взвыл. Девушка, ощущая на себе сотни глаз, села на своё место, а Клавдий, раскрасневшись, продолжил:

— Ух, такого у меня ещё не было. Галочка. Нет, я не женат. Пока я не вижу себя в браке. Сейчас я считаю так. Женщина, если она одна, стареет. Это жена. А девушки... Девушки вечно цветут, вечно дышат страстью, энергией. На лице жены, на которую ты смотришь всю жизнь, появляются морщины, в ней пропадает желание, запал. А для меня женщина… у-у-у... всегда ассоциируется со страстью. Разве есть ощущение большего удовольствия, чем когда она на тебе, обхватывает твою голову, твоё тело руками? Если же с тобой жена... Каково это — ощущать лёгкость её тела, плавность движений, мягкость волос, по которым плывут твои пальцы, а мгновение спустя чувствовать, как пальцы больше ничто не держит и волосы остаются в руке? Каково это — видеть истончающуюся и бледнеющую кожу лица, чувствовать, как атлас становится холщой, колени и локти грубеют, тело обвисает складками, глаза вваливаются, и нос, непрестанно увеличившийся, отваливается? И наступает момент, когда ты держишь в руках иссохший выдохшийся труп, сам являясь трухлявым стариком. Нет, это не по мне. Будучи стариком, я хочу видеть подле себя хотя бы тридцатилетних женщин, к каждой из которых в любую минуту можно заглянуть, благо деньгами и талантом я не обделён.

В зале вновь повисла тишина, на этот раз отнюдь не благосклонных лиц. Несколько десятков крысиных глазок воззрились на Клавдия. Одна из женщин крикнула оскорбление в его сторону, но остальные пока не решались. Клавдий, поняв, что промахнулся речью, отступил вглубь сцены и растерянно принялся отщипывать катышки с рубашки. И как шаг, сделанный назад, и страх в глазах смотрящего служат для собаки поводом залаять сильнее и броситься вперёд, так и женщины, пришедшие в центр психологической поддержки «Терапия души» за помощью в устройстве семейной жизни, сорвались с цепи, увидев, что противник отступает. Выкрики «волокита», «бабник», «котяра», «ни одной юбки не пропустит» не возымели обычного одобрения Клавдия, повергая его в шок. На фоне женских криков улыбался оператор, а один из зрителей-мужчин одобрительно крикнул «кобель» и потянул свою разгорячившуюся супругу на сиденье вниз.

Мистер А вскочил со своего места, забежал на сцену и, загораживая собой красивого молодого дизайнера, чуть приобнял его.

— Здравствуйте, милые дамы! — закричал Мистер А, наклоняясь к микрофону Клавдия, нацепленному на ворот рубашки. — Давайте все немного успокоимся! Просьба мужьям, мужчинам осадить… эм-м... усадить своих жаждущих справедливости женщин! Охрана, прошу, не нужно никого выводить на улицу, всё в порядке, давайте уладим всё мирным путём.

Зал при появлении бывшего представителя клиники одобрительно загудел и разразился аплодисментами, охранники вернулись к входу, а оператор заулыбался всеми отсутствующими зубами.

— Я уверен, — продолжал Мистер А, склонившись в неудобной позе к Клавдию, который тщетно пытался отцепить петличку от рубашки, — что Клавдий не хотел оскорбить ваши чувства, милые дамы! Поймите, Клавдий Роялти — человек творческий, таким людям свойственно романтизировать многие вещи, и часто они могут в порыве чувств сказать вообще не то, чего обычно придерживаются. Милые дамы, не принимайте близко к сердцу! Клавдий — прекрасный парень, рассказы, статьи которого, картины которого понравятся любому из сидящих в этом зале, а многие назовут их даже гениальными, ну! Все мои знакомые женского пола, слышавшие о Клавдии, обожают его, а кто не знает — я им рассказываю! И они начинают мониторить его соцсети, закидывают личку письмами интимного характера. Ну!

Зал беззлобно зашумел, явно довольный тем, что Мистер А вышел на сцену. Перед тем как спуститься с неё, он положил руки на плечи молодому красивому дизайнеру. Клавдий сделал вид, будто прогнулся под весом ладоней и улыбнулся. Залу понравилось и это.

— Давайте все вместе поблагодарим Клавдия за то, что он согласился посетить нашу маленькую обитель добра и прочесть несколько своих эссе! — крикнул он напоследок так громко, что его услышали без микрофона.

Маленькая обитель добра разразилась рукоплесканиями. От такого количества женских улыбок Клавдий приободрился и обмяк. Вернувшись на своё место, Мистер А обнаружил, что рядом с ним теперь сидит голубой галстук, обхватив ладонями колено.

— Мистер А, пройдёмте со мной, — приказал галстук, но таким тоном, будто оказывал честь. — Валерий Иссарионович хочет с Вами поговорить.

Скорее застигнутый врасплох, чем удивлённый, Мистер А не стал присаживаться на прежнее место и протянул галстуку ладонь, одновременно предлагая тому помочь встать и поздороваться. Жирные пальцы протянутой руки показались Мистеру А каменными, и у него захрустела ладонь. В толпе расходящихся на перерыв людей никто не обращал внимания на две удаляющиеся фигуры в пиджаках.

В здании четвёртого корпуса располагались палаты на любой вкус. Все небольшие, максимум на три места, их разукрасили в розовые и голубые тона, словно детские комнаты. Снующие через все выходы рабочие заносили мебель, приколачивали плинтусы, вели покрасочные работы. В холле второго этажа появилась стойка для регистрации, ровно такая же, как в городских поликлиниках. Мистер А смотрел на шкафы-картотеки, сейфы для препаратов, кровати-полуторки и приходил в ужас. Желая повесить пальто на вешалку с халатами, он увидел рядом с ней висящий в воздухе свитер — его носитель выглядел таким высохшим и исхудавшим, что у Мистера А создалось впечатление, что тот тоже висит на вешалке.

— Здравствуйте, Мистер А, — медленно, с расстановкой произнёс свитер, оборачиваясь от кулера со стаканчиком воды в руке. — Как Вам...

Он запнулся, потерял взгляд, стараясь взглянуть свысока, повёл вверх глаза и опрокинул в себя стаканчик с водой. Мистер А смотрел на его бледную венозную кожу, воду, с трудом льющуюся по горлу, и видел длинную кишку, вырезанную у свиньи другом Дениса. Полному сходству мешали только красные полосы на шее свитера, напоминающие следы одновременно и от толстых пальцев, и от удавки. Закончив пить, свитер повернулся и сделал два шага до своего стола, у кулера и вешалки в коридоре. На столе размещался компьютер из нулевых, стопки макулатуры, и раскрытый журнал с десятками подписей. Мистер А узнал в нём журнал регистрации повторного и внепланового инструктажа по технике безопасности и пожарной безопасности.

Голубой галстук тронул Мистера А за плечо, и тот, с отвисшей нижней губой, проследовал за ним дальше. К удивлению сопровождаемого, Мистера А не отвели в зал для совещаний, а ввели в тёмный кабинет небольших размеров.

— Валерий Иссарионович, я привёл его, — сообщил голубой галстук, пропуская Мистера А вперёд.

— Спасибо, можешь идти, — отпустил он галстука и после того, как тот вышел из кабинета и закрыл за собой дверь, обратился к Мистеру А: — Присаживайся, пожалуйста.

Старик, склонившийся над какими-то договорами, снял с носа очки на цепочке и повернул вбок автономную лампу, чтобы она не светила в лицо собеседнику.

— Вчера свет пропал, — ответил старик на незаданный вопрос, — рабочие чего-то наворотили. Нам корпус открывать через неделю, а такие неполадки. Немыслимо!

Мистер А присел на один из стульев. Расстояние между его коленями и краем стола составляло едва ли метр, причём стул Мистера А касался стены.

— Да, сижу в кладовой, — предугадал старик и этот немой вопрос. — В готовых палатах ещё ужасно воняет краской. И в другой корпус не уйти — эти бездельники обязательно сделают всё не так.

— Это Вы о своих ручных псах? — усмехнулся полупьяный Мистер А. — Я, признаться, видел только одного.

— Двоих я отпустил, говоря твоим языком, побегать, хе-хе, — попытался рассмеяться старик. — Незачем мне столько помощников. Они ещё те дармоеды!

Мистер А ещё раз обвёл глазами комнату, вытер ладони о спинки стула. Стул под ним зашатался.

— Я думал, главный среди них другой.

— Это да, — согласился старик. — Я отправил его в Германию. Там наш новый спонсор и поставщик оборудования для клиники. Мы же всё-таки стали стационаром! А третьего — да, третьего — я совсем убрал. Трусливый он больно, ненадёжный.

Мистер А вспомнил, что теперь общается не на равных с руководством, что он теперь гость, и взгляд его заплутал, падая на пол.

— Ну, полно мне тут, — погрозил ему кулаком старик. — Глядишь, ещё разрыдаешься тут! Представляю я, с каким лицом ты шёл по этим коридорам.

Мистер А не отвечал. Готовый слушать, как маленький мальчик, он положил руки на колени.

— Конечно, грустно, — распалял его старик, — столько лет тут проработать и уйти с позором. Но ты пойми, дорогой, ты же вёл нас не по тому пути!

Старик встал, придвинул вплотную к столу стул и принялся расхаживать, размахивать руками в свободном от мебели промежутке два на два.

— Лекции, беседы, встречи — это всё шелуха, как ты не понимаешь! Как этим можно помочь людям? В мире двадцать миллионов людей с шизофренией, у нас огромный город — сколько их здесь?! Двести с чем-то там миллионов людей с депрессией! Их тоже разговорчиками лечить? Биполярное расстройство, деменция, аутизм, ОКР — ты понимаешь, какой пласт людей отсеивал своим принципом «никаких лекарств, никаких таблеток»? Ваши психологи помогали только семьи разрушать: каждый второй совет — развод. И дело не в них. Ты и вправду молодец, ты собрал отличную команду добрых, отзывчивых, желающих помогать другим людей, но они ведь непрофессионалы. Ты представляешь, сколько работников мне теперь нужно отправить на переаттестацию, на курсы повышения образования? Сколько сотрудников не согласны переучиваться и хотят уйти? Ага. Сколько ушли сразу же после твоего увольнения? Людей нужно больше! Профессионалов нужно больше!

— Ну ладно, не бухти, — снизошёл Мистер А до перехода на «ты».

— Не-е-ет, ты послушай, — склоняясь над столом, погрозил пальцем старик. — С твоим имиджем ты бы мог зарабатывать тут громадные деньги! Помогать огромному количеству людей! Вообще делать что захочешь! А я за столько лет так и не понял, что тебе нужно. Мог лечить больших, мог зарабатывать больше. Ты же не лентяй. Пойми, если у тебя есть забегаловка с вкусной едой, нужно покупать лицензию на алкоголь — и доходы взлетят до небес! А ты всё портишь! Чего вот ты сегодня пришёл? Поорать на публике? Показать, что ты не сломлен, что ты сильный? У-у-ух! В следующий раз я велю тебя выдворить!

Валерий Иссарионович вышел из-за стола с таким видом, будто поднялся на Олимп, подошёл к собеседнику и принялся трясти его за плечи.

— Проснись уже, мужчинка! Возьми себя в руки! Сделай что-нибудь!

Мистер А делал пассы пальцами, мирно покачиваясь под толчками ладоней старика. Крючковатые пальцы обхватывали его плечи, смерть пыталась посмотреть ему в глаза, но Мистер А проваливался и пролетал сквозь её глазницы, а вслед ему неслись мотивирующие оскорбительные речи.

Словно сомнамбула, два часа он провёл на территории центра психологической поддержки — сидел в самой дальней беседке парка, не обращая внимания на снег и холод, а когда стало темнеть и автомобили с парковок принялись исчезать, Мистер А побрёл домой пешком. Его неохотные движения терялись в поднявшейся метели, и случайный человек, идущий в нескольких десятках метров от него не разглядел бы и отблеска намокшего коричневого пальто самого загадочного человека города, побледневшего настолько, что лицо его сливалось с воющей метелью ещё такой недавней поздней осени.

— Настали тяжёлые времена, — громким голосом отчётливо проговорил Мистер А, сузив от ветра глаза. — Как хорошо, что у меня есть дом, где можно перевести дух.

Мистер А шёл против ветра и думал о выступлениях и лекциях, занявшим первую половину его дня. Он вспоминал Клавдия, разгорячившихся женщин, лекцию Альберта, что избегал смотреть ему в глаза, и ту девушку, желающую познакомиться с известным дизайнером.

— До чего же интересно и завораживающе наблюдать за тем, как абсолютно разные люди изучают один и тот же материал, и он совершенно по-разному влияет на становление их личностей, — рассуждал Мистер А. — Столько лет я вижу, как длинноволосые подростки, пионеры труда, девушки, дамы бальзаковского возраста, мужчины средних лет пытаются сделать свои жизни ярче, спокойнее и интереснее для себя.

Как Толстой и Лондон, Кизи и Хаксли, точно так же и известные музыканты, художники, блогеры, дизайнеры, поэты, архитекторы, несущие мысль, влияют на разных людей по-разному, и каждый должен попробовать их на вкус. Для этого и нужна классика. Для того чтобы, несмотря на время, место и политическую ситуацию, донести, что в более-менее общепринятом отношении хорошо и плохо.

Возвращаясь домой, Мистер А радовался, что новая жизнь открыла перед ним новую главу новой для него книги и что он может взглянуть на неё старыми глазами, держа в памяти истину: «Если прочесть книгу с конца, она окажется совсем другой».

Глава вторая

Рим

— Вы не можете за это заплатить.

Отказ.

— Покупка не пробилась.

Недостаточно средств на счету.

Зелёные глаза продавщицы смотрели Риму прямо в мозг. Жёлтые волосы, зелёный воротничок униформы, ровные зубы. Взгляд Рима расплылся в её верхней половине тела. Ниже отмеченной линии свет не отражался. Запретная граница поста. Рим смотрел на неё, но не воспринимал продавщицу как женщину. Эту продавщицу.

— На карте недостаточно средств. И она, кажется, вообще уже нерабочая. Расплатитесь наличными? — спрашивала она.

Молчание. Прожигание её груди и высасывание души. Продавщица начала нервничать. Рим подумал, что со стороны походит на отсталого. Или на человека, которому не по себе. Или на того, кому есть что сказать — люди к этому не привыкли. От молчания продавщице становилось неловко, ведь молчание кого угодно может свести с ума. Особенно если оно выражается в ужасно печальных раскосых глазах.

— Извините, Вы меня слышите?

— У меня нет денег, — из души вырвал эти слова Рим. — Отмените заказ, пожалуйста.

Отвернувшись от кассы, Рим вознёс глаза к потолку. «Как же тяжело мне это далось!» Рим чувствовал на себе презрение и злость этой непризнанной им женщины. Жалость. Усталость видеть и думать о подобных вещах. Как же стыдно!

Рим оставил фен на кассе, повернулся в сторону выхода и зашагал. С каждым шагом тягость взгляда кассирши становилась всё легче, но зловонная едкая пена в желудке взбалтывалась, пенилась и рвалась в пищевод. Рим не мог позволить себе самосожжение. Он понимал, что ему ещё предстоит гореть. Но неужели его мать не стоит того, чтобы волноваться о ней?

В его мыслях сразу всплыла картинка, как он выходит на улицу, идёт по тротуару и думает о том, как всё плохо. Как жалеет себя. Как приходит домой к матери, садится в кресло и ставит перед собой тарелку с недоеденной жареной картошкой. И ничего не дарит ей в её день рождения.

Так нельзя, так совсем нельзя делать. Рим присел на диванчик в торговом центре и стал размышлять, как быть. Он мог бы взять фен в рассрочку, но тогда пришлось бы работать, чтобы вернуть долг. А работа… та вещь, о которой лучше не задумываться, полагал Рим. Он мог бы притвориться, что деньги с карточки украли, и хотя бы не опозориться в глазах кассира. Но почему-то ему не пришло это в голову. Важным Рим считал другое: почему он думает о своей репутации, а не о дне рождении мамы?

Пощёчина оглушительной силы влетела в его лицо. Шлепок раздался по всему этажу, заглушив тихую, но энергичную музыку из колонок под потолком. Некоторые посетители торгового центра обернулись.

— Сколько можно себя жалеть! — губы в гневе шептали слова.

Вскочив, Рим поспешил выйти. Ему захотелось на воздух. Захотелось стать другим человеком, которому не нужно гореть.

Всю жизнь Рим думал, что внешностью пошёл в отца, а в мать характером. Но год от года он находил всё больше отличий. Мама могла быть и сильной, и честной, и весёлой. Она могла хорошо потрудиться и хорошо отдохнуть, разозлиться и успокоиться, выиграть и зазнаться, проиграть и забыть. У Рима же всё вышеперечисленное выходило плохо. Лучше всего выходило таить обиды и строить планы мести.

— Я просто не могу сделать так, чтобы у меня всё было хорошо.

Выйдя на улицу, Рим принялся шаркать ногами по асфальту, разглядывать стоки и жалеть себя. Представлял, как приходит домой к матери и доедает картошку. Картошку, которой питался постоянно с тех пор, как вышел из клиники. Великодушно, как он считал, оставив на счету матери вырученные за участие в эксперименте деньги, Рим солгал ей, что нашёл другую работу. Не в первый раз. На сэкономленные в заначке деньги он катался по городу на трамваях и выходил, только когда выгоняли. Питался только дома. Утром и вечером. Мать сидела на особой диете, и Рим не мог подстроиться под рацион. С матерью он состоял в тяжёлых отношениях, которые становились хуже, если он просил у неё денег. Получал своё пособие, отчитывался о местах, куда его взять не могли, но не работал. Не хотел.

«Ростехразвитие».

«Эркафарм».

Городская администрация.

Рим надеялся на своего друга и деньги, которые он ему как-то занял. Друг — это тот, с кем приятно проводить время, причём тебе не обязательно понимать, что тебя используют. Долг — средства, которые возвращают по договорённости. Рим полагал, что друг вернёт ему несколько тысяч, одолженные ему на покупку ноутбука, но когда он вспомнил о долге, то у друга не оказалось и нескольких сотен, чтобы Рим смог поесть.

Рим крепился уже дней восемь. Несколько килограмм картошки, две буханки хлеба, банка повидла — всё, чем полнился его стол, однако Рим никогда не чувствовал голод. Картофель он жарил на ужин, утром варил и посыпал солью. Утром брал один кусочек чёрного хлеба, вечером — ещё один с повидлом. Рим считал, что ему повезло: стенки металлической кружки, которую он так умело спрятал, что мать не нашла и не отмыла, из которой он пил кипяток с повидлом и которую никогда не мыл, настолько пропитались чайной заваркой, что получался полноценный напиток и без добавления трав. Впервые в жизни отсутствие гигиены пошло Риму на пользу.

Рим знал, что мать жалела его. Она всегда звала его ужинать вместе с ней, однако, если он соглашался, становилось только хуже. Скандалы, ссоры. Человек, усадивший тебя за стол, имеет право навязывать тебе своё мнение и активно этим правом пользуется. Россия. Место, где за пятьсот рублей ты проголосуешь на выборах за кого угодно.

К тому же Рим существовал в ночном времени суток и вообще редко пересекался с матерью, долгими часами не выходя из комнаты. Бывало, утром он вставал очень рано, прятал свою верхнюю одежду и ботинки в шкаф, нарочно громко хлопал дверью и гремел ключами, а сам потихоньку на цыпочках возвращался в свою комнату, которую запирал изнутри на ключ. Сидел в ней очень-очень тихо, пока мать не уходила на работу. Рим полагал, что она так и не узнала, что он оставался дома.

Об обещаниях найти работу и стать хорошим сыном он помнил, но не торопился с их выполнением.

«После мучений в клинике мне просто необходим отдых», — полагал Рим.

Однако, готовясь ко дню рождению матери, он сходил на разовую подработку на складе, где склеивал коробки, и уставший после изнурительного рабочего дня пришёл в магазин, чтобы купить ей подарок. К своему удивлению, Рим обнаружил, что его обманули, — деньги на карту не перевели, — и он ещё раз удостоверился в том, что работа — не его кредо.

«Я ещё раз обжёгся там, куда не стоило класть руку».

И вот он здесь, идущий по тротуару из магазина, где ему отказали в подарке матери, вымотавшийся и грустный, беспомощный и презренный, уходит от осуждающего тяжёлого взгляда с едкой пеной в душе. Без личной жизни, денег и семьи. Ноль.

«Лентехгаз».

Охранное агентство «Печать».

«Яндекс.Еда».

Ходить пешком, голодными глазами глядя на апельсины и метро, рвать ранетки в парке — тяжело, гнусно и жалко. Ощущение собственной беспомощности сводит с ума. Лишает сил.

Но внезапно один образ сменяется другим. Юноша с вечно повешенной головой и крысиным взглядом в поисках жёлтых ценников сменился юношей со вздёрнутым подбородком, волосами, однажды зачёсанными назад и прилипшими к макушке, оттого что их моют мылом, и слезящимися улыбающимися глазами. Оба они составляли настроения и состояния Рима, и задравший нос парень пришёл к решению повернуть носки ботинок в сторону светящейся афиши супермаркета.

— Однажды я уже делал это, — услышал Рим свой срывающийся шёпот. — Крал из магазина.

— Однажды я уже делал это. Крал из магазина. Ещё подростком в соревновании «Кто больше унесёт» я вынес в кармане куртки банку шоколадной пасты. Тогда это было весело, сейчас — необходимо.

Помню свой первый раз, и то, как меня считали героем, лучшим в этом деле. Раньше у меня получалось лучше. Атмосфера веселья и радости наполнялась такими впрысками чёрных сгустков азарта и риска: где-то я поступал бесшабашно, где-то расчётливо и точно — но после, повзрослев, я уже не чувствовал, как из-под пуховика выбивается зелёная трава.

«Это мои продукты, я их в другом магазине купил! Посмотрите по камерам», — я мог так кричать, потому что знал, что камеры не работают.

«Наш сотрудник видел, как вы прятали зубную пасту в рюкзак», — мог говорить администратор, порываясь расстегнуть мою сумку.

«Клевета. Вот этот, что ли? Он мне никогда скидку не пробивает, у него зуб на меня. Не знаю, чем я ему не нравлюсь. Моё слово против его! Докажите сперва», — так я точно кричал, и мне хватало наглости на следующий день приходить в тот же магазин.

Взрослому мне едва хватило бы смелости даже огрызнуться или двинуть кулаком по стене. Вся злость, гнев, несправедливость змеями кишели в желудке, и это отражалось на дыхании. Ползали, скрипели своими скользкими животами, переливаясь, как вода в садовой плёнке. Облизывали клыки и шипели. Внутри создавалась такая шипучая тяжесть, будто выпил слишком много лимонада. Глаза оранжевые, как тыква, выглядывали изо рта. Отвращаясь собственным бессилием, с ослепляющей болью качаешь пресс и бьёшь себя по пузу, а они кусают тебя в ответ и лакомятся обливающей их кровью. Но нельзя же ждать, пока тебя сгрызут. Нужно вытравить паразитов. Нужно двигаться. Нужно делать то, что страшно, поэтому на моей спине снова рюкзак.

Однако Рим не хотел работать. Порой признаваясь себе в том, что боялся. Боялся стать вновь нещадно используемым.

Рим заметил, что чем самоуверенней становишься, тем меньше тянет делать для кого-то что-либо. Без зазрений совести он убеждал себя в том, что он не плохой. Не лентяй. Ему просто не хотелось показывать, что он может.

А может он всё. Рим работал маляром, строителем, водителем, грузчиком, разнорабочим, учителем начальных классов (подменял приятеля), администратором, аниматором, бухгалтером, логистом, клоуном и воспитателем.

— Я, — говорил Рим, — ответственный и исполнительный, но как только люди замечают меня, сразу накидываются со своими поручениями и задачами.

«Сделай то, сделай это!»

«К четвергу должно быть готово!»

«Закончишь за сегодня, хорошо?»

А я не умею отказывать. Молча проклинаю и делаю всякие гадости, распускаю сплетни или краду что-нибудь со стола. Мне не привыкать.

Я не люблю, когда меня эксплуатируют.

В пустой тележке лежит пустой рюкзак. Ненадолго. Сейчас Рим закинет в него всякой всячины, забросит за спину, купив при этом хлеб и пачку печенья. Тем самым накроет матери стол. И мама будет довольна.

«Что бы посолиднее взять? — размышлял Рим, прохаживаясь между полками. — Ветчины и сыра или банку ананасов, грибов, колбасы и теста?»

Рим полагал, что очень странно выглядит со стороны: человек ходит кругами, выбирает, берёт что-нибудь в руки, рассматривает, а на кассу приезжает всё равно с пустой тележкой. Однако так поступал не он один.

Остановившись у полки со сладким, Рим стал выбирать между сгущёнкой и мёдом.

«Замена молока и сахара или профилактика простуды?» — рассуждал он, поднося обе пачки к глазам, и случайно уронил пачку какао.

«Ш-ш-ш», — раздалось сыпучим звуком на практически пустой магазин падение.

Рим заволновался и оглянулся. Вокруг никого не было. Повернувшись, он увидел девушку-продавщицу, державшую в руке абрикосы, которые хотела поставить на полку. Продавщицу с отцом-инвалидом, вяжущим чехлы для чайников. Продавщицу с жёлтыми зубами из супермаркета «Вишня».

Она подняла пачку какао и взглянула на предполагаемого собеседника. Полноватая, с румяными щеками, она игриво улыбалась и ждала, что он что-то ей скажет. Рим бешено прокручивал в голове мысли. Здесь? Почему она? Что она хочет? Возможно, она ждёт, что я пойду ей навстречу, спрошу, как у неё дела. Возможно, она ждёт моего объяснения. Возможно, она ждёт, что я назову её имя. Но Рим не знал её имени.

Улыбаясь, она бросила взгляд на рюкзак в тележке и протянула несостоявшемуся собеседнику пачку какао.

— Вы обронили, — сказала она, глядя на испуганную полускрученную фигуру. — Точнее, ты.

— Спасибо, — задохнулся Рим, забирая какао, — я тебя тоже помню. В другое место устроилась?

— Ага.

Весёлая, не продолжая разговор, она прошла на кассу.

Сглотнуть не получилось. Спёртое дыхание сдавило глотку вакуумом, выпустить который не получалось. Получилось закрыть рюкзак и поставить какао на полку.

На выходе из магазина перед Римом встал выбор: три рабочие кассы. Он прошёл на ту, где обслуживала другая девушка. Не поднимая глаз, он расплатился, молясь в уме, чтобы его не попросили показать содержимое рюкзака. Уже выходя, Рим обернулся. Поставив локти на ленту, девушка с жёлтыми зубами подпирала голову ладонями и с театральным удивлением и каплей суровости смотрела на него.

В тот момент Рим почувствовал, что это далеко не конец.

Глава третья

Мистер А

«Когда мне исполнилось двадцать лет, каждый день я стремился читать. Когда от сладостей заныли зубы, стремился дважды в день чистить зубы и пользовался ополаскивателем. Когда заканчивались деньги, старался не есть мясо или воровал его из магазинов.

В определённые моменты жизни нам кажется что-то очень важным, а стремление к этому или выполнение оного вызывает гордость. Но что спустя годы остаётся важным? Что важно сейчас? Что усваивает каждый из нас?

Порой мне кажется, что я опустел, отупел, поскольку всю жизнь разбирался с проблемами, а теперь, сжимая стёртыми ладонями подлокотники скрипучего кресла, понимаю, что проблем не осталось, как не осталось и меня. Озираясь, я не вижу ничего, на чём хотелось бы остановить взгляд. Человеку необходимо постоянно перемалывать себя в костную муку, иначе кости превратятся в камень.

День за днём я вспоминаю об одном случае из детства. Я приехал с родителями на озеро и плескался в кристально чистой воде, пока они отдыхали на берегу. Решив привлечь их внимание, я нырнул и схватился за тяжёлый камень на дне, наблюдая за тем, как они отреагируют. Родители забеспокоились — я чувствовал их смятение и крики даже сквозь толщу воды, — и когда отец кинулся в воду, я выскочил на поверхность с радостным лицом. День за днём я вспоминаю, как они бранили меня после и высекли, вижу расплывающиеся ноги отца сквозь поблёскивающую воду — и раз за разом прихожу к однозначному выводу: если бы тогда, в детстве, я бы нырнул под воду и незаметно вынырнул в кустах на другом берегу и глядел бы оттуда, как моя мать хлещет руками по воде, просеивая её сквозь пальцы, я не окликнул бы её. Я развернулся и побрёл бы в сторону ближайшего посёлка, слыша удаляющие мольбы и стенания. Без одежды, босиком. Без единого слова брани и нависшей над головой руки. Ушёл бы переживать заново свою жизнь, полную проблем, и никто бы не держал нимб над моей головой».

Мистер А отодвинул от себя листы и встал со стула. Взявшись за голову и громко выдыхая воздух, он принялся расхаживать по своему кабинету. В домашнем заточении он писал свою вторую книгу — искреннюю, о своей жизни. Первую — о своём успехе — он писал, сидя на табурете в коммуналке у жены, и удивился, когда люди поверили в то, чего нет. А если человек во что-то верит, это появляется.

Богатство никогда его не заботило, даже несмотря на потерянную работу. По-настоящему тревожило его состояние души. Мистер А вспоминал о былом, думал о Риме и пытался нормализовать отношения с женой. После того бурного вечера и тёплой ночи Анна вновь стала к нему холодна. Рим не признавал его. Ни ударом, ни топором нельзя вырубить поселившийся в душе страх.

Мистер А ломал голову над этой проблемой. Часами напролёт он глядел в стену, перематывая фрагменты жизни, связанные с этими людьми, пока не решил перейти к действиям. Он решил пообедать вместе с женой и отправился на территорию клиники.

Холод несколько отступил, и с неба сыпал снег. Мистер А вошёл в парк, покрытый снежной пеленой, как в поле. В горнолыжной куртке на него никто не обратил внимания, возможно, потому что обе девушки сидели к нему спиной. Парк пустовал, и Мистер А со страхом представил, как все люди, которых он лечил словами, лежат под капельницей на кроватях-полуторках. Незаметно для девушек Мистер А подошёл и положил руку высокой темноволосой девушке на спину. Девушка обернулась и оказалась Анной. Мистер А наклонился к её пациентке — очень смуглой женщине со стаканчиком кофе в руке — и попросил одолжить её подругу на пару минут. На глазах у женщины стояли слёзы. Она икнула от такой неожиданности и с радостью согласилась. Мистера А все знали и любили.

Отойдя в сторону, Мистер А поправил Анне волосы, выпадающие из-под шапки, и взял за руку.

— Не хочешь сходить со мной пообедать? — спросил он.

Анна смутилась, шелестя курткой.

— Извини, я не могу, она вырвалась с работы ради этой встречи, — опустив, но сразу вздёрнув глаза, попросила Анна. — Не обидишься?

Не притязая на ласку, Мистер А просто погладил жену по щеке, и они разошлись. Мистер А посмотрел, как она прошла несколько метров до лавочки, села, стала говорить с темнокожей девушкой, и только потом развернулся и зашагал обратно. Взрослые люди понимают причины развлечений по расписанию, вспомнил он, но знал другое. Он знал, что жена легко могла уйти со встречи, но стоило ли делать это ради него?

Когда находишься в постоянном контакте с самим собой, начинаешь понимать свою ценность, и Мистер А засомневался в своей. Написание книги подтолкнуло его к переосмыслению огромного пласта воспоминаний, и большинство из них не окрашивались в радугу, сколько бы красок он ни пытался добавить. Самым ярким символом в его голове держалась бегущая в цветочном поле собака. Символ смерти. Будучи шестилетним мальчиком, он принёс цветы на могилу сбитой грузовиком собаки, и они вскоре тоже умерли. Как тут почувствовать себя нужным, если даже домашние животные покидают тебя, не простившись?

Мистер А отправился в ближайшее кафе и заказал обед, размышляя о жене. Не пользовался телефоном, размышляя о жене, и ни с кем не разговаривал, размышляя о жене. Он думал о своей жене и о том, что между ними происходит. Казалось, раньше, когда он чувствовал себя уверенней, он позволял себе больше: просто на руках уносил её с работы, выдёргивал ночью из дома, выдёргивал из-под носа книги во время подготовки к экзаменам.

«Когда мужчина главенствует — семья становится счастливее, — рассуждал Мистер А, глядя в окно на качающиеся на ветру ветки. — Было время, когда я постоянно показывал ей свою страсть, хоть и не всегда уважал её желания. Её Солнце было лучшей частью Вселенной моей души. И в ней, во Вселенной, стремление быть любимым — одна из планет вынуждена была кружиться вокруг огненного безымянного светила. В те золотые времена я был спокоен. Я был уверен, что Солнце никуда не денется, что оно терпеливо греет, сияя. Но если спустя время обогревать станет некого, не замкнёт ли светило энергию жара в себе? Не покроется ли оно плотной тёмной дымкой, сдерживаемой замкнувшей его в шар атмосферой?»

И тут Мистер А понял, что всю свою жизнь поступал излишне последовательно. В своём 2D-мире он выстраивал задачи в ряд и решал их: Вот проблема — вот способы решения — вот приведение одного из них в жизнь — вот процесс — вот издержки — вот результат. И, как правило, тот примерно соответствовал ожиданиям. Мистер А не понимал, что, когда он выстраивал планеты воодушевления, радости, творчества, любви, стремления быть любимым и сотни других чувств и ощущений в один небесный ряд, первые заслоняли тепло от Солнца последним и лишь по инерции передавали желанную энергию. Он поместил собственный эгоизм далеко не в первых рядах, уступая чувствам, нужным для работы и семьи, и со временем становился более холодным, окоченевшим и тусклым. Его эго умирало, превращая его в робота, выполняющего функции, чтобы получить результат.

Ему стоило переоборудовать свою Вселенную. Его «мы» — список чувств и ощущений — должно окружать личность, а не заслонять её. Его Солнце не засветит ярче, пока он не откроет шторы.

Глава четвёртая

Анна и Мария

Вечером того же дня, когда Анна отказалась пообедать с мужем, она встретилась с Марией. Убедившись, что муж вернулся домой, к Софи, Анна согласилась прийти в кафе недалеко от дома.

— У меня проблемы, — выпалила Мария, как только Анна присела за столик.

— Ого, подожди, какая ты резвая, — изумилась Анна, отпивая кофе. — Расскажи хоть сперва, как дела с Альбертом? С дочкой?

— У меня проблемы, куда ни посмотри, — пожаловалась Мария. — Так что я начну сразу.

— Начни, — вздохнула подруга и принялась ужинать.

Пропустившая обед Анна заказала себе печёный картофель с сосисками, салат, тосты и кофе и неторопливо поедала это, пока Мария, не заказавшая даже чай, рассказывала ей о своей нелёгкой жизни. Двадцать минут она жаловалась на то, что муж в последнее время уделяет ей всё меньше внимания, что она не может найти общего языка с молчаливой девочкой, что не чувствует к ней тяги, что на работе её не оценивают по достоинству, что с каждым днём она всё больше устаёт от всего вокруг. Анна молча ела, изредка поднимая на Марию глаза: она знала, что та любит сгущать краски. Но подругу нисколько не смущало такое отношение к её заботам: Мария всё говорила, говорила, говорила, говорила.

— Хватит, — оборвала её Анна, покончив с пищей. — Я не раз слышала о твоей озабоченности должностью, и Альберт точно об этом знает, но мне почему-то кажется, что ты не высказывала ему опасений насчёт дочки или его самого. Тебе нужно обсудить всё это с мужем.

— Я не люблю ссоры, ты же знаешь, — отнекивалась Мария. — А мы непременно начнём выяснять отношения. Альберт хочет, чтобы я больше времени уделяла семье. Ему это так важно, ну-у! А я наедине с Зои становлюсь ватная. Это не вариант.

— Вариант, — уверяла подруга. — Попробуй сходить куда-нибудь с ней. И мужа возьми, чтобы было с кем поговорить, если спасуешь. Разве ты сама до этого не додумалась? А из руководства разве не обращались к тебе?

— Нет, хотя я жду. Никак не могу поймать Валерия Иссарионовича — он вечно занят.

Анна манерно пожала плечами.

— Не знаю. Думаю, с этим тебе придётся разобраться самой. Я вообще штатный психолог и не жалуюсь.

Мария нахмурилась, пододвинула к себе кружку с кофе Анны и принялась его размешивать. Анна не обращала внимания.

— Как тебе удаётся быть такой рассудительной и спокойной? — спросила Мария, отпивая кофе. — Ты всегда выручаешь, всегда знаешь, что делать. Такое чувство, что у тебя вообще проблем не бывает.

Взор Анны устремился в никуда. Нагретый решётчатый забор — вот все её гениальные решения проблем. Она вспомнила, как вспыхнула и ударила помощника галстуков, которому теперь стыдно смотреть в глаза, вспомнила, как вспыхнула и бросилась с кулаками на мужа. Она считала себя куда большей трусихой, чем Мария. Зная выход, она столько раз могла поговорить с мужем, могла просто чаще обнимать его, греться в его руках, а не в алюминиевых квадратиках, но так и не сделала этого. Однако требовала от подруги.

— Если появляется проблема, я не откладываю её в долгий ящик, а сразу решаю, — криво улыбнулась Анна, краснея. — Потому я и мастер.

— Повезло твоему мужу, ничего не скажешь, — завистливо, но надменно проговорила Мария.

Анна подозвала официантку и попросила ещё кофе. Лицо официантки скрывалось под угрями, и Мария, ужаснувшись кратеров и бугров на щеках, отпрянула и автоматически поблагодарила подругу за напиток, однако Анне эта благодарность показалась такой естественной, что она решила помочь подруге ещё больше.

— Я запишу тебя на занятие, — объявила Анна, добивая остатки картошки. — С той девушкой, с которой ты была в прошлый раз. Она записалась на ещё одну консультацию. Забудь ты про своё повышение. Никто не обещал — и пусть. Нужно будет — позовут, а пока... займись семьёй, помоги мужу. Подразгрузи его немного. Я запишу тебе на приём его пациентку.

— Я так и не узнала её имени, — пространно произнесла Мария. — Хотя какая разница, какие имена, проблемы-то всё равно у всех одинаковые. А муж мой? Не уверена, что ему нужна помощь. Поди знай, где он пропадает. Если мужчина поздно приходит домой, скорее всего, он успевает к кому-то ещё. К другой женщине, понимаешь? Возможно.

— Другая женщина — эта твоя дочь, — отстояла мужскую честь Анна и принялась собираться.

Возвращалась домой Анна пешком. Ей хотелось пройтись, чтобы проветрить голову. Предметы с полок под названиями «отношения с мужем», «отношения с Марией», «отношения Марии с Альбертом», «работа» перемешались, и ей требовалось навести порядок на своём чердаке. В последнее время ей нужно было лишь немного спокойствия, чтобы прийти в себя, однако дни от этого не становились радужнее, а атмосфера прозрачнее. Её муж не выходил из кабинета и, скорее всего, пил. Работа вырастала из чудесного и яркого процесса во что-то зловеще-угрожающее и дурно пахнущее; Анна уже несколько раз задумывалась о счетах за дом, цифры которых теперь стали иметь значение.

«В такие моменты, в такие дни ты забываешь, что миллиарды окон тысяч домов отбрасывают лучи света в твои глаза, и пусть, пусть в каком-то доме горит пожар — это неважно, ведь весь этот мир создан для тебя, — рассуждала Анна. — Ты забываешь о том, что не видишь перед собой сейчас».

Глава пятая

Рим

Запах хорошего кофе наполнял кухню в половине девятого утра. У мамы на коленях стоял поднос, на нём тарелка с гренками, салатница с мёдом, молоко и кофе. Когда Рим вошёл в её комнату, по телевизору шла передача о готовке, и мама записывала какой-то рецепт в блокнот. Сын поставил поднос матери на колени, и та ахнула:

— Ой, как приятно! Вчера такой ужин, а сегодня прекрасный завтрак! Как здорово, что тебе возвращают долги.

— Пожалуйста, мам, — растянулся в улыбке Рим.

— Да-а, чудо, а не выходной! Но мне всё же хотелось бы, чтобы ты нашёл работу, — вспомнила мама.

— Да, конечно, я ищу, мам, — отвечал он, теряя радость в голосе.

Вчера, по возвращении с охоты, он вывалил на стол перед хранительницей очага добытую дичь — смятые и раздавленные в рюкзаке продукты — и приготовил матери греческий салат и сварил рис. Утром пожарил гренки, сварил кофе. Однако двух приёмов пищи недоставало для того, чтобы наладить отношения. С женщинами всё немного иначе.

Но Рим готов был ради них постараться. Рим желал девушек, особенно потому, что у него их никогда не водилось. По окончании школы произошёл один несчастный случай, который заставил его пересмотреть своё отношение к дамам.

«Девушки для того и нужны, чтобы быть желанными, — напоминал он себе. — Для меня обладание девушкой красивой или стройной не столь важно, главное для меня — её милая мордашка и потребность в защите. Пугливые, светящиеся счастьем девушки. Я хочу общения с ними, знакомства, диалогов за кружкой чая. Смеха, застенчивых личных историй, откровений. Хочу изучать их под микроскопом, пока они ползают по предметному стеклу моего дома. Я хочу жизни.

Мне надоело метаться. Я поменял уже пару десятков работ и отказался от всех, по кому теперь скучаю. Всё слишком сложно. Жизнь с мамой, непонятные заработки, куча свободного времени. Кто-то назовёт такую жизнь лёгкой, но мне она такой не кажется. Ни друзей, ни связей, ни занятий. Зато куча отговорок».

Риму хотелось, чтобы всё решилось само собой. Чтобы появилась любимая работа, жилплощадь, а главное, поддержка. Самому справиться со всем в миллион раз тяжелее. Сам же он представал перед миром маленьким ребёнком в шапке и рукавичках, из рук которого давно улетел воздушный шарик, и он смотрит в небо, пытаясь его разглядеть. Но небо заволокло тучами.

Под предлогом поиска работы Рим удалился в свою комнату и провалялся в постели до вечера. И только ближе к ночи отправился гулять в парк. На его глазах люди ходили парами, целовались, кто-то занимался на турниках, бегал. Люди занимались всем тем, от чего они получали удовольствие, и Рима сводило это с ума. Он чувствовал себя нашкодившим учеником, елозящим на стуле, пока его отчитывают.

— Любовь, дружба, веселье — и так просто? Так повсеместно? Где я?

Риму стало настолько тошно на душе, что он рванул связки на ногах — так резко, что на первых шагах захромал, — и побежал. Рим летел, как метеор, и слышал своё яростное дыхание, чувствовал, как слёзы текут по вискам, как по лбу течёт холодный пот. Перед его глазами проносились счастливые люди, улыбки которых либо отшатывались в стороны, либо расплывались во что-то неестественное и зловещее — и Риму это нравилось. От возбуждения у него расширялись зрачки.

Пробежав два квартала и распугав прогуливающихся людей, он завернул в проулок и пнул со всей силы стоящий там мусорный бак. С ботинка сорвалась искусственная кожа. В бешенстве Рим бил по баку ногой, доставал чёрные мусорные пакеты и рвал их, швыряя в стену. Он злобно зарычал, когда мусор сыпался ему на грудь, хлопнул крышкой бака и ударил кулаками сверху. Прямо там опустился на колени, припал спиной к стене. Потный, грязный, воняющий отбросами, выглядящий взрослым, плачущий парень опустил руки в картофельные очистки, лежащие на коленях. Достал из кармана телефон и позвонил другу, которому одолжил денег. Рим сдался. Он хотел видеть улыбающееся женское лицо, а видел жалкую рыдающую личность в зеркальном отражении смартфона.

Рим рассказал другу о своих проблемах, о том, как ему плохо, как стало тяжело жить в последнее время без денег и друзей. Плакал, как девочка, только рыдал в свой свитер. Друг назначил встречу через сорок минут в кафе. Два с лишним часа разговоров, хохот, веселье. Друг отдал Риму пятую часть долга, накормил и успокоил. И пообещал вернуть почти всё до конца месяца.

Друг, Миша, корил его за то, что тот пропал из его жизни, спрашивал, почему так произошло, но Рим не мог ответить ничего вразумительного: слишком уж индивидуальными казались ему его доводы.

Однако как только Рим расстался с Мишей, он почувствовал на душе тяжесть — только ещё сильнее убедил себя в надуманности своих проблем. Чувство печальной радости. Ощущение того, что идёшь каким-то не тем путём, но там, впереди, тоже есть свет. Рим купил маме фен и отправился домой.

Когда он вернулся, кровь, сочившаяся из носа, уже запеклась и частично стёрлась, но кулаки и ладони покрывали царапины. Мать, с нетерпением ожидающая сына на кухне, с восклицанием вскинула руки к груди.

— О господи! Что с тобой, сыночка?! Где ты был? Что случилось?

Стёсанные кулаки, вонь от пота, убитый, потрёпанный вид сын списал на драку (самое вероятное, чем можно объясниться в таком случае), мол, подростки-беспризорники хотели забрать у него кошелёк, и она моментально поверила. Из драки, конечно, Рим вышел победителем, маме будет приятно, что её сын силач. Приятно, что он постоял за себя и не пошёл в полицию. Смысла всё равно в этом нет.

— Да, мам, сегодня я оформил все документы. Буду помогать пожилым людям разбираться в компьютерных программах и заодно убирать в помещениях. Я люблю тебя, мам!

Последние слова не являлись ложью. Сын подарил матери фен, сославшись на долгую доставку, и она обняла его ещё раз. Почти девичьи объятия. Он стыдился своего вида перед ней и поспешил умыться. Отец - последний человек, которого она видела избитым, и к этому Рим тоже приложил руку.

Сын позволял матери ухаживать за собой. Мама обтёрла ему лицо водой, продезинфицировала ранки на руках, приготовила ужин. Гладила по голове, пока сын ел, хоть ему и не очень хотелось. Счастливо, мило улыбалась. И все довольны.

− Никогда не понимал тех, кто стесняется жить с родителями. Живущих с родителями почему-то называют несостоятельными и несамостоятельными, но, как по мне, они просто не могут ужиться со своими родными. Люди без любви – вот кто они. А я не такой. Любой матери хочется ухаживать за своим сыном, это её материнский инстинкт. Зачем же лишать маму радости? − плаксиво бухтел себе под нос Рим. Мать не слушала.

Через сон сын чувствовал на лбу материнскую ладонь. Тёплая нежная рука говорила о спокойствии мамы. Через сон сын улыбнулся и уплыл сознанием за горизонт.

Глава шестая

Альберт, Мария и Зои

Свой выходной Альберт собирался провести с дочкой. Мария захотела втроём сходить в зоопарк, чему Альберт только обрадовался. Когда он видел, как ему идут навстречу, ему не хотелось вспоминать призраков прошлого, сравнивать и скучать. За несколько часов до встречи с женой Альберт с дочкой отправился на прогулку в город.

Позавтракав фруктовым салатом и сырниками, они сели на трамвай, укутавшись в шарфы и перчатки. Зои уже выглядела более раскованной и весёлой, чем в первые дни пребывания в приёмной семье. Может, раньше она тоже вспоминала свою прежнюю жизнь и прежних родителей, но теперь это не отражалось на её лице. Розовые блестящие щёки, трескающиеся на морозе губы от запрета на их облизывание, красный нос, торчащий из-под шарфа, и расцарапанные о деревья, пальцы, засунутые в карманы: Альберт не мог надивиться своей дочкой, и порой смотрел на неё пристально несколько минут подряд.

− Чего я сделала? − спрашивала испуганно Зои. − Чего ты так смотришь?

− Нет-нет, дочка, всё хорошо, − очнувшись, оправдывался Альберт, и смотрел на дочь искоса.

С автобусом на перекрёстке поравнялся катафалк и Зои принялась удивлённо разглядывать чёрный длинный автомобиль через отогретое дыханием стекло.

− Папа, а это лимузин? − спросила она отца. − Класный. Девочки говорили, что лимузины длинные-длинные и красивые.

− Нет, − усмехнулся Альберт, наклоняясь к стеклу, − это прощальный кортеж.

− Прощальный? − изумилась девочка и вскинула голову вверх. Запрыгнула на сидение с ногами, с трудом открыла форточку и закричала навстречу летящему ей в лицо снегу:

− До свидания! До свидания!

Альберт дёрнул Зои вниз. Бабушки с задних сидений заохали, кто-то даже истерично крикнул “Закройте окно!”, и Альберт недоуменно сурово набросился на дочь.

− Ты чего творишь?

− Ну, он же прощальный, этот кортежж. Нужно же попрощаться!

Безвинные яркие глаза пробивали светом глазницы Альберта, и он не смог устоять. Расхохотавшись, он грохнулся назад на сиденье, не обращая внимания на ворчащих пассажиров. Привалившись на бок, он поцеловал девочку в волосы.

− Зои, прощальный кортеж возит мёртвых людей.

Глаза девочки распахнулись так широко, что она стала походить на персонажа аниме.

На этот выходной Альберт запланировал целую программу, первая часть которой являлась обучающей. Отец с дочкой катались на общественном транспорте, гуляли по городу, и Альберт обучал Зои распознавать эмоции окружающих людей. Отец Альберта во время его детства мало чему учил ребёнка, и, выросшему парню пришлось всё узнавать самому. Подобной участи для своего ребёнка он не хотел и как мог посильно вкладывался в воспитание.

Он учил её распознавать ложь, хотя бы явную, и правду, хотя бы неискреннюю. Они останавливали на улице людей, спрашивая сигарету. Ребёнка, не успевшего облечься в социальные рамки, изучить мир недомолвок и полутонов, не смущал подобный метод обучения; девочке эта ситуация казалась забавной. Альберт же сначала трусил, но вскоре втянулся и сам. Первый вопрос, второй. После третьего незнакомца Зои подёргала отца за рукав и, когда он наклонился, прошептала: «Мне кажется, он врёт». Альберт улыбнулся и похвалил её наблюдательность. Через полтора десятка человек она провозглашала вердикт громче.

— Эй, парень, сигареты не будет? — поймал Альберт проходящего мимо юношу.

— Не будет, — ответил тот, намереваясь быстрее уйти.

— Врёт, — звонко заявила Зои.

Юноша замедлил шаг и повернулся, вжимая голову в плечи. Его встретили четыре ряда вычищенных белых зубов. Его лицо выражало смесь удивления и испуга — подтверждение того, что Зои не ошиблась.

— Молодой человек, у Вас не будет закурить?

— Нет.

Морщина. Шея. Глаза.

— Врёт! — кричит Зои.

Две пары глаз внимательно следят за поворотом головы, их взгляды пересекаются, и через добрые, снисходительные лица жертва читает: «Ты попался, да, мы всё знаем».

Походка. Плечи. Карманы.

Врёт. Врёт. Врёт. Врёт.

Девочка с каждым разом кричала всё увереннее, радостнее, ярче. Один юноша чуть не подпрыгнул после окрика, и она расхохоталась — настолько комичным он выглядел.

Альберт с Зои стояли почти на перекрёстке около пирожковой, и люди, подолгу находившиеся рядом, — молодёжь, пьющая кофе на лавочках, рабочие фирмы, вышедшие выпустить пар и затянуться дымом, и самые любопытные прохожие — всё пристальнее к ним присматривались. Почти все, кто просто проходили мимо, своими лицами показывали, что принимали их за клоунов, и составляли большинство. Те, кто видели ситуацию сначала, особенно сценку, когда один из курильщиков подошёл к Альберту, протягивая сигарету, а тот ответил, что не курит, улыбались, перешёптывались и снимали на камеры. Когда собиралась толпа, Альберт и Зои перебирались в другое место. Делали они так дважды: ловили людей около пирожковой и около банка. Они перешёптывались друг с другом, пока катались в метро, и по разговору с девочкой Альберт узнал, что она во всём разобралась: почти научилась определять быструю ложь и поняла, что если не видишь ситуацию в целом, каждый для тебя дурак.

Отец достал из нагрудного кармана свитера блокнот и записал туда новое правило.

Правило №4. Путешествие без цели — что игра ногами, опыт — разума бесценок, шевели мозгами.

Через несколько часов они отправились в контактный зоопарк. Тогда к ним уже присоединилась Мария, и вылазка в город превратилась в полноценный семейный поход. Жена очень удивилась, когда опустила руку мужу в карман и обнаружила там десятки сигарет.

— Когда ты успел закурить? — наполовину возмущённо, наполовину удивлённо спросила она.

— Нет-нет, милая, я не курю, всё хорошо, — оправдался тот, улыбаясь, и, подойдя к урне, высыпал туда все сигареты. Зои закрыла рот руками, чтобы не засмеяться, и перемигнулась с отцом. Мария выглядела ошарашенной, часто моргала и хмурила брови. Наверное, чтобы отвлечь её Зои дала Марии руку, и они вошли за забор контактного зоопарка.

Пару овец, козёл, лошадь и пони, несколько кроликов и лама, к которой Зои сразу потянула руку, обернулись к вошедшим в пространство загона. Других посетителей не наблюдалось, только ухаживающий за животными мужчина в овчинном пальто прислонился к столбу, подпирающему крышу, и курил трубку.

— Морковь для кроликов — пятьдесят рублей, корм для ламы — сотня, покататься — пятьсот, — произнёс из-под широкополой шляпы мужчина, не глядя на присутствующих.

— Ему не холодно в шляпе? — наклонилась Мария к уху Альберта. — Строит из себя ковбоя.

— Ну хочется человеку так выглядеть, милая, не цепляйся, — улыбался Альберт фыркающей, как лошадь, жене. — У каждого человека есть миссия. Моя, к примеру, вырастить прекрасную дочку. Твоя, кстати, тоже.

И поцеловал её в щёку. Мария отстранилась и нахмурилась.

— Какой-то ты странный сегодня, — усомнилась жена в искренности мужа и вернулась к дочери.

Дочь гладила голову ламы. В этот момент молчание, улыбка и эмоциональность Зои походили на молчание, улыбку и эмоциональность Марии, что удивляло Альберта.

«Как будто и вправду родная дочка! — восхищался про себя Альберт. — А они ведь не так много общались».

Зои гладила по голове ламу, а Мария гладила по голове Зои. В этот момент для аутентичности образа над головой Марии не хватало нимба, пусть его бы и держал её муж. Святость создают люди, обожествляя обычные действия своих близких.

Как и любой другой ребёнок, Зои задавала вопросов больше, чем у Марии с Альбертом хватало ответов.

— Папа, тут же очень холодно, ламе разве не холодно?

— Нет-нет, дочка, посмотри, какая у неё длинная шерсть. Ей, наверное, даже под крышей жарко.

— Папа, а почему тут звери сидят в клетках? Им же точно не нравится.

— Потому что на них сложно смотреть, когда они разбегаются.

— Папа, но они же несчастливы!

Зои обращалась только к отцу, наверное, потому что стеснялась говорить «мама». От этого Мария неловко себя чувствовала и ломала пальцы.

— Да, — отвечал Альберт. — Несправедливо.

— Но это же не-ло-гич-но! — теперь Зои выговаривала буквы и слова чётче и быстрее, но её высказывания всё равно казались милыми.

— Слушай, — Альберт вновь присел на корточки и повернул её к себе лицом, — если бы люди мыслили логически, то все ходили бы широкими-широкими шагами, чтобы меньше разносить грязи по земле. Мы же не роботы, чтобы постоянно поступать правильно.

Зои словно надула жабры и запыхтела.

— Гадство, — сказала она, и Альберт с Марией улыбнулись. Они ничего не имели против детских милых ругательств.

На обратном пути семья взяла из приюта собаку. Идею предложила Мария. Она хотела подружиться с дочкой и любила животных. А с приобретением собаки у неё и дочери появится «общий ребёнок», о котором они будут заботиться вдвоём.

— По-хорошему, собаку стоило завести до ребёнка, чтобы привыкнуть к ответственности, — сказала бы Мария ещё несколько месяцев назад, однако теперь даже не задумывалась об этом.

Теперь собака приносила ей, как мачехе, бонусные баллы перед приёмной дочерью. Самая обычная серая дворняга с белыми лапами и мордой являлась лучшим подарком, что они могли предложить после своей любви. Бесплатное всегда самое дорогое.

Пока на заднем сидении Зои тискала ручками морду пса, сидящего в багажнике, Альберт надеялся, что всё делал правильно. Его внутренние убеждения оставались непоколебимы, он всегда старался помочь и не расстраивался подолгу, если проигрывал, как в случае с работой жены. Но он боялся постареть, боялся забыть, что дети растут, боялся отстать от бега жизни. Его отец до сих пор не догоняет и топчется у бортика, пока Альберт давно в центре, на льду. А теперь он сам отец. Отец, учитель и муж.

Глава седьмая

Мистер А и Анна

«Когда пишешь сценарий собственной жизни, очень важно не полениться и завершить его полностью. Как будто сперва заливаешь цемент, возможно, ставишь штыри перед этим, затем стены, крышу. Как будет выглядеть дом, в котором нет куска фундамента? Жизнь в таком доме чревата постоянным напоминанием о своих ошибках и равнозначна неполноценности личности.

Довольный, успешный, полный надежд мужчина — начинающий сценарист — весело шагает по улице с дипломатом в руке. Он договорился о встрече с известным режиссёром — тот обещал оценить старания сценариста. Встреча. Рука власти и рука помощи протянуты к творению. Из дипломата появляется стопка бумаг, изрешечённых пулями. Если соединить точки, получится: «Game over!» или «Fuck you!».

Работая над книгой, Мистер А прочитывал дневники Рима из клиники и не переставал ужасаться.

«Как он вообще умудрился выжить в таких условиях?» — спрашивал себя Мистер А. Строки, пропитанные ненавистью и желчью, отчаянием и болью, не вселяли в него любви и терпения к людям, однако он не переставал читать.

Мистер А жалел своего «некогда друга», хотел ему помочь, но не знал как.

«Когда к тебе записываются на приём, помогать приятно, но этот-то на сближение не идёт».

Мистер А обдумывал план действий, размышлял над тем, как ему выслужиться, вернуть доверие человека, за которым он никогда не переставал присматривать. Уже будучи известным, отстранённым от прошлого, он не переставал интересоваться жизнью Рима. Мистер А следил за метаниями Рима между работами, уважал за то, что он пошёл в армию, очень хотел приехать, когда он потерял палец на производстве.

— Чёрт знает, что мне тогда помешало, — произнёс Мистер А вслух и встал из-за рабочего стола, чтобы взять из шкафа бутылку виски.

Подошёл, открыл, достал, поднял на уровень глаз, осмотрел капельки, стекающие по сверкающим бокам, вдохнул запах букета, представил вкус настойки, переваливая язык по нёбу... и поставил назад в шкаф. Вернулся, уселся и, вместо того чтобы злиться на себя, поднял диктофон и погрузился в воспоминания.

— Однажды мы подрались из-за суперпопулярного тогда «Автостопом по галактике», — повествовал Мистер А, раскачиваясь на кресле. — До окончания лета оставалось несколько дней, а я уезжал от бабушки из деревни, и мы оба не успели её прочесть. Сейчас это кажется нелепым, но книга предназначалась явно для совместного чтения: ужасно интересная, абсурдная и смешная. Не поделив её, мы сцепились: он с силой зарядил мне в нос, а я разбил ему губу. И до самого отъезда не разговаривали. Уже на автомобильной остановке я услышал топот ног, которого так сильно ждал. Взъерошенный, как будто вспененный мальчуган, отдышавшись, протянул мне книгу.

— Фуф, еле успел! Держи, приятель, и не обижайся из-за пустяков.

Я до сих пор помню виноватую искренность в его лице, помню, как сразу же простил его, но мы всё равно не виделись долгое время. Горше всего от того, что книгу я так и не прочёл. Отложил в долгий ящик и потерял. До сих пор где-то лежит. Получается, цена моей дружбы — одна книга. Цена моего доверия — ничто.

Запись монолога прервал телефонный звонок. Мистер А выключил диктофон, устало протёр руками лицо и поднял трубку.

— Мистер А? Вы слушаете? — услышал он знакомый голос.

— Да, слушаю, Денис.

— Вы слушаете, — на выдохе озадаченно пробормотал свитер. — Мне... мне сообщили, чтобы я сообщил... попросил... попросил Вас вернуться. В качестве психолога. Кадров действительно не хватает.

— Зарплата?

— На двадцать процентов меньше.

— Кабинет?

— Новый, в четвёртом корпусе, такой же, как у остальных.

— Смысл?

— Смысл... возвращаться? Но... Вы... акции упали... мне... Вам… мне нужно Вас уговорить...Вам... Вам работа нужна.

— Вот видишь, Денис, на все рядовые вопросы ты знаешь ответы, а о чём-то действительно важном поговорить нам с тобой не выходит.

Мистер А положил трубку. Обстреляв того, кто помог его свергнуть, он взглянул на часы и ужаснулся — его время непрестанно уходило. Пока он вспоминал и грезил о дружбе с «некогда другом», его жена находилась неизвестно где, неизвестно с кем и непонятно почему. За ней он тоже следил.

— Мне не до прошлого, когда настоящее под угрозой, — произнёс Мистер А, накидывая пальто.

Под этим высказыванием он подразумевал не отсутствие работы, не ненависть бывшего друга, не СМИ, пытающиеся добраться до его хрупкого спокойствия, а лишь отчуждённость жены, жены, машины которой не оказалось ни у центра психологической поддержки «Терапия души», ни у дома.

Он нашёл её там, где и ожидал. Медленно подошёл со спины, опустил с лица шарф, чтобы прислониться к ней щекой, обнял за талию. Вдвоём они смотрели на замёрзшую поверхность озера.

Солнце ещё не зашло за горизонт. В воздухе горела мята холода. Снег местами покрылся коркой и выглядел нежно-розовым со следами разъезжающихся в стороны лыж. Мистер А держал свои руки без перчаток на животе её куртки и даже не думал забираться под неё.

— Почему ты здесь? — глухим далёким голосом спросила Анна.

— Потому что здесь ты, — отвечал он. — Я не хочу, чтобы ты была от меня так далеко. Возвращайся.

Она надела на голову капюшон, оторвав его щеку от своей.

— Зачем? Чтобы снова тебя избить? Чтобы смотреть, как ты... падаешь... без меня?

— Я не падаю, милая.

— Я не хочу смотреть на тебя такого, — она повела бёдрами, стряхивая с себя сор его рук. — Я не уверена. Я знаю, насколько ты воздушный и увлекающийся. Мне нравилось... смотреть на тебя, когда ты не мог найти времени на мысли о самоубийстве. А сейчас я не знаю, о чём ты думаешь каждый день.

Она обернулась и взглянула в его растерянные глаза. То ли Мария, то ли Анна. Мистер А вспомнил взгляд жены перед ударом, только теперь в нём присутствовало что-то ещё, помимо жажды мести, справедливости и ярости. Он увидел обеспокоенность.

— Почему ты не мог найти кого-нибудь ещё? — спросила она, и он почти сошёл с ума, пытаясь понять, о чём она говорит. О них или о работе? О них или о работе?

Он закрыл глаза и сжал потные кулаки. Заиндевелые щёки оттаяли.

— Потому что я нигде не видел такого блеска, как в твоих глазах, — выдыхал горячий воздух Мистер А, — в чужих глазах он только похож на твой. Мне этого мало. До сухих слёз, нестерпимо хочется быть набережной твоих огненных глаз, сверкающих, как небольшие звёзды. Там, в отражении воды, я вижу твой зрачок, и он, как Око Саурона, уносит меня во тьму.

Анна посмотрела в его глаза и молча обняла. Он положил руки на её спину, коснулся губами волос. Забравшись под капюшон, он почуял, как тонкий тянущийся привычный аромат её мыла овевает голову, а растрёпанные волосы прилипают к щекам, и ветер, стремящийся в никуда, бьёт в спину. В золотистое никуда.

Отстранившись, Анна взяла его под локоть и повела к своей машине.

— Будь таким почаще, — дотянулась она до его уха. — Я помню, как ты писал мне стихи.

— Обещаю, милая, — мурчал он. — Почему мы садимся в твою машину? Моя стоит поблизости.

— Потому что наша дочь уже дома, — объявила она, откидывая сидение. — А у меня ещё блестят глаза. Хочу с тобой побыть такой.

Глава восьмая

Рим

— Когда я был маленьким, дедушка подзывал меня к себе и показывал свои руки.

— Посмотри на них внимательно, — назидательно говорил он. — Жилистые, грубые, мощные — вот так должны выглядеть руки мужчины.

Когда я подрос, отец рассказывал мне, как следует обращаться с девочками.

— Никогда не довольствуйся малым, — наставлял он. — Выбирай лучших, словно фрукты с полки в магазине. Возьми, осмотри, попробуй на ощупь, на запах, а если не понравится — положи обратно. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.

И подмигивал. Но я не подыгрывал ему. Мне не нравился ни его подход, ни подход деда. Я смотрел на свою нежную, гладкую, беспалую ладонь и не хотел причинять ей боль. Смотрел на свежие и подгнивающие фрукты и скидывал всё в сумку.

Перед Римом встал выбор: покупать еду в другом магазине, как делают все нормальные люди, или возвращаться на бесплатную раздачу, опасаясь желтозубой девушки. Пусть тогда она подыграла ему или, может быть, не заметила, стоя впритык, чем он занят, но, увидев его вновь, вновь подойдёт.

И Рим вернулся. Набрался храбрости и набрал фруктов, конфет, несколько соусов, грудинку и сыр. Собирался купить хлеб и две пачки печенья. Не уличённый в злодеяниях, проследовал на кассу.

В следующую секунду он увидел, как у одного из посетителей магазина выпал из заднего кармана кошелёк. В огромном павильоне между двумя рядами следовали к кассе только двое — Рим и обронивший кошелёк человек, причём Рим на почтительном расстоянии сзади. Уверенный в том, что мужчина заметит пропажу, Рим медленно катил свою тележку к кассе, ожидая, пока тот обернётся. Но он не обернулся. Вокруг словно бы все вымерли. Мужчина завернул куда-то за угол и пропал из виду. Один, словно потерявшийся маленький ребёнок, Рим стоял перед кошельком, освещаемым единственной горящей лампочкой, касающейся головы. Чувствуя, что как только поднимет кошелёк, из-за стеллажа выскочит охранник и начнёт бить Рима резиновой дубинкой, он начал заранее морщиться, сгибаться, закрываться руками, становясь меньше, меньше, меньше...

Пальцы Рима коснулись кожаной поверхности, спина разогнулась. Отстегнув пуговицу, он повернулся в обратную сторону от кассы, заглянул внутрь. Денег оказалось много. Как в двух маминых зарплатах. Рим уже забыл, когда держал такую большую сумму в руках. В один момент он понял, что больше не нужно будет красть еду, что он сможет купить домой микроволновую печь, или большой казан, и научиться делать плов, ведь он всегда хотел научиться делать плов, или… сможет подвести к квартире газ, который есть уже у всех соседей, или сможет не работать несколько месяцев и в это время… Чем же он будет заниматься в это время?

Рим смотрел на деньги и не понимал, зачем они ему, если его жизнь не изменится от их количества. Чтобы оставаться тем, кем он является сейчас?

«Может, я и романтический дурак, но я не идиот, который не понимает, что неправильно живёт. Обмануть можно всех, и даже себя, но ты всё равно будешь знать, что ты обманут».

Гримаса отвращения обезобразила лицо Рима. Его мать не раз говорила, что сын становится похож на беса, когда морщится. Сняв со спины рюкзак, Рим вытряхнул содержимое на полку с хлебом, оставил даже то, что намеревался купить, и стремительно направился в сторону кассы. Мужчина, потерявший кошелёк, шарил по карманам куртки, ища, чем расплатиться.

— Вы обронили, — Рим протянул ему кошелёк.

На секунду мужчина растерялся и в панике схватился за задние карманы. Обрадованный, он принял подношение, пожал Риму руку, стал благодарить. Часть денег мужчина захотел поделить, но Рим остановил его.

— Пожалуйста, не нужно всё превращать в деньги, — улыбался он, чувствуя в глазах слёзы. — Я делал это не для того.

Рим попрощался с мужчиной, тот расплатился, собрал продукты и вышел из магазина. Рим повернулся к прилавку и увидел, что за ним сидит она — девушка с жёлтыми зубами, поверх которых появились скобки. Ухмыляющимися глазами она смотрела на него.

— Проводишь меня сегодня домой? — бойко спросила она. — Я заканчиваю в девять.

Рим кивнул, неловко улыбнулся и пошёл к выходу. Чтобы вечером встретить её у магазина.

Раскачиваясь под фонарём, Рим грел руки в карманах и ждал её. Он пришёл рано, в половину девятого, а до того просто гулял. Вместе с мыслями город заметало снегом, и Рим уже не видел себя прежнего. Как будто острые наконечники его чувств засыпало снегом, окрепшим под своей тяжестью и градусом мороза, и к привычным ощущениям добавилось ощущение необходимости пробиваться через эту толщу. Кем он являлся: магазинным воришкой, жертвой эксперимента, хорошим сыном или плохим другом? Он мог выбирать.

«Выбор есть всегда, — думал Рим, пока дожидался девушку у дверей. — Я мог просто устроиться на работу, а не ввязываться в преступления против закона и чести. Воровство и любовь — что может быть хуже?»

Выбор имелся. Выбор имеется всегда. Искать себя там, где не ступала нога человека, — двоякое объяснение предназначения. Либо нужно быть ужасной личностью или же не быть ей вообще, обходя все тропинки, следы и примятую траву на длину замыленного взгляда, либо иметь взгляд настолько вычищенный и ясный, чтобы намеренно не сводить концы с концами, искать и создавать что-то своё. И что сложнее: виртуозно скрыться или выступить перед всеми — понять не так уж просто. В любом случае придётся поработать головой.

«Включи свет», — подсказало подсознание.

«Выключи подсознание», — пробился изнутри свет.

Когда девушка вышла, она взяла Рима за локоть и повела через опустевшие улицы.

Они шли по освещённым, приятно обсыпаемым снегом улицам города и молчали. Сама местность, само расположение домов и деревьев не располагали к действию. Ст отвечали на высокопоставленные, но не поставляемые ни на полку, ни с кровью в мозг, незадаваемые вопросы, и потому не требовались слова. Столько поводов посмеяться, столько тем для обсуждения, но столько смысла в одиночестве. Ничего противоестественного или противозаконного вроде выдавливания тошнотворной словоохотливости в молчании нет. Рим любил молчать, она, похоже, не любила отвечать, если ей не интересуются. Они сошлись. Низкопробное совершенство не так отталкивает.

Свет фонарей ломался о её полноватое лицо и падал на асфальт. Глаза глуповато смотрели под ноги, словно она боялась обо что-то споткнуться. Падал снег, хрустел под её сапогами. Она казалась несовершенной и апатичной. Насладившись молчанием, Рим начал.

— Твоё любимое блюдо? — спросил он.

— Шоколадный мусс, — коротко и сразу ответила она.

— Шоколад любить очень легко, — упрекнул он. — Ты любишь что-нибудь больше шоколада?

— Пряный соус для лапши.

— Господи, какая мерзость! — остановил её Рим. — Лучше давай молчать.

И они продолжали молчать. И улыбаться. Она первая начала. Рим представлял, что мог бы молчать рядом с ней почаще. Дома, где молчание так давит, что приходится разговаривать, когда сказать нечего и не хочется, такое почувствовать не выходит.

На следующий день он вновь встречал её после смены.

Глава шестая

Альберт, Мария и Зои

Свой выходной Альберт собирался провести с дочкой. Мария захотела втроём сходить в зоопарк, чему Альберт только обрадовался. Когда он видел, как ему идут навстречу, ему не хотелось вспоминать призраков прошлого, сравнивать и скучать. За несколько часов до встречи с женой Альберт с дочкой отправился на прогулку в город.

Позавтракав фруктовым салатом и сырниками, они сели на трамвай, укутавшись в шарфы и перчатки. Зои уже выглядела более раскованной и весёлой, чем в первые дни пребывания в приёмной семье. Может, раньше она тоже вспоминала свою прежнюю жизнь и прежних родителей, но теперь это не отражалось на её лице. Розовые блестящие щёки, трескающиеся на морозе губы от запрета на их облизывание, красный нос, торчащий из-под шарфа, и расцарапанные о деревья, пальцы, засунутые в карманы: Альберт не мог надивиться своей дочкой, и порой смотрел на неё пристально несколько минут подряд.

− Чего я сделала? − спрашивала испуганно Зои. − Чего ты так смотришь?

− Нет-нет, дочка, всё хорошо, − очнувшись, оправдывался Альберт, и смотрел на дочь искоса.

С автобусом на перекрёстке поравнялся катафалк и Зои принялась удивлённо разглядывать чёрный длинный автомобиль через отогретое дыханием стекло.

− Папа, а это лимузин? − спросила она отца. − Класный. Девочки говорили, что лимузины длинные-длинные и красивые.

− Нет, − усмехнулся Альберт, наклоняясь к стеклу, − это прощальный кортеж.

− Прощальный? − изумилась девочка и вскинула голову вверх. Запрыгнула на сидение с ногами, с трудом открыла форточку и закричала навстречу летящему ей в лицо снегу:

− До свидания! До свидания!

Альберт дёрнул Зои вниз. Бабушки с задних сидений заохали, кто-то даже истерично крикнул “Закройте окно!”, и Альберт недоуменно сурово набросился на дочь.

− Ты чего творишь?

− Ну, он же прощальный, этот кортежж. Нужно же попрощаться!

Безвинные яркие глаза пробивали светом глазницы Альберта, и он не смог устоять. Расхохотавшись, он грохнулся назад на сиденье, не обращая внимания на ворчащих пассажиров. Привалившись на бок, он поцеловал девочку в волосы.

− Зои, прощальный кортеж возит мёртвых людей.

Глаза девочки распахнулись так широко, что она стала походить на персонажа аниме.

На этот выходной Альберт запланировал целую программу, первая часть которой являлась обучающей. Отец с дочкой катались на общественном транспорте, гуляли по городу, и Альберт обучал Зои распознавать эмоции окружающих людей. Отец Альберта во время его детства мало чему учил ребёнка, и, выросшему парню пришлось всё узнавать самому. Подобной участи для своего ребёнка он не хотел и как мог посильно вкладывался в воспитание.

Он учил её распознавать ложь, хотя бы явную, и правду, хотя бы неискреннюю. Они останавливали на улице людей, спрашивая сигарету. Ребёнка, не успевшего облечься в социальные рамки, изучить мир недомолвок и полутонов, не смущал подобный метод обучения; девочке эта ситуация казалась забавной. Альберт же сначала трусил, но вскоре втянулся и сам. Первый вопрос, второй. После третьего незнакомца Зои подёргала отца за рукав и, когда он наклонился, прошептала: «Мне кажется, он врёт». Альберт улыбнулся и похвалил её наблюдательность. Через полтора десятка человек она провозглашала вердикт громче.

— Эй, парень, сигареты не будет? — поймал Альберт проходящего мимо юношу.

— Не будет, — ответил тот, намереваясь быстрее уйти.

— Врёт, — звонко заявила Зои.

Юноша замедлил шаг и повернулся, вжимая голову в плечи. Его встретили четыре ряда вычищенных белых зубов. Его лицо выражало смесь удивления и испуга — подтверждение того, что Зои не ошиблась.

— Молодой человек, у Вас не будет закурить?

— Нет.

Морщина. Шея. Глаза.

— Врёт! — кричит Зои.

Две пары глаз внимательно следят за поворотом головы, их взгляды пересекаются, и через добрые, снисходительные лица жертва читает: «Ты попался, да, мы всё знаем».

Походка. Плечи. Карманы.

Врёт. Врёт. Врёт. Врёт.

Девочка с каждым разом кричала всё увереннее, радостнее, ярче. Один юноша чуть не подпрыгнул после окрика, и она расхохоталась — настолько комичным он выглядел.

Альберт с Зои стояли почти на перекрёстке около пирожковой, и люди, подолгу находившиеся рядом, — молодёжь, пьющая кофе на лавочках, рабочие фирмы, вышедшие выпустить пар и затянуться дымом, и самые любопытные прохожие — всё пристальнее к ним присматривались. Почти все, кто просто проходили мимо, своими лицами показывали, что принимали их за клоунов, и составляли большинство. Те, кто видели ситуацию сначала, особенно сценку, когда один из курильщиков подошёл к Альберту, протягивая сигарету, а тот ответил, что не курит, улыбались, перешёптывались и снимали на камеры. Когда собиралась толпа, Альберт и Зои перебирались в другое место. Делали они так дважды: ловили людей около пирожковой и около банка. Они перешёптывались друг с другом, пока катались в метро, и по разговору с девочкой Альберт узнал, что она во всём разобралась: почти научилась определять быструю ложь и поняла, что если не видишь ситуацию в целом, каждый для тебя дурак.

Отец достал из нагрудного кармана свитера блокнот и записал туда новое правило.

Правило №4. Путешествие без цели — что игра ногами, опыт — разума бесценок, шевели мозгами.

Через несколько часов они отправились в контактный зоопарк. Тогда к ним уже присоединилась Мария, и вылазка в город превратилась в полноценный семейный поход. Жена очень удивилась, когда опустила руку мужу в карман и обнаружила там десятки сигарет.

— Когда ты успел закурить? — наполовину возмущённо, наполовину удивлённо спросила она.

— Нет-нет, милая, я не курю, всё хорошо, — оправдался тот, улыбаясь, и, подойдя к урне, высыпал туда все сигареты. Зои закрыла рот руками, чтобы не засмеяться, и перемигнулась с отцом. Мария выглядела ошарашенной, часто моргала и хмурила брови. Наверное, чтобы отвлечь её Зои дала Марии руку, и они вошли за забор контактного зоопарка.

Пару овец, козёл, лошадь и пони, несколько кроликов и лама, к которой Зои сразу потянула руку, обернулись к вошедшим в пространство загона. Других посетителей не наблюдалось, только ухаживающий за животными мужчина в овчинном пальто прислонился к столбу, подпирающему крышу, и курил трубку.

— Морковь для кроликов — пятьдесят рублей, корм для ламы — сотня, покататься — пятьсот, — произнёс из-под широкополой шляпы мужчина, не глядя на присутствующих.

— Ему не холодно в шляпе? — наклонилась Мария к уху Альберта. — Строит из себя ковбоя.

— Ну хочется человеку так выглядеть, милая, не цепляйся, — улыбался Альберт фыркающей, как лошадь, жене. — У каждого человека есть миссия. Моя, к примеру, вырастить прекрасную дочку. Твоя, кстати, тоже.

И поцеловал её в щёку. Мария отстранилась и нахмурилась.

— Какой-то ты странный сегодня, — усомнилась жена в искренности мужа и вернулась к дочери.

Дочь гладила голову ламы. В этот момент молчание, улыбка и эмоциональность Зои походили на молчание, улыбку и эмоциональность Марии, что удивляло Альберта.

«Как будто и вправду родная дочка! — восхищался про себя Альберт. — А они ведь не так много общались».

Зои гладила по голове ламу, а Мария гладила по голове Зои. В этот момент для аутентичности образа над головой Марии не хватало нимба, пусть его бы и держал её муж. Святость создают люди, обожествляя обычные действия своих близких.

Как и любой другой ребёнок, Зои задавала вопросов больше, чем у Марии с Альбертом хватало ответов.

— Папа, тут же очень холодно, ламе разве не холодно?

— Нет-нет, дочка, посмотри, какая у неё длинная шерсть. Ей, наверное, даже под крышей жарко.

— Папа, а почему тут звери сидят в клетках? Им же точно не нравится.

— Потому что на них сложно смотреть, когда они разбегаются.

— Папа, но они же несчастливы!

Зои обращалась только к отцу, наверное, потому что стеснялась говорить «мама». От этого Мария неловко себя чувствовала и ломала пальцы.

— Да, — отвечал Альберт. — Несправедливо.

— Но это же не-ло-гич-но! — теперь Зои выговаривала буквы и слова чётче и быстрее, но её высказывания всё равно казались милыми.

— Слушай, — Альберт вновь присел на корточки и повернул её к себе лицом, — если бы люди мыслили логически, то все ходили бы широкими-широкими шагами, чтобы меньше разносить грязи по земле. Мы же не роботы, чтобы постоянно поступать правильно.

Зои словно надула жабры и запыхтела.

— Гадство, — сказала она, и Альберт с Марией улыбнулись. Они ничего не имели против детских милых ругательств.

На обратном пути семья взяла из приюта собаку. Идею предложила Мария. Она хотела подружиться с дочкой и любила животных. А с приобретением собаки у неё и дочери появится «общий ребёнок», о котором они будут заботиться вдвоём.

— По-хорошему, собаку стоило завести до ребёнка, чтобы привыкнуть к ответственности, — сказала бы Мария ещё несколько месяцев назад, однако теперь даже не задумывалась об этом.

Теперь собака приносила ей, как мачехе, бонусные баллы перед приёмной дочерью. Самая обычная серая дворняга с белыми лапами и мордой являлась лучшим подарком, что они могли предложить после своей любви. Бесплатное всегда самое дорогое.

Пока на заднем сидении Зои тискала ручками морду пса, сидящего в багажнике, Альберт надеялся, что всё делал правильно. Его внутренние убеждения оставались непоколебимы, он всегда старался помочь и не расстраивался подолгу, если проигрывал, как в случае с работой жены. Но он боялся постареть, боялся забыть, что дети растут, боялся отстать от бега жизни. Его отец до сих пор не догоняет и топчется у бортика, пока Альберт давно в центре, на льду. А теперь он сам отец. Отец, учитель и муж.

Глава седьмая

Мистер А и Анна

«Когда пишешь сценарий собственной жизни, очень важно не полениться и завершить его полностью. Как будто сперва заливаешь цемент, возможно, ставишь штыри перед этим, затем стены, крышу. Как будет выглядеть дом, в котором нет куска фундамента? Жизнь в таком доме чревата постоянным напоминанием о своих ошибках и равнозначна неполноценности личности.

Довольный, успешный, полный надежд мужчина — начинающий сценарист — весело шагает по улице с дипломатом в руке. Он договорился о встрече с известным режиссёром — тот обещал оценить старания сценариста. Встреча. Рука власти и рука помощи протянуты к творению. Из дипломата появляется стопка бумаг, изрешечённых пулями. Если соединить точки, получится: «Game over!» или «Fuck you!».

Работая над книгой, Мистер А прочитывал дневники Рима из клиники и не переставал ужасаться.

«Как он вообще умудрился выжить в таких условиях?» — спрашивал себя Мистер А. Строки, пропитанные ненавистью и желчью, отчаянием и болью, не вселяли в него любви и терпения к людям, однако он не переставал читать.

Мистер А жалел своего «некогда друга», хотел ему помочь, но не знал как.

«Когда к тебе записываются на приём, помогать приятно, но этот-то на сближение не идёт».

Мистер А обдумывал план действий, размышлял над тем, как ему выслужиться, вернуть доверие человека, за которым он никогда не переставал присматривать. Уже будучи известным, отстранённым от прошлого, он не переставал интересоваться жизнью Рима. Мистер А следил за метаниями Рима между работами, уважал за то, что он пошёл в армию, очень хотел приехать, когда он потерял палец на производстве.

— Чёрт знает, что мне тогда помешало, — произнёс Мистер А вслух и встал из-за рабочего стола, чтобы взять из шкафа бутылку виски.

Подошёл, открыл, достал, поднял на уровень глаз, осмотрел капельки, стекающие по сверкающим бокам, вдохнул запах букета, представил вкус настойки, переваливая язык по нёбу... и поставил назад в шкаф. Вернулся, уселся и, вместо того чтобы злиться на себя, поднял диктофон и погрузился в воспоминания.

— Однажды мы подрались из-за суперпопулярного тогда «Автостопом по галактике», — повествовал Мистер А, раскачиваясь на кресле. — До окончания лета оставалось несколько дней, а я уезжал от бабушки из деревни, и мы оба не успели её прочесть. Сейчас это кажется нелепым, но книга предназначалась явно для совместного чтения: ужасно интересная, абсурдная и смешная. Не поделив её, мы сцепились: он с силой зарядил мне в нос, а я разбил ему губу. И до самого отъезда не разговаривали. Уже на автомобильной остановке я услышал топот ног, которого так сильно ждал. Взъерошенный, как будто вспененный мальчуган, отдышавшись, протянул мне книгу.

— Фуф, еле успел! Держи, приятель, и не обижайся из-за пустяков.

Я до сих пор помню виноватую искренность в его лице, помню, как сразу же простил его, но мы всё равно не виделись долгое время. Горше всего от того, что книгу я так и не прочёл. Отложил в долгий ящик и потерял. До сих пор где-то лежит. Получается, цена моей дружбы — одна книга. Цена моего доверия — ничто.

Запись монолога прервал телефонный звонок. Мистер А выключил диктофон, устало протёр руками лицо и поднял трубку.

— Мистер А? Вы слушаете? — услышал он знакомый голос.

— Да, слушаю, Денис.

— Вы слушаете, — на выдохе озадаченно пробормотал свитер. — Мне... мне сообщили, чтобы я сообщил... попросил... попросил Вас вернуться. В качестве психолога. Кадров действительно не хватает.

— Зарплата?

— На двадцать процентов меньше.

— Кабинет?

— Новый, в четвёртом корпусе, такой же, как у остальных.

— Смысл?

— Смысл... возвращаться? Но... Вы... акции упали... мне... Вам… мне нужно Вас уговорить...Вам... Вам работа нужна.

— Вот видишь, Денис, на все рядовые вопросы ты знаешь ответы, а о чём-то действительно важном поговорить нам с тобой не выходит.

Мистер А положил трубку. Обстреляв того, кто помог его свергнуть, он взглянул на часы и ужаснулся — его время непрестанно уходило. Пока он вспоминал и грезил о дружбе с «некогда другом», его жена находилась неизвестно где, неизвестно с кем и непонятно почему. За ней он тоже следил.

— Мне не до прошлого, когда настоящее под угрозой, — произнёс Мистер А, накидывая пальто.

Под этим высказыванием он подразумевал не отсутствие работы, не ненависть бывшего друга, не СМИ, пытающиеся добраться до его хрупкого спокойствия, а лишь отчуждённость жены, жены, машины которой не оказалось ни у центра психологической поддержки «Терапия души», ни у дома.

Он нашёл её там, где и ожидал. Медленно подошёл со спины, опустил с лица шарф, чтобы прислониться к ней щекой, обнял за талию. Вдвоём они смотрели на замёрзшую поверхность озера.

Солнце ещё не зашло за горизонт. В воздухе горела мята холода. Снег местами покрылся коркой и выглядел нежно-розовым со следами разъезжающихся в стороны лыж. Мистер А держал свои руки без перчаток на животе её куртки и даже не думал забираться под неё.

— Почему ты здесь? — глухим далёким голосом спросила Анна.

— Потому что здесь ты, — отвечал он. — Я не хочу, чтобы ты была от меня так далеко. Возвращайся.

Она надела на голову капюшон, оторвав его щеку от своей.

— Зачем? Чтобы снова тебя избить? Чтобы смотреть, как ты... падаешь... без меня?

— Я не падаю, милая.

— Я не хочу смотреть на тебя такого, — она повела бёдрами, стряхивая с себя сор его рук. — Я не уверена. Я знаю, насколько ты воздушный и увлекающийся. Мне нравилось... смотреть на тебя, когда ты не мог найти времени на мысли о самоубийстве. А сейчас я не знаю, о чём ты думаешь каждый день.

Она обернулась и взглянула в его растерянные глаза. То ли Мария, то ли Анна. Мистер А вспомнил взгляд жены перед ударом, только теперь в нём присутствовало что-то ещё, помимо жажды мести, справедливости и ярости. Он увидел обеспокоенность.

— Почему ты не мог найти кого-нибудь ещё? — спросила она, и он почти сошёл с ума, пытаясь понять, о чём она говорит. О них или о работе? О них или о работе?

Он закрыл глаза и сжал потные кулаки. Заиндевелые щёки оттаяли.

— Потому что я нигде не видел такого блеска, как в твоих глазах, — выдыхал горячий воздух Мистер А, — в чужих глазах он только похож на твой. Мне этого мало. До сухих слёз, нестерпимо хочется быть набережной твоих огненных глаз, сверкающих, как небольшие звёзды. Там, в отражении воды, я вижу твой зрачок, и он, как Око Саурона, уносит меня во тьму.

Анна посмотрела в его глаза и молча обняла. Он положил руки на её спину, коснулся губами волос. Забравшись под капюшон, он почуял, как тонкий тянущийся привычный аромат её мыла овевает голову, а растрёпанные волосы прилипают к щекам, и ветер, стремящийся в никуда, бьёт в спину. В золотистое никуда.

Отстранившись, Анна взяла его под локоть и повела к своей машине.

— Будь таким почаще, — дотянулась она до его уха. — Я помню, как ты писал мне стихи.

— Обещаю, милая, — мурчал он. — Почему мы садимся в твою машину? Моя стоит поблизости.

— Потому что наша дочь уже дома, — объявила она, откидывая сидение. — А у меня ещё блестят глаза. Хочу с тобой побыть такой.

Глава восьмая

Рим

— Когда я был маленьким, дедушка подзывал меня к себе и показывал свои руки.

— Посмотри на них внимательно, — назидательно говорил он. — Жилистые, грубые, мощные — вот так должны выглядеть руки мужчины.

Когда я подрос, отец рассказывал мне, как следует обращаться с девочками.

— Никогда не довольствуйся малым, — наставлял он. — Выбирай лучших, словно фрукты с полки в магазине. Возьми, осмотри, попробуй на ощупь, на запах, а если не понравится — положи обратно. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.

И подмигивал. Но я не подыгрывал ему. Мне не нравился ни его подход, ни подход деда. Я смотрел на свою нежную, гладкую, беспалую ладонь и не хотел причинять ей боль. Смотрел на свежие и подгнивающие фрукты и скидывал всё в сумку.

Перед Римом встал выбор: покупать еду в другом магазине, как делают все нормальные люди, или возвращаться на бесплатную раздачу, опасаясь желтозубой девушки. Пусть тогда она подыграла ему или, может быть, не заметила, стоя впритык, чем он занят, но, увидев его вновь, вновь подойдёт.

И Рим вернулся. Набрался храбрости и набрал фруктов, конфет, несколько соусов, грудинку и сыр. Собирался купить хлеб и две пачки печенья. Не уличённый в злодеяниях, проследовал на кассу.

В следующую секунду он увидел, как у одного из посетителей магазина выпал из заднего кармана кошелёк. В огромном павильоне между двумя рядами следовали к кассе только двое — Рим и обронивший кошелёк человек, причём Рим на почтительном расстоянии сзади. Уверенный в том, что мужчина заметит пропажу, Рим медленно катил свою тележку к кассе, ожидая, пока тот обернётся. Но он не обернулся. Вокруг словно бы все вымерли. Мужчина завернул куда-то за угол и пропал из виду. Один, словно потерявшийся маленький ребёнок, Рим стоял перед кошельком, освещаемым единственной горящей лампочкой, касающейся головы. Чувствуя, что как только поднимет кошелёк, из-за стеллажа выскочит охранник и начнёт бить Рима резиновой дубинкой, он начал заранее морщиться, сгибаться, закрываться руками, становясь меньше, меньше, меньше...

Пальцы Рима коснулись кожаной поверхности, спина разогнулась. Отстегнув пуговицу, он повернулся в обратную сторону от кассы, заглянул внутрь. Денег оказалось много. Как в двух маминых зарплатах. Рим уже забыл, когда держал такую большую сумму в руках. В один момент он понял, что больше не нужно будет красть еду, что он сможет купить домой микроволновую печь, или большой казан, и научиться делать плов, ведь он всегда хотел научиться делать плов, или… сможет подвести к квартире газ, который есть уже у всех соседей, или сможет не работать несколько месяцев и в это время… Чем же он будет заниматься в это время?

Рим смотрел на деньги и не понимал, зачем они ему, если его жизнь не изменится от их количества. Чтобы оставаться тем, кем он является сейчас?

«Может, я и романтический дурак, но я не идиот, который не понимает, что неправильно живёт. Обмануть можно всех, и даже себя, но ты всё равно будешь знать, что ты обманут».

Гримаса отвращения обезобразила лицо Рима. Его мать не раз говорила, что сын становится похож на беса, когда морщится. Сняв со спины рюкзак, Рим вытряхнул содержимое на полку с хлебом, оставил даже то, что намеревался купить, и стремительно направился в сторону кассы. Мужчина, потерявший кошелёк, шарил по карманам куртки, ища, чем расплатиться.

— Вы обронили, — Рим протянул ему кошелёк.

На секунду мужчина растерялся и в панике схватился за задние карманы. Обрадованный, он принял подношение, пожал Риму руку, стал благодарить. Часть денег мужчина захотел поделить, но Рим остановил его.

— Пожалуйста, не нужно всё превращать в деньги, — улыбался он, чувствуя в глазах слёзы. — Я делал это не для того.

Рим попрощался с мужчиной, тот расплатился, собрал продукты и вышел из магазина. Рим повернулся к прилавку и увидел, что за ним сидит она — девушка с жёлтыми зубами, поверх которых появились скобки. Ухмыляющимися глазами она смотрела на него.

— Проводишь меня сегодня домой? — бойко спросила она. — Я заканчиваю в девять.

Рим кивнул, неловко улыбнулся и пошёл к выходу. Чтобы вечером встретить её у магазина.

Раскачиваясь под фонарём, Рим грел руки в карманах и ждал её. Он пришёл рано, в половину девятого, а до того просто гулял. Вместе с мыслями город заметало снегом, и Рим уже не видел себя прежнего. Как будто острые наконечники его чувств засыпало снегом, окрепшим под своей тяжестью и градусом мороза, и к привычным ощущениям добавилось ощущение необходимости пробиваться через эту толщу. Кем он являлся: магазинным воришкой, жертвой эксперимента, хорошим сыном или плохим другом? Он мог выбирать.

«Выбор есть всегда, — думал Рим, пока дожидался девушку у дверей. — Я мог просто устроиться на работу, а не ввязываться в преступления против закона и чести. Воровство и любовь — что может быть хуже?»

Выбор имелся. Выбор имеется всегда. Искать себя там, где не ступала нога человека, — двоякое объяснение предназначения. Либо нужно быть ужасной личностью или же не быть ей вообще, обходя все тропинки, следы и примятую траву на длину замыленного взгляда, либо иметь взгляд настолько вычищенный и ясный, чтобы намеренно не сводить концы с концами, искать и создавать что-то своё. И что сложнее: виртуозно скрыться или выступить перед всеми — понять не так уж просто. В любом случае придётся поработать головой.

«Включи свет», — подсказало подсознание.

«Выключи подсознание», — пробился изнутри свет.

Когда девушка вышла, она взяла Рима за локоть и повела через опустевшие улицы.

Они шли по освещённым, приятно обсыпаемым снегом улицам города и молчали. Сама местность, само расположение домов и деревьев не располагали к действию. Они отвечали на высокопоставленные, но не поставляемые ни на полку, ни с кровью в мозг, незадаваемые вопросы, и потому не требовались слова. Столько поводов посмеяться, столько тем для обсуждения, но столько смысла в одиночестве. Ничего противоестественного или противозаконного вроде выдавливания тошнотворной словоохотливости в молчании нет. Рим любил молчать, она, похоже, не любила отвечать, если ей не интересуются. Они сошлись. Низкопробное совершенство не так отталкивает.

Свет фонарей ломался о её полноватое лицо и падал на асфальт. Глаза глуповато смотрели под ноги, словно она боялась обо что-то споткнуться. Падал снег, хрустел под её сапогами. Она казалась несовершенной и апатичной. Насладившись молчанием, Рим начал.

— Твоё любимое блюдо? — спросил он.

— Шоколадный мусс, — коротко и сразу ответила она.

— Шоколад любить очень легко, — упрекнул он. — Ты любишь что-нибудь больше шоколада?

— Пряный соус для лапши.

— Господи, какая мерзость! — остановил её Рим. — Лучше давай молчать.

И они продолжали молчать. И улыбаться. Она первая начала. Рим представлял, что мог бы молчать рядом с ней почаще. Дома, где молчание так давит, что приходится разговаривать, когда сказать нечего и не хочется, такое почувствовать не выходит.

На следующий день он вновь встречал её после смены.

Глава девятая

Мария

— Как-то тихо здесь. Спокойно. Приятно.

Мария подумала, что этими словами выражается явно что-то важное. Она тонула в тишине, разливающейся мягкими струями воздуха. Ни холода, ни ветра — даже снег не падал с белоснежного отталкивающего светом неба.

— Полностью согласна с тобой, — отозвалась Мария, — мне тоже приятно выбраться из офисной рутины.

Они гуляли по парку и разговаривали, хоть и немного. Мария вытащила из снега искусственный цветок фиалки и запустила Ксении под шапку. Ксения улыбнулась и полезла за телефоном — поглядеться. Марии это понравилось: хоть ей и казалась эта игривость натянутой, она ещё помнила, как вести себя с пациентами.

— Гляди, какая прелесть! — показала Ксения пальцем на дорогу.

Около магазина, за забором парка, под динамиком воющего танго танцевала девочка лет шести. Топая ногой, размахивая руками, она, видимо, охраняла велосипеды, возле которых плясала. Прошедшая мимо неё женщина лет пятидесяти обернулась и недовольно покачала головой.

Девушки подошли ближе к забору — Ксения забралась ногами в сугроб — и принялись умиляться, отчего Мария почувствовала какую-то свежесть в смехе, в голосе, в голых деревьях, в припорошённых снегом веточках. Запах детской радости вдруг врезался ей в голову. Атмосфера заискрилась, расплываясь маленькими вспышками, и принялась растворяться, будто спьяну, размывая в тумане женские силуэты. Ветер её дыхания виднелся в воздухе, но Марии становилось тепло, и она стянула с шеи шёлковый шарф и убрала в карман пальто. Лицо Ксении, снимающей отплясывающую девчонку на телефон, показалось Марии таким вымученно-уставшим, что она подошла к ней со спины и обняла. Ладони её легли Ксении на ключицы.

«Всем нам нужен маленький кусочек тепла под рукой», — решила Мария, вспоминая слова Ксении с их последней беседы.

Она не старалась запоминать их, думать о проблемах девушки после приёма, но в миг объятия в голове вспыхнули тронувшие её слова.

«Наконец он вернулся».

«В ту ночь мы, конечно, почти совсем не спали».

«Я не хочу бросать его».

А рядом с ними вспыхнули её собственные советы.

«Прекрати».

«Забудь».

«Оставь».

«Какой же из меня психолог, если я могу только подсказать уйти от проблемы?» — задумалась Мария, и ей стало очень жаль себя и девушку, пришедшую к ней за помощью.

Обвив руками шею девушки, Мария положила свою голову ей на плечо. Поцеловала в шею, сжимая руками плечи. Руки Ксении с телефоном опустились. Её ладонь легла поверх ногтей Марии, она медленно повернула голову в сторону и посмотрела на ту своими полузакрытыми чёрными глазами. Чуть шелестя одеждой, она аккуратно прокрутилась под руками Марии, выгнула шею и коснулась своими губами её губ. Мария успела взглянуть на мурашки на коже Ксении, почувствовать похожую волну на себе, прежде чем закрыла глаза. Розовая помада пачкала нежный фиолетовый, перемешивая оттенки в палитре. Одни длинные ресницы касались других длинных ресниц, одни ухоженные пальцы касались других, одна грудь вздымалась навстречу другой. Девушки даже чем-то походили друг на друга.

Дрожа веками, жадно хватая носом воздух, губами губы, Мария чувствовала удары своего ускорившегося сердца. Она не отстранилась от поцелуя, не разорвала объятия. Она не знала, под влиянием чего оказалась.

Расставшись с рифлёной поверхностью чужих губ, она прислонилась своим лбом к её, обхватила ладонями шею, покачала головой, сморщила лоб, сжала губы, но не сказала, что произошла ошибка, не попросила прощения. Она знала, что самое страшное в таких ситуациях — просить прощения.

— Спасибо, — прошептала Ксения.

— Ничего, — прошептала Мария. — Всем нам порой нужна поддержка.

Больше Марии ничего не хотелось говорить. Слова казались излишними. Когда воздух тает в розовой дымке, а реальность растекается, как сахарный сироп по шарику мороженого, нельзя отвлекаться или сильно концентрировать внимание на происходящем, иначе волшебство можно спугнуть, и оно исчезнет. Добрыми глазами Мария посмотрела на девушку напротив, потёрлась испачканной щекой о её бархатистую кожу и вытерла слёзы. Поправляя размазанную помаду, улыбаясь, как школьницы после свидания, они пошли в ближайшее кафе.

Мария выслушивала Ксению около часа, давала советы, но больше всего они подшучивали над их поцелуем, метая друг в друга искромётные взгляды. Мария заплатила за ужин. Ксения не воспротивилась. Психологам в центре психологической поддержки «Терапия души» часто неловко было брать деньги с пациентов, с которыми они приятно проводили время, из-за этого раньше шли споры. Имелись случаи, когда особо щепетильные работники буквально недоедали. С появлением кассы учреждения обстановка изменилась, и теперь психологи могли в знак благодарности заплатить за обед, бассейн или аттракционы, если их встреча с пациентом напоминала дружескую встречу. Нововведению минуло уже несколько лет, все к нему привыкли, и потому Ксения не удивилась.

Прощаясь, девушки крепко обняли друг друга за плечи. После этой встречи они больше не целовались и не виделись, что может говорить только о хорошем — у пациента всё наладилось.

Возвращаясь домой, Мария снова задумалась о том состоянии резких звуков и запахов в парке, расплывчатого тумана в голове, о спокойствии. И почувствовала, что несёт в себе, в семью частичку чего-то тёплого.

— Ну, как прошла терапия? — спросила Анна, набрасываясь на салат.

— Нормально, — отмахнулась Мария.

— Почувствовала себя живо… что? Просто нормально? Ни сложно, ни волнительно, ни радостно, ни вдохновляющее?

Мария замялась. Деловые женщины так неловко смущаются.

— Колись давай.

— Такое странное, странное и прекрасное чувство, когда ещё не чувствуешь голод, но уже не сыта, когда отлично высыпаешься, но без перебора, мышцы не болят, но и не водянисты, как после массажа. Ничего не хочется, и всё будто бы на своих местах, без переизбытка сил, но и без их недостатка. Нет никакого другого чувства, кроме этого, и прочей мысли, кроме ясности в голове. Так необычно, странно. Смотрю на деревья и вижу все прожилки в коре, тонкие линии, красоту роста и силу.

Отметив удивление в глазах Анны, нагнанных романтизмом описаний, Мария быстро исправилась:

— Но как-то пусто. Мне не понравилось.

— Дурочка ты, — обозвалась Анна и зевнула — замершее дыхание, недостаток кислорода, — макая ложку в мороженое и облизывая, — наслаждаться нужно таким.

— Не каждой женщине нравится чувствовать себя обслуживающим персоналом, — стеганула кнутом Мария, но осеклась. — Извини.

— Ничего-ничего, — даже не обиделась Анна, — я тоже должна тебя понимать.

Она положила на руку Марии свою, но та убрала ладонь.

— Ты липкая от мороженого, — сморщилась Мария.

Жуя, Анна махнула рукой.

— Я считаю, тебе придётся стать более нежной. Девочки в этом нуждаются, а у тебя дочка. Так что встречи с пациентами тебе только на пользу.

— Ты права, — отвела глаза Мария, поскольку те остекленели: она глубоко задумалась о той девочке, что будет сидеть в своей комнате, когда она вернётся домой. Что она для Марии? Любимый, но незнакомый ребёнок или прихоть мужа? Так сразу и не ответишь.

Марию воспитывали иначе. Её детство нельзя было назвать благополучным. До шестнадцати лет отца она видела нечасто, вернее, того, кого можно было назвать отцом. Он мог неделями не появляться дома, а когда приходил, вымаливал у жены деньги на проезд до работы, мылся, приходил в себя и держался в рабочем графике пару месяцев. Работал он сутками и, возвращаясь со смены утром, когда Мария собиралась в школу, заваливался спать. Зато когда она приходила после уроков домой, на плите обязательно кипел борщ или щи и жарились котлеты — готовил её папа прилично, вкусно. По вечерам он мог спросить о том, как у неё дела, какие у неё оценки, ухажёры. Мог выбирать седые волосы из её головы или принести кофе. Но дальше стандартного набора фраз он уходил в стандартный запой: три-четыре раза в год. Мать Марии всегда давала ему денег, когда он просил, оправдывала его срывы, говорила, что его можно понять. Несколько лет проработав в милиции, он ушёл оттуда и таскался из одной частной охраны в другую. Долгие годы пытался на кого-то учиться, искал себя. Матери Марии, всю жизнь проработавшей в одной школе учителем географии, его скитания казались мальчишеской дуростью, не выветренной из головы. Однако Мария считала маму очень жалостливой женщиной.

— Каких бы высот добился твой отец, если бы не ушёл из милиции, — высказывала она дочери, — был бы сейчас уже лейтенантом или майором. А какие у них теперь зарплаты!

Ближе к совершеннолетию дочери отец ушёл служить по контракту в армию и за пару лет повредился рассудком в нескольких зарубежных операциях. Однажды, придя со дня рождения подруги, Мария увидела мать избитой. Отец даже не помнил этого, он находился в состоянии аффекта. Как рассказывала мама, он думал, будто душил какого-то шпиона, орал что-то на сирийском. Уголовное дело возбуждать не стали: мать сентиментальная, опять же связи в милиции, но родители Марии разошлись. Покидающего стены школы и родительного дома ребёнка болезненный разрыв сильно затронул, и Мария затворилась в себе, как в комнате, перестала посещать занятия, есть, высохла, как щепка. После разговоров и истерик мать не выдержала и тряхнула Марию как следует за плечи, ударила по щеке:

— Ты не можешь быть взрослым ребёнком, ты должна стать человеком. Ты женщина, а не домашняя утварь! Посмотри на меня! Посмотри! Я потеряла красоту и брак ради чести, потому что совесть сжирает заживо. Сжирает! Не позволяй никому обращаться с тобой плохо.

Спустя годы эти слова, врезанные в память Марии, приобрели особый смысл — смысл постоянного ориентира, нерушимого обещания, и благодаря им она выросла в крепкую, сильную, несгибаемую женщину, добивающуюся своего. Стоило ли бросать все свои установки под поезд ради одного незнакомого ребёнка?

— Ну, мне пора, извини, — объявила Анна, вставая из-за стола, — муж ждёт. Ты поедешь?

— Нет, мне же в другую сторону, — отмахнулась Мария, смахнув пелену с глаз, вставая и прощаясь, — закажу ещё кофе и поеду домой. Он тут хороший.

— Тогда до завтра.

— До завтра.

В кафе приглушили свет, и Мария утонула во тьме. Она осталась последней посетительницей. Машина уезжала с парковки, Анна помахала рукой, но Мария не обратила внимания. Взгляд её расплылся в собственном отражении в зеркале окна. Она уже успела забыть, что самая искренняя исповедь — на кухне, а самое честное зеркало — в темноте. Она уже успела многое забыть, и теперь ей предстояло немало вспомнить.

Глава десятая

Рим

Может, вы знаете это чувство беспомощности, растерянности и лёгкости, когда сталкиваешься с чем-то настолько прекрасно-естественным, подлинным чудом, что никаких слов, никаких жестов и знаков высказать и выказать не находится, а если таковое и происходит, то они — слова, жесты и знаки — кажутся такими неумелыми, что до брезгливости тошно становится от выпуклости своего крупнокалиберного подчёркнутого несовершенства? Книга, фильм, музыкальная пластинка вываливаются из рук, или хочется бросить, разбить об пол кусочек совершенства от невозможности проанализировать, распробовать, раскусить предмет, не поддающийся молочным зубам младенца. Неужели всё может быть так просто, идеально, обозримо и целостно? И почему тогда ты так сложен? Почему ты сложен из всевозможных диковинок, если самые крепкие башни состоят из моноблоков? Неверие в простоту прекрасного накрывает тёплым одеялом отчуждённости, но не греет, а лишь позволяет сохранить тепло. Но ты радуешься и этому, веря в то, что чем больше сила, тем больше ответственность. Звучит ужасно горделиво, не так ли?

В этот раз они шли через парк. Сначала Рим думал, что они снова будут всю дорогу молчать, тем более что погода располагала к этому. Холодные дни на время ушли, тонкий слой снега за один тёплый день растаял, и из-под него показывались кучки неубранных прошлогодних листьев. Рим решился заговорить первым.

— Жаль, что листьев на деревьях совсем не осталось. Я бы посмотрел, как они красиво падают.

— Осенью посмотришь, — отвечала она.

— Да, — мечтательно произнёс Рим, — я обожаю листопад. Красиво. И помогает скрыть следы.

Ввернув в замечание шутку, он покосился на неё — как она к этому отнесётся? Девушка с жёлтыми зубами хотела прыснуть, но вовремя сдержалась и улыбнулась. И втянулась.

— Согласна. Непонятно, кто куда вошёл, откуда вышел.

— Что вынес с собой, — дополнил Рим.

— Точно.

Рим почувствовал, как по телу разливается приятное тепло, как будто девушка, в которую ты влюблён, впервые берёт тебя за руку. Он взглянул на неё, и её зубы впервые не показались ему такими отталкивающими. На скобки он и вовсе не обратил внимания.

— Здесь рядом есть кафе. Хочешь, сходим? — спросил он, забыв о том, что у него нет денег.

Она согласилась. Рим взглянул на них со стороны. Прогулка походила на свидание. Взяв девушку под локоть, как в каких-то советских фильмах, он свернул на уходящую в сторону дорожку. Дорожка словно из жёлтого кирпича уводила вглубь этого волшебного недоговаривания.

— Какой твой любимый фильм? — спросил он, поглядывая на её уголки глаз. — «Одиннадцать друзей Оушена»?

— «Поймай меня, если сможешь», — без заминки ответила она, но уголки разъехались. — Нержавеющая классика.

Когда они зашли в кафе, Рим стал прикидывать, сколько у него есть денег и сколько из них он может потратить. Однако девушка опередила его и сразу же заказала небольшой торт «Тайник» и два чая. Выходило недорого.

Когда они сели за стол, Рим спросил у неё прямо:

— Зачем ты мне помогла?

— Знаешь, — она подогнула под себя ноги, сбросив ботинки, чтобы не пачкать диванчик, и положила локти на стол, — мне показалось, что нужно. И, кажется, не ошиблась. Давай есть, — она пододвинула к нему вторую тарелку, куда положила кусочек торта, — и за это я заплачу. Потому что хочу.

Риму стало очень неловко. Девушка выражала свою опеку над ним, но на самом деле ему хотелось оберегать её: мужественность и красота в её действиях сводили его с ума. Здорово обеспечивать и заботиться о других, но когда обеспечивают тебя, это заботит.

— Не нужно меня жалеть, — запротестовал он. — Когда мне нужны деньги, они у меня есть.

Рим солгал. Рим много чего хотел, но из-за отсутствия денег не мог себе это позволить. Она заметила в нём неискренность и состроила такую гримасу, чтобы ему стало стыдно.

— Давай лучше помолчим? — предложила она.

— Ладно, но не нужно меня опекать. Не нужно давать денег, даже взаймы, — с девушками Рим общаться никогда не умел.

— Ой-ой, какой грозный! — шутливо произнесла она. — Ничего больше тебе не дам. Этот торт последний.

— Дай мне неделю. Там и посмотрим, — улыбнулся он и стал молча есть.

Она одарила его насмешливым взглядом и улыбнулась. И принялась за торт.

Рим намеревался встречать её после работы всю следующую неделю.

В тот вечер Рим вернулся домой поздно и увидел на столе в гостиной откусанное яблоко. Столешница казалась пыльной.

«Укус большой, не мамин», — решил он.

Свет выключили во всех комнатах, кроме комнаты Рима. На клавиатуре валялась записка.

«Сынок, твоя тётушка Фаина очень сильно заболела, меня Фёдор забрал прямо с работы. Будем надеяться на лучшее, но все знают, что с ней совсем плохо. Я тебе не дозвонилась, отдала ключи дяде Серёже, надеюсь, он тебе записку оставит, я написала. Будь дома, когда я приеду, у меня ключей нет!

Надеюсь, у тебя всё хорошо!»

Рим взглянул на телефон, торчащий из зарядки, и обнаружил пропущенных больше, чем когда-либо в жизни. Отзвонившись, он узнал всё в деталях, но ничего интересного не услышал. Оглядев квартиру, он прошёлся по пустующим комнатам и почувствовал себя владельцем. Почувствовал себя странно. Подумал и открыл дверь в мамину комнату, отошёл, заглядывая в комнату издалека.

«Так непривычно», — удивился он, взял со стола яблоко, откусил, скривился и отправился в кровать.

Глава одиннадцатая

Мистер А, Анна и Мария

«Каждый из нас хотел бы казаться чуть лучше, чем он есть на самом деле. Вспоминая о совершённых ошибках в прошлом, только лицемер не захочет вернуться и поступить иначе. Выглядывая в окно, ты видишь того, кого хочешь увидеть. Зачем мы живём, если за целую жизнь не научились следовать даже таким простым истинам?»

Мистер А в задумчивости сидел в кабинете и смотрел в стену. В подобном расположении духа он находился, только когда думал о своей жене. За семь совместно прожитых лет, за тысячи встреч и бесед с нуждающимися в помощи людьми, с людьми, идущими навстречу, раскрывающими душу, с людьми, напротив, зажатыми и скрытными, грубыми и неприветливыми, его жена — ближайшее и ценнейшее для него в мире создание — представлялась по-прежнему самой большой загадкой. Он добивался её десятки раз — и десятки раз оказывался на краю. Взбалмошная, эксцентричная, временами бешеная, но навечно преданная, всепрощающая мудрая женщина ныне являлась для него даже большей ценностью, чем в день, когда он увидел её впервые.

«Она родила мне дочку, — перечислял он достоинства жены, — поддерживает меня в любой сложной ситуации, не противится моего прошлого. Н-да... Говорят, любовь живёт три года. Наверное, тогда я не ещё не нашёл свою любовь».

Мистер А возобновил в памяти последнее «трёхходовое свидание». Так шутливо Мистер А, Мария и Анна называли ещё один свой обычай, помимо ужинов по четвергам. Раз в год, летом, они выбирались втроём на пляж, жарили сосиски, зефир, выпивали и веселились до утра, прямо как раньше, во времена их знакомства.

Даже спустя годы им хотелось проводить время только друг с другом, не расширяя свой круг прочими лицами, освещаемыми летним закатывающимся солнцем. Мистер А, Анна и Мария каждое лето гуляли по ночному пляжу, и каждый думал о том, чего за это время достиг другой. Если отбросить всё, что произошло за восемь лет с начала их знакомства, отбросить браки, отношения, работу, смену места жительства, детей и при этом не выплёскивать с водой младенца, то в итоге они окажутся лучшими людьми, чем были. Человек, переживающий трудности и проходящий испытания, меняется психологически и впитывает их в себя. Со временем всегда появляются уверенность и гордость, и после появления они уже не могут пропасть. Они могут ослабнуть от болезни — депрессии, — ослабить свой иммунитет, но тот непременно вернётся с употреблением полезной событийной пищи. Только совесть не помогает нам вечно любоваться собой.

Потому, несмотря на воспоминания, все чувствовали себя в эти летние вечера немного скованно. Мистер А и Анна привыкли притворяться друг перед другом, и у них получалось выглядеть вполне естественно: Анна шла у самой воды, порой доставая её ногой, Мистер А непринуждённо болтал, а Мария подрагивала и резко, с запозданием улыбалась. Влажный песок, липнущий к пальцам, постепенно успокаивал её. В последнюю их летнюю встречу она решила поговорить с боссом на щекотливую тему.

— Да ладно, — бросал Мистер А, — большую часть жизни и так ничего не происходит. Я устал сидеть на парапете, болтать ногами и думать, что ничего не происходит. Может, и правда пора на покой?

Он улыбнулся Марии, и она почувствовала тепло под кофтой.

— Если и правда из центра сделают психбольницу, государство наверняка усилит контроль за нами и, скорее всего, повысит субсидии, — продолжал он. — Кто предлагал тебе моё место?

— Такой, в красном галстуке, — отвечала Мария, чувствуя себя виноватой. — С ним ещё был смешной мальчик в свитере и очках.

— Терпеть его не могу! А вот парнишку не знаю, — воскликнул Мистер А.

— Красный сказал, что они выкупят акции Сильвестра. Ты же знаешь, тот при смерти, и жена обещала продать им его долю. И тогда у них будет контрольный пакет. Они откроют новое отделение, и клиника станет стационаром. Они зовут меня, потому что считают, что ты на такие условия не согласишься.

— И правильно думают, — кивнул Мистер А. — Но не рассчитывай, что они сдержат своё слово. Им, конечно, нужен будет кто-то из старой гвардии, но не факт, что это будешь ты.

— Почему? — удивилась Мария, но Мистер А увидел в её глазах страх.

— Я слышал, что Иссарионович женщин не особо любит, особенно в руководящих постах, — пояснил он. — Но, может, слухи.

Когда разговор закончился, они пошли купаться. Тепло жаркого летнего дня уже покинуло водную гладь, но друзья всё равно смеялись. Искупавшись, они насобирали веток из-под мангалов и разломали притащенную кем-то дверь. Зажгли костёр и грелись около него абсолютно голые, лишь накинув поверх полотенец куртки. Когда кто-то проходил мимо, девушки сильнее кутались в верхнюю одежду. Они шутили и пили прихваченное с собой вино. Тогда сделала пару глотков даже Анна. Всё было как раньше. И все были довольны.

Мистер А, сидевший напротив, поднялся и сел между девушками. Он обнял их руками за плечи и спросил:

— Ну что, разматывайте полотенца и повеселимся как раньше?

Полупьяные девушки переглянулись, и все втроём резко захохотали.

— Те времена ушли, парень, — улыбалась Мария, и на счёт два девчонки поцеловали его в обе щёки.

Всем понравился вечер. Мистер А, Мария и Анна, три вечных друга, чувствовали душевную близость как никогда. Говорили по душам и решали свои проблемы. Когда муж с женой стали много целоваться, Мария потащила всех домой. Остывающему костру нельзя было дать потухнуть.

Мистер А вспоминал о лучших днях своей жизни и размышлял над тем, что ему нужно.

Лучшее?

Свежесть?

Забыться в победе?

Продолжение?

И он решил.

Пусть просто играет музыка. Он просто бросит монету в музыкальный автомат и не выберет композицию. Разливается или орёт — неважно. Пусть просто играет музыка.

Мистер А знал, что может решить всё только сам. Разобраться с работой, с Римом. Упорядочить в голове ссоры с Анной, с Альбертом… с Валерием Иссарионовичем. Попытаться забыть о срывах на жену, на Сида, на... Дениса. Но это не означало, что ему не мог никто помогать. Собираясь отправиться к жене, он сел за рабочий стол, достал свою старую книгу и принялся переписывать её на новую.

«Свобода должна ограничиваться правдой.

Правда должна ограничиваться пользой.

Польза может ограничиваться нравом.

Для нрава нужен характер, для характера — время.

Имеющий время владеет свободой. Я всегда несвободен. Я ненавижу время. Самый большой страх в жизни — делать что-то на скорость. Соревноваться в спортивных играх на время. Проигрывать раз за разом. Волноваться и краснеть постоянно, тщетно пытаясь что-то сделать трясущимися руками. Нерасторопен, неловок, неуклюж, побеждён всегда, в любое время года.

Но я боюсь проиграть, и это странно. Наверняка этот страх из детства. Будучи взрослым самостоятельным мужчиной, я боюсь, что меня будут ругать, боюсь потерять уверенность. Черты моего лица ожесточаются и грубеют, глаза, готовые испугаться, опускаются в пол, не сверкают в эти минуты и с неохотой глядят на часы. Уже без паники, я уже привык к тому, что ничего не успеваю, вечно чувствую себя сломленным и подавленным. Но почему-то окружающие редко видят меня таким. Неужели я так хорошо научился скрывать эмоции?

Мои детство, юность и часть молодости покрыты тайной не просто так. Тайна должна оставаться тайной. Казалось бы, кому какое дело, воровал я в детстве яблоки с огорода соседа или нет? Но, оказывается, факты даже двадцатилетней давности не остаются в стороне. Особенно если ты популярен.

Что-то я не стыжусь рассказывать. Истории о пьяных драках в семье, непонимании близких я привожу в качестве примеров на своих лекциях, по возможности искажая факты. Когда ты медийная личность, нужно следить за тем, что говоришь. Иначе как отреагирует семья на скандальные заявления в прессе?»

— Если бы мир не сходил с ума, было бы легче. Объявился лучший друг из детства. Друг, которому я бесконечно обязан. Сколько раз он выручал меня, я же не предлагал ему свою помощь почти никогда. Где я был, когда его избивали старшеклассники? Где я был, когда у него от побоев умерла тётя? Где я был, когда у него не получалось с девчонками? Я как бы был рядом, но с ним рядом меня не было. Я выслушивал, но всё пролетало мимо ушей. В драках я участвовал, но даже там от меня не было пользы: меня, как правило, вырубали первым. Ни одного дельного совета от меня он так и не получил. А потом… а потом…

— Ты слишком много об этом думаешь. Оставь. Протяни руку мне, — приглашала Мистера А Анна, пуская пальцы по его волосам.

«Как можно простить предательство или смерть? А я сделал и то, и другое!» — звенели мысли в его голове.

— Если он был все эти годы на грани, то тебе не обязательно, — Анна поцеловала мужа в лоб.

«Но я не могу забыть о таком! Мы и созданы для того, чтобы помнить».

Мистер А плакал, уткнувшись жене в живот. Анна сидела на краю кровати и держала голову мужа на коленях. Она не вытирала его слёзы, она давала ему время смириться. Время, которого ему всегда не хватало. Как маленький ребёнок, он прижался к ней, подтянув колени к груди. Здесь, за дверьми постороннего мира, она видела его таким уже несколько раз. Любой психолог носит в себе психологические проблемы.

Когда у мужа случались своего рода припадки, она всегда укладывала его голову на колени и гладила рукой волосы. От этого он плакал и трясся сильнее, и она давала ему время успокоиться. Она словно открывала дверцу печи его души и ворошила прогорающие угли. Когда огонь разгорался, он обжигал её, и либо она злилась и сердито подкидывала дров, захлопывая дверцу, либо огонь утихал, подпуская её поближе, и тогда, лёжа в обнимку с еле дышащим мужем, она снова чувствовала, что их семейный очаг горит.

Разумеется, она знала о том, кто он такой, знала его родителей, часть родственников, знала о его прошлом. Она единственная, кому он мог доверить всё. Помимо любви их связывала ещё и тайна. У идеального мужчины должна быть тайна, но кто сказал, что он должен хранить её один?

Как только муж немного успокоился, она спросила:

— Ты встретишься с ним?

— Нет, но я хочу ему написать, — ответил Мистер А и через минуту заснул.

Когда жена гладила его по волосам, он прибавлял в весе и становился единицей. Ему понадобится быть цельным. И прежде всего разобраться в себе самом.

Глава двенадцатая

Рим

— Ну, как тебе работается? — игриво спросила она. Иногда у неё выходило быть милой.

— Почувствовать это так… — неуверенно начал Рим, но разогнался, — так прекрасно. Вызывающе прекрасно. Чувствовать эту утреннюю прохладу ещё не набравшего сил дня. В 6:20 весь мир ещё спит, не готовый вобрать в себя свет. На улицах только немногие избранные: дворники-братья и спортсмены-бегуны. Ни машин, ни гула надоедающего общественного транспорта, ничто не мозолит глаз. Только солнце отражается от гладких стен зданий. В 6:20 утра по дороге на работу я чувствую себя чуть ли не богом… Особенным, что ли.

— Какие-то странные у тебя ощущения с утра. Я первые пару часов с утра хочу только умереть.

— Это если наушники надеть.

— А-а-а…

— Когда работаешь, можно позволить себя купить наушники.

Смешки подбирались к горлу, и, набрав их полные рты, оба захохотали. Никто из них не верил, что Рим мог купить что-то маленькое, способное поместиться в карман. Это тянуло на новый уровень наглости: спрашиваешь у продавца, какой товар лучше, чтобы его стащить. Консультант в вопросе «что бы я не хотел видеть на полке?»

— Какой ты задавака, — укорила она его, одёргивая куртку. — Один день проработал, а уже считаешь дворников братьями. Но ты прав: когда нужно просто прожить день, нет ничего лучше, чем работа.

Девушка с жёлтыми зубами отстранённо смотрела на снег, и Рим поубавил темп ходьбы, чтобы не вышагивать перед ней петухом.

— Это правда, — согласился он, пнув лежащую на пути пивную банку.

Девушка улыбнулась в землю и засунула его руку в свой карман. Её карман не вмещал двоих, поэтому он перевёз клубок пальцев к себе.

— Украл, — объявил он, и она улыбнулась уже в его сторону. — У меня профессионально большие карманы.

Яркий снег, бьющий отражением в глаза, заставлял щуриться и часто моргать. Рим представлял себя со стороны нелепо-смешным, поскольку она постоянно улыбалась. На душе его становилось хорошо, когда он видел, что может рассмешить девушку хотя бы своим видом.

«Наверняка клоуны — это плохие комики», — обрадовавшись, решил он, окрестив себя хоть кем-то. Будучи никем, тяжело притворяться кем-то.

Весна ещё не стучалась в двери, но в груди Рима поселилась какая-то яркая эмоция, он рискнул и поцеловал её. Её — девушку, не эмоцию, хотя отдача от поцелуя сердца растапливает губы в зефир, и Рим почувствовал на губах сахар.

«Нет, — решил он, — это больше, чем сахар».

«Знаешь, я ведь не готовился к свиданию и чуть не опоздал, потому что начал собираться в последний момент, — делился он со сжимающей его губы девушкой — но вслух ничего из этого не произнёс. — Дома можно было бы убраться, помочь матери, сходить куда-нибудь, выспаться, но меня будто убивает необязательность действий. Только так у меня получается жить — из-под палки. Когда мне дают еду, я обжираюсь до полусмерти, когда мне нужно куда-то успеть, я не смогу прогулять, пропустить встречу, работу, что угодно — меня совесть сожрёт. Ну хоть в этом плюс».

Рим отстранился от её губ и пальцами растянул улыбку. Здесь, вблизи частокола её зубов, впервые он увидел, почему считал её зубы ужасными. Увидел, что на них нет налёта, это натуральный цвет. Он почувствовал, какие они скользкие, и понял, что у них всё гладко.

В тот день они действительно напоминали пару и чувствовали это оба. Оба держались за руки, шутили. И практически не разговаривали. Рим дождался дня, когда они оба слились воедино. Любовь — это когда знаешь, что даже если вам не о чём говорить сегодня, вы всё же сможете обнять друг друга и подождать до следующего раза. И наконец этот день настал.

Они лежали в одной кровати. Её пальцы бегали в его волосах и убегали в бороду. В нескольких метрах от них стоял стол: тарелки с остывшими бутербродами, молоко, конфеты — всё это нашлось в его рюкзаке. Она помогла ему организовать ужин «навынос».

— Мне кажется, что у тебя два сердца, — говорила она, — одно разбито, а второе пылает огнём. Даже сейчас я чувствую, как у меня горит нога от твоей спины.

— И что же мне с этим делать? — повернулся он к ней.

— Закрыть глаза и успокоиться. Как-то соединить их в одну восьмикамерную уродину и забыть или забить на обиды.

Её нога казалась Риму ужасно холодной, но приятного охлаждения горящего тела он не чувствовал. Он лежал в кровати своей матери с женщиной, как настоящий взрослый человек. Чувствовал одновременно гордость и стыд.

— Нет, — отрезал он. — Только не так. Я не хочу закрывать глаза. Не спать. Я не устал. Мне не нужен отдых на пляже с девчонками и кокосовым молоком. Голова от одних мыслей об этом тянется к земле. И злобу этим не извести. Мне нужна теплота и стабильность. Но ничего не выходит. Не могу работать как следует, отдаваться чувствами и уходить с головой. Если человек только тогда работает на совесть, когда есть вероятность облегчить свой труд, то у меня нет совести.

— Как много слов, — улыбнулась она и погладила его пальцами по животу. — Бессовестно было бы оставлять теперь меня одну, а всё остальное — никому не нужная философия.

— А что, если мне нравится философствовать? Общаться, знакомиться, встречаться? Мне много чего нравится. Знакомиться, наверное, приятнее всего…

— Почему? — поднялась на локте она.

— Знакомство — более тёплый нежный интим, нежели отношения. Вы ещё ничего не знаете друг о друге, прощупываете чувствительные места, делаете на них аккуратные разрезы, но не проникаете внутрь. Никто не хлопает дверью сердца другого, не обивает ноги о порог. Это более романтично и красиво.

Рим говорил о вещах, о которых не имел ни малейшего представления. Когда он очутился в комнате матери, в нём проснулся бунтарский дух. Обескураженному новым чувством гордости и силы, ему хотелось противоречить всему, к чему он прикасался.

— Звучит как отговорка, — хмыкнула она. — Может, ты просто ни с кем надолго не оставался? Знаешь, мой дядя — тяжёлоатлет. Он говорит, что на сушке важно сохранить мышцы, а не нарастить мышечную массу. У него, кстати, прекрасная семья.

Рим задумался над её словами, съёжился в комок и заплакал. Ему казалось, что её слова объясняли всю его жизнь. Неумение сохранять наделяло его способностью гиперболизировать и зарываться, неадекватно оценивая ситуацию. Поэтому его отношения с матерью, с друзьями, с девушками напоминали зависимость собаки от миски с водой. Если Рим не чувствовал на плече дружескую руку, то не чувствовал тепло. Если не пил из озера её глаз — ощущал сухость во рту.

— Слишком грубо, да? — встрепенулась она. Обвив холодными руками, словно змеями, его голову, она поцеловала его в лоб. — Прости, пожалуйста, я забыла о твоём больном сердце.

Не в силах сопротивляться склонности к саморазрушению, Рим принялся отталкивать возлюбленную. Она знала слишком много о нём и могла чему-то научить. Ничего страшнее в жизни он представить себе не мог. Недолюбленный, искалеченный, неумеющий держать себя внутри самого себя, сохранять чувства и работать над отношениями, Рим крутил в руках штаны, а они всё никак не поворачивались правильной стороной. Он уходил от неё незнамо зачем, куда и по какой причине, просто потому что перестал чувствовать себя с ней уютно. Вот оно счастье: семейный очаг, работа, тянущий руку друг — только протяни руку в ответ. Но внутри колотит и штормит, зудит и режет, и он понимает, насколько всё ему не близко, насколько, несмотря на радости жизни, ЭТА девушка не для него.

Тысячи причин выскакивали в голове Рима: излишне мужественная, топорная, самодостаточная, здоровая сильная женщина — не его типаж, к которой он испытывает совсем не те эмоции, о которых грезил в своей, а не маминой комнате. Кто он, что он делает здесь, за запретной границей поста? Оскверняет память и любовь к своей матери с девушкой, которую он никогда бы не привёл в её дом?

«Недевушка» Рима гладила его голую спину, а он думал о её отце. Одеваясь, он жалел, что так и не познакомился с инвалидом, вяжущим чехлы для чайников. Жалел, что так и не увидел человека, которому досталось сильнее, чем ему самому.

Она догнала его на лестничной площадке. Почти одетая, голая, с испачканным ветчиной и сыром лицом.

— Я же сказал, я вернусь через час, и чтобы тебя здесь не…

— Постой, — позвала она, выскальзывая из наскоро обутых тапок, — помнишь, я как-то принесла в парк оладьи? Приготовила, и мы ели их в парке? Помнишь, что ты тогда сказал о них?

— Я сказал, что удивлён такой еде, — развернувшись, но не глядя на неё, ответил Рим. — Она не пахла болью или небрежностью, как когда я закидываю в кастрюлю всё подряд. Не пахла долгом или обязанностью благодарности, как когда готовит мне мама. Лекарствами и распорядком дня, как в центре по изучению депривации сна. Я помню, что она пахла приятно и сытно.

— Разве ты не хочешь, чтобы твоя еда пахла так всегда? — жалобно, из последних сил спросила она.

На пустой лестничной клетке она не выглядела суровой и независимой. Словно с размазанной помадой, с кетчупом на щеке она беспомощно разводила руками, висящими вдоль чересчур мужественного тела. Раскрывшаяся, вскричавшая болью упавшего в сапоги поцелуя, она выглядела бесполезной. Он посмотрел на неё.

— Нет, — ответил Рим и продолжил спускаться в темноту.

Через час, когда он вернулся домой, Рим не застал её. Поднимаясь по лестнице, он вытащил из почтового ящика письмо и швырнул на обеденный стол. В одежде завалился на кровать в своей комнате и проспал до позднего утра, наплевав на то, что кровать матери осталась разобранной. Бутерброды, простыни, духи. Его мать, как никто другой, умела искать следы.

Утром мать Рима так и не появилась. С больной от пересыпа головой и неотдохнувшим от одежды телом Рим добрёл до туалета, разворачивая по дороге письмо.

В замочной скважине загремел ключ.

— Сынок, это я! — громко объявила мать Рима, разуваясь в прихожей. — Ты дома? Как время провёл? Ой, а чего это тут? Ах, сорванец!

Глаза Рима впивались в строки и прожигали письмо насквозь. Лицо покраснело, из глаз потекли злобные слёзы. Щёлкнув выключателем, он выскочил из туалета, молча и быстро прошагал мимо ошарашенной матери, впрыгнул в ботинки и выскочил в подъезд, засовывая листы в рот.

Глава тринадцатая

Рим и Мистер А

На следующий день после откровенного письма Мистера А и после того, как Анна почувствовала, что снова нужна мужу, настал выходной. Друзья условились выбраться на природу всей компанией, оставив детей с матерью Анны. Мистер А мог теперь спокойно распоряжаться своим временем, поскольку не имел работы. Желая отбросить в сторону нахлынувшие на него проблемы, ночью он предложил своим женщинам эту поездку и наблюдал по видеосвязи за тем, как пьяная Мария пытается по телефону уговорить мужа. На следующее утро они выезжали.

Анна, взявшаяся налаживать чужие отношения, ночью, подобно мотыльку, загорелась идеей поездки — она хотела прочнее скрепить узы дружбы между мужем и подругой и узы любви между подругой и другом, — но выглядела после практически бессонной ночи, когда успокаивала мужа, как подгнивающая груша — свисающие ленивые щёки, мешки под глазами, толком не убранные волосы. Алюминиевая проволока сменилась тёплой ладонью мужа, помогая ей понять, насколько важно быть близким и честным.

В половине десятого Мистер А с Анной, пытающейся краситься на ходу, подъехали к дому Марии и Альберта. Мария удивлённо выглянула из-под одеяла, поинтересовалась, чего они тут делают, и погрузилась в перины обратно.

— Ну вы выдумали вчера! — смеялся Альберт, прислонившись к стене с кружкой кофе. — Будит меня ночью, рассказывает что-то, предлагает, говорит, что любит. Я телефон положил на тумбу, а сам голову в подушку. Лежу слушаю, а голос всё затихает-затихает. Хех! А вроде немного выпили!

Мария не двигалась. Босые ноги торчали из-под одеяла, но голова оставалась скрыта, как в морге. Анна подошла к кровати и стала стягивать с подруги одеяло. Рука Марии вцепилась в него и не отпускала.

— Ты садись, позавтракай, пусть воюют, — указал Альберт на борющихся за одеяло женщин кружкой с кофе Мистеру А. — Я только что отвёз Зои к бабушке, сам ещё не ел. Пойдём?

— Пойдём, — согласился Мистер А, оборачиваясь на беснующихся женщин.

Альберт сел за руль своего более приспособленного к горным дорогам автомобиля, с ним вперёд села Мария, а Мистер А и Анна расположились сзади. Женщины напоминали наполовину оживших трупов, притом, что спали все одинаково. Головы их откинулись на сидения, глаза закрылись. Анна сперва порывалась рассказать, как пару лет назад они с мужем выбирались на ту горную площадку, куда сейчас отправлялись, но потом её желание ослабло, голова удобно расположилась на спинке, а затем и вовсе скатилась на колени к мужу. Мистер А, чтобы не дать заснуть себе и Альберту, рассказывал особенно смешные истории из психологической практики, которые в последнее время он стал вспоминать намного чаще.

На одном из широких поворотов горной дороги Альберт остановил машину и вышел, чтобы размяться и сделать пару фото. Современный отпуск не обходится без фотографий. Путешественники планировали пикник на вершине, взяли с собой мясо, мангал, палатку, хоть и собирались сниматься с места уже вечером. Потягивая спину, Альберт закинул руки за голову, щурясь дополуденному свету, громко вдыхал носом и не обращал внимания на стоявшего рядом Мистера А. Запах природы, хоть невысоких, но гор, сводил с ума, и Мистер А не решался вдохнуть его полностью, будто не верил, что пронзительный воздух останется с ним даже на несколько часов, в то время как Альберт дышал полной грудью. Невыспавшийся, уставший, находящийся в неловком соседстве с бывшим начальником, которого помог сместить, он смотрел на качающиеся макушки деревьев, прикрывая глаза от солнца, и видел, как мёртвая жена и воображаемая дочка со знаком вопроса вместо лица, тянущие к нему руки, опускают их и удаляются, не передвигая ноги, будто их относит течением, и их облики исчезают в тумане, через который всё равно проглядывается линия жизни. Вспомнив о тёплых моментах последних дней, о мечте — любимой жене и дочери, — воплотившейся в реальность, Альберт улыбнулся с такой радостью, на которую оказалось способно его сердце, обернулся, чтобы пойти к машине, и увидел, как на него на огромной скорости несётся автомобиль марки «Мерседес».

Подчинившись инстинкту пожарного, Альберт проигнорировал главное правило своей прежней профессии: в первую очередь обеспечить безопасность самому себе. Оттолкнув сперва с дороги Мистера А, он оттолкнулся ногами от земли сам, направляя тело в сторону, в полёте наблюдая, как «Мерседес» сносит открытую дверь его внедорожника, вместе с ней проносится мимо покачивающегося на краю обрыва Мистера А и, скрежеща тормозами, слетает со склона. Приземлившись на небольшое деревце, Альберт увидел, как Мистер А последовал вниз за автомобилем.

Не удержавшись на ногах, Мистер А катился кубарём по землистому склону горы. Метрами двадцатью ниже в пригорок врезался некогда его автомобиль, подаренный тому, кто не смог его простить. Мимо головы Мистера А пролетали комья земли, трава и ветки, мелкие камешки. Застыв в моменте, он понял, как чувствовал себя Альберт, попавший в аварию с бывшей женой.

Он понял, что никогда не мог прочувствовать тяжести рассказываемой им истории, хоть слышал её не один раз.

Он понял, что его жизненные переживания, облечённые в истории, которыми он делился с посетителями «Терапии души», никак не помогали им, не стоили выеденного яйца и по большей степени лишь тешили его эго.

«Лишь истории с цыплятами имели смысл, — быстрее ветки куста, в который Мистер А пытался тщетно вцепиться, пронеслась в голове мысль. — Лишь почувствовав то же самое, человек может понять твою боль».

Обнимая, словно курица, своих цыплят, объясняющих конкретный психологический приём, он пообещал себе отказаться от бахвальства тренеров по саморазвитию, если выживет, и продолжил катиться по склону.

Смятый, сжатый к комок запылившейся боли, с ободранными ладонями и коленями, в порванной воскресной одежде он лежал на земле рядом с разбитой машиной, вжимал в землю окровавленную голову и плакал. Он вспоминал о сером, лежащем на земле цыплёнке, потратившим все свои силы на то, чтобы просто выжить. Гигантское чудовище нещадно рвало его, било лапами, и как бы цыплёнок ни сопротивлялся, он ничего не мог с этим сделать — боль никогда не приходит одна... Чудовище не могло остановиться, несмотря на удары палкой, как и машина с водителем, сгорающим от мести, летела со склона и швыряла из-под колёс тонны грязи в Мистера А.

Мистер А истекал кровью и плакал. Когда до него дошло, что Рим может испытывать то же самое, он с трудом поднялся и захромал к машине.

Рим лежал на руле и медленно двигал рукой. Дверь, оторванная от внедорожника Альберта, проехалась на капоте «Мерседеса» до препятствия, в которое смогла упереться, чтобы пробить стекло. Угол двери, как уголок оригами, выходил из стекла прямо у левого уха Рима. Мистер А дёрнул правую дверь автомобиля сначала слегка, потом сильнее и услышал ужасный лязг своих костей. Рухнув на колени, он схватился за руку и упал на спину, в который раз за последние минуты почувствовав себя беспомощным.

Он корчился от боли, закрыв глаза, и слышал, как что-то барахтается, переваливается, шумит в машине. Он слышал приближающийся к нему шаркающий шуршащий шум, шелест шагов, но так и не открыл глаза. Он слышал тяжёлое, рычащее мокрое дыхание, но так и не открыл глаза. И только когда холодные мокрые пальцы вцепились в его горло, он понял, чего от него хотят.

Открыв глаза, он захотел схватить ртом воздух, но не смог. Вцепившись в сжимающие его руки своими, несмотря на разрывающую боль, он с ужасом распахнул глаза, как двери, и попытался одновременно отвернуться и освободить дыхательные пути. Над ним нависало чудовище с нечеловечески красным лицом.

Окровавленная оборванная кожа свисала с левой щеки безобразными лохмотьями и медленно-медленно-медленно покачивалась при движении головы. Израненное, избитое лицо с опухающим, видимо, от удара об руль, глазом, с собирающейся у подбородка кровью впивалось, словно кинжалом, взглядом в сердце и душу старого друга. Руки, вцепившиеся в горло, бугрились ненавистью чистой и прозрачной, как огранённый бриллиант, сравнимый по крепости со скрежещущими друг о друга зубами. Рим рычал, скалил зубы, сквозь которые сочилась кровавая слюна, а в уголках рта собирались пузыри. Он склонился над невольным убийцей его бабушки и вдавливал его горло в землю, наваливаясь на него всем телом. Мистер А беспомощно перебирал ногами, пытаясь ударить, сбросить напавшего, преодолевая боль в костях, безрезультатно пытался ослабить хватку руками с выражением лица зверя, стремящегося выжить. Рассудок его начал затуманиваться, однако Мистер А знал, что смотрит в глаза смерти, и не мог отвести взгляд. В глазах стало темнеть.

Комья земли упали на его лицо, грязь проникла в нос и раскрывающийся рот. Шмат почвы, попавший в голову Рима, даже не пошатнул его, но на секунду он чуть ослабил напор, и Мистеру А удалось приподнять один из сдавливающих пальцев, впуская в лёгкие капельку воздуха. Воздух оказался настолько горьким и опьяняюще-противным, что Мистер А скривился от отвращения, насколько это было возможно. Палец, который ему удалось отжать, вновь сжал его горло, как клещами. С одной раздробленно-кровавой, а другой грязной щекой Рим продолжал душить соперника. Мистер А кончил сопротивляться и закрыл глаза.

В следующий момент ему стало так легко и спокойно, будто он умер без боли. Будто накануне смерти перед ним не вставали самые разнообразные проблемы, лишавшие его счастья. Тепло, раскатившееся по телу, согрело и мокрые ступни, и ободранные колени, и омертвевшее горло. Перед Мистером А стала появляться тонкая горизонтальная линия космоса, мчащегося к нему на огромной скорости.

Бум!

Космос стал надвигаться ещё быстрее.

Бум!

Светлеть.

Бум!

Космос побелел до света реального мира, и Мистер А увидел руку Альберта, несущуюся к нему на огромной скорости.

Бум!

Глаза Мистера А полностью раскрылись.

— Ты в порядке? Слышишь меня? Слышишь меня? — орал Альберт во всё горло.

— Слышу, — едва слышно произнёс Мистер А. В горле у него першил белый шум.

— Хорошо, хорошо. Лежи, не вставай. Хотя давай-ка положу я тебя на бок.

Альберт помог повернуться на бок.

— Подожди, не уходи, — прошипел Мистер А, — у меня в глазу что-то ужасно болит.

— Всё нормально, это я проверял, жив ты ещё или нет, — объяснял Альберт. — Глаз пальцами сжимаешь, если зрачок возвращается в привычное положение — спасти ещё можно, если нет — то нет. Хотя это не сильно-то нужно было, я видел, как ты сопротивлялся. Ну извини, я чуток растерялся.

От этой информации Мистеру А не стало легче. Повёрнутый на бок, он смотрел, как Альберт возится со вторым полумёртвым — Римом, валяющимся в грязи.

Вдруг со спины его схватили привычные нежные, но такие цепкие руки жены.

— Не переворачивай его, — сурово прикрикнул Альберт на неё.

Анна накинулась на мужа, принялась обнимать, целовать его лицо, волосы, одежду, бегая по телу глазами со скоростью хорька.

— Господи, что же происходит? — срывающимся плаксивым голосом тараторила она. — Я проснулась от того, что в нас кто-то врезался. Двери нет. Альберт прыгает с горы. Пришлось останавливать Марию, рвущуюся за ним, но на краю я увидела тебя, а тебя душат, о господи, у меня сердце остановилось, я чуть на колени не упала. Альберт едет вниз, кидается чем-то, я лечу к вам, господи, милый! Как ты себя чувствуешь, что у тебя болит? Не волнуйся, сейчас мы все поедем в больницу!

Домашний телефон в квартире матери Альберта зазвонил, и мать недовольно зашаркала к нему, чуть прихрамывая. Она смотрела телевизор и на рисунки Зои из геометрических фигур, и ей не понравилось, что от столь интересных занятий её отвлекли.

— Алло? Что говоришь? Дочка, ты звонишь? Говори спокойно.

Зои заинтересовали произнесённые слова, она выскочила в коридор и стала внимательно, нахмурившись смотреть на бабушку с телефоном.

— Что происходит? Разбились? На машине разбились? На машине разбились мои дети? Не понимаю, что такое? Перестань плакать! Кто разбился?

Закончив говорить, бабушка посмотрела по сторонам, но внучка уже исчезла. Убежав на балкон, Зои открыла большой ящик стола, забралась внутрь, закрыла дверцу и принялась плакать. В тесном пространстве она вжимала голову в колени и руки и неслышно, сгрызая губы, рыдала.

— Папочка... мамочка... папочка... опять, почему опять? — тихим голосом жаловалась она. Рукава её водолазки вымокли в мгновение ока.

Бабушка искала её несколько часов.

Блестящее завершение

Глава четырнадцатая

Мистер А и Рим

Сколько бы Мистер А ни подготавливал себя, войти в палату он по-прежнему не мог. Всю длинную, тёмную ночь после того, как ему наложили гипс на руку и отпустили, несмотря на уговоры друзей и жены, он просидел в коридоре, не решаясь переступить черту. На сетчатых железных сидениях под слишком ярким больничным светом располагались Мистер А и мать Рима, и оба знали о том, что Рим не хотел видеть никого из них.

Мистер А потрогал опухшее ухо и уже проходящую губу кончиками пальцем, поглядывая из-за руки на согнувшуюся женщину. Они не говорили, мать сидела вдали от палаты и молчала, теребя в руках платок.

За последние пять лет Мистер А видел её лишь дважды, но в детстве часто болтал с ней на кухне, когда приходил к Риму в гости. Она наливала чай, спрашивала о школе, о бабушке с дедушкой, пока выставляла на стол свежеиспечённые пироги. Ныне такая ситуация не представлялась Мистеру А реальной. Слишком много всего произошло между ним и Римом. Любая связь с людьми даже через одно рукопожатие стала для него неловкой. Всё слишком изменилось. Люди, окрашенные в красное и белое, поменяли цвета.

Мистер А смотрел на мать Рима и жалел её. Если бы он не наблюдал за ней все годы своего отсутствия в её доме, ныне не узнал бы её, приписав бледность лица увиденному намедни. Истёртые, с красными подушечками пальцы, изрезанные браслетами запястья, плохую жирную бледную кожу он обусловил бы недостатком воды в организме.

Плохим питанием.

Отсутствием витамина D.

Усталостью.

Они не говорили, не смотрели друг на друга — они и так знали друг о друге практически всё.

Когда медсестра разрешила войти в палату, мать Рима вошла первой. Встала, молча открыла дверь, закрыла её за собой. И как бы Мистер А ни прислушивался, не смог услышать ни слова. Он слышал цоканье её каблуков, в которых она, не переобуваясь, пришла прямо с работы. Риму проводили новую операцию, потому они оба провели в коридоре всю ночь, чувствуя в воздухе запах смерти. Мать Рима отворила дверь, приглашая Мистера А войти, а он не знал, как это сделать.

Белый свет восходящего солнца отражался от снега и сильно бил в глаза. Цветы в вазе на тумбочке опустили головы. На больничной койке валялось перемотанное тряпками тело.

К ноге подвешивалась гирька, как в мультфильме «Ну, погоди», и Мистер А отметил, что это сравнение, пожалуй, являлось самой позитивной частью в увиденном им зрелище. Перебинтованная четырёхпалая рука напоминала обмотанный изолентой треснувший черенок от лопаты, а желтеющая повязка на голове — испачканную картофельными очистками матроску.

Страшнее всего казалось лицо. Безжизненная маска, вроде той, которые девушки наносят перед сном, лицо, ничем не отличавшееся от мраморного лица горгульи. С ужасом Мистер А представил, как Риму промывали и обрабатывали раны на лице, а затем, не скрываясь, взглянул на его мать. Лицо матери изменилось до неузнаваемости, как и лицо её сына. До смерти они останутся смертельно похожими друг на друга.

С болью в душе Мистер А попытался представить то, что чувствует мать Рима. С сожалением в сердце он опустил в пол блестящие глаза.

— Медсестра отдала мне это, — ужасным хриплым низким голосом проговорила мать Рима, доставая из кармана сложенные пополам листы. — Сказала, что пока он был в сознании, написал для меня письмо. Забери его. У меня нет сил его читать. Помолчала и добавила: — Боюсь, у меня разорвётся сердце.

И вышла из палаты. Мистер А стоял с листами в руках перед человеком, чью жизнь он разрушил до основания, и дрожал от перекатывающегося по телу ночного холода. С окутанными инеем плечами, головой и спиной, он опустился на сетчатое железное сидение в коридоре и положил исписанные кривыми буквами листы поверх гипса.

«Чем старше, тем ближе к корням, да, мам? Становишься более консервативным, целостным, собранным. Начинаешь понимать своих родителей, вставать на их место, удивлялся, как у... тебя получалось столько времени так долго, ой, тавтология какая-то, каждый день ходить на работу, несмотря на отёкшие ноги, боли в пояснице и гастрит. Меньше осуждаю, меньше развлекаюсь, больше времени уделяю естественным потребностям: сну да еде. Чаще задумываешься, и ещё чаще это ни к чему не приводит. Стареешь, как будто уходишь за горизонт. Перестаёшь на кого-то зли-злиться, перестаёшь понимать настояще-е-е. Ни моргнув глазом, разочаровываешься. И так ка-а-а-а-аждый день. Да. И так каждый день жалеешь о том, что некогда выбросил.

Я знаю, мам, что тебе всегда было тяжело меня понять. Я точно знаю, что тебе было тяжело смотреть на то, как я загибаюсь, ска-а-а-атываюсь вниз в пропасть ничегоне… нич… ничегонеделания, — отсюда все наши истерики. Я хочу извиниться перед тобой за своё поведение.

Я хочу извиниться, потому что, возможно, мы больше не увидимся. Врачи говорят, мне нужна какая-то сложная операция в голове… Они мне голову разрежут, мам, да? Ну что ж, я был плохим мальчиком, ха-ха. Я не давлю слезу, то, что я пишу-у, это не значит, что мои слова неискренние или я пишу это вынуждено, хотя… чёрт… извини... чёрт… Мам, прости, у меня нет сил переписывать это письмо.

Извиняюсь, как трус, в записке. Меня впору было бы поставить в угол… за то безразличие, которое я проявлял к жизни, к тебе. Но мама… ма... я никогда-никогда не относился к тебе плохо, даже когда вырос и мог дава-а-ать отпор. Я всегда любил и обожал тебя всем сердцем. Прости, если этой любви было недостаточно. Одни пустые извинения…

Я обещаю измениться, если вдруг всё окажется по-другому. Хорошо? Я обещаю измениться ещё сильнее, чем раньше, в лу-учшую сторону. Но это вряд ли, наверно. Вряд ли мы с тобой ещё увидимся. Прощай, ма-амочка. Я очень люблю тебя».

«Возможно, последние написанные в здравом уме её сыном слова она не стала читать. Не смогла взять в руки письмо. Возможно, у неё не хватило смелости узнать последнюю тайну сына. Но она должна была её знать. По ней это было видно. По ней это чувствовалось, видно было, как она дрожала от волнения. Ей очень повезло, что под рукой оказался человек с не столь высокими моральными устоями, хах», — рассуждал Мистер А.

Когда он читал письмо, по его высохшим щекам текла спасительная влага, скользя по проторенным бороздам. Мистер А чувствовал себя счастливым в это момент. Счастливым, убитым горем. Так выглядело его необычное счастье. Вот как выглядела необычность любви.

Когда Рим очнулся, его мать уже давно ушла. Вечерело, и яркий свет не ударил ему в глаза, как часто бывает в фильмах. В фильмах герой, лежащий на больничной кровати, открывает глаза, радуется родственникам, порывается встать.

В реальности всё иначе.

Рим подавился слюной или желудочным соком, закашлялся, срыгнул и только потом перевернулся на бок, чтобы всё выплюнуть. Мистер А подскочил к нему, вытирая рот, одновременно жалея его и отводя от омерзения взгляд. Пришла медсестра проверить самочувствие больного и, склоняясь над ним, возилась с катетерами, пока Мистер А пытался вытереть пальцы здоровой рукой.

Медсестра удалилась и вернулась с металлическим столиком на колёсиках, на котором размещались миски с водой, бинты, щипцы, замоченные салфетки и, наверняка, обеззараживающие растворы. Она попросила Мистера А удалиться, чему тот только обрадовался, отправившись за кофе. Ему хотелось смыть с себя всё это напряжение и мерзость или хотя бы взбодриться. Вернувшись, он удобно расположился на сидениях у палаты и попытался успокоиться.

«Пусть он напал на меня, но, Господи, как он страдает, — жалел Мистер А бывшего друга. — Да я и сам отчасти — лишь отчасти — виноват. Но вот семью трогать нельзя. Тут я не готов прощать».

Вырвавшийся из палаты крик — смесь звериного рыка и детского плача — испугал Мистера А. Он дёрнулся и обжёг горло. Разинув от жара глаза, Мистер А представил, как Риму колют обезболивающее в запёкшуюся, как розовый поросёнок, щёку, как слёзы текут из его глаза, поражая заживающие шрамы солью, и ему самому стало больно.

Плач и редкие крики доносились до Мистера А в течение десяти минут и двадцати секунд. Мучительно дожидаясь окончания процедуры, он то и дело смотрел на часы, впервые желая, чтобы стрелки часов пошли быстрее. Стрелки часов, за которыми он никогда не успевал.

Выходя из платы, медсестра попросила не беспокоить больного, всхлипы которого не переставали ранить слух Мистера А.

— Подождите хотя бы полчаса, дайте ему отдохнуть, — торжественно улыбалась она, увозя на тележке не прикрытые коричневые повязки. Медсестра выглядела молодой, воодушевлённой и забывчивой. Наверняка в её практике впервые появился больной со столь сложной областью поражения.

«Все врачи чокнутые», — решил Мистер А, внутренне радуясь тому, что легко отделался.

Мистер А вошёл в палату, готовясь попасть под копья глаз. Рим определённо ненавидел его, хотел раздавить машиной, задушить руками, и Мистер А представил, как на него падает гневный взгляд, заранее чувствуя вину. С опущенной головой он вошёл в палату.

Рим представился ему ещё более изничтоженным и жалким, чем в центре по изучению девиаций сна. Он лежал на спине, повернув голову набок, смотрел на вазу с цветами. Пальцы его здоровой руки медленно вышагивали по бедру, покрытой простынёй. Подушка под его глазами намокла, а салфетки и бинты, покрывавшие левую сторону лица, начинали пропитываться тёмной влагой. Мистер А отметил, что спящим он не выглядел таким жалким.

— Если поставить выдержку, можно увидеть, как ты краснеешь, — пошутил Мистер А, удивлённый своим севшим голосом.

Щека Рима дёрнулась и брови мучительно скривились.

— Спасибо, — прошептал он без доли иронии. — Смех мне с-час не помешает.

— Смех тебе сейчас вреден, — присел рядом с кроватью на стул Мистер А. — Прости, я не подумал. Как себя чувствуешь?

— Неважно, как видишь, — прохрипел Рим. — Смотрю-у, тебя тоже потрепало.

Мистер А метнулся к графину с водой.

— Не хочу, — торопливо сказал Рим. — У меня связки надорваны, кх-чёрт. На них вода всё равно не попадает, она же в лёгкие не течёт, и-идиот.

Мистер А виновато улыбнулся и развёл в стороны руками, будто не решался обнять друга.

— Такой же дурак, как и в школе, — улыбаясь уголком глаза, укорил друга Рим.

Мистер А улыбнулся в ответ. Его радовало, что всё возвращается на круги своя. Всё, кроме ораторских способностей бывшего друга.

— Не больно? — спросил Мистер А, указывая подбородком на щёку.

— О нет, я пою-у, когда мне меняют повязку, может, ты даже слышал, — Рим попытался изобразить небрежный жест рукой, но его передёрнуло. — Вот что знач-т лежать как на иголках.

В момент он стал невероятно серьёзным.

— Я ничего не убил? Ко мне вроде бы из полиции не приходили, ном-м...

— Нет, — оборвал его Мистер А, — я отговорил женщин писать заявление. Но если бы ты повредил кого-то из них, я бы уничтожил тебя собственными руками.

Преобразившийся Мистер А походил на суровое изваяние из камня. Воздух не выходил из его носа, а скапливался где-то внутри, в обозначившихся скулах, нагреваясь, как вода в бойлере. Рим поднял здоровую руку и протянул её другу.

— В таком случе я бы тебя опередил. Извини. Я хотел убить только тебя.

— Я рад это слышать. Я понимаю тебя.

Друзья пожали руки. Мистер А старался сделать это как можно нежнее, чтобы ничего не повредить, но Рим с жаром сжимал его разваливающиеся пальцы. Притянув ладонь друга к себе, он поцеловал его запястье, вновь прошептал: «Извини». Подняв глаза, Рим прошептал: «Это я лишил тебя её». Не отрывая взгляд, он ждал реакции, но Мистер А смотрел на него непонимающим взглядом. Рим прижал своё запястье к запястью друга и снова поцеловал.

— У меня есть просьба, — произнёс он, и в глазах заблестела соль. — Принесёшь мне немного листов? Мои законч-лись. Я хотел бы изви-иниться перед теми, кого вовлёк в эту аварию.

— Анну и Марию?! — воскликнул Мистер А. — Но ты их даже не знаешь.

Рим молчал. Мистер А колебался, раскачивая бёдрами.

— Только не сболтни лишнего, окей? Я хочу, чтобы они забыли об аварии как можно скорее.

— Хорошо, — согласился Рим, моргнув. — Только принеси сейчас. У меня операция через два дня, ты, наверн, слышал. Я хочу успеть.

— Сплюнь, — как обычно обнадёживал людей, успокоил Мистер А Рима, выходя из палаты.

Купив для Рима тетрадь, он оставил её у изголовья, и отправился домой и только в дороге понял, что Рим поцеловал его маленькую татуировку на запястье. Татуировку «МА».

Через шестнадцать часов Риму стало хуже. Он проснулся раньше утреннего укола, почувствовав, что задыхается. Одно из треснутых от удара о руль рёбер сломалось, когда Рим по привычке ворочался во сне, и вонзилось в лёгкое, что привело к внутреннему кровотечению. Врачи собирались удалять тонкую полоску крови с мозга, но опасность подступила к ним с другой стороны. Операцию другого рода пришлось проводить намного раньше, подключив пациента к аппарату искусственной вентиляции лёгких.

Когда Мистер А приехал в больницу, медсестра передала ему в руки тетрадь, исписанную карандашом.

— На первой странице сказано передать Вам, — торопилась вручить послание медсестра, сосредоточенная на чём-то другом.

Мистер А держал тетрадь и вспоминал поцелуй татуировки Римом. Он предполагал, о чём будет говориться внутри, но не понимал, зачем обсуждать давно уже пережёванные события.

Разобрать едва видимые следы карандаша оказалось не так просто, и Мистер А, вооружившись настольной лампой и лупой, только дома смог понять, за что Рим просил прощения и почему поцеловал его руку.

4

«Передать Мистеру А лично в руки.

Ты даже не представляешь, как тяжело нача-ать мне это письмо. Что говорится в конце? Я чувствую, что моя жизнь завершается на этих листах, я предвиж-жу свою смерть.

Вс-с-сю-у с-с-свою жизнь я плачу и страдаю, но в конце должен набраться… м-м-м… смелости. И сказать почему.

Помниш Нату? Уборщицу вклубе у неё ещё почтовый ящик красный был с собачьей мордой? Помнишь дочу её Римму? Наверное не забыл, но малоли, столько лет прошло. Кстати, сейчас меня чертовски бесит что тебя все зовут Мистером А. Это только в первое время было прикольно-о, а сейчас нравится… ммм… кажется каким-то идиотизмом. Ты так не считаешь, фан-сарафан? Твои родители точнотак считают, я знаю.

Вот ведь чёрт! Хотел извиниться, а выходит, злорадсствую. Я хотел рассказать тебе о-о Риммочке, твоей очередной «куколке». Я говорил что меня чертовски раздражает твоя манера общения с девчонками: наглоуверенно, не принимая отказа? Поправде говорю, я тебе завидовал. Не понимал почему к тебе девч-оонки липли, а не по мне? Мы же с тобой одинаковые! Интересы общие, время вместе проводили. Даже «Автостопом по галактике» нам обоим понра-авился.

Вобщем, ревновал я тебя. Мне хотелось вместе слушать Цоя и говорить по душам, подшучивать надалкашом местным нашим или бороться в снегу. Но ты отбивался от девчонок, а некоторых подпускал ближе.

Но появилась одна-а, которая почему-то, ну почему же, запала тебе в душу. Римма. Риммочка. Ма-ахонькая, бледнолицая, с каштановыми волосами. Я то-о-очно знаю, ты её помнишь. Когда я впервые где-то в соцсетях увидел твою жену — уж-жаснулся, она же точная копия Риммы.

Римма почему-то не подвергалась тво-оим чарам, сторонилась как-то. И этим заинтересовала меня. Мне стало интересно, что именно она не разглядела в тебе, что другие разглядывали. Я принялся ухаживать за ней.

Да-а, я не говорил тебе этого. Но ты и не сильно-то замечал, что у меня кто-то есть, тебя занимали твои юбки. Я гулял с ней несколько раз, делился переживаниями, чувства-ами. Так забавно что ты используешь мои методы и мою искренность в своём бизнесе. Интересно, ты должен мне отчислять проценты?

Аха. В-общем, в одну из последних прогулок, я поцеловал её, и она была непротив. Да-а, я целовал девушку, которая тебе нравится, и ничего не сказал. Извинения будут позже.

После дискотеки, где она тебя отшила, хоть изрядно выпила, она потащила меня к сенным тюкам во дворе её бабушки. Да, друг, ты даже не представля-аешь как твои слова врезались в стену её равнодушия. О, какие предсмертные стихи! Говорят, посмертно всё становится легендарным, может, такое ничтожество как я сможет также?

Мы развалились на верхних тюках, нежно целовали друг друга и смотрели на звёзды. Собаки словно признали во мне хозяина, что её что соседская. Мы лежали наверху, зарывшись в солому, и целовались под светом звёзд. С каким наслаждением я клал руку на её спину её талию, забирался пальцами в её, а не твои в-волосы и тонул в её мягких губах. Но самым прекрасным, самым замечательным, бу-удоражащим душу было то, что ты ничего, ничего абсолютно не знаешь. Спрятавшись от всего мира в ночной темноте за тюками за-а перемотанной соломой, я открывал для себя новую грань любви, наслаждения и нежности. С-словно в тумане, я раздевал её и осыпал поцелуями всё её тело. Это было прекрасно. Но ещё прекрасней было чувствовать как она расстёгивает пуговицы моей тряпишной неказистой рубашки и её мягкие ладони касаются моей груди. Я смотрел на её ниспадающие волосы, когда она встала на колени и начала вытягивать из петельбрюк ремень. Ей понадобилось приложить усилие, она тянула сусердием, рванула и... я увидел лишь несколько локонов ёё волос, когда она слетела с тюка.

Глухой стук повис в воздухе. Пперестали стрекотать даже сверчки. Я вытаращил глаза и приподнялся на локтях. Снизу не доносилось ни звука. Поднявшись на ноги, с расстёгнутой рубашкой соспадающими брюками и вытянув шею, я посмотрел на землю. Внизу лежала Римма с раскрытым ртом, шевелила пальцами рук, и в глазах её отражались звёзды.

Я соскочил с сена и метнулся к девушке, приподнял её голову и обнаруж-жил на руке кровь. Она упала головой на едва зарытую в землю трубу. Почуяв кровь, залаяли собаки. Риммочка никак не реагировала на слова, не отвечала на мои-и вопросы. Мне ничего не оставалось, как убежать.

А потом ты знаешь. Как говорили о маньяке, который поймал девочку, потом, как ты искал его, а я делал вид что помо-огаю тебе как мы сделали в память о ней татуировки, Рим+МА, навсегда, я так и не понял зачем. Разве ты так страдал? Поплакался сколько-то времени… м-м… и всё, даже не приходил к ней в больницу. У тебя же столько денег сейчас! Разве ты приезжал к ней в больничку-у хоть раз! Да-аже я приезжал и так боялся, что она меня узнает. Но она даже головой теперь не двигает. Не двигала. Год назад уме-ерла. Её не хоронили. Она так высохла, что хоронить было нечего. Ее сжигали, так что не волнуися ты не пропустил похороны.

Вот и конец. Я извиняюсь перед тобой, что не рассказал о том что убил твою любовь. Я никому не хотел принести вреда. Я хотел убить только тебя.

Прощай, друг. С любовью, твой Рома».

Исписанная карандашом тетрадь легла на стол. Рука, перелистывающая её, нежно погладила обложку. Намокшая от слёз щека легла сверху, содрогаясь от рыданий.

Эпилог

История никогда не заканчивается. Заканчиваются её главы, умирают персонажи, рождаются новые. Времени неважно, хотят его ускорить или замедлить, оно продолжает двигаться со своей неизменной скоростью. Персонажи интересны только людям, и вот несколько слов о них.

Мистер А занялся частной практикой, как всегда бывает, когда человека прогоняют из крупной компании, дописал книгу, вторую, стал выступать на каких-то мероприятиях — в общем, зажил обычной жизнью затухающей поп-звезды. Ах да, ещё он поместил Рима на лечение в центр психологической поддержки «Терапия души».

Риму стало лучше. Когда ему провели все операции, первое время он походил на умственно отсталого, заново учился читать, писать, ходить. Психологическое состояние человека, пережившего столько всего, требовалось поправить, чем Мистер А занялся лично. С таблетками, МРТ и физиотерапией.

СМИ, раздувавшие всё время пламя новостей, наконец поутихли. На всех бумажных и электронных носителях пестрели заголовки:

«Пациент покушается на жизни врачей»

«Нападение неизвестного на Мистера А»

«Падший грех» лишается поддержки государства. Связано ли это с покушением на главного врача?»

«Будущее клиники «Падший грех». Кардинальные перемены или закрытие?»

СМИ безумно интересовались подробностями случившегося, но все участники аварии рассказывали одно и то же: историю про наледь на дороге. Никто не подавал заявления, Мистер А оплатил повреждения автомобиля — вопросов ни у полиции, ни у страховой не появилось.

Мария заняла место главного врача. Идея открыть стационар не казалась ей такой категорично плохой, как Мистеру А, у неё появились помощники снизу и союзники сверху, чем она была очень довольна. Пару раз в неделю ей получалось даже возвращаться домой раньше, чем обычно.

Альберт, сломавший шейку бедра и три ребра при спуске с горы или при падении на дерево, пересел в коляску и пообещал, что больше никогда не будет водить машину. Не желая терять своё счастье из вида, он уволился с работы и стал репетитором для своей дочери, переставшей ходить в школу. Мария честно спросила Зои, хочет ли она остаться на время дома с отцом, чтобы помогать ему передвигаться. Зои честно ответила, что не так уж и любит школу.

Мистер А помог Марии уладить юридический аспект вопроса, касающийся Альберта. Через несколько месяцев, когда его кости правильно срослись, он с дочкиной помощью стал заниматься гимнастикой, чтобы придать мышцам упругость. Теперь Зои руководила жизнью отца, помогала ему делать упражнения, и теперь он помогал ей на кухне.

— Почисти и нарежь яйца кубиками, пап, — командовала она, бегая вокруг плиты. Отец улыбался и иногда подыгрывал, что забыл, как что-то готовить, чтобы ещё больше раскрепостить дочь.

Уроки отца нравились Зои больше, чем в школе. К примеру, для объяснения таких терминов, как давление, температура, широта и долгота, сила натяжения водной плёнки, они читали Жюль Верна, раскрашивая тематические раскраски и выписывая непонятные слова, которые разбирали сразу же на месте. Обычную школу Зои заменила на музыкальную и по возвращении оттуда учила отца играть на саксофоне. Когда приходила с работы мама, они играли в настольные игры или катали отца по парку. Зои подружилась и полюбила свою новую семью по-настоящему, когда поняла, как будет страдать от того, что их не станет.

Альберт радовался, что всё складывается так хорошо. Наконец у каждого имелось занятие, которое ему нравилось. Альберт поддерживал здоровые отношения в семье благодаря установкам и правилам, которые приходили к нему с годами. Соблюдение одного из них он требовал от жены.

— Никакой работы дома, хорошо? — наседал он, смотря на неё снизу вверх. — Я хочу видеть дома любимую жену, а не деловую женщину.

Мария соглашалась. После аварии она стала более мягкосердечной и эмпатичной — она тоже почувствовала, как едва не потеряла свою жизнь. Она не противилась тому, что муж ушёл с работы. Ей нравилось управлять центром, но смотреть на то, как другие люди принимают смелые решения, ей нравилось тоже. Выплат за удочерение Зои и зарплаты жены семье пока хватало — никто не задумывался о материальном вопросе.

У Анны горели глаза, когда она наблюдала, как её муж ведёт индивидуальные занятия. Упоминание его в качестве жертвы в газетах обеспечивало клиентами, и он даже устраивал групповые занятия. Акции свои он намеревался продать, ожидая, пока они сильнее понадобятся партнёрам. Рабочих проблем у него теперь стало втрое меньше, больше не приходилось ходить на нелюбимые им советы директоров, обсуждать политику компании, и своё свободное время он теперь уделял Софии. Анна часто подходила со спины и обнимала мужа во время их игр с дочкой. Её муж стал менее азартным, он словно спустился с небес на землю и отменил множество своих несостоявшихся принципов и правил. Анна забыла, как выглядит алюминиевый забор.

Однажды Мистер А высказался, что авария лишь улучшила его жизнь. Он отказался от того, чего не желал, и теперь больше уделял времени тому, что ценил. Возможно, так происходило и с другими. Даже матери Рима стало легче: она с любовью смотрела, как за сыном ухаживают, и с гордостью наблюдала, как ему поручают какую-то работу в центре.

Разбежавшиеся галстуки перестали наводить страх на Дениса, и он свободно перемещался между корпусами, занимаясь документами и некоторыми организационными моментами. Впрочем, распоряжался он только Римом. Оба в свитерах, они относили огромные папки с документами на подпись Марии, вводившей услуги в стационарном режиме. Мария сперва злобно смотрела на того, кто чуть не лишил её будущего, но со временем стала обращать внимание на другие вещи. Иногда она даже проводила небольшие лекции — без успеха Мистера А, но с должным вниманием, свойственным главе организации.

Столкновение помогло развести всех по своим углам. Как первый удар в бильярде, от которого шары закатываются в лузы, жизнь друзей, прошлых и настоящих, улучшилась. Альберту и Риму, конечно, досталось. Но Риму определённо стало лучше. А Альберт получил возможность холить свою необычную любовь. А что может быть важнее этого?

Придя к выводу, что всё сложилось как нельзя лучше, Мистер А поднялся из кресла в своём кабинете и отправился встречать дочь из школы. За его спиной оставалась тишина кабинета, а в голове царило спокойствие и умиротворение. И все довольны.

— Невозможно сделать всё, что запланировал. Всегда приходится чем-то жертвовать. Пишешь список дел с обеих сторон листа и складываешь пополам. Углы не сходятся, буквы топорщатся, просятся наружу. Да, мне плевать на предупреждение о потере слуха, я не могу любить наполовину. Как музыку, так и тебя.

Альберт отложил книгу Мистера А в сторону и обнял одной рукой дочку. Две качающиеся в такт волнам головы забирали волосами красный свет заката. Ладони прижаты к песку, лица мнутся от улыбок. Волны не докатываются до их ног, но папа с дочкой готовы их ловить. Они держат нос по ветру. А если держать нос по ветру, можно учуять запах подгорающего маминого шашлыка, обернуться и подойти помочь.

Так Альберт и поступил. Подошёл, перевернул шампуры, наклонился к голове жены и поцеловал в волосы.

— Ничего, что горит. Главное, что мы семья и мы вместе. Посмотри на ту девчонку. Она твоя дочь.

Та девчонка в больших, окутывающих её голову наушниках выковыривала песок из пальцев ног. Даже отсюда, с расстояния десятка метров, видно мурашки, обсыпавшие её кожу. Это нежные песни Faun. А когда они разведут костёр на берегу и будут скакать через него — это будут яркие, свистящие, пронизывающие песни Faun. «Но нельзя же постоянно слушать одну только группу!» — скажете Вы. А я отвечу: «Когда вы семья, всё в мире становится песнями Faun».

Конец