Четыре мира

Глава 1. Шов, пахнущий солью

Кэсс сложил правое крыло трижды.

Первый раз Сиври решила, что сорока-дом гонит дождь с перьев. Ночью лило так, что верхние мостки пришлось закрыть, а к утру в водостоках застряли листья, два чужих башмака и ложка. Ложку Кэсс наверняка вытащил сам: она была медная и блестела даже в сером свете.

На второй раз Сиври услышала свист в трубе над кухней.

Она сидела на краю крыла, пристёгнутая ремнём к спинному тросу, и заправляла новую ветровую нить в узкий шов. Нить не шла. Восковая игла упиралась во что-то мягкое внутри, а ветер то прижимал куртку к спине, то норовил залезть за воротник.

— Кэсс, — сказала Сиври. — Не дёргайся.

Сорока не дёрнулась. От этого стало хуже.

Обычно Кэсс отвечал на её голос мелочами: приподнимал перьевую пластину, щёлкал ставней, прогонял тёплый воздух по трубе. Сейчас правое крыло медленно прижалось к боку. Там, где оно сходилось со стеной, белый шов потемнел.

Сиври вынула изо рта три гвоздя, сунула их в поясной карман и подползла ближе.

Белая нить была мокрой.

Она потрогала её напалечником, потом сняла напалечник и коснулась пальцем. Вода оказалась холодной, хотя ночь была тёплой. Сиври машинально лизнула кожу и тут же вытерла рот рукавом.

Соль.

За нижними гнёздами лежало каменистое поле. За полем — ещё два дня пешком до старого соляного озера, мелкого и серого. В Город Гнёзд вода оттуда не попадала даже во время ливней.

— Хорошо, — сказала Сиври, потому что иногда, если назвать беду обычным словом, руки перестают дрожать. — Очень хорошо.

Кэсс хрипло повёл трубами. На кухне что-то упало.

Сиври закрепила ремень короче и достала стетоскоп. Он был старше её самой: медная чашечка с трещиной на ободе, резиновая трубка, два костяных наконечника. Морри собиралась выбросить его после прошлого Подъёма, но так и не выбросила. Морри много чего собиралась сделать, если бы в сутках было больше времени и меньше чужих глупостей.

Сиври приложила чашечку к шву.

Внутри дома шумела вода.

Не капала. Не бежала по трубе. Шла ровной стеной, тяжело и быстро, будто за тонкой перегородкой кто-то передвигал целое озеро.

Кэсс снова сложил крыло.

Мосток под ногами ответил коротким толчком. На соседней крыше подняли голову две женщины, чистившие водосток. Одна уронила щётку; та полетела вниз, ударилась о перо молодого стрижа-дома и застряла в нём, как длинная грязная шпилька.

— Сиври! — крикнула женщина. — У вас что?

— Шов.

— Я вижу, что шов. Что с ним?

Сиври посмотрела на мокрую нить.

— Не знаю.

Говорить «не знаю» она не любила. Оно не помогало ни дому, ни мастеру. Но выдумывать объяснение было ещё хуже.

Снизу звякнул карабин. На мосток выбралась Морри — низкая, широкоплечая, в рабочей куртке без единого пера. Волосы она заплела в две тугие косы и закрепила медными скобами. На поясе у неё висел ящик с инструментами, который она не доверяла никому уже двадцать лет.

— У тебя выходной, — сказала Морри вместо приветствия.

— У Кэсс нет.

Морри посмотрела на сложенное крыло. Потом на белую нить. Потом подняла руку, и Сиври подала ей свободный конец страховочного троса.

— Не лезь на мокрый шов одна.

— Я уже здесь.

— Это я вижу. Спускайся на два шага.

Сиври спустилась на один. Морри ничего не сказала. Только перестегнула второй карабин Сиври к своему тросу так быстро, будто они делали это каждый день.

— Дай.

Сиври передала стетоскоп.

Морри слушала долго. Ветер трепал ей косу. Снизу, в кухонном окне, мелькнуло круглое стекло банки — Кэсс опять что-то переставлял. Потом Морри отняла стетоскоп и вытерла об куртку медную чашечку.

— Воду слышу.

— Я тоже.

— Это плохо.

— Спасибо.

— Я не для тебя сказала.

Сиври промолчала. Морри полезла в ящик, вынула тонкое зеркало на длинной ручке и осторожно ввела его под перьевую пластину. Зеркало упёрлось. Она попробовала с другого края. Снова упёрлось.

— Костяк цел?

— До утра был.

— До утра ты спала.

— Я спала дома.

— Вот именно.

Сиври могла бы напомнить, что Кэсс и есть её дом. Вместо этого она прижала ладонь к перу. Под ним прошла дрожь — не от ветра, глубже. Дом не пытался взлететь. Он пытался встать.

На верхнем мостке показались Тив и Омма. Тив держал сестру за запястье, хотя Омма явно не собиралась бежать. На обоих были школьные куртки с короткими рукавами и слишком чистые для такого утра ботинки.

— Мы услышали, — сказал Тив.

— Что вы услышали?

— Кэсс кашляет.

— Это трубы.

Омма наклонила голову, прислушиваясь.

— Нет. У трубы другой звук. Тут вода.

Морри бросила на неё быстрый взгляд.

— Домой.

— Наш дом тоже складывает крыло, — сказала Омма.

Тив сильнее сжал её руку.

— Не складывает, — сказал он. — Он сушится.

Омма посмотрела на их маленькую ласточку-дом через просвет между крышами. Та стояла на трёх тонких лапах ниже по склону. Одно крыло у неё действительно было расправлено, но не для сушки: перья на нём торчали слишком ровно.

Сиври почувствовала, как что-то неприятное холодит затылок.

— Тив, отведи Омму к себе. И не выходите на мостки.

— Почему?

— Потому что я сказала.

— Ты не сказала почему.

— Сейчас я занята. Домой.

Он хотел спорить. Было видно по тому, как у него дёрнулся рот. Но Кэсс вдруг толкнул плечом стену, и из кухни посыпались на мосток вилки, две кружки и жестяная коробка с сухими листьями. Дети отскочили. Тив потянул Омму к лестнице.

— Не бегите, — крикнула им вслед Морри.

Они не побежали. Омма обернулась один раз и прижала ладонь к перилам. Кэсс ответил ей слабым щелчком ставни.

— Все дома? — спросила Сиври.

Морри смотрела вниз, на ласточку.

— Пока не знаю.

— Что у Сарны?

Морри подняла на неё глаза.

— С утра вызвали к павлину Сарны. Он рвёт крепления. На среднем мосту стриж сорвал водосток и попытался прыгнуть. А потом твой Кэсс стащил у меня на кухне ложку и бросил её в мастерскую.

— Он всегда таскает ложки.

— У него хороший вкус. Серебряная.

— У него нет вкуса. У него есть клюв.

— Не спорь с сорокой. Сначала дом.

В белом шве щёлкнуло.

Обе одновременно посмотрели туда. Вода перестала сочиться. Шов расползся на ширину ладони, и из него вышел воздух — тяжёлый, мокрый, с солью и запахом рыбы. Он ударил в лицо так, что Сиври зажмурилась.

Кэсс взмахнул крылом.

Морри схватила её за пояс. Мосток качнулся, деревянные планки заскрипели. Внизу закричали люди. Сиври не успела ничего увидеть: перья закрыли небо, потом снова расправились. Когда она открыла глаза, в разрыве шва была рука.

Не лапа, не крыло, не ветка.

Человеческая рука. Узкая, бледная от воды, с медным кольцом на большом пальце.

Пальцы нащупали край шва и сорвались.

— Держи! — сказала Морри.

Сиври сунула руку под перьевую пластину. Вода ударила по локоть, хотя щель была не больше ладони. Она ухватила чужое запястье. Кожа оказалась ледяной и скользкой. С другой стороны кто-то дёрнулся так резко, что Сиври чуть не потеряла ремень.

— Тяни не вверх, — выдохнула Морри. — На себя. Кэсс, тихо. Тихо, я сказала.

Последнее было бесполезно, но Кэсс хотя бы не взмахнул снова.

Вторую руку подал кто-то изнутри. Потом показалась мокрая голова, тёмные волосы, прилипшие к щекам. Женщина вывалилась из шва боком, как из слишком узкого окна, ударилась плечом о крышу и сразу попыталась подняться.

— Не вставай, — сказала Сиври.

Женщина её не услышала или решила не слушать. Она встала на четвереньки, закашлялась и посмотрела не на Сиври, не на Морри, не на дрожащий дом.

Она посмотрела на ветер.

— Где звук? — спросила она.

— Какой?

— Любой ровный. У вас вода без хода.

Морри медленно положила ладонь на ящик с инструментами.

— Кто ты?

Женщина сглотнула солёную воду. На её запястье болтался браслет с маленькими костяными клавишами. Она дотронулась до них двумя пальцами и прислушалась, будто браслет должен был ответить.

— Маэ, — сказала она. — А вы кто?

Снизу, далеко за крышами, один дом сложил крыло.

Потом второй.

Кэсс дёрнулся всем костяком, и белый шов на его боку раскрылся ещё на палец.

Изнутри плеснула вода.

Глава 2. Вода без хода

Сиври проснулась от того, что в кухне кто-то очень осторожно бил ложкой по стене.

Три удара. Пауза. Ещё три.

Кэсс ответил трубой — низко, с хрипом. Потом где-то над головой перекатился тяжёлый плеск.

Сиври села в кровати, не сразу вспомнив, почему её ремень пристёгнут к раме. Ремень был нужен Кэсс во время сильного ветра. Вчера ветра почти не было. Вчера из его шва вышла женщина с мокрыми волосами и медными клавишами на запястье.

Она нащупала сапоги, не надевая носков, и пошла на кухню.

Кэсс держал её комнату тёплой, но дальше по коридору воздух стал холоднее. На стенах выступили тёмные капли. Одна упала Сиври на плечо. Она машинально поймала вторую ладонью и понюхала.

Соль.

На кухне горела одна маленькая лампа. Маэ сидела на полу у дальней стены, закутавшись в старое одеяло Морри. Перед ней стояли три чашки, кастрюля, подвесной чайник и ложка. Женщина ударяла ложкой по деревянной панели, слушала ответ и хмурилась.

Каждый раз, когда она попадала в ровный счёт, вода под потолком чуть сдвигалась к трубе над очагом. Потом снова останавливалась.

— Ты что делаешь? — спросила Сиври.

Маэ не вздрогнула. Видимо, не спала.

— Ищу ход.

— У воды есть труба.

— У вашей — может быть.

Она стукнула ещё раз. Чайник качнулся на цепи. Сиври поймала его, прежде чем тот стукнул по кастрюле.

— Здесь нельзя бить по дому до рассвета.

— Почему?

— Потому что жильцы спят.

Маэ посмотрела на неё так, будто Сиври сказала, что в её городе люди спят на дне колодцев.

— У вас вода в стенах.

— У меня вода в стенах.

— Тогда они всё равно не спят.

Сиври хотела ответить, что Кэсс не «они», но за стеной тихо щёлкнула ставня. Дом тоже не спал.

На столе стояла миска с ветролистом. Сиври взяла один сухой ломтик и протянула Маэ.

— Ешь.

— Это что?

— Хлеб.

Маэ откусила, прожевала, потом медленно кивнула.

— Солёный.

— У нас вчера была вода.

— Я заметила.

Это прозвучало без насмешки. От этого Сиври стало легче.

Маэ взяла второй ломтик и стала разламывать его на маленькие куски. На запястье у неё болтался браслет. Костяные клавиши были разной длины; некоторые потемнели от воды.

— Ты всегда так ешь? — спросила Сиври.

— Когда нужно считать.

— Что считать?

Маэ прижала кусочек хлеба к столу, будто проверяла, не дрожит ли дерево.

— Сколько воды пришло. Сколько ещё ищет путь. Где она ударит, если не найдёт.

— Она не ударит. Здесь шов.

— Я видела шов. Он слишком узкий.

Сиври не сразу ответила. В кухне снова плеснуло. Вода стояла над очагом, вдавливаясь в потолочные доски ровным блестящим пузырём. Там было не больше двух вёдер. Вполне достаточно, чтобы испортить трубу, размочить перо и разогнать Кэсс в дурное настроение. Не достаточно, чтобы так смотреть на неё ночью.

— В твоём городе она ходит сама? — спросила Сиври.

— Нет. Мы ведём её.

— Руками?

Маэ подняла браслет.

— Счётом. Мостами. Башнями. Если ход есть, вода идёт. Если его нет…

Она не договорила.

Кэсс кашлянул трубами. Маэ посмотрела вверх.

— У вас она не знает, куда идти.

— У нас она знает, что вниз.

— Вниз у вас где?

Сиври указала на пол.

Маэ помолчала. Потом осторожно поставила чашку на доски.

— Хорошо. Тогда почему она наверху?

На этот вопрос у Сиври ответа не было.

Утром Морри пришла без стука. Она вошла через кухонную дверь, отряхнула с куртки воду и сразу проверила потолок. В руках у неё был свёрток с горячими корнями, ложка и длинный мешок с инструментами.

— Сколько спали?

— Она — нисколько, — сказала Сиври.

— Я не про неё.

Сиври посмотрела на Маэ.

— Часа два.

— Значит, плохо.

Морри поставила свёрток на стол. Маэ понюхала его с осторожностью.

— Еда, — сказала Морри. — Не для счёта.

— Я не…

— Ешь.

Маэ взяла корень. Морри уже смотрела на стену.

— Шов держится?

— Пока, — сказала Сиври.

— «Пока» — это сколько?

— До того, как Кэсс снова поднимет крыло.

Морри кивнула. Она не стала говорить, что это мало. Вместо этого достала из мешка трубку-слухач и подала Сиври второй конец.

Они слушали молча.

Вода шла внутри стены. В ней иногда возникал ровный стук — три коротких, один длинный. Маэ перестала жевать.

— Это не ваша труба, — сказала она.

— Мы знаем.

— Нет. Я про ритм. Он не случайный.

Сиври приложила трубку плотнее. Три коротких. Один длинный. Потом тишина, от которой под пальцами стала холодной медь.

— Чей?

— Не мой. В Лоуме так не считают. Так…

Она осеклась и посмотрела на дверь.

На пороге стоял Таль.

Сиври видела его вчера на верхнем мостке, когда он поднимался к мастерской с мокрой сумкой через плечо. Тогда она не успела подумать о нём: Маэ лежала на крыше, Кэсс дрожал, а Морри кричала, чтобы все ушли с мостков. Сейчас Таль выглядел не как человек, вокруг которого собираются слухи. Он был просто мокрый, невыспавшийся и слишком худой для своей длинной куртки.

Руки он не прятал.

Они были чёрными до запястий, матовыми, будто их давно покрыли густой тушью и забыли смыть. На пальцах белели тонкие трещины.

— Ты поздно, — сказала Морри.

— Мост закрыли.

— Лестницы тоже закрыли?

— Там сидела чужая кошка.

Морри посмотрела на него. Таль посмотрел на Морри. Маэ перестала жевать.

— Кошку ты пережил? — спросила Морри.

— Не уверен.

Сиври едва не улыбнулась. Таль заметил Маэ и воду на потолке. Улыбка исчезла у него раньше, чем появилась у неё.

— Это откуда?

— Из шва, — сказала Сиври.

— Я вижу.

Он не подошёл ближе. Сначала снял сумку, поставил её у двери и вытер сапоги о тряпку. Потом снял куртку. Под ней была тонкая серая рубаха, промокшая на плече.

— Таль, это Маэ. Маэ, Таль.

Маэ кивнула.

— Он мастер?

— Он разбирает, — сказала Морри.

Таль посмотрел на неё.

— Когда нужно.

— Здесь ничего не нужно разбирать, — быстро сказала Сиври.

— Я не сказал, что нужно.

Он поднялся на кухонный стол, не спросив разрешения. Кэсс тихо стукнул ставней. Сиври напряглась, но дом не стал сбрасывать Таля. Тот наклонился к мокрому шву у потолка и поднёс ладонь, не касаясь.

Вода за доской тут же отступила на ладонь.

Маэ вскочила.

— Что ты сделал?

— Ничего.

— Она ушла.

— Нет. Она обошла.

Таль достал из сумки маленький нож с тупым концом и тонкую плоскую пластину. Сиври знала такой инструмент. Им отделяли мёртвый слой от живого, чтобы не тащить гниль дальше по костяку. Морри всё ещё держала слухач, но не остановила его.

— Ты нашёл что-то? — спросила Сиври.

— Слой под нитью. Старый. Не Кэсс.

— Как это — не Кэсс?

— Так.

Он говорил спокойно, но слишком коротко. Сиври забралась на стол с другой стороны и заглянула в щель. Под белой нитью лежала тёмная полоса, тонкая как ноготь. Она не была ни деревом, ни известью, ни пером. На ней поблёскивали мелкие чешуйки соли.

— Это у тебя было вчера? — спросила она Морри.

— Нет.

— У меня тоже нет.

— Я не спрашивал, у кого было, — сказал Таль.

Сиври повернулась к нему.

— А надо было?

Он посмотрел на неё. Не холодно, не виновато. Просто устало.

— Надо понять, где кончается оно.

Маэ подняла браслет.

— Если вы это вынете, вода пойдёт сюда.

— Если не вынем, она найдёт другой шов, — сказал Таль.

— И что ты предлагаешь?

— Не знаю ещё.

Это прозвучало так непривычно от человека с чёрными руками, что Сиври на секунду забыла злиться.

Маэ подошла к столу. Она не боялась Таля, но держалась от его пальцев на расстоянии.

— Я могу дать ей ход, — сказала она. — Маленький. До трубы.

— Труба ведёт наружу, — сказала Сиври.

— Хорошо.

— Там мосток. Люди.

— Тогда не маленький.

Морри поставила слухач на стол.

— На кухне есть старая сливная труба. Она выходит под левое крыло. Давно забита, но до мостка не достанет.

Сиври уставилась на неё.

— Она треснута.

— Поэтому я её и помню.

— Через неё вода уйдёт в огороды.

— Там сейчас никого нет.

Таль слез со стола.

— Покажите.

Морри уже шла к кладовой. Маэ осталась рядом с Сиври. Вода под потолком толкнула доску трижды, помедлила и ударила ещё раз; Маэ сразу подняла голову.

— Он опасный? — спросила Маэ тихо.

Сиври не ответила сразу.

— Если он трогает мёртвое, оно быстрее рассыпается. Живое я при нём не видела.

Маэ провела пальцем по одной из костяных клавиш.

— Этого мало, чтобы спать рядом с ним.

Сиври посмотрела на Таля. Тот стоял у кладовой, слушал Морри и держал руки так, чтобы ни до чего не дотронуться.

— Я тоже не знаю, как он работает, — сказала она. — Пока этого хватит.

Маэ переставила свою чашку подальше от края стола. Когда Таль вернулся с Морри, она не отшатнулась, но и не дала ему пройти к мокрому шву первой.

— Давай найдём ей ход, — сказала она.

Глава 3. Крылья над рынком

К полудню вода ушла из кухни Кэсс в старую сливную трубу, но дом всё равно держал правое крыло прижатым.

Труба выводила поток под нижние перья, на огороды. Маэ сидела на полу кладовой и отбивала ложкой счёт по медному ободу ведра, пока Морри снаружи слушала, не размыло ли землю. Сиври дважды спускалась проверить сток и оба раза возвращалась мокрая по колено. На третий Морри отобрала у неё лестницу.

— За нитью сходишь, — сказала она. — На рынок. Белую, двойную. И не бери ту, что на западном прилавке: у неё сердцевина из сухого шовника.

— Ты сама говорила, что Кэсс не трогать.

— Нить нужна не Кэсс. Тебе нужна работа, пока ты не начнёшь слушать стены вместо людей.

Маэ подняла голову от ведра.

— Я пойду.

— Нет, — сказала Сиври.

— Почему?

— Потому что ты не знаешь мостков.

— Я не знаю, куда идти. Мостки я вижу.

— В этом и проблема.

Маэ поставила ложку. Вода в ведре сделала маленький круг и успокоилась.

— У нас дети ходят по мостам в шесть лет.

— У вас вода слушает звук.

— Это не мешает ногам.

Сиври посмотрела на её мокрые штаны, на браслет с костяными клавишами, на босые ступни. Маэ так и не нашла своих сапог: один остался по ту сторону шва, второй Кэсс утром вытащил из-под шкафа и спрятал в вентиляцию.

— Ты пойдёшь со мной, — сказала Сиври. — И будешь смотреть, куда ставишь ногу.

— Я и так смотрю.

— Нет. Ты смотришь, куда хочет идти вода.

Маэ подумала и кивнула.

Утренний дождь закончился, но Город Гнёзд ещё блестел целиком: мокрые перья, лужи на спинах домов, тросы, по которым медленно стекали капли. Между верхними гнёздами висел запах извести и горячего теста. Сиври выдала Маэ короткую куртку Морри, слишком широкую в плечах, и пояс с одним карабином.

— Зачем он? — спросила Маэ.

— Чтобы не падать.

— Я не собираюсь.

— Все так говорят до первого раза.

Маэ не ответила. На середине первого мостка она остановилась и положила ладонь на перила.

— Он дрожит.

— Это ветер.

— Нет. Ветер выше. Здесь снизу идёт счёт.

Сиври прислушалась. Под ладонью отдавался ровный глухой стук, с задержкой после третьего толчка. Тот же, что был в воде у Кэсс.

— Ты знаешь его?

— Нет. Но он не ваш.

Сиври посмотрела вниз. Нижние мостки уже были полны людей. Кто-то тащил мешки с пером, кто-то вёл ребёнка за руку, кто-то стоял у стены своего дома и гладил её ладонью, будто проверял жар. На дальнем склоне два маленьких дома-стрижа одновременно расправили крылья.

— Не задерживайся, — сказала Сиври. — Здесь не любят, когда перекрывают дорогу.

— У нас тоже.

— Тогда почему стоишь?

Маэ убрала руку с перил.

Рынок располагался на трёх широких спинах старых домов. Один был похож на утку, второй — на тяжёлого серого гуся, третий давно потерял клюв и носил вместо него деревянный навес. Между ними натянули паруса от солнца, хотя солнце в этот день показывалось урывками.

У прилавков продавали ветровую нить, сушёные перья, черепицу, корни, чай, карабины, мазь для стёртых лап и детские страховочные ремни. На одном столе лежали целые горы блестящих мелочей: ложки, ключи, медные пуговицы, цепочки, кусочки зеркала.

Маэ остановилась.

— Это Кэсс принёс?

— Нет. Это людям некуда девать то, что принесли их дома.

— Они продают обратно?

— Иногда. Иногда покупают подарок и ждут, пока дом украдёт его у соседа.

Маэ посмотрела на кучу ложек так серьёзно, что Сиври пришлось отвернуться, чтобы не улыбнуться.

У палатки с нитью стояла Сарна Хо. Её павлин-дом был виден выше рынка: длинный хвост из тёмных витражей спускался по склону, почти касаясь мостков. На Сарне была светлая куртка, слишком длинная для работы, и перьевые накладки цвета старого вина. Она держала в руках тяжёлую стальную скобу.

— Двойную, — говорила продавцу Сарна. — С хорошим зубом.

— Такой зуб дом вырвет вместе с балкой, — ответил продавец.

— Значит, поставьте балку лучше.

Сиври замедлила шаг. Маэ тихо спросила:

— Она собирается чинить дом?

— Она собирается не дать ему улететь.

Сарна услышала. Она повернулась, сначала посмотрела на Сиври, потом на Маэ. На незнакомую женщину с мокрыми волосами и чужим браслетом.

— Ты привела к себе воду? — спросила Сарна.

— Вода пришла сама.

— Удобно. Тогда не нужно отвечать, кто открыл дверь.

Сиври почувствовала, как Маэ рядом выпрямилась.

— Дверь не открывалась, — сказала она. — Она лопнула.

— Тем хуже для дома.

— Тем хуже для человека, который оказался рядом, — сказала Маэ.

Сарна задержала взгляд на её браслете.

— Ты не отсюда.

— Нет.

— Тогда не учи меня, что хуже.

Она повернулась к продавцу. Тот уже держал скобу двумя пальцами, словно она могла укусить.

— Сарна, — сказала Сиври. — Не ставь это на живой костяк.

— Ты приходила ко мне вчера?

— Нет.

— Тогда не видела, как мой дом дрожит ночью.

— Я видела, как Кэсс дрожит.

— Кэсс — сорока. Он переживёт, если захочет. Павлин не должен лететь с моими людьми на спине.

— Он и не полетит с креплением в груди.

Сарна сжала скобу. Потом, не глядя, подтянула ремень на своей сумке. На ремне висела детская ходовая рама: маленькая, с колёсами, которые не цеплялись за щели мостков.

— Ты скажешь это тому, кого я ношу через мосток по утрам? Он только начал ходить.

Сиври открыла рот, но не нашла готового ответа. Сарна не ждала его.

— Двойную, — повторила она продавцу.

Тот отвёл взгляд и положил скобу в тканевый мешок.

Маэ проводила Сарну глазами.

— Она боится.

— Да.

— И поэтому сделает дому больно?

— Иногда люди делают так.

Маэ потрогала карабин на поясе.

— У нас тоже.

Сиври взяла нужную нить у другого продавца. Тот дал ей моток и цену назвал тихо, почти шёпотом.

— Утром она была вдвое дешевле, — сказала Сиври.

— Утром дома не складывали крылья.

— Они и сейчас не улетели.

— Ты мастер, Сиври. Не говори со мной так, будто я не вижу небо.

Она заплатила. Маэ ничего не сказала, пока они не отошли к навесу без клюва.

Там продавали горячие корни в бумажных кулёчках. Сиври взяла два. Маэ сначала откусила осторожно, потом съела половину за два укуса.

— Вчера ты говорила, что считаешь еду, — заметила Сиври.

— Сегодня я голодная.

— Это заметно.

— У вас хорошая еда.

— Ты съела корень.

— Хороший корень.

Это было не смешно, но Сиври всё равно улыбнулась.

С другого конца рынка донёсся шум. Не крик — сначала скрип, потом быстрые шаги по дереву. Люди расступались, кто-то потянул детей к стенам. Над соседним мостком взлетели голуби-почтальоны.

Маленькая ласточка Тива и Оммы стояла у края нижней площадки.

Её тонкие лапы дрожали. Крылья были наполовину раскрыты. Тив висел на перилах рядом и повторял что-то слишком тихо, чтобы Сиври расслышала. Омма держала в руках школьную сумку.

— Не двигайтесь! — крикнула Сиври.

Тив поднял голову.

— Он сам!

— Я вижу!

Ласточка сделала короткий прыжок. Не вниз. Вперёд, через промежуток между двумя спинами домов. Её крылья ударили воздух, она пролетела три шага и тяжело села на край соседней крыши. Перья посыпались вниз.

Омма зажала рот обеими руками. Тив перестал дышать так заметно, что Сиври увидела это с расстояния.

Ласточка повернула голову в сторону Пустого гнезда.

Стук повторился, и мосток на этот раз чуть повело влево.

Маэ схватила Сиври за рукав.

— Это идёт не из мостка.

Сиври уже знала.

Стук шёл снизу, через старые балки, через лапы домов и мокрые тросы. Он шёл туда же, куда смотрела ласточка.

К Пустому гнезду.

Глава 4. Дом на ночном ветру

К вечеру Кэсс спрятал браслет Маэ.

Маэ оставила его на столе, когда мыла руки у маленького крана над очагом. Вода из старой сливной трубы больше не шла в кухню, но стены ещё держали сырость. Сиври сидела на табурете, распускала мокрую ветровую нить и пыталась решить, сколько двойных стежков выдержит шов до утра.

Маэ вернулась, посмотрела на стол и замерла.

— Где?

Сиври не подняла головы.

— Что?

— Браслет.

— На столе был.

— Я знаю.

— Тогда Кэсс взял.

Маэ обошла стол, заглянула под лавку, в открытую хлебницу и в пустую кастрюлю. Кэсс молчал. По трубе над очагом прошёл тёплый довольный щелчок.

— Он понимает, что это моё? — спросила Маэ.

— Понимает, что ты часто на него смотришь.

— И поэтому забрал?

— Он сорока.

Маэ остановилась у окна. За стеклом темнели спины домов, мостки и редкие фонари. На дальнем склоне павлин Сарны держал хвост опущенным. Витражи в нём не горели.

— Мне без него нельзя, — сказала Маэ.

Сиври отложила нить.

— Нельзя — это как?

Маэ провела пальцем по запястью, где остался светлый след.

— В нём мой счёт. Дежурный. Если я долго не слышу его, я начинаю считать всё подряд. Шаги, капли, дыхание. Потом путаю, что важно.

Сиври встала.

— Кэсс.

Дом не ответил.

— Кэсс, не надо.

Ставня на кухне закрылась. Потом открылась на палец. На подоконник упала ложка. За ней — медная пуговица, кусок синей ленты, чья-то серьга и наконец браслет Маэ.

Маэ поймала его обеими руками.

— Он всё это держал здесь?

— Нет. Это только сегодня.

— Почему?

— Потому что волнуется.

Маэ надела браслет. Костяные клавиши тихо стукнулись друг о друга.

— И это помогает?

— Иногда. Иногда он просто ворует ложки.

В дверь постучали один раз, не по раме, а кулаком. Сиври поморщилась. Так стучали люди, которые либо не жили на мостках, либо были слишком заняты, чтобы помнить о чужом доме.

На пороге стояла Морри с большим горшком и двумя свёртками под мышкой.

— Я принесла ужин.

— У нас есть еда.

— У вас есть ветролист и чужая вода. Ужин — это другое.

Она протиснулась внутрь, поставила горшок на очаг и кивнула Маэ.

— Сидит ровно. Хорошо.

Маэ не поняла, что на это ответить, и просто кивнула в ответ.

За Морри появились Тив и Омма. Тив держал два свёртка, Омма — маленький фонарь с закрытой заслонкой.

— Мы принесли тарелки, — сказала Омма.

— У меня есть тарелки, — сказала Сиври.

— У вас две треснутые, — ответил Тив. — И одна с клювом.

— В ней можно есть.

— В ней Кэсс складывает гвозди.

Это было правдой. Сиври забрала у них тарелки и поставила на стол.

— Ваш дом?

— Спит, — сказал Тив.

Омма посмотрела на него, но ничего не добавила.

Морри сняла крышку с горшка. По кухне пошёл запах корней, копчёной птицы и горьких листьев. Маэ снова насторожилась, потом придвинула себе тарелку.

— В Лоуме вы всегда едите так поздно? — спросила Морри.

— Когда прилив позволяет.

— А когда не позволяет?

— Тогда раньше.

Морри посмотрела на Сиври. Та пожала плечами. Маэ ела быстро, но уже не считала куски. Омма наблюдала за ней с таким вниманием, что Тив толкнул сестру локтем.

— Что? — тихо спросила Омма.

— Ничего, — сказал Тив.

— Ты толкнул.

— Потому что ты смотришь.

— Она тоже смотрит.

Маэ подняла глаза от тарелки.

— Я смотрю, как у вас держатся чашки.

Омма кивнула, удовлетворённая.

— На цепочках. Иначе падают.

— У нас чашки тяжёлые. Вода их не сдвигает.

— А дом?

— Домов у нас нет.

Тив перестал есть.

— Совсем?

— Есть дома. Они не… — Маэ подбирала слово. — Они не выбирают, кто в них живёт.

— Тогда откуда они знают, что не надо улетать?

Маэ не нашла ответа. Морри подлила ей суп, не глядя.

— Поедите — пойдёте домой, — сказала она детям.

— Мы дома, — сказал Тив.

— У себя домой.

— А если он ночью прыгнет?

Морри положила ложку.

— Тогда вы будете внутри, пристёгнутые, с едой и водой. Как мы все перед Подъёмом.

— Он никогда не прыгал ночью.

— Значит, сегодня не начнёт, — сказала Морри. — Но ремни проверьте.

Тив кивнул так быстро, будто это была команда, которую он ждал. Омма дожевала и встала вместе с ним. Перед уходом она положила ладонь на дверную раму Кэсс. Дом ответил слабым теплом.

Когда дверь закрылась, на кухне стало заметно тише.

— Ты им соврала, — сказала Маэ.

Морри вытерла руки о полотенце.

— Я сказала, что делать, если дом прыгнет.

— Ты не знаешь, прыгнет ли он.

— Нет.

— Тогда почему они ушли?

— Потому что дома им будет не страшнее, чем здесь.

Маэ посмотрела на Сиври. Та не вмешалась. В Городе Гнёзд не было хороших слов для момента, когда нужно отправить детей спать, хотя сам не знаешь, удержится ли их крыша до утра.

Снаружи скрипнул мосток. Морри подошла к окну.

— Таль, если стоишь там, заходи. Кэсс тебя уже слышит.

Дверь открылась не сразу. Таль вошёл с пустыми руками, в сухой куртке и без сумки. Он остановился у порога, будто ждал, что Кэсс передумает.

— Сток держится, — сказал он.

— Садись, — сказала Морри.

— Я не голоден.

— Это не вопрос.

Таль сел на край лавки. Маэ придвинула к нему тарелку. Он поблагодарил кивком и сначала посмотрел на суп, потом на правое крыло Кэсс, видное за окном.

— На рынке был стук, — сказала Сиври.

Таль взял ложку. На чёрных пальцах белели тонкие полосы от воды.

— Мёртвый слой в шве был старше Кэсс. Он лежал так, будто его тянули снизу. Пустое гнездо ниже всех старых ходов.

Он провёл ногтем по краю ложки и отложил её, не поев.

— Куда ведут эти ходы, я не знаю.

Морри отвернулась к очагу, чтобы снять с него горшок. Сиври видела, что она слушает.

— Завтра пойдём туда, — сказала Сиври.

— Не одни, — сказала Морри.

— Я и не собиралась одна.

— Ты собиралась взять Маэ, — сказала Морри.

— Маэ знает ритм.

— Маэ не знает, как у нас держатся мостки.

— Я учусь, — сказала Маэ.

— За день? — Морри посмотрела на неё без злости. — Хорошо. Завтра узнаешь ещё.

Таль отложил ложку.

— Я пойду.

Сиври посмотрела на него.

— Тебя никто не звал.

— У меня есть способ отделить край, не трогая то, что под ним. Если ждать, вода найдёт себе дорогу сама.

Таль вынул из внутреннего кармана тонкую жестяную пластину с отметками мастерской и положил рядом с миской.

— Завтра её у меня заберут. Я подпишу работу своим номером, и Морри увидит, где я резал.

Морри перестала разливать суп.

Сиври хотела сказать, что после дома Риэны он говорил так же. Что любой в мастерской помнит чёрную полосу на грудном шве утки-дома и то, как хозяин потом ночевал на мостке, не желая смотреть внутрь. Но она не видела того дня сама. Она видела только пустую спальню, когда пришла менять ставню через неделю.

— Если там живое, ты остановишься по моему слову.

— Остановлюсь.

Маэ положила пальцы на браслет. Тихо щёлкнули костяные клавиши.

— В Лоуме я после одного обвала никогда не пускаю воду в новый ход одна, — сказала она. — Сначала считаю чужие руки.

Морри кивнула.

— Считай три.

— Тогда завтра нас будет трое, — сказала Маэ.

Сиври не хотела соглашаться так быстро. Но Кэсс за стеной медленно расправил правое крыло, потом снова прижал его к боку. В трубе у очага вода на миг задержалась, а потом толкнула стенку одним долгим ударом.

Таль поднял голову.

— Кэсс повторил не наш стук. Он раньше этого не делал.

Маэ подошла к стене и приложила к ней ладонь. Сиври видела, как она считает пальцами, но не понимала счёта.

— Он отвечает не воде, — сказала Маэ. — Он отвечает туда.

Она расстегнула браслет и пристегнула его к скобе на трубе. Костяные клавиши легли на металл тихо, без привычного щелчка.

— До утра останется здесь, — сказала Маэ. — Если потечёт иначе, я услышу.

Кэсс щёлкнул ставней.

Снизу, от тёмных крыш, ему ответила ласточка Тива и Оммы.

Глава 5. Пустое гнездо

К Пустому гнезду не ходили короткой дорогой.

Короткая дорога шла по верхним мосткам, через спину павлина Сарны и дальше к каменной впадине у края склона. После ночи павлин стоял так неподвижно, что люди обходили его молча. На груди под витражными перьями виднелась новая стальная скоба.

Сиври повела Маэ и Таля нижним путём. Там мостки были старее, перила — ниже, а дома стояли плотнее друг к другу, будто грелись. Морри шла следом с ящиком, в котором лежали нить, слухач, складная лопата и два пустых ведра.

— Зачем ведра? — спросила Маэ.

— Чтобы не пришлось искать их, когда понадобятся, — сказала Морри.

Маэ кивнула. На это у неё не нашлось возражения.

Дорога заняла почти час. Сиври не торопилась: Маэ всё ещё ставила ноги слишком прямо, как на ровный камень. На третьем мостке она попыталась обойти мокрое перо по внешнему краю, и Сиври схватила её за воротник раньше, чем карабин натянулся.

— Здесь не обходят снаружи.

— Там сухо.

— Там пусто.

Маэ посмотрела вниз. Под мостком висела тень от Кэсс, дальше — огороды, мокрые после ночного стока. Высота была не страшной сама по себе. Страшно было то, что у неё не было конца, за который можно держаться глазами.

— У вас всё время надо смотреть вниз? — спросила она.

— Нет. Только когда не хочешь туда попасть.

Таль прошёл мимо них, не вмешиваясь. На его ремне висели два ножа и плоская коробка с серой пылью. Он держался за перила ладонью в чёрных трещинах, но дерево под пальцами не темнело.

Маэ дождалась, когда он отойдёт.

— Ты говоришь, что он трогает только мёртвое. А сама всё время смотришь на его руки.

Сиври повернулась к ней.

— Был дом Риэны.

— Он там был?

— Был.

— И дом умер?

— Дом умер до него.

— Тогда почему его обвиняют?

Сиври не ответила сразу.

Внизу на мостке женщина вытряхивала ковёр из окна. Пыль сыпалась на перья, ветер относил её к склону. Из другой двери вышел мальчик с ведром и остановился, когда увидел Маэ. Чужаков в Городе Гнёзд не было давно. Настоящих чужаков — тех, о которых не знал ни один дом.

— Потому что после него всё стало чёрным, — сказала Сиври. — Люди запомнили это.

— А что было до?

— Запах. Тёплый шов. И хозяин, который не хотел съезжать, пока дом ещё держал крышу.

Маэ обдумала это.

— У нас после тишины вода тоже бывает чёрной. Не потому что грязная. Просто свет не проходит.

— Таль не вода.

— Я не сказала, что он вода.

Сиври стиснула ремень на поясе. Она не хотела защищать Таля. Не потому что он не заслуживал защиты, а потому что не знала, чего именно защищает.

Пустое гнездо лежало выше последних домов. Здесь кончались мостки и начиналась голая каменная площадка, вытертая ветром. В центре площадки была впадина — круглая, почти ровная, с невысоким бортиком из тёмного камня. Внутри не росла трава. На дне лежали белые перья, старые, ломкие, будто их выварили в извести.

Маэ остановилась у края.

— Здесь вода была.

— Здесь всегда сухо, — сказала Морри.

— Я не про сейчас.

Сиври спустилась в чашу. Под сапогами хрустнули перья. Она знала это место с детства: сюда приходили смотреть, как дома собираются перед Подъёмом, и старшие всегда велели держаться подальше от края. Но никогда не объясняли, чего именно ждать. Сиври думала, что взрослые просто любят запрещать детям хорошие места.

Сегодня хорошим оно не казалось.

Три коротких удара прошли по камню. Один длинный ответил снизу. Маэ присела и приложила ухо к земле.

— Не стучи, — сказала Морри.

— Я не стучу.

— Тогда кто?

Маэ подняла голову. У неё побелели губы.

— Там ход.

Таль снял с ремня плоскую коробку.

— Где?

Она показала на середину чаши. Там между перьями тянулась тонкая тёмная линия. Сиври сначала приняла её за трещину. Потом увидела соль по краям.

— Не трогай, — сказала она Талю.

— Я не трогаю.

— Пока.

Он посмотрел на неё, потом на линию.

— Если это старый слой, он уже мёртв.

— А если нет?

— Тогда ты услышишь раньше меня.

Это было почти доверием. Или попыткой переложить на неё ответственность. Сиври ещё не решила.

Морри поставила ящик на камень и достала слухач. Тот был слишком коротким для трещины в земле. Сиври легла на живот, придерживая куртку ладонью, и поднесла чашечку к соли.

Сначала слышался только ветер.

Потом — вода.

Не так, как в Кэсс. Там она билась о тесный шов. Здесь она шла глубоко, широко, с ровным давлением. Между плесками повторялся тот же счёт.

Счёт повторился глубже, будто кто-то сдвинул его под камень.

Маэ сняла браслет и положила рядом с трещиной. Костяные клавиши сами едва заметно дрогнули.

— Это не наш рисунок, — сказала она. — Но он держит воду.

— Чью? — спросила Сиври.

Маэ не ответила. Морри вынула из ящика вторую чашечку слухача и протянула её ей.

— Тогда слушай дальше.

Таль насыпал серой пыли на линию. Пыль не упала в трещину. Она легла вдоль неё тонкой полосой и стала медленно темнеть.

— Что это? — спросила Маэ.

— Зола от старого костяка.

— Зачем?

— На живом не держится.

Серая полоса дошла до середины чаши и вдруг свернулась в маленькую дугу. Камень под ней треснул громче. Из щели вышел холодный воздух.

Сиври вскочила. Таль отступил на шаг, не касаясь земли. Морри схватила Маэ за локоть и потянула к бортику.

Впадина наполнилась водой не снизу вверх. Вода появилась в трещине тонкой прозрачной стеной, поднялась на ладонь, на две, на колено. Она не выливалась на камень. Стояла ровно, как стекло, и в глубине её двигались тени.

Маэ вырвалась у Морри из рук.

— Не подходи! — сказала она.

— Я и не собиралась, — ответила Морри.

— Не ты.

Сиври увидела, что Таль снова шагнул вперёд.

Он остановился у самой линии воды. Чёрные пальцы держал раскрытыми, чуть в стороне от тела. Вода перед ним дрогнула. На мгновение в ней проступило что-то светлое: не лицо, не рыба, а длинная полоса света, уходящая куда-то вверх.

— Там ещё один слой, — сказал Таль.

— Где?

— Не здесь.

— Очень полезно, — сказала Сиври.

— Сиври, — тихо сказала Маэ.

Она смотрела в воду так, будто видела знакомое место.

— Это не вход в Лоум.

— Ты уверена?

— У нас вода не стоит так. Если она стоит, значит, слушает что-то далеко. Очень далеко.

Сиври посмотрела на полоску света в глубине. Она не понимала, как вода может слушать свет. Ей не нравилось даже думать об этом.

На краю чаши хрустнуло перо.

Ласточка Тива и Оммы стояла на бортике. Дети, конечно, пришли следом. Тив держался за её шею, Омма сидела на спине, пристёгнутая школьным ремнём. Ласточка тяжело дышала, но не выглядела испуганной. Она смотрела в световую полосу.

— Я сказала вам остаться дома, — сказала Сиври.

— Он сам сюда пришёл, — ответил Тив.

— Значит, ты мог остаться.

— А если он прыгнет?

— Тогда ты должен быть не на нём.

Омма спустилась на камень. Она не спорила. Только подошла к краю так близко, что Тив схватил её за капюшон.

Морри проверила ремень на груди ласточки, потом затянула его на две дырки короче.

— После поговорим, — сказала она детям. — Сейчас оба за мной.

— Слышите? — спросила она.

Все замолчали.

Под стуком воды появилось другое. Тонкое, почти неслышное. Где-то далеко хлопало крыло.

Ласточка ответила.

Она не взлетела. Только расправила оба крыла и наклонила голову к воде.

Световая полоса в трещине стала ярче.

Маэ закрыла глаза. На её браслете сами собой щёлкнули клавиши.

— Нам придётся идти, — сказала она.

Сиври посмотрела на Кэсс, видневшегося далеко внизу. Дом стоял среди других крыш с прижатым правым крылом. Даже отсюда она видела белую линию свежего шва на боку.

— Не сегодня, — сказала Морри.

Таль кивнул.

— Сначала надо сделать проход безопасным.

— Он вообще бывает безопасным? — спросила Сиври.

Никто не ответил.

Глава 6. Мосток для чужой воды

Ночью соль забила временный слив у крыла. К утру вода в Кэсс дошла до третьей ступени лестницы.

Она была чистой. От этого хуже: мутную можно было назвать грязной, собрать ведром, вылить за огород. Эта стекала по древесине тонким слоем, не оставляла луж и всё же утяжеляла дом. Правое крыло Кэсс висело ниже обычного. Под ним соседи уже натянули страховочные верёвки.

Сиври спустилась босиком, держа сапоги в руке. На первой ступени она поскользнулась, выругалась и увидела, что у трубы всё ещё висит браслет Маэ. Его костяные клавиши были мокрыми, но не звенели.

Маэ сидела на полу кухни в той же одежде, в какой спала. Перед ней стояли три чашки, положенные вверх дном. Она стучала костяшкой пальца по столу, потом замирала, когда вода отвечала где-то в стенах.

— Ты не ложилась? — спросила Сиври.

— Ложилась. Дом повёл меня обратно.

— Дом не ведёт людей.

— Тогда я сама пришла сюда три раза и каждый раз забыла почему.

Сиври сняла браслет с трубы. Маэ сразу перестала стучать.

— Он держал воду? — спросила Сиври.

— Нет. Он говорил ей: здесь есть край. Это разные вещи.

Из сеней пришёл Морри. На плече у неё висел ремень с молотком, в руках — свёрток тряпок. Она поставила свёрток на сухой стул и посмотрела на лестницу.

— Низ закрыли. До обеда никто не идёт по внутренним мосткам.

— А люди Кэсс? — спросила Сиври.

— У Сафты. С кошкой, двумя одеялами и чайником. Кошка недовольна больше всех.

Маэ поднялась.

— Что будем делать?

Морри глянула на Сиври, не на неё.

— Ты скажи. Дом твой.

Сиври хотела сказать: вынем старый слой, найдём пустоту, зашьём. Это был бы её обычный порядок. Но старый слой тянул воду из места, которого они не знали. Зашить его сейчас означало оставить воду внутри Кэсс — в крыле, в костях, под комнатами.

— Выведем её наружу, — сказала она. — Временным ходом. Не через жилой шов.

— Куда? — спросила Морри.

Сиври посмотрела в окно. Ниже дома начинался старый грузовой мосток. По нему когда-то таскали тяжёлые гнездовые кости, пока город не научился выращивать их легче. Под мостком было пустое пространство до склона. Если вода уйдёт туда, она найдёт огороды. Если оставить ей только одну трубу — сорвёт дом набок.

— К старому мостку, — сказала она. — На семь рук шириной от Кэсс. Потом вниз, вдоль склона. До чаши Пустого гнезда не дотянем, но она увидит направление.

— «Она»? — Маэ приподняла бровь.

— Вода.

— Хорошо. Тогда ей нужен не только ход.

Морри уже разворачивала тряпки. Внутри лежали медные кольца, плоские скобы и четыре короткие доски с насечками.

— На мостке будут Лесси, Нард и Куо, — сказала она. — Лесси знает крепления. Нард будет ругаться. Куо принесёт больше досок, чем требуется.

— Почему? — спросила Маэ.

— Потому что он Куо.

Это, похоже, Маэ устроило. Она надела браслет, затянула ремень на рукаве и пошла к двери.

Таль ждал снаружи. На нём была рабочая безрукавка, поверх неё — короткий фартук из серой плотной ткани. На груди висела жестяная пластина с номером; он приколол её так, чтобы её было видно с мостка. В одной руке он держал коробку с золой, в другой — узкий резец в матерчатом чехле.

— Морри сказала, ты всё равно придёшь, — сказала Сиври.

— Я и пришёл, потому что она сказала.

Морри бросила ему пару перчаток.

— Будешь работать у всех на виду.

— Так и планировал.

Таль поймал перчатки, но не надел. Чёрная корка по-прежнему закрывала руки до запястий; за ночь белые трещины на ней стали длиннее, а у манжет осела сухая тёмная пыль.

— Это от воды? — спросила она тихо.

— Вода тянет мёртвый край по шву. Он расползается к крылу.

— И ты всё равно полезешь туда?

— Если я не отделю его сейчас, он дойдёт до живого костяка.

Он не смотрел на неё. Проверял чехол резца, словно речь шла о тупом гвозде. Это почему-то раздражало сильнее, чем его молчание накануне.

— Если я скажу остановиться, остановишься.

— Да.

— Не после того, как закончишь.

Таль поднял на неё глаза.

— Сразу.

Мосток под Кэсс уже был заполнен людьми. Лесси — высокая, с коротко подстриженными перьями на висках — стояла на коленях и проверяла натяжение троса. Нард сидел прямо на перилах, хотя Морри трижды велела ему слезть; он стучал по доске пяткой и бранился, когда звук выходил глухим. Куо действительно приволок столько досок, что половина лежала грудой у соседнего дома.

— Я сказал пять, — заметил Нард.

— Я принёс девять, — сказал Куо.

Морри махнула рукой.

— Пятую сюда. Остальные не трогать, пока Нард не придумает, зачем они ему нужны.

Нард спрыгнул с перил.

— Уже придумал. Чтобы Куо не ходил за ними второй раз.

Сиври поймала себя на том, что улыбается. Улыбка исчезла, когда Кэсс вздрогнул всем корпусом.

Вода пошла по стене кухни быстрее. Не всплеском — ровной полосой. Маэ вскинула руку.

— Не в трубу. Она идёт в правое крыло.

— Потому что мосток пока пустой, — сказала Сиври. — Ей легче туда.

— У нас «легче» не всегда значит «туда», — сказала Маэ. — Дайте мне место у края.

Лесси сдвинулась, не спрашивая зачем. Маэ встала на колени у самой рамы, сняла браслет и закрепила его на нижней доске. Потом положила ладони на дерево. Не ударила. Просто ждала.

Сиври смотрела на её пальцы. Маэ сначала дышала быстро, потом замедлилась. Вода в стене Кэсс отвечала задержками: толчок, тишина, толчок. На третьем Маэ коротко хлопнула ладонью по доске.

Мосток отозвался гулом.

— Не так, — сказала она.

— Что не так? — спросил Нард.

— Вы все держите его жёстко. Ритм здесь обрывается. Вода не пойдёт в обрыв.

— Это мосток, — сказал Нард. — Его и держат жёстко.

Маэ повернулась к нему.

— Тогда дайте ей рядом непрерывный счёт, а не тупик.

Нард посмотрел на Морри. Морри — на Сиври.

Сиври присела рядом с нижней доской. Насечки на ней шли поперёк волокон: обычная грузовая рама, рассчитанная на вес, а не на движение воды. Она вынула шило и провела им между двумя скобами.

— Если ослабить среднюю связь, край будет ходить, — сказала она. — Не сломается, если Лесси перенесёт трос выше.

Лесси уже ползла по мокрым доскам, перенося трос выше. Карабин звякнул о скобу. Куо молча подал ей запасной трос. Нард перестал ругаться и взялся за лебёдку.

Таль стоял у раскрытого шва Кэсс. Сиври слышала, как вода поднимается внутри: не плескалась, а будто медленно вытаскивала из дома воздух.

— Сейчас, — сказал он.

— Нет. Лесси ещё не закрепила.

— Слой тянется к крылу.

— Я вижу.

— Тогда дай мне край.

Сиври сунула руку в шов. Дерево было холодным, но живым. Внутри под пальцами шла чужая гладкая полоса — мёртвая, сухая, хотя вокруг стояла вода. Она нашла место, где она касалась старой ветровой нити, и надавила ногтем. Кэсс дёрнулся. Не от боли — от испуга. Сиври положила другую ладонь на внутреннее ребро и тихо постучала знакомый домашний рисунок: два лёгких, пауза, один.

Кэсс не ответил. Но перестал тянуть крыло.

— Есть, — сказала Сиври.

Таль снял чехол с резца. Его чёрные пальцы не коснулись живого дерева. Он держал инструмент за длинную светлую рукоять и ждал, пока Сиври не кивнула.

Резец вошёл в сухую полосу без звука.

Сначала ничего не произошло.

Потом вода рванулась.

Она вылетела из шва на мосток узкой прозрачной лентой. Маэ дала три коротких удара, паузу и один длинный. Нард сразу отпустил лебёдку в тот же такт. Лента дрогнула, развернулась к краю и побежала по ослабленной средней связи. Доска качнулась под ней, как язык.

Нард выругался так громко, что Тив, стоявший на безопасной площадке с Оммой, присел за перила. Морри повернулась к ним, но не стала кричать. Только подняла ладонь: сидите.

Вода дошла до конца доски и остановилась.

Маэ побледнела.

— Ей нужен следующий ответ.

— Какой? — Нард держал лебёдку обеими руками.

— Не знаю. Следующий счёт пока не ловит склон.

— Вода не выбирает, что ей нравится, — сказал он.

— Эта выбирает.

Сиври увидела, что случилось: край мостка выпускал поток прямо над огородами. За ними стояли дома, и вода чувствовала знакомый костяк — Кэсс, другие жилые стены. Она хотела вернуться туда, где были швы.

— Не вниз, — сказала Сиври. — Вбок. К Пустому гнезду.

— Там камень, — сказал Нард.

— Там она уже стучала.

Морри не спросила, откуда Сиври это знает. Схватила две лишние доски Куо и швырнула одну Нарду.

— Делаем боковую раму.

— За сколько?

— Пока дом не накренился.

Нард посмотрел на правое крыло Кэсс. Оно уже почти касалось крыши соседнего дома.

— Понятно.

Работа перестала быть разговором. Лесси переставляла тросы. Куо резал верёвку зубами, потому что руки были заняты. Морри забивала скобы в мокрое дерево. Маэ держала ритм ладонью и плечом; через несколько минут пальцы у неё начали дрожать. Таль не вынимал резец, но не двигал его дальше без знака Сиври.

Сиври шла вдоль боковой рамы на коленях. Под ней разверзался склон. Вода тянулась за мостком тонкой блестящей полосой и каждый раз пыталась свернуть обратно к дому. Сиври вшивала в доски ветровую нить: один конец в старую скобу Кэсс, второй — в новую раму. Не чтобы удержать воду. Чтобы она могла почувствовать границу, которую для неё строили.

Нить кончилась у последней доски.

— Ещё есть? — крикнула Морри.

Сиври открыла сумку. Там лежали две короткие мотки для оконных ставней. Слишком тонкие. Если пустить их сейчас, потом в Кэсс нечем будет укрепить крыло.

Маэ увидела её руку над сумкой.

— Бери, — сказала она.

— Это для дома.

— Дом здесь.

Сиври ненавидела, когда Маэ говорила так, будто всё просто. Но она вынула оба мотка.

Последний узел Сиври затянула зубами. Вода тут же прошла по нити, не как поток — как холодный вес по пальцам. Маэ повторила счёт. Нард отпустил лебёдку на один зубец в паузу. Лесси натянула верхний трос на длинном ударе.

Рама качнулась.

Кэсс резко расправил крыло.

Вода ушла вбок, к каменной впадине.

Она не исчезла. Сиври видела, как за краем мостка прозрачная полоса скользит по склону, оставляя на траве белую соляную жилку. Но Кэсс снова поднялся. Его правое крыло дрожало, на деревянных перьях остались мокрые тёмные полосы.

Маэ села прямо на доски. Её браслет лежал у неё на коленях. Одна костяная клавиша треснула пополам.

— Он не сломался, — сказала она, поймав взгляд Сиври. — Просто теперь будет звучать иначе.

Нард тяжело выдохнул.

— Мосток тоже.

Лесси спустилась с троса и пощупала ослабленную среднюю связь.

— До вечера выдержит. Потом разберём и поставим нормальный.

— Нормальный не пойдёт, — сказала Маэ. — Вода вернётся.

Лесси посмотрела на неё так, словно впервые увидела не чужачку с мокрыми волосами, а человека, который помог ей не сорваться со стены.

— Тогда поставим другой.

Таль вынул резец из шва и сразу отступил. На лезвии не было ни воды, ни древесной пыли — только тонкая чёрная плёнка. Он обернул инструмент тканью, запечатал коробку и протянул жестяную пластину Морри.

— Запиши: мёртвый край срезан на ладонь. Дальше не работал.

Морри взяла пластину.

— Утром придёшь в мастерскую.

— Чтобы отдать ящик?

— Чтобы показать, где оставил срез. Я не люблю, когда мне приходится искать работу по чужим рукам.

Таль кивнул. По его лицу нельзя было понять, обрадовало это его или нет.

Сиври села рядом с Маэ. Внизу Кэсс медленно складывал и расправлял правое крыло, пробуя новый вес. На каменной чаше Пустого гнезда заскользила тонкая светлая полоска воды. Там, где она касалась камня, раздался тихий удар — не три коротких и не один длинный. Просто один.

Маэ повернула голову.

— Она ждёт нас.

Сиври посмотрела на треснувшую клавишу браслета, на тонкие нитки, которые остались на досках, на коробку Таля в руках Морри. У каждого из них теперь чего-то не хватало. Кэсс стоял ровнее.

Вода в Пустом гнезде снова ударила в камень. Толчок дошёл до мостка, и Сиври почувствовала его подошвами.

Глава 7. Там, где вода стоит стеной

К вечеру временная рама стала частью города.

К ней привыкли не потому, что она была хороша. Хорошие мостки не качались под ногами, не звенели на ветру и не требовали обходить их по одному. Эта покачивалась, стягивала людей в цепочку и отдавала в подошвы холодный ритм чужой воды. Но Кэсс стоял ровно, а из кухни снова пахло жареным корнем. Для первого дня этого хватало.

Морри выдала Сиври сухую куртку, два коротких мотка грубой ветровой нити и узкий свёрток еды.

— Это на троих, — сказала она.

— Мы не знаем, сколько там идти.

— Поэтому и на троих. Если станет больше людей, будете думать на месте.

В свёртке были солёные лепёшки, сушёные яблоки и маленький жестяной чайник. Сиври подняла его за дужку.

— Он тяжёлый.

— В нём вода.

— Там будет вода.

— Там будет чужая вода. Не путай.

Маэ стояла у двери и старалась не смотреть на браслет. Треснувшую клавишу она обмотала полосой ткани, но звук всё равно менялся: прежде браслет отзывался сухо, теперь в нём жило тонкое шуршание.

— Я пойду первой, — сказала она.

— Нет, — ответила Сиври. — Сначала я проверяю шов.

— Там не шов.

— Тогда тем более.

Таль стоял у окна с ящиком Морри. Она не отдала его ему, а поставила на стол и закрыла крышку верёвкой. На верёвке висела его жестяная пластина с номером.

— Я тоже иду, — сказал он.

Морри кивнула, не поднимая головы.

— Идёшь. Ящик остаётся.

— Мне нужен резец.

— Тебе нужен он или повод держать руки занятыми?

Таль посмотрел на свои чёрные пальцы. Потом застегнул куртку до горла.

— И то и другое.

Морри сняла с пояса короткий нож для срезания нитей и положила рядом с чайником.

— Этим. У него тупой кончик. Не спорь со мной в другом мире.

— Не буду.

Тив и Омма сидели на лестнице. Тив держал ласточку за мягкий ремешок на груди; птица-дом дрожала крохотными крыльями, будто пыталась выбраться из собственного двора. Омма кормила её яблочной кожурой.

— Вы правда уйдёте в воду? — спросила она.

— Мы попробуем пройти туда, откуда она пришла, — сказала Сиври.

— А если там нет пола?

— Тогда будем сидеть на мостке и ждать, пока найдём, за что держаться.

Тив нахмурился.

— И долго?

— Пока Морри не придёт ругаться, что мы не взяли нормальные доски.

Он подумал и потянул из кармана маленькое круглое зеркало в деревянной оправе. Оно было мутным, с трещиной по краю.

— Возьми. На мостке иногда видно, где ступать, если смотреть не туда.

— Откуда у тебя это?

— Нашёл в кладовой.

— Это значит «взял без спроса», — сказала Омма.

— Я бы вернул.

Сиври повертела зеркало. На обороте выгорел знак старой мастерской — не её, но похожий на знак из пустой чаши: три насечки, четвёртая длиннее. Она сунула зеркало во внутренний карман.

— Верну, если оно нам не понадобится.

— Значит, не вернёшь, — сказал Тив.

Морри тронула его за макушку двумя пальцами.

— Птицу к ночи заведи в дом. Если начнёт биться о ставни — не выпускай. Пусть злится.

Тив кивнул. Ласточка в этот момент цапнула его за рукав, и он шепнул ей что-то сердитое, совсем не похожее на взрослое обещание.

К Пустому гнезду шли уже без ящика. Ночь опускалась на город не сверху, а снизу: сначала темнели огороды под мостками, потом щели между домами, потом гасли последние зелёные окна. Кэсс остался позади, с новой боковой рамой вдоль крыла. От неё шла белая соляная полоска, и Сиври каждый раз оглядывалась, пока её не закрыли чужие крыши.

На каменной площадке ждала Лесси. За плечами у неё был моток верхнего троса, у ног — две короткие доски с загнутыми концами.

— Я не пойду, — сказала она вместо приветствия. — Но если вы вернётесь не туда, где вошли, свистните три раза. Услышу.

— Здесь три свиста мало что значат, — заметила Маэ.

— Для меня значат. — Лесси протянула ей одну доску. — Ставьте поперёк, если вода тяжёлая. Не наступайте на голый камень.

— Почему?

— Потому что я так сказала.

Маэ взяла доску и кивнула с серьёзностью, которой Сиври от неё не ждала.

В чаше Пустого гнезда вода уже не была тонкой жилкой. Она собралась в середине, до края сапога, и стояла ровной круглой лужей. В ней не отражались звёзды. Над водой поднимался пар, но он не уходил в воздух, а тянулся к темноте длинными прозрачными нитями.

Таль присел у бортика.

— Режущая линия закрылась.

— Значит, вода больше не идёт из Кэсс? — спросила Сиври.

— Из Кэсс — нет.

— А откуда идёт?

Он провёл пальцем над водой, не касаясь.

— Снизу. И не вся сюда.

Маэ сняла браслет. Треснувшая клавиша зашуршала, остальные молчали. Она положила его на камень и прижала ладонь к воде.

Вода потянулась вверх.

Не всплеснула. Поднялась гладкой стеной, широкой, как вход в дом, и наклонилась к ним. За ней было темнее, чем в ночи. Сиври увидела горизонтальную полосу: то ли мост, то ли край далёкой крыши. Что-то светлое плыло по ней против течения.

Маэ выдохнула сквозь зубы.

— Лоум.

Сиври ждала, что она улыбнётся. Маэ не улыбнулась. Её рука дрожала на браслете.

— Где именно? — спросил Таль.

— Не знаю. Внизу. У нас нет таких стен у берега. Может, старый разлив. Может, складские каналы.

— Ты сможешь нас провести?

— До первой двери. Потом посмотрим.

Сиври достала основную ветровую нить, которая осталась от боковой рамы Кэсс. От мокрой поверхности шла тяга, как от открытого окна. Она привязала один конец к старой железной скобе в камне. Второй обвязала вокруг своего запястья.

— Я проверю край.

Маэ схватила её за локоть.

— Не делай шаг, пока вода не назовёт вес.

— Вода не говорит.

— У вас — нет.

Сиври высвободила руку не резко, но Маэ всё равно отступила.

— Тогда что мне делать?

Маэ посмотрела на стену. На секунду в ней мелькнули широкие доски, подвешенные над водой, и тёмная фигура в длинной шумной накидке.

— Слушать подошвами. Если станет легче — назад. Если тяжелее — не двигайся. Если не чувствуешь ничего — тоже назад.

— Очень удобно.

— Я не знаю ваших слов для этого.

Сиври кивнула. Ей не хотелось извиняться: времени на это не было. Она положила доску Лесси на край воды. Та не утонула и не поплыла. Только чуть погрузилась, будто под ней лежал мягкий мох.

Сиври поставила на неё носок сапога.

Сначала стало легче. Тело потянуло вверх так резко, что она схватилась за нить. Вода за стеной качнулась. Потом доска провалилась на ладонь, и тяжесть упала ей на плечи.

Сиври сделала привычное: переставила вторую ногу, чтобы поймать равновесие.

Маэ крикнула что-то на своём языке.

Вода стала тяжёлой.

Она не потянула Сиври вниз. Она просто прижала её к доске всем своим весом. Ноги перестали слушаться, ладони соскользнули по мокрому дереву. Нить натянулась, но не вытаскивала: её конец в камне дёргался так, будто к нему привязали целый дом.

Таль лёг на край чаши и ухватил её за воротник. Пальцы у него не коснулись воды. Он тянул одной рукой, другой держался за камень. Сиври видела, как чернота на его запястье пошла выше, к локтю.

— Не рви! — выдавила она.

— Я и не рву.

Это было правдой. Он не дёргал, только удерживал, пока Маэ не бросилась к браслету.

Она не стала бить по воде. Взяла треснувшую клавишу двумя пальцами и прижала её к камню. Кость хрустнула. Острый край резанул Маэ левую ладонь; она сразу вытерла кровь о ткань на запястье.

Тяжесть отпустила Сиври сразу, так что она ударилась коленом о доску. Таль вытащил её на сухой край. Маэ села рядом, прижав ладонь к браслету. Трещина на клавише стала шире.

Несколько секунд все трое просто дышали.

— Что я сделала? — спросила Сиври.

Маэ не смотрела на неё.

— Ты попробовала удержаться. В Лоуме так не делают. Когда вода тяжелеет, отдаёшь ей вес и ждёшь, пока она пройдёт.

— Я не умею отдавать вес.

— Я знаю.

Таль достал из кармана тряпку и обмотал ею запястье. Чёрная корка под тканью не исчезла.

— Второй раз надо идти иначе, — сказал он.

Сиври посмотрела на него.

— Ты решил идти первым?

— Нет. Я не слышу воду. Но могу держать нить снаружи, пока вы с Маэ пройдёте.

— А потом?

— Потом вы найдёте край, на который можно ступить. Или вернётесь.

Маэ подняла голову.

— Вдвоём мы пройдём. Ритм должен быть общий.

— Я не знаю твой ритм.

— Зато ты знаешь, как не падают ваши мостки.

Это не было утешением. Маэ говорила о единственном, что у Сиври сейчас получалось. Сиври взяла вторую доску Лесси и положила её рядом с первой.

— Покажи.

Маэ встала позади неё. Не взяла за руку; просто выровняла дыхание так, чтобы Сиври слышала его за плечом. Один вдох. Долгая пауза. Другой вдох, короче.

— Когда станет легче, не иди, — сказала Маэ. — Это вода поднимает тебя. Когда станет тяжело, не держись за неё. Садись.

— Садись в воду?

— На доску. Сначала попробуй здесь.

Они тренировались у самого края, пока Таль молча держал ветровую нить. Сиври ненавидела эту работу. Она не была похожа на шов: нельзя было нащупать плотность и исправить ошибку мелким движением. Нужно было позволить телу стать лишним. После четвёртой попытки она перестала путать тяжесть с падением.

Маэ прикрепила браслет к своей щиколотке. Теперь он звучал не ровно, а с надломом. Она шагнула на доску первой. Стена воды качнулась, приняла её по колено и не намочила ткань.

— Сейчас, — сказала Маэ.

Сиври пошла следом.

Лёгкость подняла её так высоко, что за водяной стеной она увидела чужой потолок: снизу висели лодки, их днища были выкрашены белым. Потом тяжесть пришла снова. Сиври села на доску, как велела Маэ. Вода легла ей на плечи, но не придавила. Маэ положила ладонь ей между лопаток. Они ждали, пока тяжесть пройдёт.

Когда вода отступила, перед ними оказался не вход, а длинный узкий мост из мокрых досок. Он уходил в сумерки. На дальнем конце горела жёлтая лампа. Под лампой стоял человек в тяжёлой гладкой накидке; с её подола капала вода, но ткань не шуршала.

— Маэ Руун? — крикнул человек.

Маэ не ответила.

— Я думал, ты умерла, — сказал он уже тише.

— Я тоже так думала.

Человек бросил ей короткую верёвку. Маэ поймала. Сиври обернулась.

Таль остался по ту сторону стены. Ветровая нить шла от его руки к её запястью; в ночи Города Гнёзд за ним стояли Лесси и Морри. Морри ничего не сказала, только указала на нить: держится.

— Таль, — позвала Сиври.

Он поднял свободную руку.

— Я за вами. Когда будет куда.

Сиври хотела возразить. Но за Маэ уже шумел чужой мост, а под Талем вода начала снова тяжело гудеть. Она кивнула и пошла, пока нить не натянулась до конца.

По ту сторону воды воздух пах железом, мокрой мукой и чем-то сладким, совсем незнакомым. Человек у лампы смотрел на Сиври так, будто она была ошибкой в счёте.

— Боло, — сказала Маэ. — Это Сиври. Ей негде стоять.

Боло оглядел её сапоги, мокрые до колен, нить на запястье и чайник в руке.

— Вижу, — сказал он. — Заходите, пока дверь не передумала.

Глава 8. Три удара у двери

Дверь у Боло была низкой и широкой, в два человеческих плеча. По всей её поверхности шли медные полосы. Когда Маэ коснулась верхней, они отозвались тремя лёгкими ударами.

Изнутри не ответили.

Боло уже стоял в проёме. Он был круглый, лысый, в коротком непромокаемом жилете, а на поясе у него висела связка деревянных ложек. Не ключей — именно ложек. Они постукивали о бедро, когда он шагнул в сторону.

— Сначала ладони, — сказал он.

Маэ показала руки. Сиври — следом. У Сиври на ладонях ещё держалась соль, и Боло заметил её раньше, чем лицо.

— Чужой ход, — сказал он. — Два человека. Одна вода. Неплохой вечер.

— Нам нужна сухая комната, — сказала Маэ.

— Вам нужна закрытая комната. Сухих сегодня нет.

— Подойдёт.

Боло посмотрел ей через плечо, на водяную стену за мостом.

— Ты опять пришла без лодки.

Маэ на мгновение застыла. Потом сняла мокрую перчатку и выжала её на мосток.

— Я не планировала приходить.

— Это у тебя выходит регулярно.

Сиври не поняла, что Боло имеет в виду с лодкой, и не спросила. Боло отступил, давая им пройти.

Внутри лавка была теплее, чем казалась снаружи. Под потолком висели перевёрнутые лодки, между ними тянулись верёвки с сушёными водными грушами. Пол не был ровным: длинные тёмные доски чуть пружинили под ногами и отдавали каждый шаг тупым стуком. За низкой стойкой женщина в белом фартуке лила в чашки чай из длинного медного носика. Ни одна ложка не звякнула.

Сиври остановилась слишком резко. Доски под ней отозвались чужим ритмом.

Все в лавке подняли головы.

Маэ быстро коснулась её локтя.

— Не замри.

— Я ничего не делаю.

— Вот именно.

Она сама пошла дальше короткими шагами, чуть вбок, как будто обходила лужи. Сиври повторила. На третьем шаге пол перестал дрожать под каблуком.

Боло подвёл их к столу в углу. Там стояли две низкие чашки с крышками и миска с чем-то серым, горячим, посыпанным зелёной солью.

— Ешьте, — сказал он. — Потом расскажете, почему моя дверь открылась на умерший рисунок.

Маэ сняла куртку. Под ней была тонкая рубаха с прорезями на плечах; на левой ладони под солью виднелся свежий порез от треснувшей костяной клавиши. Она спрятала руку под стол.

— Сначала комната, — сказала она.

— Сначала еда. У тебя дрожат колени.

— Это мост.

— Конечно.

Сиври взяла ложку. Каша оказалась солёной и вязкой, с мягкими полосками водорослей и чем-то сладким, похожим на печёный лук. От первой ложки в горле стало сухо.

— Что это? — спросила она.

— Зерно, — сказал Боло. — Оно растёт, если не дать ему утонуть.

— У вас всё так растёт?

— Нет. Некоторые вещи растут, если их вовремя оставить в покое.

Маэ подняла на него взгляд.

— Не начинай.

Боло сел напротив, положив ладони на стол.

— Я не начал. Я спросил, почему ты здесь.

— Потому что вода вынесла.

— Вода не выносит людей из Лоума в другие миры.

— Теперь, видимо, выносит.

Он поглядел на Сиври.

— А ты кто?

— Сиври. Мастер швов.

— Швов одежды?

— Домов.

Боло не рассмеялся. Он взял одну из ложек с пояса и положил перед ней. На ручке были три насечки и выжженный знак круга.

— Тогда посмотри сюда.

Сиври наклонилась. Знак на ложке был не гнездовой. Вокруг него тянулась тонкая трещина, почти незаметная. Но каждый раз, когда снизу по полу проходил ход воды, трещина расходилась и снова сходилась.

— Она старая, — сказала Сиври.

— Слишком старая для ложки?

— Для того, чтобы ею ели — да.

— Мы ей не едим. Ею слушают дверь.

— Дверь трескается?

— Рама. И не у меня одного.

Маэ отодвинула миску.

— Боло, ей надо спать.

— Мне тоже. Но утром Высокий ход. Если эта рама сорвётся, вода зайдёт в лестницу и встанет у склада муки. А ты будешь спать в комнате над ней.

Сиври посмотрела на ложку ещё раз. Трещина уходила не в дерево, а куда-то под медную полоску. Ей хотелось вынуть шило и проверить, что там. Но здесь она не знала, что для дома будет швом, а что — сигналом для потока.

— Я посмотрю утром, — сказала она.

— До первого Высокого удара, — сказал Боло.

— А если я не смогу починить?

— Тогда я дам тебе сухую тряпку и покажу, куда ставить чашку, когда вода придёт. Комната всё равно твоя до Ночного моста.

Это, по-видимому, было щедростью. Маэ коротко кивнула.

Комната оказалась за кухней, в бывшей кладовой. В ней были две узкие койки, одна над другой, и круглая ниша в стене, в которой тихо плескалась вода. На нише лежала деревянная крышка с грузом.

— Не снимай, — сказала Маэ.

— Я не собиралась.

— Я тоже так говорила в первый месяц.

— И сняла?

— Нет. Боло снял, когда я жила у него над кухней.

Сиври снова не стала уточнять, что Боло имел в виду с лодкой. Маэ села на нижнюю койку и начала стягивать сапоги. Вода из них не лилась. Она оставалась в ткани, тяжёлая, как мелкие камни.

— Почему Боло решил, что ты умерла? — всё-таки спросила Сиври.

— Потому что я пропала на три дня у старого моста.

— И он не искал?

— Искал. Потом перестал. Это разумно.

— Тебе не нравится, что он перестал.

Маэ засмеялась без веселья.

— Мне не нравится, что он был прав.

Сиври не знала, что на это отвечают. Она поставила сапоги у двери и увидела, что ветровая нить на запястье осталась мокрой. Конец уходил в щель между досками, обратно к стене воды. Она потянула осторожно. Нить не поддалась.

— Таль всё ещё держит, — сказала она.

Маэ легла, не снимая мокрой рубахи.

— Тогда он не утонет.

— Это не то же самое.

— Знаю.

Ночью Сиври проснулась от того, что кто-то осторожно ходил по потолку.

Она села, схватилась за карман с зеркалом Тива и только потом поняла: над комнатой проходил мост. Шаги были ровные, тихие, но каждая доска отвечала им длинным гулом. В нише под крышкой дрогнула вода.

Маэ уже сидела на койке.

— Не дыши так, — прошептала она.

— Как?

— Будто слушаешь.

— Я слушаю.

— Вот и не надо громко.

Сиври хотела спросить, как можно слушать громко, но сверху раздался другой ритм: один тяжёлый шаг, два быстрых. Маэ вскочила и выбежала в коридор.

За дверью Боло ругался вполголоса. Потом послышался женский голос:

— Я видела её. На северном мосту. Не просто отсвет, Боло.

— Северный мост закрыт, — ответил он. — Иди домой, Дара.

— Я не ребёнок.

— Значит, особенно иди домой.

Маэ стояла у приоткрытой двери, не выходя. Её плечи были неподвижны.

— Ирр? — спросила она.

— Нет, — сказал Боло. — Дара Вейс. Дежурит в башне, где ей не положено дежурить.

— Она видела свет?

— Она видела, как северная вода поднялась на стену. И как из неё вывалился твой ритм. Полгорода это увидит к утру.

Маэ закрыла глаза.

— Тогда ты зря пустил нас в дом.

Боло посмотрел на неё так, что Сиври поняла: между этими людьми много старого, и сейчас не время вытаскивать это на стол.

— Я пустил тебя в комнату. Не путай с тем, что я готов за тебя отвечать.

— Удобно.

— Зато честно.

Сиври вышла в коридор, прежде чем Маэ успела сказать что-нибудь ещё.

— Где вода поднялась? — спросила она.

Дара уставилась на неё. Она была примерно ровесницей Сиври, в короткой жёлтой куртке и с медной линейкой, заткнутой за пояс.

— Ты из стены, — сказала Дара.

— Ненадолго.

— Все так говорят.

— На северном мосту, — ответил Боло вместо неё. — Завтра увидишь, если не забудешь поспать.

Дара не ушла. Она смотрела на нитку у запястья Сиври.

— Она туда ведёт?

— Куда?

— К тому, кто остался.

Сиври сжала руку. Капля воды упала с нити на пол. Доска под ними глухо отозвалась.

Боло быстро поднял палец.

— Тише.

Дара поправила линейку на поясе и наконец отступила.

— На первом Высоком ударе я приду, — сказала она Маэ. — Ирр тоже узнает.

— Не надо будить Ирр, — резко сказала Маэ.

— Она уже не спит, если северный мост поёт не своим голосом.

Дара ушла, стараясь идти бесшумно. Боло проводил её взглядом и закрыл дверь на верхний крючок.

— Хорошая новость, — сказал он. — Мука точно не отсыреет раньше утра. Плохая: ваша рама теперь не самая интересная вещь на улице.

Маэ повернулась к Сиври.

— Ложись. Утром не спорь с полом.

— Ты сама-то ляжешь?

— Нет.

— Тогда и я нет.

Боло уже достал с полки вторую чашку с крышкой и налил в неё чай.

— Сидите тихо, — сказал он. — Хотя бы до того момента, когда вам снова понадобится мир спасать.

Глава 9. Тихий двор

Первый Высокий удар пришёл не звуком.

Сначала дрогнули чашки на полке. Потом по стенам лавки прошёл медленный холод, и вода в нише под крышкой поднялась на палец. Только после этого где-то далеко в башнях ударили в медь — так низко, что Сиври почувствовала звон зубами.

Боло уже был на ногах. Он натягивал поверх жилета резиновый фартук и одновременно жевал круглый хлеб.

— Рама, — сказал он Сиври. — Если она начнёт петь, не отвечай ей своим молотком.

— У меня нет молотка.

— Вот и хорошо.

Маэ стояла у двери в той же мокрой рубахе, но волосы уже собрала в тугой узел. Она не спала. Сиври заметила, что левой рукой она почти не пользуется: брала чашку правой, затягивала ремень правой, а ладонь прятала под ткань.

— Я пойду с вами, — сказала Маэ.

— Ты пойдёшь к северному мосту, — ответил Боло. — Туда уже пришли люди из башни.

— Потому что Дара разболтала.

— Потому что свет увидели двести человек. Дара хотя бы не будет делать вид, что это случилось от плохого сна.

Маэ шагнула к нему.

— Я нужна у рамы.

— Нет. Тебе нужно доказать, что тебя можно оставить одну на три дня и не получить стену воды в дверях.

Сиври ожидала, что Маэ вспыхнет. Та только застегнула ворот до подбородка.

— Я не просила тебя меня оставлять.

— Вот и начни с этого.

Боло распахнул дверь. За ней уже шелестел мост: сотни подошв ставили один и тот же короткий шаг, чтобы не сбить ход воды под улицей. Маэ прошла мимо Сиври, не глядя, и исчезла за аркой.

— Вы всегда так разговариваете? — спросила Сиври.

— Нет. Когда всё хорошо, я ей вру, что она молодец.

Рама оказалась не у входа, а под лавкой. Боло открыл в полу квадратную крышку, и Сиври увидела узкий каменный колодец. В нём стояла вода до щиколотки. По противоположной стене шла медная дуга, приклёпанная к старому дереву. Дуга дрожала так мелко, что её почти не было видно.

— Это под входом, — сказал Боло. — Рама двери ведёт воду в лестницу.

Сиври опустилась на колени. Дерево вокруг медной дуги было почерневшим от соли, но живым. Трещина, которую она видела на ложке, нашлась чуть ниже: тонкая линия шла от одного заклёпочного гвоздя к другому. За нею дерево не расходилось, а каждый раз чуть сжималось, когда вода под мостом меняла ход.

— Она не ломается, — сказала Сиври. — Её тянет.

— Куда?

— В сторону, где вода ищет ответ.

Боло посмотрел вверх, на потолок лавки.

— Северный мост.

Сиври кивнула. Она достала шило, но остановилась.

— Если я стяну трещину, она перестанет дрожать. А вода тогда уйдёт куда-то ещё.

— Я не просил чинить весь город.

— А если от этого рухнет лестница?

— Тогда будем выносить муку, а не спорить с ней.

Он сказал это не грубо. Просто поставил рядом с колодцем ведро и снял с пояса две ложки. Одну положил на камень, второй начал тихо отбивать по её краю ровный рисунок. Не тот, что Сиври слышала в Кэсс. Этот был короче, с паузой там, где ей хотелось продолжить.

Трещина на дереве дрогнула.

— Ты можешь держать такой счёт? — спросила Сиври.

— До тех пор, пока не заговорю. Поэтому я молчу.

Сиври приложила к трещине ветровую нить. Она отрезала от одного из двух коротких мотков узкую полоску — столько, сколько хватит только на раму. Нить не сшивала дерево. Она легла поперёк соли и взяла на себя мелкую дрожь. Боло отбивал рисунок, а Сиври подтягивала край по миллиметру.

Когда она закончила, вода в колодце не ушла. Но медная дуга перестала дребезжать.

Боло перестал стучать.

— На сколько? — спросил он.

— До следующего плохого решения, — сказала Сиври.

— Хорошая цена за завтрак.

Он вытащил её из колодца за локоть. На лестнице сверху уже шумели люди. Один голос сорвался на высокий крик, другой перебил его металлическим стуком по перилам.

— Ты сказала, северный мост тянет воду, — произнёс Боло.

— Я сказала, что рама туда тянется.

— Разница есть?

— Если нет, я скажу.

Боло задержал на ней взгляд. Потом кивнул.

— Ладно. Тогда пойдём туда, где разница кому-нибудь понадобится.

Они вышли на улицу. Соляной край был уже не рынком, а длинной мокрой очередью. Люди шли парами, касаясь ладонью перил. У каждого на поясе висело что-то, что могло стучать: деревянная трещотка, чашка, металлическая крышка. Но никто не делал этого без нужды.

На повороте Боло остановился и показал на узкий проход между двумя высокими домами.

— Через Тихие дворы будет быстрее. Не говори громко, не хлопай дверью, не тащи за собой нитку по полу.

— Почему?

— Потому что там люди слышат ногами. И потому что сегодня им и без нас есть что слышать.

Тихие дворы не были тише остального Лоума. Они были устроены иначе. На стенах висели полотнища тёмной ткани, чтобы не стучали ставни. Под ногами лежали широкие плиты с тонкими медными прожилками. На перекрёстках люди не кричали друг другу: вставали босыми ногами на круглые площадки и ждали, пока по меди пробежит ответ.

Сиври сняла сапоги, как только увидела, что Боло делает то же. Камень был холодный и гладкий. Первый чужой сигнал прошёл по ней от пяток к коленям, и она едва не отдёрнула ногу.

— Не выдёргивай, — сказал кто-то.

Перед ними стоял худой парень в жилете с множеством карманов. Из каждого торчали короткие палочки, куски пробки, медные иглы. Волосы он собрал под тонкую сетку. Он смотрел не на Сиври, а на её ступни.

— Если выдернешь, плиту поведёт, — добавил он. — Ставь вес ровно.

— Это Сиври, — сказал Боло. — Она из стены.

— Я не из стены.

Парень поднял брови.

— Хорошо. Из чего тогда?

— Из Города Гнёзд.

Он наконец посмотрел ей в лицо.

— Это ещё хуже. Я Нум.

— Почему хуже?

Нум показал на плиту. Под медной прожилкой дрогнул свет, слабый, почти белый.

— Потому что сегодня вода уже слушает то, чего здесь не должно быть. Нам не хватает ещё одного мира под полом.

Боло откашлялся.

— Нум ведёт дорожку к больнице.

— Вёл, — поправил Нум. — Она теперь встала.

За его спиной улица заканчивалась стеклянной стеной. Это была вода, но неподвижная, прозрачная до самого дна. За ней на другой стороне стояло здание с зелёным знаком на крыше. В окнах двигались люди. Один мужчина прижимал ладонь к стеклу, глядя на двор.

— Там больница? — спросила Сиври.

— Палаты и приёмная, — ответил Нум. — Одна кухня снаружи. Лекарства снаружи. Два младенца внутри. Сам понимаешь, куда всё идёт.

— Я не понимаю. Расскажи.

Нум посмотрел на Боло, словно тот привёл не мастера, а мешок с картошкой.

— До Высокого хода вода должна была пройти под третьей плитой, уйти в нижний резонатор, потом на юг. Ночью местный рисунок оборвался, а чужой пограничный шов зажал её здесь. Поэтому ближайшие сигналы не берут стену: если мы начнём новый рисунок рядом, она даст рывок. Если молчим — не пропускает ничего.

— А старый рисунок?

— Его держала Ирр. — Нум произнёс имя так, будто это была одновременно помощь и проблема. — Она ушла в башню, когда Маэ пропала. И теперь не берёт браслет.

— Почему?

— Спроси Маэ.

Боло положил руку на медную прожилку. По плитам прошёл короткий ответ. Нум сразу перестал говорить и посмотрел вниз.

Сиври почувствовала это тоже: где-то далеко, не в колодце и не в доме, по камню шёл неровный вес. Два быстрых толчка, длинная пауза. Потом снова. В этом не было знакомого счёта Кэсс. Было что-то уставшее, словно человек тащил тяжёлый ящик и всё время останавливался.

— Это Маэ? — спросила она.

Нум качнул головой.

— Нет. Это человек, который не хочет, чтобы его нашли.

С другого конца двора пришла женщина в мокрой серой куртке. Она шла медленно, не глядя на людей. На подошвах у неё не было обуви; пятки были обмотаны тонкой тканью. У пояса висел пустой браслет без клавиш.

Нум выпрямился.

— Вот она.

Женщина остановилась у края стеклянной воды. Не стала смотреть на больницу. Сняла ткань с правой пятки и поставила голую стопу на плиту.

— Ирр, — сказал Боло.

Она не повернулась.

— Отбивай по полу. Я тебя не вижу ушами.

Боло опустил ложку на камень и коротко постучал. Ирр кивнула, всё ещё глядя вниз.

— Идите домой, — сказала она. — Дорожка закрыта.

Нум сжал губы.

— Там люди.

— Там вода.

— Ты знаешь старый ход.

— Знала.

Сиври увидела, как пальцы Ирр на запястье выравнивают один и тот же маленький рисунок. Она не выглядела старой. Просто её лицо было слишком усталым для человека, которого все уже успели назвать ответом.

Боло поднял ладонь, останавливая Нума.

— Ночью к нам пришла Маэ.

Ирр наконец посмотрела на него.

— Живая?

— Злая. Значит, живая.

— Где?

— На северном мосту. И сюда она не идёт, потому что ты её ждёшь.

Ирр отвела взгляд к стеклянной стене.

— Я не жду.

— Тогда тем более приди и скажи ей это в лицо, — сказал Боло.

Она шагнула на плиту сильнее. По меди прошёл толчок, от которого у Сиври занемели ступни.

— Ты привёл чужую мастерику, — сказала Ирр. — Пусть она починит твой мир.

Сиври подняла сапоги с камня.

— Я не умею чинить воду.

Ирр посмотрела на её мокрую ветровую нить.

— Зато умеешь не врать, — сказала она. — Это уже мешает.

Она пошла прочь так же медленно, как пришла. Нум двинулся за ней, но Боло поймал его за ремень жилета.

— Не сейчас.

— Когда тогда?

— Когда она снова поставит ногу на плиту. Ты не можешь спорить с человеком, который уже слушает другой ход.

Нум выдернул ремень из его руки.

— А больница подождёт?

— Нет, — сказала Сиври.

Они все повернулись к ней.

Она показала на тонкую трещину в плите у самой стеклянной стены. В ней застряло жёсткое белое волокно — не соль и не ткань, похожее на ветровую нить, но чужое.

— Здесь была граница. Не ваша. Но она держит воду так, будто ждёт, что мы дадим ей второй край.

Нум присел, не касаясь трещины.

— И что это значит?

— Пока не знаю. Но если позволишь, я не буду делать вид, что пришла чинить ваш мир.

Нум смотрел на ворсинку долго. Потом снял с пояса медную иглу и протянул ей.

— Не трогай без меня.

— Не буду.

Боло снова достал ложку.

— А теперь все трое идём завтракать. Нум, ты ешь. Сиври, ты не наступаешь на медь без спроса. Я попробую уговорить мир не развалиться до полудня.

— А Маэ? — спросила Сиври.

— Маэ сама выбрала северный мост.

Это прозвучало как упрёк. Но Боло уже шёл к выходу, босыми ногами отбивая по плитам короткий, упрямый путь.

Глава 10. Ритм, который не слышно

На следующее утро Таль пришёл на рассвете, когда в Лоуме ещё не решили, начался день или продолжается ночь. Ночью Боло и Нум собрали на лоумской стороне принимающий счёт: медный круг, две плиты и тросы Лесси держали второй край перехода.

Сиври увидела его из окна Боло. Водяная стена у северного моста стояла ниже, чем вечером, и в ней тянулась узкая тёмная щель. С другой стороны щели были видны камень Пустого гнезда, верёвка Лесси и кусок крыла Кэсс. Таль сидел на доске, привязанной к двум тросам, и обеими руками держался за ветровую нить.

Боло стоял у их края в резиновом фартуке. На полу перед ним лежал его медный круг от старой барабанной рамы. Он бил по нему деревянной ложкой не громко, но без остановки. Нум, босой и злой, стоял рядом и следил за плитами.

— Он не пройдёт, если вы будете смотреть, — сказал Нум.

— Я не смотрю, — ответила Сиври.

— Ты стоишь в окне.

Сиври отступила на шаг.

По ту сторону воды Таль поднял голову. Даже через стену она увидела, как чёрные руки соскальзывают с нити. Он не пытался вырваться вперёд. Ждал, пока доска под ним станет тяжёлой, садился ниже; когда вода облегчала её, подтягивался на ширину ладони. Медленно, без красивого прыжка.

— Он сам это придумал? — спросил Боло.

— Он умеет не трогать то, чего не понимает, — сказала Сиври.

— Достойное умение. У нас редкое.

На последнем тяжёлом ходе доску развернуло боком. Таль ударился плечом о водяную стену и пропал из виду.

Маэ, сидевшая у двери с картой на коленях, вскочила.

— Не сбивай счёт, — бросил Боло.

Она застыла. Села обратно. Рука у неё дрожала так сильно, что карта шуршала.

Нум бросился к краю, но Сиври схватила его за жилет.

— Если полезешь, вода получит второй чужой вес.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но это уже почти случилось со мной.

Он вырвался не сразу. Вода в стене потемнела, потом на поверхности появилась рука Таля. Он ухватился за край доски. Боло отбил ещё четыре раза. Нум прижал босую ступню к медной плите, и та ответила не звуком, а короткой дрожью.

Таль вывалился на мокрый мост лицом вниз.

Сиври добежала до него первой. Он пах чужой солью и холодным железом. Чёрная корка на руках треснула до крови, но пальцы шевелились.

— Не вставай, — сказала она и прижала ладонь к его здоровому плечу, когда он попытался перевернуться.

Она хотела рассердиться, но он лежал слишком неподвижно. Сиври расстегнула мокрую куртку у него на груди и увидела, что ткань под плечом темнеет от крови.

Боло присел рядом.

— В комнату. Чайник принесли?

Маэ подняла свёрток из Города Гнёзд.

— Есть.

— Хорошо. Значит, он живёт у меня до тех пор, пока чайник не кончится.

Таль перевернулся на спину.

— Щедро.

— Не привыкай.

В комнате Маэ промыла Талю плечо пресной водой. Он не спорил, только стиснул зубы, когда она задела ссадину. Сиври сидела у двери, держа ветровую нить. Теперь она не уходила в стену: лежала мокрым узлом на полу, свободная.

— Лесси? — спросила она.

— Там, — сказал Таль. — С Морри. Рама держит. Кэсс злится на тросы.

— Он жив.

— Жив. И думает, что это разные вещи.

Маэ перевязала плечо так туго, что Таль шипнул.

— За это можешь жаловаться Боло, — сказала она.

— Я уже видел его ложки. Не рискну.

Сиври отдала Талю сухую рубаху Боло. Та была ему мала в плечах и смешно коротка в рукавах. Когда он натягивал её через голову, чёрные пальцы снова дрогнули.

— Они болят? — спросила Сиври.

— Когда мокрые — меньше.

— Это хорошо?

— Это удобно. Не путай.

Маэ смотрела на его руки дольше, чем следовало. Потом быстро завязала узел на повязке.

— Вода в больнице стеклянная, — сказала она. — Тебе нельзя к ней прикасаться.

— Я и не собирался.

— Если рядом будет мёртвый край?

Таль поднял на неё взгляд.

— Тогда кто-то сначала скажет мне, что он мёртвый.

Это прозвучало не как обещание. Скорее как правило, которое он сам себе поставил. Сиври почувствовала, что ей стало легче, и сразу разозлилась на себя за это.

Боло поставил на стол большую плоскую карту Лоума. Она была нарисована не улицами, а кольцами и короткими штрихами. По краям к ней были пришиты кусочки дерева, ткани, медной сетки.

— Тут больница, — сказал он, коснувшись зелёной нитки. — Тут мы. Тут северный мост. Тут Тихие дворы.

— А это? — Сиври показала на широкую пустую полосу между ними.

— Вода, которая считает себя умнее нас.

— Она просто стоит, — сказал Нум.

— А я просто ем, — ответил Боло.

Нум недовольно дёрнул плечом. Он пришёл с новой связкой медных игл и всё время переставлял их в карманах.

— Если пустить ход по верхней дуге, — сказала Маэ, — он пройдёт через сушильни и выйдет к заднему двору больницы. Там можно сделать новый приём.

— Там частные резонаторы, — сказал Боло. — Их владельцы не дадут ударить по своим полам.

— Тогда они дадут лекарствам остаться за стеклом.

— Нет. Они дадут тебе спорить с ними до Ночного моста. А вода к тому времени выберет сама.

Маэ прижала ладонь к карте. Сиври заметила, как свежий порез от костяной клавиши снова намочил ткань у большого пальца.

— Есть нижний ход, — сказал Нум. — Старый. Но он не работает без Ирр.

— Он не работает без целого рисунка, — поправила Маэ.

— Ты его помнишь.

— Я помню половину.

— Ирр — вторую.

Маэ откинулась от стола.

— Ирр не хочет разговаривать со мной.

— Больница не хочет быть стеной, — сказал Нум.

— Нум, — тихо предупредил Боло.

— Что? Она пришла с новым миром в руках и теперь говорит, что не может постучать в одну дверь?

Маэ побледнела не от злости. Она сложила карту пополам, потом развернула снова. Ровно, без единой складки.

— Я могу постучать. Не знаю, откроет ли она.

Таль, до этого молчавший у стены, сказал:

— Она ушла, когда вы заговорили о работе. Не зови её обратно на смену. Сначала спроси про рисунок.

Нум фыркнул.

— Ты кто?

— Таль.

— И что ты знаешь об Ирр?

— Ничего.

— Отлично.

— Поэтому и спросил.

Нум уже открыл рот, но Боло поставил перед ним миску с кашей.

— Ешь. Когда голодный, ты разговариваешь слишком ровно. Это пугает людей.

Нум сел, но ложку не взял.

— У неё после обвала пропал один рисунок, — сказал он. — Она слышит башню только телом. Совет снял её с дежурства, Маэ подписала бумагу.

— Я не подписывала, — сказала Маэ.

— Ты была в комиссии.

— Я сказала, что ей нужен второй человек на смене.

— А они услышали «не справляется».

Маэ закрыла глаза.

Боло налил ей чай, не комментируя. Потом повернулся к Сиври.

— За раму ты мне должна одну работу. Хочешь отработать её сегодня?

— Какую?

Он достал из-под стойки старый круглый обод, обитый кожей. В трёх местах кожа была порвана, а на внутренней стороне виднелись мелкие зубцы.

— Мой аварийный барабан. Не бьёт по воде, пока край не держится. Я его не достану из склада, если не уверен, что он не развалится у тебя в руках.

Сиври взяла обод. Он был легче, чем казался. Под кожей шёл тонкий шов, не похожий на гнездовой: не жилой, а собранный из десятков мелких стяжек.

— Его не надо сшивать целиком, — сказала она. — Надо вернуть натяжение двум крайним.

— Сделаешь?

— Если Нум перестанет дышать мне в шею.

— Я не дышу, — сказал Нум.

— Ты уже нащупал место, где я ошибусь?

Он задумался, потом сел напротив.

— Вот здесь. Кожа тянется к северу, потому что её ставили для северного моста.

Сиври посмотрела на него внимательнее.

— Покажи пальцем.

Он показал.

Они работали на полу у окна. Сиври вынимала старую соль из стяжек тонкой иглой, Нум держал обод босой ступнёй, чтобы чувствовать, не уходит ли натяжение в неверную сторону. Таль, несмотря на повязку, разрезал на узкие полоски старую кожаную перчатку Боло; делал это медленно, спрашивая каждый раз, можно ли трогать следующий край. Боло ворчал, что перчатка была хорошая, но принёс ещё две.

К полудню барабан не стал новым. На нём остались пятна, грубые швы и одна медная заплатка. Но когда Нум коснулся кожи пальцем, обод ответил низким гулом, который не рассыпался по полу.

— Держит, — сказал он.

— Не бей, — тут же сказала Маэ.

Нум посмотрел на неё.

— Я знаю.

Она кивнула, будто это была уступка, на которую пришлось потратить силы.

За окном прошёл Высокий ход. Вода у дальних ступеней поднялась сразу на два пролёта, а в стеклянной стене перед больницей появилась первая вертикальная трещина. Не настоящая — Сиври видела, что поверхность только делает вид, будто расходится. Но по ту сторону люди отшатнулись от окон.

Маэ встала.

— Я пойду к Ирр.

— Одна? — спросил Боло.

— Да.

— Возьми чай, — сказал он и сунул ей низкую чашку с крышкой. — И не произноси слово «комиссия», пока она сама не захочет.

Маэ взяла чашку. Потом посмотрела на Сиври и Таля.

— Вы идёте в Тихие дворы с Нумом. Не к стене. Только смотрите, что держит трещину.

— Ты теперь командуешь? — спросил Нум.

— Нет. Я говорю, что умею делать.

Нум помолчал. Потом поднял барабанный обод.

— А я умею довести их до второй плиты.

— Вот и доведи, — сказала Маэ.

Она ушла без быстрых шагов, но Сиври видела, как чай в чашке дрожит у неё в пальцах.

Таль взял свою куртку.

— Я с вами?

Сиври посмотрела на его перевязанное плечо.

— Ты только что чуть не утонул.

— Я не умею лежать в комнате, когда рядом ломается чужая конструкция.

— У нас это называется плохая привычка.

— У нас тоже.

Нум уже вышел на мост. Боло поймал Таля за рукав.

— Если почувствуешь, что руки хотят работать сами, возвращайся.

Таль кивнул.

— Они не хотят сами.

— Я знаю. Люди вокруг иногда хотят за них.

Таль ничего не ответил. Он только поправил на плече повязку и пошёл вслед за Сиври.

Глава 11. Больничный ход

Ирр пришла к стеклянной стене до Маэ.

Сиври увидела её со стороны Тихих дворов: женщина стояла босиком на круглой медной площадке, а рядом лежали её сапоги, аккуратно поставленные носками к больнице. Нум уже расставлял на плитах короткие резонаторные палочки. Каждую он проверял ступнёй, потом двигал на толщину ногтя и проверял снова.

— Ты рано, — сказал он Ирр.

Она не повернула головы.

— Ты громко думаешь.

Нум закатил глаза, но палочки переставлять не перестал.

Таль сидел на нижней ступени, привалившись к стене. Повязка на плече просвечивала мокрым пятном. Он держал барабанный обод Боло между коленей и пальцем проверял кожаную заплатку.

— Тебе надо к Боло, — сказала Сиври.

— Он отправил меня сюда.

— С какой формулировкой?

— «Не лезь руками куда не просят, но не падай в обморок у меня на кухне». Почти дословно.

Сиври посмотрела на его бледное лицо.

— Вторую часть ты уже почти нарушил.

— Тогда лучше не тратить силы на первую.

Она не стала отвечать. У стеклянной воды это было бы слишком похоже на ссору, а ссориться хотелось не с ним.

Маэ пришла через несколько минут. Волосы у неё были мокрые, хотя дождя в Лоуме не было. За ней шли трое людей в одинаковых высоких сапогах и две женщины с завёрнутыми до колена брюками. Маэ несла не карту, а длинную тёмную ленту, свёрнутую в восемь петель.

Ирр даже не взглянула на неё.

— Ты привела башню, — сказала она.

— Я привела тех, кто умеет держать верхнюю дугу, — ответила Маэ.

— Они не пойдут в нижний ход.

— Не пойдут. Они дадут нам время, чтобы вода не выдавила его с другой стороны.

Ирр медленно повернулась. На левом виске у неё висела тонкая медная серьга; когда она двигалась, серьга не звенела.

— Ты всё ещё любишь, когда за тобой стоят люди с хорошими сапогами.

Маэ выпрямилась.

— Я люблю, когда люди не тонут, потому что кто-то решил, будто одна старая схема важнее новых рук.

Нум замер над очередной палочкой.

Сиври ждала, что Ирр ударит по плите или уйдёт. Та только поставила босую ногу чуть дальше, на край медного круга.

— Скажи, куда пустишь воду.

Маэ развернула ленту. На ней были нарисованы четыре тонкие линии, сходившиеся у больничного двора.

— Нижний ход поведёт её под прачечную. Там Нум выведет маршрут на заднюю стену. Верхняя дуга будет держать давление на северной стороне. Если больница примет воду на два локтя, она пройдёт по служебному стоку и уйдёт в старую цистерну.

— А если сток закрыт?

— Тогда в кухню.

— Там люди.

— Там уже люди с вёдрами. Я спросила.

Ирр посмотрела на башенников. Один из них опустил глаза. Маэ не отвела взгляд.

— Я не пришла просить тебя быть прежней, — сказала она. — Мне нужен твой кусок рисунка. Только он.

— А потом ты опять скажешь, что мне нужен второй человек?

— Да. Потому что он нужен. И потому что я была трусихой, когда позволила совету сделать из этого отстранение.

Маэ говорила тихо. Никто вокруг не шевелился, даже Таль перестал крутить обод.

Ирр опустила глаза на свои ступни.

— Ты опоздала на три года.

— Знаю.

— Это не извинение.

— Нет.

Пауза была долгой. Потом Ирр сняла с пояса пустой браслет и отдала его Нуму.

— Поставь на вторую плиту. Не первую. На первой он будет врать тебе, что держит.

Нум взял браслет обеими руками.

— Я знаю.

— Не знаешь. Но сейчас узнаешь.

Он побежал по плитам, уже не так ровно, как раньше.

Сиври подошла к стеклянной воде. За ней к окну приёмной прижалась женщина с ребёнком на руках. Ребёнок стучал ладонью по прозрачной стене в собственном неритмичном темпе. Врач в зелёной куртке пытался увести его от окна, но мать не отпускала.

— Если мы начнём, она пойдёт через больницу? — спросила Сиври.

— Не через, — сказала Маэ. — Вдоль. Если рисунок не развалится.

— А если развалится?

— Тогда я остановлю его до того, как вода дойдёт до дверей.

— Как?

Маэ посмотрела на свою левую ладонь.

— Я оборву верхнюю дугу. Их выведет в сухой жёлоб, но частный резонатор потеряет смену и часть креплений.

— И что будет с теми, кто на ней?

— Они не утонут. И будут злиться на меня не без причины.

Это было не ответом на вопрос. Но это было честнее, чем всё, что Сиври могла бы сейчас придумать.

Таль поднялся со ступени.

— Под прачечной старые опоры, — сказал он. — Если ход пойдёт туда, мне нужно посмотреть край.

Маэ повернулась к нему.

— Твои руки?

— Не трону воду. Только дерево.

— Сиври с тобой.

Сиври хотела возразить: никто не назначает её присмотром. Но увидела в лице Маэ не приказ, а страх. Маэ не доверяла Талю, но ещё больше не доверяла себе, когда слишком много вещей двигались сразу.

— Я с ним, — сказала Сиври.

Нижний ход открывался под прачечной через квадратную крышку в полу. Там пахло горячей тканью и горькой мятой. Две женщины бросали в корзины полотенца, не переставая работать: больница за стеной не могла стирать, а сухое бельё всё равно было нужно.

— Вы с моста? — спросила одна.

— Из другого мира, — ответил Таль.

Женщина моргнула.

— Ладно. Крышку не сломайте.

Сиври опустилась в тёмный канал первой. Вода в нём была по щиколотку и двигалась медленно, будто не хотела признавать чужой приказ. Таль шёл за ней, касаясь стены тыльной стороной перчатки, не пальцами. Ветровая нить была привязана у Сиври к поясу; второй конец Нум закрепил у второй плиты.

— Слышишь? — спросила она.

— Нет.

— Я не про воду.

Он понял не сразу. Потом остановился.

Сверху, через камень, шёл слабый вибрационный рисунок. Он не был музыкой. Скорее много людей одновременно пытались не сбиться с дыхания. В нём появлялись пустоты, и Нум тут же закрывал их короткими ударами по полу.

— Слышу ногами, — сказал Таль.

— Значит, не отвлекайся.

— Ты тоже.

Они дошли до развилки. Левая труба была забита соляными хлопьями. Правая уходила в темноту под больничную стену. На её своде тянулась древесная рама, старая и рыхлая. Сиври увидела чёрную полоску на одном из стыков.

Таль не двинулся к ней.

— Там не моя чернота, — сказал он.

— Я вижу.

— Она старая. И сухая. Если вода ударит, рама разойдётся.

— Можешь отделить?

— Не целиком. Могу снять только наружную корку. Под ней есть живой слой, он держит трубу.

Сиври присела в воде. Дерево под ладонью дрожало в другом ритме, не лоумском. В трещине застряло жёсткое белое волокно — такое же, как у стеклянной стены. Оно шло вверх, к больнице, но второй его край был не здесь.

— Подожди, — сказала Сиври.

Таль замер.

— Что?

— Это не опора. Это граница.

— Между чем?

— Не знаю. Но она уже держит воду. Если ты срежешь корку, она может перестать держать.

Таль посмотрел на неё. В темноте его глаза казались совсем светлыми.

— Тогда не режу.

Сверху ударил барабан.

Вода в канале поднялась им до колен.

Сиври почувствовала, как по нитке на её поясе прошёл толчок. Нум начал вести маршрут. Каменная труба дрогнула, и стеклянная вода за стеной наверху, должно быть, тоже пришла в движение: по старому своду побежала холодная тень.

— Нужен второй край, — сказала Сиври.

— Где?

— На той стороне больницы.

— Мы туда не попадём.

— Если Нум доведёт воду до прачечной, попадём через служебный сток.

— Если доведёт.

Сиври сорвала с пояса последнюю короткую ветровую нить. Её хватало только на один шов. Она протянула Талю конец.

— Держи не руками. Оберни вокруг перил.

— Перила здесь деревянные.

— Тогда вокруг себя.

Он посмотрел на свои чёрные пальцы.

— Это плохая идея.

— Ты в перчатках. И я не прошу тебя её резать.

Таль коротко кивнул. Он обернул нить поверх куртки, затянул узел на поясе и встал так, чтобы не касаться мокрой стены.

Сиври полезла по служебной лестнице. Вода уже дошла ей до бёдер. Она не была тяжёлой, как на мосту: сейчас она пыталась найти звук. Сверху барабан Боло бил ровно, но на каждом четвёртом толчке в нём появлялась дрожь. Маэ держала верхнюю дугу. Ирр — нижнюю. Нум стоял между ними, и если кто-то из них промахнётся, вода выберет самый простой путь: в палаты.

Сиври вылезла в узкий задний двор больницы. Здесь стояли закрытые тележки, пахло кипячёной тканью и лекарствами. Дверь в служебный сток была заперта изнутри. За стеклом метнулась тень врача.

Она постучала по двери не кулаком, а ложкой Боло. Три раза — не тот рисунок, что знала вода; просто три удара, чтобы человек услышал человека.

Врач открыл щель.

— Кто вы?

— Сиври. Мне нужен край вашей стены.

— Что?

— Нить. Белая. Она держит воду. Покажите, где она выходит.

Врач смотрел на неё так, будто у неё выросло второе лицо. Потом сверху снова ударил барабан, и здание заметно качнулось.

— Сюда, — сказал он.

Он провёл её по коридору к дальнему окну. Там на полу, у самого стекла, белая ворсинка торчала из щели между плитками. Рядом сидела женщина с ребёнком. Мальчик уже не стучал в стекло: держал ладонь на полу, повторяя слабую вибрацию.

— Не трогайте, — сказала мать.

— Не буду. Я добавлю ей край.

Она вынула шило. Рукоять была сухой, привычной. Сиври протянула ветровую нить через щель и почувствовала ответ с другой стороны: Таль держал её, не тянул.

Белая линия на полу зажглась не светом, а ясностью. На мгновение Сиври увидела, что стеклянная стена — не стена. Это вода, зажатая чужой границей после обрыва местного рисунка. Её ветровая нить дала найденному волокну второй край и открыла узкий путь вдоль больничного фундамента.

— Сейчас! — крикнула она, хотя не знала, услышат ли её внизу.

С пола пришёл ответ: Нум ударил по плитам серией быстрых толчков. Потом вступил барабан Боло. И под ними, медленнее всех, ровно и упрямо, пошёл ритм Ирр.

Стеклянная вода сдвинулась.

Сначала по ней побежали мутные полосы. Потом она отклонилась от окон, развернулась вдоль стены и пошла к прачечной. Двери больницы задребезжали. В дальнем коридоре закричали, кто-то покатил тележку. Вода дошла до порога кухни — Сиври видела это через открытую служебную дверь, — но повернула к старой цистерне.

Сверху оборвался один из высоких ритмов. Маэ всё-таки разрезала верхнюю дугу.

Вода в коридоре ударила по стене и исчезла в стоке. Не красиво и не тихо: выбила две плитки, унесла ящик с чистыми бинтами, залила прачечную по щиколотку. Но стеклянная стена ушла от больницы.

Сиври опустилась на пол рядом с белой нитью. Руки у неё дрожали от шила, от воды, от того, что Таль всё это время не тянул её обратно, хотя мог.

Мать с ребёнком смотрели на стекло, за которым теперь была обычная мокрая улица.

— Можно идти? — спросил мальчик.

Врач выдохнул.

— Можно. Только по коридору, не по воде.

Сиври вернулась к нижнему ходу уже после того, как уровень упал. Таль сидел на ступени, мокрый до пояса. Нить вокруг него потемнела от соли, но не порвалась.

— Ты цел? — спросила она.

— Я держал перила. Очень ответственно.

— Я серьёзно.

Он посмотрел на неё.

— Плечо болит. Остальное есть.

В Тихих дворах Нум стоял над Ирр, не зная, за что хвататься. Ирр сидела прямо на плите. Её лицо было серым, а пальцы на запястье больше не отбивали рисунок.

— Что с ней? — спросила Маэ.

Ирр подняла голову.

— Ничего. Просто третьего ответа больше нет.

— Какого третьего?

Она поставила босую ногу на медный круг. Нум наклонился к её стопе, будто мог услышать это глазами. Ирр нахмурилась, переставила ногу и вдруг тихо рассмеялась.

— Вот этого. Раньше он шёл у меня через пятку. Теперь нет.

Нум сел рядом с ней на мокрый камень.

— Я запомню его.

— Не запомнишь. — Ирр положила ладонь ему на затылок, коротко и неловко. — Но выучишь другой.

Маэ стояла перед ними с мокрой лентой в руках. Её левую ладонь уже не было видно — она спрятала её в рукав.

— Прости, — сказала она.

Ирр устало махнула другой рукой.

— Потом. Сначала убери своих башенников с моего двора. Они топчутся не в такт.

Это не было прощением. Маэ, кажется, это поняла. Она кивнула и пошла к людям в высоких сапогах.

Боло пришёл последним. У него на плече висел барабанный обод, а на фартуке была мука.

— Прачечная? — спросил он.

— Мокрая, — сказал Нум.

— Значит, живая.

Он посмотрел на Сиври, на Таля, на белую нить, торчавшую у неё из кармана.

— Вечером приходите есть. За работу я вас кормлю один раз. За то, что не утонули, — второй.

Сиври хотела сказать, что не заслужила второго. Но из больничной двери вышла мать с ребёнком, и мальчик прижимал к груди мокрую деревянную игрушку. Он шёл по обычной улице, осторожно обходя лужи.

Сиври промолчала.

Глава 12. Свет в стекле

К вечеру у больницы пахло мокрой мукой, мятой и старым деревом.

У северной арки двое работников в высоких сапогах снимали с частного резонатора медные пластины. Одна стояла на камне, вся в белой соляной корке; вторую выгнуло так, что она больше не садилась в крепление. Рядом женщина в сухом верхнем плаще считала что-то в блокноте и говорила Маэ, не повышая голоса:

— Двенадцать часов без хода. Два сорванных крепления. Я пришлю счёт в башню.

— Пришлите мне копию, — сказала Маэ.

— Чтобы красиво извиниться?

— Чтобы не потерять его среди чужих бумаг.

Женщина посмотрела на её обожжённую ладонь, перевязанную уже поверх старого пореза.

— Не потеряйте.

Маэ кивнула. Она не объясняла, почему выбрала именно этот обрыв. Работники продолжали снимать пластины, а возле больницы проходили люди с лекарствами.

Прачечная работала с открытыми дверями. Вода ушла с пола, но на плитках остались белые разводы и два выбитых прямоугольника там, где она выбрала себе путь. Женщина, которую Сиври видела у окна с ребёнком, выносила бинты на верёвку во двор. Ребёнок сидел на табурете и сушил свою деревянную игрушку над тёплой трубой.

— Она теперь кривая, — сказал он, когда Сиври проходила мимо.

— Игрушка?

Он кивнул.

— Зато не утонула, — сказала женщина.

Мальчик подумал. Потом поставил кораблик на край табурета, чтобы он наклонился в другую сторону.

— Теперь плывёт.

Сиври не стала говорить, что кораблики так не плавают. Здесь она уже несколько раз ошибалась в том, что значит «так».

На заднем дворе Нум снимал медные палочки с плит. Делал это медленно, по одной, и каждый раз ждал, пока дрожь уйдёт из камня. Боло сидел на бочке с мукой и латал свой фартук. Он не смотрел на Нума, но держал рядом с ним открытую миску каши.

Ирр была у стены. На ногах у неё снова были сапоги, только один не зашнурован. Маэ стояла напротив с двумя чашками чая. Между ними лежала свёрнутая тёмная лента с рисунком нижнего хода.

— Чай остынет, — сказала Маэ.

— Пусть, — ответила Ирр.

— Я не буду просить тебя простить меня.

— Спасибо.

— Но мне нужно знать: кто написал в отчёте, что ты не справляешься одна.

Ирр наконец посмотрела на неё.

— Ты правда думаешь, что это что-то изменит?

— Не знаю. Но я хочу знать, куда стучать.

Ирр усмехнулась без радости.

— В себя для начала. Потом в Совет. В отчёте была моя подпись.

Маэ замолчала.

— Я устала, — продолжила Ирр. — Мне было легче согласиться на второго человека, чем каждый день доказывать, что я всё ещё слышу. А они решили, что раз я согласилась, меня можно убрать. Ты решила, что всё будет честно, если в бумаге написать «временно».

— Я решила, что спасаю тебя от ночных смен.

— Вот. — Ирр взяла чашку, но не стала пить. — В следующий раз спроси, от чего меня спасать.

Маэ кивнула. Не как человек, который получил разрешение на дружбу. Как инженер, которой показали, где она неверно положила опору.

— Хорошо.

Ирр вздохнула и пододвинула к ней вторую чашку.

— Не говори «хорошо», пока не поговоришь с Советом.

Таль подошёл к Сиври с чистой тряпкой на руках. Его плечо было перевязано заново. Чёрная корка на пальцах после воды стала матовее, но трещины никуда не делись.

— Боло сказал, ты опять собираешься лезть к стене, — сказал он.

— Боло сказал это тебе?

— Он сказал всему двору. Ему нравится, когда за него делают объявления.

— Я не собираюсь лезть к стене. Я хочу посмотреть, что осталось.

Таль кивнул на шило в её кармане.

— Конечно.

— У тебя есть что-то полезное?

Он протянул ей тряпку.

— Не держи инструмент мокрой рукой. Она скользит, когда спешишь.

Это было так похоже на упрёк, что Сиври почти отдала тряпку обратно. Но он уже отвернулся к больничной стене, не ожидая ответа.

Белое волокно у трещины стало заметнее. Оно не торчало из пола; тянулось тонкой линией вдоль плит, через двор и к старой цистерне. Днём его нельзя было разглядеть дальше трёх шагов. Теперь, когда солнце в Лоуме ушло за мокрые крыши, волокно светилось слабым холодным отблеском.

Нум присел рядом с Сиври.

— Не наша нить. И не ваша. Значит, кто-то положил её раньше нас.

Сиври не знала. Она посмотрела на стеклянную воду, оставшуюся в старой цистерне. После больничного хода она не ушла совсем: лежала внизу ровной чёрной чашей. В ней не отражались фонари.

Зеркало Тива лежало во внутреннем кармане. Сиври достала его и поднесла к светящейся нити.

Зеркало поймало отблеск.

По воде в цистерне прошла тонкая прямая полоса света.

Маэ резко обернулась. Её чай выплеснулся на камень.

— Не двигай, — сказала она.

— Я ничего не делаю.

— Именно поэтому не двигай.

Таль присел рядом с ними. Его лицо было усталым, но он смотрел не на свет, а на край цистерны.

— Вода опять тяжёлая?

Маэ прислушалась ладонью к камню.

— Нет. Она заперта. И свет идёт не отсюда.

Ирр подошла медленно, не снимая сапог. Нум тут же подвинул к ней сухую доску, чтобы она не встала на мокрую плиту.

— Отражатель, — сказала Ирр, увидев зеркало. — Маленький, но держит линию.

— Куда она ведёт? — спросила Сиври.

Ирр наклонилась. Не ушами — так, чтобы увидеть свет в воде сбоку.

— Вверх.

— Там некуда.

— У тебя — некуда.

Маэ села на корточки. Левой рукой она оперлась о землю и тут же поморщилась: порез от клавиши снова раскрылся.

— В Лоуме есть старое правило переходов, — сказала она. — Нельзя вести воду к свету, если не знаешь, чем она вернётся. Иначе она найдёт свет сама и сорвёт всё по дороге.

— А если не вести? — спросил Нум.

— Тогда линия закроется. К следующему Высокому ходу она снова зажмёт поток под фундаментом больницы. Её можно только сжечь здесь — и получить рывок под всем двором — или провести до источника сейчас.

Сиври посмотрела на Таля.

— Ты можешь понять, живая она или нет?

— Граница? Нет. — Он подумал. — Но там, где она входит в камень, ничего не умирает. Значит, она не ест материал.

Это не было разрешением. Сиври услышала это по его голосу.

Боло поднялся с бочки, тяжело крякнув.

— Я не люблю, когда кто-то открывает переходы за моей прачечной.

— Это не прачечная, — сказал Нум. — Это цистерна.

— Я знаю, где у меня прачечная. Речь шире.

Он положил барабанный обод на край цистерны.

— Если пойдёте, кто-то должен держать воду так, чтобы она не размазала вас по стенам. Я могу дать только крайний счёт. Нум — вторую плиту. Маэ поведёт линию. Ирр — старый низ.

Ирр посмотрела на него.

— Третьего ответа больше нет. Старый низ я ещё держу.

— Третьего и не надо. Сегодня не ведём больничный ход.

— А если вода потребует?

— Тогда будем очень мокрыми, — сказал Боло. И тут же добавил, глядя на её лицо: — Я проверил выходы. Людей выведут заранее.

Ирр кивнула. Ей не понравился план. Но она не ушла.

Маэ развернула тёмную ленту прямо на камне. Она отмечала на ней пальцем короткие участки, потом отдавала распоряжения, не повышая голоса:

— Нум, две палочки — здесь и здесь. Не ближе к цистерне. Боло, твой обод на третьем камне. Ирр, если почувствуешь, что вода идёт в больницу, не держи. Сразу режь нижний счёт.

— А ты? — спросила Ирр.

— Я буду на линии.

— Левой рукой не работай.

Маэ взглянула на порез и перевязала его полосой от своей рубахи.

— Не буду.

Сиври знала, что это не совсем правда. Но пока могла только проверить, чтобы зеркало стояло ровно.

Таль взял с земли две тяжёлые медные шайбы и положил их по бокам зеркала.

— Так не сдвинет, — сказал он.

— Если вода поднимется, сдвинет всё, — заметил Нум.

— Тогда будет видно, что пора бежать.

Нум уставился на него, потом неожиданно хмыкнул.

Сиври опустилась на край цистерны. Белое волокно под водой ждало. Нум принёс из нижнего хода короткий свободный конец ветровой нити: остальная её часть осталась в резонаторе под больницей. Этот был мокрый, но ещё держал скрутку.

— Это останется здесь, — сказала она.

— Знаю, — ответил Таль.

— Я не с тобой говорю.

— Я тоже знаю.

Она посмотрела на него. Он не улыбался. Просто держал медную шайбу обеими руками и ждал, когда она перестанет спорить с ним вместо работы.

Сиври привязала нить к белому волокну. Узел получился грубым. Вода в цистерне поднялась по нему тонкой полосой, коснулась зеркала и остановилась.

Боло ударил по ободу.

Звук ушёл не в воду. В камень.

Нум ответил со второй плиты. Ирр поставила сапог на мокрый край и начала свой низкий, почти неслышный счёт. Маэ стояла по ту сторону цистерны, вытянув здоровую руку к световой линии.

Сиври повернула зеркало.

Луч в воде поднялся вертикально.

На миг над цистерной возникла круглая тень — не облако, не потолок. Внутри неё горели далёкие окна, перевёрнутые вверх ногами. Воздух стал лёгким, а потом тяжёлым так быстро, что у Сиври заложило уши.

— Сейчас, — сказала Маэ.

Таль прыгнул первым не в свет, а на край цистерны рядом с Сиври. Он взял её за локоть выше перчатки, там, где не было нити.

— Не держись, если станет тяжело, — сказал он.

— Я уже слышала.

— Тогда сделай.

Маэ вошла в луч. Сначала ничего не случилось. Потом свет обжёг ей ладонь — не порез, не тепло от чашки. Кожа вспыхнула белым через бинт. Маэ дёрнулась, но не выпустила линию.

Ирр резко ударила пяткой по камню. Боло ответил ободом. Нум вскинул обе руки, словно мог поймать звук.

— Маэ! — крикнула Сиври.

— Иди! — крикнула та в ответ.

Таль потянул Сиври в луч. Тяжесть навалилась на них обоих. Сиври чуть не вцепилась в него, но вспомнила мост и села прямо на край света, отдав телу упасть. Таль сделал то же самое. Их плечи столкнулись. На секунду они зависли, прижатые невидимым весом.

Потом свет перевернулся.

Сиври услышала, как далеко внизу Боло кричит что-то Нуму. Услышала шаг Ирр по мокрому камню. Увидела Маэ впереди — очень маленькую в белом всплеске, с обожжённой ладонью, прижатой к груди.

И провалилась вверх.

Последним, что осталось от Лоума, был барабанный обод на краю цистерны. Ветровая нить на нём тянулась к белому волокну и светилась ровно, пока Сиври уже не могла её видеть.

Глава 13. Лёгкая тень

Сиври ударилась о пол не сразу.

Сначала свет исчез. Потом вернулся — тонкой полосой под ногами. Затем её тело медленно потянуло в сторону, как если бы накренился весь дом. Таль успел схватить её за ворот куртки, но сам не удержался: их обоих повело к чёрной стене, покрытой матовыми плитами.

Маэ ударилась плечом о перила и вскрикнула.

— Не машите белым! — крикнул незнакомый голос.

Из темноты вылетела узкая полоса света. Она упала на пол перед Сиври, и её сапоги вдруг стали тяжёлыми. Колени подогнулись. Таль тоже осел рядом, всё ещё не отпуская ворот её куртки.

— Отпустишь? — выдохнула она.

— Когда перестанешь улетать.

Сиври посмотрела на себя. Куртка была мокрой и тёмной, руки — в соли. Ничего белого на ней не было. Зато у Маэ из-под рукава торчал серый бинт, мокрый от прозрачной жидкости. В полумраке он казался светлее, чем был.

К ним подошёл человек в серой куртке, расшитой тонкими отражающими полосами. Он был невысокий, с широкими плечами и большим ключом на цепочке. В одной руке держал ручной фонарь, закрытый заслонкой.

— Не двигайтесь, — сказал он. — Сначала покажите, что у вас на руках.

Сиври подняла ладони. Таль медленно поднял свои. Чёрная корка на его пальцах поглотила свет фонаря, и человек с ключом нахмурился.

— Вы откуда?

— Из воды, — сказала Маэ.

— Это я вижу. Откуда до воды?

— Город Гнёзд.

Человек не рассмеялся. Он посмотрел на световую нить за их спинами. Она уже истончалась, уходя в чёрную щель между плитами.

— Встать сможете? — спросил он.

— Если пол перестанет ехать, — сказала Сиври.

— Пол никуда не едет. Это вы облегчились в тени. Держитесь за жёлтую полосу и не наступайте на чёрное.

Он поднял фонарь выше. Полоса света расширилась. Сиври увидела, где они оказались: на круглой станции, выгнутой так, что дальняя стена поднималась над ними и где-то вверху переходила в другую улицу. Внизу, под прозрачными перилами, висело маленькое золотое солнце. Оно было далеко, но от него тянулись лучи к кольцам городов на внутренней стенке полости.

Сиври не стала смотреть долго. От перспективы желудок подтянуло к горлу.

— Кадо Верн, — представился человек. — Проводник кольцевого поезда. А это кольцевая станция Сумеречного пояса. Покажите зеркала.

— У нас одно, — сказала Сиври и достала зеркало Тива.

Кадо взял его двумя пальцами, повернул к фонарю и вернул.

— Маленькое. Хорошо. Большое зеркало здесь опаснее дурной привычки.

Маэ опустилась на скамью у стены. Её бинт пропитался кровью и чем-то прозрачным, почти светлым.

— У неё ожог, — сказала Сиври.

— Вижу. Белая ткань у вас?

— Нет.

— Хорошо. Тогда сидит здесь. Ты, с чёрными руками, держишься у матовой стены. Ты, мастер швов, идёшь со мной за ремнями.

— Я никуда не уйду, — сказала Сиври.

Кадо посмотрел на Маэ, потом на Таля.

— Если ты останешься, Маэ останется с тремя ремнями. Четвёртый лежит в кладовой, и мне нужен кто-то, кто принесёт его быстро. Решай.

Сиври уже ненавидела этого человека. Но он не повышал голоса и не ждал, пока она полюбит его порядок.

— Таль останется с ней.

— Он не светит?

— Нет.

— Тогда пусть держит матовую стену и не трогает крепления.

Таль кивнул. Он сел на пол рядом с Маэ, опираясь плечом о чёрные плиты. Сиври заметила, что он держит руки подальше от её бинта.

За дверью станции был короткий коридор, весь в полосах света и тени. Кадо шёл впереди, прикрывая фонарь ладонью, когда проходили мимо открытых шахт. В одной шахте в темноте медленно поднималась чашка. Она крутилась, не падая, пока кто-то сверху не протянул к ней маленькое зеркало. Чашка опустилась на подоконник.

— Кто-то уронил? — спросила Сиври.

— Кто-то решил, что чашку легче поймать потом. Она уже третий час поднимается. — Кадо дёрнул её за рукав, когда она посмотрела вверх. — Не стой под тенью.

Сиври переступила на освещённую полосу. Сразу стало тяжелее. Так тяжело, что захотелось сесть.

— У вас всегда так? — спросила она.

— Когда солнце на этом угле — да.

— И вы к этому привыкли?

— Нет. Поэтому есть ремни.

Он открыл служебную кладовую. Внутри на стенах висели пояса, мягкие страховочные петли и десятки маленьких отражателей в чехлах. Кадо бросил Сиври связку ремней.

— Возьми четыре. Третий держит плечи, четвёртый — поясницу. На груди не застёгивать: при тяжёлом свете не вдохнёшь. Не отвечай за остальных.

Сиври надела ремень на себя, потом взяла ещё три. В кармане она нащупала сухую тряпку Таля. Зачем-то оставила её там после Лоума. Она хотела спросить, можно ли перевязать Маэ, но Кадо уже закрывал кладовую.

На станции их ждал ещё один человек. Высокая женщина в тёмной куртке сидела на перевёрнутом ящике, держа на коленях планшет с картой теней. Её волосы были коротко выбриты за ушами. На пальцах она носила три зеркальных кольца.

— Кадо, — сказала она. — Ты опять приводишь то, что не помещается в журнал?

— Они поместились. Трое. И один ожог.

Женщина посмотрела на Маэ.

— Вода?

— Свет, — ответила Маэ.

— Хуже. — Женщина перевела взгляд на Сиври. — Я Тейр Ум. Смотрю за отражателями на этом кольце. Вы можете рассказать, откуда взялась световая нить?

— Если сначала дадите ей лечь, — сказала Сиври.

Тейр не обиделась. Она просто подвинула ящик ногой, освободив путь к боковой двери.

— Служебная комната. Там ровный свет. Десять минут. Потом я вернусь с вопросами.

Комната была маленькой, но в ней не было ни одной чёрной поверхности. Стены светились тёплым жёлтым, пол держал вес ровно, и только потолок казался слишком низким. На двух койках лежали ремни. На третьей — стопка матовых подушек.

Кадо помог Маэ лечь, не касаясь её обожжённой руки. Таль держал фонарь так, чтобы свет не прыгал по стенам. Сиври промыла ладонь пресной водой из станции. Кожа на ней была белой и сухой, как тонкая соль, а по краям набухали красные полосы.

— Это останется? — спросила Маэ.

— Я не врач, — сказала Сиври.

— Я тоже нет.

— Тогда не спрашивай меня так, будто я могу сказать.

Маэ закрыла глаза.

— Хорошо.

Таль подал Сиври тряпку, которую она оставила у себя. Она не спросила, как он заметил.

— Ты тоже ложись, — сказала она ему.

— Мне легче у стены.

— Ты мокрый.

— Стена тоже.

Это было плохое объяснение, но сил спорить не осталось. Сиври закрепила ремень на Маэ, потом на себе. Легла на свободную койку и сразу почувствовала, как тело перестаёт выбирать, куда ему падать.

За дверью кто-то прошёл так тихо, что свет на стене едва дрогнул. Сиври слышала дыхание Маэ, редкое и злое, и сухой шорох Таля у матовой стены.

Через несколько минут на пороге появилась Тейр с чашкой в обеих руках.

— Кислое молоко, — сказала она. — Не спрашивайте, почему оно солёное.

Сиври села, не сразу вспомнив про ремень. Тейр поставила чашку у койки Маэ.

— Я спрошу один раз. Световая нить была откуда?

— Из Лоума, — сказала Маэ.

— Там нет света.

— Теперь, видимо, есть.

Тейр помолчала.

— Не отвечайте мне как испуганные люди. Испуганные люди всегда делают вид, что не знают разницы между «не понимаю» и «не хочу сказать».

Сиври посмотрела на неё.

— Мы не понимаем. Но белое волокно зажало воду под больницей. Зеркало поймало линию, и мы вышли сюда.

Тейр поставила ладонь на край койки. Зеркальные кольца на её пальцах тихо звякнули.

— Белое волокно, — повторила она. — Оно было тёплым?

— Холодным.

— Оно тянулось к источнику света?

— К свету в центре. Но в воде это выглядело как вверх.

Тейр потёрла переносицу двумя пальцами.

Сиври едва не сказала что-нибудь резкое. Но Тейр уже смотрела не на неё, а на карту теней в своём планшете.

— Ладно. Спите до длинной тени. Потом я отведу вас к архивному отражателю. Если нить дошла до Лоума, кто-то здесь либо ошибся, либо очень давно лжёт.

Она ушла, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы в комнату входила узкая световая полоса.

Маэ открыла один глаз.

— Она всегда такая?

— Какая?

— Как стол с ножками. Стоит и занимает место.

Таль тихо хмыкнул у стены.

Сиври посмотрела на него. Он сразу сделал вид, что ничего не было.

За пределами служебной комнаты кольцевая станция медленно поворачивалась вокруг далёкого солнца. Свет набирал вес. Сиври лежала в ремнях и думала не о пути, не о белом волокне, не о том, что Кэсс остался далеко.

Она думала о том, как странно не чувствовать пола под собой даже там, где он есть.

Глава 14. Город на внутренней стороне

К длинной тени Маэ смогла сесть.

Она не сказала, что ей лучше. Просто сняла ремень с койки одной рукой, потом второй — обожжённой — и долго смотрела на ладонь. Кожа на ней стала бледно-розовой, неровной, будто кто-то провёл по ней горячей ложкой.

— Болит? — спросила Сиври.

— Да.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы ты перестала спрашивать.

Сиври кивнула. Это было похоже на прежнюю Маэ. От этого стало легче.

Кадо принёс им одежду из служебного шкафа: три матовых нижних рубахи, две серые куртки с отражающими полосами и пару ремней для ботинок. Талю досталась куртка с короткими рукавами. Он примерил её, посмотрел на чёрные запястья и молча закатал рукава ещё выше.

— Так нельзя, — сказал Кадо.

— Она мала.

— Тогда носи как мала. Белая подкладка на свету изменит тебе вес, а не сделает красивее.

Таль опустил рукава. Они натянулись на чёрных руках, и белые трещины на корке стали видны ещё сильнее.

— У вас всё время кто-то говорит, как нельзя, — заметила Сиври.

— Потому что здесь всё время кто-то проверяет, можно ли упасть вверх, — ответил Кадо.

Он протянул ей маленький круглый отражатель на шнурке.

— Не теряй. Это не украшение.

— Я вижу.

— Нет. Ты видишь кругляшок. Когда он начнёт жечь тебе ключицу, тогда увидишь.

Тейр ждала в коридоре с тремя ящиками. В первом лежали крошечные зеркальные пластинки, во втором — тряпки, в третьем — запечатанные банки с тёмной пастой.

— Свет набрал вес, — сказала она. — До следующей тени на внешнем кольце шесть отражателей. Пять уже забрали смотрители; этот остался без пары. Кадо занят вагоном. Маэ лечится. Вы двое будете держать лестницу и молчать, пока я работаю.

— А маршрут? — спросила Маэ.

— После работы.

— Мы пришли не наниматься.

— Тогда можете вернуться туда, откуда пришли. — Тейр повернулась к Сиври. — Ты умеешь натягивать шов?

— Умею.

— Вот и хорошо. Здесь швы тоже лезут, только если отпустить их, город улетает не туда.

Маэ сжала губы. Сиври встала, взяла один из ящиков. Таль взял второй. Тейр не поблагодарила, но пошла медленнее, чтобы Маэ могла идти с ними.

За станцией начинался Сумеречный пояс. Улицы лежали на внутренней стенке полости полосами, одна над другой. На противоположной стороне, невозможной и далёкой, тоже горели окна. Люди проходили по мостам в ремнях; у каждого на груди висел маленький отражатель. Здесь никто не поднимал руку резко. Даже дети перебрасывали мяч низко, по дуге света.

У первого дома Тейр поставила ящик и указала на лестницу. Она была стальная, с широкими ступенями. Над ней горел отражатель, направленный под странным углом.

— Держать здесь, — сказала Тейр Сиври. — Не ногами. Руками за боковой трос.

— Почему?

— Потому что на третьей ступени тень.

Сиври посмотрела. Тень была тонкая, меньше ладони, от выступа над дверью. Она казалась безобидной.

— Я пройду быстро.

— Быстро у вас в Гнёздах. Здесь быстро — это когда потом ловят тебя с потолка.

Сиври взялась за трос. Таль встал снизу, уперевшись плечом в металлическую раму. Тейр полезла вверх, переставляя отражатель. Свет в нём менялся почти незаметно: чуть больше — и лестница становилась тяжелее; чуть меньше — и носки ботинок Сиври отрывались от ступеней.

— Стоп, — сказала Тейр.

Сиври замерла.

Сверху раздался скрежет. На балконе женщина в красной куртке тянула к себе корзину с бельём. Одна белая простыня выскользнула и поплыла вверх, медленно раскрываясь.

Тейр не дёрнулась. Она прижала ладонь к пластинке на ремне, повернула её и пустила тонкий отблеск в сторону простыни. Та изменила траекторию, зацепилась за перила и повисла.

Женщина на балконе выдохнула.

— Спасибо, Тейр.

— Смените крепление, — сказала Тейр. — Спасибо потом.

Она спустилась и протянула Сиври тонкую полоску матовой ткани.

— Оберни вокруг третьей ступени.

— Это поможет?

— Этого хватит до моего обхода через три дня. Потом заменю пластину.

Сиври взяла ткань. Она не была похожа на ветровую нить: тяжёлая, гладкая, сухая. Сиври обтянула ею край ступени, закрепляя двумя маленькими скобами. Тень стала мягче, будто её размыли пальцем.

Таль молча подал ей последнюю скобу. Когда их пальцы почти встретились над тканью, он отдёрнул руку раньше, чем она успела заметить. Но она всё равно заметила.

На следующем доме их ждала очередь. Люди держали в руках маленькие зеркала и по одному заходили в низкую дверь. Изнутри пахло грибами, горячим камнем и кислым молоком.

— Столовая? — спросила Сиври.

— Пункт веса, — сказала Тейр. — Еда тоже. Сначала проверяют, не понесёт ли тебя после лестницы. Потом кормят.

Маэ устало улыбнулась.

— Наконец-то место, где полезное и приятное идут в правильном порядке.

Внутри им дали тяжёлые чаши с матовым дном и плотные грибные лепёшки. Кадо сидел у стены с тетрадью и ел ложкой, не поднимая глаз. В тетради вместо имён были короткие рисунки: окно, угол платформы, три ступени, светлая дверь.

— Это твои пассажиры? — спросила Сиври.

— Места, откуда они смотрели, — сказал Кадо. — Если кто-то пропадает после толчка, люди помнят окно лучше, чем номер вагона.

— И часто пропадают?

— Достаточно, чтобы я ел быстро.

Тейр поставила чашку на стол.

— Маршрут, — сказала Маэ.

Кадо закрыл тетрадь.

— Вагон до Светлой дуги не пойдёт. Линия у висячего леса дрожит.

— Нам не в Светлую дугу, — сказала Тейр. — Нам к архивному отражателю.

— Он за линией.

— Я знаю.

— Тогда идите пешком, если любите падать.

Маэ медленно положила ложку.

— Нам нужно понять, откуда белое волокно пришло в Лоум.

Кадо посмотрел на её ожог. Потом на Таля. Потом на Сиври.

— Понимать придётся после того, как выживете на следующем повороте.

— Что случится на следующем повороте? — спросила Сиври.

— Поезд.

Тейр поднялась.

— Мы идём на технический ход. Он выводит под рельсы.

Кадо нахмурился.

— Он закрыт.

— У меня ключ.

— У тебя всегда ключ. Дверь всё равно закрыта.

— Тогда откроем дверь, а не спор.

Тейр забрала свой ящик. Маэ хотела встать вместе с ней, но Кадо положил ладонь на её чашку.

— Ты остаёшься на станции.

— Я не ребёнок.

— У тебя световой ожог. Это хуже: ребёнка можно пристегнуть.

Маэ посмотрела на Сиври. Та ожидала приказа или просьбы. Вместо этого Маэ подвинула к ней чашку.

— Возьми с собой. У тебя лицо человека, который забудет есть.

Сиври взяла чашку. Не потому что была голодна. Потому что это был единственный способ не спорить с Маэ при всех.

Технический ход начинался за прачечной станции. Дверь была низкая, с тремя замками. Тейр открывала их один за другим, прикрывая каждый маленьким зеркалом, чтобы свет не ударил в шахту.

За дверью пахло холодной пылью. Туннель уходил в сторону и вверх. Его стены были покрыты матовыми пластинами, как чёрная чешуя. Свет фонаря Кадо на них не отражался, а исчезал.

— Здесь легче, — сказала Сиври.

— Здесь опаснее, — ответила Тейр.

Они шли цепочкой: Тейр впереди, потом Сиври с ящиком, Таль с фонарём, Кадо замыкал. Через несколько шагов Сиври почувствовала, что подошвы едва касаются пола. Она взялась за трос. Таль сзади натянул короткий ремень между их поясами, не спрашивая, но оставил достаточно длины, чтобы она могла идти сама.

— Я не падаю, — сказала Сиври.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что здесь нет перил.

Это было настолько практично, что спорить не получилось.

В боковой нише что-то шевельнулось.

Сиври сначала решила, что это сложенный зонтик. Потом из темноты выпрямились тонкие чёрные пластины. Между ними блеснула светлая пыль. Существо было выше её колена, узкое, с двумя короткими рогами, загнутыми назад. Оно стояло в самой тени, и потому казалось почти невесомым.

Тейр остановилась.

— Вернись в шахту, — сказала она.

Существо не двинулось.

— Оно понимает? — шёпотом спросила Сиври.

— Оно проводник, — ответила Тейр. — Понимает направление.

Существо наклонило голову. Один рог коснулся стены. Откуда-то из глубины туннеля донёсся слабый металлический скрип.

Кадо побледнел.

— Поезд уже у леса.

Тейр шагнула к существу.

— В шахту. Сейчас.

Оно сжалось, делаясь тоньше, но не ушло. Вместо этого развернуло одну чёрную пластину в сторону бокового тоннеля. Оттуда потянуло холодом.

Сиври увидела на полу белое волокно. Оно выходило из тени и уходило туда же, куда указывало существо.

— Оно нашло нить, — сказала она.

— Оно указывает на запретный ход, — отрезал Кадо.

Существо снова наклонило голову. Потом медленно положило одну пластину на белое волокно, будто удерживало его от дрожи.

Тейр закрыла глаза.

— Не трогайте его, — сказала она.

Кадо посмотрел на неё.

— Это приказ?

— Нет. Это просьба. Отойдите от двери.

Сиври не знала, почему Тейр изменила тон. Но Таль уже сделал шаг назад. Он увидел то же, что и она: в глубине бокового хода белое волокно тянулось к рельсам, и там начинало гореть чужим ровным светом.

Существо стояло рядом с ним и не уходило.

— Как его зовут? — спросила Сиври.

Кадо ответил первым:

— У него нет имени.

Сиври посмотрела на существо.

— А как тебя называют, когда надо позвать?

Оно медленно сложило пластины вдоль тела. Потом пальцем из светлой пыли нарисовало на матовом полу короткую линию, которая уходила в боковой тоннель.

Сиври присела перед существом.

— Пока ты без имени, я буду звать тебя Эно. Это не навсегда.

Существо не ответило. Только провело светлой пылью короткую линию рядом с её ботинком.

Тейр подняла фонарь.

— Сейчас зовут «проводник». И сейчас он, кажется, ведёт нас к поезду.

Глава 15. Проводник без имени

Технический ход не вёл к поезду.

Это стало ясно через десять минут. Рельсы были справа, за двумя слоями матовых плит; Сиври слышала их редкий звон, чувствовала через подошвы ровную дрожь. Но Эно — теперь она уже мысленно называла существо так, потому что «проводник» было не именем — упрямо шёл влево, туда, где туннель становился темнее и уже.

Кадо остановился.

— К линии направо.

Эно не повернуло головы.

— Проводник, — сказал Кадо громче.

Эно коснулось рогом стены. Светлая пыль у основания рога дрогнула. Оно продолжило идти.

— Он слышит, — сказала Тейр.

— Он обязан вести к вагону.

— Он обязан чувствовать путь. Это не одно и то же.

Кадо сжал фонарь так, что заслонка скрипнула.

— Вагон уже у леса.

Таль, шедший за Сиври, тихо сказал:

— Если он ушёл от рельсов, значит, там уже нечего вести.

— Не разговаривай о поездах, если не видел, как люди висят в дверях, — бросил Кадо.

Таль кивнул.

— Не видел.

Это не сделало Кадо спокойнее. Но он пошёл за Эно.

Туннель закончился круглой шахтой. По стене вилась лестница, а наверху не было потолка — только чёрная глубина. Кадо поднял фонарь. Свет едва коснулся края шахты и тут же стал слабее, будто его втягивало вверх.

— Висячий лес, — сказала Тейр.

— Мы же под станцией, — сказала Сиври.

— Внутри полости «под» — слово для людей, которые ещё не видели карту.

Эно начало подниматься. Его чёрные пластины раскрывались и цеплялись за щели в стене. Оно двигалось бесшумно, но после каждого толчка с потолка сыпалась мелкая тёмная пыль.

Кадо бросил вверх страховочную ленту.

— Сиври, за мной. Таль, последний. Не светите в лес.

— Почему? — спросила Сиври.

— Потому что там живут те, кому не нужно становиться тяжёлыми.

На верхней площадке был лес.

Сиври сначала увидела только корни. Они тянулись по чёрному воздуху во все стороны, толстые, как мостки в Городе Гнёзд, и тонкие, как нити у неё в пальцах. На них росли бледные листья, повернутые к теням. Между корнями медленно проплывали длинные тела — серые, гибкие, с плоскими головами. Они не махали крыльями, а волнообразно шли сквозь темноту.

Один из пловцов застрял в петле световой нити.

Он был маленький, не длиннее руки Сиври. Нить натянулась на его середине, и от этого тело изгибалось слишком резко. Рядом, в темноте, кружили два взрослых. Они не приближались к свету.

Эно стояло на корне у самого края света. Оно не тянуло нить. Просто держало пластину перед собой, закрывая луч фонаря Кадо от пловца.

— Это не наш путь, — сказал Кадо.

— Нить идёт к рельсам, — ответила Тейр.

— Нить идёт куда угодно. У нас вагон.

Сиври посмотрела на Эно. Существо не обернулось. Но его пластины на спине чуть приподнялись, как если бы оно ждало удара.

— Если мы перережем нить, он уйдёт? — спросила она.

— Если ты перережешь, световая петля схлопнется, — сказала Тейр. — Пловца бросит в сторону света.

— Тогда можно закрыть свет?

— Тогда мы здесь станем легче. И тоже улетим.

Таль смотрел на нить. Его чёрные руки были глубоко в карманах куртки.

— Она живая? — спросила Сиври.

— Нить? — Тейр покачала головой. — Нет.

— Я не про нить.

— Пловец живой. Корень живой. Всё остальное — вопрос, который надо задавать не мне.

Сиври полезла по корню. Ремень Таля натянулся за её спиной.

— Сиври, — сказал он.

— Я не дотянусь до него с пола.

— Я не про это. Тень впереди.

Она увидела тёмную полосу на корне, где свет фонаря не доставал. За ней пловца медленно тянуло вверх, к кроне. Если Сиври войдёт в тень, её тоже потянет. Кадо начал открывать заслонку фонаря.

Эно резко вытянуло одну пластину. Она встала между фонарём и корнем, и пловец дёрнулся ещё сильнее.

— Убери её! — крикнул Кадо.

Эно не убрало.

Тейр выругалась почти беззвучно. Она достала из кармана три маленьких зеркала и протянула одно Сиври.

— Поверни на корень. Только на корень. Не на пловца.

— А вы?

— Я держу тебя. Кадо — свет. Таль — ремень. Делаем быстро.

Кадо посмотрел на пловца, потом на дрожащую линию рельсов за лесом. Лицо у него стало каменным.

— Один луч. Не больше.

Он повернул заслонку.

Сиври поймала свет зеркалом. Он был тяжёлым, как наполненное ведро. Руку тут же потянуло вниз. Тейр упёрлась плечом ей в спину. Таль обмотал ремень вокруг корня и держал Сиври за пояс, не касаясь её рук.

На освещённой полосе корень стал тяжелее. Пловец перестал подниматься. Эно скользнуло к нити, сложилось тонко, почти плоско, и проползло между витками. Оно не разрезало петлю. Сняло её с тела пловца, медленно, пластина за пластиной.

Один из взрослых пловцов подплыл ближе. Сиври видела только его тёмную спину и белое пятно на лбу. Он коснулся Эно носом, потом подхватил маленького пловца под брюхо.

Петля световой нити осталась на корне. Она поднялась вверх, свободная, и на секунду повисла прямо перед лицом Сиври.

Внутри неё мелькнуло что-то далёкое: вагон, белые окна, тёмные ветви, вцепившиеся в крышу.

— Теперь к рельсам, — сказал Кадо.

Эно не ответило. Оно смотрело вслед пловцам. Потом коснулось рогом корня и повернуло к тоннелю, который вёл вниз.

Кадо выдохнул через нос.

— Ты могло сказать, что там застрял зверь.

Эно остановилось. Светлая пыль на его рогах собралась в маленькую точку. Оно подняло пластину и коротко коснулось ею своего горла.

— Не говорит, — сказал Тейр.

— Я вижу.

— Нет. Ты видишь функцию. Разница есть.

Кадо отвернулся. Он не извинился. Но опустил фонарь ниже, чтобы Эно шло в тени, а не в его свете.

Спуск к рельсам занял ещё четверть часа. За это время никто не сказал ничего важного. Сиври шла первой за Эно, потому что помнила его движение на корне: не спасло мир, не отменило вагон, но выбрало того, кого можно было оставить.

У выхода из шахты Эно остановилось и начертило в пыли две линии. Одна шла к рельсам, другая — обратно к станции. Потом оно положило ладонь на первую и посмотрело на Сиври.

— Что? — спросила она.

Эно сложило рога вдоль головы. Пыль между пластинами дрогнула.

Тейр присела рядом.

— Оно спрашивает, идём ли мы туда вместе.

Сиври посмотрела на Кадо. Тот уже проверял крепление на своём фонаре. Потом перевела взгляд на Таля. Он был бледнее, чем утром, но стоял ровно.

— Вместе, — сказала она.

Эно стёрло вторую линию ладонью.

Впереди, за матовой дверью, что-то тяжело ударилось о рельсы.

Кадо открыл дверь ключом.

Глава 16. Вагон в тени

Поезд стоял на рельсах так, будто кто-то забыл, что он должен двигаться.

Передняя часть состава ещё была в свету. Окна там горели жёлтым, двери были закрыты, на платформе суетились люди в белых спасательных куртках. Последний вагон висел дальше, у края висячего леса. Чёрные корни обвили его крышу и заднюю сцепку. Тень от листвы лежала на половине вагона, и эта половина медленно поднималась вверх, натягивая рельсы.

Кадо остановился у сигнального столба.

— Сколько внутри? — спросила Тейр.

— Двенадцать. Двое в служебном отсеке. Остальные в середине.

— Почему не вывели?

— Двери открываются только на свету. А свет у нас на переднем вагоне.

Кадо говорил сухо, но пальцы у него дрожали, когда он доставал тетрадь. Он раскрыл страницу и быстро провёл карандашом по маленьким рисункам: окно с занавеской, угол сиденья, дверь с двумя полосами.

— Ки Сар в последнем, — сказал он. — Синяя улитка в рюкзаке. Если она решила вернуться за ней, будет у заднего окна.

— Ей сколько? — спросила Сиври.

— Достаточно, чтобы спорить. Недостаточно, чтобы дышать ровно в тени.

Эно стояло у края платформы. Оно смотрело на корни, но не шло к ним. Его рога были прижаты к голове. Светлая пыль между пластинами тела почти исчезла.

— Он знает этот лес? — спросила Сиври.

— Никто не знает лес, — сказал Кадо. — Он знает, куда можно пройти между тенями.

Со стороны Светлой дуги подошла группа людей в одинаковых серо-белых куртках. Впереди шёл высокий мужчина с гладко собранными тёмными волосами. Он нёс не фонарь, а тонкую свёрнутую карту, прижатую к груди. Его отражатель был закрыт матовым чехлом.

Тейр выпрямилась.

— Одр.

Он посмотрел на неё, потом на вагон. На Эно он не взглянул вовсе.

— Тейр. Кадо. Сколько минут тень держит сцепку?

— Двадцать восемь, — ответил Кадо.

— Сколько осталось до ухода рельса из опоры?

— Если задний вагон не опустится — сорок.

Одр развернул карту на крышке сигнального ящика. На ней были отмечены кольца света, линии рельсов и маленькие цифры. Тейр наклонилась рядом. Маэ держалась чуть позади, бледная от боли, но не села.

— Солнце на этом повороте уже отдаёт больше, чем должно, — сказал Одр. — Если направить сюда ещё прямой свет, три нижних квартала поднимет с креплений. Если затемнить состав, вагон уйдёт в лес. Нам нужен один выбор, не четыре плохих.

— Какой? — спросила Тейр.

Одр провёл пальцем по последней сцепке.

— Отцепить задний вагон. Передний состав уйдёт на освещённую петлю. Лес получит один вагон, но не рельсы.

Кадо не ответил. Он закрыл тетрадь.

— Пассажиры? — спросила Сиври.

— Спасатели дадут им сигнал лечь и закрепиться, — сказал Одр. — Возможно, вагон задержится в корнях до следующего поворота.

— Возможно?

— Я не обещаю то, чего не могу удержать.

Таль стоял у матовой стены платформы. Он смотрел на задний вагон, не на Одра.

— Если отцепить, корни потянут его глубже, — сказал он.

Одр наконец перевёл на него взгляд.

— Вы работали с лесом?

— Нет. С весом, который тянут туда, где ему легче.

— Это не расчёт.

— Нет. Но ты смотришь на одну сцепку.

Сиври подошла к краю платформы. Белое волокно, которое они нашли в туннеле, шло вдоль рельса и уходило под корни. Там оно было натянуто сильнее, чем в Лоуме. На третьем корне оно цеплялось за старый металлический крюк, вбитый не в вагон, а в основание пути.

— Вагон держит не лес, — сказала она. — Лес держится за путь.

Тейр присела рядом.

— Где?

Сиври показала. Отражатель Тейр дал короткий отблеск, и под тенью проступила старая рама: тусклое зеркало, вросшее в корень. Оно отражало свет не к вагону, а в глубину леса.

— Архивный отражатель, — сказала Тейр. — Его сняли с линии после аварии.

Одр наклонился ближе.

— Он не должен быть включён.

— Почему? — спросила Маэ.

— Потому что он рассчитан на старый контур. Он потянет свет туда, где уже нет приёмника.

Эно шагнуло к раме. Кадо тут же поднял фонарь.

— Не лезь.

Эно положило пластину на белое волокно. Светлая пыль на его рогах мигнула. Потом оно указало на боковую дверь последнего вагона.

— Там Ки, — сказал Кадо.

Эно начертило в пыли у рельса короткую дугу, потом разделило её на три части. Одну оставило возле рамы, вторую провело к вагону, третью — к лесу.

Тейр смотрела молча.

— Оно говорит, что отражатель можно не включать целиком, — сказала она наконец. — Разделить свет. Дать вагону вес, а корням — тень, чтобы они отпустили крюк.

Одр покачал головой.

— На трёх частях он сорвётся.

— Ты проверял с проводником? — спросила Тейр.

— Я проверял карту.

— Карта не стоит у корня.

Кадо шагнул к рельсам.

— Я могу добраться до задней двери по верхнему тросу. Если Ки у окна, она даст мне её ручной отражатель.

— Ты не сможешь висеть там при смене света, — сказал Одр.

— Тогда не буду висеть долго.

Он снял с пояса два ремня и бросил один Сиври.

— Держи крепление. Не пускай меня в тень.

Сиври поймала ремень.

— Я не умею держать ваш свет.

— Ты умеешь держать край. Сегодня достаточно.

Он ушёл по верхнему тросу, двигаясь коротко и быстро. Тейр и Маэ раскладывали зеркальные пластинки на матовом полу. Таль подошёл к старой раме и остановился в шаге от корня.

— Там есть мёртвое? — спросила Сиври.

— На крюке. Металл давно не живой.

— Это не так работает.

— Знаю. Я говорю: его можно снять, если мне дадут точку.

Одр поднял голову от карты.

— Если вы ослабите крюк раньше света, вагон поднимет в лес.

— Тогда не раньше, — сказал Таль.

Сиври посмотрела на раму. Белое волокно шло через трещину в старом зеркале, как нить в шве. Она не могла починить отражатель. Но могла удержать трещину открытой, пока свет разделят.

— Мне нужен сухой край, — сказала она Тейр.

Тейр бросила ей полоску матовой ткани.

— Это не нить.

— Знаю. Но край сухой.

Сиври обмотала ткань вокруг рамы и закрепила скобой из ящика Тейр. Металл под пальцами был холодным. Сверху донёсся стук: Кадо добрался до вагона. В заднем окне показалось лицо Ки — узкое, злое, с мокрыми волосами. Она держала к стеклу маленький круглый отражатель.

— Ки! — крикнул Кадо.

Она не могла услышать через стекло. Но увидела его и прижала ладонь к груди, где висел рюкзак.

Кадо показал: отдай отражатель.

Ки покачала головой.

Он показал ещё раз, потом указал на рельсы, на свет, на себя.

Ки сжала губы. Сняла отражатель с шеи и протянула к узкой вентиляционной щели. Кадо подполз ближе. В этот момент лесной корень дрогнул. Вагон качнулся вверх.

Маэ вскрикнула. На её обожжённой ладони снова вспыхнуло белое пятно.

— Не левой! — сказала Тейр.

— Я не держу её левой!

— Тогда она держит тебя.

Одр бросил на карту быстрый взгляд.

— Ещё тридцать секунд.

— Ты считал вагон? — спросил Таль.

— Я считаю весь путь.

— Тогда посчитай корень.

Таль не ждал ответа. Он прижал чёрную ладонь к сухому крюку.

Сиври увидела, как матовый металл потемнел ещё сильнее. Не исчез. Просто стал ломким по краям, как старая кость. Таль убрал руку сразу, будто обжёгся.

— Сейчас не трогать, — сказал он сквозь зубы. — Он сам дойдёт.

Эно встало между отражателем и лесом. Его пластины раскрылись веером, поглощая часть света. Тейр повернула первую зеркальную пластинку. Луч лёг на крышу вагона. Ки, наконец, просунула отражатель в щель. Кадо поймал его и закрепил на тросе.

— Один! — крикнула Тейр.

Маэ развернула второй отражатель от корня, уводя прямой свет к пустой стене. От боли она побледнела, но стояла.

— Два!

Эно опустило рога. Свет у леса погас на толщину ладони.

— Три, — сказала Тейр.

Сиври потянула сухой край рамы. Трещина в зеркале раскрылась. Белое волокно зазвенело, но не порвалось.

Крюк лопнул.

Вагон не упал и не взлетел. Он резко стал тяжёлым, потянул корни вниз, и лес отпустил крышу. Кадо ударился о бок вагона, но удержал отражатель. Последняя сцепка выровнялась на рельсах.

Поезд качнулся вперёд на полметра.

На платформе никто не закричал. Люди в белых куртках просто побежали к дверям, пока те были в свету. Ки исчезла от окна вместе с рюкзаком. Через секунду в боковой двери показалась её рука — она держалась за ремень спасателя.

Одр стоял у карты. Он не выглядел побеждённым. Он смотрел на старый отражатель, теперь тусклый и треснувший.

— Он не должен был держать на трёх делениях, — сказал он.

— Но держал, — ответила Тейр.

— Сейчас — да. На следующем повороте он снова сорвётся.

Кадо вернулся с троса, прихрамывая. Он снял с ремня маленький отражатель Ки и сунул его в ладонь Тейр.

— Тогда до следующего поворота у нас есть время, — сказал он.

Эно подошло к Сиври. Его пластины снова сложились. Оно было ниже её колена, почти невесомое. Существо коснулось белого волокна, потом своей груди, потом указало на темнеющий тоннель за рельсами.

Сиври не поняла.

Одр понял.

— Слепая стена, — сказал он. — Оно показывает, откуда идёт эта линия.

Тейр медленно сжала отражатель Ки.

— Тогда пора перестать делать вид, что это только авария поезда.

Глава 17. Чёрная заслонка

Слепая стена не была стеной в обычном смысле.

К ней не вели дома, мосты или лестницы. Кольцевая линия обрывалась на пустой площадке, где внутреннее солнце почти не доставало до поверхности полости. Дальше начинался гладкий матовый камень, выгнутый по внутренней сфере. В него были врезаны восемь широких лепестков. Ни один не блестел. Свет фонарей умирал на них, как в мокрой золе.

Эно шло впереди. Оно не касалось камня, но держало рога так близко, что светлая пыль на них исчезала.

Одр остановился у первого лепестка.

— Здесь нельзя ходить без ремня, — сказал он.

Кадо посмотрел на пустую площадку.

— Здесь и ходить-то некуда.

— В этом смысл.

Он достал из кармана узкий ключ. Не повернул его, только вставил в щель между лепестками. По камню прошла слабая дрожь. Сиври почувствовала её подошвами — знакомую, чужую: задержка после трёх коротких толчков, потом тяжёлый четвёртый.

— Это было в Кэсс, — сказала она.

Одр не стал спрашивать, откуда она знает. Он вынул ключ.

— Пятнадцать лет назад свет внутреннего солнца сорвался с контура. Заряд из Грозовых садов пришёл слишком быстро. Кварталы у Светлой дуги начали тянуться к центру. Люди не могли выйти из домов: лестницы стали слишком тяжёлыми, лифты пошли вниз без остановки.

Тейр стояла за его плечом. В её руках была старая карта, сложенная так много раз, что сгибы стали белыми.

— Мы закрыли последний выходящий канал, — продолжил Одр. — Свет перестал уходить к Гнёздам. Он остался здесь и выровнял вес.

— А потом? — спросила Маэ.

— Потом город не развалился.

— Я спрашиваю не про город.

Одр посмотрел на неё. На его лице не было раздражения; от этого стало только хуже.

— Потом другие миры начали жить на остатке. Долго. Лучше, чем я ожидал. Хуже, чем должен был позволить.

Сиври подошла к ближайшему лепестку. Камень был холодный, не мёртвый и не живой. Под ладонью чувствовалось слабое движение, как у закрытого крыла Кэсс.

— Белое волокно идёт отсюда, — сказала она.

— Да.

— Почему сейчас?

Одр показал на узкую щель между двумя лепестками. Там, где был воткнут ключ, проступала тонкая линия света.

— Потому что заслонка не уничтожает избыток. Она держит его. Каждый Сбор крыла добавляет немного. Каждый плохой год добавляет больше. Сейчас в ней больше, чем она может удержать.

— Тогда откройте её, — сказала Маэ.

Тейр резко повернула голову.

— И свет уйдёт сразу во все старые каналы. Лоум получит его в воде. Гнёзда — в костяках домов. Сады — в ещё не созревших плодах. Мы не знаем, что останется целым.

— Значит, не открывать? — спросила Сиври.

Одр молчал несколько секунд. Потом развернул карту на камне. На ней были четыре кольца, соединённые тонкими линиями. Три линии были перечёркнуты. Четвёртая заканчивалась у маленького чёрного знака.

— Есть другой режим, — сказал он. — Восемь лепестков могут сомкнуться полностью. Все слабые переходы закроются. Свет станет ровным и безопасным для Луны.

— А остальные? — спросил Кадо.

— Гнёзда останутся без направляющего света. Море — без воздушного канала. Сады — без ритма. Не сегодня. За сезон.

Кадо сжал свою тетрадь.

— Ты предлагаешь расписание их смерти.

— Я предлагаю не сделать это расписанием для Луны через неделю.

— Ты уже раз это выбрал, — сказала Тейр.

— Я тогда выбрал то, что мог удержать руками.

— А теперь хочешь удержать всё, что не видишь.

Одр опустил глаза на карту. Он не стал оправдываться. Только свернул её и убрал в чехол.

Эно подошло к щели в заслонке. Его тонкие пластины дрожали. Оно провело рогом по белой линии, и та на секунду раздвоилась: один конец потянулся вниз, к Гнёздам; второй — в сторону, куда Сиври не могла посмотреть, не потеряв равновесие.

— Оно видит маршрут? — спросил Кадо.

— Оно чувствует, где линии хотят стать одной, — ответил Тейр.

— А где они должны стать одной?

Эно сложило пластины вокруг себя. Светлая пыль погасла.

Сиври присела рядом, не касаясь его.

— Ты не знаешь?

Эно медленно развернуло одну пластину и провело ею по пыли на камне. Нарисовало круг. Потом четыре короткие линии, направленные внутрь. На каждой линии поставило маленькую точку. После этого зачеркнуло центр.

Тейр долго смотрела на рисунок.

— Не старый центр, — сказала она. — Четыре встречных канала.

Одр поднял голову.

— Это невозможно без Садов. Их заряд должен быть разделён заранее.

— Тогда надо идти в Сады, — сказала Маэ.

— Отсюда нет пути в Сады, — ответил Одр.

— Отсюда нет. Из Гнёзд может быть.

Сиври посмотрела на белое волокно. Оно уходило в щель, но другой конец тянулся к чему-то знакомому — к ветру в узких трубах Кэсс, к птичьему костяку, к дому, который сейчас стоял далеко и мок после чужой воды.

— У Кэсс есть старое перо, — сказала она. — Оно отвечает на этот свет.

Тейр нахмурилась.

— Если это перо из Пустого гнезда, оно может дать обратный угол. Один раз.

Одр шагнул к ней.

— Ты не знаешь, выдержит ли оно.

— Нет.

— Тогда не стоит вести людей через него.

— А через заслонку стоит вести четыре мира? — спросила Маэ.

Одр промолчал.

Кадо уже проверял ремни. Тейр открыла чехол со старыми зеркальными пластинами. Она работала быстро, но не суетилась: ставила каждую на камень, поправляла угол, снова проверяла его по тени своей ладони.

— Один раз, — сказала она. — Выйдете у Пустого гнезда. Не пытайтесь вернуться без дома в полёте. И не берите с собой ничего белого.

— Ки? — спросил Кадо.

— В вагоне. С ней спасатели.

— Я не про Ки. Я про её отражатель.

Тейр вынула маленький круглый диск из ящика и протянула ему.

— Этот вернёшь.

Кадо взял диск, не улыбнувшись.

Перед переходом Таль отошёл к краю площадки. Сиври нашла его там, где матовый камень переходил в тень. Он смотрел на свои руки.

— Ты не идёшь? — спросила она.

— Иду.

— Тогда чего стоишь?

— Считаю, сколько раз мне уже сказали не трогать чужой свет.

— И сколько?

— Достаточно, чтобы слушаться.

Сиври встала рядом. Белое волокно у его ботинка дрожало, словно от ветра. Здесь ветра не было.

— Ты думаешь, он прав? — спросила она.

— Одр?

— Да.

Таль долго не отвечал.

— Я думаю, он умеет считать то, что останется. И плохо считает тех, кого уже выбросил из расчёта.

— Ты всё равно держал крюк, хотя там была Ки.

— Потому что если бы не держал, она бы не вышла. Это не одно и то же.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — Он посмотрел на неё. — Но я не хочу однажды услышать, что это был единственный способ, если мы даже не попробовали другой.

Сиври сжала ремень на поясе. Ей хотелось сказать, что он говорит так, будто всегда знает, где заканчивается мёртвое. Но он как раз не говорил этого.

— Я не могу обещать, что другой способ найдётся.

— Не обещай.

Это была почти ссора. Почти близость. Они оба это услышали и одновременно отвернулись к Тейр.

Эно стояло у зеркал. Тейр закрепляла на его рогах тонкую светозащитную сетку. Эно не сопротивлялось, но когда Тейр завязала последний узел, оно само взяло у неё маленькую матовую пластинку и спрятало между своими чёрными слоями.

— Что это? — спросила Сиври.

Тейр посмотрела на Эно.

— Отражатель. Маленький. Оно попросило.

Эно не посмотрело на неё. Но пластины на его спине перестали дрожать.

Лучи собрались в узкую белую дугу. В ней на миг показались мокрые крыши Города Гнёзд.

— Идите, — сказала Тейр.

Сиври ступила в свет первой. На этот раз не было воды, чтобы сесть и переждать вес. Свет взял её за плечи и потянул куда-то в сторону. Таль оказался рядом, схватил её за ремень. Эно шло впереди, почти полностью скрытое белой дугой.

Потом белое волокно натянулось.

Сиври услышала треск. Не своего ремня, не зеркала. Где-то очень далеко Кэсс крикнул ставнями.

Они упали на камень Пустого гнезда вместе — Сиври, Таль, Маэ и Эно. Свет за ними закрылся так быстро, что остался только запах мокрой древесины.

Внизу, среди крыш, Кэсс стоял с расправленным правым крылом. На одном из старых перьев тянулась тонкая светлая трещина.

Сиври увидела её раньше, чем дом прижал крыло к боку.

Глава 18. Город без ожидания

За время их отсутствия мостки у Кэсс переставили.

Сиври увидела это ещё с Пустого гнезда. Раньше от правого крыла вниз шёл один узкий грузовой переход. Теперь вокруг дома тянулись три новые рамы: одна вела к соседним крышам, вторая — к огородам, третья заканчивалась широкой площадкой с перилами. На ней стояли люди с корзинами, чайниками и связками верёвок. Никто не смотрел вверх, пока Маэ не споткнулась о камень.

Первой заметила их Омма.

Она выбежала на площадку без куртки, в одном свитере, и остановилась так резко, что Тив врезался ей в спину.

— Сиври! — крикнула она.

Кэсс ответил ставнями. Не три удара, не чужой счёт. Просто распахнул одно окно так широко, что из него вылетела деревянная ложка и упала в огород.

Тив схватил Оммy за рукав.

— Не беги по новой раме.

— Я знаю.

— Тогда почему уже бежишь?

Омма вырвалась и побежала всё равно. Сиври успела поймать её на середине мостка. Девочка уткнулась ей в мокрую куртку, потом отстранилась и посмотрела на Эно.

— Это кто?

Эно спряталось за ногу Маэ. Точнее, сложилось так, что его почти не стало видно.

— Оно не любит, когда на него смотрят сразу, — сказала Сиври.

Омма кивнула с такой серьёзностью, будто ей дали важное задание.

— Тогда я могу смотреть потом.

Тив стоял рядом, пытаясь выглядеть старше своих рук. Он оглядел Таля с его перевязанным плечом, Маэ с обожжённой ладонью и Сиври с ремнём на поясе.

— Ласточка не прыгала, — сказал он. — Мы держали её в доме.

— Хорошо, — сказала Сиври.

— Она всё равно смотрит на Пустое гнездо.

— Я знаю.

— Ты всегда так говоришь, когда не знаешь, что делать.

Сиври посмотрела на него. Тив покраснел, но не отвёл глаз.

— Сейчас знаю, — сказала она. — Сначала поем.

Это, кажется, устроило его больше, чем объяснение.

В кухне Кэсс было тесно. Морри поставила на стол три кастрюли, хотя людей было больше. Маэ села ближе к стене, чтобы не зацепить рукой никого. Эно забралось под лавку и держало там маленькую матовую пластинку, полученную у Тейр. Таль остановился у двери.

— Ты тоже голодный, — сказала Морри.

— Я могу поесть потом.

— Можешь. Но сейчас садись.

Он сел на самый край. Морри поставила перед ним тарелку и тут же накрыла его руки полотенцем, чтобы не касались стола.

— Это лишнее, — сказал Таль.

— Это моё полотенце. Я решаю, где оно лежит.

Таль ничего не ответил. Сиври увидела, как его плечи немного опустились.

За окном послышались шаги. Не один человек: много, но никто не торопился. Морри вытерла руки о фартук.

— Вот это уже не ужин.

На площадке стояли Лесси, Нард, Сарна и ещё трое из мастерской. У Лесси на ремне висела новая связка ключей. Она не посмотрела на Сиври, пока не убедилась, что все жители Кэсс на месте.

— Таль, — сказала она. — Твой ящик у Морри?

— Да.

— Тогда принеси.

Морри медленно поставила ложку.

— Не сейчас.

— Сейчас. Районный круг ждёт.

— Он не беглый.

— Он работал в разломе без допуска. Люди видели чёрный край на его руках. Мы не можем делать вид, что ничего не произошло.

Таль встал. Сиври поймала его за локоть прежде, чем он успел пройти мимо неё.

— Я пойду с тобой.

— Не надо.

— Это мой дом.

— Именно поэтому не надо. Если там будут говорить о Кэсс, тебе придётся отвечать за меня.

— Я и так отвечаю за свою работу.

Он посмотрел на её руку. Не отнял локоть, но мягко высвободился.

— Ты отвечаешь за дом. Не ставь его рядом с тем, что я делал.

Сиври почувствовала, как внутри поднимается знакомое упрямство. Он говорил не о заботе. Он снова пытался решить, куда ей можно идти.

— Я не вещь, которую можно оставить в кухне, — сказала она.

— И я не повод, по которому тебе надо туда идти.

Лесси кашлянула.

— У вас есть время закончить этот разговор после круга.

Это было жестоко, но справедливо. Таль взял ящик у Морри. Та держала крышку ещё секунду, потом отпустила.

— Подпись покажешь только на работе, — сказала она. — Не отдавай людям то, чего они не понимают.

— Постараюсь.

Он ушёл с Лесси. Сиври осталась на площадке, потому что Тив держал её за край куртки, а Омма сидела на перилах, слишком тихая.

— Он вернётся? — спросила она.

— Не знаю.

Тив посмотрел на неё с той же серьёзностью, что у Пустого гнезда.

— Ты же сказала, сейчас знаешь.

— Про еду знала. Про людей — нет.

Морри забрала у Оммы пустую чашку.

— Люди вернутся, если им есть куда. А иногда сначала идут туда, где им хуже. Это не значит, что ты должна бежать следом.

Сиври хотела возразить. Но Морри уже повернулась к Эно. Существо выглянуло из-под лавки, держа пластинку обеими тонкими пластинами.

— Это зеркало? — спросила Морри.

Эно спрятало его за спину.

— Не бери, — сказала Сиври.

— Я и не беру. Спрашиваю.

Эно медленно протянуло пластинку. Морри посмотрела на неё, не касаясь.

— Маленькая. Полезная. Оставь себе.

Эно снова спрятало пластинку. Потом выбралось из-под лавки и подошло к окну. Кэсс тут же чуть прикрыл ставню, чтобы свет не ударил ему в спину.

Маэ заметила это.

— Дом понимает? — спросила она.

— Нет, — сказала Сиври. — Он запоминает, что было больно.

Эно положило пластину на подоконник. Свет от неё лёг на мокрое перо Кэсс. Птица-дом вздрогнула всем боком. Вдалеке, от Пустого гнезда, едва слышно ответила ласточка.

— Вот это уже нехорошо, — сказала Маэ.

Сиври подошла к окну. На светлой трещине старого пера дрожала тонкая линия, та же, что была на заслонке. Из края пера выпала тонкая щепка, лёгкая, как рыбья кость. Кэсс вытолкнул её ставней к её ботинку. Сиври подняла щепку и сунула в карман. Ласточка Тива и Оммы на соседней крыше расправила крылья и сделала короткий прыжок — не полёт, только попытку.

Тив вскрикнул и побежал к двери.

— Стой, — сказала Сиври.

Он остановился, но не обернулся.

— Она не улетит одна, — сказал он.

— А если улетит, ты её не поймаешь. Надень карабин.

Тив бросился к вешалке. Сиври пошла за ним. Маэ схватила куртку, Эно уже стояло у двери. Морри осталась с Оммой и чайником.

Ласточка была на пустой площадке у старой рамы. Её маленькие крылья дрожали. На груди, под ремешком Тива, светилось одно перо — не белым, а тусклым жёлтым, как лампа Боло.

— Не подходи спереди, — сказал Тив.

Сиври остановилась. Он говорил не ей, а себе. Медленно обошёл ласточку сбоку и положил ладонь ей на шею.

— Я здесь, — прошептал он.

Ласточка переступила с ноги на ногу. Свет на пере дрогнул. Эно подошло ближе, но не коснулось её. Оно выставило рог в сторону Пустого гнезда. Ласточка повернула голову туда же.

Маэ подняла обожжённую ладонь, тут же опустила. Свет от её кожи стал слишком резким.

— Она ловит след Садов, — сказала она.

— Откуда ты знаешь? — спросила Сиври.

— Не знаю. Но это не Луна и не вода.

— Тогда что?

Эно нарисовало пластиной в пыли маленький круг. Потом вокруг него — короткие зубцы, как у плода. Сверху провело кривую линию, похожую на трещину в облаке.

Маэ медленно выдохнула.

— Гроза.

Ласточка снова дёрнулась. Тив обнял её за шею обеими руками. Птица-дом не улетела. Но по правому крылу Кэсс пробежал ответный свет.

Сиври подняла глаза к Пустому гнезду. Там, где они падали из Луны, в каменной чаше появилась тонкая полоска жёлтой пыли.

Она не знала, откуда та взялась. Но теперь у неё была работа, которую нельзя было отложить до возвращения Таля.

Глава 19. Перо ласточки

Таль вернулся после темноты.

Сиври сидела на нижней раме у Кэсс и вычищала жёлтую пыль из щелей камня. Пыль была сухой, хотя вокруг всё ещё пахло дождём. Она набивалась под ногти и не растворялась в воде. Эно сидело рядом, прикрыв пластинкой маленькую кучку, чтобы её не сдуло.

Таль появился на мостке один. Ящика у него не было. На груди висела та же жестяная пластина, только поверх номера поперёк шла тонкая красная полоска.

— Что это? — спросила Сиври.

— Временная отметка.

— Что она значит?

— Что я не работаю в жилых домах, пока круг не посмотрит отчёт.

— И долго?

— Пока не посмотрит.

Он сел рядом, но не близко. На коленях у него лежал свёрток из грубой ткани. Сиври не стала спрашивать, что внутри. Она была зла на него за то, что ушёл один, и зла на себя за то, что всё это время смотрела на мосток.

— Они решили, что ты опасен? — спросила она.

— Они решили, что я работал без допуска.

— А это неправда?

— Правда.

Сиври отложила щётку.

— Тогда почему ты смотришь так, будто тебя наказали зря?

Таль провёл большим пальцем по красной полоске.

— Потому что они смотрели не на отчёт. На руки.

— А отчёт?

— Его Морри забрала. Сказала, если будут читать, пусть читают весь.

Сиври кивнула. Она хотела спросить, почему он не позвал её. Но пришёл Тив, таща за собой ящик с мелкими ремнями. За ним ласточка шла вперевалку, в новом коротком жилете из серой ткани. Омма несла в обеих руках деревянную миску с кусочками яблока.

— Она не ела утром, — сказала Омма.

— Она ела два куска, — возразил Тив.

— Я дала ей три.

— Два она уронила.

Ласточка тут же сунула клюв в миску, будто хотела закончить спор за них.

Эно посмотрело на неё. Ласточка замерла, потом осторожно наклонила голову к его рогам. Эно не отодвинулось. Оно протянуло пластину, и между ними тихо щёлкнуло — не звук, а маленький отблеск на жёлтом пере.

— Она хочет к Садам, — сказал Тив.

— Она хочет к свету, — поправила Сиври.

— Это одно и то же?

Сиври посмотрела на Эно. Оно начертило в пыли круг, зубцы вокруг него и короткую линию, ведущую от Пустого гнезда.

— Нет, — сказала она. — Но сейчас путь похож.

Тив открыл ящик с ремнями.

— Мы сделаем ей прыгнуть и вернуться. Я уже мерил площадку.

— Когда?

— Пока вы ходили по другим мирам.

— Ты не будешь решать это один.

— Я не один. Омма держала мерную ленту.

Омма молча показала ленту, лежавшую у неё на плечах. На ней были отметки углём.

Таль взял один ремень из ящика. Проверил пряжку, потянул ткань двумя пальцами.

— Этот с левой стороны не ставьте.

Тив сразу насторожился.

— Почему?

— Шов растянут. На рывке он закусит застёжку.

— Ты же не работаешь.

Таль положил ремень обратно.

— Я не работаю в жилых домах. Ремень не дом.

Это прозвучало резко. Тив отодвинул ящик к себе.

Сиври увидела, как Таль закрыл глаза на секунду.

— Прости, — сказал он. — Не надо мне верить. Покажи, как ты хотел закрепить.

Тив помедлил, потом достал из ящика две короткие скобы и положил их на раму.

— Вот здесь. И здесь.

Таль не тронул их. Только наклонился ближе.

— Если она прыгнет с этой скобы, её потянет боком. Лучше переставить вот на эту отметку. Но решать тебе.

Тив посмотрел на отметку углём. Потом на ласточку. Та снова сунула клюв в миску.

— Омма, принеси второй ремень, — сказал он.

Это было не доверие. Но начало работы.

Они готовили площадку до полудня. Сиври проверяла, чтобы ласточка могла оттолкнуться без рывка крыла. Тив подавал ремни и считал скобы вслух, каждый раз сбиваясь на семь, потому что смотрел, не ушла ли птица. Омма сидела с миской у края и следила, чтобы никто не наступил на светящуюся пыль.

Таль работал только тогда, когда Сиври спрашивала. Он не касался жилета ласточки, зато показывал Тиву, где старый ремень перетёрся о раму. Эно ходило вокруг Пустого гнезда, то складываясь в тени, то высовывая рога к свету. Каждый раз жёлтая пыль на камне немного сдвигалась.

— Она не смотрит на птицу, — сказала Омма.

— Смотрит на путь, — ответил Таль.

Омма покачала головой.

— Нет. На то, где птица будет потом.

Таль не спорил.

Когда всё было готово, ласточка не прыгнула.

Она стояла у края площадки, расправив маленькие крылья, и смотрела на светящееся перо Кэсс. Внизу, у дома, уже собрались люди. Морри держала Тива за плечо, хотя Тив давно стоял сам. Маэ сидела на перевёрнутом ящике с рукой в новой повязке. Сарна появилась с другой стороны склона, ведя своего павлина на широком поводке.

Павлин шёл плохо. На груди у него под витражными перьями блестела стальная скоба. От неё к поясу Сарны тянулась цепь.

Сиври поднялась.

— Сарна.

— Не начинай.

— У него кровит под скобой.

— Я вижу.

— Тогда сними.

Сарна остановилась. Её мать сидела в верхней комнате павлина, за стеклом. Рядом мальчик на ходовой раме тянулся к окну. Сарна посмотрела на них, потом на цепь в своей руке.

— Если он сорвётся в этот свет, я не удержу дом.

— Скоба не удержит тоже. Она ломает костяк.

— А ты знаешь, что будет, если дом повернёт на ветру с людьми внутри?

— Нет.

— Я знаю. Я вытаскивала мать с пола три года назад. Не говори мне про выбор, пока сама не держала человека, который думает, что мосток ушёл из-под него.

Сиври отступила. Это было проще, чем найти ответ. Таль стоял рядом, но молчал.

Павлин дёрнул шеей. Скоба под перьями тихо скрипнула. Сарна тут же ослабила цепь на ладонь, почти незаметно. Она не была равнодушной. От этого всё становилось хуже.

Ласточка вдруг коротко взлетела.

Не вверх. Вперёд, над чашей Пустого гнезда. Ремень на груди натянулся, светлое перо вспыхнуло. Птица прошла над камнем на длину двух мостков, неловко повернула и опустилась на другую сторону.

Тив закричал от радости. Омма не закричала; побежала к птице, но на полпути остановилась, вспомнив про край. Потом пошла медленно.

Ласточка стояла, тяжело дыша. На её крыле не было нового разрыва. Зато жёлтая пыль на камне сложилась тонкой дугой, ведущей не вверх и не вниз, а через край чаши.

Эно подошло к дуге. Оно вынуло из пластин свой маленький отражатель и положило его рядом с жёлтым следом.

Свет в отражателе раздвоился. Один тонкий луч ушёл к ласточке. Второй — в трещину на старом пере Кэсс.

Маэ поднялась с ящика.

— Браслет, — сказала она.

— Что? — спросила Сиври.

— Мой браслет. Он ещё помнит воду. Лунный отражатель помнит свет. Ласточка — тягу. Если поставить их вместе, можно попробовать открыть проход.

— В Сады?

Маэ посмотрела на свою обожжённую ладонь.

— Не знаю. Но след не похож ни на что другое.

Тив подошёл к ласточке и опустился перед ней на корточки.

— Она останется здесь? — спросил он.

Сиври посмотрела на жёлтую дугу. Потом на Сарну, которая всё ещё держала цепь павлина.

— Да, — сказала она. — Её никто не поведёт туда, куда она не может вернуться сама.

Тив кивнул. Ласточка клюнула его в макушку. Он возмутился, но не отодвинулся.

Сиври взяла жёлтую пыль в пальцы. Она была холодной, как лунный свет, и пахла так, как никогда не пахли грозы в Городе Гнёзд: мокрым металлом и зелёной кожурой.

Завтра они попробуют открыть проход. Сегодня ласточка вернулась на свои лапы.

Глава 20. Вход в гром

Утром Сиври сняла с пояса половину инструментов.

Она не хотела этого делать. Шило, складные скобы, маленький слухач Морри — всё было привычным весом. Но Маэ положила на край стола медную нить и показала, как та притягивается к металлической пряжке на ремне Сиври.

— В Лааре твой пояс станет плохой мыслью, — сказала она.

— Он всегда был хорошим поясом.

— Не спорь с зарядом. Он не слушает.

Сиври оставила шило, две скобы и нож для нитей. Остальное Морри сложила в ящик и закрыла крышку. Перед шагом в трещину ей предстояло снять и эти три вещи в заземлённой комнате Лаара.

— Вернёшься — проверишь, не украл ли Кэсс чего-нибудь, — сказала она.

Кэсс уже украл ложку Нарда. Она торчала из щели над очагом, и Нард смотрел на неё с выражением человека, который устал проигрывать птице-дому.

— Не трогай, — сказала Морри. — Сам вернёт, когда решит, что ложка ему не нужна.

— Он никогда так не решает, — сказал Нард.

На Пустом гнезде Тив и Омма стояли у ласточки. Птица-дом была в новом жилете, но без переходных ремней. Тив держал в руках её выпавшее жёлтое перо. Он не отдавал его сразу, словно проверял, имеет ли право.

— Ты сам принёс? — спросила Сиври.

— Оно не её. Оно лежало на камне после прыжка.

— Я знаю.

— Оно вернётся?

Сиври посмотрела на перо. Оно было тёплым, хотя ночной ветер выстудил камень.

— Не знаю.

Тив нахмурился, но не стал спорить. Просто протянул перо.

Сиври взяла его обеими руками.

— Если оно потянет ласточку, не выпускай её за нами, — сказала она.

— А если она сама пойдёт?

— Тогда приведи к Морри. Не к краю.

— Это не то же самое.

— Нет. Но это то, что ты можешь сделать.

Он кивнул. Омма положила ладонь на шею ласточки. Та щёлкнула клювом и покосилась на Эно.

Эно стояло у каменной чаши с маленькой матовой пластинкой на груди. Свет от неё был почти не виден. Но когда Маэ надела браслет, треснувшая клавиша откликнулась сухим щелчком, а перо в руках Сиври чуть повернулось к чаше.

Таль поставил на камень лунный отражатель Кадо. Он не смотрел на детей. Сиври понимала: он боится сказать им что-нибудь слишком прямое и испортить их утро.

— Вот здесь? — спросил он.

Эно подошло, тронуло рогом край отражателя и отступило на два шага. Потом начертило в пыли длинную дугу от пера к браслету Маэ и к зеркалу. Дуга не замыкалась; упиралась в пустой край чаши.

Маэ присела.

— Мне надо дать ему мой старый ритм, — сказала она. — Не воду. Только рисунок.

— Тебе больно? — спросила Сиври.

— Мне будет больно, если мы откроем не туда.

— Я спрашиваю про руку.

Маэ посмотрела на повязку.

— Тоже.

Морри, стоявшая позади, тихо хмыкнула и подала Маэ короткую кожаную накладку для ладони.

— Заземления у нас нет, — сказала она. — Но кожа лишней не бывает.

Маэ надела накладку поверх повязки. Потом села на край чаши и положила здоровую руку на браслет.

Таль повернул отражатель. Свет Луны, собранный в маленьком диске, лёг на жёлтое перо. Сиври держала его так, чтобы оно не касалось камня. Эно встало на незамкнутой дуге.

Сначала ничего не произошло.

Тив переступил с ноги на ногу. Ласточка потянулась к нему, но осталась на месте.

Маэ отбила по браслету короткий рисунок. Не тот, что держал больничный ход. Этот был тише, с длинной паузой в конце. Перо поднялось у Сиври на ладони, как от лёгкого ветра.

Отражатель ответил холодной полосой.

Камень чаши треснул без звука.

Внутри трещины вспыхнул не свет, а серое небо. Оно было так близко, что Сиври увидела в нём низкие облака, протянутые корнями к невидимой земле. Между ними мелькнула тонкая белая молния.

Эно резко сложилось. Его пластины прижались к телу. Жёлтое перо потянуло Сиври вперёд.

— Не отпускай, — сказала Маэ.

— Оно тянет.

— Потому и не отпускай.

Таль поставил ладонь на её локоть. Не держал крепко. Только дал ей вторую точку, когда камень под ногами начал уходить в сторону.

Гроза за трещиной не гремела. Она дышала. Сиври чувствовала это ладонями через перо: влажный толчок, пауза, ещё один. От ремней на её поясе уже тянуло металлическим холодом.

— Сейчас, — сказала Маэ.

Она ударила пальцем по треснувшей клавише браслета.

Трещина раскрылась шире. Жёлтая пыль поднялась над чашей. Отражатель засветился, и ласточка резко дёрнулась вперёд. Тив удержал её за жилет, упёрся пятками в камень.

— Тив! — крикнула Сиври.

— Держу!

— Не держи её против крыла!

Он сразу ослабил ремень. Ласточка не рванулась. Она тяжело дышала, глядя в открытую трещину.

Сиври передала перо Эно. Оно спрятало его между пластинами, и жёлтый свет погас.

— Идём, — сказала она.

Маэ первой ступила в серое небо. На этот раз переход не потянул их вверх или вниз. Он ударил запахом горячей травы и мокрого металла. Таль вошёл следом. Сиври успела обернуться.

Тив стоял на камне, обеими руками держась за ремень ласточки. Омма прижалась к его плечу. Морри была за ними, готовая подхватить обоих, если перо опять потянет птицу.

Ласточка расправила крылья. Не полетела. Только повернула голову туда, где исчезла Сиври.

Потом гром наконец заговорил.

Он встретил их в лицо сухим щелчком. Сиври упала на колени в высокой серебристой траве. Трава была тёплой, каждая её травинка светилась по краю и шевелилась без ветра. Над ней висели облака — низко, почти касаясь земли, но удерживались длинными светлыми корнями, уходящими в медные башни.

Сиври подняла голову слишком быстро. Волосы на затылке встали дыбом. Ремень на поясе треснул от синей искры.

— Сними всё металлическое! — крикнул кто-то.

Из облачной тени выбежала женщина в плотной куртке с двумя тугими косами. За ней шёл высокий человек в медных перчатках, таща за собой заземляющий трос.

— Не беги! — крикнула женщина. — Сначала шнур!

Она бросила Талю конец троса. Тот поймал его за ткань рукава, не голой рукой. Женщина увидела чёрные пальцы и на секунду застыла.

— Что с руками?

— Потом, — сказала Сиври.

— У нас «потом» — это когда ты уже в земле. Шнур на пояс, быстро.

Маэ опустилась на траву, прижимая обожжённую ладонь к груди. Эно встало рядом с ней. Его пластины поблёскивали от мелких разрядов.

Высокий человек присел перед Эно, но не коснулся.

— Хорр, — сказала женщина. — Видишь?

Человек поднял голову. Кожа у него была полупрозрачной, и внутри медленно двигался серый туман. Он смотрел не на Эно, а на облака.

— Вижу… не то, — сказал он после долгой паузы.

— Яснее.

— Корень поёт… как пустая труба.

Женщина выругалась, но не громко. Потом показала на низкие дома на сваях вдалеке.

— Я Лаэри. Вон туда. По медным дорожкам. И не берите друг друга за руки, пока не скажу.

Сиври поднялась. Её ремень всё ещё тихо потрескивал. Таль уже снимал с него металлическую пряжку, действуя зубами и одной рукой.

— Помочь? — спросила она.

— Не трогай голый провод, — сказал он.

Лаэри бросила на него быстрый взгляд.

— Правильно говорит. Неприятно, но правильно.

Они пошли по медным дорожкам. Земля под ними была тёплой и иногда отзывалась лёгким толчком. За спиной трещина в Пустое гнездо закрылась. В воздухе остался тонкий жёлтый след, и один из облачных корней медленно повернулся к нему.

Хорр остановился и наклонил голову.

— Он слышит нас, — сказал он.

— Кто? — спросила Маэ.

Хорр не ответил сразу. Туман в его груди стал темнее.

— Не облако.

Глава 21. Сад над головой

Дом Лаэри оказался ниже травы.

Он стоял на широких сваях в ложбине между двумя медными дорожками. Крыша была покрыта серой тканью, а от каждого угла в землю уходили толстые заземляющие тросы. Когда Сиври поднялась на крыльцо, её ремень снова щёлкнул искрой.

— Стой, — сказала Лаэри.

Она схватила Сиври не за руку, а за край куртки и дёрнула назад. Потом показала на сапоги.

— Металлические гвозди. Снимай здесь.

— Я босиком пойду?

— Нет, дам тебе нормальные. Просто сначала перестань приносить в дом то, что хочет ударить мою кухню.

Сиври села на ступеньку. Сапоги не хотели сниматься: мокрые шнурки затянулись на щиколотках. Таль опустился рядом и молча разрезал один узел ножом для нитей.

— Я справилась бы.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что Лаэри уже смотрит на облако, а не на тебя.

Сиври подняла голову. Лаэри действительно стояла, запрокинув лицо к низкому серому облаку над домом. Оно висело на корнях, как огромный мокрый плод. По одному из корней бежали тонкие белые искры.

— Хорр, — сказала Лаэри. — Это тот сигнал?

Хорр был на крыше. Снизу он казался почти прозрачным, только руки и лицо темнели плотнее воздуха. Он держал у уха металлическую воронку, соединённую с тонкой антенной.

— Похож… не на грозу, — ответил он. — Пустой внутри.

— Очень полезно.

— Я сказал, что слышу.

Лаэри потерла лоб тыльной стороной перчатки. Потом повернулась к гостям.

— Внутрь. Снимайте всё, что звенит, блестит или цепляет волосы. Если не знаете, что именно — снимайте сначала украшения, потом спрашивайте.

Маэ подняла обожжённую ладонь.

— Браслет?

— На деревянную полку. Не рядом с зеркалом.

Эно сняло с груди матовую пластинку и зажало её между двумя слоями тела. Лаэри посмотрела на это, но ничего не спросила.

Внутри дом был тёплым и пах корневым супом. В центре кухни стояла длинная медная скамья. На ней сидели трое людей в плотных куртках и держали ладони на металле. Никто не разговаривал. По краю скамьи иногда пробегал маленький голубой огонёк, и тогда кто-нибудь морщился или выдыхал.

— Сад сбрасывает после утренней работы, — объяснила Лаэри. — Садитесь. И не вставайте резко.

Сиври села. Медь была тёплой, почти горячей. Она положила ладони на край, как остальные. Сначала ничего не произошло. Потом пальцы защипало, а ремень на поясе потянуло вниз. Сиври хотела убрать руки.

— Держи, — сказала женщина напротив. — Если уберёшь сейчас, пойдёт в плечо.

— Она не знает, — сказала Лаэри.

— Поэтому и говорю.

Сиври стиснула зубы. Щипание поднялось по рукам, дошло до локтей и вдруг исчезло. Она выдохнула так резко, что Эно повернуло к ней рога.

— Что это было? — спросила Сиври.

— Твой пояс, волосы, ложка в кармане, — перечислила Лаэри. — Всё собралось в тебе по дороге. Теперь ушло в землю.

Сиври вытащила из кармана ложку Нарда. Та была тёплой и с синей точкой на ручке.

— Я забыла.

— Хорошо, что не на лестнице.

Лаэри забрала ложку щипцами и положила в керамическую миску с песком.

— Ещё что-нибудь?

Таль выложил на стол две скобы, нож и кусок матовой ткани. Маэ — браслет и лунный отражатель. Эно не выложило ничего.

— У меня только это, — сказала Сиври.

— У тебя ещё волосы, — заметила женщина напротив. — Заплети.

Она протянула Сиври деревянный гребень. У неё самой были две тугие косы, стянутые медной нитью у концов.

Сиври не умела заплетать волосы так ровно. Маэ попробовала помочь одной рукой, но быстро поморщилась. Тогда Таль взял гребень.

— Ты умеешь? — спросила Сиври.

— Нет.

— Тогда не надо.

— Я умею держать три пряди отдельно.

Это оказалось правдой. Он работал медленно, не тянул. Коса вышла кривой, но держалась. Лаэри посмотрела на неё и сказала:

— До первого дождя сойдёт.

— Спасибо, — сказала Сиври.

— Не мне. Ему. Я бы состригла.

Таль отдал гребень. Сиври не знала, куда смотреть, поэтому снова положила ладони на медную скамью. На этот раз Медь была просто тёплой.

После супа Лаэри отвела их к общему дому за кухней. Там стояли низкие кровати с тросами по углам. Каждому выдали плотную ночную рубаху без застёжек и кожаный шнур на пояс.

— Шнур не снимайте, — сказала Лаэри. — Если проснётесь от щелчка, сначала садитесь на пол. Потом зовите. Не трогайте друг друга в темноте.

— Это у вас обычная ночь? — спросил Таль.

— Сегодня сад шумит. Обычная ночь лучше.

Маэ легла на дальнюю кровать. Эно устроилось под ней, разложив пластины на полу, будто строило себе маленькую тень. Таль выбрал место у стены. Сиври заметила, что он сначала проверил, нет ли рядом металлического гвоздя, и только потом сел.

— Вы правда знаете, что за сигнал? — спросила Маэ Лаэри.

Лаэри уже стояла в дверях.

— Нет.

— Тогда зачем вы нас пустили?

— Потому что Хорр сказал «пустой». А вы пришли из места, где путь тоже оказался пустым внутри.

— Значит, утром покажете, что видели. А сейчас я не дам вам стоять у корня без шнуров.

Маэ хотела что-то ответить, но Лаэри уже ушла.

Ночью Сиври проснулась от света под веками.

Она не открыла глаза сразу. Сначала вспомнила шнур, села на пол, потом посмотрела. По стене ползла тонкая синяя линия. Не молния: заряд шёл вдоль заземляющего троса к земле и там гас.

Таль сидел на своей кровати. В руках у него была керамическая чашка, которую он держал за края ткани.

— Ты давно не спишь? — спросила Сиври.

— С того щелчка.

— Почему не позвал?

— Ты бы встала без шнура.

Она хотела сказать, что не встала бы. Но вспомнила, как утром в Лоуме ей хотелось вырвать ногу с плиты, а в Луне — махнуть рукой в белой ткани. В чужих мирах тело часто решало раньше головы.

— Ты прав, — сказала она.

Таль кивнул, будто это было неудобное сообщение о погоде.

Снаружи Хорр что-то говорил Лаэри. Слов было не разобрать. Потом воздух за стеной стал плотнее, и по крыше прошёл тяжёлый сухой стук.

Эно выбралось из-под кровати. Оно подошло к окну, но не выглянуло. Положило ладонь на заземляющий трос. В его пластинах на секунду загорелась светлая пыль.

— Что? — спросила Сиври.

Эно медленно обернуло одну пластину вокруг рога. Потом указало на землю, на облако и на себя.

Таль тихо сказал:

— Оно хочет что-то показать утром.

Сиври посмотрела на Эно. Существо не кивнуло. Только осталось у окна, пока сад над крышей шумел чужим, пустым громом.

Глава 22. Медная скамья

Утром Лаэри дала Сиври щётку и сказала чистить корни.

Не швы. Не карты. Не белое волокно. Длинные влажные корни, которые держали облако над Нижним садом. Они выходили из земли по три-четыре вместе, гладкие снаружи и шероховатые у основания. На каждом висели маленькие искровые крабы — медные, с прозрачными клешнями.

— Они кусаются? — спросила Сиври.

— Если лезешь к ним пальцами. Щёткой они возмущаются молча.

— А что я ищу?

— Серый налёт, трещины, запах горелой груши. Если найдёшь — не геройствуй, зови.

— Это всё?

— На первое утро — да.

Лаэри ушла к башне, где Трасса уже спорила с кем-то о лестницах. Сиври присела у корня. Таль устроился на другой стороне с деревянной лопаткой: ему дали собирать сухую кору в керамические коробки. Он не спрашивал, почему ему не дали резец.

Маэ стояла у медной дорожки с Хорром. Тот держал антенну двумя почти прозрачными руками. Ветер проходил сквозь его плечи и оставлял там полосы тумана.

— Ещё раз, — сказала Маэ.

Хорр наклонил голову к воронке.

— Не громче. Ближе.

— К чему?

— К корню. Сигнал… внутри него.

Маэ посмотрела на Сиври.

— Ты слышала?

— Я щёткой работаю.

— У тебя есть уши.

— У меня есть работа.

Таль тихо кашлянул, будто спрятал смех в кулак. Маэ посмотрела на него, но не стала спорить. Она сняла браслет и положила его на медную дорожку. Треснувшая клавиша отозвалась слабым, неровным щелчком.

Сиври чистила корень долго. Под щёткой выходила светлая влажная поверхность. Искровые крабы разбегались от неё, поджимали клешни и снова возвращались. У третьего корня один краб не убежал. Он сидел неподвижно, прижавшись к серой полосе у самой земли.

Сиври наклонилась.

Полоса была тонкой, как волос. Она не пахла горелой грушей. Пахла мокрым стеклом. Когда Сиври поднесла щётку ближе, корень едва заметно дрогнул.

— Лаэри, — позвала она.

Лаэри не услышала. Она стояла на лестнице и ругалась с Трассой уже не тихо.

— Я сказала: до отвода никто не лезет под верхнее облако!

— А я сказала: у меня трое людей там работали ночью, — ответила Трасса. — Им надо знать, что они возвращаются на гнилой корень или нет.

— Пока не знаю, гнилой ли он.

— Тогда скажи им это.

— И что дальше? Они бросят лестницы, пока у меня нет плана?

— Они имеют право бросить лестницы, Лаэри.

Сиври видела, как Лаэри стиснула челюсть. Она не выглядела весёлой. Только очень молодой и очень уставшей.

— Ты хочешь, чтобы они ушли, а я осталась с облаком? — спросила она.

— Я хочу, чтобы они сами знали, под чем стоят.

Маэ подошла ближе, не дожидаясь, пока её позовут.

— Трасса права.

Лаэри посмотрела на неё сверху вниз.

— Ты здесь сколько? Одну ночь?

— Достаточно, чтобы увидеть, как вы прячете сигнал.

— Я не прячу. Я сначала проверяю.

— Три дня?

Сиври подняла голову. Лаэри не ответила сразу. Хорр у антенны стал почти прозрачным.

— Откуда ты знаешь про три дня? — спросила Лаэри.

— Ты вчера уже знала, где слушать. Хорр сказал, что корень пустой, а ты не удивилась.

Лаэри спустилась на две ступени. На лице у неё не было злости. Только досада, что её увидели.

— Три дня, — сказала она. — Первый раз я подумала, что это окись на заземлении. Второй — что крабы занервничали перед дождём. Вчера уже знала, что не то.

Трасса сняла перчатку и потёрла ладонью лицо.

— Вот это и скажи людям.

— И дать им что? Паническое слово?

— Дату. Корень. Людей, которые будут с ними наверху. Остальное потом.

Маэ шагнула к лестнице.

— Когда мы прятали аварийный сигнал в Лоуме, люди тоже говорили, что ждут решения. Потом вода пришла в больницу.

— Это не вода, — резко сказала Лаэри.

— Нет. Это ваш сад. Поэтому тебе и надо говорить раньше.

Таль поставил коробку с сухой корой на землю. Сиври увидела, как пальцы у него сжались, но он не вмешался.

Лаэри посмотрела на трёх работников у дальней лестницы. Те уже не работали; ждали, делая вид, что проверяют верёвки.

— Хорошо, — сказала она. — Через десять минут общий сбор у медной скамьи. Трасса, ты говоришь про порядок. Я — про корень. Маэ, ты молчишь, пока я не спрошу.

Маэ вскинула подбородок.

— Почему?

— Потому что это мой сад. И если я буду прятаться за твоими словами, то завтра снова промолчу одна.

Маэ открыла рот, потом закрыла. Кивнула.

Лаэри спустилась с лестницы и подошла к Сиври.

— Что нашла?

Сиври показала серую полоску. Лаэри присела. Её пальцы в перчатке зависли над корнем.

— Не трогай, — сказала Таль.

Лаэри посмотрела на него.

— Почему?

— Краб не уходит. Если бы там был просто заряд, он бы уже убежал.

— Это ты понял по крабу?

— Нет. По тому, как он держится за корень. Но краб тоже.

Лаэри вытащила из кармана медную иглу, воткнула её в землю рядом с полосой и подождала. Игла чуть потемнела по краю.

— Больной срез, — сказала она.

— Что это значит? — спросила Сиври.

— Пока — что ты перестаёшь чистить здесь и идёшь обедать.

— Очень содержательно.

— Я работаю над ответом.

У медной скамьи собрались почти все из Нижнего сада. Кто-то пришёл с лестницы, кто-то из кухни, кто-то прямо с поля. Люди не садились сразу. Сначала по очереди клали ладони на медь, сбрасывая остаточный заряд. Потом Трасса разложила на краю скамьи три верёвки: красную, белую и серую.

— Красная — верхние лестницы. Белая — кухня и дети. Серая — корни и заземление, — сказала она. — Если Лаэри говорит «отвод», вы не спрашиваете, почему. Берёте свою верёвку и идёте туда, куда она покажет.

Лаэри стояла рядом, не улыбаясь.

— На третьем корне Нижнего сада есть серый срез. Я увидела первый признак три дня назад. Сегодня я не пущу туда никого, кроме Трассы, Хорра и тех, кого они назовут. Остальные работают на низких облаках и не подходят к Семенному куполу без шнуров.

Кто-то в конце скамьи спросил:

— Он умрёт?

Лаэри посмотрела на серую верёвку.

— Не знаю. Но если вы знаете, что видели на корнях за последние дни, скажете Трассе до вечера.

Это была не речь, после которой люди стали спокойнее. Несколько человек сразу заговорили, кто-то переставил чашку на другой край скамьи, один парень ушёл к лестнице, не взяв верёвку. Трасса поймала его за плечо и вложила ему в руку красную.

— Не туда. Ты сегодня с детьми на кухне.

— Я наверху работаю.

— Сегодня — нет.

Он хотел возразить, но посмотрел на Лаэри и пошёл к дому.

Сиври села на свободное место. Медь под ладонями была прохладнее, чем утром. Таль сел через одно место от неё. Маэ — рядом с Лаэри, но не касаясь её шнура.

— Ты была права, — сказала Маэ.

Лаэри не посмотрела на неё.

— Не говори это так быстро. Я ещё не успела стать хорошей от одного объявления.

— Я не про это. Я тоже иногда жду с планом слишком долго.

Лаэри наконец повернула голову.

— Тогда завтра ты мне скажешь, как перестать. Сегодня я хочу поесть.

Маэ кивнула. Это было не примирение. Но они обе взяли по куску горячей лепёшки, и разговор закончился не красивой точкой, а едой.

Таль потянулся за водой. Его пальцы не дошли до кружки: у края скамьи пробежала синяя искра. Он убрал руку. Сиври молча пододвинула кружку деревянной ложкой.

— Спасибо, — сказал он.

Сиври кивнула и отвернулась к корням. Над садом висело тяжёлое облако, и белая искра на больном срезе стала чуть ярче.

Глава 23. Больной срез

К третьему корню Лаэри привела только Трассу, Маэ, Сиври, Таля и Хорра.

Остальные остались за красной верёвкой. Никто не спорил. После общего сбора люди уже знали, что корень болен, и от этого стали тише. Тишина в Лааре не была похожа на тишину Лоума: не давила на воду, не делала её стеклом. Она была просто местом, в котором слышно, как заряжается облако.

Лаэри сняла с пояса длинную медную нить и закрепила один конец на башне. Второй Трасса закопала в землю у корня. Потом обе надели перчатки с накладками.

— Сначала покажем, — сказала Лаэри. — Потом решаем.

Она не посмотрела на Маэ, но Маэ кивнула.

Таль стоял дальше всех. На нём была чужая плотная куртка, а чёрные руки он спрятал под кожаными перчатками. Сиври видела, как ему неудобно: он привык чувствовать край пальцами, а здесь мог только ждать.

Лаэри взяла нож с медной рукоятью. Она не резала корень сразу. Сначала провела по нему влажной тканью, потом поставила рядом керамическую чашку. Хорр поднялся на нижнюю лестницу и держал антенну к облаку.

— Заземление? — спросила Лаэри.

— Целое, — ответила Трасса.

— Хорр?

— Давление растёт… медленно.

Лаэри сделала надрез.

Корень раскрылся не красным и не белым. Внутри он был стеклянным. Тонкие прозрачные слои шли один за другим, а между ними застыл тёмный заряд. Он не сверкал. Просто лежал так плотно, что у Сиври заломило зубы.

Искровые крабы у основания корня бросились в стороны. Один не успел и застыл на месте, подняв клешни.

— Не подходить, — сказала Трасса.

Лаэри положила нож на землю.

— Вот. Это уже не окись.

Маэ сделала шаг ближе.

— Сколько корней от него зависят?

— Два молодых облака и верхний сад. Если разрядить этот, они пойдут следом.

— А если не разрядить?

— Он начнёт ломаться сам. Тогда заряд пойдёт куда ближе. В дома, в башню, в нижние корни.

Трасса смотрела на срез, не моргая.

— Сколько времени?

— До следующего большого отвода. Может, меньше.

— Это когда?

— Завтра после тёмной полосы.

Маэ вытащила из кармана полоску бумаги и начала писать. Сиври не видела слов, только прямые короткие строчки.

— Отсечь участок, — сказала Маэ. — Поставить две башни по краям. Увести заряд в Белый овраг. Молодые корни погибнут, но поселение выдержит.

Лаэри закрыла глаза.

— В Белом овраге уже некуда уводить. После прошлого взрыва стекло лежит под травой до самой станции.

— Тогда в дальние накопители.

— Их не хватит на один этот корень.

— Значит, добавим нить из Нижнего сада.

Трасса подняла ладонь.

— Добавим — и оставим Нижний без защиты. Не говори «значит», пока не назвала людей, которых поставишь под этот риск.

Маэ сжала бумагу.

— Я назову.

— Нет, — сказала Трасса. — Ты предложишь. Называть будут они сами.

Таль подошёл к срезу на шаг. Лаэри сразу выставила руку.

— Перчатки не снимай.

— Не сниму.

Он присел. Не касался стеклянных слоёв, только смотрел на край так долго, что Сиври услышала собственное дыхание.

— Внешний слой уже мёртв, — сказал он. — Его можно снять. Под ним корень ещё тянет воду и воздух.

— Если снять, что будет? — спросила Лаэри.

— Заряд пойдёт быстрее.

— То есть ты предлагаешь ускорить взрыв?

— Я предлагаю не делать вид, что стекло держит живое.

Лаэри посмотрела на него. Не обвиняюще. Будто услышала фразу, которую боялась произнести сама.

Сиври взяла щётку, с которой работала утром, и провела ею по внешнему слою. Кристаллы звякнули. Под ними шла тонкая влажная прожилка.

— Он живой здесь, — сказала она.

— Здесь, — подтвердил Таль. — Не там, где стекло.

— Если отделить стекло, можно сохранить эту часть?

Лаэри покачала головой.

— Не без куда-то. Заряд всё равно должен выйти. А если я оставлю кусок, он снова станет стеклом через неделю.

Сиври хотела спросить о третьем пути. О чём-то, что можно сшить, связать, уговорить. Но перед ней были корень, облако, стекло и люди, которых она ещё не знала по именам. Ничего из этого не было швом Кэсс.

— У меня нет другого, — сказала она.

Трасса посмотрела на неё.

— Это полезно знать.

— Мне — нет.

— Мне тоже не нравится. Но полезно.

Хорр на лестнице вдруг задрожал всем телом. Туман в его груди закрутился быстрее.

— Корень… слышит линию, — сказал он. — Не нашу.

Эно стояло у красной верёвки. До этого оно не подходило. Теперь существо медленно вытянуло рог в сторону больного среза. Светлая пыль вокруг него не вспыхнула, а втянулась внутрь пластин.

— Путь? — спросила Маэ.

Эно начертило в земле четыре короткие линии. Они не сошлись. Между ними остался пустой круг.

Трасса увидела рисунок.

— Это поможет сегодня?

Эно не двинулось.

— Тогда не держим людей на лестницах ради картинки, — сказала Трасса. — Лаэри, собирай артель.

Лаэри не ушла сразу. Она положила ладонь в перчатке на живую прожилку корня. Облако над ними тихо загудело.

— Если мы отрежем внешний слой, когда?

— До тёмной полосы, — сказала Трасса. — Пока у нас есть свет на башнях.

— Хорошо.

Она выпрямилась и посмотрела на Маэ.

— На круге ты говоришь про свою линию. Но не называй её единственным выходом.

Маэ кивнула.

— Не назову.

Таль поднялся. На его перчатке осталась тонкая серая пыль, хотя он ничего не касался. Он увидел её раньше Сиври и стянул перчатку медленно, двумя пальцами другой руки.

— Откуда? — спросила она.

— Воздух сухой рядом со стеклом.

— Это опасно?

— Не знаю.

Он сказал это без защиты, без попытки закончить разговор. Сиври взяла у Лаэри керамическую коробку и протянула ему.

— Тогда положи туда. Не на себя.

Таль положил перчатку в коробку. Не спорил.

Когда они возвращались к Нижнему саду, на дальнем поле уже натягивали красные верёвки. Кто-то переносил детей к кухне, кто-то проверял лестницы, кто-то молча тащил медные катушки к башням. Лаэри шла впереди, не оглядываясь. За ней тянулась тёмная полоса облака.

Сиври несла пустую керамическую коробку с перчаткой Таля. Она была лёгкой. Это было хуже всего.

Глава 24. После разряда

Отвод начался не с грома.

Сначала Трасса подняла красную верёвку. Люди на лестницах спустились. Потом Лаэри сняла с башни три маленьких флажка, и кухни закрыли ставни. Только после этого Хорр на дальней станции передал короткий глухой сигнал.

Нижний сад ответил работой.

Маэ стояла у первой башни с двумя артельщиками. Она не командовала ими. Показывала пальцем на карту, а они сами выбирали, куда переносить катушку. Таль был у больного корня в кожаных перчатках. Трасса поставила рядом с ним девушку с длинной медной палкой.

— Если он снимет внешний слой, ты ведёшь палку в землю, — сказала Трасса девушке.

— А если не успею?

— Успеешь. Для этого здесь стоишь.

Сиври была у второго корня. Её задача казалась маленькой: держать матовую ткань на живой прожилке, пока Лаэри резала стеклянную кору по краю. Лаэри заранее показала на пустой срез с другой стороны: если заряд сорвётся, ткань можно развернуть туда, но только туда — остановить его она не сможет. Ткань дрожала в руках, и каждый раз, когда заряд доходил до неё, Сиври чувствовала, как хочется бросить всё и зажать корень обеими ладонями.

— Не держи сильнее, — сказала Лаэри.

— Он расходится.

— Он должен расходиться. Твоя задача — не дать ему пойти в жилое.

Сиври вдохнула. Снова взялась за ткань не крепче, а ровнее.

Таль поднял руку.

— Готово.

Никто не сказал «давай». Трасса сама опустила ладонь.

Таль стянул правую перчатку зубами и отбросил её за медную нить. Потом коснулся внешнего стеклянного слоя чёрными пальцами.

Стекло не рассыпалось. Оно сначала стало матовым, потом покрывалось тонкими трещинами, которые бежали по корню, как сухая трава. Девушка с палкой повела её к земле. Маэ на башне махнула артельщику. Медная нить натянулась.

Облако над ними потемнело.

Хорр на дальней станции поднял антенну выше. Его тело стало почти прозрачным, только в груди крутилось густое серое пятно.

— Ещё… есть, — донёсся его голос через воронку.

— Вижу, — ответила Лаэри.

Стеклянный слой лопнул.

Разряд не ударил сверху. Он вылетел из корня вбок, белой лентой по траве. Медные нити загорелись голубым. Одна башня накренилась, но не упала. Сиври прижала матовую ткань к живой прожилке. Воздух вокруг зазвенел так, что она перестала слышать людей.

Таль рухнул на колени. Отброшенная правая перчатка задымилась у медной нити; на открытой ладони уже белела стеклянная пыль. Девушка с палкой закричала, но не отпустила её.

Сиври увидела, как разряд ищет край. Не чужой мир, не белую нить Пути — самый близкий живой корень. Она развернула ткань, открывая ему пустой срез, который Лаэри уже отделила. Это не было умным решением. Просто там больше не было дома, человека или живой прожилки.

Заряд ушёл в мёртвую кору.

Сад грохнул.

Когда Сиври снова услышала мир, она лежала в траве лицом вниз. Рядом кто-то кашлял. Над ней шёл обычный дождь — холодный, без искр. Трасса сидела у башни, прижав ладонь к окровавленной брови. Маэ стояла на коленях возле Таля и трясла его за плечо.

— Таль.

Он не отвечал.

Сиври попыталась встать. Ноги не слушались. Лаэри оказалась рядом раньше, чем она поняла, что зовёт его.

— Не трогай его за руки, — сказала Лаэри. — Трасса, деревянные носилки.

Таль закашлялся. Чёрная корка на пальцах стала серой, в трещинах блестела кровь. Он открыл глаза.

— Корень? — спросил он.

— Ушёл, — сказала Лаэри.

— Живой?

Она посмотрела на поле.

Там, где стоял больной участок, больше не было сада. Земля стала белой и гладкой, как стекло. Молодые корни вокруг него лежали чёрными петлями. Дальняя часть облака распалась на тонкий дождь.

— Не весь, — сказала Лаэри. — Нижний держится.

Таль закрыл глаза.

— Хорошо.

— Не говори «хорошо», — сказала Лаэри. — Там мой первый сад.

Таль открыл глаза снова.

— Прости.

Она не ответила. Встала и пошла к белому полю, не оглядываясь.

Хорр спустился со станции только через час. Антенны у него больше не было: верхняя часть расплавилась и повисла на тросе. В руках он нёс маленький обугленный приёмник.

— Он был… мой, — сказал он.

Трасса, уже с повязкой на лбу, посмотрела на него.

— Новый соберём.

Хорр покачал головой. Туман в его груди стал почти прозрачным.

— Не тот. Этот слушал… до меня.

Он положил приёмник на медную скамью. Никто не стал говорить, что это просто вещь.

К вечеру люди разбирали повреждённый участок. Не плакали все сразу, не стояли вокруг красивой руины. Кто-то собирал целые медные нити, кто-то таскал воду, кто-то отмечал белые края, чтобы дети не подошли. Лаэри ходила между ними с ящиком для инструментов и раздавала задания. Когда один парень спросил, куда девать молодой корень, она сначала сказала «туда», потом остановилась.

— Не знаю, — сказала она. — Положи пока в тень. Я подойду через минуту.

Он кивнул и ушёл. Лаэри села на корточки у обгоревшего корня. Сиври не стала подходить.

Эно всё это время стояло у края белого поля. Оно не боялось дождя, но дождь стекал по его пластинам светлыми каплями. В одной из трещин стекла оно что-то нашло.

Сиври подошла ближе. Эно держало тонкую тёмную пластинку, на которой были четыре выжженные линии. Они шли к одному краю, но не сходились.

— Это от старого контура? — спросила она.

Эно положило пластинку на землю. Провело рогом по первой линии, потом по второй, третьей, четвёртой. На последней оно задержалось. Потом нарисовало рядом маленький знак, похожий на дверь.

— Куда? — спросила Сиври.

Эно впервые не указало на путь. Оно положило пластину себе на грудь, затем показало на Пустое гнездо — в ту сторону, где за облаками не было видно ничего.

— Ты хочешь туда? — спросила она.

Эно сжалось. Потом снова развернуло одну пластину и медленно кивнуло.

Сиври не знала, умеет ли оно кивать по-человечески. Но это было достаточно понятно.

— Хорошо, — сказала она. — Когда сможем, пойдём туда.

Эно прикрыло тёмную пластинку. Светлая пыль в его слоях стала ровной.

Таль сидел на носилках у медной скамьи. Маэ перевязывала ему правую ладонь, ругалась сквозь зубы, когда он пытался помочь левой. Трасса стояла рядом и слушала отчёты.

— Белое поле отгородить до утра, — сказала она. — Нить снимать только в перчатках. Детей к Семенному куполу не пускать.

Маэ посмотрела на неё.

— Завтра я помогу с башней.

— Завтра ты сначала спишь, — ответила Трасса. — Потом спросишь, где нужна.

Маэ хотела возразить. Потом увидела, что Лаэри всё ещё у корня, и только кивнула.

Сиври села на край медной скамьи. Пальцы у неё дрожали, но заряд ушёл в землю спокойно. Таль, не глядя, подвинул к ней деревянную кружку. Она взяла её левой рукой, чтобы не задеть его бинты.

Над белым полем облака расходились. В образовавшейся полосе неба мелькнула холодная линия — не молния, не лунный свет. Белое волокно Пути тянулось к Пустому гнезду.

Эно смотрело на неё, не моргая.

Глава 25. Восемь лепестков

Утром белое поле выглядело хуже, чем ночью.

Ночью оно хотя бы светилось ровно и не давало увидеть, сколько корней остановилось под стеклом. Теперь в трещинах лежала серая вода, а по краям торчали молодые побеги — прозрачные, пустые. Их не трогали. Трасса велела ждать, пока они сами перестанут держать заряд.

Лаэри пришла с двумя корзинами. В одной были толстые резиновые ленты, в другой — маленькие стеклянные колпачки. Она молча надела колпачок на сломанный побег, закрепила лентой и перешла к следующему.

— Это поможет? — спросила Сиври.

— Нет. Чтобы никто не порезался.

Она сказала это без злости. От этого стало тяжелее.

Маэ сидела на перевёрнутом ящике у медной дорожки и чертила на доске тупым концом карандаша. Её левая ладонь была перевязана свежей тканью. Правой она стирала линии локтем и начинала снова.

Таль сидел рядом на низком ящике. Правая ладонь была завёрнута в грубую ткань; по краю повязки всё ещё поблёскивала стеклянная пыль. Левой он несколько раз попробовал стряхнуть её с рукава, потом перестал.

Эно лежало на траве между ними. Тёмная пластина, найденная ночью, была зажата у него между двумя слоями.

Сиври присела.

— Покажешь ещё раз?

Эно выдвинуло пластину. Четыре выжженные линии по-прежнему шли к одному краю, не соединяясь. Но утром вокруг них проступили тонкие царапины, которых раньше не было: восемь маленьких дуг, собранных веером. Фрагмент лежал в корне на старой линии Пути и теперь отвечал на далёкий рабочий импульс заслонки.

Маэ наклонилась так близко, что Таль придержал её за плечо здоровой рукой.

— Не наклоняйся. Свежий след сотрёшь.

— Я не касаюсь.

Он убрал руку. Маэ не извинилась; только поправила бинт зубами и снова посмотрела на пластину.

— Это не карта дорог, — сказала она. — Это порядок отсечки.

Сиври ждала. Маэ часто находила слова раньше, чем понимала, готова ли произнести их.

— Восемь лепестков заслонки, — продолжила она. — Они не закрываются одним движением. Каждый забирает отдельный поток. Сначала свет из Садов. Потом ход к Лоуму. Потом…

Она провела ногтем по линии и остановилась.

— Потом наш воздух.

— Твой Одр уже начал? — спросила Лаэри.

— Не мой.

— Хорошо. Тогда чужой Одр уже начал?

Маэ подняла на неё глаза. В обычный день она бы спорила из-за слова. Сейчас только кивнула.

Пластина дрогнула. Не в руках Эно — сама по себе. По одной из дуг пополз тусклый свет, потом по второй. Третья осталась чёрной. Это были проверочные ходы, не закрытые лепестки; но после них заслонка уже меняла настройку.

Хорр подошёл без своей антенны. Вчерашнее место над ухом было закрыто медной сеткой, и от этого его лицо казалось непривычно открытым. Он наклонил голову к пластине.

— С Луны, — сказал он. — Ритм короткий. Рабочий.

— Он посылает объявление? — спросила Сиври.

— Нет. Он включает то, что потом трудно выключить.

Трасса оторвалась от белого поля и подошла к ним. На рукаве у неё висел лист с цифрами, заляпанный землёй.

— У меня семь жилых помостов без верхнего заряда, три башни с полным накопителем и два участка, куда сегодня не пойдут люди. Можно без загадок?

Маэ сжала карандаш.

— Если заслонка закроется полностью, Луна перестанет сбрасывать избыток в контур. Там станет ровно. На годы. Может, на поколения.

— А здесь?

— Здесь свет будет приходить рывками. Потом перестанет.

Трасса посмотрела на белое поле. Не на Маэ.

— Сколько у нас?

— Я не знаю.

— Приблизительно.

— Сезон. Может, два, если всё время гасить потребление.

Лаэри сняла колпачок с мёртвого побега. Под ним осталась ровная прозрачная ямка.

— В плане Одра есть строка, где садовникам объясняют, какие корни оставить без света?

Маэ молчала.

— Нет, — ответил за неё Таль.

— Тогда это плохой план, — сказала Лаэри. — Даже если он очень аккуратно начерчен.

Маэ резко встала. Ящик опрокинулся, карандаш улетел в траву.

— У него нет хорошего плана. У него есть Луна, которая может сорваться раньше нас всех. Там живут люди. Не строки. Кадо, Ки, Тейр. Если заслонку не закрыть, их разрежет светом прямо в тоннелях.

Трасса не отступила.

— Я этого не отрицала.

— Тогда что ты от меня хочешь?

— Чтобы ты не называла отказ от трёх миров расчётом. Это решение. Его кто-то должен произнести вслух.

Маэ открыла рот и не сказала ничего. Сиври видела, как у неё дрогнули пальцы вокруг перевязи. Маэ умела спорить с плохо собранной машиной. С чужим страхом, для которого не было детали на замену, ей было труднее.

— Если бы я сидела за его столом, — тихо сказала она, — я бы тоже готовила заслонку.

Таль поднял с травы карандаш и протянул ей.

— Но ты не сидишь.

— Это не делает меня лучше.

— Нет. Просто даёт тебе время сделать по-другому.

Она взяла карандаш. Не поблагодарила. Сиври была рада: благодарность здесь прозвучала бы как крышка на разговоре.

Эно подвинуло к пластине жёлтое перо ласточки. Оно всё ещё лежало у него между рогами, сухое и очень лёгкое. Тусклый свет на выжженных линиях дёрнулся. Четыре линии потянулись в разные стороны, и над травой на миг возникло то, чего Сиври не видела даже в Пустом гнезде: четыре дороги, собранные не в цепь, а в круг.

Одна была тонкой, как струя воздуха над крышей. Вторая шла волной. Третья мерцала дробными искрами. Четвёртая была тяжёлой светлой дугой.

Они не сходились в одной руке.

— Старый контур, — сказала Сиври.

— Не старый, — возразила Маэ. — Тот, который можно вернуть. Но не так, как было.

Она показала на светлую дугу.

— Восемь лепестков не надо ломать. Их надо заставить пропускать не один сброс, а четыре маленьких. Тогда заслонка не будет чьей-то дверью, которую закрывают изнутри.

Трасса оглядела линии.

— А кто заставит?

Маэ посмотрела на Сиври, потом на Таля, на Хорра без антенны, на Лаэри с пустой корзиной.

— Никто один.

Работы от этого меньше не стало.

Хорр осторожно коснулся воздуха над пластиной. Туман у него в груди поплыл быстрее.

— До Пустого гнезда есть щель, — сказал он. — Узкая. Вчерашнее поле дало ей край.

— Щель — не дорога, — заметил Таль.

— Знаю. Поэтому слушаю, не зову.

— И что слышишь?

Хорр повернул лицо к облакам.

— Перо. Дом. Очень старое перо. Оно треснуто, но держит.

У Сиври заболела спина между лопатками, будто трещина прошла по ней самой.

— Кэсс, — сказала она.

Эно накрыло жёлтое перо пластинами. Потом положило одну ладонь на тёмную пластину, другую — на траву, где вчера прошёл разряд. Оно не показывало направление. Оно показывало, что хочет идти вместе.

Лаэри подняла взгляд на белое поле.

— Отсюда можно выпустить дробный свет. Не красивый. Не безопасный. По крошкам, чтобы не прожёг щель.

— Что останется от поля? — спросила Сиври.

— То, что уже осталось. И ещё кусок края.

Трасса выдохнула через нос.

— Это последний расход сада на сегодня.

— Я знаю.

— Я не тебе напоминала. Себе.

Она быстро развернула лист с цифрами и перечеркнула одну строку. Потом повернулась к рабочим у медных башен.

— Кто не хочет — отходит сейчас. Никого не держим за трос.

Двое действительно ушли к домам. Остальные принесли заземляющие ленты и длинные влажные покрывала. Никто не говорил, что они смелые. Это было бы неправдой.

Маэ подняла ящик и поставила его ровно.

— Хорр, стой у пластины. Без приёмника дальше поля ты уже не услышишь. Лаэри, веди дробление. Трасса, не выпускай в линию больше трёх искр за раз. Таль, держи мёртвый край, если начнёт сыпаться.

— А ты? — спросил он.

Маэ посмотрела на свою левую ладонь.

— Считаю.

Сиври достала из кармана кусок Кэссова пера. По краю шла слабая светлая трещина. Она прижала его к груди и вдруг испугалась не того, что путь не откроется. Испугалась, что откроется — и Кэсс опять придётся держать всё один.

Эно заметило движение. Оно не потянулось к перу. Только придвинулось ближе, оставляя ей место решить самой.

Сиври привязала перо к тёмной пластине полосой своей рубашки. Узел вышел кривой. Таль хотел поправить, но она качнула головой.

— Пусть будет так.

— Криво?

— Видно, что живое.

Он посмотрел на неё, потом коротко кивнул.

Первый дробный разряд прошёл над белым полем как расколотая чашка. Второй откликнулся в трещине Кэссова пера. Третий поднял Эно на полпальца над травой.

Хорр сказал:

— Сейчас.

Свет не открыл дверь. Он рассыпался на много тонких линий, и каждая вела чуть в сторону. Маэ успела схватить Сиври за ремень. Таль — Маэ за плечо. Эно оказалось впереди, прижимая пластину к груди.

— Не выбирай самую яркую! — крикнула Лаэри.

Эно повернуло голову. Выбрало почти невидимую линию между двумя вспышками.

Сиври шагнула за ним.

На другой стороне пахло мокрой древесиной, золой из домашнего очага и старой солью.

Пустое гнездо встретило их тишиной.

Глава 26. Крепления Сарны

В Пустом гнезде не было никого, когда они вернулись.

Камни ещё хранили тепло от чужого света, но мостки к чаше стояли пустые. Сиври крикнула один раз. Ответа не было. Эно обошло край, прижимая пластину к груди, и остановилось у старого гнездового пера, торчавшего из стены.

Перо Кэсс светилось по трещине. Слабее, чем утром в садах. Ровнее.

— Он держится, — сказала Сиври.

— Он держит, — поправил Таль.

Маэ посмотрела вниз, на город.

— Это разное?

— Иногда.

Они пошли к мастерской Морри. По дороге Сиври видела, что в городе изменилось не только небо. Дома стояли ближе друг к другу, чем перед уходом. Один длинношеий дом прижал крыло к крыше соседа, и между ними натянули полотняный переход. На площадках лежали мешки с водой, связки ремней, чьи-то завернутые в ткань котлы. Люди не бегали. От этого было страшнее: бегающих хотя бы можно остановить.

Над крышами висела Луна. Днём её обычно почти не замечали, белёсую и далёкую. Теперь на нижнем краю появился чёрный сектор, ровный, как вырезанная часть блюда.

Маэ остановилась.

— Первый проверочный край, — сказала она.

— Он уже пошёл на закрытие? — спросила Сиври.

— Пока проверяет ход. Но с каждым ходом заслонку труднее вернуть в прежнее положение.

Таль глянул вверх, потом на неё.

— Ты уверена?

— Нет. Но я бы начала именно так.

Она сказала это тихо, почти сердито. Сиври не стала спорить. Уверенность Маэ сейчас была не знанием, а способом не упасть на мосток.

У двери Морри пахло мокрой шерстью и горячим тестом. Сама Морри стояла снаружи, засучив рукава. Перед ней на низком ящике сидел Тив и держал в ладонях маленькую белую лампу. Омма перебирала ремни, раскладывая их по длине.

— Не заходите, — сказала Морри. — У меня там слишком много людей и одна кастрюля.

— Кэсс? — спросила Сиври.

Морри кивнула в сторону крыши.

— Ушёл на северную раму. Вернулся сам. Крыло волочит, ставнями не хлопает.

Сиври почувствовала, как в животе всё сжалось.

— Я посмотрю.

— После того как поешь.

— Морри.

— Ты с утра на траве, потом в свете. Сначала ложка. Потом дом.

Она сунула ей миску. Сиври послушалась не из покорности: руки уже дрожали так, что игла в них была бы опаснее любого отказа.

— Сарна у павлина, — добавила Омма, не поднимая головы от ремней. — Там громко, но никто не кричит.

— Откуда знаешь? — спросил Тив.

— Если бы кричали, сюда бы пришли.

Морри быстро посмотрела на неё. Потом протянула Талю вторую миску.

— Ты тоже.

— Я не работаю.

— Ешь всё равно.

Таль взял миску левой рукой. Правая была замотана грубой тканью и лежала у него на груди. Маэ придвинула ведро с серой пастой ближе к его ботинку.

— Если бинт намокнет, скажи, — сказала она.

— Скажу.

Он хотел ответить, но Морри поставила перед ним ложку. На этом разговор закончился.

К павлину они пришли, когда Сарна уже сняла верхние витражные перья с груди дома. Они лежали на мостках, выстроенные по цвету, как посуда после праздника. Под ними виднелась стальная скоба. Она вросла в край живой кости и на каждом вдохе дома чуть двигалась вместе с ней.

Павлин не стоял. Он сидел, поджав длинные ноги, и дышал открытым клювом. В окне верхней комнаты была видна мать Сарны, маленькая и неподвижная. Рядом мальчик держался за ручку ходовой рамы и смотрел не вниз, а на грудь дома.

Сарна была на коленях у скобы. Цепь лежала у неё на бедре, не в руке.

— Не подходите, — сказала она, не оборачиваясь.

Сиври остановилась. Таль — тоже. Он смотрел на скобу так, как смотрел на мёртвый край корня: не торопясь и без жалости, которая ничего не чинит.

— Как давно? — спросил он.

Сарна повернула голову.

— Я не звала тебя.

— Вижу. Как давно?

— Две недели.

— Нет. Сколько дней он стал садиться?

Она прижала ладонь к цепи.

— Три.

— Почему не сняла?

— Потому что у меня наверху мать, которая не ходит. И ребёнок, который падает, если дом дёрнет. Хочешь, я отдам их тебе на руки, пока ты объяснишь про свободу?

Таль качнул головой.

— Не хочу.

Он сел на мосток, не приближаясь к павлину.

— Скоба давит не потому, что ты её перетянула. Кость выросла вокруг неё. Если снять сейчас, край лопнет. Если оставить — лопнет позже и шире.

— Отлично, — сказала Сарна. — Очень полезный выбор.

— Есть третий.

Она коротко рассмеялась. Смех вышел сухим, как скрип цепи.

— Конечно. У тебя всегда есть третий.

— Нет. У меня есть измерение. Третье ещё надо собрать.

Он достал из кармана складную линейку левой рукой. Красная полоса на его пластине была видна, когда он наклонился. Сиври заметила, как Сарна тоже её увидела.

— Тебе нельзя работать, — сказала она.

— Мне нельзя лезть в жилые швы. Я не лезу.

Он приложил линейку к краю скобы, не касаясь кожи дома.

— Нужны четыре гибких опоры от грудной рамы к двум боковым. Не цепь. Носилки. Они будут держать кабину, пока он взмахивает. Вес уйдёт в рамы и в соседние дома, не в эту кость.

— Соседние дома не обязаны держать мой, — сказала Сарна.

— Нет. Их хозяева могут согласиться или нет.

Она посмотрела на мостки. Там уже стояли Лесси, Нард и женщина из дома с зелёными ставнями. Никто не делал вид, что пришёл случайно.

Лесси подняла связку ключей.

— У нас есть две боковые рамы и старые воздушные ремни. Если Кэсс пойдёт рядом, возьмёт третью точку.

Сиври резко обернулась.

На дальнем мостке стоял Кэсс. Правое крыло было прижато к боку, несколько перьев на нём потемнели от соли. Дом не подходил. Только вытянул шею, будто слушал, о чём говорят люди.

— Он не должен, — сказала она.

Морри появилась за ней, тяжело дыша после подъёма.

— Он уже пришёл. Не можешь же ты привязать его к печке.

Сиври хотела сказать, что может. Что именно для этого у неё есть ремни, узлы и руки. Вместо этого посмотрела на Кэсс ещё раз.

Дом открыл одну ставню, потом закрыл. Не просьба. Не согласие. Свой жест.

— Хорошо, — сказала она. — Но не третья точка. Вторая боковая. Кэсс не несёт чужой вес один.

Таль посмотрел на неё. Почти улыбнулся, но усталость не дала.

— Вот теперь есть третье.

Работа заняла весь день.

Сарна не стояла в стороне. Она сняла цепь только после того, как Сиври завела первый широкий ремень под кабину. Металл стукнул о мосток, и павлин вздрогнул всем телом. Мальчик наверху зажал рот обеими руками. Мать Сарны не отвернулась.

— Держи раму, — сказала Сарна сыну.

— Я держу.

— Обеими.

— У меня обе.

Она на секунду закрыла глаза. Потом полезла на боковую лестницу, проверять узел, который сама же завязала.

Таль не касался живой кости. Он только отмечал на ремнях длину и говорил, где убрать лишнее. Лесси спорила с ним из-за одного крюка, и он уступил, когда она показала трещину в старой раме. Нард принёс сухие деревянные клинья. Морри кормила рабочих прямо на мостках, потому что снимать ремни ради ужина никто не собирался.

Когда стемнело, чёрный сектор на Луне стал шире.

Маэ стояла у края площадки с доской и перерисовывала восемь дуг. Она не подходила к Сарне, пока та сама не спустилась.

— Если он пустит второй ход, что будет? — спросила Сарна.

Маэ не стала делать вид, что не поняла, о ком речь.

— Вода в Лоуме будет идти хуже. Здесь дома начнут тянуться к ветру, которого нет.

— А если вы успеете?

— Тогда всё равно будет плохо. Просто не навсегда.

Сарна провела пальцем по ладони, где вчера лежала цепь.

— Это не ответ, который хочется слышать.

— Другого у меня нет.

— Тогда хотя бы не прячь его в расчётах.

Маэ подняла на неё взгляд.

— Не буду.

Это не сделало их союзницами. Но Сарна кивнула и ушла проверить нижний узел.

Ночью павлин поднялся.

Не высоко. Сначала он только перенёс вес с одной ноги на другую. Гибкие опоры скрипнули, боковые рамы выгнулись, Кэсс расправил здоровое крыло и удержал свой ремень без рывка. Потом павлин медленно поднял голову.

Сарна стояла у передней рамы, не с цепью — с двумя страховочными лентами.

— Можно? — спросила она.

Павлин не ответил словами. Он поднял одно витражное перо, потом другое. Под скобой кожа ещё была красной, но грудь больше не втягивалась судорожно.

Сарна отпустила ленты на ладонь.

Дом сделал один тяжёлый шаг.

Кэсс рядом ответил ставней. Не громко. Так, будто отмечал рабочий ход.

Сиври стояла между двумя домами и чувствовала, как дрожит мосток под ногами. Ей хотелось броситься к Кэсс, подтянуть ремень, проверить каждый шов. Вместо этого она положила ладонь на тёплую деревянную раму и осталась там, где могла быть полезна.

Над городом второй чёрный край на Луне едва заметно дрогнул.

Глава 27. Работа каждого

К утру над Городом Гнёзд висели уже два чёрных края.

Они не съедали Луну, как тень. Они лежали на ней ровными матовыми пластинами. Между ними оставался тонкий белый угол, и Сиври всё время ловила себя на том, что считает его взглядом: хватит ли до полудня, до вечера, до следующего взмаха Кэсс.

Кэсс не улетел далеко. Он стоял у северной рамы, рядом с павлином Сарны, и время от времени переставлял лапу. Новые ремни на груди павлина держали кабину. Мальчик в верхнем окне спал, уронив щёку на ходовую раму. Сарна сидела на полу рядом с ним, не снимая куртки.

На общей площадке Морри разложила инструменты по трём ящикам.

— Этот не ваш, — сказала она Талю, когда он потянулся к длинному крюку.

— Я хотел посмотреть.

— Глазами смотри.

Красная полоса на его пластине всё ещё шла поперёк номера. Таль убрал руку и взял вместо крюка моток мягкой перевязи.

— Его можно?

— Его можно.

Маэ сидела за низким столом. Перед ней лежали тёмная пластина Эно, жёлтое перо и кусок Кэссова старого пера. Между ними стояли четыре чаши: с сухой солью, водой, серой землёй и белыми крошками сада. Она переставляла чаши на ладонь, меняла расстояние, стучала пальцем по столу и каждый раз морщилась, когда ожог отвечал болью.

— Не этой рукой, — сказал Таль.

— Я знаю.

— Ты сказала это в третий раз.

Маэ посмотрела на него.

— А ты в третий раз не делаешь вид, что работаешь.

Морри сунула ему моток перевязи.

— Делайте оба что-нибудь полезное молча.

Сиври села напротив Маэ.

— Что нужно от Кэсс?

Маэ не ответила сразу. Она положила тёмную пластину на белые крошки. Свет в выжженных линиях вспыхнул, и четыре чаши едва заметно дрогнули.

— Не от одного Кэсс, — сказала она. — От домов. От тех, кто готов лететь не за собой, а в одном строю.

— Дома сами решат, куда лететь.

— Да. Но им можно дать безопасный коридор. В воздухе над Лоумом. Если Кэсс и павлин пройдут по краям, остальные смогут держаться между ними. Не цепью. Сигналом крыльев и рам.

Сиври посмотрела в сторону домов. Некоторые уже стояли ближе к северной раме. Другие не двигались вовсе.

— Ты хочешь собрать их здесь и сказать: «Летите в неизвестность»?

— Нет. Я хочу сказать: «Вот что известно. Вот что нет». А дальше пусть решают.

Это было не похоже на старую Маэ. Сиври не стала отмечать это вслух. Вещи, которые только начинают меняться, легко спугнуть похвалой.

Эно подняло одну пластину и поставило её на край стола. Потом другую. Его светлая пыль собралась в узкую линию между чашами.

— Оно может провести тестовый рисунок по обратным импульсам, которые уже сочатся из заслонки, — сказала Маэ. — Не вас. Не голос. И не схему целиком: каждому миру достанется только его рабочий знак.

— Кому?

Эно коснулось рогом воды, потом соли, потом земли, потом белых крошек. В конце оно спрятало рог в пластинах, словно ждало удара.

— Ирр, — сказала Маэ. — Лаэри. Тейр. И… Одру.

Таль перестал наматывать перевязь.

— Он не ждёт ваших схем.

— Нет. Но заслонка уже видит контур. Пусть увидит, что у неё есть другой режим.

— А если он закроет следующий лепесток раньше?

Маэ сдвинула чашу с водой на полпальца. Вода пошла рябью, хотя никто её не касался.

— Тогда мы хотя бы не будем ждать, пока он решит за всех.

Сиври подумала о своём первом шве, пахнущем солью. Тогда она просто хотела вытащить Маэ и вернуть Кэсс прежнее крыло. Ей казалось, если работать осторожно, дом вернётся к правильной форме. Теперь правильной формы не было ни у дома, ни у города.

— Что передавать? — спросила она.

Маэ достала чистую доску.

— Не приказ.

Таль хмыкнул.

— Это уже хорошо.

— Список работы. Каждый решает, берёт ли свой кусок.

Она начала писать крупно, чтобы Морри с площадки могла прочесть.

*Гнёзда: воздушный коридор. Дома идут сами; люди готовят лёгкие крепления, не цепи.

Лоум: старый низкий ритм идёт в коридор, чтобы воздух не порвал воду.

Лаар: заряд дробится на четыре малые дуги; лишнее уходит в землю, не в дома.

Луна: восемь лепестков не закрываются; каждый держит один малый ход.

Внизу она написала: Если вы не можете — сообщите. Не берите работу молча.

— Слишком много букв, — сказала Морри из-за её плеча.

— Это схема.

— Люди читают схемы, когда уже знают, что делать. Напиши сверху, где будут дети.

Маэ застыла. Потом перечеркнула первую строку и написала новую.

Детей и тех, кто не ходит, уводим в нижние кабины до полёта.*

Сарна, появившаяся в дверях, прочла это. Ничего не сказала. Но сняла с пояса один страховочный ремень и положила к остальным.

Эно взяло пластину. Маэ положила на неё четыре чаши вокруг, так близко, что их края соприкоснулись. Сиври привязала к пластине тонкий конец Кэссова пера. Не затягивала: перо должно было иметь возможность сдвинуться.

— Готово? — спросила Маэ.

— Нет, — сказал Таль.

Она повернулась к нему.

— Но можно.

Таль кивнул.

Маэ ударила по столу двумя пальцами. Не громко. Пластина ответила сухим щелчком.

Эно расправило рога. Светлая пыль прошла по его телу сверху вниз, задержалась на груди и ушла в четыре чаши.

Вода в одной чаше зазвучала низко, как труба под мостом. Соль в другой стала влажной и запахла рынком Боло. Земля потеплела. Белые крошки сада вспыхнули дробными синими точками.

Потом всё погасло.

— И что? — спросил Тив.

Он стоял в дверях с Оммой. Морри обернулась слишком поздно, чтобы выгнать их без шума.

Маэ посмотрела на пустые чаши.

— Теперь ждём ответ не словами.

Тив наморщил нос.

— Это неудобно.

— Да.

— Можно я буду смотреть?

— Можно. Только с края.

Омма села на пол возле его ботинка. Ей не нужны были обещания. Она просто взяла его за шнурок, чтобы он не убежал к столу.

Первым ответил Лоум.

Вода в чаше дрогнула. Не всплеснула — поднялась на палец и опала тремя короткими ударами, паузой, одним длинным. Сиври не знала ритма, но Маэ резко выпрямилась.

— Ирр, — сказала она.

— Это точно она? — спросил Таль.

— Старый низ. Она говорила, что больше не может его держать.

— Значит, может?

— Значит, решила попытаться.

Маэ стиснула губы. В её лице не было победы. Только ужас от цены, которую кто-то другой выбрал сам.

В серой земле пошёл тонкий пар. На поверхности проступила линия из маленьких точек — две, одна, две, одна. Эно наклонилось к ней.

— Лаэри? — спросила Сиври.

Хорр не мог ответить здесь. Но схема была знакомой: дробный свет сада шёл не одним ударом, а маленькими дозами.

Белые крошки едва звякнули. Одна откатилась к краю стола.

Луна над крышами потемнела ещё на волос. Маэ бросилась к площадке, чтобы увидеть лучше.

— Второй лепесток? — спросила Сиври.

— Нет. Он остановился.

Чёрный край не расширялся. На нём появилась тонкая белая насечка, одна из восьми. Потом другая. Они шли не к закрытию, а поперёк него.

На матовой пластине у Эно вспыхнули две короткие зарубки и одна длинная. Маэ наклонилась к ним так быстро, что чуть не сбила чашу с водой.

— Его метка, — сказала она. — Одр ставит так на расчётах: вижу, держу до следующей проверки.

— Он согласился? — спросил Таль.

— Он согласился не закрывать, пока не увидит, выдержит ли схема. Это не одно и то же.

Таль вышел на площадку рядом с ними.

— Тейр?

— Или Одр, — сказала Маэ.

— Разница?

Она посмотрела на Луну.

— Сегодня — нет. Потом будет.

Сиври не знала, что Одр увидел на другой стороне: список работы, четыре чаши или только ошибку в собственной заслонке. Но его метка оставалась на пластине, и второй ход не пошёл дальше.

Морри уже раздавала ремни. Лесси проверяла северную раму. Сарна поднималась к кабине павлина с двумя узлами на плече. Тив и Омма таскали по одному лёгкому свёртку и не спорили, когда им сказали не брать больше.

Кэсс расправил левое крыло.

Правое осталось прижатым к боку. Дом всё равно сделал шаг к северному ветру.

Глава 28. Перелёт

К полудню северная рама стала слишком маленькой для всех, кто пришёл к ней.

Дома не выстраивались по росту или силе. Они вставали так, как могли: длинный дом с синими ставнями лёг на край ветра, чтобы прикрыть низкие окна; круглая птица-пекарня прижалась к его боку и дрожала всем каркасом; павлин Сарны держался возле Кэсс, потому что его новые боковые опоры ещё не привыкли к весу. Между крыльями тянулись не цепи, а широкие полотнища с прорезями для воздуха.

Люди ходили по рамам и затягивали то, что затянуть позволяли сами дома.

Сиври стояла у Кэссова плеча. В ладони у неё лежала игла с тупым кончиком и три мотка сухой нити. Работы было слишком много, чтобы считать её заранее. Она выбирала ближайшую: закрепить полотнище, перевязать расслоившееся перо, убрать с рамы тяжёлый ящик, который кто-то зачем-то пытался взять с собой.

— Это мой ящик, — сказал Тив.

— Я знаю. Он останется.

— Там шесть хороших ключей.

— Выбери один.

Он смотрел на ящик так, будто Сиври предложила оставить на мостке собственную руку. Потом вытащил самый маленький ключ и спрятал за ворот.

Омма принесла ему пустой мешочек.

— Чтобы не потерялся.

— Я не теряю.

Она ничего не сказала. Просто держала мешочек открытым, пока он не положил ключ внутрь.

Ниже, в нижних кабинах, Морри рассаживала тех, кому было трудно стоять. Мать Сарны перенесли туда на широкой раме с четырьмя ручками. Мальчик пошёл вместе с ней, не выпуская ручку ходовой рамы. Сарна шла рядом и всё время поправляла одеяло, хотя оно не сползало.

— Оно не улетит без нас? — спросил мальчик из кабины павлина.

Сарна остановилась.

— Не знаю.

Мальчик нахмурился.

— Тогда зачем мы всё это делаем?

Она посмотрела на боковые ремни, на Кэсс, на его здоровое крыло.

— Чтобы, если улетит, ты был внутри и держался не за железо.

Он подумал над этим и протянул ей два пальца. Сарна взяла их своими.

Таль работал у нижней рамы, где старое дерево расслоилось после солёного хода. Формально он не брал инструментов. Он стоял рядом с Лесси и говорил, где мёртвый край уже можно снять, а где дерево ещё держит живое перо. Лесси делала резы сама.

— Здесь? — спросила она.

— Ещё палец.

— У тебя пальцы ненадёжные.

— У тебя линейка есть.

Она измерила и отрезала ровно там, где он сказал. Таль не улыбнулся. Но когда Лесси отвернулась за новой скобой, Сиври увидела, как он на миг закрыл глаза.

Маэ ходила вдоль рам с четырьмя маленькими чашами на ремне. Вода в одной время от времени отзывалась низким ударом. Соль темнела и снова высыхала. Земля пахла после дождя, хотя дождя не было. Белые крошки сада почти не светились.

— Ирр держит? — спросила Сиври.

— Пока да.

— Лаэри?

— Пока да.

— Луна?

Маэ посмотрела вверх. На чёрном краю теперь было две белых насечки. Третья едва началась; если Одр пустит её до конца, остальные лепестки автоматически подтянутся в общий проверочный ход.

— Пока спорит сама с собой.

Это могло означать всё и ничего. Сиври кивнула. У Маэ кончились хорошие ответы, и это было честнее прежних.

Эно стояло на передней раме Кэсс. Оно держало тёмную пластину в обеих руках. Жёлтое перо ласточки торчало между его рогами. Когда ветер касался пера, Эно наклоняло голову на один и тот же угол.

— Оно ведёт? — спросила Сиври.

— Выбирает между тем, что есть, — сказала Маэ. — Не одно и то же.

Кэсс вдруг расправил левое крыло полностью.

Воздух под ним ударил в мостки. Люди присели. Павлин Сарны мотнул головой, его опоры натянулись, но удержали кабину. Длинный дом с синими ставнями ответил крылом с другой стороны.

Пустое гнездо открылось впереди — не дверью, а провалом между двумя потоками ветра. Каменная чаша внизу была залита серым светом. Над ней висело то самое белое волокно, которое пришло из Лаара. Теперь оно было тонким, как волос, и казалось, что от одного тяжёлого взмаха оно порвётся.

— Только по моему знаку! — крикнула Лесси.

Её никто не услышал бы в обычном городе. Здесь дома услышали: один за другим поджали лапы, проверили полотно, наклонили шеи.

Сиври поставила ладонь на Кэссово плечо.

— Не тащи их, — сказала она. — Просто лети.

Дом повернул к ней одну ставню. Потом шагнул с рамы.

Мир провалился вниз.

Кэсс не падал. Он нырял. Левое крыло билось широко, правое только раскрывалось и сразу дрожало. Воздух в Пустом гнезде тянул дома друг к другу, пытаясь собрать их в плотный ком. Полотнища между крыльями натягивались и отпускали. Павлин шёл справа, тяжело, но ровно. Сарна стояла у передней рамы его кабины, обеими руками держась за страховочную ленту, не за цепь.

Сиври ползла по Кэссовой спине к старому перу. Ветер пытался сорвать её с ремня. Таль был за ней, одной рукой держась за деревянный гребень, второй — за её пояс.

— Я сам могу! — крикнула она.

— Можешь. Но не сейчас.

— Это не аргумент.

— Другого нет.

Она хотела огрызнуться, но Кэсс дёрнулся. Сиври прижалась к перьям. Под ладонью старая трещина светилась всё ярче. В ней уже шёл не один цвет: мокрая синь Лоума, дробная жёлтая искра сада, белая тяжесть Луны.

Внизу ударил гром. Не из облаков — из камня. Рама Пустого гнезда разошлась, и один из малых домов потянуло к краю.

Лесси успела перерезать соединительное полотно. Дом ушёл в сторону, поймал собственный поток и выровнялся. Люди на его спине не закричали. Они легли на раму, как их учили утром.

— Все целы? — донеслось откуда-то.

— Пока! — ответила Морри.

Ответ был грубый, но живой.

Жёлтое перо у Эно вспыхнуло. Ласточка, оставшаяся на северной раме, показалась в световой дуге — маленькая, взъерошенная, не привязанная ни к чьей руке. Она не полетела за домами. Сделала короткий круг над своей площадкой и села на край рамы.

Тив увидел это через щель между перьями.

— Она осталась, — сказал он.

Омма сидела рядом с Морри в нижней кабине. Она не могла видеть птицу, но услышала его голос.

— Значит, нашла место.

Сиври не успела ответить. Старое перо Кэсс треснуло громче.

Белое волокно впереди дрогнуло и разошлось на четыре тонких хода.

Эно подняло пластину.

Один ход тянул к воде. Второй — к тяжёлому свету. Третий пах горячей травой. Четвёртый был просто воздухом, который Кэсс знал всю жизнь.

— Не выбирай! — крикнула Сиври.

Эно обернулось к ней.

Оно не выбирало. Оно ждало, пока каждый дом займёт свой край.

Глава 29. Крыло Кэсс

Когда все дома заняли края, Эно опустило пластину.

Четыре хода перед Пустым гнездом не были дорогами. Они тянули в разные стороны и мешали друг другу: вода хотела увести воздух вниз, тяжёлый лунный свет прижимал крылья, садовые искры цеплялись за мокрые перья. Если дать им встретиться как придётся, Кэсс просто сложит крыло, а за ним сложатся остальные.

Сиври лежала на его спине у старого пера. Таль был рядом, белый бинт на правой ладони уже потемнел от воды. Он держал нож левой рукой, но не доставал его.

— Где? — спросил он.

Сиври знала, о чём он. Старый шов шёл под треснувшим пером, от плеча к краю крыла. Когда-то она укрепила его после зимнего удара. Тогда шов казался правильным: плотный, двойной, ни одной щели для ветра.

Теперь он не пускал путь ни туда, ни обратно.

— Здесь, — сказала она.

— Если разрежешь, перо уйдёт.

— Знаю.

— Всё?

— Нет.

Кэсс дёрнул ставней. Не резко. Будто услышал их.

Сиври прижалась лбом к тёплой древесине у основания шеи. Ей хотелось попросить разрешения. Но дом никогда не отвечал на вопросы, которые человек задавал только затем, чтобы услышать удобное.

Она вынула иглу.

— Я не буду держать тебя на старом шве, — сказала она.

Кэсс расправил левое крыло. Правое дрогнуло вслед за ним.

Это было всё, что она получила.

В чаше Пустого гнезда прогремел низкий удар. Вода из Лоума пришла первой: не видимая, а слышимая. Три коротких удара, пауза, один длинный. Ритм поднялся по деревянным рамам, прошёл через лапы домов. Сиври почувствовала его зубами.

— Ирр, — выдохнула Маэ где-то за спиной.

Следом пришёл сад. По мокрым перьям побежали жёлтые точки, не больше искры от шерсти. Их было четыре, потом ещё четыре. Они не собрались в один удар. Лаэри и Трасса держали слово.

Лунный свет опустился последним. Он был тяжёлый, как мокрая ткань. Кэсс согнул шею, павлин Сарны застонал всем каркасом, малая пекарня сбилась с потока.

— Держите боковые! — крикнула Лесси.

Сарна не потянула цепь. Цепи у неё больше не было. Она легла на переднюю раму павлина и обеими руками удержала страховочную ленту. В нижней кабине мать Сарны зажгла маленькую лампу. Мальчик рядом прижал ладонь к стеклу.

Маэ стояла у основания крыла с четырьмя чашами. Вода в одной билась в край, соль темнела, земля парила, белые крошки сада прыгали, как живые. Эно смотрело на них и не двигалось.

— Выбирай! — крикнула Маэ.

Эно не повернуло головы.

— Эно!

Оно медленно подняло рог и коснулось не одного хода, а пространства между ними. Пластина на его груди треснула по одной из выжженных линий. Светлая пыль вырвалась из слоёв, обвила воду, искры и лунную дугу, а потом пошла вверх, к воздуху над домами.

Четыре хода сдвинулись на толщину ногтя.

Сиври воткнула иглу в старый шов.

Нить не хотела идти. Она была сухая, солёная и давно привыкла держать всё, что к ней подвесили. Сиври резала медленно, по одному стежку. Каждый раз Кэсс вздрагивал, но не складывал крыло.

Таль подполз ближе.

— Там мёртвое, — сказал он.

Под швом, у самой трещины, торчала старая жёсткая прокладка. Она удерживала когда-то отломанный край, но теперь вросла в древесину и тянула крыло назад. Сиври не могла достать её иглой.

— Можешь?

Он поднял забинтованную правую руку и коротко покачал головой.

— Левой. Но убери людей от правого края.

— Зачем?

— Когда мёртвое отдаёт форму, оно не выбирает, куда лететь.

Сиври крикнула Лесси. Та передала дальше без вопросов. Плотные полотнища на правом краю ослабили, дома разошлись на длину двух крыльев. Павлин Сарны остался ближе всех. Сарна увидела, что делает Таль, и не дёрнула свою ленту.

Таль приложил левую ладонь к старой прокладке.

Сначала ничего не произошло.

Потом дерево вокруг неё стало серым. Не живое крыло — только тёмный, давно переставший дышать слой. Он рассыпался сухими хлопьями. Стеклянная пыль на бинте Таля вспыхнула, и он зашипел сквозь зубы.

Прокладка ушла.

Правое перо Кэсс с треском отделилось от крыла.

Сиври успела увидеть, как оно падает в чашу Пустого гнезда, переворачиваясь белой и тёмной стороной. Потом воздух ударил в пустое место. Кэсс мотнуло вправо.

— Кэсс! — крикнула она.

Дом не ответил ставней. Он бил оставшимся крылом, коротко и тяжело. Павлин Сарны подставил боковую раму под уходящий поток. Длинношеий дом с синими ставнями расправил своё крыло с другой стороны. Воздушный коридор, который они строили утром, наконец стал не схемой.

Маэ ударила ладонью по первой чаше.

Вода пошла в воздух.

Не ручьём. Ритмом. Он подхватил дрожащие дома снизу, дал каждому месту для следующего взмаха. Где-то далеко Ирр отдавала старый низкий рисунок, не зная, услышит ли его кто-то кроме воды.

Маэ ударила по земле.

Земля взяла часть жёлтого заряда. Остальное разделилось на четыре ровных огня и ушло по прозрачным ходам. В садах Лаэри, наверное, стояла у белого поля и считала не красивые вспышки, а пустые места в корнях.

Лунный свет снова потяжелел.

Все посмотрели вверх.

Чёрные края на Луне сошлись почти вплотную. Между ними оставалась узкая белая щель. Сиври подумала, что Одр всё-таки решил. Что там, за светом, он выбрал стены и людей в тоннелях, а здесь им останется только падать красиво и долго.

Потом по чёрной поверхности пошли восемь тонких насечек.

Не одна широкая дверь закрылась.

Восемь маленьких приоткрылись.

Лунный свет перестал давить вниз. Он разделился на лёгкие полосы, по одной на каждый ход. Где-то на Луне Одр повернул заслонку не к себе, а поперёк прежнего замка. Сиври не видела его лица и не знала, почему он это сделал. Он всё равно оставался человеком, который пятнадцать лет держал другие миры за закрытой дверью.

Но сейчас дверь была не закрыта.

Эно пошатнулось.

Светлая пыль стекала с него, как вода. Оно попыталось поднять рог к одному из ходов и застыло. Потом повернулось к Сиври.

Впервые оно не знало, куда показывать.

— Всё, — сказала Маэ, хотя Эно не просило перевода.

Сиври подползла к нему. Кэсс ещё летел, неровно, но летел. Ветер рвал волосы из косы, за спиной гремела вода, впереди желтел садовый свет. Эно прижалось к её боку тяжёлыми холодными пластинами.

— Ты выбрало, — сказала она. — Теперь можно не вести.

Эно не кивнуло. Просто закрыло глаза — если это были глаза.

Четыре хода сошлись в один круг. Не в центр и не в чьи-то руки. Они пошли дальше: по воздуху над Лоумом, по воде к садам, по дробному свету к Луне и обратно к Гнёздам.

Кэсс взмахнул левым крылом.

Павлин — следом.

За ними поднялись остальные дома.

Глава 30. Тёплое место

Через сезон в мастерской Сиври появились четыре двери.

Они не вели в другие миры. Это было бы слишком удобно и, по мнению Морри, плохо для пола. Двери вели в кладовую, на лестницу, в сухую комнату для ремней и во двор. Но над каждой висела вещь, по которой люди понимали, с каким заказом пришли: ракушка из Лоума, маленький матовый круг Луны, стеклянный колпачок из Лаара и старое перо Кэсс.

Сиври не любила вывески. Морри настояла.

— Иначе они будут заходить и говорить: «Мне кое-что странное». А потом окажется, что у них полдома стоит на воде.

Теперь на вывеске было написано: *Швы, крепления, маршруты. Не срочно после темноты.

Последнюю строчку добавил Таль.

— Ты же сам ночью работаешь, — сказала Сиври.

— Я не хочу, чтобы это стало привычкой для остальных.

Он сидел у окна и перебирал деревянные клинья левой рукой. Правая ладонь зажила неровно: стеклянная пыль осталась под кожей тонкими серебряными точками. Он мог держать чашку, мог резать мёртвую кору, но больше не прикасался к новому шву без перчатки. Красную полосу с его пластины сняли не сразу. Сначала Лесси трижды проверила его записи, потом заставила пройти с ней два пустых ремонта, где он только говорил, а делали другие.

— Ты теперь очень важный, — сказал Тив, сидевший на полу с ящиком ключей.

— Нет.

— У тебя даже проверка была.

— Именно поэтому нет.

Тив подумал, потом вернулся к ключам. Омма сидела рядом и пришивала к его мешочку новый шнурок. Ласточка жила на соседней крыше. Иногда перелетала от рамы к раме на два-три дома, но в дальние световые следы не уходила. Тив перестал уговаривать её лететь дальше. Он только всегда оставлял на карнизе тёплую воду.

Эно лежало в коробе под окном, на мягкой сухой ткани. После Пустого гнезда оно долго не вставало, если никто не просил. Потом стало ходить по мастерской, рассматривать шурупы и складывать их в ровные круги. Оно больше не показывало путь. Когда кто-нибудь спрашивал, где ближний переход, Эно смотрело на человека, потом на его сапоги, и уходило проверять щели под дверью.

Однажды Сиври спросила, хочет ли оно другое имя.

Эно вынуло из короба тёмную пластину с четырьмя линиями и положило на неё ладонь.

Сиври больше не спрашивала.

За окном Кэсс медленно проходил по нижней ветровой раме. Правое крыло у него заканчивалось раньше левого, и при сильном ветре дом наклонялся на одну сторону. В карнизе над его передней ставней лежала ракушка из Лоума, принесённая с последнего общего хода. На прежние высокие площадки он не садился. Зато теперь ходил с павлином Сарны: две большие птицы-дома держали общий спокойный маршрут между рынком и мастерской.

На груди павлина больше не было скобы. Гибкие опоры остались, но их можно было расстегнуть, когда он стоял. Сарна каждое утро проверяла все четыре застёжки сама. Не потому, что не доверяла никому. Потому что теперь знала, что именно держит.

Город тоже не вернулся к прежнему.

Несколько домов остались у северной рамы. У них появились новые мостки, новые соседи и привычка предупреждать друг друга, прежде чем менять маршрут. Лоум присылал ракушки с низким ритмом; их вешали под ветровыми рамами, чтобы дома не тянуло в пустой поток. Из Лаара приходили сухие стеклянные колпачки для опасных срезов. С Луны — матовые пластины с восемью короткими насечками. На каждой стояло имя мастера, время работы и строка, куда отправить замечание.

Одр тоже подписывал эти пластины.

В первый месяц Сиври думала, что это новая форма красивой вины. Во второй получила от него короткую записку: Третий лепесток заедает на холоде. Нужны замечания тех, кто держит воздушный ход.*

Она не ответила. Лесси ответила за неё на двух листах и попросила не присылать к ним людей без предупреждения. Одр прислал карту с отмеченными часами прибытия. Никто не называл это дружбой.

В полдень в мастерскую вошла Маэ.

На ней была куртка Лоума, слишком короткая в рукавах, и браслет с новой клавишей. Левая ладонь всё ещё была в тонкой кожаной накладке. Она поставила на стол плоский ящик, перевязанный тремя разными верёвками.

— Это что? — спросила Сиври.

— Заказ.

— У нас вывеска. Я вижу.

— Хорошо. Тогда не придётся объяснять дважды.

Таль отложил клинья.

— Что сломалось?

— Ничего. Пока.

Он поднял бровь.

Маэ развязала верхнюю верёвку. В ящике лежала небольшая рама из тёмного дерева, четыре чаши с разными краями и лист с аккуратными колонками.

— В Лоуме хотят провести школу у нижней воды. Дети там будут учиться слушать ритм, а не просто ходить по старым мосткам. Садам нужен безопасный приёмник для лишнего света. Луне — место, где можно проверить малый ход без полного закрытия. Гнёздам нужен способ не таскать всё это на одном крыле.

— И ты принесла нам четыре мира в ящике, — сказала Сиври.

— В ящике только образцы. Четыре мира уже сами дошли до мастерской.

Это была реплика, которую легко было превратить в красивую точку. Маэ, кажется, тоже это услышала, потому что сразу добавила:

— У меня расчёты на шесть дней. После третьего дня их придётся переделывать.

Таль взял лист левой рукой. Сиври, не глядя, пододвинула свою свободную ладонь к его запястью, чтобы он не уронил лист на сквозняке. Он не отстранился.

— Почему?

— Потому что люди всегда добавляют лишнюю дверь.

Сиври посмотрела на четыре настоящие двери мастерской. На короб Эно, которое уже поднялось и тянулось рогом к тёмной раме. На Тива, который с важным видом выбирал ключ для ящика. На Кэсс за окном, наклонившегося к павлину так, чтобы тому было легче повернуть на ветру.

— Шесть дней — мало, — сказала она.

— Семь?

— Сначала суп. Потом мерить.

Маэ открыла рот, чтобы спорить. Морри из кухни поставила на стол большую кастрюлю и сказала:

— Вот это у вас уже есть в плане.

Никто не стал спорить.