Четыре месяца темноты

Пролог

Эту историю написал ученик, который каждый день выходит к доске, чтобы поиграть в учителя.

Выбирая тему для новой книги, я руководствовался безотказным правилом: писать о том, в чем разбираюсь. Сначала я собирал небольшие истории, записки, детали, которые замечал в школе, а потом они вылились в роман «Четыре месяца темноты».

Все события и персонажи книги одновременно подлинные и вымышленные. Объяснить этот парадокс я не могу.

Прозвенел звонок. Он взял из учительской журнал и побежал вверх по безлюдной лестнице.

Тишина выплыла ему навстречу и обняла ещё у входа в класс.

Плохо. Очень плохо, что они не шумят. Лучше свист, топот, улюлюканье, визг, чем такое вот безмолвие.

Он быстро вошёл в класс, и всеобщее молчание врезалось в него, как десятитонная фура.

Дети сидели на своих местах – не носились, не колотили друг друга учебниками, не перекидывались записочками.

Он выпрямился перед классом, многие ученики даже не подняли опущенных голов, другие рассеянно окинули взглядом молодого учителя. С задних рядов послышались всхлипы.

За окном царила темнота. Его взгляд на мгновение уловил красно-синий отблеск сигнальных огней на мокрых стволах деревьев. Сирена больше не звучала.

Неожиданно причина безмолвия стала ясна. Притихшие дети, здесь, в классе – прямое следствие странного происшествия, случившегося на другой стороне улицы.

Он вглядывался в лица, пытаясь понять, кого из них не хватает. Пробовал сосчитать их, но скачущие мысли мешали сосредоточиться.

Наконец, зашелестели страницы журнала, и он начал перекличку. Обычное дело давалось с трудом. Собственный голос казался чужим и далёким. Небольшой кабинет превратился в длинный тоннель с гулким эхом.

Он громко называл фамилии – и каждая поднятая рука теперь означала жизнь.

Часть I. Последний солнечный день

«Семья – это необходимая платформа, это поддержка, это воспитание, луч света во тьме. Если этот луч погаснет или так и не вспыхнет, человек просто потеряется в темноте, и он будет полон страха, неуверенности, сомнений и разочарований. Некуда ступить, не за что заступиться…»

Валентина Кузнецова, 13 лет, отрывок из школьного сочинения

Братия мои, немногие делайтесь учителями, зная, что мы подвергнемся большему осуждению.

Иак. 3:1

ИЛЬЯ КРОТОВ

В школьной рекреации стояло старое пианино. Цвет – шоколадный, педали – две.

Жизнь пианино медленно приближалась к концу.

Ни один из его родственников, будь то изящный «Чиппендейл» или сверкающий «Пегас», не пережил того разнообразия применений, какие выпали «Красному Октябрю». В раю музыкальных инструментов ему будет что рассказать домре и контрабасу.

Например, по утрам на инструменте играли «Собачий вальс», по вечерам –– Баха и Моцарта. Ничто, однако, не исполняли так часто, как импровизации: бессмысленные и беспощадные.

Сидя на пианино, ели мороженое и сосиски в тесте. На лакированную, когда-то гладкую поверхность проливали сок и лимонад. По ней царапали гвоздем и монеткой, в нее тыкали ручкой, на заднюю стенку прилепляли жвачку. С высоты пианино на спор делали сальто, в него тысячи раз врезались комки детских тел, состоящие из визга, восторга и безумства.

Пятнадцатого сентября 2002 года в него врезался Сережа Зойтберг, весящий в свои четырнадцать девяносто два килограмма. Изображая ласточку, он не заметил, как отказали рулевые перья, проломил боковую стенку и оставил в дыре детскую непосредственность, деньги родителей, последние остатки ума и юношеские мечты о полете.

Шестнадцатого января 2010-го Сашенька Чуксина из начальных классов со старанием выковыряла белую клавишу, найдя звучавшую ноту лучшей на свете. До сих пор девочка хранит похищенный артефакт в бабушкиной шкатулке.

Пианино погибало, но это длилось уже так долго, что вся его жизнь стала одной великой трагедией. Поэтому, чтобы рассказами о прожитом до слез растрогать контрабас и чтобы у домры от удивления полопались струны, пианино пыталось выстоять, всеми силами собирая на своей поверхности шрамы как доказательства принесения себя в жертву испорченным людям.

Сегодня инструмент еще надеялся выжить, когда, разложив учебники по английскому и сосредоточенно водя по графам карандашом, на его крышке доделывал домашнюю работу большеглазый мальчик.

Его прическа выглядела так, будто он лег спать с мокрой головой и, подняв ее с подушки, сразу отправился в школу. На пиджаке, выглаженном с утра, красовался меловой узор, частично размазанный чьими-то пальцами. В левой руке мальчик держал карандаш, в правой – зеленое яблоко, которое периодически надкусывал и откладывал в сторону, на полированную крышку «Красного октября».

Пианино ничего не имело против того, чтобы быть столом, но оно отчаянно взвизгнуло, когда другой мальчик, коренастый, с большой головой, поднял резко крышку и хлопнул ею…

Как обожженные мотыльки, шелестя красочной бумагой, учебники полетели на пол. Зеленое яблоко перевернулось в воздухе, открыв выгрызенный рот, и покатилось по грязному полу.

Илья не знал, что ударит первым. Поток возмущения целый день пробивался сквозь шаткую плотину воспитанной сдержанности.

Сначала они перед самым звонком спрятали его рюкзак, затем на уроке незаметно достали спортивные штаны и повесили в классе на кактус.

Перешептывание за спиной, тычки в бок на уроке истории, штрихи мелом на пиджаке – весь оставшийся день мальчик нервно оглядывался, ему казалось, что кто-то ползает у него между лопаток.

Они говорят, что все это в шутку. Но шутили-то они явно не над самими собой.

Их было трое, они действовали в разные промежутки времени, и для Ильи эти насмешки слились в долгий мучительный день. А еще из-за конкурса по математике он не успел сделать английский язык…

Иногда ему снился такой кошмар: большое серое мешковатое чудище поднималось на него, улыбаясь щербатым ртом. Илья бил его по кабаньей морде, не причиняя никакого вреда.

У коренастого мальчика с большой головой тоже в лице было что-то кабанье – так казалось из-за его кривоватого носа и сощуренных глаз.

Да, Илья ударил первым, но как-то неуверенно. Все-таки перед ним был живой человек, чувствующий боль. Пускай с кабаньей мордой, но все же…

Пальцы не успели сложиться в кулак и, словно грабли, зацепились за рукав обидчика. Тусклые глаза его противника на мгновение округлились, он, будто имея вагон времени, презрительно посмотрел на побелевшие костяшки пальцев, сжимающих его пиджак, и выкрикнул:

– А ну, отпустил, скотина! Крот!

– Я тебе не Крот. Я Кротов. Илья Кротов.

Он все-таки разжал пальцы, и за мгновение до того, как освободившаяся вражеская рука ударила его в нос, понял, что не победит. В глазах потемнело, от носа к затылку пробежала горячая волна. Дальше он ни о чем не думал и почти не чувствовал боли. Все, что он делал, – это машинально сдерживал удары противника. Иногда до него доносились возбужденные крики парней и отчаянные вопли девочек. Он слышал, как сопит соперник, видел, как в рекреацию вбежала бледная учительница, но их уже было не остановить.

Как боксерский гонг, прозвенел звонок. Кто-то сильный потащил его за шиворот прочь от соперника. Он вывернулся и прямо перед собой увидел лунообразное морщинистое лицо, бронзовую кожу, похожую на слоновью, косые толстые веки, из-под которых глядели два хитрых глаза.

«Монгол!» – узнал мальчик и даже как будто почувствовал в воздухе пряный запах степных трав. Крупная голова на короткой шее словно росла из плеч. Коротко подстриженные седые волосы у старика смотрелись как щетка. У старика? Мальчик вдруг понял, что Монгол легко держит его одной рукой над полом.

– Не надо, парень. Покалечите друг дружке глаз, не увидите красивое дерево. Ухо покалечите – не услышите музыку птицы.

Старик мягко поставил его на землю.

Нос у Ильи горел огнем, верхняя губа треснула. Будто в тумане, мальчик видел, как его обидчика держат старшеклассники и бледная учительница, та, что вбегала в рекреацию, присев на корточки, что-то внушает ему.

Казалось, что на этом все кончится, но в тот же миг Илья повернул голову и увидел свой рюкзак в урне, а рядом сияющего от удовольствия Красавчика. «Почему бы им не отстать? – устало подумал Илья. – Я думал, хотя бы ему наплевать на меня…»

Красавчик был приятелем его врага, он нагло смотрел на Илью и улыбался белозубым ртом. Он уже распустил перед всеми хвост, как павлин. Тот, с кабаньей мордой, хотя бы известный задира. А этому что нужно? Ему и так уже все купили родители…

Ответ он получил очень скоро. Стоило сделать два шага навстречу и протянуть руку к своему рюкзаку, как что-то жесткое, словно древесный корень, ударило его под колено.

Паркетный пол оказался перед самым лицом, и мальчик больно ударился бровью и локтем.

Кто-то поставил ему подножку. Неужели кто-то третий?

Илья обернулся и сразу все понял. Весь этот спектакль задумал его старый знакомый – парень с лошадиной ухмылкой. В предыдущей школе они учились примерно одинаково, а когда их одновременно перевели в новую, Илья существенно повысил свою успеваемость, особенно по математике. Старый знакомый Кротова с явным удовольствием глядел, как мальчик пытается подняться…

«Меня окружили звери, – думал Илья, затравленно озираясь по сторонам, – кабаны, павлины, лошади».

Он слишком хорошо играл в шахматы – одна фигура ничего не может сделать против трех, но обида была так сильна…

Как в бреду Илья, изловчившись, оперся на руки и неистово размахнулся ногой. Краем глаза он успел увидеть словно высеченное из камня лицо Монгола. Кротов промахнулся, и его ступня угодила третьему врагу не в голову, а в живот. Удар получился не таким сильным, как хотелось бы, а поскольку спорт, если не считать шахмат, всегда давался мальчику плохо, – вообще не мог причинить боли. Но лошадиная ухмылка тут же исчезла с лица его старого знакомого: видимо, он не ожидал от Кротова такой прыти. Схватившись за живот, он пошатнулся и молча отошел в сторону.

Илью совсем покинули силы. Он застыл на полу, мучаясь оттого, что замешан в таком низком деле. Ему было обидно и горько. Коренастая фигура старика высилась над ним, лицо его не выражало ни злобы, ни осуждения, лишь глубокую печаль. И это было хуже всего.

Не говоря больше ни слова, Монгол протянул руку. Она была теплой, сухой и морщинистой. Илья поднялся, стараясь не глядеть на лицо старика.

Вокруг все еще кричали и шумели. Начались уроки, и многие, забыв уже о драке, входили в классы. Кротов готов был расплакаться от стыда, но держался, чтобы не дать врагам повода для радости.

Как Илья подошел к дверям класса и как в руке его снова оказался испачканный рюкзак, он не помнил. Заходя вместе с толпой в кабинет, мальчик находился словно в забытьи. Одноклассники, как пингвины, раскачивались перед ним из стороны в сторону.

Скоро все двери закрылись. Некоторое время из классов слышался приглушенный гул, и наконец в рекреации наступила полная тишина.

Молчало и пианино.

Еще одна перемена прошла, а жизнь продолжалась.

ОЗЕРОВ

Праздничный семейный ужин проходил в суете.

Кирилл Озеров на какое-то время перестал следить за ходом разговора: лишь рассеянно глядел перед собой, воспринимая голоса родных как нестройный хор.

Он видел, как мать все время вскакивает, чтобы дать кому-нибудь салфетку или новый прибор. Как остальные просят ее сесть и успокоиться, заверяя, что все необходимое возьмут сами.

Старшая сестра Кирилла разрывалась между двумя детьми и остывающим ужином. Один, еще грудной младенец, лежал поблизости в люльке. Другой, парнишка примерно четырех лет, беспокойно ерзал на стуле, не желая участвовать в общей трапезе.

Малыши, каждый по-своему, отвоевывали внимание, которого их лишали взрослые, общавшиеся друг с другом. Старший мальчик со скучающим видом стучал ложкой по столешнице, и когда его просили прекратить, слушался, чтобы через минуту снова застучать. Младший время от времени недовольно кряхтел, и если его не брали на руки, оглашал квартиру громким криком. В такие моменты сестра и мать начинали спорить друг с другом, решая, по какой причине ребенок надрывается: может, голоден, а может, нужно сменить подгузник.

Мужчины, сидящие за столом напротив Кирилла, обсуждали что-то свое. Говорил в основном Филипп, старший брат Кирилла, по поводу приезда которого и был устроен праздничный ужин.

Муж сестры Петр был голоден, потому что недавно вернулся с работы. Он молча кивал и слушал Филиппа, гудевшего густым басом. Когда старший мальчик начинал шалить, Петр, не отрываясь от рыбного салата, протягивал руку и клал ему на голову, чтобы успокоить.

Кирилл какое-то время наблюдал за родными и говорил себе, что домашняя суета – это в общем-то хорошо. В конце концов, мать по привычке заботится обо всех – что в этом плохого? И малышей ведь должен кто-то успокаивать… Но все же его огорчало, что общая беседа не клеится и за весь вечер ему не удалось ни с кем завязать разговора.

«Мы просто слишком давно не собирались за одним столом, – думал Кирилл. – Впрочем, все как обычно. И при отце было точно так же. Он редко успевал на общий ужин, а если и успевал, то слишком много молчал, как будто его здесь не было».

Теперь на месте отца сидел старший брат Филипп. Он недавно вернулся в родной город. Иностранная организация, в которой он работал, предложила ему возглавить дочернюю компанию в Городе Дождей. Филипп был воодушевлен и считал, что получил за границей уникальный в своей отрасли опыт. За годы работы в другой стране у него сложилось характерное для многих соотечественников мнение, что там знают и умеют больше, чем у нас, что он войдет в среду работающих на родине людей как незаменимый профессионал.

Гордость по этому поводу постоянно читалась на его важном лице с высоким выпуклым лбом, скучающими глазами и выпяченной нижней губой. Дома брат ходил в тяжелом махровом халате и попыхивал электронной сигаретой. В другое время он носил строгий костюм, даже если ехал за город. Голова его к тридцати годам почти полностью облысела. Выражение лица делало Филиппа несколько старше, чем он был.

При разнице в возрасте в пять лет Кирилл выглядел рядом с братом восемнадцатилетним, хотя так казалось, возможно, оттого, что брат руководствовался в жизни, как он говорил, дедовским методом: «Обильно питайся и никого не бойся». Младший был полной противоположностью: темные волосы на его голове непослушно падали на лоб, и Кирилл по привычке зачесывал их пригоршней назад, его лицо было живым и подвижным, он больше говорил и жестикулировал, чем Филипп в своей многозначительной монументальности. Но сейчас, в кругу семьи, братья будто поменялись ролями: Кирилл предпочитал слушать и внимательно изучал лица сидевших за столом, погруженный в свои мысли. А Филипп говорил много и долго, пользуясь вниманием, которым щедро одаривали его женщины, обрадованные неожиданным приездом.

Утром Кирилл встретил брата на вокзале. Ему казалось, что после долгой разлуки они много будут говорить о жизни, об отце, о том, как все случилось…

Возможно, общее горе сблизит их так, как в те времена, когда они подростками отдыхали каждое лето на юге и могли проговорить всю ночь о своих мечтах и планах, о девушках, в которых были влюблены, и о странах, которые обязательно увидят.

Ему казалось, что он сильно соскучился по Филиппу, пока брат не заговорил с ним:

– Снова на своих двоих? Я думал, ты встретишь меня, как взрослый мужчина.

Филипп прекрасно помнил случай, после которого Кирилл больше не желал садиться за руль. Но это не помешало ему ударить в самое больное место.

Младший Озеров, подавив в себе раздражение, размашисто поклонился:

– Приветствую тебя, пример для подражания! Надеюсь, ты сам управлял самолетом, когда летел сюда?

Обмениваясь сомнительными любезностями, они вместе приехали на семейный ужин. Кирилл обнаружил, что за годы разлуки пропасть между ними стала еще шире.

Новость о том, что Филипп остается в Городе Дождей, не могла не радовать мать, которая строила с отцом этот загородный дом только затем, чтобы собирать семью вместе.

И теперь помимо сестры с мужем и двоих детей, самого Озерова и матери в доме поселится старший брат, который имел обыкновение превращать свободные комнаты в свои рабочие кабинеты.

Мать Озерова, Мария Петровна, всю жизнь проработала врачом-акушером.

Это была очень прибыльная профессия, в основном благодаря ее многочисленным подругам, которые рожали сами, отправляли рожать своих родных, дочерей и знакомых, рекомендуя друг другу надежного доктора. В новый дом и образование детей таким образом были вложены не только усилия отца. Это был результат совместного труда, которым гордились родители Кирилла.

Мария Петровна любила повторять, что они достигли всего честным трудом. В последние годы она повторяла это даже слишком часто, как будто боялась, что у кого-то могут появиться сомнения.

Новая роль домохозяйки была ей непривычна. Около года назад мать ушла на покой, хотя периодически брала «подработку» и появлялась в роддоме, когда требовалась ее консультация.

Потом не стало отца. Мать с головой ушла в заботу о внуках и хозяйские дела. Многочисленные подруги почти не вспоминали о ней. Гости в доме Озеровых стали редкостью.

В большом доме родителей даже Кириллу было немного не по себе. Наверное, все было бы логично, если бы для всех в жизни действовала схема: честный труд – достойный отдых. Но у него было слишком много знакомых, в том числе из поколения родителей, которые, отдав работе всю свою жизнь, оказывались у разбитого корыта.

Мать и сестра были ласковы и много говорили со старшим братом – все потому что давно его не видели.

Филипп восседал в центре стола в недавно придуманной им роли кормильца семьи. По нему было видно, что все, о чем он думает, – это его новое назначение.

Озеров больше не вступал с ним в разговор. Меньше всего в этом шуме ему хотелось споров и конфликтов. Да и остальные в последнее время легко раздражались на Кирилла. Как будто догадывались, что он скрывает от них, что недавно ушел с работы. Пришло время обо всем рассказать, только не здесь, за столом. Лучше сначала поговорить наедине с сестрой, а уж потом с мамой…

Но его планы в мгновение рухнули.

Старший брат вытер толстые губы салфеткой, положил на пустую тарелку крест-накрест вилку и нож и произнес, окинув окружающих сытым взглядом:

– Ну, о своем назначении я рассказал… Дарья сейчас занята детьми, ей есть кого тренировать. Пора нам подумать, как помочь нашему младшему брату.

– А что случилось? – сразу забеспокоилась мать.

Кирилл почувствовал, как мурашки побежали по спине. Если существуют такие, то он назвал бы их «мурашками негодования». Сам не замечая того, сжал вилку в кулаке.

«Спасибо тебе, большой босс. Видимо, просьба помолчать о моем увольнении для тебя ничего не значит».

– Он уже взрослый, пусть расскажет сам, – ответил Филипп.

Брат откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки и бросил на Кирилла долгий испытующий взгляд.

«И еще раз спасибо! Предоставить мне слово в такую ответственную минуту…» Озеров-младший возился с последним грибом, оставшимся на тарелке. Под всеобщее молчание он не торопясь поймал свою добычу на вилку, но есть не стал, лишь развел руками и сказал торжественно:

– Дамы и господа, я уволился из компании отца!

«Хочешь спектакля? Я тебе его устрою».

Аплодисментов не последовало.

– Я догадывалась, – тихо сказала мать, вздохнув так, словно у нее на груди лежал тяжелый сундук. – Ты уходил из дома каждое утро в разное время.

– Я особенно и не скрывал этого. – Озеров побарабанил пальцами по столу и поглядел в потолок, как будто мог найти там что-нибудь интересное.

– Очень вовремя, – вмешалась сестра, укачивая на руках младенца. – Но в этой новости я не слышу ничего нового. Кирилл несколько раз чуть не вылетел из школы, в университете на каждом курсе он ныл, что хочет сменить вуз, а работа… Ну сколько их у него было? И все на месяц, на два.

– Послушайте! Давайте закроем эту тему! – Молодой человек завертелся на стуле. – На последней работе я продержался почти год…

– О! Какой прогресс! Я тренирую спортсменов уже семь лет, хотя знаешь, это не назовешь простым делом. А ты бежишь от любой трудности! То тебе не нравится директор, то тебе скучно сидеть у монитора, то из окошка дует!

– Дарья! – повысила голос мать, а потом, уже тише, обратилась к Кириллу: – Ты знаешь, как работал отец. Он не жалел себя. Не было дня, когда он дал бы себе поблажку только потому, что ему так захотелось.

Каждый раз при упоминании об отце у нее дрожал голос.

«Я хотел сказать тебе при других обстоятельствах», – мысленно обратился к ней Кирилл.

Он вдруг вспомнил рубашки отца, с утра выглаженные и чистые, но мокрые к вечеру. Может быть, поэтому у него не выдержало сердце? Может быть, стоило взять на пару дней больничный и провериться у врача?

Кирилл вспомнил тот день, когда стал выпускником университета и гулял по набережной реки Бурной.

Отец тогда даже не сфотографировался с ним. Кирилл не знал, как вообще он появился на вручении дипломов. На отца это было не похоже. Видимо, возвращался из какой-нибудь командировки и заехал по дороге.

Был теплый весенний день. Отец стоял на набережной рядом и никак не мог начать разговор. Позади блестел автомобиль с личным шофером. Дверь была открыта, и шофер вытянул наружу ноги в начищенных ботинках. Отец долго молчал, а потом, глядя на серую речную воду, сказал:

– Тебе хватит двух месяцев, чтобы понять, что в науке делать нечего?

Такое начало ошеломило Кирилла, который попытался ответить спокойно, но всякий раз, когда он сдерживал себя подобным образом, голос его начинал дрожать, а внутри клокотал вулкан:

– Ты серьезно?

– Походи по разваливающимся научным институтам, попробуй там и сям побить током мышей. Может, где-то понравится больше.

– Я уже был во многих. У некоторых не хватает даже на электричество, а вот мыши там встречаются, это правда – лабораторные, с микроскопами.

– У тебя была возможность уехать за границу. Как у Филиппа…

Кирилл с шумом выдохнул.

– Знаю-знаю: младший брат должен поступать, как старший. Очень старая песня. Филипп у нас архитектор. Это совсем другое дело…

– Филя всего добился сам.

«Так же, как и ты. И очень любит повторять это, – подумал молодой человек. – Людей, достигших всего собственными силами, не существует. Кроме Робинзона Крузо, конечно, но даже у него был разбитый корабль с припасами и Пятница. Зато много на свете героев с легкой формой амнезии, которые забыли, на чьи плечи опирались…»

Отец монотонно продолжал:

– Сначала ты колебался, оканчивать ли тебе университет, затем бросал каждую подвернувшуюся работу. Музыку и спорт оставил. Зарабатывать себе на жизнь ты, похоже, тоже не собираешься?

Хотя он говорил словно полушутя, тон выдавал недовольство. Оно в последние годы все чаще звучало в голосе отца.

– Собираюсь, – угрюмо пробормотал Озеров-младший.

– Тогда хватит разговоров. Я предлагаю тебе только один реальный вариант. В техническом отделе еще есть место. Поверь мне, производство автомобилей не такой уж сложный процесс. Тем более, тебя коснется только отчетность.

Кирилл быстро повернулся:

– Я только что окончил биологический факультет. Четыре года я изучал психику и мозг. Как ты предлагаешь мне использовать это в автопромышленности?!

– Напрямую. Просто воспользуйся органом, хранящимся без дела в твоей черепной коробке. Остальному тебя научат.

– Терпеть не могу машины, – буркнул Кирилл.

Зачем он тогда сказал это? Руководителю крупной компании по производству автомобильных запчастей!

– Как можно не любить машины?! Их вообще не нужно любить – езди на них. Это удобно.

– Мне не нужны удобства.

Отец холодно посмотрел на него и ответил:

– Это потому, что ты еще никогда по-настоящему не работал. Иначе удобства приносили бы тебе желанный отдых.

Прошло совсем немного времени, и после крайне неудачных поисков работы Кирилл сдался и устроился на место, предложенное отцом.

Работа не просто была не интересна ему – он оказался психически раздавлен схемами, чертежами, таблицами и цифрами. Он сидел по восемь часов у экрана, не отрывая от него глаз. Новая специальность включала основы тех школьных предметов, которые особенно не удавались ему когда-то. Он задавал так много вопросов, что однажды ему стало стыдно подходить с ними к одним и тем же сотрудникам.

В душном узком помещении, наполненном жужжанием процессоров, его посадили у окна, которое нельзя было открывать из-за летевшей с проспекта черной пыли, производимой тысячами выхлопных труб и колес.

В окне виднелась башенка на доме и заводская труба вдалеке: за год эту башню Кирилл видел и сверкающей на солнце, и покрытой снегом, и мокрой от дождя, и украшенной сосульками; дым из заводской трубы бывал серым и черным, белым, фиолетовым на закате и оранжевым на рассвете, золотым – днем и свинцово-серебряным – вечером. Но всегда этот вид был для него пейзажем в тюремном окошке. А сама тюрьма – добровольным выбором. Да, он оказался там по собственной воле. Никто не заставлял его.

Даже по выходным он думал об узком душном кабинете, о тоннах работающих компьютеров, о зажеванной принтером бумаге, о горьком остывшем чае, о слишком сладких конфетах, о необязательных разговорах и о радио с одинаковыми песнями.

Люди в офисах казались ему глубоко несчастными: это выдавало недовольство на лицах, холодность, раздражительность, резкость, грубый юмор, повальное курение. Мужчины целыми днями говорили про футбол и машины, про то, сколько раз они отжимают штангу в спортивном зале; женщины – про косметику, внуков и то, какая подливка была сегодня в столовой.

Когда отца неожиданно не стало, молодой человек понял, что больше ничто его не держит на этом месте.

И он был счастлив, бесконечно счастлив, когда вышел на оживленный проспект из здания автомобильной компании, зная, что больше никогда туда не вернется. Пускай его поступок посчитают инфантильным и бессмысленным! Но в жизни людей, за которыми он наблюдал в течение минувшего года, смысла было не больше.

«Они не заставят меня испытывать чувство вины!»

Все, о чем Кирилл недавно попросил брата, – пока не говорить никому о том, что он ушел со старой работы. Все, что сделал брат, – тут же всем рассказал об этом.

Кирилл мрачно взглянул на Филиппа. Тот сидел не вмешиваясь, опустив глаза и собрав пальцы домиком.

«Заварил кашу и молчит. Ну и идиотский вид у тебя!»

– Я уважаю все, что делал папа. Но делать то же, что и он, я не обязан.

– Зато я знаю, чего ты хочешь, – расходилась сестра, – ты хочешь теперь сидеть у мамы на шее, играть на гитарке и читать старые книги. Очень удобно и романтично!

Кирилл открыл было рот, чтобы ответить. Но от возмущения у него перехватило дыхание.

– Вы никогда не сидите у меня на шее… – начала мать, но Дарья прервала ее.

– Не надо, мам! Не надо ему потворствовать. От такой работы и от таких денег не отказываются! Скажи ему, Петя. Что ты опять молчишь?!

«Это его нормальное состояние, – подумал Кирилл. – Зачем мешать?»

Муж сестры был худым долговязым молодым человеком с грустным взглядом и серыми кругами под глазами. Второй ребенок был для него непосильной ношей, но жена настояла на своем. Петр тоже работал в компании отца, и новость, кажется, обескуражила его больше остальных, так что он, и без того молчаливый, напрочь лишился дара речи.

– Петя! – голос сестры сотряс стены кухни.

– Такого еще не было, – промямлил Петр, – во всяком случае, я не помню, чтобы кто-то от нас уходил. Да, у нас всегда такие высокие премии и социальный пакет...

– Это еще у тебя своей семьи нет! – воскликнула сестра, испепеляя младшего брата взглядом. – А то бы ты иначе заговорил! Вот женишься…

– Пока не собираюсь, – вставил Кирилл.

– А кому нужен безработный мужик?

Старший брат раскрыл ладони и пробасил:

– Стойте-стойте! Мы обсуждаем, что предложить Кириллу. Сейчас нет смысла читать ему нотации.

«Где ты был раньше? Все нотации уже прочитаны». Озеров-младший откинулся на стуле, скрестил руки и незаметно для себя принял такую же позу, какая была у брата в начале разговора.

– Итак, у кого какие идеи?

– Вообще-то я не нуждаюсь в предложениях. Я уже нашел новое место.

«А теперь съешь вот это, брат… Думал, ты здесь все решаешь?»

Снова воцарилось молчание, только старший мальчик в ногах у сестры жужжал и возил по полу игрушечную пожарную машину.

– И куда ты устроился? – спросил Филипп, изображая равнодушие, хотя на его лице младший брат с удовольствием прочитал растерянность.

«Если уж блефовать, то до конца!» Кирилл пробежал глазами по кухне в поисках ответа.

«Sun school», – прочитал он надпись на футболке у племянника.

– В школу. Я устроился в школу.

Кирилл услышал звук, похожий на скрежет консервного ножа по жестяной банке.

– Ты? К детишкам? Но у тебя нет педагогического образования.

Филипп смеялся над ним, как однажды, когда в детстве они делали из дерева и шпагата луки, и оружие младшего брата сломалось при первом выстреле.

– У меня была практика в университете. Я уже преподавал…

– Две недели… Или три? Будешь учить детей менять профессии? – Филипп увидел взгляд матери и перестал смеяться, его тон снова стал важным. – Туда нет смысла приходить меньше, чем на год. Но продержишься ли ты хотя бы четыре месяца с тем, чтобы тебе не пришло в голову стать космонавтом?

– Не волнуйся, – сказал Озеров ледяным тоном. – Это уже не твоя забота.

– Мальчики, перестаньте!

Кирилл насупился. «Я сделаю это. Я продержусь в школе четыре месяца и больше. Но я ничего не стану вам доказывать. Я и сам хочу где-нибудь остановиться».

– Первый месяц не в счет, – ехидничал брат. – На любой работе это только испытательный срок!

Он поднялся из-за стола первым, показывая тем самым, что вопрос решен.

Младший мальчик зевнул и закрыл глазки. Петр взял его на руки и понес в кроватку. Сестра взяла старшего сына за руку и, к его великому удовольствию, пошла играть в комнату. Кирилл остался с мамой один на один.

Она положила свою теплую ладонь ему на руку.

– Пожалуйста, куда бы ты ни устроился, делай там все как следует. Не позорь себя.

Кирилл кивнул. Он собрался с духом, чтобы произнести то, что ему давно уже не давало покоя:

– Мне нужно тебе сказать еще кое-что важное, мам. Я переезжаю. Буду искать жилье поближе к школе. Не то чтобы мне было плохо с вами, но Даша теперь здесь с детьми, еще и Филипп…

Мария Петровна понимающе кивнула, а Кирилл сделал вид, что не заметил, как ее глаза увлажнились.

На самом деле не было еще никаких предложений о работе, не было никакого другого жилья. Но он понял вдруг, что его ничто не остановит и он сам сумеет найти подходящие варианты.

– Делай, как считаешь нужным. Я хотела всех вас собрать вместе. Но вы, как оказалось, стали гораздо прожорливее, чем раньше.

Кирилл пошел к себе. Проходя мимо гостевой, он увидел, что сестра играет на ковре со старшим сыном. Со спины было видно, какие у нее широкие плечи – она была хорошим пловцом. Но, видимо, недостаточно хорошим, чтобы попасть восемь лет назад на олимпийские игры.

До рождения второго ребенка она работала тренером по плаванию и готовила спортсменов в олимпийский резерв. Теперь она на время оставила это занятие, и Кирилл чувствовал, что, сидя подолгу дома с детьми, она делается все более вспыльчивой.

В комнате больше никого не было. Она обернулась на его взгляд, как было у них с самого детства, когда один смотрел, а другой всегда мог почувствовать это затылком, или когда один пел про себя песню, а другой через некоторое время тоже начинал ее напевать. Как будто она не говорила сегодня никаких резких слов, сестра поманила его рукой.

Кирилл подошел и сел на ковер напротив. Племянник был настолько увлечен игрой, что пожарная машина проехала по дядиной ноге.

– Ты знаешь, как долго я работала с детьми?

Озеров-младший кивнул.

– Не хочу тебя расстраивать, но с твоим характером ты там не выживешь.

В ее голосе слышалась обида. Она хочет сказать: «Ты должен был посоветоваться со мной, с нами, прежде чем принять такое решение».

«Я не мог, я должен был решить сам», – мысленно отвечал Озеров.

Нельзя научиться забивать гвозди, не почувствовав, что молоток может ушибить палец.

– Дети могут подставить, обмануть, натравить на тебя родителей. Заразить тебя кучей болезней. А еще ты несешь за них уголовную ответственность. Это значит, если с каким-нибудь недоумком хоть что-нибудь случится, – тебя посадят в тюрьму. Он может залезть на дерево и сорваться, вывалиться в окно или убить товарища. Обвинят тебя. В лучшем случае – ты никогда себе этого не простишь.

– Я знаю. – Кирилл старался сказать это как можно спокойнее.

Она говорит так, потому что обижена. Он понимал это, и все же ему стало тревожно. Одно дело, когда ты сам по себе, и другое, когда отвечаешь за чужих детей.

В конце концов, его никто не тянул за язык. В школу – а почему бы и нет?

Продержаться больше четырех месяцев – достаточно ли такой цели?

Можно бояться холодов, когда они еще даже не наступили. Но какой в этом прок?

Приход зимы еще не значит, что нужно спрятаться в теплое помещение и полгода сидеть там. Он пойдет и обо всем узнает сам. Учение свет, а неученье тьма. Так, что ли? Вперед, к победе над темнотой!

– И сбрей свою дурацкую щетину! – услышал он голос сестры из комнаты. – Дети не любят бороды.

ЧЕРНАЯ СТРЕЛА

Она давно научилась различать свет и тьму. Это было первое, что она усвоила, когда сидела там, согнувшись в три погибели, упершись головой в твердую полупрозрачную оболочку.

Cвет был бархатистым красным, тьма – глухой и непроницаемой. Свет означал – холод, опасность, темнота – присутствие рядом кого-то огромного и теплого.

Она слышала поскрипывание веток внутри своей камеры, хотя и не знала еще, какой звук издает старое узловатое дерево. Скоро, скоро он превратится в ласкающую музыку... Со всех сторон до нее доносилось тихое постукивание: такие же, как она, заключены внутри жестких оболочек. Она начала узнавать хриплый крик существа, дарящего тепло, – это язык, на котором она будет учиться говорить.

Она не понимала, где начинается ее тело и где заканчивается.

Однажды она попыталась отвернуться от света и вдруг ощутила, где у нее голова. Что-то твердое и тяжелое мешало ей шевелиться. Зачем ей это громоздкое приспособление? Она попыталась избавиться от него и с удивлением обнаружила, что им можно царапать стенки своей камеры. Что, если черное острие прочнее, чем окружавшая ее красная оболочка? Она стукнула наконечником о стенку. Тепло снаружи манило и дразнило ее – тепло того огромного существа. Здесь, в камере, никогда не хватало тепла.

Тесная камера начала причинять боль, и черное тяжелое копье на ее голове все чаще стало царапать твердую оболочку. А потом, когда мышцы на шее окрепли, она начала неустанно с восторгом колотить острием удерживающую ее сферу. Наружу! К теплу!

Однажды крохотная скорлупка откололась под ударами копья. В камеру проникла тонкая струйка света.

Тут же огромное острие упало с неба и разбило на куски ее тюрьму. Когда она увидела существо, жившее снаружи, ее объял страх. Над ней возвышалась черная гора, одетая в серые облака. Каплей смолы сверкал круглый глаз. Гигантский клюв уже освобождал из камер ее братьев. Гора действовала очень осторожно – но в ее оружии было достаточно силы, чтобы убить.

– Каргхххх! – Гора издала пугающий и вместе с тем радующий и знакомый звук.

На крик существа прилетело второе, гораздо крупнее, с более густым воротником вокруг головы. От страха она раскрыла рот. Прямо на язык (она только что узнала, что у нее есть язык) попало что-то вкусное и жирное. Она увидела, как второе существо кормит ее братьев. Она поняла, что у двух этих существ нужно учиться жизни, ей захотелось повсюду следовать за ними, но у нее еще не хватало сил.

Снаружи камеры было холоднее. Свет, который раньше сулил холод, теперь приносил тепло, а с наступлением темноты могла прийти смерть.

Темнота – несет смерть. Вот урок, который она никогда не забудет. Один из ее братьев скоро выпал из гнезда, ночью, когда на земле его ждал поздно выпавший снег. Она слышала, как волновались родители, как они кружили над гнездом, отгоняя кого-то.

Теперь звуков стало так много, что она еле успевала их запоминать. Больше всего шумели двуногие бескрылые существа с большими головами: неосторожные и медлительные, они щебетали, как воробьи, и пока их рты были раскрыты, становились рассеянными и легко упускали из виду добычу. А когда двуногие забирались в грохочущие и ревущие яйца, шум от них не давал одной вороне услышать другую.

Больше всего она любила время перед рассветом, когда наступала пора птиц. Небольшой сад между домами наполнялся песнями. Отдельная мелодия означала право каждого на завоеванную территорию. От силы песни зависело, выживет птица или нет. Но ее родители никогда не пели для того, чтобы выжить. Они умели охотиться и собирать, подкрадываться и вовремя замечать опасность; они могли напасть на обидчика в случае необходимости.

Слушая других птиц, маленькая ворона быстро поняла, что из камеры попала в мир, где ей предстоит быть сильной и выживать любой ценой. А раз она похожа на родителей, ей нужно научиться у них самому ценному: разбираться в окружающем мире и стать хитрее его. Она открывала рот шире других – от этого ей часто перепадало больше, чем братьям. Их тела росли и крепли, готовясь к первому полету.

Они много говорили с братьями о небе, где на их глазах так часто происходили воздушные битвы между воронами и речными чайками.

Скоро пришла пора обучения. Братья думали, что вылезут из гнезда и тут же полетят. Но она сразу поняла: полет – самое сложное, что ей предстоит освоить. Между ними и родителями стал появляться новый увлекательный язык: старшие показывали, младшие должны были в точности повторять.

Первые два дня они учились по очереди выбираться из гнезда и стоять в безветренную погоду на ветке.

Ее братьям так не терпелось летать, что они толкались и чуть не выбили друг друга из гнезда. В возмущении она крикнула на них: «Каргххх!»; у нее получилось не так громко, как у отца, и голос был куда выше. За этот выкрик она легонько получила от матери клювом между лопаток. Это значило следующее: нельзя пользоваться высокой речью ворон без надобности, ты можешь привлечь хищника, и крик дорого тебе обойдется.

Всю следующую неделю они учились держать равновесие, направляясь по ветке от ствола к концу и обратно. Еще несколько дней ушло на то, чтобы освоить сложное упражнение, которое хорошо укрепляло корпус и при этом растягивало мышцы на крыльях и шее. Нужно было застыть на одной ноге, раскинуть крылья и раскрыть хвост, так чтобы расправились все маховые перья, затем медленно повернуть голову.

После они учились парить, перепрыгивая с ветки на ветку. Чтобы освоить этот навык, потребовалось, чтобы одна полная луна сменила другую. Весь месяц они двигались по спирали, от ствола к кончикам веток и обратно, сверху вниз. Изучая дерево, они ловили насекомых, но еду им все еще приносили родители. Братья слишком рисковали: едва научившись парить, они нарушали спираль и, соревнуясь друг с другом, порой перепрыгивали на ветки, располагающиеся слишком далеко друг от друга. «Когда-нибудь это убьет их», – думала она, последовательно выполняя спираль. Ей еще не забылся брат, выпавший из гнезда.

Однажды, когда она была внизу, два ее брата разыгрались в листве и не успели оповестить ее о приближении хищника. Это могло стоить ей жизни, если бы охотник не был толстым лохматым котом. Когда она вспорхнула на нижнюю ветку, он неумело повис на стволе с перекошенной от злобы мордой. Этот – слишком давно с двуногими. Слишком медлителен.

Первый полет был прекрасен. Но как сложно было повторять движения отца, а еще сложнее – следовать за ним. Ей хотелось свободно полетать по небу, словно черная стрела.

В первый раз они благополучно вернулись в гнездо, и даже братья не сбились с курса. Но во второй и в третий раз искушение свернуть в сторону стало еще сильнее.

За свой стремительный полет маленькая ворона получила имя.

Однажды братья нашли на земле куриную кость и затеяли с ней игру прямо над головами двуногих.

Они устроили это представление затем, чтобы стая посчитала их бесстрашными и одного из них выбрала вожаком.

Но Черная Стрела знала, что никто не выбирает вожаков-глупцов. Во всяком случае, среди ворон. Такая игра претит главному правилу: к людям нельзя приближаться ближе, чем на бросок камня.

Случайно братья выронили кость, и она оказалась у женщины из племени двуногих.

Зачем она взяла ее себе, Черная Стрела так и не узнала, но спустя какое-то время кость снова была выброшена на лужайку, и братья, подхватив ее, понеслись по небу в безумном танце. Мать кричала на них из гнезда. На соседней крыше недовольно ворчал отец.

Братья взмывали вверх, затем разжимали пальцы и наперегонки неслись за падающей добычей.

Черная Стрела кричала, чтобы они бросили свою игрушку!

Но, заигравшись, братья не заметили, как оказались на дороге, полной гремящих чудовищ. Не желая уступать друг другу, молодые вороны вцепились в кость.

И тогда произошло самое страшное.

Со скоростью, на которую не была способна птица, в них врезался грозный железный зверь со сверкающими глазницами, перемалывая их перья, кости и жилы.

Спасайтесь, спасайтесь! Улицу залил вороний грай. Но то, что на камне, – разве это ее братья?! Охотники?! Нет. Там только чья-то добыча. Заколдованная кость превратила живое в себе подобное…

Еще один лунный месяц сменился. Со стороны реки задули холодные ветры.

Черная Стрела осталась одна с родителями в гнезде.

Как-то утром она увидела, как маленькие двуногие шли, держась за руки, в каменный дом с большими окнами. Они держали пестрые цветы и щебетали, словно встревоженные дрозды. Она повернула голову и посмотрела на мать, а та клювом разгладила ей перья на воротнике, как будто говоря этим: двуногие тоже учатся у старших, но это занимает у них куда больше времени.

В последний солнечный день отец, хлопая черными крыльями, прилетел к гнезду. Она открыла клюв, и он вложил туда что-то твердое. Языком молодая ворона нащупала круглый камешек. Это значило только одно: она стала взрослой. Наступило время покинуть гнездо.

ИЛЬЯ КРОТОВ

Мальчик смотрел на то, что совсем недавно было птицей. Или двумя птицами?..

…У дверей школы его встретил парень из параллельного класса – Емеля Колбасов, грузный, толстощекий, с женскими глазами и большой головой. Это он отвел Илью к месту странной находки.

Они были ровесниками и учились в шестом классе. Емеля был на голову выше своих одноклассников. Несмотря на его размеры и умение рычать, никто не боялся Колбасова. Все подшучивали над ним. Говорили, что дедушка запрещает ему отвечать на оскорбления кулаками. И когда его дразнили, он только краснел, выпучивал глаза и раздувал ноздри. Это было очень зрелищно. Крупные габариты, вспыльчивость и полное непротивление злу делали его в глазах детей идеальным объектом для насмешек.

Илья осторожно потрогал языком треснувшую губу и вспомнил недавнюю драку с одноклассниками.

«Чем больше человек отличается от других, тем сильнее ему достается», – подумал мальчик. Ему почему-то не хотелось смеяться над Емелей. Когда он видел, что Колбасова доводят до точки кипения, ему было жаль его.

Неужели Емеля не понимает, почему над ним смеются? Почему он не может избавиться от своих странных привычек? Вот, например, он вечно все преувеличивает, причем так плоско и глупо, что даже первоклассник раскусит.

Вчера на перемене, когда мальчишки рассуждали, какой нож в военной компьютерной игре круче, он зачем-то встрял в разговор и сказал, что у его деда есть настоящий казачий кинжал, которым можно разрезать надвое падающий волос. Увидев, что его слушают, Колбасов округлил глаза и стал размахивать руками – был, дескать, случай: его дедушка вышел один на один на кабана и убил зверя этим кинжалом.

«У кабана слишком толстая шкура, – сказал кто-то. – И жира еще больше, чем у тебя, Колбасов». Емеля, чувствуя, что теряет интерес зрителей, еще больше выкатил глаза и принялся доказывать, что кинжал был длинным. В подтверждение он развел руки, как неудачливый рыбак, упустивший большую рыбу. «Это уже сабля», – подколол Урбанский, зачесывая рукой свои красивые длинные волосы, и все вокруг разразились смехом.

Емеля раскачивался на перилах школьного крыльца. Заметив Илью, он перепрыгнул через высокую ступень и с грохотом приземлился перед мальчиком. Сегодня он был в приподнятом настроении. «Что его так ко мне тянет?» – с горечью подумал Кротов.

– Пошли. Динь-дон!

– Что за «динь-дон»?

– Это значит Великая Тайна. Большой секрет. Идем со мной.

Колбасов легонько потянул Кротова за рукав. Илья поморщился – коленка, на которую он упал во время драки, горела огнем.

Колбасов снизил голос до шепота:

– На дороге перед школой птицу сбила машина, она застыла в смоле, как древний археоптерикс.

Он скривил рот, обнажив зубы и растопырив пальцы, как когти, изображая найденное чудовище. Хотя у Ильи настроение было хуже некуда, он рассмеялся и должен был признать, что Колбасов и сам любит, когда над ним смеются.

– И что тут такого? Ты что, никогда не видел мертвую птицу?

– Я не сказал главного. У нее две головы.

«Ну конечно, – устало подумал Кротов. – Мели, Емеля!»

– Две головы, как на пятирублевой монете, – продолжал круглощекий мальчик, нервно хватая пальцами и без того растрепанные волосы, – только головы повернуты друг к другу и держат кость. Вот так.

Он и это сумел изобразить вполне правдоподобно.

– За мной должна приехать мама, – пробубнил Илья.

Но Емеля, громко сопя, уже тащил его за рукав к школьной калитке...

И вот они смотрели на то, что когда-то было вороной. Или двумя воронами? На этот раз Колбасов ничего не преувеличил, и было совершенно неясно, двуглавая это птица или две разные особи.

– Не могли же две вороны одновременно попасть под машину… – сказал Илья, глядя на два клюва, которые даже после смерти не выпустили кость.

Емеля стоял, скривив нос. Илья отвернулся, увидев расплющенные внутренности, а потом какое-то любопытство заставило его снова взглянуть на трупы. «Теперь мне точно приснится плохой сон. Нужно было сразу отвернуться…»

– Неужели и с человеком так же, когда он умрет? Не может быть… – Мальчик не заметил, как сказал это вслух.

– Да, у человека тоже внутри кишки, – ответил Колбасов, – я смотрел на картинках. Когда в школу возьмут наконец учительницу по биологии, она нам будет показывать это на доске. А пока у нас одни замещения. В прошлом году я заглядывал в старший класс на урок. Они сидели и обсуждали, какие у нас в черепе мозги. Жуть.

Илья промолчал. Ему вдруг стало стыдно, что он думал об этом так по-детски и даже рассказывал младшему брату, что люди, когда собираются умирать, одеваются в красивую одежду, кладут руки крест-накрест на груди, бледнеют и закрывают глаза. Такой он видел однажды в деревне в гробу бабушкину соседку. Чтобы люди умирали некрасиво – такого он не мог себе представить. Даже в фильмах, когда какой-нибудь герой расстреливал злодеев из автомата, это выглядело очень зрелищно и совсем не так страшно, как раздавленная птица.

Мальчик только теперь услышал, что на крыше соседнего дома громко каркает большая взъерошенная ворона. Еще несколько птиц кружило в воздухе над местом трагедии, повторяя крики вожака. Илья шагнул с тротуара, завороженно глядя на кружащуюся стаю.

Воздух словно наполнился электричеством. Крики птиц, громкие и тревожные, казалось, наполнены необыкновенной человеческой болью. Они кружились в медленном танце, как будто гипнотизируя случайных свидетелей.

Колбасов сглотнул слюну и нервно взвизгнул:

– Кротов, ты куда?

Илья, ошеломленный внезапной мыслью, произнес, глядя на небо:

– Я все понял: это их семья. Они плачут, потому что потеряли сразу двоих. Скоро…

Мальчик не успел договорить. Резкий скрип металла, рев мотора – и блестящий кузов бензовоза оказался прямо перед его носом. Все его тело превратилось в цементный столб. Он не мог пошевелиться от ужаса. Ноги. Сейчас колеса проедут по ногам. Вместо того чтобы отпрыгнуть в сторону, он додумывал мысль, которую не успел произнести, а губы беззвучно шевелились: «Скоро холода. Птицы не успеют завести новых птенцов. Если бы была середина лета… Но теперь уже слишком поздно…»

Легко и очень плавно кто-то схватил его за рюкзак и отодвинул назад. Бензовоз обдал мальчиков клубом пахучего черного дыма и исчез за поворотом.

– Ты стоял слишком близко к краю, – странным голосом сказал Емеля, все еще держа Кротова за ручку рюкзака. – Из-за припаркованных машин не видно, кто едет по дороге. Мой дед очень ругается на это.

– Скоро холода. Птицы не успеют завести новых птенцов. Если бы была середина лета… Но теперь уже слишком поздно, – без запинки повторил Илья фразу, которую уже сказал про себя.

Мальчик чувствовал, что его лицо не дрогнуло, когда все это случилось, но от него как будто отлила вся кровь. «Ничего не было, – решил за него чей-то голос в голове, – никакого бензовоза».

– Пойдем обратно к школе. Успеем полазать по перилам, пока твоя мама не приехала.

Колбасов запрыгнул на бордюр и, размахивая своим нелепым чемоданчиком (он носил его вместо рюкзака), громко затопал по асфальту. Илья рассеянно глядел ему в спину.

«Что это было? Он что, спас меня? Нет, я знал, что там может быть машина. Я бы успел. Я отошел бы».

Лазать Илье не хотелось, вместо этого он сел на ступеньки и съел еще одно зеленое яблоко.

Скоро за ним приехала мама, Кротов сел в автомобиль, и она велела ему пристегнуться. Когда машина отъезжала от школы, он увидел, как Емеля Колбасов идет по тротуару. Пиджак на нем был перекошен, волосы всклокочены, походка нелепая. Илья так же выглядел сегодня после драки, а Колбасов, пожалуй, ходит так каждый день. Увидев в окошко Илью, он небрежно вскинул руку и помахал.

«Я не поблагодарил его, – думал мальчик. – Я даже не понял, что должен был что-нибудь сказать ему. Что-нибудь хорошее. Но это ведь Колбасов. Как стыдно. Именно Емеля не позволил мне превратиться в раздавленные кишки».

– Как первая неделя в школе? – спросила мама, откидывая волосы со лба; она всегда так делала, когда вела машину, а еще не сводила глаз с дороги, значит, пока не увидит, что у него разбита губа и бровь распухла.

– Я привыкаю, – тихо сказал мальчик, глядя в окно.

– Ты не очень-то весел. Что-то не так?

Илья знал, что она спрашивает не про оценки, насчет этого мама спокойна. Еще в прошлом году она перестала проверять его дневник, когда он сказал, что ему нравится учиться. Тогда он сказал правду. В новом классе тоже все удивились тому, как быстро он умножает трехзначные числа. Илья давно понял, что если говорить маме правду, она становится спокойнее. А ему нравилось видеть ее спокойной.

– В новом классе некоторые парни пытаются самоутвердиться за счет того, что цепляются ко мне. Но я это переживу.

Мама на мгновение оторвалась от дороги, бросила на сына любопытный взгляд и снова посмотрела перед собой. Она успела увидеть только его затылок: маленькая умная голова, нужно постричь ему волосы за ушами.

– Я рада, что ты это и сам понимаешь, – она переключила передачу, и машина набрала скорость.

Илья смотрел, как зеленые парки сменяются кирпичными кварталами. Теплый солнечный день. Черные мертвые крылья. Черный дым из-под бензовоза. А что, если бы этот день был для него последним?

«Нет. Завтра у меня олимпиада по математике. Неужели я зря готовлюсь?»

Кротов подумал, как будет здорово, когда он станет победителем. Есть в этом городе кто-нибудь сильнее его?

Мальчик был рад вернуться домой. Он проштудировал четверть задачника, а остаток вечера играл в конструктор с младшим братом. И только когда настала пора ложиться спать, Илья вдруг вспомнил: успокоились ли вороны? Или все еще кружат и кричат там, в полной темноте?

ОЗЕРОВ

Скрипнула железная калитка в решетчатом заборе, ограждавшем внутренний двор. Широкая площадка для линеек, вся укатанная безжизненным асфальтом, была пуста. Клумбы жестоко залиты цементом.

Озеров мучительно долго пересекал этот двор. Его шаги эхом отражались от стен.

«Как претория для допросов», – подумалось Кириллу.

Почему школы строят похожими на крепости? Чтобы защитить детей? Или чтобы легче было переносить осаду родителей? Может, из крепости сложнее сбежать? А еще крепость не так уж легко разнести на куски...

Здание гимназии было построено совсем недавно. Словно два боевых форта по флангам высились боковые корпуса, составлявшие параллельные стены крепости. Там, из узких бойниц, за ним, возможно, следят те, кто будет его пытать.

«Я ничего не имею против детей, ­– размышлял Озеров, – хотя что, собственно говоря, я о них знаю?»

Ему вспомнился юг, где солнце жарило так сильно, что казалось, все вокруг ссыхается и хрустит. Хрустят маленькие камушки и тонкие разбросанные стебли кукурузы на бетонной ярко освещенной лучами площадке за большим старым домом. Хрустит раскаленная черепица на крыше. Даже воздух хрустит. Там, на море, к нему привязался шестилетний Сережа. С ним отдыхала мама – женщина, похожая на добрую бегемотиху из мультфильмов. Сам мальчик по всем законам наследственности был бегемотиком помельче. Он танцевал лучше всех. Иногда переживал: ему нравилась Аня – у нее всегда было с собой что-нибудь такое, во что можно поиграть. Что он нашел в Озерове и почему приходил к нему со своими вопросами, для молодого человека осталось загадкой.

Кирилл вспомнил, как однажды все сидели на каменных ограждениях клумбы, потому что скамеек не было, и ели арбуз, которым отдыхающих угостили за обедом. Вокруг летали осы, и дети бегали от них с арбузными корками в руках.

Сережа возник внезапно и задал свой любимый вопрос:

– Что это?

Он указывал на осу, лакомившуюся остатками арбуза.

– Это оса.

– Зачем она нужна?

Озеров впал в ступор. Он никогда не пытался ответить на такой сложный вопрос.

– Она собирает арбуз, Сережа, и носит его своим сестрам осам.

Мальчик слушал очень серьезно. Глядя в упор.

– Ясно. А осы едят суп?

– Вроде бы нет.

– Почему? Их не заставляют родители?

Кирилл с трудом проглотил кусок и, взглянув на Сережину маму, предположил:

– Может быть, у ос просто нет ложек…

Примерно в таком духе велись и другие беседы.

«Если все дети напоминают Сережу, то мне придется хорошенько поворочать извилинами, чтобы ответить на все их вопросы».

Когда Кирилл вошел в здание школы, его встретила недовольная старушка-консьерж.

– Вы опоздали! – бросила она ему в лицо.

– Вы знаете, куда я иду? – удивился Озеров.

– Конференция учителей идет уже больше часа.

– Мне пока рано на конференцию. Я на собеседование.

– К нам, такой молодой? – расцвела охранница и тут же добавила грозно: – Сменную обувь взяли?

Озеров отрицательно покачал головой, с ужасом наблюдая, как лицо охранницы багровеет.

– Сядьте вон на ту скамью и ждите. Я сообщу о вашем приходе. Только не ходите здесь. Полы намыты.

Она взяла трубку старого телефона и набрала номер.

Когда Кирилл сказал на семейном ужине, что уже нашел работу в школе, он даже не подумал, что всех обманывает, потому как ему казалось, что вакансию учителя биологии найдет быстро, с первой попытки. Но на деле вышло, что ему совсем не рады в большинстве школ и там уже работают учителя по его специальности с многолетним стажем. Около двадцати учреждений, в которые он позвонил, ему отказали сразу. И только в одной гимназии скучный голос секретаря сообщил, что его кандидатуру рассмотрят.

Прозвенел звонок.

Вокруг сновали дети с громадными рюкзаками и мешками со сменной обувью. В душном воздухе стоял гвалт, состоящий из звонких ребячьих голосов, смеха, топота, ругательств, песен. Кирилл забыл, как шумно бывает в школах. Он все еще не верил, что решился сюда прийти, и понятия не имел, что его ждет впереди.

Прошло десять минут, двадцать, полчаса.

В коридоре висела доска почета: лучшие учителя гимназии. Он насчитал около пятнадцати фотографий. На них были люди преклонного возраста. Учителей в школе гораздо больше – значит ли это, что те, кто не попал на доску, действительно хуже?

Наконец в коридоре появилась женщина средних лет с прической, на которой не хватало только блюда с фруктами и поющих канареек. На студенистом лице в подобии улыбки искривился ярко накрашенный рот. Тусклые глаза смотрели на мир с подозрением. Она шла, неспешно переставляя тяжелые ноги на высоких каблуках, и услышать ее можно было задолго до того, как она появилась в зоне видимости. В руках завуч держала папку, такую толстую, как будто там хранилась история всей ее жизни.

Озеров поднялся. Она окинула его кислым взглядом.

– На собеседование?

Кирилл кивнул и перекинул рюкзак через одно плечо.

– Даже сменку не удосужился принести… – заложила его охранница.

Взгляд завуча из подозрительного сделался презрительным.

– Это не дело. Но на первый раз простим. Пропустите его, Наталья Павловна.

«Ну и спектакль!» – поморщился Кирилл, следуя за плывущей в сторону лестницы фигурой.

…Его даже не удостоили аудиенции директора. Заведующая учебной частью смотрела на него с недоверием, будто на диковинного зверя. Они сидели друг напротив друга в небольшом кабинете, в котором наблюдался идеальный порядок. Она бесцеремонно разглядывала его во время разговора, а он чувствовал себя, как на рентгене.

– Ну-с, покажите диплом.

– Пожалуйста.

– Синий?

– Как видите.

Он искренне хотел не раздражаться на звук ее голоса.

– А к нам приходила девочка из Большого Университета с красным.

– И где же она?

– Она ждет ответа. Мы еще думаем, кого брать.

Завуч откинулась на спинку кресла и размякла, заговорила очень медленно, не спеша:

– Красный лучше, чем синий.

Озеров не выдержал:

– С каких пор цвет диплома делает человека хорошим учителем?

Он понимал, что говорит слишком резко, совсем не так, как должен разговаривать соискатель с работодателем, однако заведующую это не смутило, и она ответила:

– Мы тут готовим медалистов. Учитель должен быть примером… Ну-с, а у вас совсем нет преподавательского стажа?

– Я вел у студентов лекции на последних курсах магистратуры.

– Что вы преподавали?

Он невольно наклонился вперед и положил локти на стол:

– Я рассказывал студентам о том, как устроен мозг. Как он работает и как им пользоваться.

– И как, помогло? – Женщина издала хриплый звук, слабо напоминающий хохот, – кажется, «механизм смеха» уже давно заржавел и бездействовал. В глазах ее не было никакого интереса, так что Кирилл понял: отвечать не обязательно. Однако ответил:

– Да, помогло. Это были не основные занятия. Они ходили ко мне, потому что им стало интересно. К тому же их способность запоминать улучшилась, когда мы начали изучать процессы краткосрочной и долгосрочной памяти.

Она уже не слушала его и продолжала свою песню:

– И все же. Без педагогического образования… Мужчина…

Завуч не спеша открыла диплом и взглянула в табель. Ее глаза расширились:

– У вас тут часто встречается «удовлетворительно».

Озеров поерзал на стуле: «Кажется, эта женщина не понимает, как мало нужно, чтобы я открыл дверь кабинета и спокойно вышел вон, и пусть свои высокие требования она предъявляет пустому креслу…»

Но тут же вспомнил, что дома все думают, будто он уже работает учителем.

«Хватит сомневаться, – решил Кирилл, – я пришел устроиться на эту работу и устроюсь. Это всего лишь школа. У меня достаточно знаний, чтобы провести урок. Чем, собственно, я могу не подходить?»

Она, словно подслушав его мысли, елейно проговорила:

– У нас здесь элитная гимназия. Большая часть наших педагогов имеет высшую квалификационную категорию. Мы учим детей по федеральным государственным стандартам и имеем большие успехи. Чем может поделиться бывший троечник с нашими учениками?

Диплом хлопнул о стол.

– Опытом преодоления неудач. Я на своей шкуре знаю, что это такое – с трудом усваивать то, что дают учителя, значит, быстро определю, что мешает ребенку учиться.

– Быстро, – пропела она. Подумала. Помолчала. – Не знаю… Вы готовы дать пробный открытый урок, прежде чем устроитесь к нам?

Сначала подробное изучение диплома, потом выполнение работы до того, как его взяли на место, под пристальным взглядом «комиссии» – и все потому, что он решил податься в первую школу, которая откликнулась на его письмо. Кирилл попытался ответить как можно спокойнее, но с ним вдруг случилось то, чего он так в себе не любил: стоило ему сдержать гнев, как голос начинал предательски дрожать, тело охватывала легкая лихорадка, а в голове разгорались угли.

– Я же говорил вам, что уже преподавал.

Молодой человек крепко обхватил руками ножки стола. Собственный голос казался ему чужим.

– Но у вас нет категории, – заведующая неприлично широко зевнула, не замечая того, как ее собеседник изменился в лице. – И педагогического образования. К тому же у нас уже есть достойные учителя. Мы могли бы взять вас только на полставки, если бы…

Кириллу вспомнились слова брата: «Сколько ты проработаешь там на этот раз? Месяц, полгода, год? Ни одному работодателю не нужны такие сотрудники…»

Если нужно, он проведет урок «для комиссии». Он уже хотел сказать, что готов сделать это, но завуч переменила тему.

– А зачем вам все это?

Кирилл осторожно взял документы, сложил их в стопку и убрал в рюкзак.

– Понимаете, дети нравятся мне куда больше, чем взрослые. Отсутствие опыта позволяет им радоваться жизни. Они доверчивей, чем многие из нас.

Он поднялся и задвинул за собой стул.

На школьном крыльце его встретил солнечный день. Во дворе один мальчуган держался за портфель другого, тот старался убежать, но оставался на месте. Из-под ног выпорхнули голуби.

Когда площадь наполнилась детьми, она больше не напоминала место для допросов и пыток.

«Хочешь стать самостоятельным, валяй! У тебя была куча свободного времени – и ты не нашел ни одной вакансии».

«Это уже не так, Филипп. Одну я все-таки нашел, – мысленно отвечал Озеров. – Правда, этим все и закончилось».

Он почему-то был рад, что не остался здесь.

Кирилл не заметил, как пересек площадь, как вышел через школьную калитку.

Теперь он не просто не знает, чем ему заниматься, непонятно даже, куда сейчас пойти.

Только не домой...

Желтый кленовый лист сорвался с ветки, и порыв ветра с силой швырнул его молодому человеку на грудь. Лист прилип на мгновение к одежде, словно пригревшись, а затем унесся прочь.

«Может, это был самый первый осенний лист, сорвавшийся с ветки. Единственный в мире, который успел пожелтеть раньше остальных».

Он перешел дорогу на светофоре, пересек тротуар – за старым забором оказался яблоневый сад. Ветки склонились под тяжестью плодов.

Солнце светило и грело, но жарко не было. Так бывает только с наступлением осени. «Может быть, сегодня последний солнечный день, – подумал Кирилл, – в таком случае мне еще может повезти…»

Неожиданно для себя он обнаружил, что сад полон детей, весело визжащих и бегающих друг за другом. Сначала решил, что они пришли из школы напротив, но тут внимание его привлекло старое кирпичное здание, с левого крыла покрытое зеленым плющом.

Озеров шагнул к высокому крыльцу. На перилах, закинув ногу, с перекошенным от натуги лицом висел пухлый мальчуган, растрепанный и в мятом пиджаке.

– Эй, парень! Что это за здание?

Мальчик с трудом опустил ногу и произнес, отдышавшись:

– Это школа, в которой я учусь.

– Это? Школа?!

– Дедушка говорил, что раньше в этом здании был ЗАГС.

Кирилл кивнул и молча стал подниматься по ступеням.

В полутемном фойе, освещаемом окнами дневного света, было пусто, только замешкавшийся школьник ковырялся мешке со сменной обувью. У каменной колонны намывал шваброй пол коренастый человек со смуглым морщинистым лицом и задумчивыми глазами, прикрытыми косыми веками. Он работал и напевал какую-то горловую бессмыслицу так громко, что Кирилл в первый момент опешил и встал в дверях.

Уборщик поднял голову и сказал, расплывшись в улыбке:

– Привет, незнакомый человек! Кого ты ждешь? Сестру или брата, сына или дочь? Ты что, не знаешь, где все ждут? Жди в саду!

– Я хотел поговорить с директором.

– Директор занят. Как закупить новые парты в класс? Что делать с двоечником? Не повысить ли зарплату уборщику? Много вопросов! Зачем тебе главный человек?

Озеров улыбнулся:

– Главный человек может взять меня на работу учителем.

– Главный человек принимает по четвергам! Особенно молодых, полных сил незнакомых учителей. Но записываться нужно заранее. Иногда за месяц.

– Понятно.

Озеров развернулся. Чего он, собственно, ожидал – что войдет в случайную школу и там его встретят с распростертыми объятьями?

– Стой, человек! – услышал он у самого выхода.

Уборщик хлопнул себя по голове и сощурил и без того узкие глаза:

– Старик забыл, что сегодня четверг. Старик – ладно. Почему молодой забыл? Подожди, я спрошу в трубку: нужен ли им забывчивый, полный сил незнакомый учитель?

Монгол подошел к телефону на столе у входа и набрал номер.

­– Приемная, прием! Пришел учитель. Хочет научить всех детей. Приглашать к вам?

Сначала Озеров решил, что над ним издеваются, но потом в полной тишине услышал в трубке переливы женского голоса. Что говорили, было не разобрать.

– Спрашивают, – шепотом сказал уборщик, прикрывая рукой трубку, – что преподаете?

– Биологию! – почти выкрикнул Озеров, и его голос невольно дал петуха.

Переливы в трубке окрасились новыми яркими интонациями. На этот раз ждать пришлось дольше. Уборщик внимательно слушал, а потом резко положил трубку.

Кирилл посмотрел на него с немым вопросом.

– Человек, не стой просто так! – воскликнул старик. – Скорей беги на второй этаж. Учителя биологии ждут очень-очень! Учителя нет с начала года. Уже неделя, как нет такого урока! Беги и устраивайся к нам хорошим учителем!

Озеров охнул и быстро пошел по коридору. В последний солнечный день должно повезти. Позади него послышалась протяжная горловая песня.

ФАИНА

Она вышла из метро и поплелась к школе.

«А ведь мне всего тридцать четыре. Тридцать четыре, а не семьдесят семь».

Фаина Рудольфовна уже давно глядела на мир взглядом побитой собаки. Но в последнее время стало совсем тяжко.

«Да что это? Позади лето, а я как развалюха. Прошла неделя. Неужели всего одна учебная неделя?»

Фаина думала о том, что перестаралась в августе. Она так основательно решила подготовиться к будущим занятиям, так плотно засела за конспекты, журналы и документы, что к началу учебного года ощутила знакомый шум в голове и легкое головокружение.

И все же причина ее дурного самочувствия в другом. Все из-за того, что ее вытащили в выходной день на педсовет. Почему он всегда выпадает на ее выходной?

Она предвкушала три часа бесполезных споров в душном кабинете.

Завучи – это грузовики, которые доверху наполнил щебнем районный отдел народного образования. Они привезут на собрание тонны методической информации, нравоучений и угроз. Они освободят кузов, а учителя еще долго будут разгребать свалившийся на них груз ответственности.

И должно было все это случиться в день, когда выходной мужа совпал с ее выходным! Они могли бы просто сесть, спокойно пообедать, погулять с собакой и вместе помолчать. Мало кто из женщин это бы оценил – но учитывая ее профессию, Фаина любила мужа в том числе и за то, что с ним можно просто помолчать. Она даже готова была сесть за проверку тетрадей, лишь бы он был где-нибудь рядом, в комнате.

Семь лет она преподавала в школе историю и право, и за эти годы имя ее, в переводе «сияющая», в устах школьников превратилось в грязное ругательство. Учительница истории все чувствовала и понимала, но и поделать со своей репутацией ничего не могла. Всю свою жизнь она училась на пять, она боролась и шла вперед и никому не позволит никакой небрежности и лени.

Этот принцип стоил ей дорого: в гимназию ручьем текли родители, для которых двойка была чем-то вроде гнилого мяса для мух. Их «самые лучшие дети» не могли иметь двоек. Скорее всего что-то не так с учителем. Ведь она единственная, кто ставит столько плохих оценок, – значит, она злая.

Раз в год, в День учителя, они приходили, чтобы поблагодарить ее, и сотни раз – чтобы смешать с грязью, чтобы шантажом, угрозами, властью исправить в журнале двойку на тройку, тройку на четверку и даже четверку на пятерку.

Фаина Рудольфовна боролась и соглашалась, шла на компромисс и объявляла войну в зависимости от оставшихся у нее в арсенале сил.

Она шла через двор, обходя припаркованные автомобили, не замечая, как мысли о школе сделались для нее такими привычными, что даже на расстоянии от работы она горячилась, переживала и все время боялась сделать что-нибудь не так…

Тут случилось нечто странное.

Каким-то особенным женским чутьем Фаина ощутила опасность.

Еще через мгновение она услышала тихий звук, который напоминал шелест перьев на ветру.

Перед тем как обернуться, Фаина почувствовала, что в ее правое плечо врезалась птица, скользнула когтями и взмыла вверх. Почему она решила, что это именно птица?

Учительница посмотрела назад и увидела ворону, которая сидела на заборе и, поворачивая голову, глядела на нее черной бусиной глаза. Птица раскрыла рот и громко каркнула. От такого нахальства Фаина оторопела, не зная, пугаться ей или смеяться. Она проверила в руке сумку, на вес довольно тяжелую, чтобы в случае надобности отбить следующую атаку.

Фаина ускорила шаг и услышала над головой хлопанье крыльев другой вороны. Скоро к птице сверху присоединилась та, что сидела на заборе.

Женщина вжала голову в плечи и пошла в сторону гимназии, не понимая, за что на нее так ополчился животный мир.

Вороны продолжали кружить над ней, недовольно каркая, но новых попыток напасть не предпринимали.

Так, в сопровождении шумной компании, заслуженный педагог добралась до школы.

На крыльце Фаина Рудольфовна встретила коллег. Она еще издалека узнала Элеонору Павловну, женщину средних лет, всегда носившую длинные серьги и аккуратную короткую прическу. Рядом стоял Роман Штыгин, учитель физкультуры, редко с кем беседовавший.

Элеонора Павловна всегда казалась ей той самой русской женщиной, которая на скаку останавливает коня и заходит в горящую избу. В школе она уже много лет вела литературу.

«Сильная женщина, – в очередной раз подумала Фаина, глядя на нее, – взять на себя нынешние одиннадцатые и десятые классы, а сколько еще и до этого было у нее оболтусов…»

Сильная женщина улыбнулась широчайшей своей улыбкой.

– Добрый день, моя радость! Что ты так бледна?

Кто-то сказал, Элеонора Павловна «вмещает» много чувства юмора и именно это позволяет ей работать с детьми эффективно. Однако Фаина слышала, что коллега собирается уходить из гимназии. Слухи или правда? И в чем причина, если все-таки – правда? Фаина тоже собиралась уходить. А кто не собирался?

– Здравствуйте, – грустно протянула учительница истории.

– День, наполовину занятый педсоветом, не может быть добрым, – с вечной иронией в голосе пробасил Штыгин. – Я смотрю, вы не одна?

Птицы покружили, обиженно покричали и сели на ближайшее дерево.

Фаина заставила себя не смотреть на руку Штыгина. И тем не менее, как и всегда, не сдержалась и бросила короткий взгляд. «Металл или пластик? – думала она. – А может, и деревянная…»

– Это не смешно, – засопела Фаина Рудольфовна. – Они преследуют меня от самого метро. Уже становится страшно. Не понимаю, что им от меня нужно!

– Может, Фаиночка, они хотят свить на тебе гнездо? – разразилась заливистым смехом Элеонора Павловна.

Не очень удачная шутка. Волосы у Фаины сегодня укладывались ужасно. Но, услышав заразительный смех учительницы литературы, она не обиделась. Другое дело, если бы то же самое сказал Штыгин.

– Никогда не видела таких безумных птиц. Что они во мне нашли?

– Может быть, вот это?

Штыгин был выше ее на голову, он протянул к ней правую руку и вытащил что-то из капюшона. Фаина даже не успела отшатнуться.

– Куриная кость?! Как она там оказалась?

– Может, муж подложил? – Элеонора Павловна хохотала так, что у нее выступили слезы. Ее смех заразил и остальных.

– Возможно, птица случайно уронила кость прямо вам в капюшон? – Штыгин выбросил находку во двор, вороны тут же накинулись на нее и с криками полетели прочь. – Или вы съели куриную ногу и оставили косточку про запас.

Теперь Фаина вспомнила, как птица врезалась ей в плечо, наверное, пыталась забрать выпавшую добычу. Усталое лицо женщины растянулось в улыбке, и она со своим характерным чуть повизгивающим смехом присоединилась к раскатисто хохочущей Элеоноре Павловне.

– Ну ладно. Значит, не зря приехала на педсовет. Будет что рассказать мужу.

Смеялся ли над этой историей Штыгин? Вроде даже улыбнулся. Хотя глаза у него, кажется, всегда были грустными. Нет, не грустными… Это глаза человека, который видел много страданий, немного больше, чем можно выдержать, сохранив способность смеяться над чужими шутками. Эхо войны… Наверное, он по привычке ударил того старшеклассника из другой школы. Говорят, тот бил одноклассниц и воровал. Но все же первое правило: никакого физического контакта. Поэтому его и уволили тогда. Интересно, какой рукой он ему?.. Ну ладно, хватит об этом думать.

Спустя несколько мгновений через улицу напротив школы с ревом пронесся грузовик. Фаине даже показалось, что послышался глухой удар, и вороны после этого замолкли.

– Вы слышали? Что это было?

– Камень или что угодно! Носятся, как угорелые! – вскричала Элеонора Павловна, уперев руки в бока. – Ни на знаки не смотрят, ни на светофор! Что же за безобразие, ведь дети ходят! Сто раз администрации говорила – ставьте «лежачего полицейского»!

– Тогда на уроках только грохот грузовиков и будет слышен, – расстроилась Фаина.

– Вот на педсовете и обсудим эту проблему! – воскликнула Элеонора Павловна, бодро взяв под руку учительницу истории.

Они вместе поднялись в душный класс, который уже заполняли другие учителя.

Фаина Рудольфовна беглым взглядом осмотрела присутствующих и обнаружила только одно незнакомое лицо. Среди массы женщин, по большей части бальзаковского возраста, среди ярких нарядов и причесок он явно выбивался из толпы. Лишь на мгновение у Фаины промелькнула мысль: что здесь делает этот худой молодой человек с проницательным смеющимся взглядом? Новый учитель? Слишком молод. Скорее практикант. Такие иногда приходили на пару месяцев, набирались впечатлений и уходили с тем, чтобы больше никогда не вернуться к школьникам.

«А может, это просто очередной представитель банка, пришедший предложить нам золотую кредитную карту?» – подумала Фаина и, подавив зевок, перестала рассматривать незнакомца.

Начало собрания, как всегда, задерживали, потом в кабинет вошла Маргарита Генриховна, завуч по учебно-воспитательной работе, грозовая туча над головой отстающих школьников, выливавшая холодную воду на головы учителей и классных руководителей, по капле в секунду, пока каждый не вымокнет до нитки.

Какое-то время в классе стоял мощный гул, который по привычке никто не замечал. Намеренно не замечали и Маргариту Генриховну. Никто не желал начинать эту мучительную пытку – педсовет в начале года.

Фаине не потребовалось много времени, чтобы узнать последнюю информацию. Через уста женщин она вливалась в ее уши сама.

Спустя мгновение она уже с любопытством рассматривала нового учителя биологии, которого по ошибке приняла за банковского работника.

Собран, спокоен. Но кажется несколько обескураженным. Это скорее всего оттого, что он ожидал увидеть собрание серьезных педагогов, чинно обсуждающих вопросы, возникшие на повестке дня, а увидел овощной рынок.

«Если он глуп, то решит, что люди здесь несдержанны и невоспитанны. Подумает: как они могут научить слушать детей, коль скоро не умеют слушать сами? Если он хоть немного наблюдателен и сострадание ему не чуждо, то заметит, что основная масса здесь присутствующих – педагоги, которые провели сегодня по шесть-семь уроков. Больше половины этих людей имеют хронические заболевания, недосыпают и недоедают, эмоционально нестабильны из-за того, что все лучшие чувства потрачены на детей. Они перекинули язык через плечо и двигают им исключительно для того, чтобы расслабить перенапряженный мозг».

Но на лице молодого человека не читалось ни презрения, ни сострадания. Фаине только однажды показалось, что он усмехнулся в руку, или затем и держит ладонь у лица, чтобы никто не заметил его улыбки. «Ну что ж, если он умеет смеяться, значит, продержится здесь какое-то время. Здесь остаются или те, кто все время смеется, или те, кто совсем разучился это делать».

В класс размеренной походкой вошла директор. Она вплыла подобно ледоколу, который медленно и величаво ломает шум, как ледяную корку, и оставляет за собой тихую полосу воды. Мария Львовна устроилась в эту школу директором недавно, но, видимо, у нее уже успела сложиться крепкая репутация, раз все замолкали при ее появлении. А может быть, она просто умела кратко излагать самую важную информацию, в отличие от остальных выступающих.

Фаина слушала. Говорили про начало года и меры безопасности, про то, что было отремонтировано в школе за лето, про новую мебель в кабинете информатики, которую дети не должны испортить в первый же месяц.

Говорили и про то, что повторялось каждый педсовет: учителя должны вовремя и аккуратно заполнять журналы, дети не должны ходить без школьной формы и сменной обуви, из столовой запрещено выносить пищу, а родителям нельзя в руки давать школьный журнал без присмотра, так как встречались случаи, когда они приписывали своим детям хорошие оценки. Все эти правила, а также многие другие, будут еще не раз нарушены, но Фаина слушала и мечтала, что ей удастся с помощью четкого планирования обойтись в новом году без происшествий.

Мечтала, хотя и знала, что в школе не бывает ни одного предсказуемого дня.

Наконец перешли к частным вопросам. Словно присутствующие были не коллегами, а друзьями по несчастью, Мария Львовна в сердцах рассказала о предательстве выпускницы прошлого года, избалованной и ленивой девицы, над поступлением которой в вуз учителя трудились несколько лет. Девица совсем не хотела признавать свою неспособность концентрироваться на подготовке к экзаменам, в чем виновата, по мнению родителей, была школа. Особенно яро выступала бабушка, уверенная, что ее внучку не оценили твердолобые и жестокосердные преподаватели. Девица, к удивлению педагогов, в вуз все же поступила. Но бабушка, по профессии юрист, вместо благодарности натравила на гимназию все возможные проверки, вспомнив даже подаренный родителями в класс принтер. И теперь работа почти сотни учителей будет замедлена и обременена бумагами из-за призрака этой старухи, сидящей на пенсии и от скуки и обиды пылающей жаждой мести школе, которую уже покинула ее внучка.

Такие истории в школе не редкость. Фаина вспомнила, как упомянутая девица в восьмом классе незаметно скомкала выданную контрольную по истории с плохой оценкой и сказала дома, что учительница потеряла ее работу. Потом приходила та самая бабушка, в шляпке и с вуалью, с большой родинкой над верхней губой, и требовала объяснений. Она говорила с Фаиной как с несмышленой девочкой. С тех пор у учительницы все работы оставались на руках, хотя это и выливалось к концу года в горы бумаги.

Когда женский коллектив поохал и попричитал, пришло время представить новых коллег.

– Всем вам хорошо известно, что мы начали год без учителя биологии, коллеги, – начала Мария Львовна, – но больше нам не придется заменять этот предмет. Я считаю появление молодых учителей, особенно мужского пола, хорошим знаком для начала успешного учебного года...

Директор не успела договорить – теперь класс наполнился таким гулом и жужжанием, что перекричать кого-то было невозможно.

– Озеров Кирилл Петрович, молодой специалист. Он имеет небольшой опыт преподавания и степень магистра. Время не терпит, и послезавтра он уже работает вместе с нами. Коллеги, прошу оказать всякое содействие и помощь. А сейчас Кирилл Петрович расскажет немного о себе.

Новый учитель встал, кивнул, проговорил пару дежурных фраз и сразу сел на место.

– Смелый, – шепнула Элеонора Павловна, – или безумный. Чего он сюда приперся?

«И сдержанный, – подумала Фаина, – не стал раскрывать хвост, как павлин. Терпеть не могу мужчин, которые становятся садовниками в цветнике. А может, все мы уже стары для него?»

Впрочем, на него бросали разные взгляды, от любопытных до полных сомнений.

«Они не верят, что он продержится долго, – поняла Фаина. – Сколько их приходило, а один только Штыгин остался. Ну, тот хотя бы был на войне. Детям это интересно. Кажется, многие здесь сомневаются и в профессионализме новичка. Штыгин умеет командовать. Я – соблюдаю правила. Элеонора распекает и подкалывает шутками через одного, а чем возьмет он?»

Учительнице истории стало известно, что в гимназии Озеров появился сегодня, говорили даже, без предварительного звонка. Если бы мы не нуждались в учителе биологии, разве его взяли бы так легко? Еще полчаса назад он сидел в кабинете директора, и вот его уже приглашают на общее собрание. Всего за полчаса о новости уже знали все дети. В первый рабочий день он сразу выйдет на пять уроков, и дальше ему придется применить все свои способности, чтобы выдержать напор сотен разных характеров. Первые часы решат все. Если бы только можно было делать ставки, как разбогатели бы некоторые учителя! Потом он может проработать месяц или два, но с самого начала будет ясно, за кем первый бой: за учениками или за учителем. Добро пожаловать на нашу войну с темнотой!

Они изучат его под микроскопом, как инфузорию-туфельку, и добавят все известные красители. Но даже если он останется – это только начало главного сражения длиной во всю жизнь...

Мария Львовна представила еще двух новых сотрудников. Однако они не вызвали у Фаины особого интереса. Одна женщина пришла на должность учителя начальных классов. Этот шаг позволил ей устроить в гимназию младшего сына. Начальная школа находилась на другом этаже, поэтому Фаина сразу решила, что времени и сил на то, чтобы завязать новое знакомство, у нее не будет.

Вторую учительницу нельзя было назвать новой сотрудницей: во-первых, ей уже семьдесят пять, во-вторых, она с перерывами работала в гимназии с тех пор, как школа возродилась из ЗАГСа. В последние годы Анна Сергеевна Богачева дважды уходила на отдых по причине болезни, но возвращалась. Ее невозможно было представить больной, среди учителей ее называли «живчиком». Для своего возраста она демонстрировала необычайно ясный ум и рассыпала вокруг щедрые заряды бодрости и веселья. Она была известна тем, что пела на юбилеях комические куплеты и танцевала наравне с молодыми.

Некоторые педагоги часто были недовольны тем, что она задерживала уроки, когда в пылу с детьми исполняла музыкальные хиты со всего мира, не замечая звонка. Анна Сергеевна пела высоким писклявым голосом, как у девочки, ее морщинистые руки игриво бегали по клавишам, увлекая самых стеснительных детей в космос музыкальной эйфории. Возращение Богачевой было встречено коллективом бурными овациями.

Мария Львовна попросила у присутствующих прощения и удалилась. У кабинета директора ее ждала толпа недовольных родителей – довольные просто так не приходят. Как ни мучительно было Фаине сидеть на собрании, но оказаться на месте руководителя ей сейчас не хотелось.

«Я хороший исполнитель. Я профессионально выполняю то, что мне поручили. Вот и все».

Следом за директором снова затянула скучнейшую песню завуч Маргарита Генриховна: перетаптываясь с ноги на ногу, голосом воспитателя детсада она слишком много говорила о предназначении учителя и о других возвышенных вещах людям, которые устали настолько, что готовы были прилечь хотя бы на пол.

За это время Фаина успела хорошо разглядеть коллег.

Молодая учительница французского дергала за прядь волос сидящую перед ней немку и шептала ей что-то на ухо, последняя, в свою очередь, мечтательно оглаживала юбку с бахромой, рассматривая узор на подоле. Штыгин глубоко задумался и, как мальчишка, ковырял ручкой винтик на парте. Богачева что-то рассказывала сидящим вокруг своим высоким писклявым голосом. Кто-то тарабанил ногами, кто-то даже залез в смартфон и смотрел погоду на выходные.

Многие выглядели загоревшими и хорошо отдохнувшими. Чего нельзя было сказать о Фаине. Кажется, затеять дома летом ремонт было не лучшей идеей. Ну ничего, через месяц учебный процесс сделает все лица одинаково бледными и постными.

Пока она рассматривала наряды женщин и переписывалась ехидными записочками с Элеонорой Павловной, собрание незаметно утихло. Фаина не сразу поняла, в чем причина тишины, и на всякий случай тоже умолкла.

– Коллеги, это просто смешно, – продолжала Маргарита Генриховна, – на прошлом педсовете в конце весны мы просидели так четыре часа и никто не взял на себя ответственность. Что же это получается? Дети никому не нужны? Теперь у нас больше нет времени, и пора решать. Я прекрасно понимаю, как вы все загружены…

– О чем речь? – тихонько спросила Фаина Рудольфовна у Элеоноры Павловны.

– Шестой «А» остался без флагмана. Никто не хочет брать. Вернее, их просто некому брать. Большинство предметников уже имеют классы. Англичане – ты же их знаешь, они у нас особенные, у них, видите ли, маленькие кабинеты. Ну нет у нас больше классных руководителей! Ты хочешь взять?

– Нет уж, спасибо. У меня только в прошлом году выпустились. Дайте мне в себя прийти.

– Вот видишь. У каждого свои причины!

Фаина насупилась и втянула голову в плечи. Сейчас главное – не высовываться. А предложат – протестовать.

– А почему бы новым коллегам не взять класс? – предложила Богачева, потрясая копной седых волос и глядя весело из-под очков с толстыми линзами.

Хорошо, что предложила она. Кого-нибудь другого могли бы разорвать на части. А старушек все жалеют.

Все собрание остановило взгляд на новоиспеченных. Сама Богачева к ним не относилась, за учительницей начальной школы и так закреплялся класс.

– Я понятия не имею, что должен делать, – признался Озеров, – боюсь, я не готов…

Вид у него был серьезным. «Хорошо быть мужчиной, – подумала Фаина, – скажешь решительно, и все уже, тебя не тронут…»

– Оставьте человека в покое! – вмешалась Элеонора Павловна. – Дайте опомниться! У него четырнадцать классов, он должен привыкнуть к новому месту, в конце концов…

– Мы могли бы всему обучить, – с сомнением в голосе сказала Маргарита Генриховна, – но боюсь, Кирилл Петрович действительно должен… хм… адаптироваться…

«Она не хотела, чтобы его к нам приняли, – поняла Фаина. – Она и мужу родному не доверила бы любимых учеников, они для нее вместо детей собственных…»

Снова повисла неловкая пауза. Затем посыпались предложения. Выглядело все это вроде передачи эстафетной палочки. У каждого находились вполне уважительные причины, чтобы отказаться.

Тогда Маргарита Генриховна сложила аккуратно листочки в стопку, сделала «высококультурное» лицо и применила запретное оружие. Она принялась долго и подробно рассказывать о должностных обязанностях каждого учителя. Ее голос гипнотизировал и сотрясал душный воздух кабинета, превращая еще живых педагогов в бездушных зомби. Длительная осада мозгов начала приводить к первым всплескам недовольства. То тут, то там вспыхивали короткие скандалы.

Скоро в кабинет вернулась Мария Львовна. Она попробовала зайти с тыла и намекнула, что вот-вот уже настанет время, когда классных руководителей будут назначать в обязательно-принудительном порядке. Ее голос становился все жестче. Но даже директору оборону было не сломить.

– Класс хороший, – убеждала она, – коллеги, уважайте труд начальной школы. Да, недавно в шестом «А» подрались мальчишки. Но этот вопрос улаживается.

Фаина помнила недавнюю драку. Это она дежурила в рекреации, когда раздались вопли «болельщиков». Кажется, кто-то пытался отобрать яблоко у того нового мальчика или что-то в этом роде. Что за нелепость? Кому нужно надкушенное яблоко. Но у детей всегда так. Такая мелочь, а она побоялась подойти к шестиклассникам – так сильно они сцепились. Пришлось звать старшие классы…

– Коллеги, имейте совесть! – выкрикнул кто-то из учителей начальной школы. – Мы воспитываем их, чтобы отдать вам. А вы ничего не хотите делать!

Штыгин дремал. Учительницы по математике и немецкому смотрели в окно. Озеров выглядел хмурым и чесал переносицу. Элеонора Павловна повторяла: «За тысячу в месяц сами корячьтесь, сами не спите ночами».

Администрация пошла путем пряника, а не кнута. И начала сулить вознаграждения. Но присутствующие хорошо знали действующую систему. Многие уже не раз работали классными руководителями.

Фаине показалось, что в голове у нее туман, такой густой, что она слепнет. Она поморгала, но это не помогло. Еще пять минут, и ее, кажется, стошнит. Сколько прошло времени? Три часа? Четыре? Что за насилие над личностью!

– Я готов попробовать.

Фаина вздрогнула. Голос был мужской, незнакомый.

Воцарилось молчание. Кто-то неловко поерзал на стуле.

– Я попробую, если больше никто не хочет, – повторил Озеров спокойно. Он выглядел утомленным.

– Кирилл Петрович, спасибо вам, – медленно проговорила директор, – мы окажем вам всю необходимую помощь.

– Но у него же четырнадцать классов. Боюсь, молодой человек не справится с такой нагрузкой за неимением опыта! – попыталась робко возразить Маргарита Генриховна. Прежний руководитель всегда прислушивалась к ее советам, они были одного возраста и начинали вместе, но новый директор считала, что завуч задержалась на своем месте и не всегда поспевает за событиями, однако предложить ей пойти на пенсию сейчас значило бы обратить на себя копья всей старой гвардии учителей.

– Не бойтесь, Маргарита Генриховна. Во-первых, не четырнадцать, а десять. Я веду переговоры с нашей прежней учительницей, которая ушла в соседнюю гимназию, – она готова взять десятые и одиннадцатые классы. Кириллу Петровичу будет полегче. Во-вторых, у нас много сотрудников, которые с радостью поделятся опытом.

«Расскажите ему, почему ушла старая учительница, – подумала Фаина, возмущаясь. – Расскажите, что у нее даже не было своего кабинета для занятий и что дети, все до одного, из-за отсутствия практических работ хотели сделать из нее чучело. Расскажите также, что тот, кто берет одиннадцатые выпускные классы, получает высокие баллы при аттестации, а значит, может рассчитывать на более высокую зарплату, и это было единственное условие, на котором она вернулась назад. Об этом он узнает только через пару лет, время есть. И еще. Почему бы вам не сказать человеку прямо, что вы боитесь ставить его на классы, сдающие государственные экзамены, потому что считаете, что он не сумеет подготовить их? Впрочем, Кирилл Петрович, тебе повезло – в старших классах водятся те, кому уже ничего не интересно, а ты будешь работать с кровопийцами, разрушителями и революционерами, но с очень любопытными революционерами».

Собравшиеся облегченно выдохнули. Педсовет снова ожил, зашевелился. Послышался смех, радостные возгласы. Кто-то одобрительно кивал Озерову.

– Расскажите ему, сколько обязанностей у классного и сколько за это платят… – процедила сквозь зубы Элеонора Павловна, словно продолжая мысли Фаины.

Директор подняла руку, призывая к тишине.

– Сразу назначим дублера классного руководителя. Думаю, с этой ролью чудесно справится Фаина Рудольфовна. В прошлом году она выпустила замечательный класс и сможет обо всем рассказать молодому человеку.

Элеонора Павловна ободряюще хлопнула Фаину по плечу:

– Хы-ых! Ничего не поделаешь, моя девочка, вороны знали, в кого бросать кость.

Какое-то мгновение все в учительнице истории возмутилось, запротестовало новому назначению. Она встретилась глазами с Озеровым – он пожал плечами и улыбнулся.

Фаина сделала над собой волевое усилие и кивнула – дублер только изредка замещает классного, когда того нет, иногда сопровождает школьников на экскурсии. «Это не займет у меня много времени, не так много, как если бы меня назначили классным руководителем».

После педсовета многие подходили к новым коллегам и знакомились. Фаина видела, как Богачева с ровной осанкой (и это в ее семьдесят пять!) подходит к Кириллу Петровичу и, глядя хитро и весело из-под толстых линз очков, пожимает морщинистыми руками его ладонь и шепчет:

– Ты уж прости меня, дружок, что я предложила новеньких. Но это хороший опыт для тебя – пригодится в преподавании.

– Ничего-ничего, – говорил Озеров, расплываясь в улыбке и тая от обаяния интеллигентной старушки.

Штыгин приветствовал Кирилла Петровича крепким рукопожатием, назвал свое имя и сказал, что когда он был молодым, то тоже любил брать на себя много бестолковых обязанностей. Фаина вгляделась в лицо Озерова – поймет ли новый человек вечно хмурую иронию Штыгина? Кирилл понял и ответил, что, мол, значит, он на правильном пути, так как видит перед собой состоявшегося человека. Штыгин вроде бы даже ухмыльнулся. Как отметила Фаина, молодой человек даже не посмотрел на левую руку учителя физкультуры: или не заметил, или умело сделал вид, что не видит.

Подошла Элеонора Павловна и сказала так, будто знала Озерова всю жизнь:

– Не понимаю, Кирилл Петрович, зачем ты сюда приперся? Но дай Бог тебе сил и терпения. У меня уже нет ни того ни другого. Нужно будет что, обращайся. Я на четвертом этаже, в правом крыле, в кабинете русского и литературы.

Озеров кивнул. То, что у Элеоноры получилось легко, в исполнении Фаины звучало бы как панибратство.

Поэтому она, несколько смутившись и не подходя слишком близко, проговорила по возможности бодрым голосом:

– Ну, Кирилл Петрович, с вами мы теперь часто будем видеться. Обращайтесь. Вы взяли на себя, конечно, адский труд, но я такая же. Хочу побольше успеть. Давайте обмениваться контактами.

Когда Фаина покинула школу, на дворе еще светило солнце. По перилам опять лазал Емеля Колбасов, как всегда с красным лицом и в растрепанном костюме. Увидев Фаину, он с чрезмерным усердием вытянулся в струнку и с преувеличенным уважением поклонился:

– Здравствуйте, Фаина Рудольфовна!

– Здравствуй, Колбасов, – устало отвечала она. – Ты почему еще не дома?

– У дедушки «Волга» сломалась. Но он скоро будет.

Вчера Емеля пытался убедить весь класс, что римляне произошли от казаков. От очень древних. Он читал об этом книгу с дедушкой. Ну если книгу, то, возможно, это и правда!

– Ой! Фаина Рудольфовна!

– Что, Емеля?

«Дай мне наконец вернуться домой, к мужу». Он догнал ее, не особенно обращая внимание на кислое лицо учительницы.

– Будьте осторожны! Тут гоняют грузовики. Сегодня сбило птицу. Илья Кротов мне не поверил – сказал, что это две птицы, но мне кажется, одна, просто с двумя головами. Клювы держали кость. Вот так!

– Как? Кость?

Фаина задумчиво замерла, а затем пошла к школьной калитке. Мальчик стоял и смотрел ей вслед. Учительница истории остановилась, как будто что-то забыла на работе, и, обернувшись, сказала:

– Емеля, мальчик мой, их было две. Днем птицы летали тут, рядом… И кость у них была. Жалко, что это их последний теплый день. Жалко.

Колбасов упрямо выпятил подбородок.

– Но ведь двуглавые орлы существуют! Этого вы не станете отрицать?

АЛАДДИН

Юноша сидел на перевернутой бочке возле гаражей и смотрел на дорогу. Изредка проезжающие автомобили поднимали в воздух клубы песчаной пыли.

Он уже облазил весь гараж вдоль и поперек, вытащил к выходу грязные велосипеды, а отца все не было.

«Сколько мне еще ждать? Если мы не проедем сегодня хотя бы сто метров, значит, лето прошло напрасно».

От очередной легковушки поднялось песчаное облако. Андрей сплюнул и натянул на нос клетчатый тонкий шарф, который защищал его от городской пыли. Может, из-за того, что он приезжал в этом шарфе каждое утро в школу на велосипеде, или потому, что глаза у него были карими, а брови густыми, приятели прозвали его Аладдином, или Элом, хотя не было у него родственников с востока, а кожа была светлой от рождения.

Впрочем, он не обижался на это прозвище. Ну и что с того, что он похож на персонажа мультфильма? Правда, Андрей не отказался бы от летающего ковра: это было бы очень кстати в связи с началом учебного года – сесть на него и улететь.

«Если папа узнает, что я на первой же неделе успел получить пару по алгебре, то опять всю дорогу будет молчать. А уж эта грымза позаботится о том, чтобы он узнал…»

Следующая машина показалась Андрею знакомой.

«Папа столько воевал, а все, что ему вручили, – это ведро».

Однако Андрей знал, как «ведро» могло разгоняться, отец хорошо следил за своей жестянкой. Юноша встал, откинул назад отросшие до самых глаз каштановые волосы, и его худая фигура снова исчезла в клубах песка, поднятого шинами в воздух.

Скрипнули тормоза, хлопнула автомобильная дверца, и из облака пыли раздался голос:

– Привет, бандит. Когда идем грабить поезд?

Юноша снял с лица платок. На зубах скрипел песок.

– Ты чего так долго? Я уже сорок минут тут сижу!

«Я скучал. Мама снова ко мне цепляется. Мы не виделись больше двух недель» – это если ту же мысль передать другими словами.

Отец носил свои командирские часы без ремешков в кармане – на правую руку надевать их было неудобно. Он мельком взглянул на циферблат и убрал часы обратно.

– Извини. Нам устроили педсовет. Будь моя воля, я был бы здесь на три часа раньше тебя. Да ты оброс, как зубр! У меня в гараже лежит болгарка, подровняем тебе челку?

– Не начинай, как мама!

– Как мама? Да у меня никогда так хорошо не получится.

– Зачем тебе эти старые часы? – спросил Андрей.

– Хочешь такие же?

– Хочу.

– Когда-нибудь я тебе их отдам.

– Когда-нибудь?

– Когда будет подходящее время.

Андрей больше не дулся. На отца вообще невозможно было долго обижаться.

– Идем, что там у тебя?

– Кажется, что-то с камерой и тормоза барахлят.

– Колесо проверишь сам. Держи!

Отец вытащил из багажника велосипедную камеру и бросил Андрею.

Они перевернули велосипеды и принялись за дело. Юноша знал, что с заменой камеры отец одной рукой справится быстрее, чем он двумя, но был рад возможности самому повозиться с велосипедом.

– Стой, не выкидывай. Засунь в ведро с водой и по пузырям поймешь, где дырка.

– Зачем, она же проколотая? Какой с нее прок?

– Одноразовое поколение! Привыкли жить на всем готовом. Ты на ней еще два года сможешь ездить.

– Ладно. Чего делать-то?

– Придумай сам.

– Можно взять с той полки мембрану, вырезать небольшой круг и приклеить.

Отец кивнул. Андрей взял ножницы и растянул черную резину.

– Как бабушка, пап?

– Полдня лежит. Читала вслух Данте, когда я завтракал. Говорит, что ее заберут в восьмой круг, потому что она любит давать людям дурацкие советы.

– О, мы должны были эту книгу читать летом. Меня хватило только до третьего круга.

– Слабак. Дальше – самое интересное.

– Не могу, этот древний язык и все эти рифмы… Слушай, как ты можешь так долго сидеть с бабушкой? Я имею в виду – как тебе не скучно?

– А у меня есть выбор? Это ведь моя мать. Сначала нужно зачистить наждачкой. Три не сильно. Теперь клей.

Андрей украдкой посмотрел на отца – когда тот закручивал гайку, на виске под кожей проступил кровеносный сосуд. «Раньше там ничего не было».

– Я бы не смог просидеть с мамой и часа. Мы все время торчим в разных комнатах. Что бы я ни взял в руки, ее все бесит. – Аладдин выдавил клей и осторожно приложил заплату.

– Ты смог бы, если б узнал, что она тяжело болеет.

Голос отца стал угрюмым.

«Почему он защищает мою мать? Она ведь его бывшая жена. Сам он не смог с ней жить, вполне здоровой».

Андрей представил, как узнает о том, что мать заболела, – наверное, они больше не будут ссориться. Что за глупость? Неужели кто-то должен быть при смерти для того, чтобы между людьми воцарился мир?

– Ты же знаешь, какой у нее тяжелый характер, пап.

– Что об этом говорить? Слова на ветер.

Лицо отца сделалось темнее тучи. Андрей мог на этом остановиться, но все же спросил:

– Почему я не могу переехать к тебе? Я все равно только раздражаю ее.

– Я уже тебе говорил сто раз. Во-первых – суд. Во-вторых…

– Каждый должен быть на своем месте. Мы нужны там, где все плохо, чтобы это место нашими усилиями стало лучше. Сдаваться нельзя. И тому подобное. Многое тебе удалось изменить в нашей школе?

«После того, как тебя уволили из другой за драку, а следом пришлось уйти и мне», – едва не сказал Андрей, но сдержался, потому что и так наговорил лишнего. Он не хотел расстраивать отца, не хотел видеть его мрачное лицо, но язык говорил словно помимо его воли. Язык пылал злостью.

Однако на этот раз отец даже не разразился гневной тирадой, только бросил на юношу свой ироничный взгляд:

– Много. Больше, чем за всю предыдущую жизнь. Только за это не награждают медалями и похвальными листами. И убивать, как в реальном бою, никого нельзя. Хотя иногда очень хочется.

Он бросил сыну тряпку.

– Станешь совершеннолетним – будешь решать, с кем жить. Протри свой велосипед. Каждый день он должен выглядеть как новый.

Андрей стал отковыривать засохшую грязь с рамы и педалей.

– Если мне нельзя к тебе переехать... То хотя бы скажи, как мне с ней быть? Я ведь тоже ору в ответ.

– Попробуй отшучиваться. Желательно, чтобы шутки были над собой, а не над ней. А еще уясни…

Отец вдруг близко наклонился к нему, и Андрей почувствовал запах пота, железа и лосьона для бритья.

– Она была живой, как правая, – отец похлопал здоровой рукой левую, и послышался глухой звон. – Знаешь, что это значит? У нее были пальцы, они все чувствовали и могли согнуть медный гвоздь. Принято считать, что человек, который потерял конечность, становится несчастным. Это бред. Он остается таким же. В физическом плане он, конечно, ограничен, но если хочешь знать, даже приобретает кое-какое знание. Знание о том, что его не будет однажды на свете, как нет уже этой некогда живой части тела. Понимаешь, о чем я? Части его уже нет в этом мире. Не будет и остального. Можно исчезнуть разом или по кусочкам – разницы нет. Думать об этом полезно. Знать, что ты ограничен временем своего существования на земле. Ограничен я, ограничен ты, ограничены твоя мать и бабушка. Все они исчезнут, как исчезла часть меня. Хочешь знать, что я думаю о характере твоей мамы? Мне теперь безразлично, какой у нее характер. Я бы попробовал все вернуть, попросить прощения, помириться с ней. Потому что мне не хотелось бы исчезнуть из этого мира, оставив после себя развалины.

– Так почему, почему бы вам не сделать так?! – спросил Андрей, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, и держась, чтобы на глаза не навернулись слезы.

Отец отодвинулся и принялся работать ключом.

– Почему? – чуть не крикнул юноша.

– Потому что прощение всегда касается двух сторон. Нельзя помириться, если тебя не простили. Заканчивай с уборкой.

Андрей усердно начал тереть тряпкой руль. Хватит этих разговоров. Он больше не будет говорить о семье. Не задаст ни одного вопроса. Ничего не вернуть – это уже давно понятно.

Кажется, он расстроил отца, а тот приехал в таком бодром настроении. Отец этого не заслуживает, как и всего того, что о нем говорят.

Юноша выжал тряпку и провел по блестящему корпусу велосипеда. В раме отражалось его лицо, оно стало растянутым и кривым. Аладдин трет волшебную лампу – и появляется джинн!

«Какие три желания ты бы выбрал? Чтобы мы все снова жили вместе? Чтобы бабушка выздоровела и помолодела? Чтобы я стал музыкантом или кем-то еще… А кем стать? Мне даже не придумать третьего желания…»

Отец перевернул свой велосипед и надавил на руль и седло, чтобы проверить, накачаны ли колеса.

– Теперь давай посмотрим, что у тебя с тормозами. У меня, например, с ними всегда было не очень.

«Он еще и шутить умудряется на эту тему!»

Юноша вспомнил тот случай, когда отец ударил старшеклассника. Никто не рассказывал ему подробностей. Самого Андрея физически никогда не наказывали, только в детстве он пару раз схлопотал по мягкому месту, но и то заслуженно. Он помнил и того старшеклассника: брат его сидел в тюрьме, да и самого его не забирали только потому, что он был несовершеннолетним. В школу ходил, чтобы играть с ребятами в кости и зарабатывать таким образом деньги на выпивку. Потому Андрей и не верил до сих пор слухам, будто отец тогда мстил парню за что-то. Вроде бы тот старшеклассник обидел кого-то на глазах у отца.

«Только не вздумай заговорить об этом». Андрей чувствовал свою вину. Злой длинный язык, вырвать бы его и выкинуть вон. Парень попытался сменить тему:

– На следующей неделе я посижу с бабушкой, если ей не станет легче. Она обычно просит меня сыграть на гитаре. Я тренируюсь, а она любит слушать.

Отец кивнул.

– Я как раз хотел тебя попросить.

Наконец они вывезли велосипеды из гаража. Юноша посмотрел на старенький спортивный велик отца – с тонкими шинами и изогнутым рулем. При езде он не издавал шума.

– Почему ты каждый раз так трясешься за свой велосипед? Все смазываешь, проверяешь…

– Я не трясусь. Это нужно, чтобы оставаться в форме. Ты думаешь, в бою люди умирают только из-за пуль и взрывов? Большая часть погибает из-за того, что не вычистили свое оружие от песка, не поменяли воду во фляге, не проверили снаряжение перед походом или пошли в ботинках, которые жмут, натерли мозоль и слегли с гангреной. А сколько тысяч не надели вовремя касок, не пришили пуговицу и вспомнили об этом только в лютый мороз.

– Но мы же не на войне, пап.

– Ошибаешься, – сказал Штыгин-старший, садясь в седло, – если я не проверю спортивный снаряд, то какой-нибудь девочке с косточками нежными, как у курочки, это может стоить жизни.

– Ты всегда таким был? Таким дотошным…

– Я не рассказывал тебе, как после армии мы пили воду из фонтана фуражками?

– Рассказывал. Здорово вас сушило… – Юноша не знал, как лучше спросить, чтобы это не выглядело глупо. – Пап, ты знал, кем будешь, в моем возрасте? В четырнадцать?

– А зачем ты ходишь в школу? Смотри, какие предметы у тебя получаются, и выбирай.

– Никакие. Мне скучно почти на всех.

– К нам пришел новый учитель биологии. Может, с ним тебе будет интересней.

– Новый учитель? Да ты что? Проверим его на досуге.

– Я тебе проверю! И не вздумай забивать на уроки.

«“Сын физрука”, – вспомнил вдруг Андрей. – Кто-то может называть меня Аладдином, Элом или просто по имени. Но они все равно будут перешептываться за моей спиной».

Одному такому шептуну, который назвал его «сыном инвалидика», Андрей однажды выбил молочный зуб.

Отец надел солнечные очки и крепко обхватил правой рукой руль. Левую он также закрепил на руле. На солнце блеснула сталь. Юноша тоже умел ездить с одной рукой, но не так долго, как отец.

Они тронулись в путь. Ветер весело задул в лицо.

– Батя, ты похож на терминатора, – сказал с улыбкой Андрей.

– А ты на грабителя банка, – парировал Штыгин-старший, – отличная компания. Куда едем?

– На самый высокий холм в Городе Дождей.

– Халявщик. И где такой найдешь на нашей-то равнине?

– И все же одна высота у нас есть. Боишься, слишком далеко для твоих костей?

– Смотри, не ной потом, чтобы я взял тебя на багажник, когда станет темно и завоют волки.

Отец шутливо вильнул в сторону Андрея, подрезал его и вернулся на свою линию. Юноша рассмеялся и ушел в сторону.

Это был чудесный день, вернее, его остаток. Приключения, брызги солнца, свежий ветер и раскачивающаяся спина отца на расстоянии вытянутой руки от тебя. Приятное утомление в ногах. Купленные в попавшемся по дороге магазине хлеб, сыр и колбаса – все это они смели с большим аппетитом и запили холодной водой из фляги. Дороги с потрескавшимся асфальтом и парковые аллеи, песчаные заброшенные лесные просеки. Мелькающие сосны и березы, папоротники, случайные прохожие, светофоры, гудящие автомобили, летящие листья.

Когда они достигли вершины холма, запыхавшиеся и довольные, солнце уже медленно ползло к горизонту. Город Дождей просматривался как на ладони, но он был слишком огромен, чтобы можно было разглядеть отсюда его границы.

Этот день не должен закончиться. Андрею хотелось схватить солнце за лучи и вытянуть на середину неба. Он вдруг испугался, что оно уйдет и не вернется. Конечно, не насовсем, но так часто бывало в Городе Дождей: солнце исчезало за пеленой плотных бледных облаков, исчезало на целые месяцы. Оно грело где-то там, наверху, но его все равно что не было.

Трава еще была зеленой, ласточки чертили в небе знаки, дул южный ветер.

Ничто не предвещало холодов, и не хотелось думать о том, что скоро наступит зима и в Городе Дождей начнутся четыре месяца темноты. Четыре месяца испытаний человека на прочность. Четыре месяца поисков солнца внутри себя, потому что солнце на небе всегда будет скрыто тучами и смогом, а ночь будет длинна, как мировой змей, заглотивший собственный хвост.

– Такое ощущение, что сегодня закончилось лето, – тихо сказал Аладдин, не отрывая взгляда от панорамы Города Дождей. – Что же теперь делать?

– Крутить педали назад, – ответил отец и похлопал его по плечу. – Едем домой.

«Мой дом в другом месте. Я не хочу домой».

Аладдин сел на велосипед и понесся с горы, рассекая воздух.

«Вернуться в плохое место, чтобы сделать его лучше».

Может быть, глупо, но он снова подумал о ковре-самолете...

Часть II. Первый месяц темноты

Время года неизвестно. Мгла клубится пеленой. С неба падает отвесно Мелкий бисер водяной. Фонари горят, как бельма, Липкий смрад навис кругом, За рубашку ветер-шельма Лезет острым холодком.

Саша Черный

«Будьте обходительны с зубрилками и ботаниками. Не исключено, что вскоре вы будете работать на одного из них».

Билл Гейтс (из советов выпускникам)

ЗЕМЛЕРОЙКА

Люба долго смотрела на геркулесовую кашу. Она взяла ложку и потыкала ею в кусочек сливочного масла. В горячей жиже желтый кубик растаял, и вокруг него появилось янтарное озеро. Края кубика стали округлыми, блестящими, и масло медленно погрузилось в густое варево.

Люба вспомнила, как две недели назад папа возил ее в край голубых озер. Там солнце, садившееся за лес, очень было похоже на это масло.

– Мам, а можно мне шоколадку?

– Съешь кашу. Шоколадка с собой в школу.

– Я не хочу в школу.

– Я тоже не хочу на работу, но ведь собираюсь.

Мама накрасила перед зеркалом нижнюю губу, и Люба удивилась, как она это делает: умело и быстро.

– Ты очень красивая, мамочка.

– Спасибо, радость моя. Кушай, времени нет. Ты тоже у меня красивая.

– Не! У меня скобки.

– Ну и что?

Люба взяла ложкой комочек каши и попробовала его языком на вкус. Потом пристально разглядела и вернула в тарелку.

– Мам, а давай, ты не пойдешь на работу, а я в школу?

– Люба, ты же так спрашиваешь меня каждое утро и знаешь, что я отвечу.

Мама взяла позвякивающие висячие сережки и, приоткрыв рот, продела их в уши.

Люба посмотрела на свое отражение в окне и увидела там то ли девочку, то ли мальчика двенадцати лет, с пушистыми волосами до плеч, на ощупь как солома. Она улыбнулась, закатив глаза, и подняла верхнюю губу, обнажив стальные скобки, – собственная гримаса очень рассмешила ее.

– Если ты корчишь такие гримасы, неудивительно, что с тобой никто не хочет дружить.

– Это землеройка, мам, она все вынюхивает.

Затем Люба посмотрела туда, за стекло: там темно и давно уже идет дождь – всю ночь – и будет идти еще всю неделю. Люба вспомнила, как мама рассказывала про двух ангелов, играющих в кости над городом на погоду. Темный ангел всегда мухлюет и подбрасывает фальшивые кости, поэтому в Городе Дождей так редко бывает солнце. В лучшем случае шестьдесят солнечных дней из трехсот шестидесяти пяти – разве это справедливо?

– Мама, почему в этом городе всегда так?

– Как?

– Нету солнца.

– Еще даже ноябрь не наступил, а ты уже недовольна. Вот когда он наступит, тогда ты поймешь, что значит холодно и темно.

– А что, если такая погода до весны?

– Что поделать, мы все-таки живем на севере. Но до ноября солнце еще появится. Обещаю тебе.

«Может быть. Пару раз», – подумала Люба.

– Это нечестно, мам.

– Помнишь легенду…

– Про ангелов? Я рассказала на уроке, и надо мной опять все смеялись.

– Любаша, ну давай переведемся в другой класс…

– Папа говорит, что дождь идет, потому что люди здесь угрюмые и злые. Дождь смывает с города все зло. Он очищает дома, и дороги, и людей.

Мама поправила прическу в последний раз и серьезно взглянула на Любу.

– А может быть, люди угрюмые, потому что всегда идет дождь? И потому что из-за кого-то они опоздают сегодня на работу. Ешь, пожалуйста.

– Гы-гы, – Люба показала скобки и засунула ложку остывшей каши в рот, а потом ее лицо вдруг стало взрослым и серьезным. – Я не хочу идти, они не любят меня.

– Зато тебя любит Мария Львовна. С тобой играет вся начальная школа и те девочки из одиннадцатого. И мы с папой любим тебя.

– Это да. Но не мой шестой «А».

Люба отхлебнула чай из кружки специально громко и некрасиво, хитро посмотрела на маму и захохотала над ее шутливым укоряющим взглядом.

– Зато я старше всех в классе.

Ну и что, что она старше? Все это результат того, что однажды Люба поскользнулась на горке, повредила позвоночник, целый год восстанавливалась и отстала. Ей нельзя было подолгу сидеть на уроках, и она иногда ложилась на стулья и так слушала учителей. Мама тогда тоже ходила с ней в школу. Пока она была с ней, никто не осмеливался смеяться над Любой. Но потом…

Любу не дергали за волосы, не зажимали в туалете, не били и не обзывали открыто, но если она спрашивала что-нибудь, ей нехотя отвечали или попросту молчали, как будто заговорить с ней считалось чем-то постыдным. Она понимала, что отличается от них: подбирает не те слова, когда говорит, не так быстро двигается, как остальные, не может вовремя ответить на вопрос на уроке. Но с чего началось это презрение? Что именно она сделала не так? Никто уже не помнил, и она тоже. Это случилось слишком давно или всегда так было.

Люди, которые только-только появились в школе, – вот ее единственная надежда найти друзей. Потому что они еще не знали, какая она. Не знали, что с ней нельзя дружить.

А для тех, кто знал Любу и не принимал, существовала Землеройка – зверек, который больше времени предпочитает находиться в одиночестве, в своей норе.

Перед выходом из дома мама поцеловала девочку и поправила капюшон.

– Я забыла тебе сказать. Кажется, у вас теперь будет новый классный руководитель. Может, это порадует тебя? Говорят, он еще молод, значит, должен лучше вас понимать.

Люба пожала плечами и накинула на спину громоздкий рюкзак. Теперь спина не болела, и врач разрешал носить его.

Ее предыдущую учительницу тоже нельзя было назвать старой. Но она и слышать не хотела о том, что девочку все обижают. Она всегда изображала, будто слишком занята делами.

На улице фонари горели тускло. Но Землеройка видит в темноте. Сейчас она доберется до подземки и спустится в тоннель метро. Землеройке там нравится – следить за людьми, рассматривать их одежду и лица, вдыхать запах духов и слушать, о чем они говорят. Землеройка должна жить под землей. Она знает все тайные ходы. Она слышала, что в Городе Дождей самое глубокое метро в мире.

Землеройка пересекла небольшой сквер и нырнула под детскую горку на площадке; вжав голову в плечи, она миновала туннель из живого кустарника – с веток капала холодная вода.

Скоро она пересекла по «норам» половину города и появилась на поверхности в другой его части.

Чем ближе Землеройка подходила к школе, тем чаще встречала знакомые лица.

Сначала она узнала Илью Кротова, который, шагая по тротуару, неизменно рассматривал что-то на земле. Этот новенький пока еще ни разу не говорил с ней. Но когда она попросила линейку, он протянул ее. Никто другой в классе не дал бы ей ни линейку, ни какую другую вещь, словно девочка была прокаженной и все, чего она касалась, тут же покрывалось микробами.

Илья Кротов шел от дома пешком и смотрел на желтые окна. Его непромокаемая куртка с капюшоном светилась яркими полосами, когда на них попадал свет от фар. Это очень ему нравилось.

Девочка надеялась, что он дал ей линейку, потому что хорошо к ней отнесся. Он был добрый, вежливый. Даже слишком. Это выделяло его из класса, делало смешным.

Наступит день – и он промолчит и не обернется, когда она попросит линейку. Так думает Землеройка, а это очень осторожный зверек.

Прямо перед ней в школьную калитку зашел Емеля Колбасов. Он – это она, только в параллельном. Колбасов – тоже другой. Но он не умеет прятаться в нору. Он выставляет свои странности напоказ, чудит, рассказывает сказки и психует, когда его совсем достают, – и потому ему еще хуже, чем ей. Она могла бы научить его прятаться в нору. Но он меньше всего напоминает землеройку. Емеля – тапир. То ли медведь, то ли поросенок, с хоботом на морде. Неповоротливый и любопытный. Тапиры не живут в норах, они обитают на равнине. На равнине видны все странности. Иногда тапиры уходят в реку и садятся на дно. Но долго так не просидишь: вода мокрая.

Девочка поднялась на крыльцо и окинула взглядом школьный двор.

К школе оживленно стекались люди, десятки муравьиных троп вели ко входу в муравейник. Малыши бежали с гигантскими рюкзаками, и непонятно было, как их не перевешивает назад. Некоторые родители приезжали в домашних штанах и даже в пижамных – в темноте все равно никто не разглядит. Другие были одеты в очень хорошие костюмы и платья, видневшиеся из-под дорогих плащей и пальто. Эти последние садились в блестящие автомобили, словно актеры голливудских фильмов шестидесятых годов, и уезжали прочь.

Взрослые держали тяжелые рюкзаки за ручки и иногда, увлекшись, поднимали их вместе с детьми.

Под козырек заходили учительницы, поправляли прически и встряхивали зонтиками.

По грязному асфальту беспощадно тащил мешок со сменной обувью Каштанов, носатый, нервный, вечно лыбящийся девятиклассник, в первую же неделю успевший утомить всех учителей и одноклассников.

Ергольцева бежала под дождем с подругами – она забыла зонт, но не забыла надеть короткую юбку.

Учитель физкультуры Роман Андреевич Штыгин поставил машину на сигнализацию и, ничем не прикрывая голову, размеренной походкой направился к пешеходному переходу. Струи дождя стекали по его суровому лицу.

Омытый дождем светофор горел ярче. Левая рука Романа Андреевича была словно окаменевшей – он совсем не двигал ею при ходьбе.

Ученики здоровались, и это могло показаться приятным, если бы учитель физкультуры не знал, что в течение всего остального дня его будут «приветствовать» на каждом шагу, при каждом удобном случае. В школе скучно, и обычный ритуал приветствия превратился для учеников в игру: каждый считает своим долгом поздороваться с учителем не менее двадцати раз на дню.

Люба вошла в вестибюль. Помещение, в котором было светло и тепло, сразу показалось ей уютным по сравнению с сырой улицей.

У вахты с ключами Монгол что-то объяснял угрюмой гардеробщице, которая стояла в мокром плаще и держала за руку мальчишку-первоклассника.

Люба подошла ближе, повертелась перед ними, поздоровалась и помогла мальчику расстегнуть верхнюю одежду – она часто играла с ним в рекреации начальной школы.

– Приходить под самый звонок опасно такой девушке! – говорил Монгол гардеробщице. – Нужно встречать детей, нужно смотреть за порядком, чтобы школьник с грецким орехом в черепе не начал скидывать чужую одежду и топтать! Нужно давать учителю ключи заранее! Много дел! Старик давно здесь ждет. Старик ждет девушку в который раз! Девушка долго едет. Старику все равно, он здесь живет. Он подстрахует. Но если придет гневная женщина, что сделает старик? На гневную женщину не действует шутка. Рот у нее как ловушка на птичку. Глаза – как у голодного волка! А если старик однажды не сможет прийти, что сделает девушка?

– Я поняла-поняла… – вяло отвечала гардеробщица Наталья, – мы на электричку не успели из-за этого сони.

Она дернула за рукав парнишку.

– Беги на урок. Спасибо вам еще раз!

Старик проводил взглядом малыша:

– Ребенок не знает, чем начнется день. Как взрослый устроит, так и начнется. Снимай мокроту и приходи, садись за ключи, пока не пришла громкая женщина.

Монгол повернулся к Любе.

– Такая маленькая мышка! Хорошо подслушивать, когда ты маленький.

– Я землеройка, а не мышь, – осклабилась Люба.

– Землеройка должна питаться каждые десять минут, – услышала девочка позади себя высокий мужской голос, – иначе погибнет. У нее слишком быстрый обмен веществ.

Сначала Люба подумала, что это сказал старшеклассник. Но обернувшись, сразу поняла, что это новый учитель, о котором ей говорила мама. Это мог бы быть и чей-нибудь папа, но родителей не пускали в вестибюль, потому что они создают давку.

Он улыбнулся ей едва-едва, больше глазами, чем ртом, и почему-то девочке сразу показалось, что с ним легко будет подружиться. Девочке или зверьку? Кто на этот раз почувствовал?

Новый учитель поздоровался за руку с Монголом, взял ключ и пошел в сторону учительской. Люба осторожно последовала за ним.

Старик легонько дернул ее за рюкзак:

– Чтобы так часто кушать, нужно поменьше сидеть в норе и много искать добычи! Кушать, чтобы жить. Жить, чтобы кушать. Девочка Люба кушает то, что слышит. А старик еще не завтракал. Во сколько откроют столовую?

– В девять! – Люба потянула рюкзак. – Ну-у-у!

Она рванула следом за новым учителем и, увидев его, сбавила темп.

Ему не очень далеко удалось уйти.

Он шел словно через минное поле: после полупустой улицы нижний этаж школы напоминал стихийное бедствие. Землетрясения, сопровождаемые хохотом старшеклассников, сменялись цунами первоклашек, рядом с которыми были разбросаны рифы рюкзаков. Некоторые из малышей, не замечая сидений, могли сесть на пол и переобуваться прямо посреди прохода, не обращая внимания на людей вокруг.

Внезапно среди них, как ураган, появилась Маргарита Генриховна. Ее стараниями ребятишек сдувало и уносило вверх по лестнице, словно маленький домик Элли. Но на кого сегодня должен был рухнуть домик, на какую Гингему – оставалось загадкой.

Люба затянула лямки на портфеле и ловко спрыгнула со ступеньки, прошла по узкому коридору прямо между галдящими старшеклассниками и юркнула под мышкой одного из них к дверям учительской. Сначала она просунула нос, а потом в проеме оказалась вся ее голова с соломенной копной волос. Любопытные глаза девочки уставились на группу учителей, которые, столпившись у экранов, изучали информацию, записанную с камер наблюдения. Очевидно, они просматривали какую-то недавнюю запись.

– Еще назад перемотай. Говорю тебе, это было раньше.

– Кирилл Петрович, какой это был урок?

– Кажется, четвертый, – новый учитель внимательно вглядывался в доску с расписанием, – я еще плохо ориентируюсь. Мне только сказали, что случилось это вчера.

Маргарита Генриховна раздосадованно хлопнула себя папкой по бедру.

– Это вам подарок к первому дню работы. Не успели еще встретиться со своим шестым классом – и на тебе, сразу новое происшествие. Но не пугайтесь, их еще будет много. Впереди зима. Зимой детям особенно скучно.

– Пока мне не совсем понятно, чего пугаться. Что они сделали с раковиной?

– Заткнули ее тряпкой. И открыли воду.

– Зачем?

Люба на всякий случай убрала голову обратно в коридор и посмотрела по сторонам. «Значит, они уже знают, как девочки вчера устроили потоп».

Землеройка снова просунула в дверную щель любопытный нос.

– Да нет, ты смотришь другой день. Это было двадцать пятое! – Заведующая хозяйственной частью, перетаптываясь с ноги на ногу, нехорошо выругалась.

– Во-от, ставим время. Это около двенадцати сорока случилось.

Кто-то из учителей – девочка не видела, кто именно, – нажимал кнопки, меняя настройки камеры наблюдения.

– И что там? Вот идут барышни.

– Это не они. Да это еще перемена, перемотай вперед. Теперь назад. Что ж это такое!

– Ваш класс, Кирилл Петрович?

– Наверное, мой. Я же их в лицо еще ни разу не видел.

«А вот и видел, – обиделась Люба. – Я тоже твой класс».

– Двенадцать сорок. Ага! Вот, глядите! Заходят в туалет. Вон и тряпка у них. Долго, перемотай! Стоп. Так. Выбежали. Все точно так!

– Подождите, смотрим дальше.

Люба с интересом пыталась разглядеть, что там, на экране, но спины взрослых мешали ей. Вчера девочки на уроке ИЗО устроили потоп в туалете. Для чего? Этого Люба не знала.

– Ты что здесь торчишь? Фью-ить! Знаешь, что сделали любопытной Варваре на базаре?..

Девочка обернулась и увидела над собой суровое лицо физкультурника: на висках уже проглядывают седые волосы, появившиеся раньше времени. Она нисколько не испугалась – откуда-то знала, что он добрый, просто грустный. Его выдают глаза. Люба понимает, что он должен так вести себя со всеми – иначе не будет порядка. Она слышала, что он был на войне, – а там без порядка никак. Она подыграла ему, хихикнула, обнажив зубы со скобками, и, подняв руки, сказала:

– Хорошо-хорошо! Сдаюсь! Но нос мне, пожалуй, еще понадобится.

– Смотри. А то я сейчас схожу за отверткой, откручу его и положу в карман.

– Нет уж! – Люба взвизгнула и поспешно спряталась в толпе.

Роман Штыгин вошел в учительскую. У него в руках даже не было портфеля. Он был здесь единственным, кто носил джинсы и свитер. Физрук лениво посмотрел на доску с расписанием и услышал позади себя голоса:

– Вот, бежит остальной класс. Бьют тревогу!

– Значит, раковина уже переполнилась и вода льется на пол.

– Пишите! Все это случилось во вторник… Кулакова и…

Прозвенел звонок, но по ступеням школы продолжали подниматься люди. Кто-то бежал, волнуясь, что опаздывает, другие даже не пытались ускорить шаг.

Люба смотрела в окно на детей и взрослых, взбирающихся на крыльцо.

«Интересно, есть ли хоть один человек, который входил бы сюда по собственному желанию?» – подумала вдруг она.

Нужно было идти в класс.

Лучше сейчас тихонько сесть, чем опоздать и зайти в кабинет под всеобщее улюлюканье.

ТОЛИК-ЙОРИК

Гришаня долгие годы жил в шкафу. Иногда его звали Толик или Йорик. Судьба его чем-то напоминала судьбу старого школьного пианино, но в отличие от «Красного октября» он почти не издавал звуков, только порой нервно поскрипывал.

Тело Гришани – место боевой славы. По его конечностям прошли танки детского любопытства, авиация подростков бомбила его неиссякаемым запасом оригинальных бытовых предметов, которые побывали во всех его отверстиях, наконец флотилия старшеклассников превратила танцы с ним в ежедневный ритуал. Армия сама выбрала ему имя.

Гришаня (слава богу!) был сделан из пластмассы. Но не проходило и дня, чтобы кто-нибудь, увидев его, не воскликнул: «А он настоящий?»

Левая кисть была навсегда утеряна. Она хранилась у выпускника гимназии Сережи Зойтберга на даче, приделанная ржавым гвоздем к дверному косяку в его комнате. Иногда Сережа гремел костяшками и пугал ими своих гостей.

От грудины отходило несколько ребер, закрепленных металлической проволокой. Это случилось, когда кто-то положил Гришаню на парту и пытался спасти его от сердечного приступа непрямым массажем сердца. И неважно, что сердца у него никогда не было, важно, что, как и у старого пианино, у Толика-Йорика была страдальческая душа.

Альберту повезло меньше. Хотя он был гораздо моложе Гришани и снаружи сделан из резины, прожил он всего два месяца. Школа приобрела его для занятий ОБЖ, чтобы тренироваться в том самом массаже сердца. Альберт напоминал супермена, только без рук и ног. На специальном пульте мигали лампочки, обозначающие его самочувствие. У него даже был индикатор, показывающий перелом ребер. Но создатели Альберта явно не ожидали, что тайком от учителя его вытащат из-под стола, сядут ему на грудь и несколько раз подпрыгнут (потому как он «хорошо пружинит»). Альберт умер смертью храбрых – раздавленный пятой точкой какого-то упитанного школьника…

Правая большая бедренная кость Толика-Йорика имела две глубокие вмятины. Братья Мухины однажды ставили эксперимент: что прочнее – швабра или эта самая кость. К счастью для Гришани и швабры, поединок был вовремя остановлен прежней учительницей биологии.

Наконец, самым многострадальной и популярной его частью был череп, который легко снимался со штыря, крепящегося к позвоночнику. Пружинки, соединяющие нижнюю челюсть с верхней, были растянуты, отчего Гришаня всегда выглядел слегка удивленным. Передние резцы – перемазаны застывшим коричневым месивом: кто-то решил, что скелет голоден, и накормил его шоколадным батончиком. Хорошо, что это был всего лишь шоколад.

Именно неустанное внимание погубило Толика-Йорика. Любовь школьников была столь велика, что его на долгие годы спрятали в шкаф и забыли вместе с остальным хламом. Звездный час Гришани прошел, рейтинг его популярности стремительно упал. Скелет заменили электронными схемами и картинками. Там, в пыльном хранилище всего ненужного, разобранный по косточкам, разложенный по полкам, словно останки испанского католического дворянина в склепе, он пребывал до прихода нового учителя, как будто в ожидании второго пришествия. Это можно было бы считать отпуском Гришани, если бы он не был создан, как и старое пианино, затем, чтобы служить…

Кирилл нашел Метательницу Ядра на заднем дворе школы, куда она вышла покурить, и простоял там минут пятнадцать. Первый день начался с кучи обязанностей: нужно было все подготовить к урокам, найти хоть какие-нибудь учебные материалы и понять – о чем вообще рассказывать детям.

Он уже ходил в библиотеку. Дверь была открыта, а в помещении – сумрак. Озеров нащупал на стене включатель, и лампы, мигнув, осветили книжные полки и стол, усыпанный формулярами.

Одновременно с щелчком раздалось громкое «Апщхи!», такое, что стекла в окнах задрожали. За столом, закинув ноги на соседний стул, сидел уборщик, которого дети между собой называли Монгол. Старик закрыл ладонью глаза, а потом быстро-быстро потер нос, чтобы не чихнуть снова: «Человек включил свет слишком быстро! Старик чихает, когда видит горящую лампочку или солнце. У старика от яркого света свербит в носу! Очень щекотно!» Озеров с удивлением узнал, что Монгол работает еще и библиотекарем, кроме этого он убирает классы и чинит школьную мебель:

«Но найти меня можно здесь, в библиотеке. Старик любит читать детские книги. Они делают старика не таким глупым».

У него Кирилл получил все необходимые учебники, новенькие, еще пахнущие свежей краской. Полистав, он нашел их довольно запутанными, но общая картина стала ясна. Пока с него не потребовали учебную программу, он решил давать по параграфу за урок. Расписание было составлено таким образом, что ему придется вспоминать совершенно разные разделы биологии и быстро переключаться с одного класса на другой. К счастью, то, что он обнаружил, проглядывая учебники, показалось ему знакомым и даже несколько упрощенным. В голове сразу стали всплывать старые знания, дополняющие тему, и идеи, как подать материал интересно. Пока это была единственная и главная задача – постараться заинтересовать учеников. «Они сожрут тебя с потрохами», – вспомнил он слова сестры.

Теперь Озерову нужно было найти заведующую хозяйственной частью, потому что учебные пособия хранились неизвестно где. Он обегал всю школу, посветил физиономией во всех кабинетах, пока выяснил, что она вышла на улицу покурить.

– Получается, кабинета биологии нет как такового? – Озеров успел продрогнуть. Снаружи было сыро.

– Ну, у нас ведь языковая гимназия.

– Но у нас ведь не филологический факультет!

Метательница Ядра подбоченилась и грозно взглянула на Кирилла:

– Чиво вам от меня надо? Где я возьму щас другой кабинет? Иди к директору!

– Я только от нее. Она сказала, вы знаете, где лежат учебные пособия.

– Ничего я не знаю.

Озеров понял, почему завхоза называли Метательницей Ядра. Она все время сбрасывала с себя груз ответственности и зашвыривала его далеко-далеко.

– Где мне взять наглядный материал для уроков? – Кирилл не собирался отступать. Его сестра сказала бы, что он нудит. Но этот навык был ему сейчас необходим. Если потребуется, он возьмет эту крепость измором.

– Прошлая учительница и без них работала. На компьютере.

– Компьютер зависает. Он открывает каждое окно по десять минут.

Кирилл ожидал новой вспышки ярости, но она докурила сигарету, сказала: «Ща…», огляделась по сторонам и повела его за собой по лестнице черного хода.

Она открыла кабинет географии и пространно указала на огромный шкаф:

– Вот здесь…

Потом прошла по коридору и, распахнув дверь в кабинет ОБЖ, показала другой гигантский шкаф:

– И здесь. Берите, как говориц-ца, все что душе угодно.

Кирилл открыл покрашенные белой масляной краской дверцы. На него, заваленный сверху тетрадками, смотрел череп.

Гришаня увидел свет! Если бы у него были веки, он сомкнул бы их. Но у него вообще не было глаз. И все-таки Толик-Йорик умел любоваться миром.

Череп улыбался. Ничего удивительного – всякий череп улыбается, но то ли так падал свет, то ли экспонат был сделан таким образом, что улыбка его как бы говорила: «Ну вот ты и пришел, я так долго ждал тебя».

Озеров обрадовался: в школе, где он учился, никогда не было учебного скелета. Ему почему-то не хотелось показывать цифровые картинки, это он всегда успеет сделать.

Кириллу так и не удалось очистить Гришане зубы – шоколадка стала как камень.

Чтобы собрать Толика-Йорика по частям, потребовалась смекалка и инструменты. Далеко не все части нашлись в шкафу. Например, не хватало оси, чтобы крепить на нее позвоночник, и Кириллу пришлось использовать подручные предметы.

Он нашел в шкафу металлическую трубку и подставку для географических карт. С помощью плоскогубцев и отвертки закрепил конструкцию, хорошенько толкнул плечом – устойчивая (вдруг врежутся головой?).

Гришаня смотрел на нового учителя и благодарно улыбался. Он бы расплакался, но в его черепе отсутствовали слезные железы. Только отверстия от них остались в кости. Ему больше не придется лежать в темноте в шкафу. Несомненно – такая участь ожидает многие скелеты, но у него другое призвание. Да не обидятся на него все органические друзья, питающиеся кальцием!

Первый урок анатомии должен был проходить в восьмом классе. Увлекшись, Озеров не услышал звонка. Однако по двери, которую пытались выломать, и по дергающейся ручке он сообразил, что пора впускать учеников. Похоже, дети привыкли к тому, что биология проходит в разных кабинетах, и уже нашли класс, сверившись с расписанием.

Кирилл перекрестился и повернул ключ в замке. Когда он приоткрыл дверь, лица юных «дергалетелей» сконфузились и их пыл угас. Многие, как он отметил, не ожидали увидеть учителя в классе и думали, что он придет со стороны лестницы, а кое-кто был обескуражен тем, что новый учитель – не женщина и к тому же молод.

Река незнакомых лиц влилась в кабинет. Поводов для разговоров было много, некоторые только что разглядели Гришаню, и он вызвал у них живой интерес. Один подросток попытался потрогать скелет за челюсть, но что-то во взгляде Озерова заставило его передумать и встать у своего места. Одна худенькая девочка, входя в класс, воскликнула с облегчением:

– Значит, у нас больше не будет замен! Наконец-то начнется нормальная биология!

Ее возглас обрадовал Кирилла. И воодушевил. Значит, не все из них хотят сожрать его с потрохами. В классе стоял гвалт, но кто-то крикнул: «Ти-и-ихо», – и все замолчали. Озеров понял, что продлится это недолго, только пока любопытство сильно. Он чуял, что первые минуты решают все, и быстро поприветствовал собравшихся. Слишком официальное обращение не подходило. Он постарался не быть очень уж серьезным, но и фривольности не хотел допускать.

– Присаживайтесь! – его голос прозвучал хрипло.

– Присаживайтесь! – повторил кто-то со смешком. Им говорят «Садитесь!» – понял Озеров. Разница небольшая, но она сразу обнаруживала, что в школе он – человек новый.

– Считайте, что вы у меня в гостях. Гостей обычно приглашают присесть.

Дальше последовали вступительная речь и процедура знакомства. Все это Озеров представлял себе несколько слаженнее и эффектнее, чем вышло на деле.

Так как внимание к скелету с каждой минутой росло, Кирилл решил не тянуть и дал первое задание.

– И что, нам всего его нужно нарисовать?! – Худенькая девочка уже не выглядела такой довольной, как в начале урока.

– И выучить. Но это ваше первое задание на дом. А сейчас мы только разберем основные отделы.

– А я бы порисовал с натуры! – послышалось с задних рядов, кто-то явно не рассчитывал, что его услышит учитель.

– Дома развлекайся у зеркала как хочешь, – парировал Озеров. Послышались смешки.

Худенькая девочка все еще глядела на скелет, не веря в то, что его можно изобразить на бумаге. Кирилл повернулся в ее сторону:

– Ты можешь, конечно, нарисовать только нижнюю часть. Но попробуй потом понять доктора, если он скажет, что сломана ключица.

– Ключица?

– Где она, кстати?

Кислицина неуверенно поводила рукой в области плеча.

– Остальные.

Правильно указало человек пять.

– Может быть, кто-то покажет, где находится крестец?

Кирилл коснулся скелета и в самый последний миг успел поймать его. Кажется, самодельная конструкция не прошла всех испытаний.

Это очень всех развеселило. На кону стояло многое: он мог так и остаться стоять, придерживая скелет и продолжая вести урок, что выглядело бы довольно глупо, или положить его на пол, в чем не было никакого смысла. Перед доской находилась высокая кафедра. Недолго думая, Кирилл посадил на нее Гришаню, как на трон, прямо у всех на виду.

– По-моему, так ему гораздо удобнее!

Класс оценил шутку. Практически все наблюдали за скелетом, чего и добивался Озеров.

– Так кто покажет крестец?

– Я покажу!

– Покажи нам джинна, Аладдин! – снова крикнул кто-то с задних рядов.

Кареглазый парень в клетчатом платке на шее показал крикуну за спиной неприличный жест.

Он вышел, потоптался и ткнул пальцем в скелет в области грудины.

– Тут же крест, так?

Озеров вместо ответа изобразил траур на лице и закрыл глаза ладонью. Все засмеялись, парень тоже. Где-то в подсознании Кирилл отметил, что все включены. Это был редкий момент торжества.

– Он гораздо ниже. Ладно. Упрощаю задачу. Пушкина ранили в бедро?

– Вроде бы.

– Где это?

Больше половины показали правильно. Кислицина задумчиво указала на бедренную кость.

– Вот за этим мы здесь и собрались, нам поможет бедный Йорик. Сейчас мы изучим на нем все, что упомянули, и даже больше...

– Зачем мне это нужно? Я и так пойму, где болит.

Озеров сделал паузу и задумчиво потер подбородок.

– Хорошо, давайте так: вы называете профессии – кем вы хотели бы стать, а я говорю, как вам может пригодиться анатомия и физиология.

– Врач!

– Очень смешно.

– Хорошо. Художник. Ему-то зачем?

– Каждый профессиональный художник должен знать анатомию, чтобы рисовать человеческую фигуру. Ты обижаешь Леонардо. Слышал о нем?

– Леонардо да Винчи? Да, он крут.

– Власти Флоренции, между прочим, привозили ему трупы для изучения человеческих тел.

– Фу, гадость!

– Вы ведь любите такие истории.

– О да! – включился кто-то с задних рядов.

– Поэтому я не буду продолжать… – Озеров почувствовал, что его голос сам собой стал тверже. – Скажу только, что его разработки до сих пор используются в медицине. Кстати, в учебнике есть его рисунки, можете взглянуть. Все равно вам целый год таскать эти книжки!

Зашелестели страницы. Еще одна маленькая победа.

– Юрист! На кой анатомия юристу? – Девушка со второй парты хлопнула накрашенными ресницами, она явно собиралась переловить всех преступников, как только дожует жвачку.

– Криминалистика. Ты собираешься расследовать убийство, не понимая, куда попала пуля потерпевшему?

– Архитектор!

Озеров вспомнил старшего братца. Его напыщенную физиономию, махровый халат и пальцы, сложенные домиком.

– Смотря какой… Есть один, его зовут Калатрава.

– Как отрава?

– Он бы не обиделся, потому что его нанимают по всему миру.

– И что в нем особенного?

– Он строит здания по подобию живых организмов.

– Это как?

– Есть скелеты куда более устойчивые, чем наш. Например, скелет черепахи – на его основе можно построить аэропорт или железнодорожный вокзал.

– Но это же некрасиво.

– Тебе решать. Только посмотри сначала. Кто берет доклад по Калатраве?

– Я!

– Я тоже хотела. Можно два?

– Тебе в дневник или в журнал?

– Я имела в виду два доклада: я тоже возьму.

– Хорошо. Кто не забудет про Леонардо?

Поднялась пара рук. Озеров почувствовал, что связки в горле стали как наждачная бумага. Голова медленно заполнялась туманом усталости. Он не знал, что удерживать постоянное внимание так сложно.

– Менеджер! Менеджер в офисе. Зачем мне анатомия?

Озеров на миг задумался и внимательно посмотрел на худого юношу с горящими карими глазами, густой челкой темных волос и упрямым лицом – того, который вызвался показывать крестец. Он еще не запомнил его имя.

– Как тебя зовут?

– Андрей.

– Скажи свою фамилию, Эл, – эти голоса с задних рядов начинали утомлять. – Штыгин, Шты-гин.

Юноша невозмутимо повторил неприличный жест, держа руку за спиной. Озеров сделал вид, что не заметил этого. Впрочем, если бы он мог, то показал бы то же самое «голосу из зада».

– Почему такой пример?

– Один мой друг работает там, – придумал на ходу Аладдин.

– Там анатомия, может быть, и не нужна. Но почему там обязательно должен работать ты?

Класс снова зашумел. Озеров шагнул вперед, разводя руки:

– Послушайте! Этот предмет нужен, чтобы вы могли помочь своей маме или бабушке, брату или другу, когда у них что-нибудь заболит. Однажды вы и родителями станете.

– Ну, это вряд ли, – пробубнила Кислицина.

Когда прозвенел звонок, в классе остались ученики, которые хотели задать вопросы по теме. Озеров посчитал это хорошим знаком. В том числе подошел Андрей Штыгин. Он сказал, что любит рисовать, и даже загорелся желанием выучить весь скелет.

Некоторые, правда, задержались, чтобы сфотографироваться с Гришаней.

Скелет удовлетворенно оглядывал класс. Сидеть на возвышении было приятно. Если бы он мог, то помахал бы всем кистью, но она отсутствовала.

Всего за одну перемену популярность быстро вернулась к Толику-Йорику, а вместе с ней – и угроза его жизни.

Он получил новые прозвища и очень нравился детям, особенно маленьким. Но точно так же детям нравятся и животные, а животным, как правило, очень хочется выжить.

Многие ученики предположили, что это скелет бывшей учительницы. Озеров выразил надежду, что здесь не появится вскоре еще один скелет. Ему ответили, что одного им вполне достаточно.

Когда популярность скелета начала мешать работе, Озерову пришлось выпроводить всех из кабинета и закрыть дверь на ключ.

На перемене, оказавшейся короче, чем он себе представлял, Кирилл снова стал исследовать забитый до основания шкаф. Некоторые картонные коробки старого образца рассыпались прямо у него в руках. Он нашел массу того, что ни разу даже не вскрывалось и пролежало здесь не один десяток лет.

Следующие три урока прошли не так успешно. Пятый класс показался неуправляемой стаей мартышек, которые только, может, на жалюзи не раскачивались. И он должен был рассказывать им о покрытосеменных растениях! Разве что о бананах. Озеров дал себе слово тщательнее подготовиться к их уроку в следующий раз.

В шестом «Б» он должен был рассказывать про медуз. Ему удалось зацепить их внимание фактами о самых ядовитых тварях. Португальский кораблик, от одного прикосновения к которому погибает рыба, особенно поразил воображение мальчика по имени Емеля, с раскрасневшимся лицом и всклокоченными волосами. Кирилл совершил огромную ошибку, позволив ему дважды рассказать о гигантских медузах размером с акулу, которых он видел в морском заливе Города Дождей. Подробное описание их щупалец и увлекательная история про то, как дедушка Емели боролся с ними уже на берегу, довели класс до истерики.

Последний урок Кирилл провел на автопилоте, рассеянно пытаясь запомнить поток новых лиц, отмечая особенности, склонности, портреты и характеры новых учеников и к финалу даже позабыв, какой класс у него был.

Ему казалось, что день давно уже должен был закончиться, но впереди его ждала первая встреча с порученным классом и неприятный разбор полетов по поводу прошедшей драки и потопа, устроенного в туалете.

Озеров не любил никого обвинять и терпеть не мог школярства. Он понятия не имел, как говорить об этих событиях с детьми. Пока что он решил отдельно разобрать драку с участниками инцидента и вместе со всем классом – случай с потопом, потому что про него было известно мало.

Кирилл быстро заполнял в перерыве журнал, когда вдруг почувствовал, что за ним пристально наблюдают. Он поднял глаза и увидел красное мальчишеское лицо: ошалелый взгляд, светлая челка, волосы прилипли к мокрому лбу, нос плотно прижат к краю кафедры.

– Вы испугались, Кирилл Петрович? – спросил мальчик высоким голосом с плавающей интонацией.

– Не очень. Хорошее настроение, Емеля?

– Сегодня в столовке Ибрагимов хотел облить меня соком, но пачка лопнула у него в руках.

– День начался удачно, но не для Ибрагимова, – проговорил Озеров, продолжая торопливо писать.

– Я хотел вас спросить…

Кирилл постарался скрыть страдание на лице. Колбасов сегодня извел его вопросами про медуз, на которые чаще всего сам и отвечал. Он весь урок тянул руку, и не спрашивать его совсем было бы слишком жестоко, но стоило дать ему высказаться – и начиналось словоблудие.

Озеров отложил ручку и серьезно спросил:

– Что тебя интересует?

Емеля посмотрел вокруг. Видно, он еще не придумал темы для разговора. Звук «Ч» у него получался с легким присвистом, как «Чью».

– А чей это череп у вас на столе?

– Человеческий.

– Он настоящий?

– Хочешь проверить?

– Да. Я бы… э-э… изучил его.

– Держи. Только не уходи с ним далеко.

Кирилл посмотрел на часы и понял, что должен идти в свой класс. Он написал еще одну строчку в журнале и поднял глаза – кабинет был пуст: исчез Колбасов, исчезла и голова Гришани.

Озеров охнул.

Через секунду из коридора послышались дикие вопли. Приоткрыв дверь, Кирилл увидел, как мимо пробегают, весело визжа, девочки из начальных классов. Их банты трепетали.

Следом, хохоча голосом злодея и пыхтя, бежал Колбасов – перед собой он держал череп.

Челюсть Гришани болталась: он ритмично постукивал зубами.

ИЛЬЯ КРОТОВ

Новостей было слишком много, и оставаться наедине с одноклассниками мальчик не хотел. Ему был нужен совет друга. Вот Монгол, пусть и намного старше, но, как казалось мальчику, хорошо понимает его. Говорит как ровесник. Однажды Монгол даже назвал Илью мудрым, и теперь Кротов подобно старику давал советы тем, кого считал своим другом (в том числе и самому Монголу).

Большинство друзей Ильи – взрослые люди. Почему-то с ними он лучше находит общий язык.

Мальчик откусил кусок сочного яблока и приблизился к двери библиотеки. Если ему повезет, Монгол будет ждать его там. Они даже успевали иногда сыграть партию в шахматы на большой перемене.

Старик оказался на своем месте. Увидев, как он расставляет книги, стоя на складном табурете, Илья почувствовал некоторую неловкость – они еще ни разу не обсудили произошедшую драку. Если бы не Монгол, неизвестно, чем бы все закончилось.

К чувству вины примешивалась радость – сегодня мальчик узнал, что победил на городской олимпиаде по математике. Илье самому было странно, как два таких разных чувства могут в нем одновременно сочетаться, но ничего не мог поделать.

На скрип двери старик обернулся, и мальчику показалось, что Монгол здесь родился и что он сделан из старой пожелтевшей бумаги, картонных и кожаных переплетов и книжной пыли. Говорили, что так оно и было: Монгол в этой школе дольше всех, с тех пор, как ее построили. Илья даже слышал, будто он живет здесь.

– Вам помочь?

– Если мальчик достанет нижние книжки и подаст их мне, старик не будет скакать с табурета на пол и с пола на табурет, как неопытный юноша, не умеющий ездить на осле.

Илья не заставил просить себя дважды. Но когда он нагнулся за книгами, на него посыпался целый дождь из формуляров, которые Монгол держал в руке.

– Ох, какой старик растяпа! Мальчик не поможет мне посчитать, сколько формуляров упало на пол? Библиотекарь должен все знать!

– Пятьдесят четыре, – практически сразу ответил Илья.

– Очень быстро, – старик взял формуляры и пересчитал, послюнявив морщинистый бронзовый палец, – и точно. Как у него получилось?

– Они упали, разделившись на шесть небольших кучек. Четыре остались лежать на второй полке, восемь упали на первую, на стопке книг лежали еще две, чуть в стороне, и рядом рассыпались веером ровно десять. Другие я зрительно разделил на области и считал десятками. Я ошибся – кажется, кучек было больше.

«Зачем я все это рассказываю ему?» – думал Илья, обеспокоенный тем, что перемена идет, а они еще не объяснились.

Старик тем временем глухо рассмеялся.

– Что смешного?

– Мальчик очень хорошо считает, но не заметил, что старик нарочно рассыпал бумажки.

Илья нахмурился, но затем не выдержал и улыбнулся. Хорошо, что Монгол шутит. Мальчик уже было испугался – как бы ему не потерять очередного друга. Ему казалось, что старик разочаровался в нем, когда Илья не сумел остановиться в драке и ударил Афанасьева ногой.

Чувствуя, что ему нужно выговориться, мальчик начал первым:

– Спасибо, что выручили меня тогда…

– Выручил? – Монгол захохотал, показывая крепкие желтые зубы, среди которых был один серебряный. – Любой человек знает, что такое больно. Только один бьет и ничего не чувствует, а другой, даже когда видит драку, чувствует, как будто бьют его. Мальчика ругала мама или жалела?

– Я ничего ей не сказал. А если спросит, скажу, что синяки заработал, упав на физкультуре.

Монгол вытаращил глаза.

– Зачем? Так из-за мальчика может пострадать хороший учитель, который шевелит только одной рукой!

– Не пострадает. Мама не любит устраивать скандалы. Но однажды, когда я учился в другой школе, одна учительница кричала на нас матом и хватала детей за уши. Мне пришлось рассказать об этом, и ее уволили. А почему мама должна была меня ругать?

Монгол задумчиво почесал голову:

– Мама зря не задала мальчику трепку. Драка еще ладно, ты защищал свою шкуру и зеленое яблоко. Но старик видел в окно, как после глупый мальчик с Емелей пошел играть на дорогу и большой грузовик чуть не задавил их. Два раза за один день мальчика подстерегала смерть.

– Смерть? Думаю, вы преувеличиваете. От драки еще никто не умирал, да и от бензовоза я бы успел увернуться.

– Я видел много драк. С ножами и дубинами, с ногтями и зубами. Монгол знал одного сильного бойца, он мог скрутить пальцами тесак и толкнуть лошадь так, что та падала набок. Сильный, ловкий был человек. В игре его уронили легко, в шутку, он встал бы, но под затылком оказалась каменная ступенька. Хороший боец ослеп, а через час не дышал. Мускулов много, но на черепе их не накачать.

Илья слушал раскрыв рот. Старик достал шахматы, очень странные, он сам сделал их из камня, и принялся расставлять фигуры на деревянной доске.

– Говоришь, от бензовоза ты успел бы увернуться?

– Да… ну мне немного помогли…

– Мальчик не хочет говорить имя своего спасителя. Мальчик стесняется его.

Кротов покраснел.

– Это был Емеля Колбасов. Он просто немного ну-у-у… убрал меня в сторону…

– Мальчик поблагодарил его, как старика? Ведь Емеля сделал для него больше, чем старик.

– Я… Я еще не успел.

– Мальчику мешает гордыня. – Старик выдвинул вперед пешку. – Монгол знает, он много потерял из-за того, что слушал ее голос. Но Илья может победить ее. Вступится ли он за такого, как Емеля, если его кто-нибудь обидит?

– Я не знаю, – честно признался Кротов, – драки не самая сильная моя сторона. Честно говоря, я не умею бить людей.

– Бить людей не обязательно кулаками. Мальчику придется защищать себя умной головой. Он должен знать наперед, как ходит конь его врага.

С этими словами Монгол взял королеву Ильи. Тот сразу приуныл. Он даже не успел заметить, что ей угрожала опасность.

– Мальчик зашел с довольным лицом, а теперь грустит. Глупый старик обыгрывает его. Мальчик сдается?

– Мальчик думает, – буркнул Кротов.

– Илья должен знать, что он хорошо считает. Но на свете всегда есть кто-то, кто может делать это лучше него.

– Я победил в городской олимпиаде! – воскликнул парнишка, проглатывая слова.

Старик кивнул и расплылся в улыбке, отчего его глаза полностью скрылись под веками, а в уголках заплясали веселые морщинки.

– Это хорошо! – таинственно проговорил Монгол. – И что будет дальше?

Илье больше не хотелось обманывать. Он наконец понял, что его так волновало…

– Там был еще один мальчик. Я не видел его в лицо. Знаю только его номер. Он набрал ровно столько же баллов, сколько и я. Можно сказать, он тоже победил. Теперь мы должны встретиться на международной олимпиаде. Возможно, там я увижу его.

– Иногда у человека каждый день как олимпиада.

– Просто… – Кротов замялся, – я не думал, что кто-то еще может считать так же быстро, как и я.

Он посмотрел на яблоко. Оно успело окислиться, мякоть будто покрылась ржавым налетом.

– Пусть мальчик не обижается, но он еще мал, хотя и думает как взрослый. Какой талант мальчика важнее? Может быть, он способен на большее, чем просто быстро умножать цифры?

Илья не успел ответить – вдалеке зазвенел школьный звонок.

– Я забыл спросить! – воскликнул он, хватая рюкзак и неловко надевая его на плечи, так что полы пиджака смялись под лямками. – Сегодня нас соберут по поводу драки. Говорят, у нас новый классный. Вы уже с ним знакомы? Как вы думаете, он поймет, что я, хм-м-м… не начинал драки?

Монгол кивнул, ответив разом на оба вопроса.

– Как вы посоветуете мне вести себя с ним? Что нужно говорить? Мне… мне не хотелось бы закладывать этих… Я бы хотел, чтобы они просто оставили меня в покое.

– Выбирай сам, – сказал Монгол и неожиданно широко зевнул. – Старик должен вздремнуть. Скажу тебе только одно: будь с ним честным, и он станет твоим другом. Молодому учителю очень понадобится верный помощник. Помоги ему, и он поможет тебе избавиться от врагов.

Илья кивнул. Вытащил из кармана еще одно зеленое яблоко, оставил у Монгола на столе и побежал на урок.

ФАИНА

Подходил к концу пятый урок, когда ей стало по-настоящему плохо. Она уже давно смирилась с постоянным плохим самочувствием, с воспаленным от говорения горлом, с опухшими ногами и ноющим от резкого чувства голода животом.

Вопреки распространенному мнению о том, что работа, связанная с детьми, молодит человека, Фаина, хотя ей не было еще тридцати пяти, выглядела выцветшей и потускневшей. Тонкие волосы на голове висели безжизненно, лицо всегда было бледным, движения нервными и быстрыми. Одевалась она так, что порой ее можно было не заметить на фоне серой стены. Только глаза все еще лихорадочно горели.

К тому же Фаина Рудольфовна в последнее время много корила себя.

Она не умела отказывать, и на нее вешали слишком много работы с документами; она ничего не успевала, потому что всегда суетилась. Уроки ее получались скомканными: она торопилась дать много и сразу, но из-за этого ученики запоминали меньше.

«Однако, – думала она, – меня нельзя упрекнуть в равнодушии к каждому отдельно взятому ребенку». Фаина Рудольфовна всех знала по именам, от нее невозможно было что-то скрыть, она помнила, у кого какой долг и кто не выполнил задание…

В животе уныло заурчало.

«Я ела на прошлой перемене… – Голова была как в тумане, она старалась не замечать сосущей боли и продолжала вести урок. – Почему же я готова смести весь школьный буфет?»

– Итак, еще раз повторяю вопрос. – Учительница истории обвела глазами шумящий класс и привычным взглядом отметила, что ее слушают два-три человека. – Зачем римские воины, уходя из разрушенных городов, засыпали окрестные поля солью?

Каштанов весь извивался, его глаза навыкате и вечная ухмылка, его повороты, вставания, лягание, ржание и тычки, его безостановочная болтовня – все это медленно сводило Фаину с ума. Снова и снова, каждый урок – без облегчения, без изменений. Разговоры с родителями, пересаживание с одной парты на другую, замечания, постановка на учет… ничего не действовало.

Шепотов опять под партой играл на планшете. Зачем родители купили этому бездельнику планшет – для каких дел? Он поглядывал на нее время от времени, проверяя: видит или нет? Его лицо выражало страх и удовольствие одновременно, но это были не глаза мальчика, а мутный взгляд компьютерного наркомана. Снова и снова: отбирали устройства, вели беседу, звонили родителям. Ничего…

– Повторяю: зачем? – рявкнула Фаина, поморщившись.

– Что зачем? – Каштанов по-лошадиному осклабился.

– Римляне посыпали поля солью… – сказала Фаина, сознавая, что не должна была повторять, что повторила неполно, и сейчас будет хуже.

– Чтоб росли соленые огурцы? – Ергольцева закрутила на палец локон и посмотрела сквозь очки на подругу: оценит шутку или нет.

У Фаины кружилась голова, она оперлась на стол.

– Еще варианты.

– Мы не знаем.

– Подумайте.

– Говорите уже, Фаина Рудольфовна!

Учительница отрицательно покачала головой.

– Чтоб лизать землю! – Каштанов загоготал над собственной шуткой, одновременно кинув остатки ручки в Ергольцеву.

– Ну, ты и придурок. С тобой даже не сидит никто!

– Тихо!

– Вы слышали, как она меня назвала, Фаина Рудольфовна?!

– Ты останешься после урока убирать класс.

– А че я опять?

– Фаина Рудольфовна, можно ответить?!

Фаина с облегчением повернула голову на голос. Но это было не совсем то, что нужно. Руку подняла девочка, которая знала учебник лучше своей учительницы.

– Отвечай, Тамара.

– Может быть, на земле, в которой много соли, ничего не растет?

– Томка, не умничай! – осклабился Каштанов.

Девушка, худая, как спичка, больше похожая на мальчишку, повернулась к нему и сказала твердо и резко:

– Не умничать? Кто-то же должен унять словесный понос, который из тебя хлещет. Посмотри вокруг, малыш – от твоих шуток все хотят выйти погулять.

Класс одобрительно захлопал, кто-то даже присвистнул. Каштанов перестал кривляться и раскрыл рот. По уровню развития в девятом классе он вел себя как семиклассник. Тамара как ни в чем не бывало повернулась к учительнице.

– Прошу прощения. Мы говорили о соли. У меня просто бабушка на даче солью посыпает те места, где не хочет, чтобы сорняки росли.

Фаина Рудольфовна хотела сказать «правильно», но вместо этого почувствовала приступ тошноты. Она позеленела, бросила «прстите» и выбежала из класса.

– Рудольфовне приплохело.

– Заткнись, Каштанов. Ну ты и идиот! – Ергольцева брезгливо бросила в него огрызком его же ручки.

– Сама заткнись.

…Фаина подошла к раковине и начала осторожно смывать растекшуюся тушь. Она надеялась, что в классе не было слышно, как ее тошнило.

В туалете было душно, и она приоткрыла окно. Ей совсем не хотелось возвращаться в шумный класс – она вдруг подумала о том, как беззащитна.

Пожалела себя? Нет. Это что-то другое…

Как это «беззащитна»? Чужие дети вдруг показались ей опасными? После семи лет работы с ними? Нет, ерунда! Да, они опасны, но не для меня. А для кого же тогда?

Вдруг она начала догадываться, как будто пробираясь сквозь пелену, еще боясь признаться себе. Неужели? Сейчас?

Она потрогала пальцами живот и подошла к зеркалу, встала боком, потом другим, но ничего нового не заметила. Закрыла глаза и постаралась почувствовать, одна ли она здесь.

И ей показалось, что есть кто-то еще.

Фаина начала отсчитывать, и получилось, что дитя должно появиться на свет летом. Летом – когда она выспится, когда кожа ее хоть немного загорит, когда она перестанет жаловаться мужу на работу, когда бирюзовые стрекозы на юге начнут танцевать над кронами платанов свои брачные танцы, а на балконе будет сушиться белье. И повсюду будет пахнуть морем.

Ее щеки порозовели. Что, если так?

В любом случае впереди еще четыре месяца темноты, потом холодная, но короткая весна.

«Я выдержу их. Мы выдержим. Вместе».

Ей стало немного легче. Она поправила складки на юбке и пошла на урок.

ОЗЕРОВ

За день до выхода на работу Кирилл попросил своего дублера рассказать подробнее об участниках драки. Видимо, в понимании Фаины Рудольфовны характеристика учеников состояла исключительно в их успеваемости по истории и критерия «опасности или безопасности» общения с родителями. Он позвонил ей, чтобы договориться о встрече в школе, но она решила обсудить все по телефону. Их беседа получилась неимоверно долгой, и Фаина Рудольфовна, кажется, не замечала, что разговор шел за его счет.

– Кротов? Ну что я могу сказать о нем? По истории у него крепкая пятерка, он всегда готов. Меня вообще удивило, что он начал драку. Хотя, признаюсь, порой он ведет себя нервно и отвечает невпопад. Все может быть. Мать его я плохо помню. Кажется, она приходила ко мне однажды с каким-то вопросом по поводу учебников.

– Я ведь еще совсем не знаю их, вы не могли бы примерно описать его?

Для Фаины эта просьба оказалась мучением.

– Ну… э-э-э… мальчик с большими глазами. Ходит все время с яблоком…

Она бросила попытки и стала говорить про остальных.

– Урбанский Максим... Такой красивый мальчик! И очень бойкий. К нему у меня претензий по домашнему заданию нет, и по проверочной работе недавней тоже…

Кирилл нечаянно перестал слушать, а Фаина Рудольфовна минут десять рассказывала, какие задания она давала классу.

– Что вы знаете о родителях Урбанского?

– Что я знаю? Почти ничего. Их в школе никто ни разу не видел. Вот и все, что я знаю. В драке он вроде бы не участвовал, но Генриховна заставила его прийти и рассказать, как все было, в качестве свидетеля.

– Почему о драке нельзя было просто забыть? Подумаешь, мальчишки что-то не поделили.

– Забыть? – Фаина усмехнулась. – В гимназии, что напротив, за такое могут исключить! Это у нас здесь все лояльны. А потом приходят родители и требуют объяснений: при каких обстоятельствах у их ребенка на лице появились ссадины и синяки?

– Но прошло уже несколько дней, – недоумевал Озеров, – а родители так и не появились.

– Во-первых, Кирилл Петрович, бомба замедленного действия взрывается не сразу, так уж она задумана. Во-вторых, я понимаю, вы человек в образовании новый, но запомните, – она снизила голос до шепота, хотя в этом не было необходимости, поскольку говорила она с ним из дома, – они сдают нам своих детей, как в детский сад или как щенков во временный приют, если хотите. Большинство из них таким образом могут бесплатно от них отдохнуть с тем условием, конечно, чтобы мы обеспечивали их детям безопасность. Можно говорить красивыми словами о тех высоких знаниях, которые мы им здесь даем. Но реальность такова, что большинство детей так пресыщены интернетом, сериалами и играми, что полностью потеряли интерес к урокам. Они приходят отсидеть в своем безопасном загоне, куда их отправили родители, по возможности максимально развлечься в нем и вернуться домой.

Фаина перевела дух и продолжила:

– Часть родителей вообще не появится. Кто-то даже не заметит, что стряслось с ребенком. Но придут и мамонты, которые во всем обвинят учителей, растопчут их и своими бивнями попытаются докопаться до правды. Они даже для устрашения зайдут, как бы невзначай, – посидеть на уроке, послушать. А вдруг учитель говорит что-то не то и дает предмет не так, как они себе представляли? Вы слышали, Кирилл Петрович, что в школьных классах собираются установить постоянное видеонаблюдение, чтобы родители, где бы они ни находились, могли следить за ходом урока? Почему бы в таком случае не установить камеры на их рабочих местах, в их офисах: на столе, под столом и в туалете? Посмотрим, как им будет работаться при свидетелях!

– Уже поздно, Фаина Рудольфовна, давайте ближе к теме. – Озеров надеялся, что хотя бы половина из того, что она только что рассказала, – лишь сгущение красок.

Фаина на этот раз услышала его.

– Что еще сказать? Афанасьев – хитрый жук. Как его взяли в нашу гимназию и как он прошел минимальные вступительные экзамены, не знаю. Вы должны узнать об этом подробнее. Он все время обещает что-нибудь сделать и откладывает на следующий раз. У него одни долги. Я подозреваю, что он просто глуп. Если только глупость может сочетаться с хитростью. В самой драке он не участвовал. Но жаловался потом на Кротова, что тот ударил его в живот. Получается, он сам же и попал в список участников инцидента. Отца его я помню, приходит – такой квадратный, кивает и повторяет только: «Я вас услышал. Я вас услышал», – как попугай; а на деле ничего не меняется. Он редко видит сына и из чувства вины забирает его с уроков. Учителям пишет записки с выдуманными оправданиями.

В трубке где-то вдалеке забубнил низкий голос – Фаина заторопилась к мужу...

– По безнадежности с Афанасьевым может посоревноваться только Тугин. Этот вечно щурит глаза, когда его спросишь, вечно не готов, имеет мерзкую привычку ломать чужие вещи и однажды даже стащил у меня из шкафа учебник, когда посеял свой. Набраться же такой наглости! Прийти на урок, знать, что я пишу замечание в дневник за отсутствие учебника и тетради, и решить проблему, взяв у меня книгу без спроса.

«Я вас услышал», – чуть не сказал Озеров.

В полночь Кирилла разбудил звонок.

Полундра! Его класс (который он даже еще в глаза не видел) днем затопил туалет на четвертом этаже. Последние новости докладывала Фаина Рудольфовна, узнавшая о событиях только что, от кого-то из учителей. У Озерова ушло еще двадцать минут, чтобы успокоить своего дублера и убедить, что звонить уже никому не стоит и лучше решить этот вопрос с утра. Озеров сам предложил использовать камеры слежения в рекреациях, чтобы определить, кто именно заходил в туалет и действительно ли это был его класс. Фаина приняла идею с видеонаблюдением, которое прежде так сильно ругала, с большим энтузиазмом, но внезапно вспомнила, что сильно занята, и предложила обратиться к учителям информатики, чтобы найти нужную запись.

Наконец Озеров попытался уснуть. Но это удалось ему только под утро, так что проспал он не более трех часов. В таком состоянии он провел первые уроки, а теперь ему нужно было организовать два собрания по разбору происшествий.

Фаина Рудольфовна собрала мальчиков, подравшихся возле пианино, и свидетелей в отдельном классе. Озеров не мог еще сделать этого сам, потому что никого не знал в лицо, да и уроки в других классах не позволяли ему отлучаться. Учительница истории всем своим видом показывала, как она торопится и взволнована, и ясно дала понять, что больше никого собирать не намерена. Она оставила его наедине с учениками и ушла.

Уже позже, примерно через час, Фаина встретилась Кириллу в учительской в необыкновенно задумчивом настроении. Плавно двигаясь, она обходила мебель стороной, словно боясь ушибиться. Такая смена настроений не очень удивила Озерова, уже после ночного звонка он понял, что дублер ему попался своеобразный. Если не сказать странный.

…Войдя в класс, он не заметил ни угрюмого молчания, ни мук совести на лицах присутствующих.

В классе находились четыре мальчика. Двое, сидя рядышком, играли в один смартфон и громко комментировали происходящее на экране. Один из них, с лошадиным лицом, грязно выругался, когда Озеров только входил. Его голос звучал хрипло, как будто принадлежал не мальчику, а подростку постарше. Но когда он увидел учителя, глаза у него стали как у затравленного волка. Кирилл мысленно отметил и запомнил этот взгляд.

Сосед сквернослова сразу оторвался от экрана, улыбнулся, сверкнув белыми зубами, и бросил на учителя прямой уверенный взгляд темных проницательных глаз. «Бойкий красавчик», – вспомнил Озеров описание Фаины. Максим Урбанский. Свидетель драки.

– Здравствуйте, а вы кто? – произнес Урбанский ехидным тоном.

Третий мальчик сидел в стороне и глядел в окно. Он показался Озерову самым младшим из присутствующих. «Может, потому, что он больше всех похож на обычного ребенка, а не на мини-копию взрослого?» – подумал Кирилл.

Четвертый был застигнут врасплох. Он стоял возле учительского компьютера и копался в открытом принтере, стараясь достать из него замятую бумагу. По искривленному носу и сощуренным глазкам Кирилл узнал в нем Тугина. Он не мог объяснить почему, может, просто вспомнил Фаинину историю про чужие вещи.

– Что здесь происходит?! – грозно спросил Озеров.

– Тугин, тупица, я тебе говорил: не лезь к учительскому компьютеру! – вмешался Урбанский.

– Я хотел распечатать сме-ешную картинку! – тяжело ворочая языком, проговорил Тугин.

«Неправильная интонация и задержка речи. Значит, и мыслительные центры в мозгу могут давать сбой», – отметил про себя Озеров. Он что-то читал по этому поводу, когда учился в университете. Но если бы и не читал, то с первого взгляда понял бы, что парень несколько замедлен в развитии.

Когда Тугин вернулся на свое место, Кирилл сказал:

– Я хотел бы познакомиться с вами при других обстоятельствах, но новость о том, что вам пришло в голову оставить друг друга без зубов, дошла до меня раньше, чем я вышел на работу. Интересно узнать, что именно вы не поделили и кто начал эту драку.

– Здра-вствуй-те! – проговорил по слогам Урбанский, словно все, что говорил Кирилл, было жужжанием комара. – А вы кто такой?

Озеров почувствовал, как свирепеет.

– Ты со всеми здороваешься дважды, Урбанский? Для тебя я – новый классный руководитель. Меня зовут Кирилл Петрович. И мое первое руководство к действию: заткнись и слушай.

Парень открыл рот.

«Резковато вышло, – подумал Озеров, – но он сам нарвался». Само то, что Кирилл назвал мальчика по фамилии, заставило учеников взглянуть на него с любопытством. Когда незнакомый человек знает твое имя, а ты его – нет, это сбивает с толку. Зато на лице большеглазого мальчика, которого Кирилл предположительно определил как Илью Кротова, появилась сдержанная улыбка. Яблока у него в руках не было, но скорее всего это был он.

– Теперь к делу. Все, что с вами произошло, вы излагаете на бумаге с заголовком «Объяснительная записка» и надписью в правом верхнем углу: «Директору гимназии № 111». Меня не интересуют взаимные обвинения, только последовательное изложение событий.

– Я думал, мы просто помиримся и уйдем, как всегда бывало, – промямлил Антон Афанасьев, недовольно убирая челку с лошадиного лица.

Взгляд его с самого начала не понравился Кириллу. В нем сквозили недоверчивость и высокомерие.

Вместо ответа Озеров положил на парту стопку бумаги.

– А как же урок? – пискнул Тугин.

– Ничего, задержитесь. Это вряд ли вас расстроит.

– На весь лист писать, что ли?

– Нет, охвати еще и парту.

– А можно мне не писать? Я ведь не участвовал в драке… – Урбанский поднялся с места.

– Наблюдал драку?

– Наблюдал.

– За удовольствие нужно платить.

Тугин поднял руку.

– Что значит «последовательное изложение»?

– Это значит, что за чем следовало во времени, кретин, – прошипел Афанасьев.

Озеров отметил, что Кротов тем временем спокойно пишет.

Но первым (как ни странно) справился Тугин. Гордо подняв голову, он подошел к столу. Кирилл с трудом разобрал кривой почерк с множеством исправлений.

«Директору гимназии № 111

Броненосцевой Марие Львовне

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Я Борис Тугин Венедиктович, ученик 6 «А» класса.

Я мешал учить Англиский язык.

Потому что Илья Кротов Александрович засунул мой портфель в мусорное ведро.

После того как я Илье помешал учить Англиский, он набросился на меня с криками и он сначала ударил меня по лицу, а потом он ударил меня ногой по плечу. Еще он вцепился мне сильно в руку когтями и у меня даже остался след, вообще.

Я вынужден был защищаться, потому что не люблю, когда меня бьют. Особенно если вцепляются и ногой.

Потом я увидел, как Илья набросился на Антона Афанасьева Федоровича и ударил в живот.

Что уже совсем странно! Он на всех бросается, вообще.

Мне кажется, его нужно изолировать. Он, может быть, больной.

Дата: 23 октября 2013».

Озеров оглядел четырех учеников, сидящих в классе, мрачным взглядом и оторвался от записки:

– Тугин, я же сказал, никаких оценок, обвинений и предложений! Только изложение событий.

– Но его нужно изолировать, разве не правда? Посадить к макакам и бить током, – мальчик сощурился и глуповато улыбнулся.

– Замолкни! – не сдержался Илья и тут же с сожалением взглянул на учителя.

Кирилл раскрыл ладони в знак тишины.

– За работу: у вас скоро начнется урок.

– Кирилл Петрович, а я-то почему должен писать? – снова заголосил Урбанский.

– Ты там был?

– Да я ж просто смотрел.

– Среди них есть твои друзья?

– Со мной все дружат.

– Вот я и не пойму, почему ты спокойно смотрел, как дерутся твои друзья.

– Кирилл Петрович!

Озеров взглянул на часы.

– Пиши, как все было. Нужен свидетель.

В дверь заглянули девочки. Озеров их не знал. Одна была в очках и худая, похожая на Кролика из «Винни-Пуха». Раздался хохот.

– А можно нам тоже посидеть?

– Нет.

– Они пойдут к директору?

– Закройте, пожалуйста, дверь. Прямо сейчас.

«Директору гимназии № 111

Броненосовой М. Л.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

Я Урбанский Максим Юрьевич

(следующее слово замазано большим пятном белого корректора) видел, как происходит драка между учениками 6 «А» класса: Тугиным Борисом и Ильей Кротовым.

Сначала Илья Кротов без каких либо прямых объвинений набросился на Тугина Бориса.

После того как их разняли, Илья Кротов набросился на Антона Афанасьева.

Я считаю, что Илья Кротов находился в состояние эфекта и не осознавал свои действия.

Он набросился на двух учеников с огромной яростью и кулаками.

Он несколько раз ударил каждого из учеников.

Я стоял в стороне потому, что не люблю драк и не хотел получить. Все кто стоял вокруг, тоже не вмешивались, потому что было интересно кто победит.

Одни болели за Тугина, другие за Кротова. Я просто смотрел, я не болел. А потом прозвенел звонок».

– Можно, я уже пойду?

– Нет.

– Ну Кирилл Петрович, ну пожа-а-алуйста, – Максим Урбанский притворно закапризничал, потряхивая длинными, ровно распадающимися по центру головы темными волосами. Клетчатая яркая рубашка совсем не походила на школьную форму. Озерову было все равно, как одеваются дети, но этот факт он отметил.

Кирилл проигнорировал его просьбу, поежившись, и обратил внимание на Антона Афанасьева.

– Ты закончил?

– Практически, Кирилл Петрович, – сказал тот несколько официально, проглатывая согласные. Парень поднял глаза и недобро оглядел почти пустой класс, его рот скривился от досады, а щеки пылали огнем. Он, как и Илья, пришел в эту школу недавно, но успехи его оставляли желать лучшего.

«Если он только свидетель, к тому же потерпевший, почему так переживает?» – размышлял Озеров.

Афанасьев поднялся, прошел неторопливой деловой походкой к столу и положил бумагу. В записке к месту и не к месту стояли кавычки; как и в предыдущих объяснительных, в ней было множество ошибок:

«Директору гимназии № 111

«Броненосцевой М. Л».

от ученика Антона Афанасьева 6 «А» класс

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Я находился на перемене, в то время как ученик 6 «А» класса Кротов Илья Александрович стал наносить удары без вязких тому причин: «его сумку положили на урну», видите-ли.

Илью пытались остановить учителя, но, однако, после трех предупреждений от учителя «Фаины Рудольфовны» Илья увидел, что его «сумка» лежала на «сумке» другого ученика, и Илья решил, что это сделал я.

После чего, Илья стал наносить мне телесные повреждения и попал мне по животу. В последствии, Илья меня очень сильно(подчеркнуто другим цветом) толкнул в сторону толпы учеников, и я упал на пол. Я сильно ударился, у меня появился синяк.

После чего в состояние «шока» Илья замахнулся на меня ногой, но мне повезло, и он промазал: его оттащили мои одноклассники.

В какой-то степени я тоже виноват, но это не повод, чтобы наносить телесные повреждения «ногами».

Озеров прочитал записку и не сказал ни слова. Остался последний участник инцидента. Каракули, изображенные в его объяснительной, читать было крайне сложно. Буквы были крупными и волнообразными. У Кирилла ушло гораздо больше времени, чтобы разобрать смысл написанного:

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

«Я, Кротов Илья.

Я подтверждаю, что набросился на Бориса Тугина первый.

Еще на географии он (урок назад) меня сильно цеплял, но еще больше спровоцировал меня Антон, который мне портит настроение с начала сентября непрерывно.

У меня было очень плохое настроение: Антон спрятал мой рюкзак, Максим отобрал мое яблоко, хотя отдал минуты через две.

И вот Борис Тугин мне помешал (я спокойно повторял английский язык). Он с помощью пианино крышкой скинул мой учебник.

Я разозлился и набросился на него (на Бориса).

Началась драка.

Буквально через полминуты нас разняли учительница истории и два старшеклассника. Я подобрал сброшенные во время драки очки. Пошел в сторону класса и увидел, что мой портфель лежит в мусорке.

Я, разозлившись, потянулся к портфелю. Заметив это, Антон Афанасьев поставил мне подножку. Я замахнулся ногой и, кажется, зацепил его.

Дальше прозвенел звонок, и мы уже спокойно пошли в класс.

Если ребята оставят меня в покое, я забуду о том, что драка была».

– Что у тебя с почерком? – спросил Кирилл. – Это почти невозможно прочитать.

– Я пытаюсь писать лучше, но… – Илья покраснел.

Кирилл оглядел учеников. У троих из присутствующих – враждебные напряженные лица.

У Кротова еще виднелись ссадины. Когда-то отец сказал Кириллу, что готовый ударить готов убить. «Это не мелкая стычка, – почувствовал Озеров. – Не просто драка мальчишек».

Как только он закончил читать, прозвенел звонок. Они поднялись.

– Я вас еще не отпустил. Звоните родителям. Встречаемся после уроков.

– После уроков я не могу, у меня бассейн, – заявил Афанасьев.

– А мне надо срочно домой и в художку! – Максим Урбанский остался стоять, да еще и лямку от рюкзака накинул на плечо.

– Рисование и плавание отменяются.

За дверьми начиналась настоящая гроза, все громче жужжал рой ос, что-то падало на землю, дверную ручку дергали так, что казалось – обвалятся стены.

Озеров открыл дверь и еле-еле сдержал натиск старшеклассников, готовых сбить и растоптать младших.

Пока они входили подобно железнодорожному составу, груженому битым стеклом, Илья подошел к учителю и, перекрикивая шум, обратился к нему:

– Простите, Кирилл Петрович, я не смог сдержаться.

– Я не знаю, кто бы смог на твоем месте, – осторожно проговорил Озеров.

– Вообще-то мне врач запретил драться, у меня плохое зрение…

«Они напали на него втроем, – понял вдруг Кирилл. – А он даже не собирается жаловаться на них».

– Приходи ко мне в случае чего, – Кирилл задумчиво почесал переносицу. – Не ябедничать, а затем, чтобы я мог помочь вам избежать новой драки. Я здесь для этого, понимаешь?

Илья кивнул.

– Кирилл Петрович?

– Да?

– Откуда вы узнали, как все было на самом деле?

– Ты единственный, кто описал все близко к рассказу учительницы. Это раз. Два – ты сидел отдельно от остальных, значит, либо ты цеплял каждого из них, либо трое других сговорились против тебя одного, что в жизни бывает гораздо чаще. И три – ни у кого, кроме тебя, на лице нет ссадин и синяков. Странно, если учесть, что тебя обвиняют в нападении.

– Нас выгонят из школы?

– И не мечтай.

Мальчик потоптался на месте.

– Можно дать вам один совет?

Озеров удивленно вскинул бровь.

– Только быстро, – сказал он, с тревогой слушая, как шум голосов старшеклассников превращается в раскаты грома. – А лучше давай выйдем наружу, сейчас не мой урок.

В коридоре было не тише, хотя уже прозвенел звонок. Одни учителя уже впустили детей в класс, другие только открывали кабинет, кто-то из них еще даже не поднялся на свой этаж.

– Так что за совет?

– Дети очень легко обманывают взрослых, им это ничего не стоит. Взрослые думают, что знают, когда их обманывают, но им удается раскусить только пятнадцать-двадцать процентов вранья.

– И в чем совет? Перестать тебе верить?

– Я тоже могу вас обмануть, но мне это не нравится, и я постараюсь этого не делать.

– Ну что ж, спасибо. – Озеров торопился, но он как никогда нуждался в обратной связи, и ему стало интересно, чего от него хочет мальчик.

– Ребенок видит ложь ребенка. Вам нужен кто-то, кто распознает правду.

– И этот кто-то…

– Я. Но сразу вас предупреждаю, что не собираюсь закладывать кого-то. Мой совет такой: доверяйте детям, но проверяйте их, иначе они могут навредить вам и себе.

– Странно слышать это от ребенка.

Мальчик пожал плечами – мол, ничего странного.

– Многие учителя грозят нам родителями. Но большинство учеников не боится своих родителей. Некоторые даже командуют ими.

– Спасибо. Я это учту. Тем более мне сегодня как раз предстоит общение с вашими предками.

Элеонора Павловна взбежала на этаж, тяжело дыша.

– Уф, Кирилл Петрович, спасибо, что дождались меня с ключами. Опять поменяли кабинет. Ну объясните мне, почему я должна бегать, как сайгак по горным хребтам?

– Сайгак обитает в степи, – решил вставить Илья Кротов. Этот интересный факт он узнал от Монгола.

Элеонора Павловна посмотрела на мальчика, как на говорящую букашку, и прогремела:

– Марш на урок! Пока я не превратила тебя в сайгака.

На перемене Озеров позвонил родителям.

Мать Урбанского сказала, что ее сына дело особенно не касается и она сильно занята дома.

Отец Тугина потребовал письменного отчета – с самого начала разговора он только отдавал приказы.

Вечером он приехал с женой. Из всех вызванных родителей они были единственными, кто проявил интерес к происшедшему и явился в школу. Отец мальчика вошел в класс с таким кислым и недовольным лицом, что Озеров решил, будто у него случилась какая-то тайная трагедия. Однако позднее оказалось, что такое выражение свойственно обоим супругам, причем на лицах они его носят постоянно. Родители Тугина предъявляли претензии: почему конфликт между детьми не был замечен раньше, – и спрашивали, как будет наказан Илья, который ударил первым.

Кирилл хотел было рассказать, что он еще не работал в школе, когда все это случилось, но был вынужден отмалчиваться, так как ему не давали вставить слово.

Мать Афанасьева охала и ахала, сказала, что ей нужно задержаться на работе, но с ним она поговорит «как следует». Отец промычал в трубку, что он на совещании, и больше не перезвонил.

Мать Ильи Кротова предложила все обсудить по телефону: она уже обо всем поговорила с сыном, что его давно обижают, что он все сносит, а в этот раз не выдержал. Обычно он почти ничего ей не говорит о проблемах, потому что жалеет ее.

– Вы можете написать директору и выяснить, кто прав, кто виноват. Поговорить с родителями, – предложил Озеров.

Она помолчала в трубку, вздохнула и сказала:

– Это обязательно? Мальчишки ведь дерутся иногда…

«И мне так казалось…» – Кирилл понял вдруг: она смотрит на школу снаружи, и ей кажется, будто она знает, что творится внутри. До сегодняшнего дня он тоже жил снаружи. Теперь же – только приоткрыл завесу и вошел внутрь этого театра. И сразу почувствовал, что все не так просто, даже больше – стал частью представления.

«Это только начало. Все повторится», – с тревогой подумал он.

Уже по пути домой он вспомнил, что забыл познакомиться с классом, который ему поручили, и так и не разобрал случай с потопом.

Когда мать Кирилла поднялась в его комнату, чтобы спросить, как прошел рабочий день, Озеров спал мертвым сном.

АЛАДДИН

Пробуждение Андрея Штыгина было тягостным и мучительным. Только с третьего раза, когда мать вошла в комнату и накричала на него, он попытался поднять веки. Голова весила целую тонну. Когда Андрей закрывал глаза, ему казалось, что под черепом дерутся петухи и перья так и летят во все стороны. Тело словно прилипло к простыне – он с трудом оторвал руку от матраса и посмотрел на мать как на чужую.

Андрей вспомнил недобрым словом своего приятеля Васю Зайцева, который позвал его на какую-то выдуманную встречу, где, как он утверждал, будут его знакомые девушки. Вася перепутал адрес, и они долго топтались возле стальной двери, исписанной граффити, в каком-то заброшенном дворе.

Впрочем, сразу было понятно, что ничего хорошего из этого не выйдет. Вася с его вечной глупой улыбочкой и васильковыми глазами, как у пятилетней девочки, не мог знать никаких симпатичных девчонок. К этому не располагали ни его низкий рост, ни вид шестиклассника, который не помешал ему перейти в старшую школу, – в девятом он выглядел так же, как на фотографиях трехлетней давности.

Весь вчерашний день шел дождь, и Андрей таскал на спине тяжелую гитару, которую опять же взял по просьбе Зайцева. Одежда и волосы вымокли, но грипп был бы сейчас кстати, очень кстати. Вася вытащил из-за пазухи пластиковую бутылку с бурой жидкостью и сказал, что это редкий бурбон, что он достал его с большим трудом и они должны угостить девушек… Вчера, когда они в чьем-то душном подъезде попробовали эту гадость, контрольная по математике казалась миражом, выдумкой.

Теперь же, утром, предстоящий урок стал для Андрея вполне осязаемым, будто он уже сидел за партой. Тревожное чувство, что он не подготовлен, не понимает темы, изначально обречен на провал, чувство бесконечной беспомощности, осознания своей ограниченности жгло его и разрывало изнутри. Но еще мучительнее было то, что он понимал: обладая логическим мышлением, в любой ситуации легко устанавливая причинно-следственные связи, решить новый пример из алгебры, для многих кажущийся элементарным, не может.

Вчера он впервые в жизни узнал, что такое хмельная голова, и Зайцев, кажется, тоже. Они пили по глотку и по очереди крутились вокруг своей оси, и тогда мир словно замедлялся, проблемы забывались. Но это первое ощущение он будет помнить еще долго – вместе с эйфорией пришел страх. Чужой человек, не Андрей, пел вчера с другом похабные песни и хохотал до истерики в вагоне метро. Не он управлял своим телом. Хорошо, что дома, когда он вернулся, еще никого не было.

Аладдин с трудом перевернулся на спину – в ушах зашумело. Однако состояние здоровья не беспокоило его так, как предстоящая контрольная.

Он услышал, как на кухне гремит посудой тетя. Она уже вторую неделю гостит у них, в Городе Дождей, и делает все по хозяйству. Все не так, как привык Андрей: яичница вечно пережарена, чай слишком крепкий и остывший. Мама никогда не наливала чай, пока он не покончит с едой. Какой смысл выставлять его в самом начале завтрака?

От мыслей о тетиной стряпне юношу замутило. Нет, тетю он любит. Но она слишком хорошо его знает, слишком легко раскусывает его хитрости и гостит у них слишком долго…

Андрей сел в кровати и неожиданно почувствовал, как в сердце что-то остро кольнуло. Он охнул и повернулся – второй укол был таким сильным, что в глазах потемнело. На мгновение он даже испугался, но радость надежды оттого, что его могут оставить дома, была сильнее.

– Мама, ма-а-ам!

– Я сказала тебе, сейчас же вставать! – раздался разгневанный голос из коридора, и что-то посыпалось, судя по звуку – обувь.

– Сердце… Мне не встать.

Она вошла в комнату и склонилась над ним.

– Что с тобой?

– Колет… Колет… – простонал Андрей, тяжело дыша.

– Наверное, просто спал на животе. Сейчас пройдет. Подожди.

Он подождал. Спустя пятнадцать минут боль несколько утихла, но еще была достаточной, чтобы он мог изредка постанывать, и хотя он уже мог встать, постоянные мысли о том, что ему плохо, делали его все слабее.

Мать вернулась и зачем-то положила руку ему на лоб.

– Температуры нет. Я не могу тебя оставить.

– Причем здесь температура? Что-то у меня с сердцем. Его никогда так не кололо.

Ему вспомнилось старое кислое лицо учительницы алгебры, ее презрительные глаза.

– Это подростковое. Такое бывает, – голос матери дрогнул, звуча уже не так строго.

«Ее мучают сомнения. Уже почти…» – понял Аладдин.

– Ты же знаешь. Я бы не стал жаловаться просто так, – соврал он и привел последний решительный аргумент: – Папа бы мне поверил.

Мать хмыкнула, вскочила и вышла из комнаты. «Победа!» – решил юноша.

Победа имела горький привкус – перед глазами на мгновение появилось серьезное лицо отца. Но если его оставят – ложь того стоит. Мучение от проваленной контрольной, от унижения, которое ему предстояло, было слишком велико. Цена такого обмана – минимальная. Возможно, он не расстроит в очередной раз родителей, если вовсе не явится в школу и не получит плохую отметку.

Он уже представил, как выспится, а потом сможет целый день делать что захочет. «Мы должны быть там, где нам плохо, чтобы со временем сделать это место лучше». Эта философия сейчас никуда не годится. Как я могу сделать лучше училку математики с ее чистеньким кабинетом?

Сердце кольнуло едва-едва. Тупая боль затихала. Да, это оттого, что он спал на животе, и да, такое с ним уже бывало.

Когда Андрей закрыл глаза, он услышал обрывки разговора между мамой и тетей.

У матери голос был высоким и растерянным. Тетя говорила низким грубым голосом с южным акцентом, который Андрей так любил, но сейчас почему-то возненавидел.

– Не смеши меня. И шо сердце? Ему шо, девяносто девять лет?

– Лежит бледный. Вроде не притворяется.

– Знаю я, как они не притворяются! Сама вырастила троих оболтусов. Шо они только не выдумывали! И грифель жрали, и молоко с селедкой, и градусник на лампочке подогревали.

Парень с головой накрылся одеялом: «Ну спасибо, тетенька. Зря она тебя к нам позвала, торговала бы ты на своем рынке, но тебе все мало! А про градусник я запомню. Спасибо!»

– Ну пошли…

Заскрипели половицы. Тетя не стала трогать лоб, она сразу включила свет и легко стянула с него одеяло.

Андрей зажмурился.

– Что делаете-то?!

– Пошли к доктору сердце проверять.

Она смотрела на него в упор.

Ее вечно смеющиеся глаза на широком лице с обвисшими щеками пристально разглядывали «больного». Андрей обожал ее шутки, но не сейчас.

– Я… я не могу. Мне плохо… – Его голос прозвучал притворно, он сам это понял.

– Может быть, – нараспев произнесла тетя, – мне тоже плохо каждый божий день. А на рынок хожу.

Без одеяла, на свету, юноша будто плавился под ее буравящим взглядом.

– Тогда вызовем доктора домой.

Андрей сломался.

– Хорошо! Встаю! – Он нервно вскочил и быстро вышел из комнаты, добавив на ходу: – Но если я упаду по пути в школу, это будет на вашей совести.

Пришлось завтракать пережаренными яйцами и остывшим чаем. Ни с кем не попрощавшись, Андрей вышел из дома. Ему все еще не верилось, что он попадет туда: в персональный ад, где с вилами на сковородке его будет переворачивать математичка с кислым лицом. Вася Зайцев засмеется: «Это же просто! Чего ты не понимаешь?» А среди девчонок… Он не хотел выглядеть идиотом…

Дождь продолжал лить, кажется, со вчерашнего дня. Поспешно собираясь, парень снова забыл зонт.

«Все равно. Может, теперь наконец заболею по-настоящему».

Вид скучающих в ожидании автобуса людей на остановке привел его в ярость. Ноги его сделались чужими и понесли дальше. Да, ноги все делали верно, они знают свое дело лучше головы.

Андрей прошел мимо своей остановки. Он увидел автобус, идущий в обратном от школы направлении.

«Какой дурак захочет добровольно отправиться в ад?»

Он побежал через дорогу и опомнился, когда уже стоял у заднего стекла и глядел на мокрую дорогу, убегающую вдаль.

«Пап, извини. Я обещал не забивать на уроки. Но это особый случай. Даже ты не сможешь сейчас понять меня».

…Автобус ехал долго. Время тянулось медленно. Сейчас все только еще заходят в школу. Зайцев отпускает какую-нибудь плоскую шутку. Элеонора Павловна поправляет идеальную стрижку, позвякивает длинными серьгами и отвечает ему так, что все вокруг лопаются от смеха.

…Автобус ехал долго. Прочь из Города Дождей. Каменные высотки сменились беспорядочно торчащими березками, выросшими среди болота. Начался первый урок. Это значит, его класс уже пишет контрольную. Математичка раздает задания по вариантам. Каждая минута, проведенная вне школы, сейчас особенно сладостна. Ергольцева, наверное, снова пришла в такой короткой юбке, что никто из парней, разговаривая с ней, не смотрит в ее лицо. Фаина Рудольфовна носится по кабинету истории с испуганными глазами, забыв свои листочки дома. Маргарита Генриховна важной походкой идет по длинному коридору, отлавливая опоздавших.

…Автобус ехал долго. Андрей совсем не узнавал местности за окном. Первый урок заканчивается. На перемене малыши носятся друг за другом. Тот полный мальчик, что бегал вчера с черепом Гришани, опять, наверное, что-то учудил. Новый учитель... Сегодня его урок. Жаль пропускать. Андрей еще помнил предыдущую учительницу, которая что-то нудила себе под нос. То, что биология может быть интересной, удивило его. На днях он заглянул в учебник, задумался над тем, что у человека внутри, и решил, что, пожалуй, мог бы стать хирургом. Мать все равно постоянно промывает ему мозги по поводу того, что музыкантам не на что жить. Хирург. Кажется, звучит неплохо. Он мог бы спасти кому-нибудь жизнь. Совсем неплохо. И пальцы у него цепкие.

…Как же долго плетется этот автобус! Отец – где он сейчас? Сегодня он ведет урок у параллельного класса. Если повезет, то папа решит, что в школе они просто не пересеклись. Если захочет разыскать его, то будет звонить, – трубку поднимать не обязательно, а с мамой он вряд ли станет разговаривать…

Андрей вышел на кольце. Городок на окраине Города Дождей выглядел невзрачно. Лучше всего ему подходило название Городок Грязи и Луж, так как в многочисленных выбоинах в асфальте скапливалась мутная вода, которую с шумом выталкивали шины проезжающих автобусов.

Дождь кончился, но небо оставалось грязно-серым. На улице резко похолодало.

Автовокзал был пуст. В киоске с горячими слойками дремала продавщица. Андрей часто хотел есть: хотя тетя и говорила о нем «кожа да кости», юноша подтягивался лучше всех в классе, и аппетит у него был соответствующим. Но сейчас его мутило, и он купил слойки про запас, потому что ждать предстояло еще много часов. Возвращаться домой было слишком рискованно: там могла быть тетя.

За остановкой его неожиданно стошнило. Может быть, укачало, а может, хваленый бурбон – это всего лишь дешевая подделка. Зато сразу стало легче.

Юноша заметил высокий мост над железнодорожными путями. Он долго и с трудом поднимался наверх, надеясь, что там его обдаст ветерком. Добравшись, он оказался на уровне вершин деревьев. Однако в мокрой одежде под сильным ветром он мгновенно продрог и пожалел, что он «кожа да кости», – лишний жирок, как у Зайцева, ему бы сейчас не помешал.

Вокруг насколько хватало глаз было так тоскливо и пустынно, что Андрей решил, будто он один на свете. Он и дремлющая продавщица слоек. Длинные железнодорожные составы без движения застыли в депо, перекрещивающиеся рельсы упирались в горизонт.

Маневрируя в потоках ветра, в небе ниоткуда появилась птица. Небольшая ворона приземлилась неподалеку на перила, каркнула и, склонив голову, принялась рассматривать подростка.

– Пошла! – Андрей взмахнул на нее пакетом со слойками.

Птица мгновенно оттолкнулась ногами и перелетела на пару метров в сторону.

«Упрямая», – подумал он и, отломив кусок слойки, бросил ей.

Ворона быстро проглотила хлеб и снова каркнула.

«За смелость получи еще». Но ворону интересовало что-то другое: она внимательно изучила Андрея и улетела прочь.

Когда юноша спустился, весь дрожа, вереница работяг потянулась со стороны вокзала. Там были женщины и мужчины в рабочей форме с сумками через плечо и угрюмыми лицами – все они, как казалось Андрею, рассматривают его и знают, что он прогуливает школу.

Он так замерз и устал от безделья, что сел в обратный автобус. У него осталось не так уж много денег – только на билет.

Когда они въехали в Город Дождей, снова, оправдывая это название, начался ливень. Глядя в забрызганное грязью стекло, Андрей начал узнавать район, по которому ехал.

Какое-то время он колебался, а затем выскочил на остановке. И только оказавшись на улице, сообразил, что денег еще на один билет у него нет.

Парень так устал от езды в автобусе, так вымок и замерз, что уже не рад был тому, что пропустил алгебру. «Всего один час – нужно было отсидеть, и все». Его начала мучить совесть.

Он еще сердился на мать, поэтому не считал, что обманул ее, но отец был как будто ни при чем – а Андрей снова подвел его.

Как в полусне он преодолел известный маршрут и вошел в полутемный подъезд. Только поднявшись по лестнице и встав у деревянной двери, он осознал, что пришел к бабушке.

Андрей позвонил раз, другой. Никто не открыл.

С полчаса он посидел на ступеньках, слушая ругань соседей и звуки настраиваемой скрипки где-то на верхних этажах.

Бабушку он узнал по шагам. Она медленно шаркала по лестнице. О перила постукивала сумка с продуктами.

Со зрением у старушки было все в порядке – она сразу признала внука.

– Ты мой хороший! Дружочек! Что ж ты без зонта? Ждешь меня? А я, старая дура, впервые сегодня встала, решила – дойду до двери. Дошла! Думаю, дай-ка спущусь по лестнице. Спустилась! Ну а раз уже спустилась – айда до магазина! Пойдем-пойдем пить чай!

Она не задавала вопросов. Может быть, не хотела, а может, слишком рада была его видеть.

Трясущаяся рука попыталась открыть дверь. Не получилось.

– Ба, дай я помогу.

«Она опять ходит. Больше не лежит. Нужно рассказать папе. Моя бабушка – ангел, – думал он, чувствуя угрызения совести и собственную ничтожность. – Она приняла меня таким, как есть. Нет, лучше, чем я того заслуживаю».

Открывая дверь, он взглянул на ее пробор сверху. «Как ангельские крылья», – подумал он, рассматривая расчесанные седые волосы. Бабушка всю жизнь проработала в центральной библиотеке Города Дождей. Сколько книг теперь хранилось там, в ее голове?

Дверь скрипнула, и он вошел в темноту. В квартире было тепло.

«Тепло. Мне просто нужно было в тепло».

– Андрюша пришел ко мне! Вот радость!

Он обманул всех. Даже своего ангела.

Зрение у старушки было хорошим, но даже она не могла увидеть в сумраке, как густо юноша покраснел.

ФАИНА

Все костюмы казались ей совершенно не подходящими. Сердце чувствовало незнакомый прежде праздник: надеть черное или бежевое казалось кощунством.

Фаина Рудольфовна долго стояла у шкафа. Она с трудом дотянулась до дальней вешалки и потрогала пальцами летний сарафан. Внутри он был словно подорожник, согретый солнцем, а снаружи – шероховатый, как листья лопуха.

Летом. Главное случится только летом. Что с того, что ей хочется лета уже сейчас? Вторую неделю идет дождь. Над городом повисло пуховое закопченное одеяло. Под ним хочется только одного – спать.

Но у нее теперь большая радость: уже смирившись с тем, что остаток жизни они с мужем проведут вдвоем, гуляя с собакой, читая книги и попивая чай с зефиром по вечерам, она узнала, что на свет должен появиться новый человек.

«А я уж думала, что к старости сменю Маргариту Генриховну на ее месте мировой матушки».

Вместе с ощущением праздника пришла легкая томность и лень, которой Фаина не помнила с юных лет. Вся ее жизнь была выполнением домашних заданий, начиная со школьной скамьи и заканчивая последним местом работы. А теперь ее волновало только лето и долгие холодные месяцы, которые предстояло пережить.

Ее окликнул муж, и она отдернула руку от платья.

Большой, в теплом пальто, с тяжелым портфелем, он наклонился к ней, чтобы обнять, и она почувствовала его шершавую щеку на своей шее.

– Не побрился?

– Не успел что-то, – он небрежно махнул рукой, и над носом-картошкой блеснули игривые глаза.

– Пошел. Пока.

Он положил широкую ладонь ей на живот.

– И тебе пока.

«Я больше не могу терпеть детей», – призналась она ему как-то бессонной ночью, когда в очередной раз ученики облили чем-то сладким, вроде сока, ее учительский стол.

«Подожди, – шептал он, гладя ее выцветшие волосы своей большой сильной ладонью, – свои дети – это совсем по-другому».

В тот день, когда она узнала, что беременна, щелкнул какой-то включатель, и Фаина поняла, что муж был прав.

Она вернулась к зеркалу. Сарафан и что-нибудь яркое сверху. Ее бледное лицо покрыл румянец.

«Если до лета еще далеко – летом буду я».

– Так у нас, оказывается, новенький? – Фаина Рудольфовна встала со своего места и посмотрела в дальний угол.

Дети хором засмеялись.

– А что тут смешного?

– Он не новенький. Он тут с сентября, Фаина Рудольфовна, – странным голосом сказал Емеля Колбасов.

– Не выдумывайте!

– Мы не выдумываем. Вы, наверное, просто не замечали его, мы ведь сегодня первый раз в этом кабинете занимаемся.

– Как зовут?

– Кеша, – крикнул кто-то из класса.

– А почему сам не отвечаешь? – серьезно спросила Фаина новенького.

На нее смотрели необыкновенные зеленые глаза, чистые, как изумруд. Казалось, они видят всю ее душу.

– Он что, теперь всегда будет с нами ходить на уроки? – спросила курносая девочка с первой парты, давясь от смеха.

– Да, всегда. А почему вас это так удивляет и смешит? Разве у вас впервые меняется состав класса?

– Но он же птица! – угрюмо крикнул губастый мальчик со сросшимися бровями.

– Что? Какая птица?

Фаина Рудольфовна растерянно посмотрела перед собой. Да, в клетке, за новеньким, действительно находилась птица. Там жил волнистый попугайчик. Но новенький-то сидел перед клеткой на последней парте: зеленые проницательные глаза, каштановые взъерошенные волосы, белая выглаженная рубашка, даже слишком белая – слепящая белизной.

– Так кто из вас Кеша?

На этот раз дети озадаченно переглянулись. Колбасов стал нервно ковырять карандашом ластик. Курносая девочка открыла рот. Учительница заметила их реакцию и смутилась.

«Что я говорю не так? Ведь очевидно, что я спрашиваю про мальчика. А они, почему они упорствуют? Это было бы слишком глупой и продолжительной шуткой, даже для шестиклассников!»

Школьники начали перешептываться. В их взглядах появилось сомнение в ее вменяемости. Гул нарастал.

– Все в порядке. Меня просто тоже зовут Кеша, – спокойно сказал новенький, и она услышала его, несмотря на шум.

Фаина Рудольфовна бросила на него испытующий взгляд и медленно села.

– Ой, ребята, у меня сегодня голова идет кругом.

Она почувствовала, как лоб покрыла холодная роса. Кажется, в школе включили отопление…

Фаина услышала свой усталый голос, как будто чужой. Губы сами говорили, что нужно:

– Сегодня мы пишем эссе по обществознанию, тема на доске!

«Что я готов сделать для общества, в котором живу?»

– Объем – одна страница. Постарайтесь отвечать развернуто...

– А давайте лучше на следующем!

Фаина ничего не ответила, лишь хлопнула о стол стопкой тетрадей. Заскрипели ручки. То и дело кто-нибудь покашливал или сморкался. Через минуту учительница подняла голову и посмотрела на новичка. Он сидел приосанившись, как сфинкс, и держал руки перед собой на парте ладонями вниз. Мальчик глядел прямо на нее.

– Пиши, Кеша.

Кто-то издал смешок.

В дверь постучали. Это была Ергольцева из девятого:

– Фаина Рудольфовна, у вас наш журнал?

– Ах, да…

– Мне надо на физру отдать.

– Да-да. Бери, конечно.

– Угу.

Время текло мучительно долго за проверкой работ. Чем ближе к звонку, тем чаще ее отрывали от дела. Наконец на столе возникла новая стопа.

– Емеля, смотри в свою работу. Настя, не сутулься.

Фаина отодвинула в сторону проверенную стопку тетрадей и положила рядом новую.

– Все сдали работы?

В ответ на ее слова раздался нестройный шум голосов и зазвенел звонок.

Дети покидали класс, оставив открытой жалобно поскрипывающую дверь, а на полу валялись обрывки бумаги, стержни, огрызки карандашей, фантики, пачки из-под сока. Сегодня у Фаины не было сил останавливать их, читать нравоучения, чтобы они убрали за собой. Столько раз она говорила – и ничего не меняется.

Фаина Рудольфовна подняла глаза и вздрогнула – новенький так и сидел на месте в своей белоснежной рубашке.

– Ты сдал работу?

Он отрицательно покачал головой. Потом встал и, заложив руки в карманы, подошел к учительскому столу. Изумрудные глаза светились тихим светом.

«Мелкий пижон», – подумала она, глядя на искрящуюся ткань рубашки.

Фаина Рудольфовна не терпела, когда ее испытывают:

– Я не знаю, из какой ты школы, дружок, но у нас так не поступают. Ученик выполняет задание и сдает работу мне в руки в письменном виде.

– Мы ведь пишем затем, чтобы поразмыслить над своим будущим?

Учительница с нарастающим раздражением кивнула.

– Я в этом не нуждаюсь, – самоуверенно заключил парень, – мне известно, что я сделаю для народа, среди которого живу.

– Серьезно? Значит, всем остальным неизвестно, а тебе известно?!

– Не сердитесь. Вы успокоитесь, когда я скажу, что именно сделаю для людей.

Слова мальчика подействовали на Фаину обратным образом – она почувствовала, что начинает закипать.

Ей стало душно. Резким движением учительница открыла окно.

– И что же ты сделаешь… для общества?

Горячий воздух струился в открытую щель, мальчик в белой рубашке и предметы вокруг него переливались, искажаясь в прозрачных волнах.

«С ума можно сойти – топить так сильно! Мы же тут не железо плавим!»

– Я стану пророком и буду говорить людям, как поступит с ними Бог, – заявил малец.

Фаину передернуло: «Хорошо родители обработали! А может, удачная воскресная школа… Теперь нужно следить за языком». Она все же не сдержалась и сказала:

– Мощно. А откуда ты знаешь, что не будешь говорить отсебятину? С чего ты взял, что все это не твои выдумки?

– Оттуда же, откуда знаю, что буду пророком. Это не такая уж завидная участь. Идти туда, куда не хочешь, выполнять чужие задания…

Она выдвинула верхний ящик и протерла бумажной салфеткой мокрый лоб, затем открыла журнал и нашла фамилию нового ученика. Фаина постучала ручкой по столу и процедила сквозь зубы:

– Я сама предскажу кое-что тебе и твоим родителям: в следующий раз ты получишь еще одну двойку, если не выполнишь мое задание. Понял?

Она подняла глаза – перед ней струился только горячий воздух, покидавший опустевший душный кабинет.

Фаина повернула голову на скрип и увидела, как медленно закрывается дверь в класс. Ей показалось, что в щели мелькнуло что-то белое. Ей действительно это показалось?

РОМАН ШТЫГИН ​

Ергольцева в спортивных штанах и майке бежит по лестнице вниз. Как же удобно без этой нелепой школьной формы! В руке журнал, найденный у Фаины в кабинете. Она наслаждается тем священным мигом, когда она «как бы не на уроке, но по уважительной причине». Она еще минут пять стоит у спортзала и смотрит оценки по информатике.

«Построились!» – слышится суровый мужской баритон. Ергольцева выплевывает жвачку и вбегает в зал.

Обычно первый крик раздается из спортивной кладовой. Если ко второму все еще не построены, то бегать и отжиматься придется в два раза дольше; зная об этом, ученики образуют плотный ряд.

– Тихо-тихо, идет. Сделай серьезное лицо.

– Говорю тебе, он потерял руку в бою. Ему лимонкой оторвало.

– Что ты несешь! Он бился с афганцем в рукопашке. Мне Глеб из одиннадцатого рассказал.

– Замолкните! Он услышит. Это все ерунда, Роман Андреич на заводе работал с пилой.

– Капитан Крюк.

– Круто. Он как киборг.

– Спроси, спроси у него!

– Отвянь. Да не толкайся, задрал!

– Болотов, Кочергин, разговорчики! Ян, почему в джинсах? Куницин, встань в строй! – Учитель физкультуры медленно проходит мимо, щедро рассыпая приветствия.

– Меня Болотов выталкивает, Роман Андреич. Отвянь, тебе говорю, тупица!

Штыгин придерживает журнал здоровой рукой и внимательно проверяет присутствующих по списку. Краем глаза он следит за великолепной четверкой, которая обычно передвигается по школе, как снежный ком. Неизменная компания мушкетеров, которые вместо того, чтобы драться с гвардейцами, весь день мутузят друг друга, обмениваясь пинками, подзатыльниками и тычками, засовывая за шиворот бумажки, связывая шнурки от разных ботинок, разрисовывая чужие затылки и плюясь водой. Больше всех обычно достается Куницину, однажды у него даже пошла носом кровь из-за того, что на ледяной горке ему «кто-то сел на лицо».

Учитель физкультуры понимал, что они опять обсуждают его руку, поэтому не слишком останавливал их – пошепчутся и успокоятся.

– Ого!

– Что ты?

– Ну, у него и бицепс на другой, здоровой…

– Ну и что… у моего бати больше будет.

«Эти еще ничего, – думал Штыгин, – как щенята: тело выросло, а остальное…»

Он тревожно посмотрел в сторону раздевалок.

– Кто еще не вышел?

Он сверился со списком. Ну конечно, не хватает только демонов. Вот кого следует опасаться!

Их трое. Один не похож на другого. Только он вспомнил о них, как двое вышли из дверей – вальяжно, через пять минут после звонка, всячески привлекая к себе внимание. Один пил на ходу лимонад, другой жевал завернутую в пакет пиццу.

– Мы опоздали, можно войти? – говорит самый высокий из них, широкоплечий, наглым голосом. Кожа его всегда смугла, голову покрывают короткие черные кудри. В правом глазу, когда он смотрит, появляется холодный надменный блеск. В его походке и движениях сквозит такая самоуверенность и дерзость, что не верится, как он может ходить невредимым по свету, как никто еще не обломал эту терновую цепляющуюся ветвь, как не втоптали в землю эту ядовитую рептилию. Злой невидимый огонь играет на его лице, кривит в усмешке губы, и сверкающий глаз словно говорит: вы ничего не можете мне сделать. Вы бессильны.

За его плечом появляется второй – с бесстыжим упитанным лицом. Как и первый, он всегда выглядит отдохнувшим, румяным, потому что не имеет в жизни никаких утомительных занятий. Глаза его пусты от вечной праздности, в голове как будто совсем нет мыслей. Он жует пиццу с колбасой и прячется за широкой спиной первого демона. Его губы перепачканы, он вытирает их рукавом и глядит сальным взглядом на Ергольцеву в шортах. Потом смотрит наверх, на свою челку, выкрашенную в желтый цвет и стоящую дыбом. Проводит толстыми пальцами по выбритому машинкой узору над правым ухом. Нетерпеливым пинком он подталкивает первого демона вперед и размеренным шагом движется к строю.

Как только они становятся в линию, первый обнимает девушку с голубыми глазами и прямыми русыми волосами, так ровно лежащими вокруг ее лица, словно она расчесывала их часами. Поглядывая сверкающим глазом на учителя, он склоняется и целует ее в ухо. Но отвратительнее всего Штыгину то, что она не отстраняется, а, поджимая руки, томно улыбается. Взгляд ее вдруг делается таким же пустым, как у второго демона.

Все это произошло в одно мгновение, а Роман Андреевич вспомнил, что она еще недавно была отличницей и успевала не только в спорте, но и по другим предметам. Он с омерзением ощутил, какого рода лень охватила ее и почему теперь она не хочет сдавать нормативы, которые раньше сдавала с легкостью.

И как будто вводя ее в сладкий смертельный сон, рядом всегда кружит смуглый демон – второй из шайки. Он знает, что всякий его поступок останется безнаказанным, так как родители всегда заняты другими важными делами. Слово «отец» ассоциируется у него с черной блестящей машиной.

А если кто-то все же попытается его наказать? Тогда сюда ворвется породившая его демоница и, хлопая грозно крыльями и скрежеща когтями, изничтожит каждого, кто обвинит ее отпрыска. Если же это не удастся, она внесет залог, но ей не придется отдавать ни позвякивающих золотых браслетов, ни драгоценных серег, ни бриллиантовых амулетов. Она всего лишь пригрозит демонами куда более грозными, чем она, восседающими в судах, говорящими с трибун и принимающими такие законы, которые защищают демонов от остальных людей.

Штыгин же боялся в этой жизни одной только смерти. На демонов он насмотрелся и будет бороться с ними до конца своих дней.

– Харибдов, ты ничего не перепутал?

– Ничего! – послышался нагловатый голос.

В зале воцарилась тишина. Роман Андреевич грозно взглянул в дерзкие мерцающие глаза.

– Встань в мужской ряд, – его голос разрезал воздух, как острый армейский нож. В нем чувствовалась опасность и едва уловимым эхом слышался звон пролетевшего клинка.

Даже второй демон перестал на мгновение жевать.

Харибдов поднял свое правильное загорелое лицо, а потом с любопытством оглядел учителя физкультуры. В полной тишине он перешел в мужской ряд, оттолкнув кого-то плечом. Его белые зубы блеснули на мгновение, а глаза сказали: ты пожалеешь, но не сейчас.

– Кайотов, почему с едой?

– Ща я доем уже.

– Вышел.

Но второй демон затолкал тесто в рот и, тупо ухмыляясь, посмотрел на товарищей.

Роман Андреевич слишком поздно заметил, что все вокруг уже были заражены. Как будто эти двое внесли сюда чумной микроб или вирус бешенства. Настроение всего класса мгновенно переменилось. В позах и словах, во взглядах появилось что-то дерзкое, нагловатое, напыщенное. Черный спрут гордыни и высокомерия расползался по залу и запускал свои щупальца в слабые сердца учеников. И многие так легко поддавались ему!

Штыгин знал, что это тяжелый класс, один из самых неуправляемых в школе. За один час они без преувеличения могли отобрать у учителя несколько месяцев жизни. Они могли довести до отчаяния, взять у человека все его душевные и физические силы, не заметить этого и уйти с убеждением, что они никому ничего не должны, но все должны даром отдавать им свое время.

Учитель физкультуры свистнул.

– Где третий?

Харибдов усмехнулся. Кайотов отвел глаза.

– Я спрашиваю: где Артем Осокин?

Харибдов, Кайотов, Осокин – демоны всегда появляются вместе.

Роман Андреевич резко развернулся и направился к раздевалке. Тревога мучила его, потому что третий демон однажды выпрыгнул в окно, чтобы сбежать с уроков. Третий демон связывал ниткой лапки голубям и стрелял в кошек из воздушного ружья. В прошлом году он поджег локоны одноклассницы и в туалетах специально мочился в ведро уборщицы. О третьем демоне говорили на каждом углу школы и через слово упоминали в учительской. Сколько пожилых женщин он довел до ярости и бессилия, сколько молодых краснели и смущались из-за него, сколько взрослых людей в исступлении глядели на его беззакония, сколько тайно плакали из-за него по вечерам и мучились бессонницей.

Штыгин вошел в небольшой коридор и почувствовал тошнотворный запах алкогольного энергетического напитка.

«Мерзавцы…» Он толкнул дверь.

– Нет-нет, не входите, я переодеваюсь!

Роман Андреевич успел увидеть его худое лицо с вылупленными глазами, и ему показалось, что это лицо беса, так как один глаз у Осокина косил, а тонкие губы всегда слабо улыбались. Учитель встал к двери спиной и не вошел, но успел также заметить и то, что тот был одет и что он быстро спрятал банку с напитком.

«Врет, гаденыш!»

Роману Андреевичу вдруг стало больно за всех тех, кто не мог нормально работать, за всех, кто не мог учиться и развиваться из-за одного избалованного, слетевшего с катушек подростка. Почему столько разумных людей должны были, опустив руки, ждать, когда насытится этот нетопырь, наиграется, развлечется.

Он вспомнил малый педсовет и отца Артема Осокина, огромного толстого мужчину, орущего на учителей и завучей и требующего доказательств преступлений своего сына.

– Теперь будут тебе доказательства! – Штыгин легко толкнул дверь и достал телефон со встроенным фотоаппаратом.

Но хитрый демон опередил его. Он уже надежно спрятался за дверцей в туалете и крепко вцепился в алюминиевую банку.

– Осокин, не устраивай цирк. Я знаю, что вы с дружками пили перед занятиями. Не выйдешь в зал, я запечатлею твои приключения!

Демон затрепетал, и глаза его забегали. Учитель физкультуры – единственный, кто не давал ему расслабиться на занятиях, единственный, кто держит слово и доводит дело до конца. Демон закашлялся, а потом странный неудержимый смех разобрал его.

Не стоит загонять малую крысу в угол, не стоит отмахиваться рукой от змеи.

В полутьме губы подростка дрогнули кривой улыбкой, и жестокий план созрел в голове. Для надежности он расстегнул штаны, и они спустились до колен.

– Артем, ты слышал меня? Выходи.

Демон прижался к двери и что было мочи заорал визгливым тенором:

– Помогите! Ко мне пристают!

Штыгин, бледный, отшатнулся от дверей раздевалки.

– Перестань…

– На помощь! Раздевают! Домогаются!

Роман Андреевич свирепо толкнул дверь, ведущую в зал, и вышел вон. Он остановился и замер. На мгновение его правая рука повисла так же безжизненно, как и левая.

Девятый «Б» хохотал: кто-то согнувшись пополам, кто-то присев на лавку.

Смуглый демон торжествовал, его глаз засиял еще ярче. Он взял выше локтя девушку с прямыми русыми волосами и привлек к себе. Она, как ватная, легко подчинилась ему.

Штыгин видел ее побледневшее лицо, полные страха голубые глаза.

Она была единственной, кто не смеялся, кто представил вдруг весь ужас последствий случившегося – об этой истории сегодня же станет известно всем.

ДЕМОНЫ

На следующий день они вошли в туалет на третьем этаже. Кайотов плюнул и попал на водопроводный кран. На стене на кафеле маркером было написано: «Типичный комиксолюб».

– Слышь, Осока, ты типичный комиксолюб.

– Да ты задрал говорить это каждый раз! – послышался из-за перегородки высокий голос. Осокин говорил быстро, с какой-то небрежностью, проглатывая часть звуков.

Из кабинок послышалось дружное журчание. В одной кабинке звон был самым громким.

– Артем, ты опять в ведро мочишься, что ли? – спросил Харибдов.

– Я снайпер.

– Пацаны! Слышьте! – подал голос Кайотов, как будто не перестававший что-то жевать. – Меня батя брал недавно на охоту. Он мне даст, по ходу, скоро пистолет-воздушку пострелять. Там пули стальные.

В ответ послышался приглушенный смех. Скрипнула дверь.

– Отвали! Не тряси меня! – завизжал Осокин.

– Давай-давай, снайпер. Покажи ведро. Кай, смотри, тут хватит, чтобы пол помыть.

Трое забились в одну кабинку и склонились над ведром.

– А если уборщица и впрямь этим помоет?

– Тогда вам придется по этому ходить, – послышался детский голосок.

Они выглянули из кабинки и увидели у подоконника, на фоне окна, мальчишку в белой рубашке.

– Мелкий, тебя кто спрашивал?

Мальчик повернулся и улыбнулся так странно, что Харибдов даже решил не давать ему пока подзатыльник. Глаза мальчика были зеленые и лучистые, как морская вода.

– Спросите меня, что вас ждет в ближайшем будущем.

– Он дурачок, что ли? – спросил Харибдов, и парни заржали, как жеребцы. – Парень, ты что ли новенький? Я тебя раньше не видел…

В проем протиснулся Осокин. Он был ниже своих приятелей и самый щуплый из них. Поправив пальцами футболку с надписью «New York» (в футболках по гимназии ходить было нельзя), он поглядел на мальчика. Из-за косящего глаза и нервной слабой улыбки худое лицо Осокина казалось одновременно беспомощным, виноватым и безумным. И оставалось загадкой, как одно лицо могло выражать все это сразу.

– Подожди-подожди. – Артем похлопал говорящего Харибдова по твердому животу, губы его растянулись в улыбке и тут же сжались, лицо стало притворно серьезным, он проговорил, намеренно делая голос гнусавым и растягивая гласные: – Скажи-ка мальчик, что меня ждет в будущем?

Но мальчик совсем не понял сарказма. Он только перестал улыбаться и проговорил медленно, хмурясь по-взрослому:

– Я вижу огненный след на твоей щеке. Вижу, как ты отжимаешься от пола и стоишь в строю.

– Физкультурник мстит, что ли?

– Нет, он – тут. Ты – там. Он – в спортивной форме и хочет ее носить. Ты в военной – и не хочешь. Жалко твои пальцы. Пальцы, которые могли бы дарить музыку. А еще жалко птицу.

– Какую птицу, парень? Ты дурошлеп? – Артем сплюнул на пол.

– Ха! Осока. Тебя загребут, короче. Малой, а мне предскажи! – просит Кайотов.

– Уйдешь отсюда первым. Вижу, как тебя бьют по лицу, часто бьют, уж прости.

– Это я тебя сейчас по лицу!

– Не злись, тебя это спасет. Тебя бьют – ты бьешь. Снова тебя. Выбивают дурь, выбивают глупость. Нелегкий путь.

– А мне! А со мной что? – Лицо Харибдова делается ребяческим, он вовлекается в игру.

– Ты здесь. Они там. Но не радуйся: ты здесь только потому, что их увели, а тебя оставили. Тебе скучно будет одному. Тебе стыдно будет.

Под сокрушительный гогот он прошел мимо них и вышел из туалета.

Спустя десять минут девятиклассники уже играли самодельным мячиком в футбол, отобрав его у кого-то из младших. Они забыли про странного мальчика и про то, что он им говорил.

ЗЕМЛЕРОЙКА

– Хе-хе! Здрасьте!

Люба резко вылезла из-за края кафедры прямо перед учительским столом и осклабилась.

Их новый классный руководитель внушал ей доверие. Впрочем, как и большинство взрослых. Остальные должны были его заслужить.

Это был их первый классный час с начала года. Никто из учеников, кроме тех, что недавно подрались, еще не был знаком с ним. Люба была первой. Она уже выскакивала из-за угла, задавала ему нелепые вопросы и корчила рожи, а он все время отшучивался. Но теперь его лицо было слишком серьезным, и Кирилл Петрович тихо сказал:

– Садись. Начинаем.

Про нового классного говорили разное: одни были уверены, что теперь будет много выездов, другие считали, что молодого учителя легко будет уговорить отпустить их пораньше с уроков, третьи утверждали, что им не нужен классный, и так хорошо. К последним принадлежали Урбанский и Афанасьев. Первый поспорил с мальчишками, что он на ближайшем уроке биологии выведет его из себя, а второй с пеной у рта доказывал, что их новый учитель предатель, такой же, как и остальные училки.

– Ты просто злишься на то, что тебя поймали за хвост! – выпалила девочка, забыв, что она прячется за шкафом и подслушивает. – Нечего было подговаривать всех против новенького!

– Заткнись, тварь! – Афанасьев плюнул в нее, но она увернулась и убежала.

Люба знала, что Афанасьев ненавидит Илью за то, что тот и в предыдущей школе учился лучше его. Это всегда читалось в его глазах, когда Кротов проходил мимо.

Все остальные молчали, ведь с мальчиками дружили Кулакова и Карманова – самая умная и самая красивая. Никто не хочет ссориться с самыми-самыми, иначе все могут отвернуться от тебя.

Но Землеройку этим вряд ли можно было напугать. От нее отворачивались слишком часто. Она решила, что если потребуется, то скажет новому классному все как есть…

Кирилл Петрович дождался тишины, представился и кратко рассказал о себе. Кратко, поняла Люба, потому что иначе его могли перестать слушать.

Он назвал университет, в котором учился. Люба ничего не знала об университетах, только слышала про Большой Университет Города Дождей, куда было очень сложно попасть и куда учителя не советовали ей идти по окончании школы.

Он рассказал зачем-то, что изучал устройство мозга, и девочке показалось, что он знает, о чем она думает.

Неожиданно тон его речи поменялся и он признался:

– Мне жаль, что наше знакомство начинается с обсуждения проблем. Когда мне сказали, что я буду вашим классным, я знал, что дети могут устроить всякое, но не думал, что так скоро. В субботу кто-то заткнул раковину тряпкой во время урока рисования и убежал.

Класс зашумел. Послышались разные версии происходивших событий, оправдания, угрозы: «…Нам не понравилась, как она с нами говорила…», «…Какое она имеет право…», «Мое человеческое достоинство унизили…», «…Я имею право говорить, что хочу…»

– Я еще не договорил.

Раздался смех, потом глухой плоский шлепок, как будто кого-то хлопнули учебником по спине. «Тихо! Да слушай ты».

– Вода полилась на пол, затопила туалет и просочилась в рекреацию.

Сквозь гул Люба различала: «…Мы успели вычерпать ее…», «…Убирали тряпками целый урок…», «…Да тихо вы!»

– Да. Но урок был сорван. Если бы потопа не обнаружили, то вода размыла бы потолок этажом ниже. Могла обвалиться штукатурка. Этажом ниже – туалеты младших классов. Какой-нибудь первоклассник мог пострадать.

«…Ну, это вряд ли…», «…Я говорил тебе…», «…Да оставь в покое мою руку!»

– Человек, который это сделал, должен признаться. Он может встать сейчас или задержаться и подойти ко мне после классного часа.

Люба была уверена почти на сто процентов, что этот классический номер не пройдет и никто не поднимется. Она даже удивилась, что Кирилл Петрович вынужден был использовать его. Однако учитель неожиданно добавил:

– Мы проверили видеозапись, и виновники уже известны… Но может быть, вы хотели бы и сами рассказать, почему это произошло?

Люба вспомнила, как заглядывала в учительскую, когда там просматривали запись. Да, учителя знают, что это их класс, но кто именно заткнул раковину тряпкой и зачем, им неизвестно. Кирилл Петрович схитрил, чтобы узнать виновных. Неужели кто-нибудь поверит?

Вопреки ее ожиданиям класс притих – видимо, последний аргумент был достаточно убедительным. Со своего места робко поднялась худенькая девочка с аккуратным каре, милым личиком и большими растерянными глазами.

Кажется, учитель не ожидал, что поднимется она.

Люба не заметила, как с ее губ сорвалось само собой:

– Лика?

Самая-самая красавица – Лика Карманова – еще никогда не делала ничего против общих правил. Землеройка принюхалась и почувствовала участие самой-самой умной подружки Лики – Яны Кулаковой.

– Я сама не знаю, как это получилось… – Карманова готова была расплакаться.

В классе зашептались, потом Максим Урбанский, тряхнув своими расчесанными волосами и ехидно улыбнувшись, сказал:

– Вставай, Кулакова!

– Отвали, Урбанский. Без тебя… Я тоже, Кирилл Петрович, была там.

Девочка распрямилась. Когда она говорила, голос ее делался притворно детским и невинным. Словно лился на уши переслащенной патокой. Кулакова смотрела свысока, несмотря на свой небольшой рост. В очках и черной жилетке, она была похожа на ученого Кролика из «Винни-Пуха». Люба съежилась, зная, как ловко она может обмануть любого взрослого, не говоря уже о детях. Даже Землеройка не приближалась к Кулаковой, потому что не могла обхитрить ее. Участие Яны многое объясняло.

– Тоже?

– Не могу сказать, что я засунула тряпку. Но я была вместе с Ликой.

Подруга бросила на нее презрительный взгляд. Озеров вздохнул.

– Чем же вам не угодила раковина?

– Она тут ни при чем. Просто мы хотели отомстить.

– Вот как…

– Устроить потоп, чтобы нам не пришлось выполнять ее задание.

– Ее?

– Маргариты Генриховны.

– Значит, урок замещала завуч?

– Да, но мы раньше никогда ее не видели. Она пришла со своими правилами. Кричала на нас. Мы не взяли кистей и бумаги. Уже за это она взъелась.

– Разве кисти на уроке рисования нужны?

В классе послышался приглушенный смех, означавший, что подобное случалось не раз. Но Кулакова продолжила таким же обиженным голоском:

– Прошло пятнадцать минут от урока, а она уже написала замечание в дневник Водянкиной и Тугину за то, что они сидели с пустыми листами.

– Они сегодня в школе?

Поднялось две руки.

– Что вам сказали нарисовать? – спросил Озеров, глядя на Водянкину, которая развалилась на стуле.

– Осенние перемены в природе, – кисло ответила она.

Люба знала, что Водянкина может просидеть весь урок глядя в одну точку, не достав даже ручки. Водянкину кто-то назвал однажды обрюзгшей старухой. Она нахамила обидчику, позвонила маме – бывшей учительнице, работавшей когда-то в этой школе. Мать примчалась с огненными глазами, и больше никто в классе не позволял себе повторить подобное.

– Почему вы сидели без дела?

– Я играл в «Варкрафт», – осклабился Тугин, довольный своей честностью, – дошел до шестого уровня.

Кирилл вздохнул и посмотрел на девочек.

– Как эти замечания касаются тебя с Ликой?

Кулакова надула обиженно щеки и подняла вверх палец (ну точно Кролик из «Винни-Пуха»!):

– Никак! Она, она… Мы думали отомстить за оскорбление нашего достоинства…

– Что? Достоинства?

Словно по замыслу театральной постановки в класс вошла Маргарита Генриховна. Это было так неожиданно, что Люба вздрогнула и чуть не подавилась слюной.

– Ах, так вы здесь, Кирилл Петрович, а я вас ищу…

Завуч огляделась, сложила пальцы в замок.

– Все встали! – рявкнула она, не заметив двух уже стоящих девочек. – Итак, я хочу знать следующее: кто посмел во время моего урока испортить школьное имущество?

Люба не любила, когда взрослые кричат. Стать Землеройкой… Спрятаться в нору…

– Маргарита Генриховна, не надо, мы уже все… – начал учитель, но завуч, казалось, не слышала его.

Она начала тыкать пальцем из стороны в сторону.

– Ты – поправь рубашку. А на тебе, что на тебе за футболка? Тебе смешно? Смешно, я спрашиваю? Посмотрели на меня. На меня, а не на парту!

Обычно Люба видела завуча в двух состояниях: сдержанного «педагога», говорящего прописные истины, которые порой с большим вниманием принимались детьми начальной школы, и нервной женщины преклонного возраста, превратившейся в фурию и нещадно режущей воздух ультразвуком.

Любе было очень обидно, что на этот раз Маргарита Генриховна поддалась последнему состоянию и испортила расследование нового учителя.

Как бы глубоко Землеройка ни забралась в нору, она слышала завуча. Маргарита Генриховна кричала что-то про звание гимназиста и лицо класса, про распущенность – и зачем-то про судьбу Родины. Она и не собиралась кричать. Просто желала детям блага. Хотела, чтобы они стали «успешными выпускниками»…

Лицо Лики все еще казалось расстроенным, когда же Люба посмотрела на Кулакову, то ужаснулась: вся красная, та поджимала губы и поглядывала на подругу, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

«Ей совсем не страшно! Ей наплевать!»

На том уроке, который замещала Маргарита Генриховна, Люба рисовала дерево, исполняющее желания. У нее было много неисполненных желаний.

Но что могли пожелать самая умная и самая красивая девочки?

Обе имели идеальную успеваемость. Обе были из полных богатых семей. У каждой были братья и сестры, друзья, наряды, игрушки, развлечения.

И чего они пожелали? Отомстить? Затопить школу?

Люба взглянула на Кирилла Петровича.

Он был бледен и стоял в стороне, угрюмый и молчаливый.

ИЛЬЯ КРОТОВ

– Хотите яблочко?

Мальчик с громким хрустом откусил кусок. У него было отличное настроение.

Учитель бросил на мальчика мрачный взгляд.

– Нет. Спасибо.

Илья, еще не прожевав, добавил:

– Вы меня неправильно поняли. У меня есть другое. Я всегда ношу несколько яблок.

– Мне нужно спешить. Маргарита Генриховна вызвала меня к себе в кабинет, но сначала я должен распечатать для нее вот эти таблицы.

Кирилл Петрович стукнул по принтеру.

– Печатай, ящик с гвоздями! В этой школе хоть что-нибудь работает?

– Если у вас что-то сломалось, вы всегда можете обратиться к… Монголу.

Учитель одарил Кротова еще одним невеселым взглядом.

– У нашего мастера-библиотекаря есть имя?

– Наверное, – ответил мальчик беззаботно и откусил еще кусок. – Но он не против, чтобы его так называли.

Илья без стеснения поглядел в экран.

– Что это? Оценки девочек, которые устроили потоп? Зачем они завучу, Кирилл Петрович?

– У меня тот же вопрос.

– Потоп может устроить кто угодно независимо от того, какие у него оценки. Бог тоже однажды устроил потоп, а Ной построил ковчег и спасся.

– Не самое удачное сравнение. Ну вот, опять кончилась бумага!

«Новому учителю нужен верный помощник», – вспомнил мальчик слова Монгола.

– Кирилл Петрович, извините, что отвлекаю. Но я должен вам кое-что сказать. Кое-что важное.

Озеров рылся в ящиках в надежде найти хоть один чистый лист.

– Ну?

Мальчик склонился к самому уху учителя и прошептал:

– У вас штанина застряла в носке. Я хотел сказать вам перед уроком, но не успел. У меня тоже так бывает, когда я спешу в школу.

Озеров поблагодарил и беззвучно выругался, выправляя штанину и пытаясь удержаться на одной ноге.

– Я бы мог принести вам бумагу. У учительницы физики лежит две пачки, она, может быть, поделится.

Кирилл Петрович кивнул, и мальчик побежал в соседний кабинет. На обратном пути он наткнулся на Афанасьева. Тот легонько выставил ему навстречу плечо.

– Подлизываешься к новому классному, Кротов?

– У меня есть имя, – ответил мальчик и скрылся за дверью.

Принтер наконец заработал. Они стояли и смотрели, как он заглатывает бумагу и выплевывает горячие листы. Илья замялся:

– Можно мне задать вопрос?

– Валяй.

– Недавно на рыбалке мы с папой встретили жабу, и у нас возник спор – правда ли, что от них бывают бородавки?

– Нет. Это миф.

Кротов почему-то с облегчением посмотрел на свои руки.

– Это хорошо.

Помолчали. От нечего делать мальчик потрогал пальцами лист лимонного дерева.

– Почему ты не с классом? Какой у вас сейчас урок?

– Английский. Мне сейчас не очень интересно с классом. От них слишком много шума. Кирилл Петрович, можно дать вам совет?

Учитель кивнул и впервые за время их разговора взглянул на Илью.

– Думаю, вы слишком мягко говорили с девочками. Боюсь, что они ничего не усвоили. И скоро устроят еще что-нибудь эдакое.

Лицо Озерова выразило досаду. Но в голове мальчика звучали слова Монгола: «Главное, будь с ним честен, и однажды он поможет тебе».

– По-твоему, лучше, чтобы я кричал на них, как Маргарита Генриховна?

– Нет, это было бы еще хуже. Они этого либо не заметили бы, потому что на нас все время кто-нибудь кричит, или снова захотели бы отомстить.

– Что же ты предлагаешь? Вызвать родителей?

– Это точно бесполезно. Лика и так напугана, она, может быть, все поняла. У Яны Кулаковой родители ходят по струнке – она часто этим хвастается. Недавно она заявила им, что не поедет на выходных на дачу, а пойдет с друзьями в кино. Так и было. Два дня она жила в квартире одна и делала что хотела.

– Но ей одиннадцать, Илья. Всего лишь одиннадцать, – ошарашенно проговорил Озеров.

– Я уже рассказывал вам: взрослые только думают, что управляют детьми, чаще все бывает наоборот.

– Что ты предлагаешь?

– Будьте с ними строже. Вот и все. Они хорошие девчонки. Но некоторые здесь понимают только силу. Да, чуть не забыл!

Мальчик хлопнул себя по голове. И достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое листок.

– Это вам. Лика подошла ко мне на прошлой перемене и попросила, чтобы я передал вам эту записку.

– Та самая, которая устроила потоп?

Илья кивнул.

– Почему она не подошла сама?

– Может, постеснялась. Лика хорошая девочка, но с тех пор, как стала дружить с Кулаковой… Если бы записка была в конверте, я ни за что бы не заглянул туда. В тот день ее не было в школе, она пишет, что была на соревнованиях. Я не хочу никого закладывать, но… как вам объяснить… я немного подружился с вами, и мне неприятно, что вас могут обмануть только потому, что вы – взрослый.

– Да к чему ты клонишь?! – удивился Озеров.

Илья протянул письмо.

– Кажется, в записке что-то не так.

Кирилл Петрович прочитал:

«В эту субботу (число) Лика Карманова ездила на спортивные соревнования по теннису. Тренер Василий Ромашкин».

Весь текст был напечатан на компьютере и только подпись – от руки.

Тренер должен был сесть и набить на клавиатуре текст, потом распечатать на принтере. Где? В спортивном зале? Или у тренера был собственный кабинет? В лице учителя мальчик прочитал сомнения. Неужели подделка?

– Хорошая девочка… – процедил Озеров сквозь зубы.

Они вышли из класса, и Кирилл Петрович зазвенел связкой ключей.

– Мне не хотелось бы, чтобы Лика, хм-м-м, обиделась на меня… – сказал мальчик, глядя себе под ноги.

– Она просила тебя передать записку? Ты это сделал. Если бы она передала ее сама, все могло бы сложиться по-другому. Тебе теперь часто придется сталкиваться с подобным.

– Почему?

– Потому что с этого дня ты – староста класса.

Мальчик остановился, как вкопанный, посреди коридора.

– Я… Я не хочу. Они и так ко мне цепляются!

– Значит, хуже уже не будет, – сказал учитель, быстро шагая к лестнице.

Илья побежал следом.

– И что я должен делать? – крикнул он в лестничный пролет.

– Как ты там сказал? Будешь переводчиком с языка детей, будешь распутывать хитросплетения, чтобы они никому не навредили. И прежде всего самим себе…

Эхо от голоса учителя разлилось по лестничной клетке и еще долго звучало у мальчика в голове.

Он внимательно посмотрел на яблоко и откусил кусочек.

УЧИТЕЛЬСКАЯ

– Детей не пускают в учительскую не потому, что они могут здесь что-нибудь сломать или испортить. А потому, что это единственное место в школе, где взрослые могут от них спастись и отдохнуть. – Элеонора Павловна сидела на диване, потирая гудящую голову. – Говоря короче, Каштанов, не торчи в дверях и не раздражай меня.

– Но я только хотел узнать, в каком кабинете у нас математика!

– Как заново родился! Иди и посмотри в расписании.

– Но до него далеко. Пожалуйста-пожалуйста, Элеонора Павловна, я быстренько!

– Ты представляешь, что может сделать голодная, уставшая и больная мигренью женщина с таким настырным типом, как ты?

– Впустить меня?

– Гоша, ты рискуешь! – прозвенела своим музыкальным голосом Богачева, оторвав седую голову от журнала и хитро взглянув из-под изящных очков. – Здесь черта, которую не стоит пересекать.

– Анна Сергеевна! Я не знал, что вы вернулись… Я думал, вы…

– Такая старая, что больше сюда не приду?

– Нет. Вы не подумайте. Я очень любил ваши уроки.

Каштанов прокашлялся и запел:

«Взлета-а-ая выше ели, не ве-е-едая преград, крыла-атые качели…»

– Если никто не прекратит этот мюзикл, это сделаю я!

Фаина Рудольфовна оторвалась от монитора и сделала два шага в сторону двери. Каштанова как ветром сдуло.

Учительница истории произнесла достаточно громко, чтобы ее слышали все:

– Дамы, я тут пытаюсь работать. Пожалуйста, чуть потише!

– Мы тоже здесь не просто так сидим, Фаиночка.

– Я просто так, – произнесла Элеонора Павловна грудным голосом, – хватит с меня. Надо заканчивать эту эпопею.

– У меня не столько к вам претензии, – буркнула Фаина, бросив косой взгляд на математичку, монотонно говорившую что-то учительнице английского языка.

– Павловна, тебя чаем напоить? – спросила, оторвавшись от компьютера, Светлана, школьный секретарь, сердобольная молодая девица, которая умудрялась работать за четверых и при этом отвечать на многочисленные, в том числе весьма глупые, вопросы педагогов и периодически появляющихся родителей, а также подкармливать вечно изголодавшихся учителей печеньем.

Светлана только два года назад приехала в Город Дождей из хутора, где большая семья держала скотный двор, поля и ульи, где дом постоянно полнился вечно кричащими маленькими детьми. Казалось, что с работой она справляется легко, – но это только казалось.

– Чай мне уже не поможет, девочки, – вздохнула Элеонора Павловна.

«Даже изможденная, она способна шутить. Сильная женщина», – подумала Фаина, в очередной раз сбиваясь со счета в графах с фамилиями.

– Этот Каштанов страдает дефицитом внимания. У него не просто шило в одном месте, у него там сверло. Мне уже встречались подобные дети. Но этот случай совсем запущенный. – Богачева пыталась удобно разместить журнал на общем круглом столе, но столешница за годы разболталась и давала крен, как только кто-нибудь усаживался с краю.

– Однозначно стол нуждается в ремонте. Нужно обратиться к нашим мужчинам.

– Их теперь у нас стало чуть больше, – подала голос учительница английского Зинаида Алексеевна. У нее была одна особенность: она всегда говорила в нос, очень тихо, никогда о личном и всегда о том, что и так очевидно. Может, поэтому ее редко слушали.

«Если они опять начнут дискуссию, я никогда не выставлю оценок», – сокрушенно думала Фаина, пытаясь уже в шестой раз посчитать графы с фамилиями.

– Как там справляется наш биолог? – спросила Элеонора Павловна куда-то в потолок, так как голова у нее была запрокинута на спинку дивана. – Я тебя спрашиваю, Фаиночка. Может, парню нужна помощь?

Учительница истории какое-то время колебалась: отвечать или нет? Ответишь, и разговор затянется на все «окно», – значит, ей опять сидеть после уроков и заполнять журналы. Однако положение дублера делало информацию из ее уст свежей и не приправленной слухами – следовательно, она может подавать ее под собственным соусом, не боясь быть обличенной в обмане. Соблазн угостить всех своим лучшим блюдом наконец пересилил в ней желание работать, и она, отвернувшись от экрана, заговорила:

– Меньше всего я хотела бы оказаться на его месте. У нас, конечно, всем не сладко, но ему как специально повезло: за несколько дней – потоп, драка и свидание с родителями. А ко всему прочему его сейчас вызвала Маргарита Генриховна на свои любимые «отчеты».

– Это просто смешно, – возмутилась Элеонора Павловна и даже оторвала голову от спинки дивана, брякнув серьгами, – тратить время нового сотрудника так бездарно, впрочем, как и время каждого из нас. Что она хочет услышать? Не он же, в конце концов, рожал и воспитывал всех этих детей.

– Ей просто нужно выговориться, как всегда. Если он уйдет до темноты, можно сказать, легко отделался.

– Маргариту Генриховну можно понять, – вмешалась вдруг в разговор учительница математики с кислым лицом. – Она делает свою часть работы, то есть корректирует работу учителей.

Присутствующие пропустили реплику мимо ушей.

«Уж ты-то знаешь, как корректировать чужую работу», – подумала про себя Фаина. Учительница математики, Раиса Львовна, возглавляла кафедру точных наук. Жалобы учителей, входящих в этот блок, уже стали притчей во языцех. Она была из старой гвардии педагогов, которые пришли сюда одновременно с Маргаритой Генриховной и всячески выражали недовольство новым директором только потому, что он не похож на прежнего.

– Кто же устроил потоп? – сменила Богачева тему. За долгие годы преподавательской службы она выработала привычку заполнять журнал и разговаривать одновременно.

– Кулакова и Карманова из шестого «А». Кто бы мог подумать…

– И правда. Никогда бы не сказала. Такие хорошие девочки. А как Кулакова поет, старается, мимо нот, конечно, но сколько усердия…

– Анна Сергеевна, родная, ну вы-то уж, с вашим опытом, и на те же грабли, – воскликнула Элеонора Павловна. – В тихом омуте сами знаете кто водится. Ну, вспомните Калашникову, эту тихоню. Теперь мы должны поднимать документы трехлетней давности для всех комиссий, которые натравила на нас ее золотая бабушка. А сколько сил было в нее вложено, сколько добрых надежд! Фаиночка, милая, я ж имела в виду, как молодой человек в моральном плане, еще держится или сразу восвояси?

– Волнуется, конечно, – призналась Фаина, позабыв сказать, что это он ее успокаивал в полночь, когда поступили известия о потопе, – но настроен решительно.

– Ну а ведет он как? Не теряется?

– Нет, все время что-то обсуждает с детьми. Вы знаете, Генриховне такой стиль не по душе.

Учительница математики как бы невзначай покашляла в кулак.

«Подпевала», – успела подумать Фаина.

Постучав в дверь, в учительскую вошла Ергольцева, вызвав недовольные взгляды своей укороченной юбкой.

– Можно журнал девятого «Б», пжалста?

– Что тебе говорили про жвачку, Надя? – подала страдальческий голос Элеонора Павловна.

– Какую жвачку? – вылупила девочка глаза, одновременно сделав глотательное движение.

– Она ж не переваривается, золотко!

– Кто спрашивает журнал? – деловито спросила Фаина Рудольфовна.

– Директор! – подбоченилась Ергольцева.

– Ну, тогда…

Девушка вышла с гордо поднятой головой.

– Не нужно давать журналы детям, – послышался угрюмый голос учительницы с кислым лицом, – об этом не раз говорилось на педсовете.

– Это ж Ергольцева, – сказала Элеонора Павловна в потолок. – У девки, может, ноги и от ушей растут, но голова тоже не пустая. Не станет она ничего править. Ну, максимум оценки по математике посмотрит.

С дальнего конца учительской послышалось недовольное сопение. Хотя сложно сказать, был ли здесь дальний конец. Кто-то утверждал, что учительская переделана из квартиры директора – не Марии Львовны, а того, предыдущего, который в старые времена жил прямо на работе.

Учителя всегда существовали и двигались в тесноте. Чтобы одному человеку взять из шкафа журнал, нужно было дождаться, пока другой развернется и протиснется между стеной и столом.

Любой разговор в учительской рано или поздно, несмотря на всеобщую занятость и разнообразие возникающих вопросов, обязательно возвращался к одной-единственной теме: обсуждению самых выдающихся учеников. Выдающихся способностью портить кровь учителям или просто сильно отличающихся на фоне остальных в классе. И разговор этот затевался не ради сплетен, но служил верным способом разгрузить кузов накопившихся жалоб.

Еще раз обсудили нервозность Каштанова, посмаковали историю с Ангелиной Чайкиной, девочкой из восьмого «А», которая почти ежедневно кричала в школьном дворе на мать.

Говорили, что за ней приходит какой-то увалень из колледжа. Посомневались в том, что она ведет целомудренную жизнь. (Ну, иногда можно и посплетничать, не всегда же только жаловаться.) Чайкина, впрочем, сама распространяла о себе подобные слухи, не особо скромничая.

Вспомнили Гришу Юпитерова по кличке «Табакса» – худого и высокого, как жердь, одиннадцатиклассника, сына главы муниципалитета Морского района Города Дождей. Юпитеров носил на лице бородку, напоминающую обрывки стекловаты, и очень ею гордился. Помимо бороды его гордость вызывали рваные в самых замысловатых местах джинсы, звук собственного голоса и протекция отца. Он был единственным человеком в школе, кто не носил формы и портфеля. Несмотря на любые попытки руководства повлиять на него, все, что он имел с собой на уроках, – это пачка сигарет, мобильный телефон и презрительная улыбка. Кроме того, молодой человек полностью оправдывал свое прозвище, – даже завхоз, достопочтенная Метательница Ядра, не могла сравниться с ним по шлейфу курительных ароматов.

Поворчали, но не сильно, на Любу из шестого «А», девочку, с которой не дружит никто в классе и которая заглядывает в кабинеты и подкарауливает учителей, чтобы в шутку напугать, – как будто ей пять лет.

– А новенького мальчика из шестого «Б» встречали? – поинтересовалась Фаина. – Тот еще субъект. Родители хорошо над ним поработали в плане, хм-м-м, религии…

– Разве там есть новенький? – удивилась Богачева.

– В белой рубашке с зелеными глазами. Кеша, кажется. Такого не забудешь…

Морщинистое лицо Анны Сергеевны сделалось рассеянным.

– Нет, не припомню. Впрочем, в мои семьдесят пять это нормально.

– Не жалуйтесь, вы помните больше нашего, – произнесла Фаина. Она задумалась о чем-то своем, и на лице ее выразилось беспокойство. – Он заявил тут мне, что не будет писать сочинение, потому что он пророк. Вы представляете? Фантазия какая! А вы, Зинаида Алексеевна, что скажете о новеньком?

– Я… Честно сказать, помню не всех. Столько учеников…

«Сколько учеников? – молча возмутилась Фаина. – Ты работаешь в малых группах!»

После этого учительница истории замолчала и даже впала в какое-то тревожное настроение.

Наконец вспомнили девятый «Б», обсуждать который стало уже классикой.

Элеонора Павловна процедила сквозь зубы:

– Да-а-а… А у Кирилла Петровича еще не было там урока. Вот он порадуется их компании, той радостью, которой мы все радуемся.

– Это мог бы быть неплохой класс, если бы не Харибдов, Кайотов и Осокин. Их безумие переходит всякие границы. – Кажется, учительница английского в очередной раз высказала очевидное. – Я уже не веду у них, но наслышалась всякого.

– Ага, они. И еще четыре мушкетера, которые ведут себя как свора щенков, – добавила Фаина. – У меня урока не проходит, чтобы кому-нибудь не прищемили палец или не истыкали ручкой рукав на рубашке. В самом деле, как дети малые, а в каждом по центнеру веса. Кстати, по поводу Кайотова. Кто-нибудь видел у него пистолет?

– Что! Пистолет!

Учительская загудела.

– Это воздушка! – перекрикивая шум, заявила Элеонора Павловна. – Пистолет не настоящий. Стреляет от сжатого воздуха стальными пульками.

– Но он же металлический, от настоящего не отличишь, – задыхаясь от возмущения, произнесла Фаина. – Потом, если кому-нибудь в глаз…

– Повредит еще как, – сказала шепотом Элеонора Павловна. – Может даже птицу сбить в полете. У меня муж такой игрушкой баловался, по банкам стрелял. Он меня научил маленько в оружии разбираться. Но я как увидела пистолет у Кайотова, мне аж плохо стало! Он и так-то одной своей дуростью убить может. Короче говоря, я отобрать не смогла, потому что он его запрятал и убежал. Но потом встретила в коридоре, отчихвостила и потребовала честного слова, чтобы он в школу никогда больше подобное не приносил. Он меня боится, девочки! Клялся, божился! Я отцу все равно позвонила, от греха. Ну, не об этом речь…

Все помолчали. Никому не хотелось начинать разговор о новости, которая сегодня расползлась по школе, как нефтяное пятно по воде. Одно дело говорить об учениках, о наболевшем. А другое – обсуждать действия коллеги, с которым проработали много лет.

Но раз уж был упомянут девятый «Б», раз назвали Осокина, обратного пути не было.

– Конечно, от Артема Осокина жди последней гадости, но зачем Штыгин решил воспользоваться фотоаппаратом на телефоне? – осторожно начала Элеонора.

– Одинокий человек. Разведенный. Может иметь, хм-м-м, странности… – загадочным голосом произнесла учительница английского и сразу замолчала.

Присутствующие напряглись. Стало тихо. Слышно было, как далеко, на той стороне школы, в коридоре Монгол опускает швабру в ведро с водой и свистит. В каком-то классе по доске царапал мел.

– Бог с вами, Зинаида Алексеевна, не говорите такого больше, прошу вас! – Элеонора Павловна распрямилась на диване и нервно расправила складки на юбке. – Нам ли обсуждать, у кого какие странности? Рассказываете первое, что придумали дети.

– Детям родители верят больше, чем учителям, – раздался угрюмый голос учительницы математики. – Доказанный факт.

– Граждане! Ау! Я даже не рассматриваю такую возможность. Я только хотела сказать, что Штыгин…

– Что Штыгин?

В дверь торопливой походкой вошла Маргарита Генриховна. Она окинула всех взглядом: «Здравствуйте, коллеги!» – и принялась искать что-то на круглом столе, отчего расшатанная столешница отчаянно заскрипела.

«Она уже все знает», – поняла Элеонора, глядя на крючковатый нос, затуманенные глаза и обвисшие щеки завуча. Маргарита Генриховна суетилась, только что не кудахтала.

Следом за ней в учительскую зашел Озеров. Он едва кивнул собравшимся. На его лице читалось страдание. С другими лицами из кабинета Маргариты Генриховны не выходят.

«Обработка началась», – сочувственно подумала Фаина.

– Вот эта распечатка! – завуч выудила из кипы документов нарезанные бумажки. – Она поможет вам, Кирилл Петрович, ориентироваться во всех районных семинарах.

– Давайте сначала закончим с отчетом, – взмолился молодой человек. – Вы хотите рассказать мне обо всем сразу.

Маргарита Генриховна с очень плохим артистизмом изобразила крайнюю степень удивления.

– Да вы что? Это очень важно! Удивительно, что вас вообще допустили к занятиям без прохождения семинаров! Так что там Штыгин, коллеги?

– Этот стол нуждается в крепкой мужской руке, – попыталась сменить тему Богачева. – Кирилл, закрутишь болты, дружочек?

– Сразу же, как устраню последствия потопа, – пообещал Озеров.

Элеонора незаметно показала ему глазами на завуча и изобразила жестом, что ему пора застрелиться. Кирилл Петрович согласно кивнул.

– Отец Осокина уже извещен об этом случае в раздевалке. Сделать это раньше мальчика мы не успели, – проговорила Маргарита Генриховна, не отрываясь от бумажек на столе и как бы невзначай включаясь в разговор.

– Если этот грубиян, его папаша, еще раз явится в школу, его следует забрать в полицию, – пропела Анна Сергеевна Богачева, потрясая седой шевелюрой и игриво глядя из-под толстых линз.

– Так что Штыгин?

– Если посмотреть на это с другой стороны, – вставила неожиданно Раиса Львовна, – зачем он оставил детей во время урока? Это запрещено.

– Да, это нехорошо, – подтвердил кто-то из присутствующих. Кто-то из тех, кто любил говорить об очевидном.

– Как же он мог не оставить, если Осокин спрятался в раздевалке, – вставила Маргарита Генриховна, одновременно подсовывая документы секретарю и продолжая вслух. – Светлана Семеновна, вы что мне посчитали в анкете? Количество детей не совпадает... Что у вас в школе было по математике?

– Пять. Считал компьютер, а не я.

– Тридцать четыре и еще десять. Ах да, кажется, это я ошиблась.

– Кстати говоря, сынок Романа Андреевича тоже делает что хочет, – пожаловалась учительница математики. – На важную контрольную не явился. Видимо, гуляет где-нибудь. А отец об этом даже не знает.

– Вот как? Андрей опять прогуливает? – удивилась Маргарита Генриховна, но на ее лице Кирилл как будто прочитал удовольствие от этой новости. – Я поговорю с Романом Андреевичем. Он сегодня как раз будет у меня.

– Смотрите, чтобы он его не поколотил. Старшеклассникам лучше не попадаться ему под руку.

Раиса Львовна глухо засмеялась, думая, что ее шутка снимет напряжение. К ней присоединилась англичанка, которая, кажется, не поняла до конца иронии, но успела осознать, что смеяться можно. Маргарита Генриховна была слишком увлечена работой, но чтобы не прослыть невоспитанной перед старой знакомой, коротко улыбнулась. Остальные не поддержали внезапного веселья.

Озеров был сильно занят сегодня, но даже до него дошли какие-то глупые шутки относительно учителя физкультуры. Он сразу принял это за подростковую месть и потому не обратил особого внимания. Но потом по сарафанному радио стали приходить все новые подробности. Спрашивать никого было не нужно: голоса слышались из коридоров, из буфета, со стороны подоконников. Версий было слишком много, чтобы хоть одна из них казалась правдоподобной. Но впервые услышав, будто Штыгин фотографировал подростка в раздевалке, Озеров почувствовал ложь. Он успел немного узнать физрука и доверял своему чутью: «Этот человек не мог сделать такого никогда, а если и сделал, тому есть разумные объяснения». Кирилл сразу ощутил тяжесть последствий этой некрасивой истории, наверное, потому, что в такой ситуации мог оказаться и сам.

Уже час он проторчал у завуча и не успевал сделать ничего из запланированного на сегодня. Праздные разговоры о случае в раздевалке вызвали у него чувство брезгливости.

– И все-таки это странно, – продолжала, как ни в чем не бывало, Раиса Львовна, отрываясь от тетрадей. – Зачем было фотографировать Осокина? Это, ну, хм-м-м… какое-то извращение.

Озеров не выдержал и, резко повернувшись, вмешался в разговор:

– О чем вы говорите? Как можно сомневаться…

– Сомневаться? Откуда мне знать, какие у кого задвижки, молодой человек? Зачем он фотографировал ученика без штанов?

– Я знаком с Романом Андреевичем, вы торопитесь с выводами… – Озеров ужаснулся, как по-детски это прозвучало. Знаком. Три дня.

– Знакомы? Ох! Неизвестно, что роится порой у людей в голове.

– Послушайте. Существует презумпция невиновности. Пока вина не доказана… – начал Озеров, задыхаясь, как с ним всегда бывало, когда он слишком волновался в споре; но тут его поддержал твердый высокий голос Анны Богачевой:

– Осокин известный провокатор. Тут нечего обсуждать.

Снова настала тишина. Но не оттого, что кто-то прислушался к ее голосу, а потому, что каждый погрузился в свое дело.

– Подождите меня в кабинете, Кирилл Петрович, – елейным тоном произнесла Маргарита Генриховна. Кажется, она не уловила сути разговора, но от нее не могло ускользнуть ощущение надвигающейся грозы. – Я сейчас принесу анкетки, которые нужно срочно выдать родителям.

Озеров направился к выходу и услышал гнусавый монотонный голос Раисы Львовны:

– У меня Осокин сидит себе спокойно и никого не трогает. Играет в планшет. И я его не трогаю.

Старческий напевный ответил:

– Что тут скажешь? Штыгин хотя бы попробовал его чему-то научить.

А монотонный тихо добавил:

– Вот и не отмоется теперь…

РОМАН ШТЫГИН

Он рывком распахнул дверь.

– О! Вы заняты. Тогда не буду вас беспокоить.

В кабинете заведующей учебной частью, Маргариты Генриховны, сидел новый учитель биологии; судя по его лицу, сидел долго. Роман Андреевич успел посочувствовать ему, но времени не было – нужно было убраться отсюда, прежде чем завуч начнет задавать вопросы. Контрольная точка – три общие фразы, дальше следовала черта невозврата. Одна фраза уже произнесена. Кто знает, может, заведующая действительно занята и позовет его завтра, послезавтра, через неделю или никогда. Последний вариант предпочтительнее.

– Подождите-подождите, Роман Андреевич. У меня к вам важное дело, – бросила она ему в спину. – Присядьте. Мы с Кириллом Петровичем уже заканчиваем.

За годы работы здесь он хорошо узнал, что значит «уже заканчиваем». Минимум – сорок минут ожидания.

Роман Андреевич встал у входа, нетерпеливо перетаптываясь с ноги на ногу, и от скуки поковырял пальцем дверной косяк.

Маргарита Генриховна поправила очки на переносице:

– Так, с отчетом разобрались. Только желательно оформить его в печатном виде в трех экземплярах, один мне, другой Светлане Семеновне, третий себе в папку. Воспользуйтесь компьютером. Вбивайте курсивом даты и всю статистику. Там на экране есть такая синенькая фигурка с листочком, это текстовая программа. Чтобы выбрать наклонный шрифт…

– Я умею работать в этой программе, – траурным голосом произнес Озеров.

– Хорошо. Можно, конечно, написать от руки… Роман Андреевич, я же сказала: садитесь. Небось набегались за день.

Штыгин неохотно сел.

– Вот полюбуйтесь, – Маргарита Генриховна сдвинула в его сторону открытый журнал и протянула ручку. – Сколько раз на собраниях я говорила, что исправления в журнале недопустимы, темы мы не сокращаем, а двойки закрываем, чтобы проверяющие не могли сказать, что вы не дали ребенку шанса…

– На собраниях слишком много всего говорят, – признался Штыгин, даже не прикоснувшись к журналу, – а «закрывание» двоек приводит к тому, что ученики и пальцем не пошевелят, чтобы пересдать нормативы.

– Просто двоек не должно быть, вот и все! – изобразила удивление Маргарита Генриховна. – Их наличие свидетельствует о том, что ученик не подготовил домашнее задание, а учитель невнятно объяснил ему суть.

– Задание по челночному бегу? – вскинул бровь Штыгин. – У меня двойки получают исключительно те, кто, имея возможности, отказываются участвовать. Проигрывает тот, кто не участвует. Правила просты.

Роман Андреевич слишком поздно заметил, что лимит дежурных фраз исчерпан, а значит, он здесь надолго.

Озеров как бы невзначай кашлянул. Мол, я все еще здесь.

– Я не буду сейчас развивать с вами дискуссию. Но такой критерий оценки никуда не годится. Мы обсудим это позже. – Заведующая повернулась к новому учителю. – Что там насчет двух девиц, устроивших наводнение?

– Родителям я еще не дозвонился… – начал Озеров.

– Стоп-стоп, Кирилл Петрович. Что значит не дозвонились? Потоп случился два дня назад, мало того, что вы на день позже пришли знакомиться с порученным вам классом…

«Только не оправдывайся, парень, это будет ошибкой», – подумал Штыгин.

Он взглянул на молодого человека, худого, спокойного, положившего локти на стол и кивающего на голос завуча.

«Слушает. То ли еще недостаточно ее знает, то ли хорошо воспитан. Излишне хорошо».

– Что это за девочки? Что вам о них известно?

– Не очень много. Вы же знаете, что я здесь недавно.

– Пора включаться в режим. Как они учатся?

Озеров горько усмехнулся и показал какую-то бумагу. Завуч заерзала в кресле:

– Подайте очки, Роман Андреевич! Вон они, возле карандашей. Хм… Круглые отличницы? – задумчиво произнесла Маргарита Генриховна, глядя в бумажку. – Если бы я знала… Ну, это многое меняет. Урона они не нанесли… К тому же после моего визита они должны были многое понять…

– Оценки тут совсем ни при чем, – Озеров пытался подобрать нужные слова. – Да, конечно, Кулакова и Карманова признались сами… До них дошло. Но я не исключаю, что будет нечто новое в том же роде…

Маргарита Генриховна собралась возразить. Но в кабинет вошла секретарь и быстро шепотом произнесла:

– Звонят из района, срочно.

Завуч пулей вылетела за дверь, бросив на ходу:

– Никуда не уходите. Особенно вы, Роман Андреевич!

Посидели в благословенной тишине.

– Ну и как оно? – поинтересовался Штыгин.

– Потопы и драки, – ответил Кирилл, оперев голову на ладонь и слабо улыбнувшись.

«Еще совсем юный, – подумал Штыгин, глядя на него. – Они послушают мужчину, но не станут слушать мальчика».

– После армии я думал, что стал взрослым, – признался Роман Андреевич, – а повидал я там всякого, уж поверь. Но работа в школе малость изменила мои взгляды. Это понимаешь не сразу, а день за днем, год за годом. Ребятки шлифуют так, как не сможет ни один прапорщик. Так что будет несладко. Но есть у меня одно верное средство. В зале я вешаю боксерскую грушу. Иногда здорово помогает. Так что если понадобится лекарство – приходи.

– Думаю, не понадобится, – смутился Озеров. – Но за предложение спасибо. Пока все это лишь небольшие проблемы…

– Небольшие проблемы? Только не в школе. Здесь не бывает маленьких трагедий. Они такими, может быть, кажутся. Кто из них будет президентом, кто разработчиком нового оружия или искусственного интеллекта, кто дипломатом? Кем бы они ни стали, в какую бы важную броню ни вырядились, какой бы галстук ни надели, школьные годы так глубоко отпечатаются в каждом, что они не смогут не вернуться к опыту самых больших страхов и радостей. Посмотри, сколько профессий, сколько сильных мира сего, сколько упавших на самое дно – и всех связывает одно: школа. Не политика, не мировые финансы, не торговля, а одинаково лихое для всех детство в стенах общеобразовательных учреждений. Видишь ли, это невежды говорят: «Мальчишки подрались». Но клянусь тебе, любой человек помнит каждую свою школьную драку всю жизнь. Ее исход. Если, конечно, его не очень сильно били по голове.

Озеров нахмурился:

– Я тоже думал о чем-то подобном. Совсем недавно.

Штыгин отодвинул в сторону журнал и оперся здоровой рукой на стол:

– Взрослые слепы. Они бродят в темноте. Детские психологи! Ха! Думаешь, они знают детей? Нет, а почему? Им не угнаться за мыслью ребенка. Взрослые – это замедленные дети. Они увеличились в размерах, стали малоподвижными, потеряли интерес к безудержному веселью, покрылись коростой важности и защитили себя правилами, законами и принципами, которые отяжелили их души, как ржавые доспехи, обезопасили их от всего нового, неизвестного и потому страшного. Конечно же, дети и подростки не выживут без законов взрослых и порядка, причем не оттого, что мир жесток, а прежде всего потому, что не смогут защитить себя от самих себя. Они объедятся сладкого или расшибутся на первой попавшейся тарзанке. Но если откровенно: раз уж мы говорим детям, что они нас поймут, когда станут взрослыми, тогда разумно и то, что мы обязаны быть как дети, чтобы понять их.

Штыгин откинулся на спинку кресла и с шумом вдохнул воздух после длинного монолога.

– Потому я думаю, что хорошо, когда в школу идут молодые, – он указал на Озерова пальцем. – Ты здесь очень пригодишься. Ты нужен здесь. Даже таким, как наша Маргарита Генриховна, которая привыкла строчить отчеты на коленке. Но если ты не уверен, что сможешь найти с учениками общий язык…

Лицо Романа Андреевича стало волчьим. Озеров сглотнул слюну.

– …беги отсюда, иначе они размажут тебя по стенке.

В коридоре послышались торопливые шаги.

– А вот от нее – просто беги, – шепнул Штыгин. – Собирай вещи и спасайся. Я прикрою.

Молодой человек не заставил себя просить дважды.

– Вы уже уходите, Кирилл Петрович? – Маргарита Генриховна выглядела рассеянной, видимо, из района пришли тревожные новости.

– А здесь еще жду я, уже полчаса! – вмешался Штыгин, достав из кармана командирские часы без ремешка.

«Она явно не справится с таким наплывом информации. Если Кирилл Петрович не воспользуется случаем и станет деликатничать, значит, он просто болван».

Но молодой человек смекнул, что к чему, и не упустил шанса.

– Мне еще нужно разобраться с новым кабинетом. До свидания, Маргарита Генриховна!

– Не забудьте про отчеты: на компьютере или от руки. Главное – срочно.

Она застыла, будто статуя, пытаясь вспомнить, что еще хотела сказать. Это был профессиональный дефект, свойственный некоторым учителям, перегруженным слишком большим количеством обязанностей. В школе часто бывает так, что педагогу одновременно нужно принимать ответственное решение, говорить вслух, не сбиваться с логической цепочки, делать что-то руками, следить за группой детей и планировать следующий шаг. От соединения совершенно разных по типу действий возникает мозговой диссонанс, который в обычной жизни становится привычным. В ответ на такую перегрузку мозг преподавателя стопорит все двигательные и умственные процессы буквально на несколько секунд, после чего снова запускает их. Этот эффект не раз испытывал на себе и сам Штыгин, называя его «коротким замыканием».

Пока Маргариту Генриховну «размыкало», Озеров незаметно кивнул Роману Андреевичу и скрылся за дверью.

Штыгин сразу пошел в атаку:

– Зачем меня вызывали?

Завуч тут же пришла в себя и закопошилась на столе, потом медленно села и посмотрела на учителя долгим взглядом.

«В ее возрасте уже нельзя так суетиться, – подумал Роман Андреевич, с жалостью глядя на темные круги у нее под глазами. – Кому и что она хочет доказать?»

Маргарита Генриховна начала издалека. Сдержанно и поучительно. Она работала в гимназии так давно, что уже не замечала, что говорит со взрослыми, как с провинившимися детьми. К счастью, учителям был хорошо знаком этот тон, поэтому никто уже не обижался.

– Еще недавно, Роман Андреевич, в конце прошлого учебного года мы сидели здесь, за этим столом с вами и вашим сыном и обсуждали его снижающуюся успеваемость, случай с дракой, в которой Андрей участвовал, как он утверждал, из-за оскорбления вашей, хм-м-м, чести, его прогулы. Да-да, прогулы! Позвольте, что же это получается? Если будет драться сын и драться отец…

– Предлагаю обсудить конкретную проблему, – холодно проговорил Штыгин, – а не события из прошлого. Поверьте мне, у каждого в жизни можно найти пыльный склад с паутиной. Не говорите со мной как с родителем, вы же прекрасно знаете, что мне хорошо знакома обратная сторона. Так что методы, известные вам, неплохо известны и мне. Не будем терять время. Что случилось на этот раз?

– Андрей прогулял алгебру. Важную контрольную работу. Подозреваю, что его не было в школе целый день.

Может быть, Штыгину показалось, что Маргарита Генриховна произнесла все это с некоторым торжеством в голосе?

– Вы подозреваете или это точно известно? – спросил Роман Андреевич самым невинным тоном в надежде избежать очередного назидания.

– Это наиболее вероятное развитие событий. Что вы намерены предпринять?

Меньше всего Штыгин сейчас нуждался в воспитательной работе Маргариты Генриховны.

– Я поговорю с ним, и мы что-нибудь придумаем.

Ее голос прозвучал глухо:

– Есть еще одна проблема, довольно серьезная. Но она касается скорее вашей компетентности.

Штыгин начал смутно догадываться, к чему она ведет.

– По школе ходят нехорошие слухи, Роман Андреевич. Касательно Осокина, закрывшегося в раздевалке. А дальше… Хм-м-м… Я даже не знаю, кому верить… Дети, конечно, мастера выдумывать, но…

– Послушайте! – Штыгин терпеть не мог официозности в любом ее проявлении, не выносил искусственные стены между людьми: даже те, что строились для защиты, – разделяли. Каждой своей фразой, произнесенной культурным тоном, Маргарита Генриховна добавляла ряд кирпичей, который он пытался разрушить. – Этот случай не стоит нашего времени и внимания. О нем нет нужды говорить. Пойдите в мужскую раздевалку, загляните в урну. Если уборщица еще не выносила мусор, вы найдете банку из-под алкогольного энергетического напитка. Подсказать вам, кто оставил ее там? И зачем он прятался в раздевалке?

– Все это возможно, но видеосъемка на телефон… Роман Андреевич, вы профессионал, зачем вам понадобились такие дешевые уловки?

– Помните его папашу? Не вас ли, Маргарита Генриховна, заслуженного учителя Города Дождей, облили грязью на глазах коллег в прошлом году? А сколько еще уважаемых женщин пострадало от этого хама? Яблочко от яблоньки… Только и то и другое гнило. Вам это хорошо известно. Как известно и то, что его отец, когда ему протягивали руку помощи и давали рекомендации, явился в школу и орал на преподавателей, ломал мебель и угрожал своими связями. Так вот, он требовал доказательств, и я хотел представить их ему.

– Но добились вы того, что доказательства будут собирать против вас, – Маргарита Генриховна побледнела. – Отец Артема Осокина не оставит случая отомстить за обиду. Ни один родитель не желает признавать, что неправильно воспитал своего ребенка. Самые глупые и свирепые из них разрушат все на своем пути, но не признают этого.

Они помолчали немного.

– Меня не волнуют слухи, и мне плевать, что сделает отец этого провокатора, – произнес Штыгин. Его бас звучал гулко в полупустом кабинете. Затем он добавил, уже тише: – Если бы Артем вышел, когда я просил его, я никому не рассказал бы о том, что он сделал. Видит Бог, я всегда пытался помочь самым гадким из них, пусть Он меня и рассудит.

– На Бога надейся… А как все воспримет Андрей, ваш сын?

– Ему не впервой. Он неглупый парень.

Штыгин поднялся, чтобы уйти. Что еще он мог сказать? Из окна напротив дуло. Маргарита Генриховна бесконечно проветривала свой кабинет. Штыгин почувствовал это только теперь. Все это время он сидел к окну левым плечом. А его левая рука не могла замерзнуть.

– Меня беспокоит еще один вопрос. Конечно, я в это не верю, но кое-кто начал говорить, что вы одинокий человек и можете иметь склонности…

Лицо Штыгина перекосило.

– Кое-кто нездорово мыслит. Если бы я был до такой степени мерзким типом, вы же не думаете, что я настолько глуп, чтобы совершить такое перед всем классом. У меня нет руки, а не мозгов.

Маргарита Генриховна задумчиво кивнула.

– Есть еще одна проблема, которую не удастся решить, просто плюнув на нее.

– Какая? – безразлично спросил Штыгин, открывая дверь и даже не оборачиваясь.

– Как вы теперь найдете общий язык с девятым «Б»? Они смеются над вами.

– Смех продлевает жизнь, – буркнул Роман Андреевич и закрыл за собой дверь.

ЗЕМЛЕРОЙКА

Во всем была виновата паровая батарея.

Когда учительница английского вышла во время урока, Люба полезла в рюкзак за шоколадкой…

Ни на один вопрос девочка сегодня не ответила. То, что говорила ей учительница на другом языке, казалось полной бессмыслицей. Когда Люба молчала в ответ, Зинаида Алексеевна раздражалась. Замечания учительница тоже делала на английском. Это выглядело очень глупо и смешно, словно у нее горячка и из-за этого она несет околесицу. Но никого, кроме Любы, это, похоже, не смешило. Яна Кулакова временами оборачивалась и закатывала глаза. Землеройка старалась не замечать ее гримас, но девочка Люба все равно чувствовала себя глупой.

Теперь ей просто захотелось сладкого. Что такого, если она съест шоколадку?

Если бы девочка знала, чего ей будет стоить такое невинное желание…

Когда она открыла рюкзак и опустила туда руку, пальцы погрузились во что-то липкое. Девочка потянула за фольгу, и на парту закапала коричневая жижа. Не нужно было ставить рюкзак к горячей батарее! Шоколадная плитка превратилась в напиток. Она надеялась, что никто не увидит…

– Фу! Зубастик, убери это отсюда! – завопил Тугин, щуря свои поросячьи глазки. – Народ! Народ! Смотрите, что она сделала!

– Убери! Ты закапала парту Зинаиды Алексеевны! – воскликнула Кулакова.

– Это моя парта! – обиженно промямлила Люба.

– У нее в портфеле какашки! Какашки! – Тугин согнулся пополам от собственной шутки.

– Это… Это шоколад, шоколад, идиот! – Ей не хватало слов, чтобы они поверили.

– Чем докажешь? – раскрыл сонные глаза Афанасьев и два раза втянул воздух своим лошадиным носом. – Пахнет дерьмом!

Шутка была встречена бурным хохотом и даже аплодисментами.

– Никакое это не… Если хочешь, попробуй. Это самый обычный шоколад, – продолжала лепетать Люба своим обиженным голосом.

Она пыталась стать Землеройкой, но не могла этого сделать, пока они говорили с ней.

– Он твой. Сама и пробуй.

– Вот!

Она быстро обмакнула палец в шоколад и облизала. Слишком поздно девочка поняла, что совершила ошибку.

Кулакова от смеха колотила по парте, у Афанасьева выступили слезы, а Тугин свалился со стула, чем вызвал новый взрыв смеха.

– Зубастик ест какашки! Ой, не могу…

Люба вся горела от ярости и стыда. В класс вернулась учительница.

«Вас нельзя оставить ни на минуту! Что за бедлам! Даже на первом этаже слышно!» И прочее, и что-то еще кричала она, пока не заметила ошалевшую девочку с перепачканными руками. Все угрозы тут же посыпались на нее:

– Убирай свое место немедленно! Сколько раз я говорила – не приносить сюда еду! Вот результат! Сейчас же вытри все вокруг!

Но девочка растерянно хлопала глазами и повторяла:

– Салфетку... Кто-нибудь… У кого есть салфетка?

Тугин истерично ржал, держась за живот. Кулакова, отвернувшись, презрительно хмыкнула. Ее примеру последовала большая часть присутствующих.

Люба, как в тумане, водила вымазанными руками по воздуху.

– Пожалуйста…

Неожиданно она вспомнила.

Илья Кротов целый день сегодня шмыгал носом и периодически доставал из пиджака упаковку с бумажными носовыми платками. Они и теперь лежали у него на парте.

Мальчик сидел всего лишь через парту от нее. Она видела его затылок и отросшие волосы, заведенные за уши. Он здесь недавно. Он ее поймет.

– Илья, дай мне платочек. Слышишь?

Кротов замер, будто глухой. В классе стоял гул, но не настолько сильный, чтобы девочку не было слышно.

– Илья! – жалобно пискнула она.

Мальчик чуть повернул голову. Люба видела его круглую раскрасневшуюся щеку и большой взволнованный глаз. Даже с такого ракурса было видно, что он растерялся.

– Кротов, она просит бумажку, – прошептал Афанасьев, – можешь дать ей целый рулон!

Еще секунду Кротов как будто колебался, а потом его рука незаметно убрала упаковку платков с парты в карман.

«Наступит день, и он не обернется, когда ты что-нибудь попросишь, – мысленно пропищала Землеройка. – Теперь он знает, что все тебя презирают. Можешь больше не притворяться».

– Любовь, выйди и приведи себя в порядок, – ледяным тоном произнесла Зинаида Алексеевна.

Это были лучшие ее слова за день. Девочка кинулась к двери, заколебалась возле ручки и нажала на нее локтем. Дверь поддалась не сразу. Но Землеройка уже не слышала смешков.

Воздух в коридоре показался ей чудесным и прохладным. Время сразу ускорилось, как будто в классе под враждебными взглядами она провела целый час.

По дороге в туалет она встретила Ангелину Чайкину, восьмиклассницу, с которой была едва знакома. На руках и шее Ангелины позвякивали целые связки браслетов, медальонов и бус. Бледность и худобу подчеркивал черный свитер. Ее тонкие губы всегда слабо и чуть нервно улыбались, прямые волосы имели цвет ржавчины, но особенно странными были глаза девушки, большие, без определенного цвета, с немного скошенными веками и такими же ржавыми, как волосы, ресницами. В ее взгляде читался молчаливый вызов и было что-то еще, хорошо знакомое Любе, что она не могла описать словами. Ангелина со скучающим видом копалась в телефоне, но, услышав Любины шаги, подняла голову и произнесла хрипловатым мурлыкающим голосом:

– Привет, Люба. Как дела?

По привычке Землеройка напряглась – а нет ли в ее приветствии скрытого издевательства? «Нет, – подсказал запуганный зверек. – Она тебя совсем не знает. Ты еще можешь стать ее подружкой».

– Ой, какая у тебя классная брошка.

– Мама привезла из Италии, – с гордостью сообщила Люба.

«Ей понравилась твоя брошь, та самая, которую Кулакова назвала бабушкиным старьем. Ангелина куда лучше твоих злобных одноклассников».

После унижения, которое испытала девочка, неожиданный комплимент Ангелины оказался словно прохладная мазь, намазанная на ожог.

Ей захотелось обнять эту худую угловатую восьмиклассницу, но тут она перевела взгляд на свои руки.

– Что с тобой? Ты поранилась? – спросила Чайкина, делая удивленные глаза и подходя ближе.

– Нет. Это… Шоколад. Он растаял, и ребята…

Словно сквозь рухнувшую плотину, река жалоб хлынула из Любиного сердца. Она рассказала все. Ангелина слушала, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот. А потом положила ладонь Любе на плечо и отвела ее к раковине.

Шоколад смывался легко. Растворяясь в воде, он действительно напоминал кровь.

– Мой класс тоже меня ненавидит. Но я показала им зубки! – Девушка шутливо оскалилась, и Люба удивилась, какие у нее большие и ровные зубы. А еще она разглядела, что глаза у Ангелины были подкрашены карандашом в уголках, как у японки. Вот только нос картошкой все сводил на нет. Люба вдруг вспомнила, что каждый раз, когда она случайно подбегала к Чайкиной, та смотрела на смартфоне аниме.

Полотенец в туалете не оказалось. Ангелина порылась в сумке и заботливо вытерла руки девочки салфетками.

«Она отдала тебе свои салфетки не задумываясь, – попискивала Землеройка. – А в твоем классе никто не протянул даже клочка бумаги».

Девочка почувствовала, как нос у нее набухает, а по щеке катится горячая капля.

– Что ты? – снова удивилась Ангелина, вытирая ей лицо платком. – Только не хнычь.

От девушки пахло сладкими духами, – у Любиной мамы были похожие, но не такие резкие. К аромату духов примешивался едва уловимый запах табака и ментоловой жвачки.

Землеройке понравились эти запахи – они будто открывали для нее новый мир. Мир свободы. Девочка взглянула на запястье Ангелины, когда та вытирала салфеткой пальцы, – на коже виднелись три начавшие заживать царапины.

– Что это у тебя с рукой?

– А! Ерунда! – Девушка игриво выгнула кисть и, как бабочка крыльями, затрепетала ресницами, но от Землеройки не ускользнул все тот же странный взгляд, полный вызова и чего-то еще. Обиды? Нет, не обиды.

– Родители думали, что могут запретить мне видеться с Филей, – продолжила Ангелина. – Тогда я сказала, что выброшусь из окна. Мать выкрутила все ручки на окнах. И мне пришлось немного поцарапать руку. Вот здесь!

– Но это же больно, – испугалась Люба.

– Да я их только разыграла, глупенькая. Жестью от банки провела по руке. Даже крови почти не было.

«Я не глупенькая», – обиделась девочка. А Землеройка тут же добавила: «Она сказала это просто так. Она не знает, какой тебя считают».

– Тебя отпустили с уроков? – спросила Люба, когда они вошли в пустую рекреацию. – Почему ты тут стояла?

– Отпустили с криками, – ухмыльнулась Чайкина. – Элеонора, поганка, сказала, чтобы я убрала телефон. А я подождала и снова достала. И так несколько раз. Эх! Они решили меня вытурить из школы. Но я просто так не дамся.

– А мне казалось, Элеонора Павловна – добрая учительница, – сказала Люба, шмыгнув носом.

– Мне тоже так казалось, – Ангелина рассмеялась, – в младших классах…

– Я не маленькая, я на год старше всех в моем классе. Просто я долго болела и потому сильно отстала. Иначе я давно была бы в седьмом.

– Значит, мы могли бы подружиться, – проворковала Ангелина, глядя из-под ржавых ресниц.

Она посмотрела на покрасневшие Любины глаза и добавила:

– С Кулаковой я разберусь сама, и они тебя больше не тронут. Вот, держи. Это защищает от врагов.

Девушка сняла с руки один из браслетов и протянула Любе.

– Это мне? Просто так?

– Конечно, просто так. Только не рассказывай никому, что меня собираются вытурить из школы. Враги должны считать меня милой.

Люба еще раз вгляделась в ее лицо, покрытое бледными, едва заметными веснушками, в глаза неопределенного цвета.

Вызов и что-то еще.

Девочка вдруг поняла – что. Нет, поняла не девочка – как всегда, поняла Землеройка. В глазах Ангелины таилось страшное одиночество. Оно жило там уже так давно, что стало похожим на василиска, который, поселившись в зеленом оазисе, со временем превратил свой дом в мертвую пустыню. Еще в ее взгляде читались недоверие и осторожность, так хорошо знакомые всем зверям, которых когда-либо преследовали гончие.

Одиночество, недоверие и кошачья осторожность…

Люба неторопливо возвращалась в класс. Вдруг она остановилась – и прикрыла рукой рот от неожиданной догадки.

«В ней живет Кошка. Не Землеройка и не Тапир. Не какая-нибудь домашняя ласковая киса, а дворовая дикая Кошка, всеми брошенная, но готовая постоять за себя».

Любе нравились кошки, они всегда казались ей грациозными, ловкими и опасными, достойными восхищения.

Девочка вошла класс. Никто больше не обращал на нее внимания, только Тугин прошипел:

– Ты там пол-урока проторчала. Так мы и поверили, что все это время ты мыла руки.

Она не обратила на него никакого внимания. Глубоко задумавшись, она поглаживала новый браслет из проволоки, похожий на узор, нарисованный черными чернилами на коже.

Придя поздно вечером, мать Любы нашла дочь в чудесном настроении. Девочка стояла возле гардеробной и рассматривала себя в зеркало.

– Солнышко, я же сказала тебе ложиться!

– Мам, мне нужно одеться завтра по-другому.

– Что значит по-другому, Любаша?

– У меня есть что-нибудь черное? Например, черный свитер. И красивые бусики. А, мам?

ИЛЬЯ КРОТОВ

Мальчик с самого утра решил следовать совету Монгола и внимательно следил за тем, что делают его враги. Но Афанасьев сегодня выглядел сонным и не обращал на него никакого внимания, Урбанский заболел, а Тугин весь день играл в телефон.

Иногда парни гоняли в рекреации в футбол, сделав мяч из скомканной бумаги, обернутой скотчем. Десятки таких мячей к концу уроков будут выброшены дежурными учителями в урны. Кротов поглядывал на игроков, но держался в стороне.

Илье быстро надоело это занятие. Зачем ему предугадывать их действия? Он просто не хочет иметь с ними ничего общего. Тогда мальчик решил, что проведет нынешний день в полном покое, – и даже если кто-нибудь захочет вывести его из равновесия, он на это не поведется.

К тому же Илья плохо себя чувствовал. Еще вчера вечером начало першить горло. Он решил, что переел зеленых яблок, но скоро из носа потекло, и Илья понял, что заболевает. Хорошо, мама дала ему бумажные платки. Это он сначала думал, что это хорошо.

Кротов любил ходить в школу и честно говорил об этом взрослым. Лежать дома с температурой ему было скучно. Одноклассники не понимали его, и он не мог объяснить им, что в школе каждый день не похож на предыдущий и если научишься слушать, то можешь узнать много полезного. Дома же время тянется медленно, и жизнь проходит впустую.

Но на этот раз если он заболеет, то, может, оно и к лучшему: во-первых, Илья сильно устал от всех этих конкурсов по математике, во-вторых, он был бы рад какое-то время не видеть павлиний хвост, кабаньи глазки и лошадиную ухмылку.

Чувствуя легкий озноб и повышающуюся температуру, мальчик уже представил, как хорошо будет отдохнуть от постоянно дергающих его парней. Но на уроке английского произошло нечто странное, что вывело его из состояния равновесия, в котором он пребывал все утро.

Это показалось ему похожим на какую-то ошибку в математическом уравнении. Как он мог лишиться спокойствия, когда оградил себя от всех, кто его нарушал?

Девочка, с которой никто не хочет дружить, попросила у него платок. Он дал бы ей, ему было не жалко… Но, во-первых, Илья подумал, что тем самым подаст Афанасьеву повод поглумиться над собой и клюнет на его очередную уловку. Во-вторых, он уже решил, что заболеет и завтра не явится в школу, – следовательно, все, что происходит сегодня, не имеет значения.

Ну и в-третьих, он струсил. Да! Побоялся протянуть ей платок, потому что почувствовал, что все на него смотрят.

Это последнее, как вычислил мальчик, и являлось теперь причиной нарушения его душевного равновесия. «Я всего лишь поступил, как остальные. Почему мне должно быть стыдно? Кто-нибудь другой мог дать ей платок. А еще эти перепачканные руки…»

Прошел следующий урок, и Илья уже не находил себе места. Ему срочно нужен был совет – совет друга. Монгол что-то говорил о детях, которых обижают, но что? Мальчик не мог вспомнить.

Он приходил к дверям библиотеки, но Монгола там не было. Кто-то из старших сказал, что старик ушел чинить стол в учительской.

Голова у Ильи была тяжелой, глаза начали болеть. Носовыми платками он натер себе нос до красноты, и вокруг ноздрей постоянно жгло. Он с трудом дошел до учительской, но Монгол оттуда уже ушел.

Возле гардероба мальчик встретил Емелю Колбасова.

Тот, как всегда, был красным и пыхтел, пытаясь устоять на месте. Третьеклассник с черными злобными глазками вцепился ему в рукава и больно пинал ногами по лодыжкам. Коротышка был Емеле по грудь, и ему с трудом удавалось сдвинуть его с места. Колбасов мог одним движением опрокинуть его или толкнуть на стену, но почему-то не делал этого.

Неподалеку на скамье сидел Гриша Юпитеров по кличке Табакса в окружении нескольких старшеклассников. Неповоротливый танец Емели и третьеклассника веселил их. Илья не знал имен приятелей Табаксы, но он часто видел их в школе и старался держаться подальше. У одного, худого и невысокого, косил глаз, он всегда нервно улыбался, что делало его лицо похожим на череп. Ходили слухи, будто он недавно закрыл учителя физкультуры в раздевалке и весь класс снял это на видео, или учитель кого-то закрыл, Илья не знал точно.

Второй, полный, с маслеными глазами и хитрым узором, выбритым над ушами, все проверял пальцами модный рисунок – как будто тот мог исчезнуть.

От этих троих в школе всегда было много шума. В очереди в буфет они лезли вперед, расталкивая младших, и никто не мог с ними спорить. Однажды сам Табакса за шиворот оттащил Илью от буфетной стойки. Мальчик пытался сопротивляться, но старшеклассник больно схватил его за пальцы, нагнулся и сказал: «Ты, мелочь пузатая, будешь брыкаться, я тебе кость сломаю». Глаза у Табаксы были карие, красивые, но злые. Борода росла отдельными островками. Видно было, что он стриг ее и следил за ней, как за клумбой. Лицо – худое и серое. Когда он раздражался, зубы у него сжимались и он сыпал проклятиями на каком-то южном наречии, которого Кротов не знал.

Казалось, если бы у Табаксы был с собой нож, он бы часто пользовался им. Когда его охватывал гнев, старшеклассник почти не владел собой. Учительницы его побаивались, хотя он был хилым, просто на голову выше их. Возможно, они боялись не столько самого Табаксу, сколько его папашу, который был главой муниципалитета и еще какой-то важной птицей. Илья был уверен, что именно эта компания натравила на Колбасова коротышку.

Емеля устал не так сильно, как третьеклассник, но морщился, когда тот попадал ему ногой по голени.

Где же Монгол? Он мог бы помочь. Илья вспомнил слова старика:

«Вступится ли мальчик за такого, как Емеля, если кто-нибудь обидит его?»

«Илья, дай мне платочек. Слышишь?» – раздался в его голове голос Любы, похожий на писк.

«Неужели я опять струшу?» – подумал Илья. Емеля лениво повернул голову и посмотрел на него бездумными глазами. За это он получил еще два тычка в живот.

Кротов высморкался в платок. Сжал кулак и сделал два шага вперед.

«Мальчик должен побеждать врагов умной головой. Думай. Просчитывай. Ты сильнее коротышки, но слабее трех старшеклассников. Еще ты болеешь, а Колбасов стоит, как колода. Но если мальчик отвлечет их, может, Емеле удастся убежать?»

За колонной у гардеробной его еще не видели Табакса с приятелями. Еще можно было развернуться и уйти – или броситься на подмогу…

Илья развернулся и ушел.

«А теперь бежать, бежать со всех ног!»

– Кирилл Петрович, вы должны пойти со мной.

– Что случилось? – Озеров оторвался от проверки тетрадей. Он сидел в классе один. Только скелет Толика-Йорика, как всегда, улыбался в углу.

– Емеля Колбасов – кажется, его опять пытаются вывести из себя. Это, конечно, не мое дело. Но нам лучше…

Учитель быстро встал и сразу вышел за дверь. Он сделал это несколько быстрее, чем ожидал мальчик.

– Сколько их? – угрюмо бросил Кирилл Петрович.

– Три старшеклассника. Но к Емеле пристает только один… – Илья шмыгнул носом, – коротышка. В смысле, третьеклассник.

– Ты что, простыл?

– Ага.

Дальше все произошло быстро. Коротышка оказался стоящим на скамье, сразу обмяк и сделал обиженное личико. Кирилл Петрович спрашивал его о чем-то с суровым видом. Какое-то время третьеклассник и его пытался пнуть ногой. Емеля Колбасов стоял, рассеянно озираясь вокруг. Он согнулся и опирался на колени, тяжело дыша, как после марафонской дистанции. Видимо, это уже были не первые его приключения за сегодня.

– Ой, как нехорошо! – услышал Илья прокуренный язвительный голос Табаксы. – Младших нельзя обижать!

– Разве? – спросил Озеров, не глядя даже в сторону старшеклассника. – Ничего не знал об этом. Слышишь, Емеля? Ты явно превзошел кое-кого по развитию, потому что тебя уже не считают младшим.

Колбасов, несмотря на усталость, ухмыльнулся.

Приятель Юпитерова, у которого косил глаз, что-то прошептал ему на ухо и глупо хихикнул. Табакса заржал во весь голос и поднялся с места, хрустнув пальцами:

– Колбасов сам хочет быть шутом. Поставьте ему два за поведение. А я просто попросил братишку наказать его за то, что он корчил рожи. Кстати, лучше спустите моего брата со скамьи. Иначе моим родителям очень быстро станет известно, что вы к нему прикасались.

Озеров медленно повернулся.

– А что еще ты готов сделать? Может, снимешь штаны, как твой друг, и спрячешься от меня в раздевалке?

Артем Осокин осекся и перестал хихикать. Илья заметил, как ноздри у Табаксы расширяются. Остальные его приятели гоготали, для них, кажется, не было никакой разницы, над кем смеяться.

– Спусти моего младшего брата со скамейки, – сдавленным голосом проговорил Юпитеров.

– Гриша, я хочу вниз, – заныл коротышка, – я сказал дяде, что больше не буду.

Озеров измерил ладонью рост мальчугана.

– Не такой уж маленький! Значит, тебя уже можно и обидеть. При старшем брате ты стал таким большим, что сам готов поколотить кого угодно. Не переживай, он о тебе позаботится. Ты не упадешь. Емеля, Илья, идемте.

Из Табаксы посыпались грубые слова на непонятном языке. Илья не сомневался, что это ругательства. Юпитеров подошел к коротышке и снял его с лавки.

– Как тебя звать? Эй! Встретимся на уроке, – старшеклассник положил руки в карманы рваных джинсов и гневно глядел вслед уходящему учителю.

– Вряд ли. К счастью, я не веду в одиннадцатых. А с твоими приятелями мы еще увидимся.

– Тебя уволят. Захочу, и тебя уволят! – сказал Табакса тише, но достаточно громко для того, чтобы Озеров услышал.

– Не трать силы. Через несколько месяцев я сам уйду.

Прежде чем они скрылись за поворотом, Илья увидел искаженное от ярости лицо Табаксы.

Емеля плелся сзади, что-то бубня себе под нос. Илья смотрел на его испачканный пиджак. Такой растрепанный вид был у него всегда, потому что каждую перемену он носился по школе, откликался на все прозвища и кричал диким голосом, только сильнее возбуждая желание учеников издеваться над ним. Ходили еще какие-то нелепые слухи о его бабушке, которая попала в сумасшедший дом, и о пьющем отце. Почти ничто из этого, скорее всего, не было правдой. Самым же главным поводом для нападок была его несдержанность в чувствах, бешенство, исступление, до которых его быстро доводили. Это-то и питало маленьких – и не очень – вампиров.

– Почему ты не оттолкнул этого коротышку? Ты же сильней, – прошептал Илья.

– Мне нельзя драться, – ответил Колбасов, не поднимая головы. – Дедушка говорит, что я слишком крупный и могу кого-нибудь покалечить. Он говорит: нельзя отвечать злом на зло.

Илья хотел сказать Емеле «спасибо» за тот случай с бензовозом, но Колбасов вдруг остановился и, театрально поклонившись, проговорил:

– До свидания, Кирилл Петрович. Спасибо, что вмешались.

Учитель коротко кивнул:

– Благодари своего друга.

Кротов густо покраснел: «Я ничего такого не сделал. И я ему не друг».

«Дай мне платочек. Слышишь?» – вспомнился ему молящий голос Любы с перемазанными шоколадом пальцами.

Илья догнал Озерова.

– Вы правда уйдете через несколько месяцев? – осторожно спросил мальчик, когда они поднимались по лестнице.

– Это зависит от таких, как тот старшеклассник, – признался Кирилл Петрович. – Сколько еще мне их встретится на пути…

– Не все такие, как этот… – сказал Кротов, высморкавшись в платок.

– Да, есть еще те, кто разносит грипп по школе, – улыбнулся Озеров. – Тебе не пора домой?

– А что, мне можно уйти с уроков? – хлопнул глазами мальчик.

– Естественно. У тебя нос, как водопроводный кран. С меня хватит потопов. Звони маме, пусть тебя заберут.

– Придется ей отпрашиваться с работы. Лучше я подожду. Можно совет, Кирилл Петрович?

– Валяй!

– Вы бы не отпускали так легко учеников, а то они начнут вас дурачить.

– Я приму к сведению. Но не беспокойся: может, у меня не много способностей, но одна меня не подводит никогда. С детства я отлично чувствую, кто по-настоящему болен, а кто – нет.

– Вы никогда не хотели стать врачом?

– Я думал об этом. Но побоялся ответственности. В твоих руках чужое здоровье, чья-то жизнь… А потом я встретил много безразличных врачей, которые ничего не боятся, и…

– И вам все равно пришлось нести ответственность за чужое здоровье и чью-то жизнь, хотя и не в шкуре врача, – заключил мальчик.

Озеров посмотрел на него внимательно и задумчиво кивнул.

Когда Кирилл Петрович зашел в кабинет, Илья увязался следом и в самых дверях чихнул.

– Ты хочешь, чтобы я тоже остался завтра дома?

Кротов не заметил сожаления в голосе учителя.

– Мне нужно вам еще кое-что сказать.

Мальчик опустил глаза, потом поковырял учительский стол ногтем. Когда он о чем-то рассуждал, то мог, увлекшись, взять какой-нибудь предмет в руки и не заметить этого.

– Вы знаете эту девочку, Любу? Ну, у которой скобки на зубах…

– Да, конечно. Любу легко запомнить.

– Тогда вы заметили, что в классе ее, ну… э-э, не очень любят. Над ней смеются и…

– Те, кто смеется над ней, однажды, может статься, будут на нее работать. Положи, пожалуйста, ножницы и не щелкай ими.

– Ой! Я не заметил. Кирилл Петрович! Все дело в том, что она сама нередко цепляется или корчит рожи, чем привлекает к себе ненужное внимание.

– Возможно, это внимание ей как раз очень нужно.

– Возможно, – мальчик взял в руки указку и указательным пальцем потрогал ее кончик, затем положил на место. – Но вы ведь не станете отрицать, что она ведет себя странно… Не так, как все.

– У каждого есть скелет в шкафу, – Озеров кивнул головой в сторону черепа Гришани, – а также кощеева смерть.

– Что? – переспросил мальчик, раскрыв широко глаза.

– Кто-то слишком легко обижается, кто-то много болтает, кто-то не доводит до конца ни одного дела, а кто-то просто корчит рожи и ведет себя по-детски. А у тебя есть кощеева смерть? То, что мешает спокойно жить.

– У меня? Нет.

«Я трушу», – тут же подумал мальчик.

– Ну, тогда самообман одна из них, – засмеялся учитель. – У каждого что-то есть. Зачем ты мне вообще рассказываешь о Любе? Решил стать защитником всех обиженных?

– Мы… мы даже не дружим… Сегодня я должен был ей помочь. Но я, кажется, подвел ее. И как староста тоже. Теперь меня это мучает.

– Так пойди извинись. Или ты извиняешься только перед друзьями?

Мальчик пожал плечами.

– Извиняться всегда сложно, – сказал Кирилл Петрович как будто самому себе. – А иногда бывает так, что можно и не успеть.

«Благодарить тоже сложно, – подумал Илья. – И момент всегда будет казаться неподходящим».

– Я хотел вас попросить кое о чем. Если вы сможете чем-нибудь помочь Любе, то сделайте это.

Кирилл Петрович кивнул:

– И я тебя попрошу. Не размахивай больше циркулем у меня перед носом.

– Ой!

Циркуль вернулся на свое место.

Озеров вернулся к проверке тетрадей.

– Кирилл Петрович, можно еще совет?

– Валяй.

– Опасайтесь того старшеклассника, его отец – глава Морского района или что-то вроде того.

– Не знаю, как обстоят дела с Морским районом. Но с сыном ему справиться не удалось. Не волнуйся, я не скажу то же самое его отцу. Можешь мне этого не советовать.

Весь оставшийся учебный день Илья пытался найти Любу, но она куда-то исчезала сразу после урока. Девочка теперь уходила на всю перемену и не сидела, как раньше, в уголке с наушниками в ушах.

Когда мальчик вернулся домой, у него начался сильный жар.

АЛАДДИН

Роман Штыгин стоял, нахмурившись, у окна. Андрей видел его широкие плечи и бритый затылок. Но даже со спины чувствовал, что лицо у отца сердитое.

– Пап, еще раз тебе говорю, этого больше не повторится.

– И еще раз, и еще много-много раз. Кажется, я где-то уже слышал эту песню.

Юноша торопился. А разговор обещал быть долгим.

Зайцев уже звонил сегодня и звал его на музыкальный экзамен к одной старшекласснице. В социальных сетях она приглашала всех нынешним вечером. Вася видел в этом скрытый намек: не всех, а их, только их.

О ней сложно было вспоминать без легкой дрожи. В свои шестнадцать она выглядела настоящей женщиной. Когда Андрей думал о Марго, то чувствовал во рту вкус спелого манго и папайи, аромат экзотических цветов туманил ему голову, большие белые бутоны, полные нектара, распускались перед глазами, а руки будто перебирали горячий песок. «Глупо, – думал он лениво, – слишком много мотыльков все время кружит вокруг нее. Она открыта для всех и недоступна никому. Зачем мне она? Зачем?»

Андрей даже не был уверен, что она ему нравится, но раз уж она так привлекает всех остальных… Игривые большие глаза и ровные белые зубы, стройная фигура….

С Андреем она была одного роста, Зайцев как раз доставал ей до груди, что, как он любил повторять, его полностью устраивает.

«Они с подругой смотрели на нас, – кипятился Вася Зайцев. – Тогда, на Дне учителя, когда мы сидели все за одним столом. Она все время подавала знаки».

«Не на нас, а на меня», – Андрей прекрасно помнил тот день. Педагоги позвали к своему накрытому разносолами и нарезками столу тех учеников, которые вели уроки за учителей, и расспрашивали их о том, как все прошло.

Марго обратила на него внимание, потому что он сменил платок Аладдина на костюм и галстук. Он терпеть не мог носить пиджак, но как только надевал, пожилые и молодые учительницы, а иногда и одноклассницы так и сыпали комплиментами, неустанно повторяя, как костюм ему идет. Андрей не замечал разницы, только вот галстук с воротником натирали шею и мешали поворачивать голову.

Марго в тот день в облегающем лазурном платье сидела в другом конце зала, положив ногу на ногу, и покачивала туфелькой. Еще никогда он не понимал языка взглядов так ясно – он привлек ее внимание, и она играла с ним. Каждый раз, когда их взгляды встречались, его пробирала приятная дрожь.

«Это ей ничего не стоит, – думал юноша, – она уже сто раз так играла с другими».

С большим трудом он оторвался от мыслей о Марго и вернулся к разговору с отцом.

– Я и сам был не рад, что прогулял алгебру. Под конец дня я вымок и замерз.

– Ты вымок и замерз, – нараспев повторил Штыгин-старший, – но бабуля, которая еле ходит, напоила тебя чайком, и ты блаженно уснул.

– Рома, мальчик был не на высоте в тот день, это точно. Но и мокрым до нитки. Вид у него был, как у китобойного судна после нападения Моби Дика, – подала голос бабушка из соседней комнаты.

Они гостили у нее второй день. Мать отпустила Андрея провести выходные с отцом. Но отец здесь не гость – уже больше года он почти все свое время проводит у бабушки в квартире.

– Мама, ты покрываешь обманщика. Неважно, каким он вернулся, важно, что я узнал о прогуле из уст Маргариты Генриховны, а позже мне позвонила бывшая супруга и обвинила в том, что я не проследил, пришел ли он в школу. Странно, я думал, они с тетей отправляли тебя туда.

– Они и отправили. Но я сел на автобус в другую сторону.

«Лучше признаться сразу, – решил Аладдин. – Так быстрее. И от него все равно ничего не скроешь».

– Я не рассчитывал, что ты меня поймешь, пап. Это было мое личное дело. Мое – и Раисы Львовны.

Отец резко обернулся, однако лицо его было спокойным. Даже слишком спокойным.

– Но потом мы снова решали его без тебя – твое личное дело. Только почему-то с Раисой Львовной наедине. Поверь, мне не меньше тебя нравиться глядеть на ее кислую физиономию. Ты не понимаешь, да? Все вы не понимаете, когда с вами говорят без крика.

– Роман, – раздался голос из соседней комнаты, – признай, что и ты в свое время прогуливал географию. Гонял с мальчишками в футбол на соседнем дворе. А говорил, что брюки порвал о гвоздь, на котором висела карта Австралии. Интересно знать, как нога взлетела так высоко…

– Это хотя бы был спорт, а не тупое шатание под проливным дождем, – отец взял Андрея под руку и, наклонившись над самым его ухом, прошептал, – спасибо, хоть посидел с ней на этой неделе, а то она мне всю подноготную вспомнила. Видимо, тебя и впрямь совесть замучила.

– Теперь вся эта история мне поможет, – ответил юноша шепотом. – Я решил, что не оторву зада от стула, пока не разберусь с новыми примерами. Пропусков тоже больше не будет, пап.

– Ну, допустим, – хрипло произнес Штыгин-старший, окинув сына взглядом. – Куда это ты собрался?

Андрей медленно натянул через голову свитер. Так, чтобы было время подумать.

– В музыкальную школу.

– Зачем? Вроде бы ты бросил гитару два года назад.

– Я думаю, хм, может быть, мне восстановиться? Столько усилий потрачено впустую.

– Ты говоришь словами своей матери. С каких пор ты такой послушный?

– И как нам звать ту музыкальную школу? – послышался скрипучий голос из соседней комнаты. – Как она просит тебя называть ее?

– Бабушка! Мама! – одновременно воскликнули Штыгины.

Отец вопросительно посмотрел.

– Что? – прошептал юноша. – Ничего я вам не скажу. Может, она захочет остаться с Васей Зайцевым.

– Зайцев целыми днями пялится на Маргариту Цветкову. Это даже я заметил. Впрочем, заметить это не сложно, в ту же сторону глядит половина старшеклассников. Ты…

Андрей предательски покраснел, что с ним в последнее время стало случаться все чаще.

– Удачи вам, ребятки, – ухмыльнулся отец. – Только не забудьте, что даже хороший чай, заваренный слишком много раз, теряет вкус. И не подеритесь. Высокое искусство отрицает насилие.

– Я просто давно не слушал живую музыку. Вот и все.

– Кто знает, может, мне даже удастся увидеть правнуков, – пропел голос из соседней комнаты.

– Нет уж, придется подождать, – отрезал рукой Штыгин-старший.

Его голос вдруг переменился и стал серьезней. Он обхватил Андрея рукой выше локтя:

– Погоди. Я еще не сказал, что отпускаю тебя.

– Так скажи.

– Наглеешь, парень.

Отец начал строить страшные гримасы и указывать на дверь в соседнюю комнату.

– Что, пап? Я не понимаю…

– С тебя музыкальный номер, как вернешься, – а вернешься ты рано. Старательно продумай программу, чтобы кое-кто встал и снова начал самостоятельно передвигаться по квартире.

– Кое-кто, – проскрипела бабушка, – готов даже сплясать, если ноги перестанут быть ватными, а голова чугунной.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал отцу Андрей, – но у меня даже часов нет, придется ориентироваться по солнцу. А оно вечно за облаками…

– Не придется, – отец достал из кармана свои командирские часы. – Если сможешь подобрать к ним ремешок, они твои.

– Пап… – глаза у Андрея загорелись. – Сегодня же подберу.

– Надень костюм и галстук, – послышался голос бабушки, – и все они будут твоими.

– Мне это ни к чему, – произнес юноша и снова покраснел.

Через пятнадцать минут он ехал на метро, проклиная слишком узкий воротник рубашки и плечики на пиджаке, на которые не налезала ни одна куртка.

Подземный переход выплюнул его на поверхность. За спиной что-то заурчало, он обернулся и увидел компанию футбольных болельщиков – их тоже выносило на улицу из чрева метрополитена.

Машинально Андрей сделал скучающий вид и прижался к гранитной стене. Гудящее войско в пестрых шарфах прошло мимо, как поток камней и лавы, и исчезло в пятне тусклого света, залившего главный проспект Города Дождей. Андрей успел разглядеть в толпе подростков с фанатичными перекошенными лицами, многие из них были его ровесниками.

Первая же лужа с тонкой пленкой льда, куда он угодил ногой, напомнила ему о завтрашних уроках. Всего один мокрый ботинок заставил его почувствовать регулярное недосыпание.

Зайдя в теплое здание музыкальной школы, он приободрился. Это была не какая-нибудь районная школа с несколькими классами инструментов, куда он ходил когда-то, а целый дворец с сотней кабинетов и тремя помпезными залами, украшенными золотой лепниной, хрустальными люстрами и бархатными шторами. Каждый этаж создавал свою какофонию звуков, состоящую из голосов вокалистов, струнных, духовых и клавишных.

Однако Андрей сразу почувствовал себя здесь чужим.

Он должен был встретиться с Зайцевым и ожидал его в фойе. Но Вася, как всегда, опаздывал, концерт должен был начаться совсем скоро, и Аладдин медленно побрел по мраморной лестнице наверх.

«Ковер – где мой летающий ковер?»

На стенах висели старые полотна. Мотивы были одни и те же: на цветущих лугах, разнеженные и располневшие, взявшись за руки, танцевали девушки и юноши. Какой-нибудь одинокий музыкант в сторонке играл на свирели или скрипке. «Это точно я».

Старшеклассники и старшеклассницы приветствовали друг друга объятьями и поцелуями, особенно много обнимались девушки. Андрей был уверен, что это делается не в силу традиции или любезности, а из чистого любопытства к телу другого человека. Он вспомнил, как Марго нарочно радостно визжала и тепло, слишком тепло, приветствовала некоторых своих одноклассников, как бы не замечая, что Андрей смотрит на нее из другого конца коридора. «Ведет себя как дура!» – шептал юноша приятелю, усмехаясь.

Ее привычка жить напоказ и обнимать всех подряд сильно раздражала его. Но когда юноша представлял себя на месте ее одноклассников, присутствие у нее ума или собственная раздражительность переставали иметь всякое значение.

Если бы джинн подарил ему три желания, разве не было бы первым, чтобы она обняла его сегодня при встрече?

Первая во всем: в учебе, в спорте, в пении, в танцах. Но какое дело до этого Аладдину? Он не такой. Все ее первенства – это как помпезный зал с золотой лепниной, в котором он всегда будет чувствовать себя неловко.

Он помнил ее танцующей на каком-то школьном празднике в прошлом году: дерзкая, вызывающая, гордая. Помнил, как на нее смотрели одноклассники. А теперь вот она еще и петь собирается.

«Хороший чай, заваренный слишком много раз, теряет вкус», – родители вечно говорят что-нибудь такое, что заставляет Андрея сомневаться.

«Рядом с ней всегда крутятся парни. Они напоминают призраков, грустных и восторженных, всегда готовых идти туда, куда она попросит».

Андрей пытался найти нужный зал, но быстро запутался в коридорах и музыкальных классах. Оказалось – на каждом этаже в этот момент проходил какой-нибудь концерт или экзамен. Звуки, доносившиеся из-за дверей, словно рассказывали о нелегкой жизни будущих музыкантов. Где-то настраивалась скрипка, изможденно выла труба, звонкий тенор обрывал мелодию, а следом слышалась ругань преподавателя.

Ему вспомнились два мучительных года в музыкальной школе. Учитель гитары, который грозился колоть иголкой руку за то, что мальчик неправильно ее держал, и даже временами достававший эту иголку из кармана, чтобы продемонстрировать, что он не шутит...

Андрей вспомнил, как он подолгу переписывал ноты, только чтобы снова не брать в руки гриф. С тех пор он не любил музыкальных школ и, пожалуй, иголок.

Но несмотря на все усилия учителя по гитаре, он так и не потерял интереса к музыке. Он забыл и нотную грамоту, и гаммы, и сольфеджио, но не забыл, чем настоящая музыка отличается от ее подобия: слезы и улыбка, когда ее слушаешь, появляются на лице сами собой.

Скоро из одного класса зазвенел знакомый голос, быстро что-то говоривший, и в узкой дверной щели Андрей увидел стройную фигуру Марго. Светлые волосы она некрепко заплела в толстую, толщиной в руку, косу, и длинные пряди обрамляли лицо. Девушка активно жестикулировала всегда, а теперь особенно – перед концертом.

Когда он вошел, она оказалась совсем близко и первая к нему повернулась.

Андрей сразу почувствовал, как он неловок и неповоротлив. Он думал, что им не о чем будет говорить, но все произошло очень просто и быстро.

Она прощебетала что-то о концертной программе, обняла его так, словно была знакома с ним много лет (а они даже не говорили никогда друг с другом!), показала ему свободное место и исчезла.

«Я и впрямь медлительный», – подумал Аладдин, сглотнув слюну и еще чувствуя в воздухе легкий аромат манго. Он ощутил тепло в груди, на животе и на правой щеке, как будто она все еще обнимала его.

«Так же, как и остальных…» – пронеслось у него в голове.

Андрей сел рядом с женщиной в шали. В руках у нее было много пакетов, сумок, свертков и авосек. Так много, что он понял: до конца концерта она из рук их не выпустит. Иначе содержимое этих свертков или высыплется, или будет украдено...

Женщина оказалась какой-то дальней родственницей Маргариты, вроде двоюродной тети. Все оставшееся время она рассказывала ему о заслугах и талантах девушки. Она хвалила ее так, как будто была ее поклонницей.

«Неужели ей больше делать нечего в жизни, как ходить на концерты десятиклассницы?» – сокрушался Андрей.

В зале он узнал еще пару лиц. Это были подружки Марго, которые повсюду следовали за ней. Андрей поспешно отвернулся – ему не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, что он здесь был.

Когда он уже успел утомиться от голоса дальней родственницы, в зал плавной походкой вошла сама Марго, а следом – пожилая женщина с постным лицом.

Девушка села рядом с ним, и Андрей почувствовал сквозь ткань пиджака ее обнаженное плечо.

– Моя учительница по вокалу, – прошептала она, указывая на женщину в переднем ряду, с гордо поднятой головой, в шерстяной кофте, с завязанными в пучок волосами и глубокими складками возле рта. Учительница пения живо напомнила Аладдину других музыкальных педагогов, встреченных им прежде. Все они как будто были одного возраста, убирали волосы в пучок, ходили в вязаной теплой кофте и сидели приосанившись, готовые испепелить взглядом любого, кто попробует предположить, что классическая музыка иногда бывает скучной.

– Сейчас будут выступать трое ее учеников. Я последняя. Спасибо, что заглянул.

Андрей кивнул. Марго легко, самыми кончиками пальцев коснулась его колена. Он почувствовал ее дыхание, и проклятые белые бутоны снова начали распускаться у него перед глазами, лишая возможности трезво мыслить.

Вблизи она выглядела несколько иначе. Он видел, что девушка пользуется косметикой, причем умело. Но от него не скрылась пара пятнышек на щеке, слишком сильно замазанных тональным кремом, а глаза, на его вкус, были слишком ярко подведены. Голос также слышался иначе, чем он его себе представлял. Аладдин не мог объяснить это себе, но интонации звучали слишком резко, а некоторые слова она проглатывала, из-за чего Андрей не мог отделаться от мысли, что она глупа.

Но Марго сидела рядом – и только это имело сейчас значение. Он ничем этого не выдавал, но внутри его все волновалось от каждого ее движения и каждого шелеста платья.

Первая ученица выступила неплохо. Раза два голос ее слабел, но местами набирал такую силу, что у Андрея бежали мурашки по коже. Телосложения она была плотного, и он в очередной раз задумался о том, что носителем сильного голоса не может быть худощавый человек.

Но следующий ученик, парень тонкий, как жердь, с бледным и задумчивым лицом, запел голосом высоким и звонким, и тенор его был по-своему удивителен.

– Где твой друг? – тревожно зашептала Марго.

Иногда Андрею даже удавалось забыть о том, что выступают ученики: их хотелось слушать – лишь редкая нота не попадала в точку.

Его дернули за рукав.

– Что?

– Я спрашиваю, где твой друг? Этот мелкий…

– Он опоздает. Он всегда опаздывает. А что?

– Мне нужны зрители. Вот что!

Она встала и пересела на первый ряд, к самому краю сцены.

Как будто услышав, что говорили о нем, в дверях появился Зайцев. Лицо его было сначала испуганным, а затем извиняющимся.

«Нет никакого смысла втягивать голову в плечи и сгибать колени, особенно если твой рост и так метр пятьдесят. Это только привлечет внимание людей в зале. Лучше уж зайди уверенно и быстро, займи первое попавшееся место, вне зависимости от того, что говорят или исполняют», – мысленно обратился Андрей к своему приятелю.

Зайцев решил, что пройдет бесшумно, но подошвы его ботинок заскрипели на отполированном полу. Преподаватель по вокалу поправила пучок на голове и недовольным взглядом наградила вошедшего.

– Уф! Марго уже выступала? – прошептал Вася, тяжело дыша и приводя в порядок прическу.

– Следующая, – показал Аладдин взглядом на первый ряд, где с важным видом сидела их подруга.

– Выступает Маргарита Цветкова!

Пианист незаметно сжал и расправил кисти, отвел назад локти и положил пальцы на клавиши рояля. Кто-то кашлянул, и зал замер.

Улыбаясь так широко и открыто, как умела только она, и блеснув победоносно глазами, Маргарита приосанилась и плавно отвела в сторону руку, приготовившись петь.

Ведущая сделала такое лицо, как будто ей на больной зуб положили холодное мороженое. Выпрямилась, словно глотатель шпаг, и провозгласила гнусаво и величественно (на случай, если зрители, собравшиеся в зале, были первыми врагами великого композитора):

– Музыка Сергея Рахманинова, слова Екатерины Бекетовой. Романс «Сирень».

Заиграл пианист, в зале зазвучали нежные переливы аккомпанемента.

– Хватит пялиться на ее грудь, – прошептал Андрей приятелю, – рот закрой.

Учительница вокала резко обернулась и шикнула.

Марго запела:

Поутру, на заре,

По росистой траве

Я пойду свежим утром дышать…

Поначалу Андрей решил, что голос у нее, пожалуй, очень своеобразен. На слове «поутру» ему показалось, что мелодия должна звучать несколько иначе, но он постарался этого не заметить.

И в душистую тень,

Где теснится сирень,

Я пойду свое счастье искать…

Теперь «искать» совсем уж резануло слух. Ну, это ведь самое начало, нужно распеться!

Но вот она, кажется, распелась, и юноша невольно поморщился: ни «зеленые ветви», ни «душистые кисти» никак было не вообразить, а о том, как «бедное счастье цветет», нечего было и думать – воздух разрезал фальцет, резкий и непредсказуемый.

Первое время Андрей еще искренне надеялся, что она переволновалась, и жалел вместе с тем, что у него нет возможности уйти, так как почувствовал, что опять становится пунцовым.

«Это уже чересчур – краснеть третий раз за день!»

Аплодировали здесь всем без исключения, и он машинально присоединился. Андрей посмотрел на Марго, окончившую песню, с немым вопросом. Но она была под приятным впечатлением от своего выступления и совсем не выглядела взволнованной. По ее лицу он с ужасом понял, что так она поет всегда.

Ища поддержки, Штыгин-младший посмотрел на Зайцева. Но он все еще был занят прической и как будто ничего не заметил.

Далее объявили какую-то итальянскую арию, название которой Андрей от волнения не запомнил.

Ему удалось зацепиться за крохотную надежду – может, на другом языке она поет лучше. Он так сильно начал верить в это, что слезы навернулись на глаза.

Но скоро Андрей понял: глаза у него слезятся вовсе не из-за того, что он растрогался, а потому, что у него хороший слух.

Снова зазвучали аплодисменты. Тетя, закутанная в шаль, поправила пакеты и сумки на коленях, тяжело вздохнула от духоты и восторженно посмотрела на Марго. Вышла ведущая, острым подбородком угрожая зрителям.

– Слова Александра Сергеевича Пушкина, музыка Михаила Ивановича Глинки. Романс «Не пой, красавица, при мне».

Услышав название, Андрей почувствовал приступ смеха, и его лицо стало еще краснее. Пришлось опустить голову и заняться рассматриванием ботинок.

Осталось выдержать всего одну песню…

И сомнений больше не было: удивительная Маргарита – талантливая танцовщица и отличница, знающая несколько языков, идущая к золотой медали; красавица, покорившая столько сердец, имевшая тысячи друзей в социальных сетях, которые буквально ее боготворили; вот уже несколько лет два раза в неделю по три часа занимающаяся пением в музыкальной школе, – давала на сцене самого обыкновенного петуха и не понимала этого.

Она думала, что умеет петь. И ее уверенность в себе была столь велика, что даже те мелодии, которые звучали откровенно фальшиво, она делала еще хуже, на полную мощь включая громкость и старательность. И это был уже не первый концерт, куда она звала знакомых.

Андрей с надеждой посмотрел на преподавателя вокала. Та сидела с каменным лицом. Нельзя было понять – понравилось ей или нет? Кажется, ей хотелось, чтобы экзамен поскорее закончился.

Спустя какое-то время приятели стояли в коридоре и дожидались Марго.

– Ты не заметил ничего странного в ее выступлении? – спросил Андрей.

Зайцев посмотрел на него с искренним удивлением.

– Ты же знаешь, я ничего не понимаю в музыке.

– Понимать не обязательно – как по-твоему, она фальшивила?

Вася растерянно оглянулся по сторонам:

– Нет, э-э-э, я вроде бы не заметил… Не знаю…

Марго появилась внезапно, паря на крыльях успеха. Интересно, она всегда выходит с таким напыщенным лицом к поклонникам?

«Мне нужны зрители!» – сказала она тогда, перед выступлением. Вот зачем они с Зайцевым здесь!

– Как вам мое пение? – спросила девушка, смело глядя Андрею в глаза своим пылающим взглядом и широко улыбаясь.

Юноша смутился и промолчал. Он разрывался между возможностью еще раз обняться с ней и грубой правдой. Его опередил Зайцев, пропищавший:

– Нам очень понравилось. Ты молодец! Поздравляю со сдачей экзамена.

Он раскинул руки, чтобы обнять ее. Но она этого не заметила. Марго не отрывала глаз от лица Андрея, который не сказал ни слова.

Наконец под ее взглядом юноша не выдержал и как бы невзначай спросил у приятеля:

– А разве экзамен уже окончен?

– Окончен, – ответила за Васю Марго с еще большим напряжением в голосе, – а почему он не должен был окончиться?

– Ну, на экзамене бывает всякое, – попытался выкрутиться Андрей и снова почувствовал, как краснеет. Он сделал вид, что внимательно рассматривает командирские часы, которые все время держал в руке.

– Мое выступление тебя не впечатлило? – спросила она, и ее правильное лицо странно, злобно исказилось.

– Оно впечатлило меня, – ответил Андрей спокойно, подражая голосу отца. Ему пока удавалось отвечать правдиво.

– Что же не так?

– Может быть, тональность подобрана не совсем верно, – сказал юноша осторожно.

– Тональность? Нет, с тональностью все было отлично.

Зайцев глядел на них весь румяный и хлопал ресницами.

– Тогда, возможно, ты переволновалась, потому что…

– Я совсем не волновалась, мне нравится петь! – почти крикнула она, и Андрей впервые увидел ее некрасивой.

– Тогда тебе лучше еще немного подучиться или вообще не заниматься этим.

Ему показалось, что она сейчас испепелит его взглядом. Но глаза Марго стали влажными и заблестели, хотя лицо оставалось свирепым.

Словно ураган, на них налетела дальняя родственница Марго, закутанная в шаль и вталкивающая между ними свои пакеты и сумки.

– Марго! Марго! Какое же ты золото. Ну до чего талантливая девочка…

Приятели уходили по коридору, поклонница Марго что-то говорила ей и гладила ее руки, но девушка ничего не отвечала – только смотрела вслед Андрею застывшим стеклянным взглядом.

Зайцев промолвил, глядя на друга испуганными глазами:

– Когда ты говорил с ней, я прямо-таки видел, как каждым словом ты роешь себе могилу.

– Ты совсем не разбираешься в чае, – ответил ему Андрей угрюмо, и Вася, конечно, не понял, что' он имеет в виду.

Отец открыл форточку и вернулся в свою кровать. Юноша перевернулся на спину и уставился в потолок. Темнота обволакивала комнату, – он с трудом мог разглядеть пальцы на вытянутой руке.

– Хватит ворочаться и сопеть. Скажи уже, что такого напела тебе Цветкова. Дала от ворот поворот или обещала стать верной подругой? По твоим вздохам не поймешь, хорошо тебе или плохо.

– Плохо.

– Это даже лучше. Хотя я не рассчитываю, что ты поймешь, почему «плохо» для тебя гораздо лучше, чем «хорошо».

– Не было никакого отворота-поворота, я все испортил сам. Ты то и дело твердишь, что нужно быть честным, говорить людям правду. Но от этого одни проблемы. Какой смысл в этой правде, если в итоге не получаешь того, чего хочешь?

– А ты уверен, что если получишь то, чего хочешь, проблем не станет больше?

– Я не понимаю, о чем ты, у меня голова гудит от твоих загадок.

Отец промолчал. За окном медленно проехала машина. Было слышно, как ее шины выталкивают воду из лужи. По потолку пробежали две полосы от фар. Штыгин-старший неспешно заговорил:

– От правды не бывает никакой выгоды. Принимать ее всегда тяжело и неудобно. Поэтому она в большом дефиците. Нет никакого смысла говорить правду. Это неприятно. Тогда почему ты не солгал?

Андрей отвернулся к стене и начал ковырять обои.

– Пап, скажи, как такая красивая девушка может не понимать, что поет она отвратительно?

– Ты когда-нибудь слышал, как кричит павлин? А хвост у него между тем прекрасен. Когда девочку с детства пытаются сделать лучшей во всем – это уже начало обмана.

Опять наступила тишина. Андрей не хотел, чтобы она длилась слишком долго. Было слышно, как бабушка стонет во сне от боли. И ему приходилось делать вид, что он не замечает ее стонов.

«Это тоже обман. Притворяться, будто болезни и смерти не существует. Многие живут в этом обмане, пока не заболеют и не умрут».

У Аладдина осталось еще два желания для джинна на сегодня.

Чтобы каждый на свете понял, к чему он призван, а к чему нет? Чтобы люди не мучились от болезней?

Андрей сел на кровати и положил отяжелевшую голову на ладони.

– Честно говоря, я сомневаюсь, что из меня выйдет хороший музыкант. Во всяком случае, мне не стоит заниматься этим профессионально. Я буду петь иногда для тебя, для бабушки, для друзей. Но сегодня я понял, что мои способности в музыке не представляют ничего выдающегося.

– Концерт для бабушки был не так уж плох, – отец широко зевнул, – но тебе виднее. Лучше вовремя понять, чего ты не можешь, чем думать, что ты способен на все.

– Опять твои загадки. Скажи еще парочку, и я точно усну.

– Ты определенно становишься наглее. Кажется, умники вроде тебя ошибочно называют это явление «переходным возрастом».

ОЗЕРОВ

«Через пять минут вернусь, постарайтесь за это время закончить с уборкой» – так он сказал ровно пять минут назад, но разве в классе кто-нибудь остался? Озеров остановился в дверях с открытым ртом. Дежурных, конечно, уже и след простыл. В интерьере кабинета мало что изменилось, если не считать, что швабры валяются на полу и добавились новые кучи мусора.

За учебный день чистый кабинет превращался в поле битвы. С каждым уроком, незаметно, свободное пространство на полу уменьшалось: отгрызенные куски ластиков, потерянные карандаши, исписанные линейки, сломанные ручки, обрывки бумаги составляли только малую часть ежедневного многообразия; палочки от леденцов, фантики, апельсиновая кожура, бутылки и пробки от лимонада, расплющенные пачки из-под шоколадных коктейлей в липких лужицах, выплюнутые жвачки, трубочки из-под сока, кусочки пиццы и тесто без сосисок – все это оставалось даже тогда, когда детям напоминали о чистоте и правилах приличия, потому что оставлялось скрытно или по забывчивости.

Еще неделю назад Маргарита Генриховна нашептала ему, что другие педагоги крайне недовольны тем, что класс после его уроков напоминает помойку. Озеров назначил дежурных.

Первые несколько дней никто не появлялся. Кирилл заметил, что его ученики любят сидеть в классе на переменах. В один прекрасный день кабинет оказался для них закрыт. Дежурные сразу объявились. Хотя регулярности по-прежнему не было и уборка чаще всего превращалась в баталию.

За одной девочкой приходила мать:

– Жанна, я уже пятнадцать минут жду тебя внизу!

Она обратилась к учителю:

– Родительский комитет дерет с нас неприличные деньги! Разве школа не может нанять уборщицу?

– У нас есть… уборщик. Но это делается не ради уборки.

– Тогда ради чего?

– Дети неформально общаются, учатся работать руками, – выкрутился Озеров. Последние дни он сам поднимал стулья и работал шваброй, потому что ему даже перед уборщиком стало стыдно.

– Жанна, ты слышала? Давай, мети скорее!

Девочка стояла с глупой улыбкой и одной рукой ласково гладила щеткой пол.

– Что ты делаешь?

– Подметаю…

– Возьми швабру двумя руками. Двумя!

– Она что, дома никогда не подметала? – удивился Озеров.

Мамаша махнула рукой:

– Как родились дети, муж нанял домработницу. Он человек творческий, и Жанна, кстати, тоже. Зачем насиловать ребенка, если профессионал наводит чистоту? Девочка моя, в темпе, в темпе! И не разбрасывай в разные стороны огрызки, а подметай!

Сегодня дежурные сбежали, и Озеров снова остался с мусором наедине. Он поднял жалюзи и вдруг понял, что в классе есть кто-то еще.

Этот кто-то громко чихнул и вылез из-за шкафа с мокрой тряпкой в руке.

– Ох, опять молодой учитель впускает свет прямо в глаз. Старик не может не чихать, когда так… Аг-х-ы-ы!

Монгол вытер рукавом заслезившиеся глаза, затем внимательно вгляделся в лицо Озерова:

– Учитель плохо думает про детей? Монгол тоже так думал. Кидать, разрушать, раскидывать мусор и ничего не замечать – вот они какие! Но мусор – это книжка. Такая же книжка, какие стоят в библиотеке. Что там написано?

Он показал рукой на грязный пол.

Кирилл недоуменно пожал плечами.

– Написано, что я опять не успел отследить, чтобы они за собой убрали, – неохотно ответил молодой человек.

– Хо! – воскликнул старик. – Одна и та же книга, а каждый читает по-своему! Что еще читает Кирилл, Повелитель Горилл?

– Что кому-то завтра достанется по первое число.

– А вот что читает Монгол: дети не знают, что значит – чужое. Дети умеют брать, пожирать и не умеют за собой убирать! Не все дети такие, но большинство. То, что лежит на полу, на самом деле давно наполняет их головы. Там война, игры на экране, шарики, мультики про монстров... Монгол вчера видел одного мальчугана: он так хорошо играет в игру на планшете – и не смог самостоятельно завязать шнурки! За одиннадцать лет родители его этому не научили. Теленка воспитывают на привязи, или бык не даст себя воспитать – так любит говорить Монгол. Кирилл Петрович знает, что было бы, если бы всего одну неделю в классе не убирали?

– Он представляет.

– Один мальчик, который хорошо умеет считать, сказал мне. Мусора набралось бы по колено.

– Я вам помогу.

Озеров успел перевернуть пару стульев и поставить на парту, как вдруг ощутил спиной чей-то взгляд.

– Кирилл Петрович, вы опять делаете это за дежурных? И опять забыли проверить, какие парты исписаны…

У Маргариты Генриховны был прямо-таки талант появляться вовремя.

– Старик пришел сюда раньше дежурных и отпустил их, пускай бегут играют! – подал голос Монгол, прежде чем Озеров успел открыть рот.

Завуч взглянула на Монгола с неприязнью, и Озерову подумалось, что сложно представить себе в одном месте этих двух настолько разных людей.

Она, недовольно сощурившись, взглянула на старика:

– Вам хватает обязанностей в гимназии. Можно даже сказать, что вы занимаете несколько должностей.

Монгол оперся на швабру и улыбнулся своими желтыми зубами, среди которых на мгновение мелькнул один серебряный.

– Маргарита Генриховна хорошо понимает старика. Человек должен работать, чтобы дурные мысли не забивали голову. Монгол говорит так: работай себе и не мешай другим.

Завуч почему-то напряглась, но старик снова улыбнулся и принялся мести пол. По его глазам, закрытым косыми веками, было не разобрать, что из сказанного правда, а что – шутка.

– Вы о чем-то хотели со мной поговорить, Маргарита Генриховна? – осторожно спросил Озеров.

– Хотела. Выйдем в коридор.

Молодой человек неохотно последовал за ней.

– Мне хотелось бы знать, что происходит у вас в классе. До меня доходят не самые приятные новости. Почему всего за неделю в разное время у двоих девочек во время уроков случились приступы аллергии; мне нужны подробности прогула Водянкиной и этой ее подруги, как ее… Я встретила их в школе праздно шатающимися во время занятий… Собственно говоря, я не могу понять, почему случаи нарушения дисциплины так часто встречаются именно у вас.

Кирилл снова испытал неприятное чувство, когда из-за приступа гнева голос начинал ему отказывать. Однако сейчас это длилось не так долго, и он ответил почти без запинок:

– К сожалению, я не являюсь аллергеном и указаний прогуливать уроки не даю.

– Я поняла. Это такие упражнения в остроумии, да?

– Я могу только частично предотвратить их нарушения или разобраться с последствиями того, что они натворили. Остальное зависит от детей.

– Стоп-стоп-стоп, Кирилл Петрович. Понятно, что от детей. Меня интересуют не ваши профессиональные ошибки, даже не ваши действия, а то, что произошло на самом деле.

«И то, как на это отреагируют родители, – подумал Озеров. – Уж говорите прямо».

– Хорошо. С чего начать? Со случаев аллергии или с прогула?

– С Водянкиной. Ее мама все-таки наш бывший сотрудник. Девочке прекрасно известен устав гимназии. Как в целом вы оцениваете ее успеваемость и поведение?

– Мне назвать ее оценку по биологии?

– Нет. Мне нужен подробный анализ. Охарактеризуйте ее. И в дальнейшем желательно письменно.

– Воспаление хитрости. Причем постоянное. Вам знаком этот диагноз? Анализы в поликлинике ничего не докажут.

Маргарита Генриховна с большим усилием изобразила «рабочую» улыбку.

– Пожалуйста, подробнее, Кирилл Петрович.

– На экскурсиях она и Затишная всегда плетутся в самом конце, садятся на все встреченные стулья, скамейки и ступени, как будто ноги у них сделаны из сахарной ваты. Ни к чему, кроме телефонных игр и обсуждения взрослых телесериалов, не питают интереса. У них со странной регулярностью появлялись «ушибы пальцев» на правой руке, вывихи и все прочее, забинтованное, что не позволяет держать ручку, особенно накануне контрольных. Местная медсестра знает их в лицо и уже гонит в шею. Если говорить о Водянкиной, то она что ни день в глубоком трауре без видимых на то причин. На уроках ничего не пишет, говорит, что устала. На переменах не появляется в рекреации, потому что ей лень выходить из класса. Даже Затишную посылает в столовую за едой – когда голод донимает. Но сама не идет…

– Стоп-стоп-стоп, Кирилл Петрович. Во-первых, давайте привыкать к грамотному языку и более, хм-м-м, официальному. Лучше вам при родителях не говорить «гонит в шею» и не шутить про анализы. Потом, что значит – лень? Одной ленью нельзя объяснить неудачи ребенка…

– А по-моему, можно…

– Лень – это следствие. Значит, ребенку неинтересно на уроках. Значит, учителя недостаточно увлекли темой, не объяснили, зачем это ей нужно, не подошли к учащемуся…

– Не сделали за него задание, – продолжил Озеров. – Тогда почему остальные пашут?

– Опять вы используете этот дешевый сленг. Кто знает, может быть, ребенок действительно устал. У ее матери грудной младенец. Девочка, наверное, помогает ей, не спит ночами.

– Для этого у нее слишком отдохнувшее лицо. Хотя вам виднее, вы ведь знакомы с ее мамой. Мне она звонила недавно и предупредила, чтобы я не смел вешать на ее дочь ярлыки «отстающей».

– Что случилось? Вы меня начинаете беспокоить.

Озеров вздохнул.

– С начала года у девочки не заполнен дневник. Там единственная запись: «Первое сентября – день мучений». Я попросил ее объяснить, почему она не торопится заполнить дневник. Что примечательно, подписей мамы там тоже нет.

– Вы предложили ей заглянуть в дневник? Провести с ребенком воспитательную беседу?

– Я выразился не столь изящно, но сказал нечто подобное.

– И что она?

– Ответила, что хочет поговорить со мной на собрании лично.

– Кирилл Петрович, вы знаете, что это может значить? Марина Водянкина – сообразительный сотрудник, пускай она и в декрете, но требует к себе особого отношения. Хотя определенно второй ребенок ослабил ее внимание к первому. Возможно, мы делаем из мухи слона. Что стало причиной прогула?

– Чью версию вы хотите услышать?

– Версию девочек.

– Они не нашли кабинет.

– Что ж, такое бывает. А вы что думаете?

– Я думаю, они совершенно искренни, сорока минут недостаточно, чтобы найти класс, в котором регулярно проводятся занятия.

Маргарита Генриховна хлопнула глазами. Ее голос прозвучал строго:

– Надеюсь, они представили вам объяснительные?

«Ну естественно, – подумал Озеров. – Я ведь знал, что встречу вас».

Он извлек из кармана помятые бумажки.

– Ох, это же документы, – завуч надела очки и прочитала:

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

От Ирины Затишной, ученицы 6 «А»

Перед звонком мы (Л. Водянкина, И. Затишная) были на втором этаже у 26 кабинета и ждали английского. Никто не пришел.

После звонка мы пошли на первый этаж в 19 кабинет (это заняло 10 минут).

Поднялись на второй этаж. Встретили зауча. Объяснили ситуацию. Нам сказали возможные кабинеты: 32, 9 и актовый зал.

Мы пошли в 32. Он был закрыт (что заняло 10 минут).

Мы пошли в учительскую. Там мы встретили медсестру.

Ждали там 5 минут. Никого не дождались.

Пошли в медкабинет. У Лизы Водянкиной вдруг заболела голова. Она прошла через 5 минут.

В итоге все заняло 40 минут.

P.S. Я не додумалась посмотреть в расписание.

– Что? Что это такое?

– Они сказали, что ходили все сорок минут. Я попросил их рассказать подробнее, что произошло за это время.

– Почему записка от Затишной, а не от Водянкиной? Что значит эта подпись: «Я не додумалась посмотреть в расписание».

– Им прекрасно известно о расписании, но раз уж она забыла, я попросил упомянуть об этом. Затишная же писала потому, что Водянкиной было лень.

– Вы понимаете, что это не объяснительная?

– Это для ее мамы: если она поведет себя как «сообразительный сотрудник», то поймет, что я не вешаю ярлыки, а пытаюсь вместе с ней помочь ее дочери.

Маргарита Генриховна взглянула на часы. Может быть, впервые это сделала она, а не ее собеседник.

– Я должна вас предупредить, Кирилл Петрович. Впереди, совсем скоро, родительское собрание. Нам не нужны проблемы. Ведите себя сдержанно и не выдавайте этаких словечек. Нам многое нужно обсудить, но сейчас мы должны пойти в кабинет социального педагога и психолога. С нашей стороны было ошибкой давать вам, человеку без педагогического образования, самостоятельно разбирать такие неоднозначные ситуации с детьми. Там вам помогут.

Озеров напрягся.

– Что именно я делал не так?

Маргарита Генриховна грустно посмотрела вдаль. Вдали была темная рекреация с выключенным светом.

– Сложно сказать, что мы делаем так, а что не так. Все мы желаем детям блага.

Она перевела взгляд на него, сделала добренькое лицо и похлопала по руке:

– Мы, конечно, очень рады, что у нас в школе есть мужчины, но позвольте, странных случаев за последнее время – через край. Вы слышали эту дурную историю со Штыгиным? Вчера мне звонил отец Осокина, заявил, что он такого не потерпит и будет передавать это дело в суд, искать прокурора. Этот человек много слов кидает на ветер – если он не находит время на собственного сына, вряд ли дело дойдет до суда, но кто знает? Однако я не об отце Осокина хотела поговорить и не об учителе физкультуры, а о вас. До меня дошли новости…

– Когда вы так начинаете фразу, хороших новостей не жди, – вставил Кирилл.

– М-да. Хотя я не вижу тут ничего удивительного, у вас так мало опыта.

– Ближе к делу, Маргарита Генриховна.

– Первое правило, о котором всегда говорят в педагогическом вузе: никаких телесных контактов с учениками.

– Я не сторонник «телесных контактов». Но есть ведь обычные дружеские жесты…

– Наверное, когда вы ставили младшего брата Юпитерова на скамью, вы выражали дружеский жест. Мальчик боится даже небольшой высоты. Как вам не стыдно, Кирилл Петрович! Это совсем не педагогично.

Озеров пытался про себя выговорить ее последнее слово – не вышло.

– Признаюсь, – сказал он, – мне не стыдно, и вот почему. Во-первых, мальчик, может, и боится высоты, но совсем не боится лупить ногами другого мальчика, гораздо крупнее себя. Под надзором старшего брата, конечно. Во-вторых, жест был вполне дружественным: он, возможно, теперь узнает, что не стоит колотить тех, кто тебя больше, – многие из них дают сдачу. Так что считайте, я ему здоровье сохранил.

– Это вы расскажете отцу Юпитерова, если, конечно, он вообще прислушается к жалобам своего старшего сына, который врет через слово, и найдет время посетить гимназию. Надеюсь, тем не менее, урок вами усвоен. Приведу один пример – далеко ходить не нужно. Наш уважаемый учитель физкультуры уже однажды потерял работу из-за такого же вот Табаксы. Я не знаю подробностей, но он позволил себе распустить руки и пулей вылетел из соседней гимназии.

«Несколько месяцев я продержусь», – подумал Озеров и улыбнулся.

– Урок усвоен.

– Идите за мной. – Маргарита Генриховна поправила очки и, шелестя папочкой с бумагами, пошла по коридору. В походке ее было что-то утиное.

– Вы ничего не рассказали по поводу случаев с аллергией…

– Даже меня, человека с таким скудным опытом, они не удивляют. Потому что успели утомить. На сцене все те же персонажи. Водянкина из вредности замазывает красивую картинку в тетради Затишной. Та в свою очередь чиркает белым корректором-«замазкой» ей по руке. Водянкина отвечает своей «замазкой» и пачкает подруге рукав. В этот момент штрих на коже запускает аллергическую реакцию на неизвестные красители, содержащиеся в корректоре. За порчу пиджака Водянкина получает повторную порцию химической белой субстанции на щеки и лоб. Что усиливает иммунный ответ и придает ей весьма одутловатый вид.

– Это не так весело, как вы рассказываете.

– Невесело, если учесть, что многие случаи сильных аллергических реакций приводят к спазму бронхов или сужению трахеи, отчего человек перестает дышать. Но в случае с Водянкиной все оказалось не так трагично. Сомневаюсь, что аллергия вообще имела место. Скорее всего это очередная возможность улизнуть с уроков.

– Но Раиса Львовна сказала, что девочка действительно была вымазана «замазкой» и жаловалась на здоровье, а дети вокруг кричали, что у нее началась аллергия…

– Что касается ее жалоб, то это становится делом привычным. Я боюсь, что однажды это закончится как в той сказке про мальчика, который, обманывая всех, кричал: «Волки!». Когда волки действительно пришли, мальчику никто не поверил. Интересно также знать, откуда шестиклассники сообразили, что у нее именно аллергия? Водянкина повторила ситуацию, которая уже происходила, правда, не с ней, чтобы пораньше уйти домой. Случай с духами, который произошел ровно за день до этого, – меняются только лица и аллерген. Уже хорошо известные вам по великому потопу Лика Карманова и Яна Кулакова развлекали себя в пустом кабинете английского тем, что брызгали друг на друга мамиными духами. Если быть точным, развлекалась только Кулакова, потому что у ее подруги от попадания в лицо начался сильный приступ кашля и отек. У некоторых детей, присутствовавших в классе, произошли подобные реакции, но не такой силы. Когда они вышли из кабинета, им полегчало. Урок, однако, был сильно сокращен. К счастью для Лики мне удалось найти таблетку против аллергии. Мой урок тоже пришлось прервать…

Маргарита Генриховна остановилась как вкопанная. Ее глаза широко раскрылись. Она протянула к Озерову руки:

– Вы меня убиваете, Кирилл Петрович. Запомните еще одно правило: никаких таблеток детям давать мы не имеем права, а то…

Она не договорила, как будто хотела сказать: «…а то у них может начаться аллергия».

– …мы ведь не знаем, какими болезнями они страдают.

– Я не уверен, что у меня получилось бы сделать трахеотомию подручными средствами до приезда скорой, поэтому я выбрал таблетку.

Маргарита Генриховна закатила глаза.

Они подошли к небольшой двери в самом конце коридора, там располагалась комната, в которой Озеров еще ни разу не был.

– Скажу вам по секрету, мы испытывали некоторые трудности с предыдущим психологом: ее тесты не приносили никаких результатов, и конфликты гасли сами собой. Последней каплей стало то, что она побрилась наголо и так ходила на работу. Да еще в каждом разговоре говорила что-то несвязное про карму. Мы долгое время обходились без кабинета социальной и психологической поддержки, но в районе стали возмущаться по этому поводу: кто-то нас выдал. Тогда мы взяли по совместительству молодую девушку из соседней гимназии и одной пулей убили двух зайцев. Нам рекомендовали ее как грамотного специалиста и чуткого психолога.

Озеров содрогнулся при мысли о ком-то из соседней гимназии. Крепость, где силой держат детей и учителей. Двор – претория для пыток. Он уже слышал многочисленные рассказы о пожилой директрисе, у которой в кабинете был шкаф с париками, которая ела детей с луком, учителей в будни не отпускала раньше шести, даже если у них были выполнены все обязанности, а в летние каникулы заставляла красить стены и отправляла на всевозможные экзамены. Железная дисциплина, отдававшая запахом машинного масла, который так не любил Озеров, и свойственная скорее роботам, чем людям, уже превратилась в местную присказку.

У Кирилла было еще свежо воспоминание о собеседовании с заведующей. В памяти всплывали ее безжизненные глаза. Он до сих пор слышал голос, напоминающий скрип несмазанных металлических поршней и шестеренок. Скрип механического автомата.

Маргарита Генриховна, несмотря на свою дотошность и навязчивость, была человеком, с которым Озеров мог протянуть тот срок, на который они поспорили с братом. Но сколько дней он смог бы выдержать заведующую из соседней гимназии – предположить было трудно.

Может ли из соседней гимназии прийти кто-нибудь «чуткий»?

– Надеюсь, это ненадолго. У меня еще много дел, Маргарита Генриховна.

– Как и у всех нас. Я познакомлю вас, и вы подробно обсудите последние происшествия. Ее зовут Агата Матвеевна.

– Агата? – Озеров не заметил, что переспросил вслух. Ему словно плеснули холодной воды в лицо. У него была отвратительная память на имена, но это имя он помнил слишком хорошо. Мало ли людей с похожими именами…

– Что? Редкое имя? – говорила между тем завуч. – Вы примерно одного возраста, поэтому сможете называть друг друга по именам.

«Одного возраста? – Ему показалось, что прошла целая вечность, пока Маргарита Генриховна нащупала ручку и нажала на дверь. Мысли ворочались в голове медленно. Озеров почувствовал себя быком, оглушенным ударом обуха по черепу. – Агата, а ее отца зовут Матвеем! Отец Матвей. Нелепое, невозможное совпадение. Она ведь давно покинула Город Дождей».

Дверь, скрипя на несмазанных петлях, открывалась медленно и плавно, как во сне.

Три раза он прощался с ней, думая, что больше они не увидятся. И каждый раз она выглядела как-нибудь особенно.

Первое прощание было самым страшным. На полу в комнате своих родителей лежала юная девушка с белым как полотно лицом и посиневшими губами, а Кирилл Озеров, четырнадцатилетний подросток, кричал ее имя, словно это могло помочь ей прийти в себя. Даже тогда, в этом тяжелом обмороке, ее лицо было таким спокойным и по-детски красивым, как будто его сделали из белого мрамора. Темные волнистые волосы рассыпались по полу, как густая крона с извитыми ветвями.

Во второй раз, когда они прощались, – эти самые волосы были заплетены в косу, а сама она похудела и стала несколько выше ростом. У нее появилась привычка гладить косу пальцами и опускать в разговоре голову, чтобы поиграть кисточкой на конце. Она делала так, когда волновалась и не находила слов. Это бывало с ней крайне редко и потому особенно нравилось Озерову. За девушкой стоял небольшой красный чемодан, в котором лежали все ее вещи, а за ним – необыкновенно высокий и крепкий мужчина с начинающими седеть волосами, одетый в светло-серый подрясник. Мужчина стоял к ним спиной – он ждал, пока они попрощаются. Но говорить было уже не о чем. Железнодорожный вокзал гудел, было слышно, как медленно ворочают стрелками старинные часы над входом.

В третий раз он должен был увидеть ее также на вокзале или в аэропорту, а может быть, в гавани. Но они прощались в спешке в главном коридоре Большого Университета. Время было похожее: начинался ноябрь и наступали четыре самых длинных месяца в Городе Дождей. Она мало изменилась – носила все ту же густую косу, только из-за того, что приходилось много читать, стала носить тонкие очки. Эти очки меняли ее лицо – не то чтобы Озерову это не нравилось, но они делали его другим. Они отчасти скрывали ее глаза, всегда задумчивые, делающие лицо несколько отстраненным от происходящего. Тогда он уже знал, что не пойдет провожать ее в третий раз. А Агата? Она, наверное, думала, что встреча произойдет в каком-нибудь аэропорту или на вокзале.

Первый раз он прощался, потому что ее чуть не забрала смерть, второй раз ее увозил с собой отец. В третий раз она уезжала сама.

Ну ладно, нахлынули воспоминания. Всего-то успела открыться дверь. Он вошел вслед за Маргаритой Генриховной.

– Теперь, – сказала завуч громко, – вам не придется ставить детей на скамью, и объяснительные от учащихся вы будете приносить сюда. Надеюсь, они перестанут быть такими абсурдными…

Комнатка находилась на южной стороне, и хотя солнца в этот день не было, через окно проходило достаточно света, чтобы Озеров, выйдя из темного коридора, зажмурился.

Да, он успел разглядеть фигуру девушки. Но прическа была не ее. Не той Агаты, которую он знал. Она сидела напротив окна, спиной к входу. Показалось…

Сбоку, вдоль стены, располагалось несколько небольших парт и стульев, за одним столом сидел мальчик лет пяти и высунув кончик языка, старательно рисовал в раскраске – не иначе как выполнял какой-нибудь психологический тест.

Девушка, не оборачиваясь, сказала звонким напевным голосом:

– Необычный способ воспитания. Взрослый мужчина ставит маленького мальчика на высокую скамью, не догадываясь о том, что у третьеклассника фобия – боязнь высоты. В ответ на это у старшего брата, не исполняющего ни одного пункта школьного устава, резко возрастает чувство справедливости, и он обличает нового учителя со всей яростью…

Девушка встала, продолжая говорить, и открыла форточку. Видимо, ветер в этот момент был в сторону окна. Только она прикоснулась к щеколде, как форточка с шумом отворилась и хлопнула о стену.

– К сожалению, возрастная психофизиология всегда давалась мне с трудом, Агата… Матвеевна. Не то что вам.

Она повернулась, и он несколько секунд с удовольствием наблюдал, как ее всегда спокойное, уверенное лицо становилось по-детски удивленным. Да, она изменила прическу – волнистые волосы теперь были пострижены по плечи и не собраны в косу. Но привычный мягкий голос с нотками легкой иронии он узнал сразу.

Озеров еще раз поморгал, чтобы привыкнуть к свету. Теперь он видел и высокий лоб, и такие же темные, как волосы, линии бровей, очень аккуратные, с небольшим изломом. Видел округлый маленький подбородок, а над ним приоткрытые губы; чуть выступающие скулы, создающие на щеках легкую тень; глаза, хорошо знакомые карие глаза с едва опущенными веками, несколько уже, чем у обычного европейца, что говорило о том, что в длинной череде поколений в предках у нее были азиаты, – но заметить это мог только хорошо знавший ее человек. На самом деле Кирилл не замечал отдельных черт, так как помнил Агату с юных лет. Ему сложно было определить, красивое у нее лицо или нет, но случайный человек заметил бы, что смотреть на него приятно, так как в нем нет ничего лишнего.

К ней на удивление быстро вернулось самообладание.

– Я помню, Кирилл… Кирилл Петрович, что с трудом. Вы нередко копировали мои конспекты.

– Так вы знакомы? – Маргарита Генриховна почему-то произнесла это без особой радости: теперь ей сложно было определить зону своего влияния.

– Мы вместе учились в университете. Но Кирилл Петрович, когда мы в последний раз виделись, остановился на более «теоретической» части и ушел в науку.

– А Агата Матвеевна отправилась на практику за границу, – Озеров, сдерживая улыбку, чуть поклонился, – да еще и стала детским психологом, как выясняется.

– В таком случае вам не придется тратить время на то, чтобы найти общий язык, – произнесла завуч и вышла. – Желаю удачи!

Озеров в этом сомневался. В последнее время найти общий язык ему сложнее всего было с теми, кого он слишком хорошо знал. С незнакомыми людьми такой проблемы не возникало.

– Понимаю, что она тебе кажется очень назойливой, – сказала Агата, заметив взгляд, которым Озеров проводил Маргариту Генриховну, – но сейчас она тебе скорее друг, чем враг.

«Как же я отвык от ее выкладок», – подумал Озеров. Он не замечал, что все еще рассматривает девушку. Ее фигура округлилась, стала более женственной, исчезли угловатость и юношеская худоба, но лицо и руки почти не изменились.

– Ты спросишь, кто враг? Тот, кто ненавидит детей и работает здесь с ними. Она может взбелениться на учеников, но поверь мне, практически живет ради них.

– Я не считаю здесь никого врагом. Представляю, что будет со мной через много лет, если столько же времени и сил я отдам школе. Нужно поставить себя на ее место – вот и все. Так, кажется, любят говорить психологи?

Агата вовремя спохватилась и показала мальчику с раскраской на уши. Он, видимо, был хорошо знаком с этим жестом и закрыл уши ладошками в знак того, что не подслушивает разговоры старших.

– Я знаю о твоем скептическом отношении к психологии…

Когда-то они учились на одной кафедре, изучающей психику как явление, контролируемое физиологическими процессами: нервными импульсами, гормонами, сокращениями мышц.

Психологов на их кафедре не любили и ругали – прежде всего за то, что они опираются только на труды других психологов, то есть на теорию. Говорили, что они слишком бегло изучают анатомию и физиологию. Не знают, как устроен мозг, понятия не имеют о суточных циклах, гуморальной регуляции, клеточном строении нейрона. А значит, они не способны помочь человеку, так как могут спутать простое уныние с психическим расстройством, вызванным нехваткой витаминов. Или у неусидчивого подростка начнут искать личностные страхи, запрятанные глубоко в детстве, а окажется, что у него нарушение функций щитовидной железы – и дефицит внимания как следствие.

– Если ты не спал на лекциях, то вспомнишь – любой наш курс начинался с того, что ученые при всей громаде полученных данных так до сих пор и не знают, как устроено сознание, – Агата удобно устроилась на стуле. – То, что они условно называли психикой, не ограничивается только физиологическими процессами…

Она остановилась и внимательно взглянула на Озерова.

– Продолжай, – сказал он, усаживаясь на свободное место без спроса, – у нас полно времени! Кто-нибудь из моих учеников сейчас наверняка обдумывает план, как в веселой невинной игре сделать инвалидом себя или кого-нибудь из окружающих.

Мальчик, держа ладошки на ушах, лишился единственного занятия с раскраской и теперь переводил взгляд от одного к другому. Девушке пришлось показать ему, чтобы он открыл уши. Мальчик снова высунул язык, взял карандаш и принялся за работу.

– Уроки уже закончились, – сказала Агата, – Озеров, не язви. Я просто хотела сказать тебе, что психологи больше работают на практике с людьми, чем любой ученый, решивший, что, оградившись от мира, он может изучить мозг.

– С этим можно поспорить. Ты и сама знаешь немало ученых, чьи открытия спасли сотни жизней. Но давай не будем начинать старую песню, мы так давно не виделись! Как дела, как работа?

– Спасибо. Я вспомнила, как твой многозначительный взгляд способен раздражать. Да, я стала психологом, чтобы напрямую работать с детьми, – у меня это хорошо получается, и я всегда этого хотела. А куда можно было пойти работать с нашей первой специальностью? В лабораторию? И не смотри на меня так. Я не отношусь к числу особ, рвущихся в психологию, чтобы властвовать над умами других людей. Кстати, великий защитник «ученых, которые спасли сотни жизней», – подскажи, пожалуйста, куда устроился ты. От практики за границей ты с геройским видом отказался, пожелав развивать науку на родине.

Озеров сник.

– Было много глупых мест. Одно из них – компания моего отца.

– Ха! Психофизиолог конструирует автомобили. Прекрасно.

– Это уже в прошлом. Хотя кто знает, может, я был недалек от идеи создания искусственного интеллекта, который строит машины и ходит за меня на работу.

– Очень смешно. Лень действительно двигает прогресс. Теперь скажи мне, дружок, каким ветром тебя занесло сюда? Тебя, человека, который ничего не знает о детях, который ставит ребенка на скамью, чтобы тем самым наказать за наглость его старшего брата. И как отреагировал твой отец на то, что ты обменял приличное место в его компании на ремесло простого учителя?

– Тебе я могу задать тот же вопрос. Как ты оказалась в одной школе со мной? Не иначе выслеживала меня. Тебя интересует, почему я здесь? Будем считать, мне захотелось применить мои знания на практике. Точно так же, как и тебе. Большинство современных профессий лишены какого-либо смысла. Это удручает, особенно в молодости. А отец никак не успел на это отреагировать, потому что полгода назад его не стало.

Лицо Агаты не дрогнуло. Но молодой человек заметил, как она по старой привычке потянула руку к отсутствующей косе. Девушка не стала высказывать соболезнований, которых Кирилл слушать не хотел. Она только коротко кивнула. Агата умела вовремя промолчать – Озеров это ценил.

Тишина вообще подействовала на обоих хорошо. Они незаметно оглядели друг друга и удивились, как много нового таится в хорошо забытом старом.

– Кирилл, – она впервые обратилась к другу по имени, уже серьезно. – Не бери в голову насчет этого мальчика, которого ты поставил на скамейку. Я издевалась. Конечно, в следующий раз тебе нужно придумать что-нибудь поумнее, например, поговорить с учеником, не отрывая его от пола, но дело даже не в этом. Ты столкнешься здесь со случаями, когда твои усилия окажутся бесполезными. Младший брат этого Юпитерова уже не раз посещал мой кабинет. По тестам, да и по разговору показатели агрессии у него зашкаливают. Пока он не узнал, кто я, – несколько раз пытался пнуть ногой в ответ на легкое замечание. Другим учительницам, помоложе, тоже доставалось. Мои возможности здесь, мягко говоря, ограничены, по сути я ничем не могу помочь ребенку, если не получу согласие от родителей. Твои – еще меньше. Воспитанием занимаются родители. Это закон, действующий в нашей стране. Мои попытки помочь младшему брату Табаксы закончились в тот момент, когда я увидела, как он приветствует свою мать в гардеробе. Она протягивала ему куртку, а он подбежал и ударил ее ногой по щиколотке. Потом еще пару раз. Оказалось – она ждала его не в том месте, где ему нужно. Что говорить о его отношениях с окружающими, если ребенок так поступает с собственной матерью?

– Я не собираюсь никого спасать, – сказал Озеров. – К чему ты клонишь? Мы должны защититься от детей? Или от их родителей? Об этом мне здесь твердят на каждом шагу. Но пока я не вижу в них потенциальной угрозы.

– Может быть, только пока, – девушка впервые за разговор слабо улыбнулась. Дистанция, которая образовалась между ними за годы разлуки, быстро уменьшалась.

Агата задумчиво проговорила:

– Ты понимаешь, Озеров, что общей целью нашей работы, как бы глупо это ни звучало, станет защита детей от самих себя?

Молодой человек медленно кивнул, затем посмотрел на ребенка с раскраской:

– Этот мальчишка тут на продленке?

Агата усмехнулась.

– Это Антоша, мой братишка. Я взяла его на один день с собой на работу. Он хотел увидеть школу до того, как пойдет в первый класс. Ты его забыл?

– Его? Но он же был красным кричащим младенцем, когда я его в последний раз видел.

Мальчик указал на Озерова карандашом.

– А вот я вас совсем не помню.

Кирилл откинулся на спинку стула.

– Господи, сколько же времени прошло? Расскажи хотя бы, когда ты вернулась.

Но рассказать она не успела. Озерову позвонили из учительской по срочному делу, и ему пришлось уйти.

ЧЕРНАЯ СТРЕЛА

Она уже давно ощущала приближение зимы. Еще до того, как начались настоящие холода. Кровавый Клюв научил ее различать солнечный свет и ориентироваться по нему в полете, даже если небо затянуто облаками. А здесь, в Городе Дождей, этот навык был ей просто необходим.

Теперь, чтобы согреться, многие птицы поднимались над серой пеленой, застилающей город, и ловили еще теплые лучи. Свет позволял понять, куда стоит лететь, а куда – нет.

Кровавый Клюв объяснил ей, что люди утратили способность определять свое местонахождение по свету, то ли оттого, что слишком мало двигались, то ли потому, что стали ночью освещать свои города. Эти огни сбили их с толку и погубили уже многих птиц.

Кровавый Клюв был еще молодым самцом, но уже достаточно опытным, чтобы стать вожаком стаи. Он встречал четвертую осень. Город Дождей и его окрестности были ему хорошо известны.

У ворон нет имен, но всякий, кто отличился в охоте или в защите гнезда, отмечен своим знаком. Знак тоже не виден птичьему глазу, это, скорее, та история, которую несет ворона через всю свою жизнь, это отношение к тебе других птиц.

Большинство серых птиц лишены знаков, потому что просто пытаются выжить и не нуждаются в том, чтобы быть отмеченными. Кровавый Клюв не относился к их числу. Черная Стрела тоже не относилась. Еще в стае своих родителей она заслужила знак, потому что искуснее всех выполняла в воздухе петлю и пикировала вниз.

Кровавый Клюв получил свое имя, свой знак, совсем не за жесткий нрав и беспощадность к жертвам, скорее за хитрость. Однажды, во время зимнего голода, когда стаи враждовали за каждый кусочек пищи, он нашел бумажный куб, брошенный людьми на асфальт. Внутри куба оказалось немного сладкой красноватой жидкости, которая совсем не утоляла голод.

Когда соседняя стая забрала телячью кость, началась новая битва. Он влетел в гущу сражения, громко каркая, его перемазанный краской клюв наводил на врагов такой ужас, что они, предупреждая друг друга о смертельной опасности, разлетелись в разные стороны.

У ворон запрещено убивать просто так. От начала времен никто не нарушал этого закона. Птицы так устроены, что не могут его нарушить. Даже если сильный самец побеждает другого, он не наносит смертельный удар и милует соперника, принявшего позу подчинения.

Когда враги увидели обагренное кровью оружие, они решили, что птица из другой стаи обезумела. В тот день Кровавый Клюв дал пищу измученным собратьям и получил свой знак отличия. Он долго не понимал, почему враги так испугались его, пока не заметил в отражении лужи ворону, одновременно с ним вращающую головой, с перемазанным чем-то красным клювом. Ворона, наверное, жила там, под асфальтом, под водой, она подсказала ему, как устрашать своих врагов. С тех пор Кровавый Клюв, едва увидев что-нибудь красное, кидался и принимался тереть клювом о поверхность в надежде, что цвет останется с ним навсегда.

В мире серых ворон цвет может убить тебя, а может вознести очень высоко. Черная Стрела позволяла ему ухаживать за собой, но слишком близко не подпускала. Никто не заводит птенцов, когда наступает зима и ты можешь погибнуть вместе с ними.

Кроме того, она находила его несколько медлительным. После того, как он применил свою хитрость, другие птицы частенько приносили ему еду, и он заметно растолстел. Черная Стрела хотела бы иметь потомство от вожака, который быстрее ее выполняет петлю и пикирует вниз. А Кровавый Клюв утомлял тем, что прерывал полет всякий раз, увидев что-нибудь красное. Как оказалось, люди довольно часто используют в своих постройках красные цвета.

Теперь она с нетерпением ожидала, когда он покончит с бордовым целлофановым пакетом и поймет наконец, что эта находка не окрасит его клюв.

Они направлялись на большой зимний сбор, проходивший каждый год. На нем должно было решиться, кто из ворон останется в городе, а кто покинет его. Кровавый Клюв провожал ее в парк на острове, где в самом центре стоял высохший столетний дуб, погибший когда-то от удара молнии. Там должны были собраться все, кто в состоянии покинуть гнездо.

Черная Стрела жила только первый год, но уже хорошо изучила своих собратьев и понимала, что знаки отличия не имеют никакой силы. На собрании все будут решать вожаки. Стаям придется разделиться в поиске пищи. Шансов всегда больше у тех, кто остается в Городе Дождей, остальные должны искать пропитание в окрестностях города, в небольших поселках и деревнях, которые могут прокормить птиц летом, но зимой представляют собой безжизненные пустыни.

Чтобы улетало больше птиц, птенцам внушали, что город опасен для полетов: трубы, провода, столбы, автомобили – все это может погубить неопытную птицу. Человек считался первым врагом, особенно тот, что держал в руках какой-нибудь предмет. Но мало того, что человек убивал сам, он еще дружил с котами и собаками. Даже детеныши двуногих были опасны и коварны, прежде всего тем, что питали интерес к вороньим гнездам и часто лазали по деревьям. Питаться из больших плохо пахнущих бачков, в которые люди выбрасывали остатки своих обедов и ужинов и прочую дрянь, также считалось позорным. Но Черная Стрела уже много раз видела, как это правило нарушали целые стаи, за что расплачивались болезнями, порезанными лапами или слипшимися перьями, не позволявшими им нормально летать, которые нельзя было отмыть в луже.

Если правила нарушались посреди лета, то тем более они будут нарушаться зимой.

Когда Кровавый Клюв рассказывал о предстоящих четырех месяцах темноты, его клекот из груди делался взволнованным. Он говорил, что половина птиц, прилетающих на собрание накануне зимы, не встретит следующего лета независимо от того, куда они попадут: в город или в его окрестности. Будет еще третья группа – те, кто оторвется от стаи и тайно останется в городе, чтобы легче раздобывать пищу, или те, кто болен, стар и не сможет присоединиться ни к одной из групп. Каждого из этой группы может ждать смерть от случайной враждебной стаи. А если ворона осталась одна, то четыре месяца холода она не переживет.

Черная Стрела не верила ему до конца, все-таки он получил свой знак за хитрость. Она надеялась, что четыре месяца пролетят так же быстро, как летом. Она думала, что темнота будет похожа на ту, что окружала ее, когда она находилась в скорлупе и ждала освобождения. А холод точно уж не мог быть больше, чем в осенние ночи, когда они с родителями сбивались в плотную группу и грели друг друга.

Но первая половина черного месяца заставила ее меньше летать, так как видимость стала хуже. Вслед за темнотой почва превратилась в замерзшие комья, лужи покрылись ледяной пленкой, и от земли поднималась вверх смертельная стужа. Оставаться внизу было самоубийством. Приходилось выбирать между полетом почти вслепую и опасностью замерзнуть на морозе. А Кровавый Клюв снова и снова повторял, что это только начало.

С пищей тоже стало хуже, а полет между тем требовал сил. Здесь Черная Стрела должна была отдать должное своему спутнику – он научил ее разогревать замерзшие куски мяса и хлеба на теплых трубах или люках, из которых валил пар.

Когда они достигли паркового острова, над дубом уже кружили их многочисленные собратья. Такого количества ворон Черная Стрела не видела никогда. Однажды она наблюдала, как огромная стая стрижей уклоняется от атаки ястреба. Стрижи как будто были одной гигантской, но ловкой птицей в небе, которая могла менять форму. Ястреб пролетал сквозь стаю, не причинив птицам никакого вреда, а они резко меняли направление и каплей переливались в новую форму.

Вороны не признавали порядка и грозным роем нависали над старым дубом. Их хаотичный полет завораживал молодую ворону. Кому-то может показаться, что здесь царит глупая суета, но Черная Стрела видела, как птицы показывали свое высокое мастерство, вовремя избегая столкновений друг с другом в такой скученности.

Они облетели дерево, поднялись ввысь, и Кровавый Клюв с криком спикировал вниз. Черная Стрела не заставила себя ждать и с удовольствием последовала его примеру. Блестящие крылья и клювы, серые тела, острые когти мелькали перед ней так часто, что она едва успевала уворачиваться. Внезапно она увидела гигантское кривое туловище и чудом облетела его, – за серым чудищем появилось другое, потом третье. Одно из них протянуло к вороне лапу и едва задело ее левое крыло. Маховое перо легко оторвалось и исчезло в клубящейся массе птиц. Только снова взмыв вверх, она поняла, что серые чудища – это всего-навсего ветви высокого дуба.

На этот раз она поднялась высоко, холод наверху приятно обжигал ноздри, от ветра слезились глаза. Паря над островом, она завороженно смотрела вниз, как вдруг кто-то легонько задел ее крылом. Она успела разглядеть в воздухе крупного самца. Он прилетел сюда издалека, это она поняла по редкой окраске перьев, которую улавливал ее глаз. Птица другого вида не смогла бы распознать этого. Перья у него на груди и на холке были темнее обычного, но при этом отливали расплавленным серебром. На вид ему было пять зим. Он выполнил в воздухе пируэт, и она, на мгновение задумавшись, отвечать или нет, приняла его игру.

Чтобы проделать такое расстояние, которое проделал он, нужно обладать большой выносливостью, но он поразил ее другим: почти сразу Черная Стрела поняла, что ее новый спутник силен и может обогнать ее в горизонтальном полете, более широкий размах крыльев позволял ему без труда сделать это, однако самец, дав ей время на пируэт, уступил место, а потом полетел рядом, что говорило о его уважении к ней.

Только теперь она с удивлением заметила, что в клюве он держит потерянное ею перо. Он игриво поднял голову и отклонился в сторону, приглашая ее посостязаться в скорости на выполнение петли и пикирования. В этом ей не было равных, и она с радостью приняла приглашение.

Он поднялся над ней и выпустил перо, давая фору. Черная Стрела уже решила, что он слишком самоуверен, когда, сделав петлю и начав пикирование, почувствовала вдруг, что он идет с ней наравне и касается кончиком крыла. А потом подхватил перо и ушел в сторону.

«Ка-а-а-арг-ххх!» – громкий голос старого ворона, который сидел на вершине дерева, огласил округу – это означало конец соревнований и начало совета.

Когда она села на ветку и огляделась, весь дуб, насколько хватало глаз, будто бы покрылся черно-серой листвой. Рядом приземлился ее новый спутник. Красный Клюв куда-то исчез.

Сначала выступали вожаки стай – они по очереди отрывались от ветвей и показывали нечто, напоминающее танец в полете. Это был рассказ о том, как они поведут своих ворон к далекой весне. Иногда такой танец грубо прерывался другим самцом, и в воздухе начиналась драка. Сильные самцы сильных стай останутся в городе. Но Черная Стрела с содроганием думала о том, какими же должны быть эти оставшиеся темные месяцы, если даже сильные будут вынуждены есть из людских отбросов.

Скоро ворона узнала Кровавого Клюва. Он довольно неуклюже выполнил свой танец. В этот раз ему не повезло – то ли из-за того, что он недостаточно сильно тер свой клюв о целлофановый пакет, то ли потому, что ему не попалось других красящих предметов, оружие его выглядело вполне обычно и никого не устрашило. Спас его случай: молодой самец, увидев этот неповоротливый полет, решил прогнать его и тем самым завоевать право остаться на зиму в городе. Однако Красный Клюв обманул его: заставив повернуться к свету, он рухнул на молодого самца всей своей тушей, и тот запутался в ветвях дуба под громкое карканье всего собрания.

«Каждый по-своему завоевывает одобрение совета, – думала Черная Стрела. – Одни берут смелостью и стремительностью, другие способны всех рассмешить. Последние куда реже встречаются, но чаще выживают».

Наконец вперед вылетел ее новый спутник. Всего нескольких пируэтов в его исполнении и громкого победоносного крика было достаточно, чтобы птицы провозгласили его главным претендентом на должность вожака совета, который, с выбранными им воронами, первым остается в Городе Дождей.

Серебряный несколько раз облетел дерево, призывая других самцов сразиться с ним. Но никто не решался. Они видели то, что видела и Черная Стрела: только сильная птица способна преодолеть расстояние, которое он пролетел с севера.

Тогда пришло время старого большого самца, который призывал всех на совет и сидел на самой вершине дуба. Он первым напал на Серебряного с неожиданной легкостью и силой.

Пара блестящих перьев скользнула в вышине и опавшими листьями, раскачиваясь на воздухе, опустилась вниз. Серебряный на полной скорости прошел сквозь живую крону дуба, между его ветвями, отчего вороны, громко каркая, рассыпались по небу кусками разорванной тучи. «Улетает! – вопили они. – Трус! Трус!». Старый вожак не погнался за претендентом, он медленно и величаво парил перед взглядами птиц.

«Он не мог сдаться так быстро…» – только и успела подумать Черная Стрела. Она уже слышала, как над ней насмехаются ближайшие вороны. Как собираются рвать ее перья клювами.

Но в эту самую секунду что-то ухнуло с неба. Едва-едва глаза Черной Стрелы успели разглядеть, как, плотно прижав к телу крылья, блестящей пулей пронзил воздух Серебряный. Торжественный полет старого вожака был резко прерван, и он на мгновение превратился в клубок перьев. По воздуху полетел сизый пух. Побежденный самец с трудом взмахнул крыльями. Он попытался долететь до нижних веток, но был до такой степени ошеломлен ударом, что тяжело опустился на корни и замер там, тяжело дыша.

А по стволу древнего дуба, почерневшего с одной стороны оттого, что однажды в него попала молния, вверх подымался Серебряный. Теперь все птицы замерли, и повсюду слышался только грудной клекот, похожий на далекие раскаты грома. Тот, кого коснется клювом новый вожак, останется в Городе Дождей, – остальные должны будут покинуть его и отправиться в снежную пустыню.

Он поднимался на одних когтях, немного помогая себе крыльями. Медленно обходя одну могучую ветку за другой. К нему тянули клювы, но это не помогало. Вожак отмечал лишь тех, кого считал нужным.

Пошел мелкий дождик. Голое дерево не спасало от ледяной воды. Вода скатывалась по перьям и капала вниз.

Когда он очутился на той ветке, где сидела Черная Стрела, и начал приближаться, она на мгновение испугалась, что он забудет о ней и в череде сотни других клювов не коснется ее.

Три птицы отделяли ее от неизвестности. Первой он коснулся клювом, двух следующих – нет.

Черная Стрела моргнула и увидела перед собой отливающие серебром перья. Клюв глухо стукнул о клюв.

Этот короткий поцелуй означал жизнь.

Потребовалось еще много времени, прежде чем новый вожак достиг самой верхней ветки. Черная Стрела переминалась с ноги на ногу от холода, когда, словно волна, по дереву пробежалась цепочка криков. Карканье стало таким сильным, что дубовая ветвь завибрировала.

Серебряный оттолкнулся от вершины и совершил заключительный полет вокруг дерева. Группа ворон отделилась и последовала за ним.

Черная Стрела с удовольствием распахнула замерзшие крылья. Она быстро разогналась и полетела во главу стаи.

Молодая ворона видела черные серпы своих собратьев, парящих на фоне посветлевшего неба. Их мокрые перья, казалось, тоже стали отливать серебром.

Будто какой-то чудесный знак – далеко в небе возникла радуга…

А потом волшебное видение мгновенно кончилось. Раздался быстрый скрежещущий звук, похожий на падение камня на жестяную кровлю. Камня, которым ударили стремительно, с неимоверной силой. Все птицы сразу взлетели в воздух, образовав над деревом серое облако.

Второй подобный звук пронзил небо. Он был негромким, как и первый, но Черная Стрела уже чувствовала связанную с ним смертельную опасность. На этот раз она расслышала, что скрежету предшествует хлопок воздуха, и поняла, что звук этот исходит не сверху, а снизу. Неужели это люди?

Инстинктивно она принялась вилять из стороны в сторону. После третьего хлопка, прозвучавшего с большим интервалом, стая неожиданно развалилась на части.

Черная Стрела искала глазами Серебряного, но не находила его. Внизу, метрах в девяти от дуба, она увидела несколько людей. Эти были уже не детенышами, но еще и не взрослыми, поэтому представляли наибольшую опасность.

«Двуногие беззаконно убивают моих братьев!»

Она облетела их и разглядела подростка, держащего на вытянутой руке короткий и кривой черный сук. Двое других стояли поодаль. Один – смуглый и высокий, другой – упитанный, с выбритым узором на голове.

Раздался четвертый хлопок.

Черная Стрела посмотрела в сторону, ей показалось, что на фоне радуги, в которой она теперь видела только красный цвет, медленно и тяжело упала вниз черная капля, отливающая серебром.

Ярость на миг ослепила ее. И она бросилась прямо на людей.

«Братья были слишком близко к людям и погибли из-за них», – внезапно вспомнила она и вовремя свернула в сторону.

Подросток от неожиданности выронил черный сук, приносящий смерть. Она на мгновение разглядела его нервное лицо и косящий глаз и поклялась себе, что запомнит это лицо.

Она еще думала – не возобновить ли ей нападение, как вдруг справа на нее накинулась большая свирепая самка и принялась бить крыльями. Черная Стрела с трудом увернулась от нее, и тут же на нее налетели сразу двое самцов. Она узнала в них тех, кого отправили на окраину города. Боковым зрением ворона увидела, что в небе царит страшная битва. Две огромные группировки силой пытались решить, кому оставаться в Городе Дождей. Но разве вожак не выбран?

Жгучая боль. Один из самцов клюнул ее в затылок и выдрал клок пуха. Черная Стрела запорхала на месте, с ужасом наблюдая, как взбесившаяся самка метит клювом ей в грудь.

Молодая ворона оценила расстояние и успела понять, что ей не увернуться.

Сверху с криком упал Кровавый Клюв, намеренно целясь в крупную самку. Черная Стрела ослепила ударами крыльев одного самца и бросилась помогать другу. Кровавого Клюва уже трепали двое. Дальше она потерялась в беспорядке из перьев, когтей и криков...

…Молодая ворона не помнила, как улетела с острова. Там, где был выдран клок перьев, сочилась кровь. Позади нее, тяжело дыша, летел Кровавый Клюв – у него не хватало нескольких перьев в хвосте и крыльях, и полет давался ему тяжело.

Наконец они опустились на большую кочку, поросшую мхом, посреди замерзшего болота, утыканного хилыми березками.

Кровавый Клюв распластал крылья – его голова все время клонилась вниз. Из груди ее друга послышался тихий клекот:

«Новый вожак убит. Убит двуногими».

«Нет!» – Черная Стрела хотела взлететь, но у нее не хватило сил.

Она замерла и попробовала снова – силы были нужны, они должны появиться, потому что каждый теперь был сам за себя. И нельзя слишком долго оставаться на быстро остывающей, убивающей холодом земле.

КАУЧУКОВАЯ ДАМА

Она никак не могла забыть о том звонке из городской администрации. Важная новость засела у нее в мозгах, как японская шпилька, и то и дело колола в зону тревожности.

«Приезд главы образования Города Дождей в феврале. Его скромный визит. Скромный визит, требующий нескромной подготовки, напряжения всех сил».

– Да что сегодня с этими птицами? С ума они, что ли, посходили?! – Маргарита Генриховна подошла к окну в своем кабинете и с сожалением закрыла форточку.

«Звонок. Проклятый звонок. Но паниковать нельзя. Мы должны казаться им успешными».

Фаина вздрогнула и отпила большой глоток из кружки. Завуч внимательно посмотрела на нее:

– Вам было холодно? Что же вы ничего не сказали? Я люблю, когда в классе свежо.

– Нет, это я вспомнила ворон, которые недавно преследовали меня до самой школы. В последнее время я их побаиваюсь.

«Понятно почему», – подумала про себя Маргарита Генриховна и мельком взглянула на едва округлившуюся фигуру учительницы истории.

Карканье и через закрытые окна было слышно. Она на секунду задержалась у окна и посмотрела, прищурившись, вдаль – над парковым островом висела целая туча птиц.

– Кто-нибудь устроил свалку, вот они и слетелись, – сказала Фаина и широко зевнула.

– Нет, так каждый год. Зачем они собираются в одном и том же месте? – Маргарита Генриховна находилась в очень редком для нее задумчивом настроении.

Для чего собираются птицы? Зачем живет человек? Для кого она работает? Как долго она протянет? Чем меньше таких вопросов, тем эффективнее ее труд.

Внушительная часть учителей, подавляющее большинство которых составляли женщины от тридцати до семидесяти, даже на городских собраниях открыто говорили о том, что их профессия стала чем-то вроде обслуживающего персонала. Они сравнивали школу с детским садом или местом, где родители могут оставить ребенка, пока сами заняты домашними делами и работой. С учителей, в свою очередь, требовали набор услуг – «все включено».

Маргарита Генриховна никогда не примет такого отношения.

Она – тертый калач. В самой ее привычке выпячивать подбородок и идти во всем напролом, до конца, как ледокол, усматривалась уходящая эпоха. «Слава труду!» ­– кричали ее глаза, мутные от усталости. «Надо», «приложить старание», «мы должны», «мы не имеем права», «срочно», «обязательно», «заставить себя», «заставить их», «воспитательный процесс» – вот наиболее часто употребляемые ею слова.

Эпоха сменялась долго и болезненно, несмотря на это никто не посмел бы назвать ее в лицо «реликтом», а ее действия – «эхом ушедшей власти».

Она продолжает быть в форме и всех убедит, что находится на плаву.

Однажды она внимательно огляделась, прислушалась и решила добавить в свой лексикон словосочетания «успешный выпускник» и «благодарный ученик». Особенно часто от нее теперь можно услышать: «сделать наших учеников успешными».

Она приходила раньше всех и позже всех уходила. Требовательна к себе – требовательна к остальным.

Опыт Маргариты Генриховны был столь богат, что уже, кажется, никаким происшествием с детьми нельзя напугать ее. Даже удивление ей приходилось по роду своей деятельности изображать.

Она поила крепким чаем пьяных школьников на школьном балу, чтобы привести их в себя, сама перебинтовывала раненые конечности, помогала отстирывать платье рыдающей девятиклассницы и кормила очнувшуюся от обморока ученицу, решившую сесть на мамину диету.

Она сотни раз расследовала дела о порче школьниками казенного имущества, о членовредительстве, о прогулах и побегах из школы через окно. Она переживала периоды предательства со стороны коллег и учеников, периоды полного презрения от них. Несколько раз с ней судились родители и всегда проигрывали. И хотя ученые считают, что память человека обладает неограниченным запасом, очень сложно вместить туда все те подвиги, которые совершила Маргарита Генриховна ради детей.

Казалось бы, великий опыт должен был сделать из нее человека, который никогда не ошибается, но вся соль в том, что ни один взрослый на земле не может до конца предсказать действия ребенка, ход его мыслей, его поступки и решения.

Единственное же, чего она по-настоящему боялась, до дрожи в коленях, – это проверки районной администрации. И хотя с документацией у нее было лучше, чем у всех остальных в районе, – завуч тряслась по старой привычке, превратившейся в рефлекс.

«Звонок. Звонок. Почему к нам? Сколько там осталось до февраля? Уже меньше трех месяцев…»

– Я позвала вас, Фаина, чтобы сообщить о приезде председателя министерства образования. Мы ждем его в конце зимы и должны…

– «К нам едет ревизор». Только не очередная проверка, уже никаких сил…

– Я понимаю ваше, х-м-м-м, состояние. Но вы, Фаина Рудольфовна, прекрасно справлялись с подготовкой выставок к таким мероприятиям, и я надеюсь...

– Боюсь, что в этот раз я не смогу за это взяться.

– Вы каждый раз вначале сомневаетесь, но затем представляете отличные проекты, и баллы к аттестации не бывают лишними…

Фаина поерзала на стуле.

– В этом году у меня есть определенные семейные трудности.

«Семейные трудности. Теперь они словно сговорились и тычут своими семейными трудностями в ответ на любое мое распоряжение. Нельзя отпускать поводья».

Маргарита Генриховна внимательно разглядела учительницу истории. В лице ее была невиданная прежде решимость отказать.

«Мне не удастся ее переубедить. Только не ее и только не сегодня».

Собственное бессилие всегда сильно раздражало Маргариту Генриховну. За свой богатый опыт она расплачивалась спокойствием, которого в ее порывистом характере и так осталось немного. Нервы стали похожи на старую расстроенную гитару: колки разболтались, струны истерлись, и все чаще вместо чудесного перебора инструмент тоскливо издавал фальшивые звуки.

В гимназии ее невольно избегали – как, собственно, и могут относиться к человеку, который всегда и всех поучает и всем дает указания. Дети, которые не учились у нее, знали ее как тетеньку, делающую замечания: не сидеть на подоконнике, не есть в коридоре, носить форму, не заходить в класс табуном.

Чаще всего случалось так, что она (к их удовольствию) прерывала урок другого учителя, войдя неожиданно и грозно, громогласно призывала сознаться – кто оставил упаковку из-под сока и фантики в коридоре? Естественно, никто и никогда не сознавался. Тогда голос ее достигал тех высот, на которых способны переговариваться дельфины и летучие мыши, – в такие моменты самый взвинченный ученик в классе вскакивал с места и говорил:

– Хорошо-хорошо! Я уберу, хоть это и не я сделал. Только, пожалуйста, не кричите!

Однако многим она была известна и другой своей чертой.

Фаина, например, часто видела, как она сложными восьмерками перемещается по школе, среди учителей и учеников, и каждый раз перед ней возникал образ суетливой курицы-наседки, всегда готовой нахохлиться и впустить под свои теплые крылья несметное количество цыплят.

«Из министерства. Почему к нам? Мы провалимся. Он приедет и увидит все как есть. А как есть?»

Было время, когда Маргариту Генриховну старшеклассники называли Железной Дамой. При прежнем директоре порядок был ее сущностью и природой. Те ученики уже давно составили выпуск, да и ей пришлось стать другой – гибкой, способной дать быстрый отпор.

«Была Железной, потом Ржавой, а теперь стала Каучуковой. Все дурное от меня отскакивает, и это отскочит. Разве он первый почетный гость, которого мы встречаем? Просто придется хорошо поработать».

Фаина с сомнением посмотрела на третью конфету.

Маргарита Генриховна подлила учительнице истории чая и предприняла последнюю попытку:

– Сколько уже?

– Сколько – что? – Учительница истории чуть не поперхнулась.

– Вашему малышу…

– Как вы догадались, разве…

– Фаиночка, милая, сколько лет я работаю в женском коллективе? Я уже пару месяцев как заметила. Беременную женщину видно по глазам и движениям, а не по животу.

– Пару месяцев? Я сама недавно узнала…

– Стоп-стоп-стоп! То есть ты еще не была у врача? Ну что же ты медлишь?

– Как же мне вырваться, Маргарита Генриховна, если на меня вешают все новые и новые обязанности?

«Так. Я свернула не туда. Нужен пряник».

– С ребенком так возрастают расходы. Подготовка выставки была бы отличной подработкой.

– Уважаемая Маргарита Генриховна, поймите наконец, я почти не вижу мужа, меня каждый день тошнит и ноги опухают. Подработка – последнее, что меня волнует.

«Это фиаско. Она не сдастся». Маргарита Генриховна тоже не видела мужа. Уже много лет. Она возвращалась в девять или в десять в обычные дни. И в одиннадцать – в загруженные. А загруженных дней в ее жизни было куда больше, чем обычных. Все их общение с мужем проходило по телефону: «Найди там колбаску на верхней полке холодильника» или: «Ну ты сам себе постелешь? Простыни в шкафу…» Муж на пульте дистанционного управления.

Последние несколько лет он что-то замышлял и, уезжая за город, делал из дачи зимний дом.

Начиная с прошлой весны они виделись всего пару раз. Она даже летом не могла вырваться к нему. Не могла – или не хотела…

– До тебя в школе работала одна молодая учительница. Очень хорошая, приветливая. Ее звали Мария, – начала Маргарита Генриховна задумчиво. – Она часто сидела вот так у меня, приносила домашнее печенье, и мы по-настоящему дружили. Они с мужем приехали в Город Дождей и сразу удачно устроились на работу. Купили хорошую квартирку. Ее так любили дети… А потом она попыталась родить, и ребеночек не выжил. Еще раз, и опять – то же. Какое же нужно было иметь терпение и как они с мужем любили друг друга, что третий трагический случай не разъединил их. Она сказала, что они уедут, покинут Город Дождей, что он не принял их. Я говорила ей, что это случайность, что их отъезд ничего не решит, но она не послушала меня. Ученики плакали, когда она сказала им, что уезжает. А мне… мне так не хотелось терять хорошего учителя…

Фаина побледнела:

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Зачем? Не знаю, Фаиночка. Просто вспомнилось. Ты тоже хороший специалист. Вот и все. Не подумай чего. Дай Бог тебе здоровья. Ну, ступай.

Учительница истории, сконфуженная, забрала свою тяжелую сумку и вышла.

Маргарита Генриховна уставилась на стену, где на десятках фотографий были изображены дети, с которыми она за все годы посетила множество олимпиад, конференций и конкурсов. На фото она стояла впереди всех с румяными щеками и довольным видом. Ей казалось, что даже на фотографиях пятнадцатилетней давности она выглядит так же, как и сейчас.

Она многим пожертвовала ради того, чтобы они стали успешными. Но почему тогда эта жертвенность так часто взращивала выпускников дерзких и неблагодарных, с нескрываемым высокомерием на лицах, означающим, что все вокруг им что-то должны? Почему вместо благодарности у многих старшеклассников по отношению к учителям развивались холодный цинизм, презрение, а иногда и лютая ненависть? Самоуверенные, глядящие на всех свысока и не имеющие ни заслуг, ни выдающихся умений, ни достижений, ни знаний, чтобы так смотреть. У них выросли острые клыки, чтобы разрывать мясо, но глаза их еще слепы, как у щенят.

Однако времени на подобные рассуждения не было. В ее голове зрел другой план. Классическая схема атаки, позволяющая вырвать похвалу у самого скептического «ревизора». Масштабная, скучная, вызывавшая множество недовольств у педагогов, но всегда действующая на ура.

Пехоту составят дети самых разных дарований, умеющие петь жалостливые и веселые песенки, танцевать в ярких самодельных костюмах и ставить сценки на иностранных языках, в которых обязательно какой-нибудь кудрявый мальчик забавно сыграет короля. По флангам она поставит молодых учителей, которые будут следить за порядком. Кавалерию возглавят классные руководители с большим педагогическим стажем. Они вытащат на свет все фотографии и материалы о проделанной с детьми работе. В артиллерию войдет изящная команда администрации вкупе с отменным столом, который накроют повара из местной столовой.

Школа опустела. Озеров взял свой зонт и, накинув куртку, направился к выходу. Он хотел уйти незаметно. Но у стола консьержа его остановила Маргарита Генриховна. Она сначала остановила, а потом долго думала, что сказать. А сказать что-нибудь хотелось.

– Заполнили журналы по девятым?

– Кажется, да.

– Мне звонили из методического центра: есть одна интересная олимпиада по вашему предмету…

– Маргарита Генриховна, на следующей неделе…

Она вздрогнула.

– На следующей – осенние каникулы.

– Вот как…

«Он еще ничего не понимает в расписании», – поняла она, глядя, как молодой человек растерялся.

– Но у нас для всех есть работа, – поспешила добавить она.

– Ну, естественно.

– Поздравляю вас! Вы уже целый месяц с нами.

Молодой учитель странно улыбнулся. Она вопросительно взглянула на него.

– Не обращайте внимания, – сказал Озеров. – Он пролетел так быстро, и вместе с тем я как будто уже год здесь.

– В школах свой пространственно-временной континуум. Тогда все, и еще что-то… забыла. Ну ладно.

Она приложила палец к губам и снова взглянула на него.

– Да ты бледный весь. Устал?

– Забегался немного, – признался Озеров.

– Ты поел?

– Не успел сегодня…

– Ах! Как же так? Иди, у меня есть печенье и чай.

– Не могу, Маргарита Генриховна, меня действительно ждут. Всего доброго!

Она стояла и соображала, что же забыла сказать. Что-то по работе. Сегодня ей предстояло сидеть до девяти вечера. Но это ничего, это даже лучше. Квартира недалеко от школы напоминала об оставленном муже: они так много сделали вместе, вырастили детей, и вдруг он ушел – после всех испытаний, после всех штормов. Ушел на своих веслах, оставив ее с опущенными парусами посреди штиля, под палящим зноем наступающей женской старости. И тут же рассеялся экипаж детей и внуков.

Она стоит на палубе и смотрит в подзорную трубу. Она мучается жаждой быть хоть кому-то нужной. Все спешат домой, а ее дом здесь. Ее родные внуки – ученики всех видов и мастей. Ее дети – молодые учителя, не набравшиеся опыта. Ее сестры – учителя постарше, а ее родители – нет, не на небесах, а вот они: школьная администрация.

Вот она идет в свой кабинет (в свою комнату), закрывает окно, достает с полок увесистые папки, проверяет графы в журналах, правит, и ей кажется, что она катается на роликах и смахивает пыль с домашней мебели, трет щеткой кафель и чисто вымывает пол. Ей кажется, что кто-нибудь родной скоро придет домой…

Она отгоняет эти мысли, как дурман. За окнами быстро темнеет. Уже черно в пять, а скоро ночь поглотит еще один дневной час.

«Переживу ли я еще одну зиму?» – сказала шепотом Маргарита Генриховна. И собственный голос, как чужой, ответил:

«Каучуковой Даме ничего не страшно. От нее все отскочит».

ЗЕМЛЕРОЙКА

Она смотрела на огромное голое дерево с глубоким черным дуплом в середине ствола. Почти все ветки на дубе были лишены коры, и от этого казалось, что дерево закатало рукава на своих руках-ветвях. Оно было жутким и сказочным. Черная пещера в его теле пела и звала:

«Приходи и спрячься от всех, маленькая землеройка!»

«Это идеальное место, где никто меня не найдет», – думала девочка. Но сажа может испачкать ее одежду. Ну и что! Она и так надела сегодня тонкую черную кофту, почти как у Ангелины. Да и прятаться ей не нужно. Подруга защитит ее от врагов.

– Умирающий великан, – сказала девочка вслух.

– Пф-ф-ф, – ответила Ангелина, – это дерево давно умерло.

– Что это с птицами? Ты видела когда-нибудь столько птиц?

– Вороны глупые. Они нашли удобное дерево и не могут поделить его между собой.

Моросил дождь. От дождя волосы Ангелины повисли и потемнели, как ржавое железо. У Любы ее соломенная копна как будто совсем не мокла, только маленькие капельки блестели повсюду, словно россыпь жемчуга.

Девочка стояла как вкопанная. Она часто ходила домой через парк, но перед ней никогда раньше не открывалась такая страшная и завораживающая картина.

Над голым деревом кружили черные стаи, а над ними, в небе, на фоне грузных свинцовых туч сияла радуга. Разноцветная полоса уходила краем туда, где начиналась река. Река же впадала в залив. Любе захотелось взлететь и посмотреть – что там дальше?

Она сделала шаг по мокрой траве. Ангелина шла дальше, не отрываясь от своего смартфона, который время от времени издавал звонкий сигнал, означающий новое сообщение.

– Филя опять написал. Зовет к себе. Говорит, родителей не будет до позднего вечера.

Когда Чайкина говорила Любе о своем молодом человеке, та всегда с интересом слушала. Ангелина умела рассказывать так, что девочка сразу чувствовала себя намного взрослее. Ей казалось, что эти разговоры делают ее старше и увереннее. Но в последнее время везде – в столовой, под лестницей или в туалетах, где они прятались от чужих глаз и ушей, – Ангелина только и говорила, что о своем Филе, на что он готов ради нее и как целовал ей колено.

Почему-то сейчас Любе не хотелось слушать эти рассказы. Ей хотелось побегать и порезвиться под дождем. Пойти посмотреть старое дерево. Но Ангелина всю дорогу смотрела в телефон и разговаривала вслух сама с собой.

Землеройка вдыхала запах осенней пожухлой мокрой травы. Она ступила и услышала, как травинки, покрытые льдом, захрустели под ее ногами. Только в Городе Дождей, когда с неба падает вода, под ногами может быть лед.

Ангелина обернулась:

– Ты ведь не собираешься туда, в эту мокроту? Ты вообще слушаешь меня?

– Слушаю, – грустно вздохнула девочка.

– Тебе что, неинтересно со мной? Так и скажи.

Чайкина развернулась и быстро пошла по парковой дорожке.

– Ангелина, стой. Ну, не обижайся опять!

– Я тебе доверяю свою личную жизнь, а ты пялишься на мертвое дерево.

– Прости меня.

– Ладно, – девушка опустила длинные охряные ресницы. Подведенные в уголках глаз линии медленно смывал дождь, отчего лицо становилось круглее. Она провела ладонью по лицу, как умывается дворовая кошка, повернулась и промурлыкала: – Я волнуюсь, потому что он ничего не должен получать просто так. Как ты думаешь, может, попросить его подарить мне новые украшения?

Люба вдруг остановилась.

– Не ходи к нему, Геля. Вы опять поссоритесь, и ты будешь плакать.

– Ты советуешь мне бросить моего парня? И быть как все эти клуши? Что ты за подруга?

Они уже почти перешли мостик, как вдруг увидели Любиных одноклассниц.

– Это Кулакова?

– Угу.

– Стой здесь. Сейчас я покажу тебе, как с ними нужно говорить.

– Смотри, радуга, – Лика показала Яне Кулаковой на отражение в луже. Девочки вышли погулять с собакой Яны после школы. Они обсудили уже всех в классе, и им стало скучно.

– Говорю тебе, я могу взять Афанасьева и кинуть через бедро. Он ничего не сможет сделать. Брат показал мне, как это делается.

– Он долго еще будет у вас в гостях?

– Не знаю. Его, наверное, заберут обратно в армию. Мне все равно – он мне только двоюродный брат.

– И как она помещается в луже?

– Кто?

Лика нагнулась над отражением.

Плюх! Белые туфли окатило мутной водой. По воде пошли круги от уродливого куска асфальта.

– Ты сбрендила! Меня мама теперь убьет!

– Ой, я случайно! – сказала Чайкина, приближаясь к подругам. – Я только хотела вас немного напугать, девочки.

Кулакова захохотала. Ее собачка истошно залаяла на Ангелину.

– Ты очень смешная, когда злишься, Лика! У тебя такое кривое лицо становится, как у Генриховны.

– Неправда! – Девочка нагнулась и принялась очищать обувь поднятым с земли желтым листом, отчего туфли стали еще грязнее.

Ангелина, однако, не хотела ссорить подруг и добавила, указывая на брызги на асфальте:

– Смотрите! Так будет с теми, кто не с нами. И кто говорит что-то против нас.

– О чем это ты? – нахмурилась Кулакова. – Разве мы дружим?

– А разве ты никогда не хотела иметь подружку из старших классов? Я буду рассказывать тебе, с кем общаться, а с кем нет. Как поступать с разными учителями…

– Ну, не знаю.

Чайкина уверенно протянула руку, увешанную разноцветными браслетиками.

Кулакова с подозрением пожала ее. Девушка не разжала руки и крепко обхватила пальцами руку Яны.

– Нравятся мои браслетики?

– Да, они классные.

– Я бы могла научить вас, как их плести. Выбирайте себе любой – дарю! Только не трогайте бирюзовый – его мне подарил мой парень.

– Я возьму вот этот, с блестками, – сказала Яна.

– А мне нравится розовый, – призналась Лика и добавила обиженно: – Только больше не кидай в лужу камни.

– Не буду. Вы ведь теперь со мной.

– А Зубастик тоже с тобой? – кивнула Кулакова в сторону Любы, одиноко стоящей на мосту с опущенными руками.

– Конечно, и именно по этому делу я к вам подошла. У меня к вам просьба, девочки. Не трогайте пока мою слугу. Не обижайте ее, иначе она будет плохо выполнять свои обязанности.

Яна хмыкнула, поправила очки и улыбнулась.

– Мы видели, что она стала одеваться, как ты, и ходит за тобой по школе хвостиком. Так она тебе служит? Чем докажешь?

– Когда она пойдет со мной по дорожке, смотрите во все глаза. Ну что, оставите ее в покое на время?

– Оставим, – сказала Кулакова важно, – мы не трогаем чужих рабов, у нас есть свои.

Ангелина кивнула и махнула Любе рукой.

Люба ничего не слышала, пока стояла на мосту. Зато она видела, как девушка бросила камень и обрызгала Лику. Потом они о чем-то говорили и смеялись – Люба тревожно наблюдала за происходящим.

«Они могут рассказать ей, какая ты, – пропищала Землеройка. – Если Ангелина узнает правду, то перестанет дружить с тобой. Зачем ты позволила ей говорить с ними?»

Ее подозрения усилились, когда девушка протянула ее врагам руку, да еще и подарила свои браслеты.

Люба набралась смелости и пошла следом за подругой.

Она прошла под их взглядами, как под прицелом, ожидая очередной атаки. Но Лика и Яна промолчали и сделали вид, будто играют с карманной собачкой.

«Неужели ей удалось уговорить их?»

Ангелина ушла вперед, и девочке пришлось догонять ее. Мокрый песок хрустел под подошвами. Она бежала целую вечность.

– Ну, что я тебе говорила, девочка моя? Видела, как они сдулись?

– Ты подарила им браслеты! Я думала, ты даришь их только настоящим подругам!

– Настоящим? Ты разве не знаешь правило, что друзей нужно держать на расстоянии, а врагов пригреть у самой груди?

– Я такого правила никогда не слышала, – обиженно пробормотала девочка. – Вы что, смеялись надо мной?

– Никто над тобой не смеялся, дурочка. – Голос Ангелины сделался злым, она отжала свои ржавые волосы. Как будто случайно у нее с головы упал черный широкий обруч. – Ох! Любочка, подними.

Девочка машинально наклонилась за обручем. Позади раздался смех. Люба обернулась и увидела одноклассниц – они смотрели им вслед, и Яна что-то нашептывала Лике, после чего взяла подругу под руку и они под одним зонтом неторопливо пошли в другую сторону. Люба не успела бы, но Землеройка краем глаза уловила какое-то движение со стороны Ангелины – стоило ей быстро повернуться, как девушка будто бы отдернула руку от ее головы.

– Вы… вы смеялись надо мной. Только что! Ты что-то показала на мне?

– Отдай, пожалуйста, мой обруч.

– Я думала, ты защитишь меня!

– Я не сделала ничего такого, – промурлыкала дворовая кошка. – Просто поправила волосы на твоей голове.

– Ты бросила обруч. Бросила специально, чтобы я подняла его. Вы сговорились.

– Хватит нести чушь! А я еще подставлялась за нее!

Девушка резко развернулась и пошла прочь.

– Ангелина! Ан-ге-ли-на!

«Ты что, хочешь из-за глупой обиды потерять единственную подругу?» – пискнул маленький зверек.

– Что тебе?

– Прости! Мне показалось! Не злись!

– Я почти простила тебя. Дойдешь со мной до конца парка. Дальше я поверну к дому Фили, а ты иди куда хочешь.

– Хорошо, – девочка замялась. – Ты не боишься, что мама потом опять заругает тебя…

– Она?! Это я ругаюсь на нее, когда захочу. Она даже не захотела познакомиться с моим Филей…

Девушка снова начала рассказывать о своих семейных дрязгах, Люба взглянула на небо и вскрикнула:

– Радуга!

– Сдалась тебе она!

– Исчезла… Она исчезла в тот момент, когда ты бросила в лужу камень. А теперь снова на небе.

– Кажется, я передумала. Видимо, ты еще маленькая для того, чтобы всерьез обсуждать мои проблемы. Ты останешься здесь любоваться на птичек и деревья, на эту дурацкую радугу. Можешь даже добежать до ее края. Там тебя встретит толстый фазан с горшком золота.

– Правда?

Ангелина закатила глаза.

– Беги. Мне все равно.

Чайкина развернулась и пошла прочь.

«Догони подругу», – пискнула Землеройка. Но Люба вдруг почувствовала, что устала просить прощения. К тому же ей не хотелось снова слушать об этом Филе.

«Если я найду горшок с золотом, то Ангелина сама вернется ко мне».

Девочка ступила на бурую лужайку и побежала. Заиндевевшие травинки звонко рассыпались под ее ногами.

Когда она добежала до линии деревьев, стало тяжелее дышать. Изо рта шел белый пар.

Поправив рюкзак на спине, она все-таки продолжила погоню. За небольшой рощей как раз находится край радуги – она четко видела это.

Люба хорошо знала эту рощу: внутри ее располагался небольшой круг со статуями. Летом девочка любила бывать там с мамой и есть мороженое. Теперь рощу было не узнать. Она поднимала голову и видела полуголые деревья, уныло покачивающие ветками. Дождь утихал, но отдельные капли все еще попадали в глаза, и они затуманивались, словно от слез. Ноги скользили по сырой листве и грязи.

Ряд деревьев резко оборвался, и она, продравшись сквозь кусты, выскочила на небольшую площадь. Статуи были заколочены в деревянные коробки, словно они умирали каждую зиму.

Из-за одной из них к Любе со звонким тявканьем бросился пес. Она решила, что одноклассницы со своей собачкой спрятались в засаде, от неожиданности поскользнулась и растянулась на земле.

– Стой! Разбойник! – услышала она знакомый голос.

Пес лизнул девочке руку горячим языком и, заскулив, завилял хвостом. Это был рыжий ирландский сеттер с висящими ушами и добрыми глазами.

– Старик нашел его на улице. Хозяева так и не объявились. Хороший пес, только немного балбес. Путает команды. Садись, говорю ему, а он идет ко мне. Дай лапу, говорю, он садится. Садись! – сказал Монгол псу, и тот подошел к его ноге.

Он потрепал пса по голове. Люба все еще испуганно смотрела на собаку, но, узнав библиотекаря-уборщика, осклабилась.

– Откуда вы здесь взялись?

– У старика выходной! А что делает девочка в парке в такую погоду? Носится, как олень, наевшийся дурман-травы? В кустах стоял такой треск, что Монгол уже думал мастерить рогатину.

Она вскочила на ноги.

– Мне нужно успеть поймать радугу.

– Девочка хочет загадать желание?

– А что, можно? Я думала, там только горшок с золотом.

– Одни думают, что там горшок с золотом, другие, что радуга – это мост в небесное царство, третьи – что это преломление лучей через капли дождя, четвертые – что пока радуга в небе, не будет всемирного потопа.

– А ангелы, которые играют на погоду, в том царстве есть?

Монгол не совсем понял, о чем говорит Люба, и нахмурился.

– Думаю, девочка все должна проверить сама, а не точить лясы со стариком. Может быть, она будет первой, кто добежит до радуги и расскажет всем нам, какая она.

Люба сорвалась с места, за ней весело бросился пес, но к его ошейнику уже был прикреплен поводок.

– А ты стой, рыжая морда. Ты все утро лаял и не давал старику спать. Тебя не возьмут в небесное царство.

Дождь утихал. Девочка бежала так быстро, что стволы мелькали.

Сияющий мост приведет ее в небесный город. Он снился ей однажды – или кто-то рассказывал о нем, когда она была совсем маленькой. Нет там никакого толстого фазана.

У входа в город стоит золотое существо со связкой ключей в клюве. Оно имеет голову павлина и тело льва. Глаз его сверкает изумрудной звездой: он видит душу всякого насквозь.

Когда существо пронзительно, ястребом, кричит, злой человек, пытавшийся обманом проникнуть в город, падает замертво. Из спины существа растут орлиные крылья, и когда с них слетает перо – на земле появляется новый ребенок. На черных перьях начертаны золотые буквы.

А на кончике хвоста его вместо кисточки огромный бутон лилии.

С наступлением ночи цветок распускается. Существо медленно играет хвостом. На аромат цветка и его светлое сияние слетаются светлячки – каждый размером с бегемота. Они, как фонари, освещают сине-белым светом мост в чудесный город, попасть в который суждено не каждому.

По ночам город удаляется от земли, и мы видим мост не как радугу, а как белый полумесяц. По разноцветному мосту попасть в город можно только однажды – если успеешь добежать до его края, пока он не исчезнет в выси.

Люба срезала путь и побежала по лужайке. Куст зацепился за лямку на ее рюкзаке, она рванулась вперед, и он оставил у нее в кармане желто-красный листик.

«Вот тебе билет в город. Поспеши!» – шептали деревья.

Звезды – это только слабые блики от вершин башен или крохотных окошек, которые мы можем наблюдать в темное время суток.

Ключи в город имеют размеры взрослого жирафа и весят несколько тонн. Сложно представить, каким огромным должен быть страж, стерегущий ворота!

Но не охранник города – самое большое чудо в нем. За грозовыми воротами живут Царь и Царица, самые справедливые и честные правители во вселенной. Только добрый человек может попасть в город. В городе есть и взрослые, но детей там особенно любят.

Радуга теперь оказалась немного дальше, у реки.

Девочка уже видела воду, ей осталось только добежать до ряда деревьев, окаймляющих парк…

Где-то на другом конце Города Дождей проснулся в своей кровати от дневного сна Илья Кротов и резко согнулся пополам. Лоб его был мокрым.

– Лежи спокойно, не вскакивай.

Мама вытерла его лоб полотенцем и взглянула на градусник.

– Я что, уснул?

– Да. У тебя температура, мой дорогой. Ты уже второй день шмыгаешь носом и все равно ходишь в школу. Всем детям только бы заболеть, а ты туда рвешься.

– Мне приснился странный сон. Я ехал по разноцветному мосту на велосипеде. Подо мной сначала были видны люди, совсем крохотные, потом даже дома стали со спичечный коробок. Я крутил педали так, что ноги заболели, и стало жарко. Внизу появлялись самые разные города, и земля стала такой… круглой. Было очень страшно ехать так высоко. Ты же знаешь, как я боюсь высоты, а потом…

– А потом?

Илья облизал пересохшие губы.

– Потом какая-то птица с серебряными перьями рухнула с неба на мост, и он обвалился. Я почувствовал, что качусь в пропасть, и проснулся.

– Когда температура, всегда видишь яркие сны, – только и сказала мама.

Люба добежала до деревьев. Теперь осталось всего лишь пересечь автомобильную дорогу. Она растерянно посмотрела по сторонам в поисках перехода. Она видела, как радуга пьет воду из реки.

Если ей удастся перейти чудесный мост, то она зайдет в маленькую дверцу в воротах, которая по размеру предназначена только для детей и карликов. Она будет смотреть, как вдоль ворот медленно, сверкая изумрудным глазом и задевая клювом облака, шествует изумительный страж. Она пройдет под его когтем и откроет дверцу.

Мимо девочки с ревом пронесся автобус…

Фаина сидела у самой кабины водителя. Ее клонило в сон. Мысли тяжело ворочались в голове. Она временами открывала глаза и глядела в окно.

«…В какой же это стране? Кажется, в Болгарии раньше верили, что если беременная женщина проходит под радугой, то пол у ребенка может быть изменен на противоположный…»

Глаза тяжелели и закрывались.

«…Это могло бы мне пригодиться, если бы я удосужилась узнать пол…»

… Люба заткнула уши от неприятного звука и сделала шаг назад. Машины ехали сплошным потоком. Кто-то посигналил ей, потому что она встала слишком близко к краю.

Девочка перешла дорогу и заметалась на мостовой, не зная, как спуститься к воде. Неподалеку она увидела ступеньки.

Там, в небесном царстве, она разыщет двух ангелов, играющих в кости на Город Дождей. Темный ангел здесь с визитом, его не очень-то жалуют. Но таков уговор – он должен играть, и он выигрывает. Девочка заберется по белым одеждам на плечо к светлому ангелу и скажет ему, что его противник мухлюет. Тогда он достанет пылающий меч и рассечет игральный стол надвое. Люба вернется в свой земной город, к родителям, и солнце будет всегда светить над их домом.

Четыре месяца темноты отменяются.

Она быстро сбежала по ступенькам к воде. Замешкалась у самого края, подняла голову и вдруг увидела, что радуга исчезла. Небо снова было застлано свинцовыми облаками.

Девочка так и застыла на месте.

«Не сегодня, – подумала она. – Но я еще успею».

Люба поправила портфель на плечах и побрела вдоль дороги домой. Машинально она вытащила из кармана проходной билет в небесный город.

Над холодной водой полетел желто-красный листик, означающий конец осени и предвещающий начало зимы.

Вторая часть романа. Продолжить чтение https://author.today/reader/203232/1763026