Четыре месяца темноты (вторая часть)

Часть III. Второй месяц темноты

«Кaamos – в переводе с финского языка “полярная ночь”; имеет еще одно интересное значение: жители северной страны называют этим словом особое настроение в длинный холодный сезон, когда человек чувствует подавленность, испытывает частые приступы плохого настроения и дурного самочувствия…»

«Слова, которых нет в нашем языке»

Матрона Червонцева, кандидат филологических наук,

профессор Большого Университета Города Дождей

«Совершенно естественно, что в длительный зимний период мы можем чувствовать ухудшение настроения, ведь к таким причинам, как сезонный авитаминоз, недостаток сна и солнечного света, частые респираторные вирусные инфекции, ослабляющие иммунитет, добавляется еще и провоцируемая самим человеком гиподинамия в результате малоподвижного образа жизни, спасение от которой – активная умственная и физическая нагрузка.

Тут-то и кроется самая большая загадка: известно, что именно в этот период “полярной ночи”, когда, казалось бы, у человека нет ни сил, ни желания что-либо делать, он часто переступает через себя и его деятельность приносит результаты большие, чем за весь остальной год…»

«Физиологические аспекты нашего поведения»

Николай Балштейн, доктор биологических наук,

профессор Большого Университета Города Дождей

СТАРЕЮЩИЙ АРТИСТ

– «Ты жива еще, моя старушка? Жив и я. Привет тебе, привет…»

– Подождите, Алексей, так не пойдет. Вы опять умираете…

– Но ведь он же грустит.

– Кто?

– Автор. В смысле – Есенин.

– Может, он и грустит. Но давайте поищем сверхзадачу. Вы пишете письмо. Письмо матери. Сколько вы уже не видели ее? Пять лет, десять?

– На прошлой неделе…

– Не вы, а Есенин. Тьфу ты, ядрена вошь! Вы как автор этого письма! Перевоплощайтесь! Вы должны пережить эти строчки.

– «Ты жива еще, моя старушка? Жив и я…»

– Вы пишете письмо или читаете?

– Пишу.

– Тогда почему вы читаете по бумажке?! Сядьте и пишите письмо. Какие здесь предполагаемые обстоятельства? Я просил продумать их дома. Следующий!

Эдуард Захарович вытер мокрый лоб и аккуратно подстриженную бородку платком и посмотрел исподлобья на второго студента. Шел третий час занятий. Стареющий артист уже тридцать лет преподавал актерское мастерство и сценическую речь. Он двигался вдвое больше студентов, сегодня он уже «скакал на лошади и фехтовал», «ругался на грубияна» и танцевал менуэт. Что-то стало не то с новыми курсами будущих актеров. Нет у этого поколения ни жизни, ни правды, ни сил.

Вперед вышел Иван – худой студент в очках, зажатый и тихий, которому нужно было идти в бухгалтеры, а не в актеры. Иван снова не знал, куда деть длинные руки. Наконец он сжал их в замок, сложив в весьма неподходящем месте – на уровне паха.

Преподаватель окинул присутствующих взглядом и повторил то, что говорил им уже сотню раз:

– Вам никто не поверит ни на сцене, ни в кино, если вы не перестанете играть и изображать. Вы должны проживать жизнь героя. Прошу вас, не бойтесь выглядеть смешно и нелепо. Вы не должны притворяться, вы должны быть собой и верить, что в этих руках иголка и нитка.

Эдуард Захарович весь напрягся, так что жилы у него на лбу вздулись, после чего он внимательнейшим образом посмотрел на свои пальцы, сжимающие невидимую иголку и тонкую нить. Он послюнявил кончик нитки, которая в глазах наблюдающих вдруг обрела бытие, и принялся сосредоточенно вдевать его в игольное ушко. Он так старательно проделывал это, что глаза его сузились, а морщины на переносице образовали две глубокие борозды. Он начал облизывать губы кончиком языка и наконец вдел нить в иголку. Затем руки его расправили прозрачную мягкую ткань, и студенты ахнули, когда каждый увидел цвет и фактуру этой ткани, которой на самом деле не было. Эдуард Захарович начал шить, и для него не существовало больше ни студентов, ни занятий, ни здания академического театра, в котором все они находились, – только важно было поскорее залатать платье.

– Детали создают правдоподобие образа. Какая нить у вас в руках? Какая иголка? Вы хирург или портной? Сколько часов вы работаете? Днем или ночью? Это заказ на дорогое платье, которое принесет вам уйму денег, или на кону жизнь пациента с пороком сердца, а может быть, вы просто штопаете порванный носок?

Он ловко перекусил нить.

«Они не понимают, что актерство – тяжелейший труд. Они, видимо, пришли сразу пожинать лавры», – он оглядел их туманным взглядом и, смягчившись, сказал:

– Иван, ваша очередь. Что вы подготовили?

Молодой человек поглядел надменно через очки.

– Тот этюд про учителя.

– Начинайте.

Иван делает лицо, как будто у него несварение желудка, и «входит в роль». Он приосанивается и убирает за спину руки – обхватив свободной ладонью дрожащую кисть, деловито кладет ее в область копчика. Его губы то собираются в трубочку, то растягиваются в прямую линию. Всем своим видом он напоминает напыщенного индюка. Эдуард Захарович смотрит на происходящее в буквальном смысле сквозь пальцы – закрыв лицо ладонью.

Студент вышагивает вдоль воображаемых рядов парт и декламирует:

– Глагол – часть речи, которая обозначает состояние или действие предмета и отвечает на вопросы что делать? что сделать?

Он склоняется над несуществующим учеником и проверяет, верно ли тот написал; затем неестественным, каким-то искусственным жестом похлопывает его по плечу и продолжает:

– Глагол в русском языке выражается в формах вида, числа, лица, рода, наклонения, времени, залога…

Иван снова проходит через ряд, довольный тем, что ученики так старательно записывают. Мельком он оценивает реакцию Эдуарда Захаровича и вдруг видит, что все большое, обрюзгшее тело преподавателя сотрясается, лицо его красно, а на глазах слезы.

– Что не так? – теряется студент, и с него в момент слетает школярский апломб. Руки Ивана вновь стеснительно начинают прикрывать пах, он переминается с ноги на ногу.

– Вы… вы… вы… уф… так представляете себе школу? – с третьего раза удается выговорить Эдуарду Захаровичу, и от его добродушного лица отливает кровь, когда он наконец выдыхает.

– А как? Как?! – спрашивает Иван, глядя на него с недоумением.

– Поверьте мне, Иван, это совсем не похоже на школу, – говорит стареющий артист, всей своей массой в изнеможении опираясь на стену и все еще борясь с приступами смеха. – Я расскажу вам кое-что. Моей семье нужен был хоть какой-то заработок, а вы, наверное, слышали, как у актеров с этим туго, и я семь лет проработал в школе. Уф! Никто бы не дал вам так спокойно вести урок. Я это знаю наверняка, ведь к тому моменту, как я работал там, за моей спиной были сотни публичных выступлений и десятки сыгранных спектаклей, главные и второстепенные роли. Я был уверен, что могу заставить себя слушать кого угодно, и это действительно было так. Любой взрослый внимал мне с открытым ртом. Но только – не дети! Это другие существа, это инопланетяне с планеты скоростных каракатиц, это слепни, гнус и комары, желающие найти теплой кровушки. Так вот, слушайте! Никто не обратил бы на вас внимания! Никто не стал бы так писать под диктовку! Вас бы довели до истерики и растоптали, посыпали бы пеплом и станцевали ламбаду на ваших костях.

Начинающий актер надменно поправил очки.

Эдуард Захарович вытер платком вновь выступившие от смеха слезы и сказал уже любовно и примирительно:

– Вы уж простите меня, Иван... Послушайте мой совет! Никогда не вздумайте идти работать в школу. Следующий!

ВЕРНУВШИЙСЯ НАЗАД

Зимний сон крепок.

Проснувшись раньше всех, дети еще в теплых пижамах подбегают к окну и забираются с ногами на подоконник. От обледеневших стекол струится холод. Они завороженно глядят на улицу, где солнце между домами на секунду успевает показать им оранжевый горячий бок. Затем оно исчезает в серой пелене.

– Никто, кроме нас, в городе не успел увидеть солнце, – говорит девочка младшему брату.

Тот молча отковыривает пальчиком краску с подоконника и отдает кусочек сестре.

– Это яичница, – говорит он, – я приготовил ее для тебя, чтобы ты пошла в школу сытая.

– Мне еще ждать целый год, – вздыхает старшая. – Смотри, сегодня совсем не видно учеников. Наверное, всех остальных тоже заставили ждать год.

С неба слышится нарастающий рокот, в облаках над самым домом пролетает вертолет.

– Скорей! – кричит старшая, соскальзывая на пол. – Чудовище здесь! Прячемся!

Младший прыгает следом и бежит на носочках, чтобы зверь их не услышал. Они забираются под одеяло и достают из-под подушки фонарик.

– Если хотя бы одна часть твоего тела будет торчать из-под одеяла, хотя бы пальчик, чудовище заметит и откусит!

Младший с ужасом и восторгом убирает торчащую ногу под одеяло.

– Тихо!

Они сидят в темноте и слушают, как у соседей сверху поскрипывают половицы, а в соседней комнате перевернулся отец в кровати.

– Как бы папа не проснулся, а то нам влетит.

– Может, он выгонит чудовище? – с надеждой в голосе говорит братик.

Сестра зажигает фонарик, несколько раз надавливая на пружинистую ручку. Он разгорается и освещает своды их тесной пещеры. Они по очереди корчат рожицы.

Младший вдруг вспоминает солнечный бок, который они успели разглядеть в окне, и понимает:

– Я хочу дыню.

– Прямо сейчас?

– Да!

– Но дыни сейчас не растут. Мы все их съели. А те, что остались, съели продавцы. Я сама видела летом, как они вечером забрасывали дыни в кузов машины. У них, наверное, куча детей! Не пойму, как они за ночь успевают столько съесть.

– А помнишь странного дядю с дыней?

– Того, который купил у нас шашлык?

– Ага.

Своды пещеры растворяются, и детей несет теплый южный ветер. Они пересекают голубое море и оказываются там, где были когда-то прежде.

Мальчик вспоминает, как они с бабушкой купались в море, а потом ели мороженое на берегу, и бабушка, пока отдыхала в тени, разрешила им поиграть в магазин.

– Подходим к прилавку, покупаем сушеную рыбку!

В подстриженном кустарнике кто-то вытоптал проход, и в нем всего за десять минут вырос самый крупный рынок на юге. Мимо, таращась на великое разнообразие яств и напитков, проходили отдыхающие. Все смешалось на прилавке: рядом с бочонками меда лежали огурцы, на веревке между ветками свисали макароны, колбаса каталась и несколько раз падала в баночку с вареньем.

Несмотря на все усилия торговцев, покупатели проходили мимо. Пока на тропинке не появился загорелый молодой человек в зеленой полосатой рубашке, со спелой дыней в руках.

– Зайдите в наш магазин, здесь найдется все, что вашей душе угодно! – Старшая сестра поклонилась по-восточному и широким взмахом руки показала на товар.

Молодой человек опустил дыню на брусчатку и вытер взмокший лоб.

– А что у вас есть? – спросил он серьезно.

Дети не ожидали такого успеха и в первый момент растерялись.

– Вот это, например, что? – спросил он, указывая на веточки, перевязанные травинкой.

– Это вкуснейшие эклеры!

– А это? – он посмотрел на морские ракушки.

– Это, э-э, это рыбешка.

– Рыбешка?

– Да, самая настоящая акула.

– Понятно. А попить у вас ничего нет?

– Можем предложить вам домашний лимонад, – старшенькая подняла банку из-под майонеза, в которую был насыпан песок, и протянула.

– Нет, я, пожалуй, обойдусь. Спасибо.

Молодой человек облизнул пересохшие губы и повернулся, чтобы уйти, как вдруг услышал:

– Подождите, не уходите! У нас есть то, от чего вы не сможете отказаться.

Девочка спряталась за кустом и достала оттуда палочку с нанизанными на нее сухими листочками.

– Что это?

Она ответила так тихо, что молодому человеку пришлось наклониться.

– Что?

– Шашлык.

– Хорошо, – пошарив в кармане, он достал монетку в пять рублей. – Беру!

Старшая схватила монетку, а младший от удивления открыл рот.

– Озеров! Долго тебя еще ждать?!

– Иду-иду!

Странный дядя взял покупку в одну руку, а другой обхватил дыню.

– Благодарю вас, – сказал он, кланяясь, и пошел прочь.

– Бабушка, бабушка! – Дети побежали под тень пихты, где пожилая женщина читала книгу. – Наш магазин по-настоящему работает!

– Озеров, ты принес мне цветы? – спросила Агата, глядя на него.

– Что ты здесь делаешь? – Молодой человек замялся. – Это не цветы. Это шашлык.

Он протянул ей палочку с нанизанными листьями и проснулся.

В комнате не было никаких детей. Кирилл схватил будильник и, щурясь, уставился на стрелки. Давно пора было выходить из дома. Он вскочил в поисках штанов и тут же сел оттого, что голова резко закружилась.

«Осенние каникулы… Можно спать». Он снова завалился на кровать, пытаясь вспомнить, что же ему снилось.

«Я снова был маленьким. В нашей старой квартире, где мы жили всей семьей».

Он хорошо помнил ту комнату с двухэтажной кроватью и обоями, ободранными рыжим котом. Сначала наверху спала сестра, а как только Кирилл подрос – они поменялись местами. Брат спал на отдельном диване, но его во сне не было.

Озеров потер ладонями лицо.

«Приснится же такое: сразу два подробных воспоминания, неизвестно как переплетенные. Я, маленький, кормлю самого себя взрослого шашлыком из листьев…»

«Вот она, разгадка! – думал он, проваливаясь в дремоту. – Чтобы понять детей, нужно всего лишь поверить в то, что палочка с нанизанными листьями – это шашлык на вертеле…»

В комнате воцарилась полная тишина. Тусклый утренний свет пробивался сквозь пододеяльник, и можно было разглядеть тонкие ниточки, из которых состояла ткань.

Сестра высунула голову из-под одеяла, и ее голос зазвучал приглушенно:

– Глупый дядя! Неужели он никогда не видел настоящего шашлыка?

– Чудовище ушло? – спросил младший брат, прикусывая зубами ноготь на безымянном пальце.

– Ушло-ушло. Вылезай, трусишка.

ИЛЬЯ КРОТОВ ​

Зимний сон крепок.

Илья проснулся в предрассветной тишине.

Его лицо все еще горело, волосы после ночи прилипли к мокрому лбу. Кровать, на которой он спал, стояла у самого окна, и он любил, проснувшись, выглянуть во двор.

Перед домом был сквер, окутанный туманом. Сквозь голые деревья лился таинственный свет. Мальчик завороженно охнул, увидев, как через этот туман девушка в телогрейке провела за узды двух лошадей после ночного катания. Он услышал цокот копыт в тишине.

Илья медленно сполз на подушку – его переполнял восторг.

Начинаются осенние каникулы. Самые бессмысленные из каникул – ни искупаться, ни съехать на санках с горы. Но зато можно спать, сколько захочешь, а потом целый день бегать по улице.

«Свободен, как птица, – повторял про себя Илья, засыпая, – свободен, как птица».

Ему всегда нравилось болеть гриппом. Не в самом начале, когда саднит горло и закладывает нос, а после, когда поднимается температура и все тело становится невесомым, чужим. Даже несмотря на то, что сейчас были каникулы, ему нравилось лежать и ощущать, как глубоко под кожей он превращается в пылающую дровяную печь.

Со всех сторон его словно окутывала мягкая солома, было тепло, и когда он смотрел на зажженную люстру, ему казалось, что на ней горят тысячи свечей. У него второй день был жар, и глазные яблоки в орбитах двигались тяжело и медленно. Комната перед ним вся расплывалась в горячих волнах. В другом конце гостиной стоял, заставленный цветами в горшках, старый магнитофон, и Илье казалось, что через папоротник на него смотрит огромная горилла. На полу возился серый котенок, – Илья видел, как он играет с тапочкой и ловит колечко от пластиковой бутылки, запуская под подошву пушистые лапки и растопыривая когти.

Временами в комнату заходила мама, она трогала лоб Ильи холодными руками, целовала его, и ее голос в такие моменты был очень нежным. Ему разрешали смотреть мультики больше часа в день, и пока он их смотрел – забывал и про насморк, и про больное горло.

Он совсем ничего не хотел есть. Но ближе к вечеру вдруг проголодался, и мама принесла бутерброд с колбасой. Илья очень любил горбушки, и тут он с радостью обнаружил, что на хлебе лежит самая вкусная часть колбасы – ее краешек. В нем проснулся такой аппетит, что скоро на тарелке даже крошек не осталось. Его напоили чаем с малиновым вареньем, и он уснул под теплым тяжелым одеялом…

Зимний сон был очень крепок.

Илья спал все время на спине, не переворачиваясь. Ночью приходила мама, чтобы переодеть его, но он даже не проснулся. И утром, только открыв глаза, он тут же понял, что совсем здоров. Он снял с ног шерстяные носки и с удовольствием прошелся босыми ногами по паркету.

За завтраком мама сообщила ему, что они с отцом скоро должны уехать к родственникам и что Илью, если он будет здоров, оставят у тети Мары на целый день.

– Нет! Только не это! – Илья умоляюще посмотрел на мать. – У тети Мары нечем заняться.

– Ничего, потерпишь один денек. Можешь, конечно, поехать с нами. Но там будет сразу четыре тети.

– Нет уж, спасибо! – нахмурился Илья. – Опять начнут целоваться в губы!

Проведенный у тети Мары день можно приравнять к неделе.

Она была уже старой, весила сто килограмм и ходила, переваливаясь, из комнаты в комнату. Тетя Мара все время гладила Илью по голове и рассказывала о дяде Жене, который давно уже умер.

Квартира у тети Мары была очень странной: в ней было мало мебели и много места. Дом был таким же древним, как и его хозяйка.

Илье нравилось просто ходить в тишине, слышать гул своих шагов и тиканье настенных курантов, глядеть на старый резной шкаф и трогать подлокотники потрескавшихся от времени кресел. Окно прикрывал легкий розовый тюль, а по бокам висели тяжелые бархатные занавески. Илья прятался за ними от тети Мары, но она так долго шла из комнаты в комнату, что ему становилось скучно и он выходил из укрытия.

Еда здесь сильно отличалась от домашней и казалась ему чужой. Непривычно было и то, что тетя Мара готовит суп. Дома мама никогда не успевала его сварить. Илья ел бульон, а остальное оставлял. Тетя Мара ворчала на это.

Обычно она сидела за столом и показывала ему фотографии своей молодости. Они выглядели так, как будто их кто-то жевал, но люди на них смотрелись очень благородно. Илья рассматривал лица на этих фотографиях, и они тоже казались ему чужими – он никогда не встречал в своем окружении таких лиц. У одного человека было лицо, будто сплющенное молотом, другой был похож на сытого бобра. Женщины на этих фотографиях были чересчур полными и с широкими плечами, а мужчины с такими усами, что казалось, они в шутку прилепили их себе под нос. Илья рассматривал их одежду, и ему тоже захотелось походить в таких шляпах и жилетках.

Мальчик поднял глаза и увидел полку с книгами.

– Можно посмотреть?

Тетя Мара кивнула. Они достали деревянную стремянку, какой Илья в жизни не видел, и он полез наверх за книгами. Он вытащил три первые попавшиеся книги. Одна из них называлась «Мифологический словарь» – Илья сначала очень воодушевился тем, что там полным-полно загадочных существ, но, прочитав про Сциллу, Русалку и Харона, сразу устал. Потому что об этих существах было очень много написано, но почти не было картинок.

Во второй рассказывалось, как своими руками сделать разные вещи – все, что угодно, и Илья решил, что одолжит эту книгу у тети Мары, чтобы сделать как-нибудь подарок Монголу.

Третья книга понравилась ему больше всех – она целиком состояла из очень красивых черно-белых гравюр. Больше всего ему понравились три изображения. На первом – длинноволосый старик с бородой занес над головой каменную табличку с римскими цифрами, а под ногами его уже лежала похожая табличка, расколотая на части. По всей видимости, он спускался с горы и кто-то сильно огорчил его. Перед стариком веселилась толпа людей и плясала вокруг статуи быка, стоявшей на постаменте. Рядом горел большой костер.

Илью очень расстроило, что они не слушают мудрого старца.

Мальчика недавно назначили в школе старостой, и ему было хорошо знакомо чувство, когда хочешь рассказать ребятам важные новости, которые их касаются, а они только визжат и веселятся.

На другом рисунке могучий мужчина с длинными волосами, изящно изогнув кисть, держал челюсть осла или лошади. Под его ногами лежали сраженные враги. Илья понял, что он с легкостью расправился с хорошо вооруженными солдатами.

Когда Илья вырастет, он сможет, наверное, без труда разобраться с несколькими противниками.

На третьей иллюстрации человек, закутанный в ткань, одной ногой ушел под воду. Лицо его было напуганным, он протягивал руки к человеку, который спокойно стоял на воде, поддерживая тонущего под локти. Илье стало интересно – зачем первый вышел из лодки и почему тот, другой, не тонет? Он видел, что в лодке сидят еще люди и они боятся выйти на воду. И не удивительно – Илья однажды тонул в море, и его вовремя кто-то вытащил. Потом он долго кашлял на берегу и не мог отдышаться.

Хорошо быть таким смелым, как тот, кто пошел по волнам, или таким сильным, как тот, кто побил врагов ослиной челюстью. Хорошо быть мудрым, как старец, если тебя слушают, конечно.

Мальчик до вечера просидел над этой книгой.

А потом за ним пришла мама. Она все делала слишком уж бережно, надевала на него куртку и шапку, хотя он не любил этого и давно уже одевался сам. Она не спрашивала, как он провел время у тети Мары, и не рассказывала ничего сама. Все это выглядело подозрительно.

Они шли через пустынный двор и смотрели, как ворона разворачивает упаковку из-под масла, придерживая ее когтями. У забора ее ждала другая, толстая, клюв у которой был вымазан чем-то красным, а в хвосте не хватало перьев. Когда первая ворона нашла в упаковке что-то съедобное, она подлетела к красноклювой и покормила ее. Мама ускорила шаг.

Ударил сильный порыв ветра. Илья почувствовал, что лицо его на мгновение онемело. Они уже подходили к подъезду, когда мама вдруг сказала:

– Илюша, папиного дедушки, Ивана, к которому мы каждое лето ездили на море, с нами больше нет.

– Его и так с нами нет, – спокойно ответил Илья, ведь дедушка живет так далеко от них, что к нему не придешь на выходные в гости.

– Я имею в виду, Илюша, что его не стало… э-э, он был очень стареньким и умер.

Мальчик ничего не ответил, а только нахмурился и пытался понять, почему мама так взволнована. Она начала объяснять, зачем уезжала к тетям и как они с папой узнали о случившемся, но Илья почти не слушал.

Дедушка был очень далеко и теперь стал еще дальше – вот все, что пока ему удалось понять.

На следующий день он помогал маме найти фотографию дедушки и обнаружил несколько любопытных кадров: Илья купался в море, и брызги летели во все стороны. Эти три фотографии различались только тем, что он на них то был по грудь в воде, то взлетал в воздух.

На последнем снимке он, выпрямившись во весь рост, застыл над водой. Его поднимали две сильные руки, но из-за брызг лица человека не было видно. На застывшем кадре получалось так, что Илья словно стоял на самой поверхности моря. Он вспомнил гравюру, которую видел у тети Мары, а также время, когда он боялся воды.

– Кто это, мам?

– Где?

– На фотографии. Чьи это руки?

– Дедушкины.

– Что он делает?

– Играет с тобой. Ты тогда совсем не умел плавать. Он научил тебя не бояться воды.

Мама опустила руки с фотографиями, глаза ее сделались круглыми и испуганными:

– Один раз мы недоглядели, ты пошел в море, и тебя накрыло волной. Хорошо, дедушка вовремя заметил и вытащил тебя.

– Как? – спросил Илья. – Разве это был он?!

Через неделю они вместе поехали к тетям: те очень громко разговаривали, всхлипывали и охали. Тети рассказывали о дедушке такие истории, которые Илья никогда о нем не знал. Они много ели и пили что-то резко пахнущее, а потом запивали все киселем.

Встретившись с Ильей в каком-нибудь узком месте квартиры, они умилялись и целовали его, и когда к нему подошла последняя тетушка, он не выдержал и пошел в нападение – зажмурил глаза и громко сам поцеловал ее в губы. Тетушка крякнула от неожиданности и отшатнулась.

Больше до конца вечера его никто не целовал.

ОЗЕРОВ

Он допил горячий чай и поднялся из-за стола.

– Ты совсем перестал общаться по-человечески.

– Мама, клянусь тебе, я так много говорю, что к вечеру у меня не остается сил даже рот открыть.

Кирилл подошел к раковине и начал мыть чашку.

Он хотел бы уделять матери больше времени, но общение с ней поздними вечерами лишало его возможности хоть немного выспаться. В остальное время он всегда куда-то спешил. На каникулах, например, ему пришлось спешно готовить доклад на конференцию, куда его любовно отправила Маргарита Генриховна.

Озеров считал, что уже находится в том возрасте, когда родительские советы кажутся предсказуемыми и замыкаются на одних и тех же темах и вопросах.

Каждый раз он мягко уходил от долгого разговора. Казалось, вот-вот, и это пройдет – в семье поймут наконец, что он стал взрослым самостоятельным человеком, и можно будет обойтись без всяких наставлений, просто все обсуждать сообща, на равных.

Но это было невозможно и скрыто от Кирилла хотя бы потому, что он еще не имел собственных детей. И не знал, что, глядя на него, мать видит того кричащего младенца, которого никак не успокоить: как она качает его и обнимает, и целует, а он продолжает разрезать визгом воздух. И она уже хочет плакать вместе с ним и согреть его своими слезами, потому что ей неизвестно, что причиняет малышу такую боль. А потом, когда она ложится спать, руки ее ощущают едва уловимую тяжесть и теплоту его маленького тела. Так бывает, когда ты долго качался на волнах, а выйдя на берег, чувствуешь, будто они все еще поднимают и опускают тебя, – точно так же и ее руки помнили, как на них лежит ребенок.

– Не мой посуду. Я вымою сама.

– Мне несложно.

– Ты вымоешь плохо.

Озеров подошел к ней, обнял и намеренно вытер руки о полотенце, которое висело у нее на плече, затем поцеловал ее в щеку с громким звуком. Она сказала мягче:

– Не подлизывайся! Я говорила тебе про эту работу, но ты упорствовал. Теперь на тебе лица нет.

– Ты сказала: делай как знаешь.

Озеров неожиданно для себя чихнул.

«Не хватало еще заболеть. Неужели Кротов заразил? Ходячая станция по производству соплей. Будем надеяться – пыль попала».

«Дети могут подставить, обмануть, натравить на тебя родителей. Заразить тебя кучей болезней», – вспомнил он слова сестры.

– Ты снова уходишь?

– Мам, Даша просила меня сходить с ней к доктору. У младенца что-то с животом.

– Ну вот, твоя сестра даже ничего не сообщила мне. Сказала: еду с ребенком в Город Дождей.

– И я туда же еду.

Из окна электрички перед ним открылся однообразный ландшафт, весь в черно-белых тонах, как будто кто-то покрутил ручку контрастности и цвета поблекли.

Все вокруг блестело от сырости: кривые деревья и растрепанный ветром кустарник, железнодорожные столбы, цистерны, рельсы и пустые платформы. Земля была похожа на мокрую курицу. Природа дрожала от влаги, ее словно бросили на площади умирать от холода. Она вся напряглась и корнями деревьев, как пальцами, цеплялась за прокисшую почву. Пожухлая трава торчала, словно крохотные волоски, поднявшиеся из-за стужи. Кто бы мог прикрыть эту голую трясущуюся в ознобе природу?

Все ждали снега. Он был бы для города и его окрестностей не просто теплым одеялом, а новым источником света.

Только белая земля может отразить бледные небесные потоки. И тогда даже зарево в городе станет ярче. Но снега все не было.

– Мама стала часто обижаться на меня.

– Неудивительно. Вы с Филиппом целыми днями пропадаете на работе, а когда приходите домой, то занимаетесь своими делами. Я Пете сразу сказала, что у нас такого не будет, что по возращении с работы он должен играть с ребенком.

«Естественно, сказала. Потому он и молчит, чтобы ты больше ничего не говорила», – подумал Озеров.

Они шли по мокрому тротуару в платную клинику, которую Даша выбрала для своего ребенка. Чтобы попасть в нее, пришлось пересечь половину Города Дождей.

– Тебя сложно понять. Больше месяца назад ты обещал, что переедешь, но по-прежнему живешь с нами. При этом дома появляешься поздно вечером. Мама начинает думать, что ты избегаешь всех нас.

«Она пилит меня, потому что переживает за ребенка», – успокаивал себя Кирилл.

– С чего это? Я просто не успел найти жилье, вот и все.

– Филипп подыскивает тебе вакансию на новом месте, и, кажется, есть одно предложение.

Кирилл остановился.

– Так вот в чем дело. Он уже наплел маме, что я останусь с вами и брошу работу в школе?

Сестра не обернулась.

– Не заставляй меня останавливать коляску. И не шуми. Лилечка и так скоро проснется. Ты думаешь, продержался месяц и все узнал об этом болоте? Твой высокий порыв будет длиться до первого трагического случая или до ближайшего родительского собрания. Кстати, когда оно?

– Через три недели, – буркнул Озеров.

– Достаточно для того, чтобы сменить работу, правда? Ладно, не вешай на лоб стиральную доску. Просто мы не понимаем, зачем тебе такая работа. Ты, конечно, можешь изображать из себя альтруиста, готового брать на свою шею чужую ношу за три копейки. Но когда сам станешь отцом, тебе будет не до благотворительности.

– Я много общаюсь с родителями…

– Много общаешься? Кирилл, не смеши меня! Это все равно что сказать: «Я никогда не готовил куриный суп, но слышал, как кудахчут курицы». Переживи бессонные ночи, потаскай младенца на руках, когда у тебя болит спина, покорми его из ложки, в то время как он только и вертит головой, попробуй не сойти с ума, когда он впервые серьезно заболеет, и ужаснись, когда он начнет повторять за тобой то, что ты в себе ненавидишь.

– Насколько я понял, самый мой серьезный недостаток в том, что у меня нет семьи. Это такой высокий контраст с твоими буднями…

Ее глаза гневно вспыхнули.

– Дело не только в этом. Тебя никто из родителей не станет слушать. Для них ты будешь мальчиком на побегушках у администрации. Ты не прошел боевое крещение, ты младше большинства из них, и им сложно воспринимать тебя всерьез.

– Боюсь, что у них нет выбора. Никто, кроме меня, не согласился взять этот класс.

Сестра отчасти была права, и Озеров уже чувствовал это при встречах с родителями и в среде коллег. Большинству учителей он годился в сыновья. В учительской он часто слышал разговоры женщин о внуках. Они говорили о них с восторгом, показывали фотографии малышей, которые Кириллу казались совсем чужими и некрасивыми, а их умиляли до глубины души. Рассказывали о мужьях разные комичные случаи: «Мой вчера полез на антресоли и начал падать со стремянки. Я ловила его по всей кухне…»; «А мой весь вечер просидел у компьютера. Жужжал и не давал спать…» – и тому подобное. Их дети были ровесниками Кирилла, и зятья и невестки тоже. Иногда Озеров чувствовал, что при разговоре с ним у некоторых женщин, работающих в школе, включается какой-то скрытый механизм покровительственного общения, который, видимо, они выработали у себя в семье.

– Хорошо, – сказала Дарья. – Отец был таким же упрямым, как и ты. Хочешь оставаться в школе – оставайся. И если забота брата для тебя ничего не значит, делай как знаешь.

– Ты о той заботе, когда он решил для себя, что я не способен найти работу самостоятельно и продержаться на ней полгода?

«Предлагая мне новое место, он показывает, что не верит в меня», – едва не сказал Озеров вслух.

– Разбирайтесь сами. По мне, так вы оба ведете себя как мальчишки. Только игрушки у вас стали больше. А мозгов не прибавилось. Бог с ней, с вакансией, куда ты собрался переезжать?

– Одна пожилая учительница предложила мне комнату, – соврал Озеров. Он несколько раз искал в интернете, но все, что находил, либо вызывало сильные сомнения в безопасности, либо было не по карману.

Дарья цыкнула и нажала на ручку. Коляска в ее сильных руках поднялась на бордюр.

– Послушай меня. Только не закатывай опять глаза. Ты знаешь, что мы с Петей давно хотели уехать за город к маме. Если быть точной, то мы уже практически у нее живем. Нам осталось только забрать некоторые ненужные вещи со старой квартиры. Оттуда до работы тебе добираться не больше часа. Гораздо ближе, чем из пригорода. Есть только два «но». Во-первых, там давным-давно никто не делал ремонт и состояние квартиры удручает. Что не может не радовать летучих мышей и пауков, которые охотно поселились бы там, если бы не второе «но».

– Дядя вернулся?

– Ты знаешь, как долго он ездил по гастролям. С самой нашей свадьбы мы видели его дома только дважды: с бутылкой шампанского после какой-то театральной премьеры, когда он распевал песни на французском и пытался снять сапоги одним движением ноги, и когда он в спешке собирал чемоданы в очередную поездку. Но теперь дядя вернулся и живет там.

– Я бы с удовольствием встретился с ним. С дядей не бывает скучно…

– Вот-вот. Люди, которые снимали у нас комнату, съехали именно из-за того, что с ним не бывает скучно. Он постоянно репетировал, декламировал и танцевал чечетку, не давая им спать. Кстати, там теперь только одна кровать, старая двухэтажная, где мы с тобой когда-то спали. Пока ты не купишь новую, вам придется делить ее. Остальное соседи забрали с собой.

– Дядя тот человек, с которым я мог бы ужиться.

– Что ты так распелся? Последний раз вы виделись, когда тебе было шестнадцать. Естественно, он всех очаровывал своими актерскими штучками, особенно самых юных и наивных. Вези коляску, я устала.

Кирилл перехватил ручку и толкнул вперед. Младенец заворочался под шерстяным одеялом, но глаз не открыл.

– Все это здорово. Но я, пожалуй, откажусь… Думаю, что жилье я должен найти сам.

Дарья гневно уставилась на него и скрестила руки на груди.

– Как можно быть таким упертым?! А главное, ради чего? Тебе ведь просто предлагают помощь!

Озеров подождал, пока она перестанет сопеть и немного остынет. Они прошли целый квартал, прежде чем это произошло.

– Ты слышала, что Агата вернулась в город? – сменил он тему.

– Слышала, – безразлично и глухо ответила Дарья, не глядя на него.

Кирилл удивился.

– Откуда ты об этом узнала?

– Агата уже год как вернулась в Город Дождей. Об этом, кажется, знают все, кроме тебя. Неудивительно, если учесть, что все твои мысли только о себе любимом.

– Она работает со мной в одной гимназии, – сказал Озеров, проглотив очередную колкость. – Как тебе такой поворот?

– Тогда понятно, почему ты решил остаться…

– Что ты говоришь?! – Кирилл зарделся, что бывало с ним очень редко.

– Мы пришли. Дай сюда коляску.

У Лилечки от рождения была пупочная грыжа, и Дарья записалась к детскому хирургу, чтобы тот посмотрел.

В чистой приемной, украшенной замысловатыми бирюзовыми ромбами, их встретила за стойкой улыбающаяся девушка.

Далее Озеров добросовестно выполнял роль вешалки, для чего и нужен был сегодня сестре. Она то отдавала ему на руки ребенка, то забирала обратно и вручала сумку, то снова отдавала младенца, потом забирала и ребенка и сумку, после чего вешала ему через руки пальто.

В кабинете доктора за компьютером сидел молодой человек, тонкий, как жердь, с зализанными назад волосами и длинными худыми пальцами.

– Врач там, – указал он на соседнюю дверь. И принялся печатать на клавиатуре так быстро и ловко, словно пальцы его были созданы именно для этого.

Кирилл успел разглядеть в дверном проеме, как с кушетки сползает тело в джинсах.

Дверь открылась полностью, и к ним вышел еще один молодой человек, ровесник Кирилла, с заспанным лицом и модными очками в темной оправе. Белый халат был накинут поверх пестрой футболки, отчего создавалось впечатление, что это не доктор, а весельчак, одевшийся на маскарад. Щеки доктора покрывала небрежная щетина. Он угрюмо поздоровался, взял у Дарьи карточку и снова уселся. Его раскованные движения говорили о том, что он здесь хозяин, а долговязый – помощник.

– Что беспокоит? – окинув мельком вошедших, спросил детский хирург. – Показывайте.

Дарья развернула одеяло и расстегнула на Лиле распашонку.

Младенец завыл, сначала тихо, потом все громче. Хирург нахмурился, на пару мгновений склонился над ребенком, потыкал пальцем в небольшое вздутие в районе пупка и принялся диктовать помощнику.

– Пупочная грыжа. Четыре сантиметра в диаметре. Повторный прием.

– Как повторный? – возмутилась Дарья.

Он коротко глянул на нее, как будто вспомнив, что в кабинете есть еще кто-то, кроме него и помощника, и продолжил задумчиво:

– Мазать два раза в день бриллиантовой зеленью. На повторном приеме будут даны дальнейшие рекомендации.

– Я и без вас знала, что у нее пупочная грыжа, что нам делать?

Доктор широко зевнул, решив не тратить энергию на то, чтобы прикрыться рукой.

– Не делать ничего. У нее заживает шрам от места разреза пуповины, пока заживает, закрывать бандажом нельзя. Соответственно и лечение грыжи сейчас невозможно. Мажьте зеленкой и следите, чтобы грыжа не стала больше.

– Следить? То есть лечить ее силой взгляда? Прием у вас стоит тысячу рублей. Я что, пришла, чтобы услышать о том, что я должна мазать ребенку пупок, который и так мажу?

– Видимо, да, – ровно ответил доктор, – медицина еще не придумала ничего лучше. Можете, конечно, не мазать, ребенок-то ваш. Глеб, распечатай рецепт.

Он на миг заколебался, увидев, что пациенты все еще стоят в кабинете. И произнес гнусаво:

– Вы что-то еще хотели?

Дарья толкнула плечом дверь.

– У вас есть собственные дети?

– Нет, а что?

– В следующий раз хотя бы вымойте руки, прежде чем прикасаться к чужому ребенку.

Проходя через приемную, как таран, сестра расплатилась, забрала у девушки за стойкой документы и направилась к выходу.

– Ждем вас на повторный прием! – привычно улыбнулась девушка, хотя глаза ее выражали ужас от созерцания перекошенного лица Дарьи.

– Придется ждать целую вечность, – пробормотал Озеров.

Они быстро шли по сырой улице, коляска объезжала лужи.

– Вот тебе и живой пример того, как специалист, не умеющий обращаться с детьми, пытается сварить куриный суп. И учили его, наверное, такие же специалисты.

– По-моему, он просто пытается отдохнуть за чужой счет, – сказал Озеров и тут же добавил: – Если есть хотя бы крошечная вероятность того, что кто-то из моих учеников станет врачом, и я сумею научить их мыть руки перед осмотром пациентов, – значит, время потрачено не зря.

ФАИНА

Она опаздывала. Но ей совсем не было стыдно.

«А как может быть иначе? – думала она с недовольством. – Учителя ждут каникул чуть ли не больше учеников, это повод наконец замолчать, прервать бесконечное мелькание лиц, побыть в тишине, вспомнить, что такое дом, и упиться сном. И вдруг тебя заставляют ехать в полупустую школу, ходить по мертвым кабинетам, работать с документами и журналами, посещать многочасовые бессмысленные собрания с такими же измученными педагогами. А еще у нас неравные шансы. Не все мои коллеги таскают под диафрагмой маленького человека».

Ей так и не удалось посетить врача. Из-за сотни проверок ее хотя бы раз в день вызывали в школу.

Она миновала вахтера и, как через волну, прошла сквозь звук из динамика. Монгол вертел отверткой, разложив на столе детали разобранного радио, которое неизвестно как продолжало работать.

– Привет, Фаина Рудольфовна! Осторожнее на ступеньках, золотая.

«Вечно довольная физиономия, – успела она подумать. – Как у сытого кота».

На третьем этаже она остановилась, чтобы отдышаться.

Учительница миновала еще один лестничный пролет. У самого входа в актовый зал она наткнулась на директора и завуча. Они неторопливо обсуждали что-то, когда их внимание привлекли шаги учительницы истории. Фаина выругалась про себя.

– Опять опаздываем на конференцию, Фаина Рудольфовна, – монотонно произнесла Мария Львовна. – Для кого мы их проводим? Не понимаю.

«Уж точно не для меня».

– Фаиночка, ну всех же заранее предупреждали, – добавила Маргарита Генриховна менторским тоном, в который подмешивались нотки материнского беспокойства.

Фаина слышала, что беременные женщины, переживая сильнейшие колебания настроения, способны на убийство. И суд, учитывая это обстоятельство, даже смягчает приговор.

– Ох, ну простите…

«Что-то вы и сами не торопитесь».

Фаина вошла в полный зал.

Место было только в передних рядах, и она вынуждена была, согнувшись, пробежать перед сценой. Наконец она села и только тогда смогла вникнуть в то, о чем рассказывал выступающий.

Сегодня многим поручили делать доклады, в которых обязательно должны были звучать слова «инновации», «аннотации», «аттестации» и тому подобные, но докладчик, видимо, решил поднять какую-то болезненную для него тему. Он делился личным опытом и наблюдениями, у него не было даже заранее подготовленной презентации, только листок с текстом. Слушать его было непривычно, потому что он назойливо пытался донести залу какую-то волнующую мысль, а принято было прочитать доклад и уходить. Фаина сощурила глаза и узнала в докладчике Кирилла Петровича. Он говорил серьезным до смешного голосом:

«…Я стараюсь смотреть на эту проблему исходя из того образования, которое имею. Мне приходилось много работать с разными формами стресса – обездвиживание одна из самых травмирующих форм.

И вот ученики сидят перед нами, и им, особенно младшим, спустя пару часов приходится бороться с одним из тяжелейших стрессов – невозможностью свободно передвигаться по классу.

Кроме того, в детях живет игра, требующая выхода всех физических и эмоциональных сил. Это не просто баловство. Животные всех видов, играя, тренируются, чтобы научиться охотиться и спасаться от хищников, чтобы развить свое тело в упражнениях и ориентировочную реакцию, чтобы наконец научиться общаться с представителями своего вида.

Итак, почему дети не могут долго слушать? Первая причина…»

Фаина не услышала первой причины, она оглянулась на шум и увидела, что в углу сидит группа директоров из разных школ, они передавали друг другу планшет с фотографиями какого-то совместного выезда. Просмотр вызвал у них очередной взрыв смеха.

«Они пришли сюда, чтобы отсидеть рабочие часы!» – с возмущением подумала учительница истории, вдруг забыв, что и она пришла с той же целью.

А голос все продолжал говорить:

«…поэтому я даю ученикам время, чтобы размяться, и даже специальные задания с передвижениями по классу.

Теперь о звуке. Человек способен различать только один смысловой канал, то есть когда нам говорят двое разом, мы слушаем или одного, или другого. Как сделать так, чтобы основным каналом хотя бы пятьдесят процентов от урока был голос учителя? Нужно…»

Фаина снова отвлеклась на чей-то свистящий шепот, повернула голову и узнала двух своих коллег: Александра Александровна что-то шептала подруге. «Наверное, опять говорит про театр…» – со скукой подумала Фаина. Она только и слышала от Александры Александровны про новые постановки. При упоминании незнакомых имен режиссеров, которыми восторгалась ее коллега, Фаина обычно кивала.

Озеров говорил сквозь гул:

«…просто-напросто им нужно научиться слушать тишину, надо показать им, что каждый отдельный звук имеет смысл, тогда они полюбят его. Звук проезжающих машин, если закрыть глаза, напоминает отдаленный шум моря, поезд в подземке, двигающийся со станции, – кофейный аппарат…»

«Как же хочется кофе», – подумала вдруг Фаина Рудольфовна и завертелась на своем месте.

Кирилл Петрович совсем не замечал, что его слушают два-три человека:

«…мы иногда все вместе устраиваем несколько минут тишины и считаем, сколько каналов они слышат вокруг себя. И с удивлением находим десятки звуков, о которых не догадывались: как тикают часы или жужжит лампа, как далеко за окном кричит птица или в соседнем классе мелом пишут по доске. Теперь об особенностях детского мозга…»

Фаина Рудольфовна глядела на докладчика словно через пелену.

«Ты молод, – думала она, – скоро эта горячка пройдет, и ты перестанешь экспериментировать на своих уроках». Фаина вспомнила, что нечто подобное пробовала когда-то и сама: придумать способ заставить учеников слушать – достойная цель, но теперь она так устала, что больше не хочет никаких экспериментов.

А докладчик все продолжал:

«… чтобы вам стало понятнее, я сравню мозг ребенка с горящей лампой, из которой льется рассеянный свет. Этот свет – их внимание, оно одновременно распространяется на все предметы вокруг. Знакомая картина?

Мозг взрослого человека – это скорее прожектор, который уже научился освещать направленным светом интересующий его в данный момент предмет. Но мы потеряли кое-что важное, став взрослыми, – восприятие мира как единого целого. За обособление себя от окружающих отвечает левое, “рациональное” полушарие…»

Женщина, руководившая продолжительностью выступлений, обеспокоенно взглянула на часы.

«Он решил провести для нас урок», – подумала Фаина, скривив губы, однако не без интереса слушая то, о чем он говорил:

«…один ученый, изучив различные ритмы, сравнил детское сознание с тремя состояниями взрослого, и вот на что это похоже: когда человек выпил три чашки эспрессо, без ума влюбился и приехал как турист в незнакомый город. Примерно в таком состоянии мы встречаем наших учеников каждый день на занятиях…»

– Кирилл Петрович, время! – шикнула завуч.

Зал оживленно зашумел.

Он кивнул, посмотрел на лица сидящих перед ним и проговорил взволнованно:

– Мне бы хотелось закончить свой доклад пожеланием нам, отягощенным рутиной документов и сотней новых правил, почаще вспоминать, как мы думали, когда были детьми, ведь это так незаметно забывается. Может быть, так нам легче будет заинтересовать детей своим предметом.

Он быстро пошел на свое место. Из зала послышались жидкие аплодисменты. Назвали следующего докладчика.

Группа директоров снова взорвалась хохотом – на планшете нашли новую смешную фотографию.

Фаина взглянула на лицо Озерова.

«Не расстраивайся, – мысленно сказала она ему. – Ты взял интересную тему, но выступил не для той аудитории и не в том месте».

Она огляделась и внимательно изучила собравшихся в зале. Ее окружали около двухсот женщин возрастом от тридцати до семидесяти лет. Учительницы, завучи, директора, приехавшие сюда со всего Морского района, а может быть, даже со всего Города Дождей. Одни писали что-то в блокнотах, другие копались в телефонах или переговаривались, наносили макияж, а кто-то давно уже спал. Лицо единственного молодого мужчины казалось здесь странно чужим, как тогда, на первом педсовете. Как будто в стае селедок оказалась рыба-луна…

Внезапно что-то заставило Фаину бросить взгляд на вход в актовый зал. Может быть, мысль о свободе?

Дверь приоткрылась, и в зал на секунду просунулась голова мальчика с зелеными глазами. Фаина успела разглядеть белый, как снег, воротничок его рубашки.

– Вы видели мальчика? Видели? Это тот новенький, про которого я рассказывала! – сказала она, неприлично схватив Богачеву за локоть.

Старушка вздрогнула от неожиданности и, повертев головой, наклонилась к Фаине и прошептала:

– Какой мальчик, моя родная? В школе нет детей. И, слава Богу, еще целую неделю.

Фаина почувствовала новый приступ головокружения и тошноты.

ТАМАРА ​

Мурат, не вынимая рук из карманов, произнес нарочито скучным голосом:

«В груди изгнанника бесплодной

Ни новых чувств, ни новых сил;

И все, что пред собой он видел…»

Каштанов, сидевший на первой парте, указал ему на декольте своей одноклассницы, и Мурат прыснул со смеха.

– Но-но! – сверкнула глазами Элеонора Павловна. – Не умирай, Казимов. Тебе еще жить и жить до конца отрывка.

«…И все, что пред собой он видел…»

Тамара не выдержала и тихо подсказала. Мурат выдавил из себя:

«…И все, что пред собой он видел…

Он презирал иль ненавидел».

Юноша замолчал и, ухмыляясь, уставился в пол.

– Ну! Дальше, родной, дальше!

– В другой раз, Элеонора Павловна, – деловым тоном произнес Мурат.

– В другой раз тебя возьмут в университет и устроят на работу.

Мурат сел на свое место и с шумом выдохнул.

– Да что с тобой творится? – прошептала Тамара, заглядывая ему в лицо, но он только снова ухмыльнулся.

Раньше ему ничего не стоило выучить любые стихи.

«Все теперь будет иначе, – поняла вдруг девушка. – Чему удивляться? Плохо только, что учителя заметили это раньше меня».

Монгол сказал ей однажды, как бы случайно, что поверхность земли движется, как морские волны. Только волны воды мы различаем, а волны земли движутся так медленно, что мы успеваем состариться и умереть, прежде чем заметим это движение.

«Меняется весь мир, а я хочу, чтобы мой друг оставался неизменным. Это невозможно».

После летних каникул Мурат стал другим. Сначала Тамара думала, что он просто приобрел какие-то новые манеры, общаясь в греческом отеле, куда его отпустили родители, с молодежью старше него. Но потом стало ясно: изменилась не просто речь Мурата или привычки, а вся система ценностей.

Во всяком случае, теперь это отражалось на обычных уроках, где раньше они соревновались в достижениях, смекалке, остроумии и были первыми в классе. Гонка с препятствиями и падениями, с подтруниванием друг над другом превращала рутину занятий в увлекательное приключение. У Тамары, например, была неплохая память, но тексты, на которые ей требовался час, Мурат выучивал за пятнадцать минут. Сегодняшний провал означал, что он даже не заглянул перед уроком в книгу.

«Развитию своих талантов он предпочел заботу о теле и прическе. Он думает, что проявляет оригинальность, но тех, кто валяет в школе дурака и попусту теряет время, – большинство, и он медленно, но верно к нему присоединяется. Если он еще чаще будет заглядывать в зеркало, может быть, до него дойдет наконец, что так выглядит половина города».

– Тамара, твоя очередь.

Элеонора Павловна вызвала ее следом не случайно – сколько их помнили учителя, столько они сидели с Муратом за одной партой. Все настолько привыкли к этому, что даже не задумывались, почему они всегда отвечают друг за другом, хотя их фамилии в журнальном списке стоят совсем не рядом.

Дружба их выглядела несколько необычно. В гимназии, где даже среди старшеклассников юноши и девушки все-таки предпочитали компанию своего пола, они были неразлучны, как близнецы, и везде появлялись вместе.

Однако все, кто знал их давно, уже перестали считать такое явление чем-то необыкновенным.

Внешне Мурат и Тамара были похожи только двумя чертами: они были худыми и невысокими. И в росте каждый год прибавляли одинаково. Если бы кто-нибудь решил приложить к их макушкам длинную линейку, она осталась бы ровно лежать с опорой в двух точках.

В остальном они были разными, особенно теперь, когда Мурат стал так много времени посвящать своему новому стилю и пока неизвестной Тамаре философии.

Мурат, девятиклассник, стройный, черноволосый, с азиатскими чертами лица, с высокими скулами и смеющимися глазами. Он обходил правила ношения формы изысканным обманом. Рукава на его стильной рубашке были закатаны до локтя, на предплечьях недавно появилась цветная татуировка в виде китайского дракона. Жилетка и узкие брюки подчеркивали его худобу.

В учебе он был ленив, но если средний балл начинал падать, он с легкостью готовился и исправлял оценки. Так, во всяком случае, было до настоящего года.

Он ходил, держа спину прямо, говорил очень много, и его считали умным. У него было много знакомых, но часто, особенно когда с ним говорили учителя, на лице его читалось легкое презрение. Мурат был скрытен в личном, но любил демонстрировать свой особый взгляд на глобальные проблемы человечества.

Тамара во многом была его противоположностью. Прежде всего, она всегда говорила то, что думала. В спорах разумно искала истины, а не своей правды, что помогало ей одерживать верх в любых дебатах. И совсем не заботилась о своей и без того невыразительной внешности.

Даже рядом с Муратом Тамара казалось хрупкой. От отца она унаследовала длинный острый нос, а от матери – большие задумчивые глаза. Но своих родителей она почти не помнила, так как ее опекунами много лет были бабушка и дедушка. Ее жидкие волосы были выкрашены в тускло-желтый цвет, но только наполовину; видно было, что она почти не расчесывает их, и они свисали до плеч, как пожухлая трава. Все это, однако, не отталкивало от нее многочисленных друзей, которые чувствовали, что такой внешний вид – не результат запущенности, а сознательный выбор.

Тамара носила один и тот же костюм: пиджак и рубашку с широким выпущенным воротом, брюки – и никогда не надевала юбку. Всегда быстро двигаясь, говоря с нажимом, высоким голосом, она в таком наряде была похожа на гангстера-латиноса, знающего, где его территория. Но спутать ее с юношей было все-таки сложно – что-то в складках губ и во взгляде девушки мелькало нежное, материнское. А когда она вытягивала шею и поднимала на уроке руку, то была похожа на стоящего столбиком суриката.

Она имела, пожалуй, еще одно сходство с Муратом – многочисленные знакомства, только в другом качестве: к ней очень рано стали приходить сверстники за каким-нибудь советом.

Тамара и Мурат всегда были вместе, как сказочные Герда и Кай...

Привычная картина: девушка что-то с жаром объясняет Мурату, он внимательно слушает, а потом возражает. Вместе они смеялись и решали задачи по математике или готовили школьный спектакль, обсуждали наболевшее, и для многих оставалось загадкой – что их может связывать?

Если кто-нибудь из друзей заболевал или надолго уезжал, со вторым случалось нечто странное, то, что было незаметно им самим, но хорошо видно окружающим: Мурат становился неуправляемым и каким-то бездушным, а она, когда его не было рядом, вдруг делалась серой мышью, и смелость покидала ее.

Тамара вышла перед классом и слегка поклонилась.

– Поэма Михаила Юрьевича Лермонтова «Демон». Восточная повесть.

«Оу-о! – послышалось из класса, – княжна Тамара перед нами…»

– Каштанов, – ровным тоном сказала девушка, – княжна Тамара была красавицей, каких не видел даже демон. Ты мне льстишь, дорогой.

– Сразу видно, что человек готовился, – заулыбалась Элеонора Павловна.

Дальше никто ее не прерывал до конца урока, и даже когда прозвенел звонок, ни один не двинулся с места. Она несколько часов в неделю занималась риторикой и с детства играла в театральном кружке. Одноклассники ждали ее выступлений на уроках литературы с нетерпением, потому что когда Тамара читала, ее голос становился похожим то на шум горной реки, то на тихий ветер в листве, то на одинокую флейту в пещере.

Раньше они с Муратом любили разучивать стихи вместе и читали в паре по ролям, но в последнее время он стал отказываться, якобы из стеснительности.

Когда Тамара закончила, класс, как обычно, взорвался аплодисментами.

– Да… – сказала ей Элеонора Павловна, утирая слезы и вздыхая. – Из-за тебя, моя девочка, я все время думаю: а не остаться ли мне в школе, не продолжить ли работать? Посмотри, даже Каштанов умудрился промолчать, когда ты читала, как княжну соблазнял демон.

– А что я, крайний, что ли? – оскорбился Каштанов, выпучивая глаза и закидывая на плечо рюкзак. – Я тоже человек, мне стихи нравятся.

– Ты центральный, – сказала Элеонора Павловна, – в том-то и проблема. Сгинь с глаз моих. Тома, ты должна выступать. Видишь, как люди тебя слушают?

– Элеонора Павловна, а я-то думала, что вы все поняли, – улыбнулась девушка.

– Что поняла?

– Они так радуются, потому что я читала весь урок и спасла их – а они не готовы. Совсем не потому, что я хорошо читаю.

В школьной столовой, которая в случае необходимости превращалась в актовый зал, было полно народу. Шла пятая перемена, поэтому пускали всех подряд.

Перед Тамарой стоял остывший обед. Она сидела у окна и задумчиво смотрела на мотылька, который застрял между стеклами и остался там в оцепенении, может быть, с осени, а может, находился там уже много лет. Белая масляная краска от времени потрескалась и напоминала дно высохшего моря. В углу замерла дымкой тонкая паутина. Крупный ночной мотылек был неподвижен. Крылья плотно прилегали к сегментированному тускло-желтому тельцу, покрытые нежным бурым бархатом, они никогда больше не поднимут его в воздух, не понесут к светящейся луне. На пыльной поверхности угадывался извитой узор, простой, едва различимый, как будто кто-то нарисовал его на крыльях тонкой кисточкой с тушью. Чешуйки собирались в ровные серые волны, которые стремились к самым кончикам крыльев. В центре крыла располагался круг, напоминающий зоркий живой глаз. Голова мотылька была опущена, нежные усики с бахромой безжизненны – они уже не будут ощупывать кору старого дуба или сладкий липовый лист. Под усиками были два уснувших глаза – два шарика, умевшие видеть в кромешной тьме.

«Видеть в темноте, – думала Тамара, – как хорошо иметь такую способность». Что-то в этом мотыльке напоминало ей саму себя.

«В каждом человеке есть красота. У одних она как у пестрых бабочек, у других – незаметная, как у мотыльков…»

На стул напротив с грохотом приземлился Мурат. Он был совсем не расстроен своим провалом на уроке.

– Рыбные палочки! Дай мне одну.

Она треснула его по руке.

– Иди и постой в очереди.

– Ого! С каких пор ты даже едой не делишься?

– Ты сказал мне вчера, что все выучил.

– Ну не выучил я. Тебе-то что? Не ты ведь ставишь оценки!

– Как любому нормальному человеку, мне хочется слышать правду. У нас скоро соревнования по дебатам с соседней школой, не думаю, что ты хотя бы начал готовиться.

– Хватит, Тома! Когда мы попадаем в одну команду, то всегда выигрываем, ты же знаешь.

– Знаю. Но раньше ты делал то, что обещал.

Она резко схватила его руку и выкрутила. В младших классах они много боролись друг с другом и возились по полу. Она хорошо знала его силу и соотносила со своей. В девятом она стала слабее его, но не медлительнее.

– Ай, больно! Ты что творишь?

– Что это? Ты поступил в банду Якудзы?

Мурат потер руку и надувшись, как маленький, ответил:

– Парень из Греции был весь в таких. Он сказал, что они защищают его и приносят удачу. Он угощал меня маргаритой, ты когда-нибудь пробовала? Между прочим, ты единственная, кто ничего не сказал про моего дракончика.

– И не скажу. Потому что ты перестанешь со мной разговаривать.

– Тебе что, не нравятся татуировки? Не знал, что ты такая…

– Какая? Человек, который наносит на свое тело дополнительные узоры, признает тем самым, что он очень хочет отличаться от других, это раз. Жаль, ты не первый, кто догадался самоутвердиться таким способом, а не за счет реальных дел. Два – украшающий себя подобным орнаментом признает тот факт, что собственное тело его не устраивает. Три – он, видимо, думает, что Тот, Кто создал его тело, – плохой художник.

– А ты-то что, довольна своим телом?

Она лишь взглянула на него. Коротко и ясно.

Мурат поежился под ее взглядом и быстро поднялся.

– Пойду куплю поесть, раз тебе даже рыбной палочки для меня жалко.

Тамара снова уставилась на мотылька. Тусклый узор, но простой и гармоничный на фоне бурого бархата – это не пестрая безвкусица, которую он до конца дней своих будет носить на руке.

Только она взялась за суп, как на пустое место с компотом и ореховой улиткой приземлился Андрей Штыгин.

– Приветствую, княжна Тамара.

– Мы из разных сказок, Аладдин. Чего ты хочешь?

– А что ты так негостеприимна, может, я просто хотел пообедать вместе с тобой. Где Мурат?

– У стойки буфета. Ближе к делу, Эл. Скоро звонок, а у меня остывает картофельное пюре.

– Ладно, мне нужен твой совет. Вот смотри, мы уже в старших классах, и я думаю, кем мне стать: музыкантом или хирургом?

– Когда ты выбираешь настолько разные призвания, есть смысл задуматься, действительно ли ты хочешь идти хотя бы за одним из них. Или скоро выберешь третье…

– Послушай, Тамара, мне нужен прямой и четкий ответ. Что мне больше подходит? Посмотри на меня.

Она посмотрела: он был на голову выше Мурата, хорошо сложен, с красивыми темными глазами. Ему не мешало бы сходить в парикмахерскую, но даже отросшие волосы были ему к лицу. Только этот клетчатый платок давно пора снять. Она чувствовала, что он хороший парень, хотя говорила с ним всего несколько раз за пару лет. Хороший – да, может быть, но должно пройти достаточно времени, прежде чем он немного повзрослеет и здравый ум начнет управлять этими горящими глазами и беспокойным сердцем.

– Ты можешь поиграть на гитаре напротив зеркала или надеть белый халат и полюбоваться на себя. Тогда сам увидишь ответ на свой вопрос. Если же тебя интересует не то, как ты будешь выглядеть в глазах других, а какая специальность подойдет твоему характеру, то я дам тебе совет. Музыкантом ты будешь сносным, девушки особенно оценят тебя в профиль. Если ты собрался в мир шоу-бизнеса, то внешность там важна. Ты же не собираешься становиться бардом? У них так мало поклонников… Только не забудь, что основная твоя деятельность на музыкальной арене будет направлена на то, чтобы привлекать внимание к своей персоне и прославлять свое «я». А теперь рассмотрим вариант с хирургом. Пока ты, конечно, убил бы больше людей, чем вылечил. Но будем надеяться, что однажды ты повзрослеешь и перестанешь быть таким оболтусом. В таком случае ты спасешь пару жизней и твое существование на нашей планете уже не будет таким жалким. Один великий врач сказал, что у хирурга должно быть львиное сердце и девичьи руки. Ты смелый парень – ушел с алгебры, а потом вернулся и за все извинился. И это перед Раисой Львовной, человеком, который не умеет прощать. Руки у тебя тоже подходят под такое определение.

– У меня не девичьи руки! – промычал Андрей с набитым ртом.

– Думаю, тот врач имел в виду ловкость и аккуратность пальцев, а не женственность. Ты же играл на гитаре, и пальцы у тебя тренированные. Осталась самая малость: подготовиться к выпускным экзаменам, поступить в медицинский и найти работу.

– Значит, хирург? Ну что ж, я подумаю. Спасибо.

– Аладдин, милый, уступи место голодному человеку.

Тамара узнала голос своей подруги Анфисы из старшего класса и подняла голову. Перед ней стояла стройная девушка с волосами, убранными наверх в тугой пучок так, как обычно носили спортсменки. Она была, как всегда, бледна, и синие круги под глазами говорили о регулярном недосыпании.

– Я и так уже уходил! – Аладдин поднялся и стряхнул крошки со стола. – Приятного аппетита.

Девушка грациозно опустилась на освободившийся стул, и на ее лице игривой зарницей мелькнула улыбка. Андрей, несколько смущенный, скрылся в толпе.

– А что? – Анфиса поймала на себе пристальный взгляд подруги. – Симпатичный мальчик. Мне он всегда нравился.

– Вы проживете долгую счастливую жизнь. Ты будешь варить суп, мыть пол и утешать плачущего младенца, а он играть в компьютерные игры и петь под гитару. Поэтому чтобы снять с себя хотя бы заботы по уходу за малышом, советую тебе сразу усыновить его друга Зайцева.

– Мальчики взрослеют позже, это все знают. Кажется, он не очень похож на компьютерного фаната.

– Не похож, потому что мать давно уже выдернула розетку из сети. Но играть он любит в другие игры. Они с Зайцевым целыми днями болтаются по окрестностям Города Дождей в поисках развлечений, и непонятно, как до сих пор не нарвались на неприятности. Но на этот раз, дорогая, ты сделала не самый ужасный выбор. Если разум постучится в эту беспокойную голову и дверца откроется, то из него может получиться неплохой врач.

– Врачей я люблю, – проворковала Анфиса и тяжело вздохнула, – но о личной жизни в ближайшие годы можно забыть. Тренировки и еще раз тренировки. А варить обед и убирать квартиру мне и так приходится каждый день. И даже возиться с младенцами случается.

– Ты опять забирала малышей из детского сада?

– Да.

Тамара убрала в сторону недоеденный обед и наклонилась к самому лицу подруги.

– Родная, ты ведь понимаешь, что не обязана этого делать. Одно дело уборка, хотя справиться одной с целым домом нелегкая задача, но забирать братьев и сестер, сидеть с ними все свободное время, кормить и убирать за ними – это обязанности твоей…

– «У меня нет свободного времени», – так она мне говорила с самого начала. Я сама это выбрала.

– Выбрала в пять лет. Потому что тебе нравилось, как красивые девушки делают тулуп на льду. Теперь тебе уже почти шестнадцать. Ты идешь на золотую медаль, на тебе все домашние дела. Ваша семья живет за счет побед, которые ты заработала потом и кровью. Уже много лет твоя мать не работает и кормит вас на деньги, которые ты выигрываешь. Кроме того…

– Кроме того, именно ей я обязана своими победами. Вот и все аргументы. Она мой тренер – и это ее работа. Те деньги – не мои. Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Я – вложение, которое должно окупиться. Я – все ее воплотившиеся мечты, возможность искупить собственные неудачи в фигурном катании. Я делаю за нее то, что должна делать она, однако в это время она ищет новые конкурсы, соревнования, возможности.

– Ее энтузиазм достоин уважения, но кроме побед ты обязана ей еще и своим здоровьем.

Тамара скользнула взглядом по бедру девушки, и та, будто вспомнив о старой боли, нервно потерла ногу ладонью.

– Чего ты хочешь, родная? – Тамара наклонилась очень близко и почти перешла на шепот. – Скажи мне.

– Ты же знаешь, – в глазах усталой красавицы заблестели слезы, – победить на олимпиаде.

– Ни больше, ни меньше, – подтвердила Тамара. – Разве твоя мама не желает того же?

Анфиса кивнула и шмыгнула носом.

– Однажды ты можешь захотеть стать матерью. Встретить своего «врача». Тебе надоест выполнять тулупы и рассекать коньками опасный лед. Но я не собираюсь отговаривать тебя выступить на олимпиаде. Ты много лет только и говоришь мне, что о своих надеждах. Я горю вместе с тобой этой мечтой. Вместе с тобой падаю, ломаю кости и оставляю на коленях синяки. Твоя тазовая кость всего полгода назад была сломана в нескольких местах. Я не представляю, как это больно, но наш новый учитель биологии может рассказать тебе, как опасно с такой травмой участвовать в соревнованиях. Да, может быть, победа – это ваше общее дело. Но ты имеешь право быть потенциальной матерью, когда-нибудь создать собственную семью…

Тамара грустно взглянула на подругу. «Бабочка, которую превратили в мотылька».

– Анфиса, ты все равно не послушаешь меня. Но я прошу тебя: не выступай на ближайших городских соревнованиях. Подожди, восстановись и начинай с новыми силами готовиться к олимпиаде. Ведь из-за одной ошибки ты рискуешь навсегда лишиться всех своих надежд. Это слишком тяжело даже для такого сильного человека, как ты…

Подруга Тамары уже беззвучно плакала, горячие слезы катились по ее щекам. Она пододвинулась к подруге и тихонько уткнулась в худое плечо.

– Я не могу. Она мой тренер. Я побеждала, потому что слушалась ее.

– Она прежде всего твоя мать, – прошептала Тамара, стараясь не разрыдаться посреди столовой.

Ее шепот звучал как тихий шорох крыльев мотылька.

Они посидели так, обнявшись.

– А где Мурат? – после долгого молчания спросила Анфиса.

– Что вы все спрашиваете о нем? – нахмурилась девушка. – Как будто я должна следить за каждым его шагом.

– Но вы… – Подруга отняла лицо от Тамариного плеча и улыбнулась. – Вы что, поссорились? Из-за Маргариты Цветковой?

– Маргариты?! – почти вскрикнула Тамара. – Ее-то ты с чего вспомнила?

– Так говорят, – осторожно произнесла юная фигуристка. – Она звала его на свои концерты, говорила с ним в коридорах, потом он якобы провожал ее через парк, что на острове…

Тамара вспомнила Марго и невольно поморщилась. Девушка, о которой шла речь, обладала самой незавидной репутацией среди сверстниц, причем именно потому, что все ее поведение было направлено на создание идеальной репутации. Ее успеваемость в школе (хотя это было последнее, что всех волновало в ней) строилась на старых заслугах, когда она действительно прилежно училась. Теперь из учителей клещами вытаскивались пятерки – просто из-за имени ученицы, настырных родителей, из-за золотой медали. Это была совсем не та медаль, к которой в трудах и мучениях шла Анфиса.

Марго отличалась миловидностью и смазливым личиком, она много ухаживала за своим лицом. В ней уже была прелесть бутона, который только начал распускаться, бабочки, показавшей из кокона одно узорчатое крыло, то есть то, что делало подростков вокруг нее похожими на ос, слетевшихся к разлитому по столу варенью. Наружность ее сочетала все те стандарты современной красоты, которые молодые люди могли найти в фильмах, интернете и журналах. Тамара часто видела эту девушку – как она хохотала где-нибудь в коридоре, игриво выдергивая руку из лап не слишком робких поклонников.

– Нет-нет-нет. Это все грязные слухи, каких полно в нашей скучной гимназии. Слух такой же нелепый, как тот, что Роман Андреевич фотографировал Осокина в раздевалке. Мы немного повздорили из-за глупой татуировки, которую Мурат выставляет напоказ. Да, после летних каникул у Казимова действительно поломался шлюз, из-за этого произошла частичная утечка мозгов, но их осталось достаточно, чтобы избежать личных отношений с такой особой, как Маргарита Цветкова. Я не исключаю легкий флирт с его стороны ко всем старшеклассницам – не для себя же он терпел боль, когда ему набивали татуировку. Но чтобы связаться с этой «звездой», уверенной, будто бы только она на всем белом свете умеет петь и танцевать…

Тамара вдруг поняла, что давно говорит подруге в затылок. Анфиса коротко обернулась и сказала:

– Моя родная, ты всегда помогаешь мне, дай и я тебе помогу. Ты так много знаешь и так далеко глядишь вперед, что иногда забываешь посмотреть – а кто стоит перед самым твоим носом…

Тамара не хотела смотреть, как будто все уже поняла, но все-таки подняла глаза…

Они стояли у стойки буфета. Мурат, как полный идиот, повыше закатал край рубашки на левой руке и, облокотившись на стойку, выставлял свою татуировку напоказ. Спиной к Тамаре стояла Марго – распущенные волосы, отливающие золотом, волнами струились по плечам. Она вся извивалась, когда хихикала, а так как Мурат сыпал остротами с небывалой энергией, то извивалась она практически постоянно. Она была выше его почти на голову, но это не мешало ему смотреть на нее маслеными глазами. Что-то неприятное, взрослое, кривое появилось в его лице и взгляде, что-то такое, чего Тамара еще никогда не видела в нем, принимая за своего друга мальчишку, которого знала с детских лет. Сами собой в ней запели слова выученной поэмы:

Он был похож на вечер ясный:

Ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет!..

Едва заметно красотка гладила Мурата пальцем по голой руке, словно на ощупь изучая нарисованного дракона.

– Я же говорю тебе. Он не настолько глуп. Просто дурачится… – Тамара старалась говорить уверенно, но вдруг услышала свой голос со стороны, и он показался ей лживым.

ОЗЕРОВ

Вдохновение, с которым он вел уроки весь первый месяц, улетучилось.

Воздушный шар, наполненный горячим газом, нес его, пока работала горелка, – он видел реки, леса и, главное, дороги, по которым нужно вести учеников. Но после каникул что-то случилось: то ли в баллоне закончился пропан, то ли птица проклюнула дырку в шаре – и горячий воздух, струясь, быстро покидал оболочку.

Озеров сбрасывал балласт из документов и журналов, старался не брать лишней работы, но сомнения в своих силах несли его на дно ущелья, шар обрастал складками, обмякал и становился обычной тряпкой, неспособной к полету.

Сомнений было много, и они переполняли корзину: одни говорили ему, что предмет, который он ведет, никому не нужен, другие – что ученикам неинтересно его слушать, третьи утверждали, что у него слишком тихий голос, четвертые рассказывали про его мягкий характер, пятые повторяли, что он не на своем месте, шестые – что усилия его не стоят тех денег, какие ему платят.

Он боролся, искал свежие идеи, темы, которые занимали бы его самого, хотя и понимал, что даже если наполнить горелку топливом, шар не поднимется от земли, пока корзина полна грузом страхов и переживаний.

Каждый урок был выходом в открытый океан на самодельном плоту. Кирилл как будто стоял перед наступающими волнами высотой в человеческий рост. Волны стремительно приближались, шумели и должны были сбить его с ног. Он напрягал все свое тело, всю волю, и новая волна разбивалась об него.

В начале сегодняшнего дня он уже стоял весь мокрый, в пене, но все-таки на ногах. Уроки тянулись медленно. Он был один против океана.

Осталось последнее занятие, с девятым «Б». Они вошли – и началось…

Первый вал шума оглушил его, второй холодным равнодушием остудил до костей, третий брызгами хохота осыпал его лицо морскими звездами, четвертый закидал скользкими ленивыми медузами, пятый напустил на него стаю голодных акул, и он на несколько минут должен был выйти из класса, чтобы сдержать приступ гнева.

Наконец шестой вал опрокинул его и расплющил о дно тоннами воды, мутной и холодной воды самодовольства и наглости учеников.

– Что здесь произошло?!

…Кирилл стоял над огромной лужей, растекающейся по полу и направляющей свои струйки к ногам девятиклассниц, отчего они поднимали ноги наверх и дико визжали. Он все еще не мог отдышаться и чувствовал во рту тину и скрипящий на зубах песок, когда последняя волна окунула его с головой и зарыла в рыхлое дно.

Возле кулера кружился щуплый парень с косящим глазом. Лицо его выглядело виноватым и бессовестным одновременно, и Озерова неприятно удивило – как это может совмещаться в человеке? Парень пытался надеть горлышко перевернутой бутыли на штырь, но не попадал из-за тяжести, и вода хлестала наружу.

Как, а главное, зачем он своротил бутыль от кулера, оставалось загадкой. Ему на помощь поспешил смуглый и широкоплечий. В стороне давился от смеха третий, толстощекий, с искусным узором на голове.

«Сейчас, сейчас мы все уберем!» – говорил сквозь нервный смех косоглазый. Озеров резко подошел и ударил раскрытой ладонью по дну бутыли, отчего она, булькнув, встала на место.

Пока убирали последствия нового потопа, Кирилл совершил еще одну ошибку, по наивной убежденности, что тема, которую он дает, им нужна, – он не прервал урока, из-за чего остаток занятия был пустым «метанием жемчуга», в то время как тройка шутов устроила из уборки настоящий спектакль.

После того как дверь закрылась и класс опустел, Кирилл просидел пятнадцать минут, тупо глядя в одну точку, не думая ни о чем.

От забытья его пробудил стук в дверь.

Агата вошла в класс и внимательно посмотрела на молодого человека. Что-то в нем, видимо, пробудило в ней жалость, потому что ее брови поползли вверх.

– Девятый «Б»?

Кирилл хотел что-то ответить, но его горло отказалось поддержать хозяина, и он медленно кивнул.

– Озеров, мне нужно с тобой поговорить, это насчет твоей квартиры.

– В учительской висит объявление, – прохрипел молодой человек.

– Да, я видела. Мысль не очень удачная. Учителя редко сдают жилье. Так что можешь прождать еще год. Но я знаю вариант, который тебе отлично подойдет. Ты даже сможешь переехать сегодня же.

Он подозрительно взглянул на нее.

– Да, Кирилл, я имею в виду старую квартиру твоей сестры, где сейчас живет ваш дядя. Думаю, ты должен согласиться на этот вариант.

– Ты звонила моей сестре? У вас что, тайный сговор?

– Она сама позвонила мне. И хотя я не люблю, когда люди продавливают свою мысль и всеми силами внушают ее мне, на этот раз я вынуждена согласиться с Дашей.

Кирилл угрюмо посмотрел в окно:

– Я должен найти жилье сам.

– О Господи! Озеров, не будь таким спесивым! У тебя еще будет миллион шансов доказать, что ты стал самостоятельным и взрослым человеком. Но прошу тебя, не надо убеждать в этом меня…

– Почему же не надо? – съехидничал он.

Возможно, ему показалось, но щеки ее стали чуть румянее. Она как будто не хотела отвечать, но тут же, тряхнув волнистыми волосами, добавила:

– Потому что я не нуждаюсь в доказательствах. Я и так вижу перед собой взрослого человека.

Они не смотрели друг на друга. Озеров, сидя на стуле, тер переносицу. Агата смотрела на туфли и покачивалась, переступая с пятки на носок.

– Мне еще нужно заполнить электронный журнал… – сказал он, не поднимая головы.

– Дай мне свои записи, и я все вобью. Только прошу тебя, сделай то, что я тебе сказала.

Он быстро поднялся.

– Спасибо. Только вот не пойму, почему тебя это так заботит?

– Ты мне не чужой. Скажем так, я слишком долго тебя знаю, чтобы не понимать, чего ты хочешь. Кроме того, Кирилл, ты не представляешь, как много молодых людей мучается с покупкой жилья, а тебе дают такую возможность… Или ты ослеп от гордости?

Озеров не заставил ее ждать.

В первый раз Агату у него чуть не забрала смерть, во второй – родной отец, в третий раз она уехала сама. Он не допустит, чтобы в четвертый раз она отвернулась от него из-за его упрямства и глупости.

Он отправился домой пораньше, собрал самые необходимые вещи, оповестил родных и к шести часам вечера стоял на лестничной площадке напротив двери в свой новый временный дом.

Даже если она будет думать, что знает, чего он хочет, то только ради этого он готов открыть еще одну дверь в своей жизни.

Старый четырехэтажный дом с разваливающимися балкончиками и отсыревшей за долгие годы лепниной находился всего в часе езды от центра Города Дождей. Сюда еще не дошли великие стройки, от которых город обрастал небоскребами, как грибами, и вокруг дома росли деревья. Дом стоял на берегу Бурной, там, где широкая река еще не была коричневой от промышленных отходов. Озеров вырос здесь, и каждый кирпичик, каждый запах напоминали ему детство.

Он постоял немного, оглядывая стены подъезда, где за долгие годы не сменилась ни одна скабрезная надпись из тех, что появились, когда он сам еще учился в школе.

Кирилл позвонил. Никто не открыл. Он подождал и снова нажал на кнопку. Ничего.

Молодой человек повернул ручку, и дверь легко открылась.

Он сразу уловил хорошо знакомые запахи стен, обоев и старой мебели, и те пробудили дремавшую память. В голове залпами рассыпался праздничный салют. Он вспомнил осыпавшуюся новогоднюю елку с верхушкой, обрезанной, потому что она упиралась в потолок. Тихо мерцавшие лампочки на гирлянде: красные, зеленые и желтые – как он любил трогать их пальцами. Рыжего котенка, который съел из чемодана с игрушками серпантин. Брата и сестру, когда они будили его рано утром первого января, чтобы прокрасться в комнату к родителям, где стояла елка с подарками.

Он подошел к двери и нашел насечки, которые делал отец, когда измерял их рост. Потрогал отметки: «Филлип 11 лет», «Дарья 8 лет», «Кирилл 6 лет». Отец тогда работал простым инженером. По выходным они жарили с мамой булку в молоке и сахаре, потом все шли играть на берег Бурной, а вечером отправлялись в гости к бабушке и дедушке. Как он мог забыть?

Озеров огляделся, и ему показалось, что это была другая семья и другая жизнь.

Ноги сами направили его в детскую, к старой двухэтажной кровати. Но, проходя через гостиную, он не узнал ничего вокруг.

Если бы сюда случайно забрался вор, он бы удивился тому разнообразию необычных вещей, которые наполняли углы и стены комнаты, почти лишенной мебели. Но он не нашел бы здесь ничего ценного для себя. Театральные маски и карнавальные костюмы, парики, несколько гитар, латунные подсвечники и прочее, прочее, что можно найти только в комнате для театральных декораций.

Внезапно молодой человек почувствовал тупой укол в спину.

– Стой, непрошеный гость. Бежавший преступник или любопытный зевака, ты оказался не в том месте и не в то время. Признавайся, что из этой сокровищницы искусства ты хотел украсть? И подними руки…

Сквозь пальто Кирилл почувствовал, что предмет, вероятнее всего, сделан из стали, а тот, кто его держит, находится в нескольких шагах от него. «Неужели шпага?»

Низкий голос, тембр которого напоминал льющееся в бокал выдержанное вино, принадлежал мужчине лет пятидесяти. Озеров поднял руки и медленно ответил:

– Здесь вряд ли найдется что-то даже для такого плохого вора, как я. Не представляю, что мне делать с пластмассовой трубой и венецианской маской. В деревянной короне из дерева я не стану гулять по улицам. К тому же, надеюсь, хозяин не станет нападать на безоружного гостя?

– Хитер! – сказал гулкий баритон, но владелец его не убрал шпагу от спины молодого человека, – и вырос так, как будто питался на заливных лугах.

Раздалось хлюпанье, как будто кто-то пил воду. Кирилл не сдержал любопытства и повернул голову. Хозяин пил из большой чашки (судя по аромату – кофе), другой рукой он продолжал сжимать шпагу с извитым бронзовым эфесом. Он был одет в шелковый китайский халат и, видимо, недавно вышел из душа, так как его светло-каштановые волосы свисали блестящими спиральками, а на шее висело полотенце.

– Ну здравствуй, племянник. Я очень по тебе скучал.

Дядя сказал это совсем иначе, чем первый свой монолог. Озеров в момент ощутил, что с ним будет очень легко, потому что это было сказано просто, искренне и с нежностью. Так, как не сыграть даже такому хорошему артисту.

На пол со звоном упала тренировочная шпага с затупленным концом. Через мгновение молодого человека сгребли в мощные объятия.

Они стояли, разглядывая друг друга и улыбаясь. Как казалось Озерову – дядя совсем не постарел, но ему прибавляла годов острая бородка. Она делала бы его похожим на восточного мудреца, если бы не нос картошкой и голубые игривые глаза. В те редкие встречи, когда Кирилл его видел, он напоминал ему человека пьющего. Но проблем с алкоголем у дяди никогда не было. У него была другая зависимость – театр. А мешки под глазами и несколько одутловатый вид были результатом многократного наложения грима и частых поздних репетиций.

– Скажу тебе честно, Кирюша, – продолжал Эдуард Захарович, похлопав его по плечу, – нам не было повода ездить друг к другу в гости и общаться. У нас были только родственные интересы, о которых мы позабыли, я со своими вечными разъездами, а ты с научной работой. Это только так кажется, что человек живет долго и много всего успевает, на самом деле мы за много лет не можем даже съездить в гости к тем, кого любим всей душой. Ну и что это за жизнь? Скажи мне, как твои исследования?

– Я несколько сменил деятельность, – смутился Озеров. – Существенно сменил. Сестра не сказала, что я устроился работать учителем?

– Нет! Боже мой! Я только недавно пытался объяснить своим непутевым студентам, что это за адский труд. Ты ведь строг с ними? Они слушают тебя? Скажи, что слушают…

Дядя обхватил племянника за плечи и взглянул прямо в глаза. Кирилл открыл было рот, но в этот самый момент все тяготы прошедшей недели свалились на него и ударили по голове тяжелой бутылью от кулера, из которого на пол хлестала жидкость, полная страхов и сомнений. Неудавшийся урок вспомнился ему так ярко, что тяжелая корзина терпения перевесила, канаты лопнули, и обмякший воздушный шар полетел на дно унылой пропасти.

– С переменным успехом, – промямлил он, – пока есть некоторые трудности.

Эдуард Захарович вдруг громко рассмеялся. Кирилл с удивлением уставился на него.

– Трудности? Да их не станет меньше, дружок. Но если ты будешь и дальше говорить таким тихим голосом и слово «переменным» произносить как «пелеменная», то трудностей станет куда больше. Сколько ты уже работаешь в школе?

– Месяц с лишним, – ответил Кирилл, чувствуя, как во рту пересохло от такой прямоты.

– «Смейся с вишней» – вот что ты только что сказал! Если твое произношение останется таким же паскудным, не жди даже «пелеменного» успеха. Заставить слушать взрослых крайне тяжело. А детей и подавно.

Озеров был ошарашен.

– Неужели я звучу со стороны так ужасно?

Эдуард Захарович ободряюще обнял его за плечо и повел на кухню.

– Не так ужасно, как большинство моих студентов, пожелавших стать актерами. Голос человека – его истинное лицо. Не глаза и не мимика. Ты голодный?

– Нет. Вы забыли, как умеет накормить ваша сестра?

– Очень хорошо, потому что у меня все равно пустой холодильник. Отныне посвящаю тебя в его наполнители. А я буду давать тебе на завтрак и ужин порцию упражнений, которые разбудят в тебе обаятельного льва.

– Обаятельного льва?

– Ты часто так вот говоришь фальцетом? Не знаю, сколько часов в неделю ты взял, но за месяц ты умудрился превратить свои связки в наждачную бумагу. Поработаешь так еще год, и хронический ларингит с тонзиллитом тебе обеспечены. Львы и другие животные говорят с помощью диафрагмы, отчего их голос получается глубоким и насыщенным. А мы, глупые людишки, используем ее только для оперы. Но ведь диафрагма – достояние каждого!

Стареющий артист издал страшный рык, эхом отразившийся от стен. Его острая бородка задрожала.

– Если хочешь завладеть вниманием аудитории, для начала научись валять дурака. Самый большой страх человека – выглядеть глупо перед большим собранием людей. Знаешь, скольким снится этот кошмар?

Озеров огляделся вокруг. Настоящий кошмар из сломанной мебели и другой утвари царил на полу. Стены, окна и навесные шкафчики уже много лет нуждались в ремонте, как и квартира.

– Где вся мебель?

– Она мешает свободному передвижению, ее пришлось разобрать, – как ни в чем не бывало ответил дядя, наливая воду из чайника в чистую кружку.

– Как вы здесь обедаете?

– Я не обедаю здесь. Но если иногда приходится, то существует прекрасная традиция, как на востоке, есть сидя на полу.

«Но не на таком грязном!» – подумал Озеров.

– Похоже, вам придется посвятить меня не только в наполнители холодильника, но и в плотники.

Эдуард Захарович протянул ему кружку.

– Я совсем не против. Пей. Теплая вода с ромашкой помогает снять напряжение голосовых связок. Тебе нужно будет много пить на наших занятиях, которые, кстати, уже начались.

Кирилл отпил из чашки терпкого напитка. «Ну и гадость!»

Дядя сложил пальцы, поднес их к лицу и принялся круговыми движениями растирать щеки и губы. Затем стал тереть ладонями затылок.

– Что вы делаете?

– Что? Повторяй за мной.

Озеров неохотно подчинился.

– Теперь потрясись всем телом. Вот так. Начиная от макушки головы и до пальцев ног.

Эдуард Захарович какое-то время напоминал припадочного.

– Я не могу… – сказал Озеров.

– Почему?

– Потому что это выглядит глупо.

– Оглянись вокруг. Никого, кроме нас, здесь нет, а ты уже решил, что я стану судить тебя. Страх выглядеть дураком – это как боязнь насекомых или темноты. Пока мрак наполняет весь мир, ты боишься выйти ночью на улицу, но стоит тебе заглянуть днем в коробок, и тьма пятится от тебя и убегает в дальний угол. Ты что, боишься темноты?

– Нет. Уже давно нет.

Дядя повертел ручку радио.

– Тогда перестань стесняться собственной нелепости. Она часть тебя. Нелепость наших движений, повадок, речи создает особенную оригинальность. За это нас любят женщины! Уху! Потанцуем ламбаду? Вот она, свобода, – когда наши недостатки выходят на яркий солнечный свет и кажутся всем забавными. О да! Посвящается южным женщинам, танцующим с нами ламбаду на раскаленном песке! Эй, не стой как истукан! Двигайся, нужно разогреться! Глупо выглядят лишь те, кто боится выглядеть глупо.

Озеров устало потер лицо и сделал неуверенную попытку подвигать плечами. «Куда я попал?»

– Подключай ноги. А теперь повторяй за мной. Ба-бо-бу-бы-бэ-ба! Но-но, не так громко! Помнишь, как ты кривлялся, когда был маленьким? Тебе не было равных! Научить речевым упражнениям можно даже обезьяну. Но обезьяны не боятся быть собой, в отличие от человека. Почему бы не танцевать, когда этого хочется? Там, где хочется?

Музыка наполняла маленькую кухню. Одинокая лампочка светилась, как маленькое солнце. Зима на мгновение отступила. В голове не осталось мыслей. Кирилл не замечал, что улыбается до ушей.

– Если ты забыл, как был ребенком, – кричал дядя, хватая его за руки, кружась и прыгая, как будто ему двенадцать, – значит, тебе нечего делать среди детей. Вы никогда не поймете друг друга!

Все это казалось каким-то безумием. Два трезвых мужчины, один из которых был уже солидного возраста, пели и танцевали на кухне, заваленной разобранной мебелью.

Озеров почувствовал, как вокруг него обвалились стены тюрьмы, в которую он сам себя посадил когда-то. Он глядел на старое смеющееся лицо дяди, и ему хотелось радоваться с ним, как будто он разом обрел друга, отца и брата.