Четыре дня

Часть 1. Нина

Часть 1. Нина

Глава 1. Травма отвержения

За дверью послышались шаги. Последние шаги за сегодняшний день, в которых я уловила нотки борьбы и отчаяния, становились все ближе и ближе. "Цок! Цок!" -борьба. "Топ, топ..." - отчаяние.

Вдох. Стук.

- Добрый вечер! - поприветствовала я посетителей. – Меня зовут Нина. Я семейный психолог. Присаживайтесь.

Они ответили негромко. Расположились напротив друг друга на расстоянии в два стула. Мне стало немного не по себе: когда пары садятся вот так, обычно стадия их отношений зависает где-то между "мне безразлично" и "еще верю". Это самый тяжелый момент – выпускать наружу свои эмоции они ещё не готовы, но и нет сил идти до конца.

В кабинете всегда много «посадочных мест», намного больше, чем присутствующих в нем людей. Каждый клиент выбирает себе такое место, где ему комфортно, и это даёт мне бесценную информацию с первых же секунд нашей встречи.

Консультация ещё не началась, а я как специалист начинаю собирать информацию без единого звука и без единого вопроса, и кажется, эта привычка настолько прочно вошла в мою жизнь, что я уже не могу контролировать себя за пределами кабинета, и продолжаю делать то же самое дома, в кафе, с друзьями и вообще где угодно.

Место относительно психолога - желание власти. Место относительно друг друга – степень близости.

Супруги Инна и Константин вместе уже шесть с половиной лет. Они очень разные, так мне кажется на первый взгляд.

Женщина среднего возраста, тонкий нос, прямая спина. В темно-красном пиджаке, волосы собраны в пучок на самом верху и закручены в узел. Высокая, худая, немного печальная. Мужчина - чуть старше на вид, с невыразительным брюшком, выглядывающим из-под серого свитера, слегка отвисшие полные щеки, уголки губ смотрят вниз.

- Расскажите, что вас привело ко мне?

Холодный, совершенно безжизненный женский голос, струящийся откуда-то из самых недр человеческой души, из глубины гортани… Голос отчаяния. От него становилось тяжело: окутывала какая-то безысходность. Точнее, так: здесь говорила боль, в нем чувствовались металлические ноты.

А каково мужу с ней жить? Да, точно. Он забился в угол. Поза как будто показывает, что он снова хочет захлопнуть двери в свой внутренний мир, как двустворчатый моллюск свою раковину …

- Наверно, это мужу надо к вам. Я вот привела его. Он, понимаете… Он всё время избегает разговоров на любые темы, вот мы и пришли.

- Константин, а вы как думаете? Для чего вы здесь?

Голос из раковины. Он такой, как и должен быть у отшельника, рокочущий, бархатный, с перекатами, только подрагивание нижней губы и опущенные плечи выдают истинные эмоции…

- Да, я не умею разговаривать, вот так, как она хочет. Не умею и не могу.

Я молча слушаю, киваю.

- И вообще нет смысла говорить. Надо делать, - продолжил супруг.

- А кто в вашем детстве больше молчал, можете вспомнить? – спросила я.

- Мы выросли с мамой, папы не было. А мама постоянно ничего не говорила. Так что, да. У меня так всегда в детстве было, - вспомнил Константин.

- Расскажите ещё немного об этом, пожалуйста, - добавила я.

- Если где-то ошибался, то не разговаривала, потому что наказывала нас молчанием. Но так, если в общем… Не приучен обсуждать, скажем так. Наверно, оттуда моя такая… неприязнь к разговорам.

Он поднял глаза на меня и улыбнулся уголком рта, как будто сочувствовал мне. «Идти в терапию сразу с порога? Ради Бога, ну что я так растерялась?», - подумала я.

- Инна, что вы чувствуете, когда ваш супруг говорит это?

- Да я понимаю всё…

Обреченность на лице и грустные впадинки на щеках делали её старше, ирония Творца: чем человек несчастнее, тем отчетливее проступает его возраст.

- А когда вы все понимаете… Какое это чувство?

- Жалось, сострадание.

- Жалость к кому?

- К нему... И к себе – если честно.

- Давайте честно. Мы же здесь собрались именно для этого. Каждый может позволить себе говорить открыто - настолько, насколько он готов.

Слезы на глазах женщины выступили незаметно, тихо. Как будто она не привыкла, чтобы их кто-то видел. Тихо плакать так, как будто ничего не происходит, и никто не замечает её слез, а раз никто не видит – значит, как будто этого и нет.

- Константин, сейчас ваша жена плачет, вы можете что-то для неё сделать?

Этот потухший, беспомощный взгляд. «Боже…Вот это да», - подумала я.

- Может, как – то обнять…- предлагает Константин. На лице – палитра эмоций, от растерянности с примесью стыда до легкой паники.

Нерешительно пододвигается к ней и обнимает за плечи.

- Ну, ну. Не надо плакать…

- Отойди от меня, - отталкивает его жена.

В воздухе повисло напряжение, которое с каждой минутой достигает такого накала, что его можно резать ножом. Я обращаюсь к ним обоим:

- А на что это похоже в вашей жизни? - они не понимают вопроса. - Инна, вы плачете так, как будто не хотите, чтобы муж это видел…

- Да, плакать бесполезно, это же не решает ничего. Нет, он не понимает.

Плечи… Снова плечи. «Спросить? Прямо сейчас? Нет», - подумала я.

- Константин, а как вы думаете, что чувствовала ваша жена, когда оттолкнула вас?

- Наверно, что и всегда. Я не даю ей то, что ей надо. Со мной она несчастна.

- Позвольте, я спрошу вас про ваши плечи. Когда вы говорите так, то сидите, опустив

их. И от этого вам как будто хочется спрятаться… Внутрь, вглубь себя?…

- Да. Наверно, да! Чтобы не видеть.

- Инна, а как вы думаете? Что чувствовал ваш муж, когда сказал, что вы несчастливы с ним? И ему хочется спрятать все это?

- Наверно, такое же разочарование, как и я.

- И в этом разочаровании вы чем-то похожи…

- Точно.

Молчание, как тягучий, приторный сироп из аптеки, разливается по комнате. Целебное молчание ярко-зеленого цвета, которое тянется нитью, стоит обмакнуть в него палец, течет и пахнет полынью и ромашкой...

Скоро оно заполнит собой всё… И вот, стулья тонут в липкой зеленой жидкости, и ноги в мужских ботинках, и красные замшевые сапожки моей клиентки.

Тонут мои черные туфли-лодочки, и вот, теперь плавает стол, его перекосило и качает на волнах молчания. А вот - поплыл синий увесистый ежедневник, а в нем - все тайны моих клиентов, а вот - шариковая ручка с логотипом банка дрейфует на поверхности… А когда молчание исчезнет – оно унесет прочь остатки напряжения.

- Вы рассказали о детстве, и это ценно, - произнесла я. - Действительно, в детстве можно найти ответы на многие вопросы. Спасибо, что вы поделились этими воспоминаниями, Константин… Но не всё сразу. Будем постепенно и осторожно двигаться дальше. Я хочу предложить вам кое-что…Давайте сделаем упражнение?

Они соглашаются, Инна с радостью, а Константин обречённо, как будто отбывает наказание.

- Возьмите друг друга за руки, вот так… И закройте глаза. Сейчас мы обратимся к телу: постарайтесь почувствовать, что происходит в вашем теле сейчас… Выключим свет, вот так. Обратите внимание, как вы дышите…

Инна первая закрывает глаза. Константин в замешательстве: он как-то странно смотрит на меня, как будто молча спрашивает: «Ну зачем?» Он закрывает глаза следом за ней.

- Постарайтесь почувствовать прикосновения друг друга… Есть ли где-то напряжение?.. И что хочется сделать?… Вот так. Хорошо.

Молчание и прикосновение – это ничто, если вы погружены в пучину психологических защит. Молчание и прикосновение – это волшебство, если вы готовы открыть свое сердце. Это таинство, это то, что не видно никому, это то, что могут почувствовать двое.

У Сальвадора Дали есть одна картина – она называется «Постоянство памяти». На ней гибкая и текучая субстанция, похожая на часы, зависла где-то между двумя измерениями. Между двух осей координат. Когда двое молчат, время может меняться, литься, преодолевать пространство и делать что-то особенное. Глядя на Инну и Константина, я невольно вспомнила это полотно Дали: одно из моих любимых произведений. «Интересно, получится ли?» - подумала я и произнесла:

- Можно медленно открывать глаза и поделиться друг с другом своими переживаниями.

- Мне было … как-то спокойно, – говорит Инна. - Я никогда так не делала. Точнее, мы. - И вот тут, когда мы взялись за руки, я поняла… что мои руки так бережно обнимают, и здесь какая-то нежность. Которой не было раньше. Раньше был холод.

- Руки были у тебя очень сжаты, - негромко сообщает Константин, - как будто… ты боишься. Не меня, наверно, а того, что будет завтра.

- Мне кажется, что сейчас вы говорили о том, что у вас на душе, и это было очень искренне. Вы это можете. У вас уже это получается, вот прямо сейчас, - добавила я.

Они смущенно смотрели то вниз, то на меня, то друг на друга. Впервые за много лет произошло то, чего не было раньше: одна израненная душа увидела другую. Это ценное открытие, но с ним можно сделать все, что угодно: и сохранить в сердце, и забыть. «Интересно, что они с этим сделают?…»

- До встречи через неделю, в то же время, - попрощалась я.

- Спасибо.

- До свидания.

Они расплатились и вышли. В их шагах уже не было тех переживаний, что вначале: не было борьбы и отчаяния, напротив, в них появилось что-то другое, но пока трудно сказать, что... Под конец дня голова гудела, в ушах появился легкий звон.

Я замкнула дверь ключом и дернула ручку вниз – проверка. Коридор встретил меня пустотой, ярким светом и тишиной. В последнее время я часто уходила из здания последней.

Объявления на дверях пестрили предложениями на любой вкус – салон красоты, юрист, швея, быстрое питание, флорист. Прямо напротив моего офиса висела бирюзовая табличка с надписью: «Аквариумный рай».

Очень хотелось есть, чашку горячего латте с молочной пеной, взбитой в теплый пар, выкурить одну сигарету, глядя на звезды, и лечь. Проcто лечь… А буду ли я спать сегодня?

… Папа всегда молчал.

Его рот, сжатый в тонкую линию, выражал презрение ко всему, что происходило вокруг. Чаще всего это были дети: я и моя забавная маленькая сестра Катька. По

крайней мере, так казалось мне, и я не понимала, почему он молчал.

Ведь он мог говорить! У него была работа, куда он ходил каждый день: уходил рано утром, а приходил поздно ночью, когда за окном уже сгущались сумерки, и пели сверчки в огороде. Я все думала, как он может не есть весь день? Ведь в четыре года

тебе не приходит в голову, что люди могут где-то обедать и ужинать, кроме как дома.

Он для меня был чем-то вроде безмолвно-презрительного сверхчеловека, который много работает и не ест. Это было забавно до какого-то времени, пока не появилась

в поле зрения моя двоюродная сестра Маня.

Я очень сильно и по-детски (а это значит, еще острее) завидовала ей: у нее нос прямой, а у меня – курносый, у неё волосы прямые, а у меня – кучерявые, она не носит очки, а я - да…

И самое главное, папа! Её папа, дядя Витя, брал её на руки, подбрасывал, целовал и называл котенком. Я мучилась вопросом, почему её папа такой ласковый, а мой – молчит. «Может, потому что она младше? Точно – всё! Теперь всё сходится», - удовлетворенно вздыхала я. Маня вырастет, и никто никогда её больше не обнимет, не подбросит в воздух под радостные всплески и умилительные вздохи бабушек-тетушек, и никакого «котенка» больше не будет.

Как же горько я ошибалась. Мне исполнилось пять. Ничего не менялось. Тогда я подумала, что наверно, я просто очень некрасивая, раз я родилась с такими ужасными волосами и ношу очки, может, поэтому я и не заслуживаю тепла?

Затем мне исполнилось шесть, семь, затем восемь, девять… Росла и Катька. Выводы про очки теперь казались мне неубедительными. Я просто понимала, что кому-то это достается даром, а кому-то не достается вообще.

Двоюродная сестра Маня по- прежнему была для своего папы котенком, которого он нежно обнимал, брал на руки, целовал в щёчку. Нас с Катькой такое отношение обошло стороной.

Спустя годы я поняла, наконец, как пробить стену презрения и как достучаться до того человека, который спрятался за каменной стеной, за ухмылкой, выражающей отвращение ко всему происходящему. Нужно просто было быть лучше всех. Честно признаться, это было очень тяжело. Но тогда я все же могла хоть изредка услышать хорошее слово.

За годы обучения в школе я привыкла к тому, что я – недоразвитая и тупая, по крайней мере, по папиной версии, что даже дегенерат поймет то, что написано в учебнике по физике. Я не понимала. Чистый гуманитарий, я мучилась над всеми точными науками, и со временем я смирилась с тем, что я действительно хуже других. Папа умнее, ему лучше знать.

Добрых слов со стороны папы было мало, а недостатков он видел много. Справедливости ради скажу, что он презирал не только нас с Катькой, но и всех людей вокруг. Я не понимала, откуда в нем столько желчи и ненависти к этому миру. Он всегда испытывал острое отвращение ко всем, кого видит: к детям, взрослым, соседям, учителям, родственникам...

Но те теплые слова, которые я заслужила, я помнила до сих пор. В моей памяти отложилось всего один-два эпизода, да и то, сказано вслух это было не передо мной, а перед другими. Я подслушала.

Это был гром среди ясного неба! Он признал тот факт, что во мне есть что-то хорошее? Нет, не красота, конечно, ради Бога. Не внешность, не обаяние. Знания, ум. Я заслуживала любовь через отличную учебу. Вот, что он оценил, назвав меня «подарком Судьбы».

После стольких лет унижений я так до конца и не поняла, как к этому относиться? То ли это был момент озарения, который быстро забылся, как редкий луч освещает грозовое небо, а потом тучи вновь затягивают его. То ли это было его истинное отношение ко мне, которое он скрывал, всячески боясь испортить ребенка похвалой.

Глава 2. Гениальное открытие

После ухода моих клиентов осталось двоякое ощущение. «Черта с два это им поможет», если коротко. Есть «непробиваемая» категория людей, с которыми мне сложнее всего работать, потому что помочь можно тогда, когда есть хоть капля доверия.

У «непробиваемых» доверия – ноль. Причем, не только к психологам, но и вообще, по жизни. На душе было тяжко.

Что поделать, это моя работа, и в целом она мне нравится. Нравится распутывать сложные клубки эмоциональных связей и решать интеллектуальные задачи. Таков мой мир.

На выходе с работы бабушка-вахтерша проводила меня ласковыми словами:

- Пока, солнышко.

Пожелав доброй ночи, я сдала ключи, расписалась в журнале и вышла из здания. Темная улица осматривала пешеходов глазами фонарей, направляя на них желтые лучи. Рынок по пути на остановку редел, продавцы расходились по домам.

Возле овощного ларька на табурете сидела женщина, торгующая цветами прямо с земли. Перед ней стояли в пластиковых бутылках несколько букетов из крошечных роз.

- Девушка, стойте!

Я оглянулась. Меня окликнул мужчина низкого роста в темной шапке: серая куртка, спортивные синие брюки, кроссовки. На вид лет тридцать, кавказской национальности.

- Это вам! – с этими словами он вручил мне букет.

Кто это? Незнакомый парень улыбался мне лучезарной улыбкой. Растерянно поблагодарив его, я смешалась с толпой и направилась к автобусу. Кремовые розы пахли весной, хотя на дворе стоял декабрь. Незаметно парень последовал за мной и, когда я наслаждением закрыла глаза, усевшись в угол, он плюхнулся на соседнее сидение.

- Можно с вами познакомиться?

«О, да. Букеты нынче не достаются даром», - разочарованно подумала я. Как будто теперь за этот букет я ему что-то должна. «На самом деле, ничего не должна, но раз уж сидит рядом, можно поболтать», - решила я и представилась.

Мы ехали полдороги вместе, за это время я узнала, что парень – мастер спорта по боксу, и он недавно расстался с девушкой, вот как раз сейчас ему ужасно плохо.

- А вы с такими работаете?

- Конечно.

- Наверно, мне нужна ваша помощь! Дайте телефончик? – он улыбнулся.

- Я замужем, - ответила я. - Вот там, где вы мне цветы подарили, в синем здании, моя работа. На пятом этаже. А телефон - это очень личное. Надеюсь, вы не обидитесь.

Парень явно расстроился, затем сделал еще несколько попыток взять телефон, но окончательно убедившись, что ему ничего не светит, вышел на следующей остановке. Видеть людей насквозь - мое наказание за то, что выбрала себе труд по душе.

*

Наутро меня разбудил телефон. Звонила приятельница, ответить я не успела, но и уснуть уже не смогла. Разозлившись, плюхнулась обратно: за окном валил снег крупными бесформенными хлопьями. Ведь скоро Новый Год.

Как это вообще возможно? Я закрыла глаза и вспомнила отпуск, который закончился как будто вчера. Или мне это показалось? Мы с дочкой растянулись на мокрых полотенцах на берегу, спокойные и счастливые.

Лето хочется ухватить за хвост, поймать, как легкий солнечный зайчик, потрогать, как облако. Когда я была маленькой, то очень ждала волшебства, скрипучего снега, новогоднего запаха хвои и света от зажженных ёлочных огней. Потом мы с сестрой Катькой ждали лета. Ждали моря, прозрачного, опьяняющего теплом, которое кружит голову и солью посыпает горячие камни.

Моя первая встреча с морем была незабываемой. Мне было двенадцать, у меня был махровый розовый купальник (да-да, именно махровый, из-за чего он всегда оставался мокрым, стоило мне лишь раз окунуться, и я покрывалась гусиной кожей от холодного ветра).

Мама, я и Катька. Дядя с тетей и их двое детишек. Семеро счастливчиков. Мы жили в четырехместном домике в глухом селе на берегу, по утрам мама с тетей жарили ароматные янтарные гренки с хрустящей корочкой. Во взбитое яйцо с солью обмакивали кусочек белого хлеба и отправляли его на сковородку. Вкуснее в жизни ничего не пробовала, это чистая правда.

Мой двоюродный брат Миша ел их с вареньем, и я не могла понять, как можно сочетать солёное со сладким?

По вечерам мы, дети, вчетвером отправлялись на пляж, искали дохлых рапанов, источающих омерзительный запах, в надежде, что назавтра высушим их на солнце и вонь исчезнет. Вонь не исчезала.

Помню, что с упоением играли в пиратов на воображаемом бревне, плавающем в море отшельником. Это поистине была волшебная встреча с морем. После, к моему удивлению, такие моменты стали радовать всё реже и реже, и иногда я ловила себя на мысли: «Что я тут делаю? И где восторг?»

На море становилось с каждым годом все скучнее и жарче. Камешки в волнах шипучей пены больше не обладали той магической силой.

Отчаянно хочется продлить этот момент удовольствия, растянуть его до бесконечности, как жвачку, которую дети наматывают на палец. Но есть одна небольшая поправка: чтобы жвачка растянулась, она должна превратиться безвкусную…

Вскоре, спустя несколько месяцев, в преддверии Нового Года я впервые почувствовала, что происходит что-то не то. Куда-то исчезла тайна, предвкушение волшебства больше не будоражило, как прежде. Подготовка подарков, блюд, нарядов и развлечений вдруг превратилась в обычную рутинную обязанность.

И тогда двенадцатилетняя Нина в кудряшках и в синем новогоднем платьице сделала свое первое «гениальное открытие». В мире есть то, что нам неподвластно. И это -почти всё. Эта мысль поразило меня, как молния!

Само собой, не каждый день ребёнку приходится сталкиваться с такими выводами. Куда уходит волнение, новизна? Я не знала ответа на этот вопрос.

Глава 3. Телефонный звонок

Захватив ежедневник, кошелёк и список всего необходимого, я вышла из дома. В офисе закончились чай и сахар, ещё нужны были пакеты и салфетки.

Салфетки расходуются быстрее, чем сахар и чай, потому что в кабинете семейного психолога люди плачут. Часто плачут, много плачут… Охотно и не очень, громко и тихо. Некоторые плачут с истерикой и катанием по полу, а некоторые -беззвучно, как тень.

По слезам всё можно сказать о человеке! Кто-то сказал, что глаза – это зеркало души, но я думаю, это не совсем так: слёзы – вот зеркало души.

Моя корзина наполнилась почти до самого верха, пока я не обнаружила, что в ней слишком много лишнего. Где-то я читала, что шопоголики заполняют товарами свою внутреннюю пустоту. Зазвонил телефон.

- Привет! Зай, знаешь, такое дело, - начал рассказывать муж очень возбужденно, а это на него очень не похоже.

«Тут что-то не так»,- решила я.

- Привет, Зай.

- Ты знаешь, наверно, я не приеду сегодня…

- Что случилось?

- Надо ехать вечером… Будем по ресторану общаться, срочно - кипяток.

Мне нечего было ответить, и пауза затянулась. Валера пытался заполнить тишину в трубке, а я замерла и слушала.

- Да, я помню… Ты хотела, чтобы мы вместе провели этот вечер. Да, билеты. Да. Помню, помню… Ну, сходи с подружкой, ну Элю возьми, а? Ну Зай… Ну, ты же понимаешь, как важно это всё! Уже и так застряли по самое… Я откажусь, вот позвоню и откажусь. Хочешь?.. Ну, что ты молчишь?.. Новые инвесторы обещают хорошие деньги! Ты не обижаешься? Нет? Ну, ладно.

Я не удержалась и съязвила:

- А ресторан? Мне тоже с Элей идти?

- Хочешь, не поеду туда, к черту заказ, ну вдвоем пойдем, посидим, и пошли они...

У меня появилось чувство вины за то, что я хочу пойти со своим мужем в театр и в ресторан, поэтому я молчала.

- Давай так: я поработаю, а мы на следующей неделе сходим, куда хочешь, Зай…

В корзину упала ещё пара зеленых и оранжевых салфеток – уже не для клиентов, а для меня. Слёзы подступали очень подло, исподтишка. Вот так всегда! Если слёзы – это зеркало души, то мои слёзы всегда возникают непредсказуемо, я не знаю, когда их ждать, в какой момент они преподнесут мне сюрприз.

Плачу ли я с клиентами? Нет, но иногда хочется. Плачу ли я над фильмами? О, да. И ещё над мультиками, когда смотрю их вместе с Илоной. Плачу ли я о себе? Получается, что да.

Всё ничего, просто романтический вечер, которого мы ждали полгода, только что отменился. Мы очень старались достать билеты на премьеру. Мы или я?

Всё ничего, просто между мной и работой муж выбирает работу, а ещё пытается переложить на меня ответственность за свой отказ от встречи. Мне стало не по себе, и я пошла к выходу.

Внутри, в районе грудной клетки, всё колотилось, сильные эмоции вызвали сильный телесный отклик. Злость и вина – признак манипуляции. Ненавижу, когда мной манипулируют.

Когда мои клиенты плачут, я спрашиваю, о чём их слезы?.. Я задала себе этот же вопрос, и поняла, что сейчас, в эту минуту, я плачу о том, что наша душевная близость уже давно осталась в прошлом, а вместо нее я получаю букеты от чужих людей.

Начало отношений с Валерой врезалось в память как что-то сказочное, нереальное, как будто так бывает только в книгах. Любовный роман, который кто-то сначала увлеченно читал, а потом небрежно оставил на полуслове и выбежал в летний сад, утопающий в зелени.

Книга так и осталась брошенной на столе, лишь весенний ветер покачивает шторы и шелестит страницами. И вот, комната опустела, лишь солнечные блики играют на столе. Там чувствуется запах сирени, тягучая сладость мёда, и там до сих пор живы мои фантазии.

Мы познакомились на отдыхе. Обычный день в череде лета. Компания ребят гуляла по пирсу, один парень попросил проходившую мимо девушку сделать общее фото. В тот момент я не придала значения этому знакомству, мало ли, кто с кем знакомится на море?

На улице было душно и влажно, солнце нещадно пекло, воздух обволакивал солеными парами моря и с пряным оттенком эвкалипта.

Через пару недель после знакомства мы отправились в короткое путешествие - вдвоем. Четыре дня, в течение которых мы только и делали, что купались в волнах, гуляли по берегу и занимались любовью. Четыре дня безудержного счастья.

Однажды ночью мы пошли на море, смотреть на шторм. Полная луна освещала берег огромным желтым глазом, а мимо неё с бешеной скоростью неслись грозовые облака. На пляже не было ни души.

Валера открыл бутылку шампанского и протянул мне бокал. Голова кружилась, но не от алкоголя, а от переполнявших меня эмоций. Я стояла у самого берега босиком, и вдруг огромная волна ростом с меня внезапно подлетела и чуть не сбила меня с ног. Смесь страха, восторга и сумасшедшей влюбленности – вот, каким было начало наших отношений.

Но потом мы всё больше узнавали друг друга. Те качества, которые меня раздражали в других мужчинах, и теперь встречались у Валеры, вызывали у меня один сплошной восторг. Наверно, это и есть счастье?

После возвращения я сразу переехала жить к Валере, потому что он так решил. Правда, перед этим мы расписались. Бракосочетание прошло тихо, скромно, как в пословице: счастье любит тишину.

Откровенно говоря, нам и не нужны были эти церемонии и пафос. Мы просто влюбились как сумасшедшие, и единственное, чего мы хотели – так это прожить всю жизнь вместе, до самого последнего дня… У нас даже не было возможности купить кольца, мы приобрели их спустя год.

Вечер.

Мы сидим в уютном маленьком кафе на берегу. Внутри прохладно, в помещении темно-зеленые стены и деревянные столики, от этого цветового сочетания – ощущение единства с чем-то первобытным, манящим. Несмотря на интимную обстановку, ароматы кофе и мускуса, восточных благовоний, на шаманские ритмы, разносящиеся из колонок, людей здесь невероятно много.

Посетители медленно едят, неспешно пережевывая свой ужин, тянут через трубочку пряный воздух.

Где-то у горла разливается жар - приятное тепло, которое переходит на плечи, сползает вниз, к самому животу и переходит на бедра. Мы пьяны друг другом, нам хочется трогать друг друга: касаться рук, нежно теряться носом о щеку.

Нам все равно, кто как на нас посмотрит. Это ощущение, наверное, сильнее любых наркотиков. Дикий гормональный коктейль: сератонин, дофамин, окситоцин...

Валера шепчет мне на ушко:

- Ты выйдешь за меня?

Он нежно провел по шее, а я улыбнулась и ответила: "Да".

Всё ничего… Просто пора посмотреть правде в глаза. Мы - два чужих человека, каждый из которых увлечен только своей работой, а вместе нас держат лишь воспоминания. Это можно пережить, но «развидеть обратно» уже нет.

Я вышла из магазина и выбросила в мусорную корзину два билета. Дарить их кому-то? Оправдываться? Объяснять, почему мы не идем? Да ради Бога… Унижения, расспросы, чувство стыда и неловкости, изворотливая едкая ложь, не хочу этого.

Глава 4. Корзина без ручек

Сегодня утром моя любимая бабушка-вахтерша встретила меня в хмуром настроении. Её брови были сдвинуты на переносице, серый жакет украшал её строгое чёрное платье. Почему-то вместо «Доброе утро, солнышко» и «Приятного дня» она заявила:

- Я смотрю, вот у вас там психологический центр…- насупилась и пробормотала она,- что вы там с ними делаете? У вас там что, паломничество? Идут и идут туда…

Бабуля просунула голову немного вперед, так, чтобы через толстые стекла очков могла посмотреть мне в глаза, и шепотом добавила:

- Вот я, например, сама могу так себя растерзать! – сказала она, сжав кулак, - а могу так собрать! Что и никто мне не нужен!

Она забралась обратно в свою стеклянную комнатушку и продолжила бубнить что-то под нос.

Пожелав удачного дня, я отправилась пешком наверх. Пока я поднималась по лестнице, думала о том, каково живется её семье? Если она может так «растерзать» себя, наверняка периодически «терзает» детей, мужа и внуков? Облик милой бабушки-вахтерши раскрылся для меня с неожиданной стороны – бабушка-тиран.

Десять ступенек. Один лестничный пролет. А как произошла метаморфоза у нас? Почему мы стали такими… Чужими?

В коридоре возле моего кабинета стояло три человека: двое взрослых и один ребенок.

- Здравствуйте! Вы сегодня полным составом? - удивилась я.

Не люблю. Ох, как не люблю, когда так делают. Не люблю, когда так подло поступают мои клиенты. Терапевтический контракт - это такая вещь, которая описывает правила посещения психолога. Время, дни, оплату, длительность... И, конечно же, оговаривается состав участников. Нарушение контракта тоже о чем-то говорит. Сейчас узнаем...

- Сегодня я проснулась и поняла, что в этом доме никто меня не слышит! –рассерженно и с надрывом сообщила клиентка.

Её зовут Оксана, она ходит ко мне уже три месяца. Светлые кучерявые волосы, растрёпанные на лбу, - остатки бывшей челки. Муж, Денис, одет с иголочки, на нем идеально выглаженная оливковая рубашка, на запястье часы дорогой марки. Сын, Миша, забился в угол, скрестил локти и на всякий случай надвинул шапку на самый лоб. Хорошее начало.

- Расскажите, что произошло?

- Нина, меня никто не слышит, - повторяет Оксана. - Никто, вы можете себе это представить?

- Расскажите подробнее, что случилось, - пододвигаюсь я чуть ближе и смотрю в глаза, чтобы показать, что моё внимание направлено на неё.

- Может, хоть вы меня поймёте! На вас вся надежда, - она махнула рукой, вздохнула и отвела взгляд наверх.

Когда Оксана произносит эту мольбу о помощи, я замечаю, что белая футболка на ней помята. И вид её... Такой же помятый. Человек без сил так и выглядит. Образ жены с мужем никак не вяжется. Как будто они не из одного дома приехали, а встретились тут, в холле. Нелепица какая-то...

- Продолжайте, - прошу я.

- Вот сегодня! Прямо с утра! Я сто раз сказала Мише, убери свое "Лего" наконец!

Её грудь вздымалась, она тяжело дышала, возмущение вместе со слезами подкатывало к горлу. Оксана продолжила:

- И кота покорми, он скоро сдохнет! Твой кот, ты и заботься! Нет, никак! Пошла сама убрала и покормила, а он уперся в этот свой «Майнкрафт», хоть кол на голове теши!*

* "Хоть кол на голове теши!" - Это выражение подразумевает, что человек столь туп/невозмутим, что даже еслиего голову использовать вместо пенька и тесать на ней кол, ему будет всё равно/недойдёт. Что ни говори, как ни старайся что-либо сделать, предпринять, всёбесполезно. О чьём-либо упрямстве, непонимании, лени…

«Фразеологический словарь русского литературного языка». Фёдоров А. И.

"Какое чудесное выражение! Точнее и не скажешь про нас с Валерием", - подумала я.

- А этот? - презрительно покосившись на мужа, продолжила жена, - этот что мне в ответ? "Отстань от ребенка, у него выходной!" Все, не могу больше! Достали!

- Денис, расскажите, а вы сами в чем видите проблему? - обращаюсь я к мужу.

- Я? - Денис поднимает надбровные дуги, и его глаза почти выкатывается из орбит, он сжимает и разжимает крылья носа несколько раз: такое ощущение, что он все эти минуты был погружен куда-то под воду, и вот, с удивлением вынырнул в кабинете семейного психолога.

- Знаете, я зарабатываю бабки, и хочу, - постукивая пальцами по столу, продолжил он, - чтобы два дня в неделю, вот в субботу и в воскресенье, например, меня не трогали! Хочу отдыхать у себя дома, хочу тишины.

Денис молчал.

- Нет, все время разборки, – и потом добавил, скептически глядя на меня только что вынырнувшими глазами, - ну, это непорядок, как я вижу проблему.

- Миша, что происходит у вас дома, на твой взгляд? Расскажи.

- Мама кричит. Папа сидит у себя... Запирается в кабинете.

- А что чувствует ваш ребенок, когда вы в кабинете, а жена кричит? - спрашиваю Дениса.

- А ему пофиг. Пофиг все вообще! В телефон поиграет и забудет все через пять минут! - саркастическим тоном отвечает он, и мне кажется, что всё это ему не так уж нравится.

- Оксана, а что чувствует ваш ребенок, когда вы кричите? – спрашиваю я жену.

- Он хочет, чтоб всё само собой делалось, и ещё уроки сами делались, и чтоб отстали!

- Миша, а что чувствует мама, когда ты не слушаешь ее, и папа закрылся? Как ты думаешь?

- Наверно, она... хочет, чтоб все слушались.

Мне очень трудно вытаскивать из них чувства, как соленые помидоры со дна банки голыми руками. Вместо эмоций они называют какие-то действия. Руки скользят, но не вмещаются в эту банку. А если приглядеться… То в ней почти пусто. И чувств этих как будто и нет. Довольно распространенное явление для нашего общества.

Поколение травматиков, чьи семьи сами из родом Советского Союза, не могут и двух слов связать, когда их спрашиваешь о чувствах. Они воспитывались через «надо», «не надо», «стыдно» и «пошел вон отсюда». Сотни невротиков рождают сотни здоровых детей, чтобы превратить их невротиков.

- Вы очень хорошо описываете то, что вы делаете. Но я почти ничего не услышала про ваши эмоции.

Пауза.

- Давайте вместе поиграем?.. Все согласны?

Молча кивают.

Как донести до людей, которые истощены и озлоблены, где «сломан» семейный механизм? Мама, папа и ребенок лепят из пластилина своих любимых героев и сочиняют историю. Одну на троих.

Включается в основном одна мама, папа отмалчивается, сын оживляется и фантазирует, правда, уже к концу сказки.

- На что это похоже в вашей жизни?

- Да на всё. Вечно мне одной только надо. И порядок навести. И все делать, - грустно сообщает Оксана.

- Может, попробуете написать продолжение вместе?

Денис не очень охотно включается и даёт два-три совета. Миша в восторге. Оксана становится немного спокойнее.

- Чего бы вам хотелось изменить или добавить?

- Больше участия моего мужа, - говорит Оксана.

- Денис, очевидно, ваша жена хочет совместности в каких-то общих делах. Что бы вы могли начать делать уже сегодня, например?

- Я всё могу. Мне просто надо сказать, я намеков не понимаю. Что ты хочешь? – он спрашивает это спокойно, и в голосе слышатся нотки теплоты. Той теплоты, на которую только способен сильный, уверенный в себе мужчина, лидер, напрочь лишенный сантиментов.

- Я хочу, чтобы ты не делал так, как с этой уборкой… И ещё – нужна твоя помощь по пятницам и вторникам. Чтобы сына ты возил на занятия, а не я… Я со своей работой зашиваюсь.

- Ну, ладно. В пятницу я, во вторник водителя пришлю, - отвечает супруг.

- Отлично. Денис, расскажите, а что вы хотите от Оксаны? – спрашиваю я у него.

- Чтобы как раньше, я пришел, еда готова... Мы сели, поели. Чтобы вот эти вот слёзы... Не надо больше слез.

- Ага, - отвечает жена.

- Миша, расскажи... Нам, пожалуйста, как Человек-паук подружился с Эльзой и Бэтменом?

Семья находит "точки пересечения". Идея уборки как квест приходит в голову креативному папе: мама робко соглашается, а сын, кажется, впервые в жизни согласен помогать. Муж взял жену за руку.

Оксана ушла с выражением облегчения и радости на лице. Денис был невозмутим, а Миша уже не был похож на того ребенка, который забился в угол в самом начале работы.

Вышла из офиса я уже затемно. Настроение после работы, как всегда, изменилось: было грустное - стало радостное. По дороге домой я думала о том, что если мне суждено умереть сегодня - прямо сейчас, вот в эту самую секунду! - то я умру счастливой...

Автобус ехал очень плавно и осторожно даже по пустынным улицам, ведь домой хотела только я, а у водителя был просто рабочий день: меня это раздражало. Через час мы прибыли к конечной остановке.

Вечером я зашла в тот же супермаркет, в котором состоялся наш неприятный телефонный разговор с Валерой. Но почему-то вместо поиска своих психологических защит я думала о том, что, наверное, мы оба упустили какой-то важный момент.

После этого момента жизнь разделилась на «до» и «после», и, попросту говоря, мы друг друга потеряли. Он потерял меня, ту, которая умела смеяться, а я потеряла его, человека с весёлым блеском в глазах. И от этого каждый чувствует себя ненужным.

В одном крупном супермаркете нашего города есть корзина без ручек. То есть как - без ручек? С ручками, конечно. Она имеет черную пластмассовую ручку справа и ручку слева, которые частично закреплены сбоку, но стоит лишь невнимательному покупателю схватить её второпях, так она сразу упадет вниз и покажет свою истинную сущность. Сломана.

Однажды таким покупателем оказалась и я: вокруг суетились уставшие, измотанные тяжелой рабочей неделей люди, каждый смотрел исключительно в свою сторону, и кажется, не заметил бы самого Господа Бога, президента или родного отца, пройди он рядом.

Мы встретились: я и она. Корпус у корзины был красный, как и у десятка корзин под ней, как и у десятка корзин в соседнем ряду, так что внешне все они были очень похожи.

Корзина без ручки и семейный психолог. Две души, два одиночества. Сначала я схватила её и осторожно поставила обратно с досадным возгласом. Но затем мой взгляд возвращался к ней снова и снова. Я смотрела, как мускулистый парень в пуховике выбирал корзину из соседнего ряда. Смотрела ей вслед, когда сама сделала то же самое, схватила обычную, не сломанную тару, и зашагала к полке с едой.

Вы не поверите, но в какой-то момент мне показалось, что я предала её. Я не разглядела в ней то, что половина заклепок еще целы. И ведь она совсем ещё ничего, стоит лишь немного поработать мастеру. А будет ли мастер? Кому это надо?

Может, её просто вышвырнут на свалку, туда, куда выбрасывают просроченные продукты, сгнившие фрукты, мясо, которое перележало свой срок годности и невыносимо воняет, а сверху заботливая бабушка-уборщица посыплет её мелкой крошкой стоптанной земли и фантиков из торгового зала. Мне стало так жаль…

В какой-то момент, я уверена, корзина вздрагивала он прикосновения чьих-то уставших рук. Она ждала чуда: она ждала, что её тоже выберут! Она знала, что она не такая, как все, но ведь когда-то она была ого-ого! Так что же, нет ручек, и всё, мимо неё надо проходить, не замечая?

Левая стопка корзин расходилась значительно быстрее, чем правая. Ведь правую возглавляла она, корзина без ручек.

Корзина без ручек как бы всем своим видом указывала уставшим покупателям на вопиющее несовершенство мира. «Подо мной десятки корзин, все они нормальные, но наверху стою именно я! Да, и поэтому они все не пригодятся ни сегодня, ни завтра.

Мое тело будет дрожать всякий раз, когда вы ко мне притронетесь, в надежде, что вы сможете меня выбрать. Всё-таки сможете? Когда-нибудь… Ведь правда?» -наверное, так она думала – если могла.

Глава 5. Внутренний навигатор

Каждый раз, когда я стою в очереди в магазине, мне звонит мама. Вот и в этот раз раздался звонок, когда я отбывала свое наказание длиной в десять минут с полной корзиной в руке.

Под вечер в ушах звенело, безумно хотелось есть, сорвать обертку с первой попавшейся шоколадки и проглотить её в один миг.

- А что ты готовила на этой неделе?- поинтересовалась мама.

- Ничего. Нет желания… Я устаю, и мне не хочется «извращаться».

- А надо «извращаться»! Всегда дома должно быть что-то вкусное: котлеты, отбивные!..

- А я думаю, что моей семье важнее жена и мама, чем котлеты.

Обычно наш разговор заканчивается тем, что каждый остается при своем мнении. Мама выросла в то время, когда еда была на вес золота. И так уж вышло, что в ее собственном мире еда была мерой любви. Хорошо кормишь - значит, любишь. Сварила макароны – значит, не любишь.

Выходит, я никого и не люблю? Я взяла пакеты и вышла на улицу.

Лучше поговорить, посмотреть фильм или полепить с ребенком из пластилина, чем печь пироги и жарить котлеты, обливаясь потом после тяжелого дня, заламывая спину и жалобно охая, просто потому что «хорошая хозяйка должна готовить разнообразно и много»... Никому я ничего не должна.

Мне вспомнилось детство, вечно пахнущее хлоркой, гудящее моторчиком стиральной машины и кричащее от бедности. Самой вкусной едой для нас, толпы дворовых детишек, были незрелые абрикосы, которые мы срывали еще кислыми. У нас не было поноса, и мы были счастливы.

Конечно, дети тогда развлекались, как могли. С подругами, Аней и Олей, собирали на улице всякую дрянь: например, окурки, бутылочные осколки, фантики, монеты, веточки и пуговицы, и называли все это «секретики». Потом, в отдельном месте, спрятанном от посторонних глаз, мы показывали друг другу свои находки и обменивались ими. Что-то шло в фонд кукол Барби, что-то шло в копилку.

Мы проводили все дни напролет, лазая по деревьям и гаражам, и даже перелом руки во втором классе не смог меня остановить. Как только через три месяца мне сняли гипс, я вновь рассекала по тем же крышам.

Круче всего было играть в «апанаса» по гаражам. Одному участнику завязывают глаза, а остальные хлопают в ладоши, убегая.

Если бы я узнала, что моя двенадцатилетняя Илона играет в такие опасные игры, я бы, наверное, хлопнулась в обморок. К счастью, мои подруги не заложили меня родителям. Аня и Оля побежали за мамой и сочинили на ходу, что мы на гараже играли в кукол, а я не удержала равновесие.

Несмотря на пустоту в желудке и в холодильнике, во дворе я чувствовала себя абсолютно счастливой. Нехватка еды уходила на второй план по сравнению с моими переживаниями и страхами, самым большим из которых был страх отвержения.

Папа молчал, а мама старалась нам с Катькой угодить, как могла. Ей было очень трудно разорваться на части, и если любовь нельзя измерить, то еду хотя бы можно взвесить или положить на стол. Её любовь была измерима.

А ещё я усвоила со временем, что есть вещи, которые категорически делать нельзя. Нельзя ныть и плакать, нельзя показывать, что мне больно, нельзя жаловаться, нельзя впадать в истерику и злиться. Если к самопровозглашенной немоте своего папы я кое-как начала привыкать, то потерять ещё и маму было слишком страшно.

Однажды мы слушали сказку о Крошечке-Хаврошечке. Мама брала в руки черную и блестящую, как смола, пластинку и вставляла её в проигрыватель, потом бережно прикасалась к нему волшебной иголочкой – и случалось настоящее чудо! Мы с Катькой прыгали от счастья, когда на наших глазах из безжизненной круглой штуковины рождался неведомый сказочный голос.

Нарядившись большую, взрослую кофту, завязав на талии платок и надев бусы, я играла в злую мачеху.

- А ты помалкивай! – скомандовала я маме, которая у меня выполняла роль падчерицы. Мой тон не терпел возражений: так уж я вошла в роль.

Катька тоже была важной персоной. Водрузив вязаную крючком салфетку себе на голову и обмотав ее ниткой жемчуга – чтоб не упала, она сказала, что будет моей подружкой.

Я помню, что мама ответила, что так нельзя разговаривать - и ушла. Мне было очень обидно, ведь это понарошку, ведь это для игры! С тех пор я запомнила, что проявлять неуважение запрещено. Этот урок надолго и прочно укрепился в моей памяти.

Возможно, местами я перегибаю палку, когда даю своей дочери то, чего не хватало мне самой. Звучит хорошо: любовь, понимание, принятие. Однажды Илона вырастет и спросит меня, почему я варила одни макароны? Неужели я не могла приготовить для нее что-то особенное?

Каждый лелеет свой детский невроз так, как умеет. Совершает свои собственные нелепые ошибки. Едет по своему нелегкому витиеватому пути, и в итоге попадает совсем не туда, куда хотел.

Мне вспомнился огород в станице, куда мы с подругами случайно попали в прошлом году. С Олей и Аней мы дружим с детского сада: выросли в одном дворе, вместе бегали по крышам, да, иногда ссорились по пустякам, не без того. Иногда не общались по нескольку лет. Спустя годы судьба нас свела снова, и мы стали вновь близки, как будто разлука только укрепила нашу дружбу.

Аня – умная и нестандартно мыслящая женщина. В свои годы достигла многого – она педагог с музыкальным образованием, лауреат международных конкурсов. В свои тридцать три она уже побывала с концертами в Италии. В свободное от преподавания время она гастролирует, у нее завораживающий голос, услышав который, нельзя остаться равнодушным. Аня – стройная брюнетка, у нее длинные и гладкие, как струны, волосы, она большая любительница стильной и модной одежды.

Оля – невероятный человек, излучающий фонтан энергии. У нее есть одно редкое качество: она умеет воплощать в жизнь любые замыслы, самые смелые идеи в её руках обретают реальность. Сначала она преподавала живопись, а теперь сама директор творческой студии. Оля носит стрижку-каре с челкой и любит изысканные украшения из натуральных камней. В свободное время лепит скульптуры из глины и пишет пейзажи. У Оли есть дочь, ровесница моей Илоны, с которой они неплохо ладят.

Однажды мы отправились в небольшое путешествие по Ростовской области к собору, стоящему на берегу реки Дон. На дворе стоял самый обычный летний день: было безветренно, поля были затянуты ярко-желтым полотном пестрой ткани.

Цвели подсолнухи. Их медовые лепестки светились в теплых лучах солнца. Они поднимали свои тяжелые головки на рассвете, трогательно поворачиваясь вслед за солнечным шаром, который катился по знойному небу, обжигая всё вокруг и посмеиваясь, и грустно опускали их на закате, понимая, что день подошел к концу.

Навигатор вел нас к набережной, к собору, но впоследствии оказалось, что мы приехали… в огород! Сначала мы долго, но безрезультатно кружили по полю. Нежный голос убеждал, что мы едем правильно: «Направляйтесь на север. Через сто метров - резкий поворот налево».

Вот и всё путешествие: сухая грунтовка, заросшая выжженным сорняком. Острые, крючковатые ветки. Сказать, что нам как-то слабо верилось этому навигатору, так это ничего не сказать. «Вы прибыли, ваше место назначения находится справа».

Мы вышли из машины под лучи раскаленного солнца: я в розовом платье и босоножках на каблуке, Аня в бордовых брюках и обтягивающем топе, и Оля в синей юбке-клеш и белой хлопковой футболке.

Упрямо двигаясь к цели, мы пытались пройти сквозь заросли помидоров и огурцов, но куда там, безуспешно! Ноги были в пыли, и нам пришлось нести свою обувь в руках, чтобы не упасть в каблуках здесь, на грядке. Это было очень смешно: навигатор привел нас к задней стене собора. Через заросли попадаешь в чей-то частный дом – а через него лежит путь дальше. Но только в частный дом не попасть!

Иногда мы выражаем свою любовь так же нелепо, потому что наш «внутренний навигатор» барахлит. Хотим приехать в собор, а оказываемся на пыльной овощной грядке.

Как правило, те, кто живут рядом тобой, растут, болеют, учат тебя, как устроен мир, и те, кто близки тебе по духу - это совершенно разные люди. Мы часто боимся ранить своих родственников, сказать лишнее своим слово. Почему? Потому что они знают, как лучше, они слишком волнуются, им нельзя перечить.

Мы скрываем свою боль, чтобы вдоволь поплакать ночью. Наши глаза окутывает близорукость, потому что мы боимся такого будущего, где нас никто не понимает. Наше горло раздирает ангина, потому что в нем застревают, как ножи, вбитые в лед, невысказанные обиды. Мы жертвуем позвоночником и мучаемся от адской боли, потому что не умеем доверять, и нам надо все контролировать.

И в конечном итоге мы запрещаем себе быть собой. Потому что надо быть хорошими. Потому что то чудовище, которое живет внутри нас: настоящее, испытывающее гнев, страх, боль, разочарование, испугает интеллигентных родственников. Доведет до обморока. И не исключено, что по возвращении из царства Морфея они и вовсе от тебя отвернутся, по крайней мере, до того момента, пока ты снова не начнешь им подыгрывать.

Может, поэтому я так ценила то, что у меня были Аня и Оля. Духовная семья – это те люди, которые очень редко встречаются в жизни. И если тебе выпал такой шанс – хватай его, держи, цени. Даже если ты упадешь, расшибешься, наворотишь кучу ошибок, они скажут, что всегда на твоей стороне.

Глава 6. Бессонная ночь

Мысли о собственном бессилии часто посещают меня по ночам и добавляют в мою разумную, размеренную жизнь семейного психолога нотки идиотизма. Вообще я люблю ночь: только не такую. Эта ночь безжалостна, все тяжёлые мысли обнажаются и высвечиваются, как прожектором.

Час назад я завернулась в одеяло рядом со спящим Валерой и рухнула в тяжелый сон. Но сейчас мне не хотелось спать. Впрочем, так случается в последнее время.

Я поднялась с кровати и выключила беззвучно мелькавший телевизор. Заглянула в детскую. Дочка сладко посапывала в своей комнате, слегка приоткрыв рот во сне. Задержавшись на минуту, я погладила её по голове.

Пшеничные локоны пахли молоком, травяным шампунем и золотыми лучами солнца. Я поцеловала дочь и вдруг увидела, как теплая щечка приподнимается, а губы изгибаются в улыбке. Что она видит во сне? Может, ей снится красивый мальчик из её класса? А может, куклы, в которые она до сих пор играет?

Ночью так тихо... Я прошла на кухню. Здесь звуки живут своей жизнью, перемешиваясь с шумом улицы, подъезда и дополняя друг друга. Можно уловить еле слышное движение чьих-то шагов. Можно услышать, как кто-то заводит двигатель автомобиля, как горячее дыхание смешивается с дымом и летит куда-то вдаль.

Выйдя на балкон, я застегнула «молнию» на куртке и щелкнула зажигалкой. Снежинки медленно парили и садились на подоконник.

На улице было очень пусто. Покрытые сугробами, машины напоминали спящих животных. Редкий свет из окошек мелькал то тут, то там, а огоньки новогодних гирлянд напоминали о том, что скоро праздник.

Праздника не чувствовалось, город стал совсем чужим, холодным, как ледяная пустыня. Мне не хватало воздуха: я вдыхала блестящие снежинки вместе с дымом и не могла надышаться. Вместе с морозным воздухом мои лёгкие наполняло чувство беспомощности: так бывает, когда кого-то теряешь.

Я вспомнила, как мы прощаемся с Валерой: сухие объятия, он чмокает меня на прощание в щеку, как будто он так и делал всегда, и я почти привыкла. Как соседи… Раньше это были страстные, жгучие поцелуи.

Страшно терять человека, оставаясь рядом с ним. Жить в одном доме, встречать праздники, ложиться в одну постель… И не знать, где он сейчас в своих мыслях, чей образ у него перед глазами, и кто стал для него вдохновением? Получается, что я так и не стала. Это страшно.

Я знала, что рано или поздно всему придет конец, мы закроем эту главу и разойдемся в разные стороны. Так должно случиться. Это неизбежно.

Мне вспомнилось детское ощущение страха и бессилия... Когда мне было восемь лет, я лежала в больнице с переломом руки. Это были самые тяжелые сутки ожидания в моей жизни. Я ждала операции, которая случится завтра, и каждая минута казалась мне вечностью.

Конечно, родители навещали меня после работы, они приходили каждый день. Однажды, когда я была в палате одна, медсестра распахнула дверь и быстро произнесла:

- Авдеева, завтра на операцию.

Я остолбенела от ужаса. Но дверь уже захлопнулась, и всё, мне было не у кого спросить, что это значит, как так, почему? Вскоре пришли родители.

- А это правда? – испуганно спросила я. – Я слышала, медсестра сказала, Авдееву повезут завтра на операцию.

Они наотрез отказывались от этих слов:

- Нет, нет! Тебя не будут оперировать! Они ошиблись, это однофамильцы.

Но я чувствовала нарастающее беспокойство: так не могло быть... Это все какая-то неправда… Родители мне врут.

Катька рисовала смешные картинки и передавала их с мамой или папой, но в больницу не ходила. Мама протянула мне стопку альбомных листов – Катькины художества. Видимо, таким образом она хотела меня хоть как-то отвлечь, и я начала вяло перебирать свободной рукой шуршащие рисунки.

Под вечер заглянули мои школьные подруги: Оля и Аня. Они пришли навестить меня всего один раз, но этот раз я запомнила на всю жизнь.

- Смотри, что у нас! – воскликнула Оля и протянула мне большую коробку.

Я чуть не подпрыгнула от радости. С нетерпением разворачивая её одной рукой, я пыталась угадать, что там…Невероятно! Они подарили мне барби-русалку с красными волосами и изумрудными глазами.

Я назвала её Ариэль. У неё не сгибались ноги и руки, но это была самая прекрасная кукла на всей земле. Втайне я всегда о ней мечтала, правда, родители не знали о моем желании. У нас порой не хватало денег на еду и одежду, поэтому просить куклу было бессмысленно! И вот, мечта сбылась…

Позже подруги ушли, а я осталась в палате с какими-то чужими людьми. Я положила Ариэль на подушку рядом с собой, укрыла её одеялом и стала смотреть в окно. В свете фонаря медленно спускались на землю снежинки.

Ожидание того, чего ты боишься до смерти, чего-то неизбежного, снова застало меня врасплох. И ты ничего не можешь поделать – как тогда, в больнице, просто лежишь и ждешь следующего дня, так и сейчас, куришь ночью на балконе и думаешь: «Когда наступит конец?»

Возможно, этой ночью я смирилась и приняла страшную правду.

Глава 7. Экстренная помощь

Когда прозвенел будильник, за окном было ещё темно. Шторы покачивались на ветру. Уходить из дома, оставив открытой форточку – это жестоко! Я хотела написать Валере гневное сообщение, но не решилась.

Мы оба с ним давно перешли на тот режим общения, когда проще молчать, чем высказывать что-то друг другу. Да и кому это надо? Просто он сторонник чистого воздуха и, в отличие от меня, не курит по ночам… Сама, в общем-то, виновата.

Валера часто повторял: «Сама придумала, и сама обиделась». Выходит, я уже начинаю рассуждать о себе подобным образом. Я фыркнула и закрыла форточку.

Укутавшись в теплый махровый халат, я отправилась в детскую. Оказалось, что дочка уже проснулась и одевается в школу, сонно натягивая через голову свитер поверх белой блузки.

- Во сколько у вас начинается нулевой урок? – спросила я.

- В 7-15.

Что за безжалостный человек придумал нулевые уроки? Подъем в первую смену - и так не простое дело. Илона «сова», как и я, и мы встаем мучительно, с ненавистью ко всему миру – по крайней мере, пока не проснёмся.

Обычно надо просто умыться ледяной водой несколько раз и включить яркий свет. Затем съесть конфету или кусочек шоколадки. Это помогает максимально ускорить процесс пробуждения, потом настроение налаживается.

Минут через пятнадцать мне стало легче, «ненависть к миру» прошла, и я отправилась расчёсывать Илону. Мы щебетали, как утренние птички, делились событиями вчерашнего дня, пока я заплетала её золотистые длинные локоны.

- А знаешь, что? – сказала неожиданно дочка, - а вчера меня Казанский на перемене так подставил! Я бежала, а он выскочил, и я из-за него упала и ударилась. А это еще не все. Я разбила вот здесь, - Илона протянула ногу носком вперед, и там была кровавая ссадина, - а потом я еще упала на мальчишек, ты представляешь, мама!

- А что за мальчишки?

- Ну, я не знаю.

- Они младше? Или старше?

- Постарше, - оживилась дочь, - а так я сильно очень упала, и мальчик один большой как начал плакать! Я им сказала: «Извините! Я не хотела!» А он начал так рыдать! Казанский стоит и смеется!

Она сделала удивленное личико, как у маленькой мартышки.

- Он нормальный вообще? – спросила я.

- Нет, мама! Он вообще ненормальный!

Близость с дочкой восполняет мне недостающее тепло в отношениях с мужем. Но через пару лет ей исполнится четырнадцать… Потом шестнадцать... Не вечно же ей сидеть у моей юбки?

Потом у Илоны появятся женихи. Что тогда? Мне стало страшно от одной мысли, что мне предстоит её потерять. То есть, как - потерять? Сепарация* – это нормально. Меня пугало, что будет потом со мной.

*Сепарация, отделение (separation) - термин, обозначающий уход от объекта или прекращение с ним каких-либо отношений.

«Психологическая энциклопедия». Крылов А. А.

Наши с Валерой трудности длились уже не первый год, и чудесного избавления было ждать просто глупо. Неужели Илона выйдет замуж, а я буду проводить остаток дней в одиночестве, смотреть сериалы, скучать и щёлкать семечки?

Илона застегнула длинный фиолетовый пуховик, натянула на голову шапку с единорогом, схватила рюкзак, сменку и умчалась вниз.

Вскоре я почувствовала, что начала согреваться. Побродила по комнатам ещё какое-то время, не находя себе места. Вспомнилась книга Пауло Коэльо «Заир», в которой жена исчезла из жизни мужа на целый год. Пройдя через долгие скитания, главный герой, наконец, вновь обрел её в прямом и переносном смысле. «Жаль, что я не Эстер», - подумала я с грустью.

Я вернулась на кухню и взяла в руку чашку с остывшим кофе, но потом передумала и поставила на место. Пить холодный кофе – это невкусно. Почему-то пришло на ум: «Что имеем – не храним, потерявши – плачем». Эти слова сначала всплыли как ассоциативный ряд при взгляде на чашку. Он же в равной степени относились к нам с Валерой, мы вообще перестали ценить друг друга.

Раздался телефонный звонок. Обычно я беру трубку, когда звонят незнакомые номера, ведь это могут быть клиенты.

- Хочешь прикол? Я развожусь! – проговорил мрачный голос.

- Простите, кто это? – поинтересовалась я.

- Как кто? Синявский, Сашка Синявский! – с удивлением ответил мой однокурсник.

«Ни приветствия, ни уважения – что за человек? Хоть бы ради приличия спросил, как дела», - пронеслось у меня в голове. Ну, да ладно…

Мы не общались с Сашкой Синявским лет пять. Он перестал приходить на встречи выпускников после того, как стал себя «отождествлять с функцией». «Кто они, а кто я?» - откровенничал мой старый товарищ, с грустью жалуясь на свою судьбу.

Я растолковывала ему, что неоконченный психфак – это не показатель того, что ты плохой человек, и теперь тебе на нашей встрече нет места. Тогда в ход шел аргумент номер два – и против него у меня уже не было ничего. «Вы все - вот, какие крутые, вон, чего добились в жизни, а я - ничего! Просто работаю в школе».

Раньше мы с Сашкой близко дружили. Ностальгия об этих институтских годах отдавала щемящей болью в сердце, когда каждый год он не приходил и не приходил на наши встречи. Я ждала Сашку, а потом смирилась, это был его выбор, в конце концов!

Всё началось на первом курсе. Я была отличницей, а Сашка – кандидатом на «вылет». Однажды он обратился ко мне с просьбой помочь подготовиться к экзаменам. С высшей математикой у него были большие проблемы, и я согласилась помочь. Почему бы и не сделать доброе дело?…

По ночам мы решали задачи и уравнения, будь они прокляты! Благодаря этим занятиям мы сблизились. Может, именно так Сашка и продержался в институте не один год, а целых четыре. Все же, в конце концов, его выгнали, когда я уже не могла больше с ним заниматься. У меня не осталось ни сил, ни времени. «Достаточно. И так, сколько лет я его тянула!» - решила я. К тому же, мне самой нужно было зарабатывать деньги… Сашку отчислили, а я устроилась на работу.

Мне было не трудно помогать Сашке, ведь я хорошо знала все предметы. Наоборот, у этой математической дружбы было много бонусов. Сашка познакомил меня со своей тусовкой, и теперь все вечера, не посвященные математике, мы проводили на вечеринках и концертах рок-групп.

Одно время Сашка был тайно влюблен в меня. Он все никак не мог решиться и объясниться мне в своих чувствах. Иногда мне казалось, что он что-то недоговаривает… Или вот-вот что-то скажет… Но ничего. Часто Сашка провожал меня домой, и мы стояли у подъезда дотемна, болтая битый час о том о сём.

Мы могли купить бутылку вина и запросто выпить её прямо в подъезде, сидя на ступеньках и заедая шоколадкой, потому что денег на заведения у нас обычно не водилось, а на улице гулять было холодно.

Сашка был ударником в рок-группе, и я часто сидела у них на репетициях. Они проходили в гараже вокалиста Димки, точнее – его папы. На самом деле, автомобиля у Димы не было, а папа продал свой «Мерседес» еще очень давно. Вот папа и отдал на растерзание студентам свой гараж, который и так без малого не превратился в свалку.

Мне нравилось в гараже. Это было очень атмосферное место: там было пыльно, пахло сыростью и дымом сигарет. На стенах были наклеены плакаты с изображением разных групп: «Ария», Iron Maiden, «Король и Шут», «ДДТ», и тогда еще мало известного великобританского дуэта Muse, от которого мне потом снесло башню.

В гараже у меня было любимое оранжевое кресло: в нем было очень уютно, хоть оно и выглядело старым и продавленным. Я забиралась в него с ногами и буквально тонула, а из моих рваных джинсов торчали голые коленки. Обычно в руках я держала бокал вина или чего покрепче - и тихонько подпевала их песням.

Эти веселые и беззаботные годы впечатались в мою память, как штамп, вместе с песней Plug in baby и другими хитами Muse - ребята исполняли их в перерывах между своими песнями. А еще это время запомнилось мне ароматом вишневого табака Captain Black. На вкус – гадость несусветная, но зато какой волшебный запах! На репетициях Сашка курил их, а я сидела рядом, нюхала и балдела.

Однажды Сашка сказал:

- Ты неплохо поешь. Хочешь попробовать? – и протянул мне микрофон.

Я засмущалась, но бас-гитарист Леша вместе с Сашкой начали меня подбадривать, и я спела что-то из репертуара Земфиры. Ощущения были странные: смесь восторга и ужаса… Так в группе появилось два вокалиста: Димка и я.

Стоит ли говорить, что у нас был очень большой круг общения? Мы выступали с концертами в пивных барах и разных небольших кафе. Мне нравилась эта атмосфера грубоватых людей в кожаных куртках, которые разговаривают матом и курят крепкий табак. Мне было хорошо с ними, я чувствовала себя, как рыба в воде.

Я получала много комплиментов от наших музыкантов. Иногда мне казалось, что я - Белоснежка, которая купается в мужском внимании, ребята как будто старались выиграть друг у друга в соревновании, кто больше мне угодит.

Сашка опекал меня и заботился обо мне больше всех. Однажды на наш концерт пришла пьяная девица и начала критиковать мои вокальные данные. Сашка очень грамотно поставил её на место, рассказав, кто она такая, и выставил за дверь. Завистница покинула заведение. В этот момент я очень сильно влюбилась в Сашку, но он так ничего и не понял.

Мы с Сашкой никогда не были в отношениях, - просто не совпало, и всё. После эпизода с моим спасением все мои догадки подтвердились, и теперь я надеялась, что всё же он решится, наконец, и предложит мне встречаться. Но время шло, и ничего не происходило. Через несколько месяцев я увлеклась новым парнем, и моя влюбленность к Сашке бесследно прошла.

Найти родственную душу очень тяжело. Сашка был единственным человеком на свете, с которым мы были на одной волне, мне казалось, что только он меня по-настоящему понимает...

Вообще удивительно, с раннего детства меня не покидало такое ощущение, что мне нигде нет места. У нас было много девочек в классе, но все они не слишком горели желанием со мной дружить. Если они и принимали меня в свои игры, то отдельно ходили домой: так, чтобы я не могла увязаться с ними. Если же мне хватало настойчивости пойти рядом, то они не разговаривали со мной, отворачивались – как будто я не подхожу им.

Мне не было места рядом с Катькой, с мамой и папой, потому что я не понимала их, а они – меня. Когда я выросла и поступила в институт, мне не было места среди моих однокурсников, потому что я чувствовала, что мы из разного теста. Я улыбалась, делала вид, что все нормально, но это было далеко не так.

На самом деле, в этом нет ничего удивительного, позже поняла я: пока человек ищет себя, ему будет постоянно неуютно, где бы он ни находился. Это никак не связано с тем, «плохие» или «хорошие» люди вокруг. Это просто указывает на его внутреннюю пустоту, и не более того.

Когда я определилась, кто я и зачем живу, приняла в себе эту непохожесть на других, мне стало, конечно, намного легче. В какой-то момент я позволила другим людям быть такими, какие они есть, но при этом разрешила себе оставаться собой и ни под кого не подстраиваться.

К этому открытию мне пришлось идти долгие годы. Именно поэтому потеря Сашки (вследствие его шальной женитьбы, преследования жены, которая изменила ему, затем второй провальной женитьбы, а потом розыска его второй жены при помощи частного детектива) далась мне так болезненно. Я долго принимала тот факт, что люди меняются, и они уходят.

А его фраза «Хочешь прикол?», которой даже не предшествовало банальное «Привет, как дела?», вывела меня из равновесия.

Я думала: «Может, высказать ему всё это?.. Или не надо?»

- Давай встретимся, - монотонно бормотал Сашка.

- Сегодня работаю.

- Приезжай ко мне после работы.

- Куда? – не поняла я.

- Домой.

- Нет, так не пойдет. Лучше в кафе.

- А я хочу попить чай с тортом на кухне с близким человеком, - заплетающимся языком пробубнил Сашка.

У меня внутри всё вскипело: «Похоже, он с утра пьян?»

- Знаешь что? Я замужем, дорогой мой Саша! И к тебе домой не поеду! – закричала я. - Кстати, при встрече надо здороваться!

Я швырнула трубку и залилась горькими слезами. Люди так тонко чувствуют этот мир в момент несчастья. Остро нуждаются в нас. И очень быстро остывают.

Я живу на свете немало лет, и так и не перестала удивляться, что люди остро нуждаются в эпизодической дружбе в момент беды, и резко пропадают после исчезновения этой самой беды.

Что ты чувствуешь, когда тобой попользовались и исчезли? Смесь горькой досады, ледяного разочарования и ветерок дежавю. Каждому жить с тем, что он натворил. И возможно, среди множества человеческих бед – это ничтожная малость. Но всё равно, в глубине души хранится надежда на что-то человеческое. Что потребность в тебе - не от острой боли, а от чего-то другого, например, тебя ценят за то, что ты есть...

Каждому так отчаянно хочется чувствовать себя нужным, что он цепляется за эту возможность, не отвергая вновь пришедшего скитальца, а протягивая руку помощи.

Что такое доброта вообще, если ты даже не можешь помочь тому, кому плохо? Наверно, она возникает тогда, когда ты делаешь что-то без надежды на взаимность и без иллюзии близости. Ты просто позволяешь этому случиться, как ручей позволяет путнику напиться водой.

Но почему же исчезают люди? Испуганно, встрепенувшись, несутся со всех ног, как ошпаренные, куда подальше, лишь бы не увидеть тебя снова... Они боятся самих себя! Ты уходишь из их жизни, унося с собой частичку старой истории, забираешь боль, страх, прячешь их за деревянными дверцами купе, за остывшей клавиатурой ноутбука.

Каждый хочет навсегда от этого избавиться: от воспоминания, что когда-то ты был жалок и одинок, а от этого – сам себе противен. От послевкусия ночных откровений, оставшихся в чайной чашке и пахнущих ароматом ментоловых сигарет. От очевидных и жестоких фактов: что тебя бросили, предали.

Лучше сделать вид, что этого не было. А тот, кто это знает - тоже пусть проходит мимо. Пройди и ты мимо, друг.

Глава 8. История знакомства

Я накрасилась и достала утюжок для укладки, слегка завила волосы перед выходом на работу. Затем натянула темно-синий свитер под горло, застегнула пуговицу на юбке и достала из комода украшения.

Примерила кулон из перламутра, отливающего светло-серым, и мне понравилось это сочетание синего с серебром. Затем к кулону добавились лаконичные серьги из комплекта: четкие геометрические линии, ничего лишнего.

Перед работой мне надо было заехать в магазин, купить подарки детям своих коллег. До пятнадцатого числа обещали акции, а детишек у моих сотрудников много, хорошие скидки не помешают. В нашем центре работает пять человек, и у нас хорошие отношения – мы не то, чтобы дружим, скорее, всегда помогаем друг другу.

Это рабочие моменты. Каждый психолог посещает группы, где мы разбираем сложные случаи и свои эмоции. Конечно, такая профессиональная помощь очень сильно сближает, пусть даже наша взаимная поддержка связана с необходимостью. Всё переплетается, как и в жизни, если честно.

Я вдруг подумала, а что было вначале? Сашка Синявский подружился со мной, чтобы сдать высшую математику, а потом влюбился, или наоборот? Я не знала ответа на этот вопрос. Просто в жизни всё так: ниточки соединяются, а выходит полотно.

Точно так же сплелось темно-рубиновое полотно наших чувственных, ярких и от того слишком болезненных отношений с Валерой. И пойди, разберись ещё, кто кого выбрал? Кто кому достался наградой, а кто кому наказанием…

Я помнила момент нашей первой встречи. Закат падал мне на плечи каштановыми локонами, нашептывая грустные слова. Мне было очень одиноко: отпуск, подруги все с парнями, а я - одна. Оля и Аня веселились в кафе с новыми поклонниками, пили сангрию, а мне внезапно захотелось пойти к морю.

- Нин, ты куда?

- Девочки, я сейчас, подышу немного, - ответила я и встала из-за стола, захватив зажигалку, темные очки и пачку сигарет.

Темнело. Я надела очки, только не знаю, зачем? Наверное, хотелось спрятать свой взгляд: очень жаль, что невозможно скрыть за стеклами свою душу.

Я шла медленно по пирсу, на мне был шифоновый белый сарафан. Доски скрипели под ногами, откликаясь в такт. В какой-то момент я сняла свои белые кеды и дальше шла босиком, держа их в руках.

Шумный город Сочи – это не для меня. Ночные клубы, искусственный дым кальянов на открытых площадках, мимолетные встречи с теми, кто завтра даже не вспомнит твоего имени… Всё это казалось пустым. Мне бы почитать книжку и поговорить по душам.

- Девушка, а вы не могли бы нас сфотографировать? – спросил мужской голос. Я обернулась.

Ко мне подошел стройный парень. Он выглядел вполне обычно, но не в моем вкусе, хотя по меркам моих подруг – «красавчик». Чем-то похожий на Робби Уильямса, со смазливым личиком.

Парень улыбался мне, протягивая фотоаппарат:

- Конечно, давайте, - улыбнулась я и принялась складывать свое барахло на доски. Кеды, зажигалка, сигареты.

Я сняла очки и подняла глаза на него. Ярко-синие, с зеленоватым отливом, глаза цвета морской волны. В них плясали чертики. «Веселые глаза у него, простые», – пронеслось в голове. Парень улыбнулся и поманил меня рукой:

- Вот здесь! – он подошел к компании парней и девушек, они стали у края, облокотившись на бортик, а прямо за спиной оранжевое солнце беспомощно барахталось в бездонной пучине моря, будто умоляя из последних сил: «Остановите! Прекратите это! Я же сейчас исчезну, вы что, не видите?»

Я сделала несколько кадров. Ребята поблагодарили меня и, весело помахав на прощание, двинулись дальше. Но парень с чёртиками в глазах почему-то задержался.

- Меня зовут Валерий, мы с друзьями приехали из Ростова на пару дней. А вас как зовут?

- Нина. Мы тоже на выходные, точнее на три дня… - Я растерялась.

- Один рабочий день захватим, в понедельник, - добавила я, вытряхивая песок и натягивая кеды. Я почти была уверена, что это всё. Знакомство наше на том и закончится.

- А вы не хотите мне составить компанию, немного прогуляться? – спросил Валерий.

- С ними? То есть, с вашими друзьями?

- Нет, только с вами, Нина. Понимаете, я не очень люблю эти шумные компании.

- О, здорово, - предложение покинуть компанию пришлось мне по душе. - Ну что ж, надо только предупредить моих друзей, - ответила я.

Мне было наплевать, что скажут наши новые знакомые за столиком – а Аня и Оля и так всё поймут. Мы подошли к ресторанчику под открытым небом. Я забрала сумочку, надела белую шляпу с большими полями, попрощалась и, подпрыгивая, спустилась вниз.

- Вот это да! Какая ты… шикарная! – выпалил Валера.

- Мы уже на «ты»? – уточнила я.

- А ты не возражаешь?

- Нет, конечно!

Мы взялись за руки и пошли вдоль берега по камням. Справа - шум волн. Слева – город. Все дальше и дальше оставался позади гул ресторанов, смех публики, запах кальяна и жареной рыбы.

- Ты часто тут отдыхаешь? – спросил Валера.

- Нет, вот решили приехать с подругами. Посмотреть, как тут, в Сочи. А ты?

- Вообще в первый раз. Весь Ростов отдыхает в Лазаревской, а мы вот сменили маршрут. Откуда ты?

- Оттуда же, откуда и ты.

- Серьезно?

- Ну, да!

- Вот это встреча! По этому поводу надо выпить кофе. – Валера смотрел на меня, широко улыбаясь. Ему невозможно было отказать.

- Только вот один вопрос…. А ты знаешь, где здесь делают хороший кофе?.. – решила немного покапризничать я, а заодно и проверить, что он предложит.

Валера ответил, что, кажется, здесь рядом есть одно неплохое местечко, и мы отправились прямо туда.

Нам было весело. Мне - наверное, потому, что всегда легко с тем человеком, который тебе не нравится, и можно нести чушь, а потом смеяться, сгибаясь в три погибели. А ему? Наверно, ему было просто хорошо со мной.

Не знаю, как это произошло… Сидя за маленьким круглым столиком, покрытым хлопковой скатертью, болтая за чашкой капучино, у меня внутри что-то щелкнуло.

Метаморфоза. Я с удивлением обнаружила, что трогаю свои волосы, заправляя их за ухо маленькими прядями, и улыбаюсь совсем я не так, как полчаса тому назад. Я с ним флиртую? Валера излучал какую-то удивительную нежность. Помню, как его глаза блестели теплым, приглушенным светом.

Мне было легко и хорошо с ним, но за этим легким весельем скрывалась волнующая нота, которая сольно играет где-то в самой глубине души, там, где темно. В том самом месте, которое отчаянно болело, и которое я хотела скрыть от чужих людей, заслонив его тёмными стёклами. Нота звучала очень тихо, но она была живая, пела и танцевала во мне, и я это чувствовала каждой клеточкой своего тела.

Возможно, сыграла свою роль атмосфера морского берега. Две одинокие души нашли друг друга в огромном курортном городе, где мы могли встретиться с сотнями тысяч других отдыхающих и забыть об этом на следующее утро. Но встретились именно мы. Так было нужно: предрешено.

Мы осторожно заглядывали друг другу в глаза, задерживаясь в них чуть подольше, чем обычно. Искра пронеслась в воздухе.

Глава 9. Чувство ничтожности

Сегодняшняя запись состояла из четырех клиентов, первые три из которых находились в длительной терапии и мучились внутренними конфликтами. Четвертый был из числа «пропавших без вести» - поэтому я поставила его последним. Вдруг он передумает и не придет?

Иногда сопротивление клиента столь велико, что он вдруг забывает о записи, попадает в больницу, или хуже того, блокирует номер своего психолога, в надежде, что тот сам все поймет.

Сопротивление – это страх перемен и одновременно нежелание что-то делать. Это страх будущего самого клиента, когда вот-вот – и он получит то, о чем заявлял на первой встрече, а его это очень пугает.

Сопротивление – это злость. Часто в голове клиента меняются местами, как шахматные фигуры при рокировке, мама и психолог. Или психолог и папа. Это как раз и понятно – личность специалиста настолько важна, что на неё возлагают самые большие надежды. И если психолог их оправдывает,возникает сильнейшая агрессия.

Клиент ждёт от родителей, что они смогут полюбить его так искренне, как он в этом нуждается. Но если этого не происходит, и тогда он идет к психологу, надеясь, что хоть он-то уж точно поможет разобраться с его жизнью, решит все проблемы, распутает клубок.

Этот процесс занимает много времени, и обычно возникает чувство неудовлетворения. «Неужели и здесь всё будет так же, как с мамой и папой? Неужели эта равнодушная, безучастная личность хоть как-то заинтересована в том, чтобы мне помочь?» - думает клиент. Но на психолога он ничего не выплескивает, проще просто не прийти.

Идеальный клиент, на мой взгляд, это тот, кто выскажет, чем он не доволен. После этого мы сближаемся, и процесс идет намного быстрее, у клиента возрастает ко мне доверие. Ведь человека приняли с его злостью: подводных камней нет.

Парадокс в том, что, как правило, «идеальный клиент» не обращается за помощью. Люди, которые высказывают то, что им не нравится перед мамой, папой, начальником, другом или психологом, не нуждаются в психотерапии. Случаи их обращения крайне редкие.

Четвертый клиент был мужчиной. Спортивного телосложения, одет с иголочки, увесистаяцепь на шее. Бездонные голубые глаза как блюдца, на пол-лица, римский профиль. Аполлон страдал от приступов ревности к супруге и периодически «выпадал» из терапии.

Андрей сел на соседний стул, рядом со мной. Действительно, ему хотелось быть «важным» здесь, в этом пространстве, и поэтому он приблизился ко мне максимально близко.

Мне стало некомфортно от того, что чужой человек нарушил личное пространство, сев так близко, что можно было даже прочитать мои записи в блокноте. Я почувствовала раздражение и подумала о том, что изо дня в день Андрей так же бесцеремонно вторгается в личное пространство своей жены, изводя её ревностью… «Каково живется супруге?»

Андрей был одет в белую хлопковую майку и брюки. Мышцы под майкой ходили волнами, выдавая тщательно скрываемое беспокойство.

Для Андрея было важно выглядеть великолепно, вызывать восхищенные взгляды окружающих. Ради своей рельефной внешности он часами тренировался в спортзале, и туда же заставлял ходить жену. Жена ненавидела эти занятия и всячески им сопротивлялась: вот, пожалуй, и все, что я вспомнила из наших предыдущих встреч.

- Добрый день, Андрей.

- Добрый день.

- Как прошел этот месяц, что мы с вами не виделись?- спросила я.

- Так же, наверно, - он почесал затылок.

- Что нового произошло?

- Моя жена, представляете, - он с ужасом распахнул глаза, - устроилась на работу! Я ей сказал, вот тебе деньги, сиди дома! А она - нет, все по-своему!

- Как вы думаете, зачем ей это надо?

- Она говорит, хватит меня доставать!

- Расскажите поподробнее…

- Я ей сказал! Хочешь работать – я тебя устрою к себе в офис. А она нет, говорит, ты будешь меня доставать там!

- А вы сами что думаете?

- Я все время её подозреваю! Это правда! Мало того, что она всё это провоцирует. Она мне даже пароль от телефона мне не дает. – Андрей обиженно посмотрел на меня.

- Помните, мы говорили о вашей тревоге. То есть… Если жена будет рядом, это как-то снизит вашу тревогу?

- Как бы да, - согласился Андрей. - Она так одевается, ходит в коротких юбках. Сидит«Вконтакте», и я знаете, что заметил? Она там сидит, а вместе с ней там ещё сидит её бывший, из института! А потом она выходит с сайта, и он тоже выходит. Я говорю, что это значит?

- И что же? - удивилась я.

- Она сказала, что у меня «привет». Мозги, - он молча выдвинул челюсть, - того уже.

- Расскажите о ваших родителях, все-таки мы работаем с вами давно. Но эту тему вы не позволяли мне трогать. И каждый раз, как только я задавала вам этот вопрос, вы пропадали. Может, пора уже начать работать нормально, а не бегать от меня?

Люди, подобные Андрею, способны понять и начать уважать тебя лишь тогда, когда ты покажешь свою силу. Покажешь зубы – останется в терапии. Будешь утешать – уйдет.

Атлет, спортсмен, вечно стремящийся к совершенству и остро нуждающийся в подтверждении того, что он неотразим, а всё потому, что глубоко внутри он страдает от осознания собственной ничтожности и малозначимости. Плюс травма на анальной стадии психосексуального развития*, связанная с доверием и контролем: по крайней мере, так виделось мне.

*На анальной стадии психосексуального развития ребенок учится контролировать свои позывы, ходить в туалет на горшок. Травма, полученная в этот период, накладывает на личность клиента мощный отпечаток. Такие люди склонны к дотошному исполнению своих обязанностей, фанатичному следованию правилам, к контролю сверх меры – как над собой, так и над другими. – прим. авт.

- Зачем вам это надо? – он вроде был и готов коснуться семьи, но все равно препирался.

Я тяжело вздохнула.

- Понимаете, отношения в родительской семье формируют поведение взрослого человека. Нам надо найти корни возникновения тревоги.

Андрей чуть откинулся назад, подарив мне еще несколько сантиметров личного пространства, и я выдохнула. Затем начал – негромко:

- Мама с папой жили хорошо. Потом развелись. Я жил с мамой и с сестрой.

- А что значит, «жили хорошо и потом развелись»? Я не понимаю. Ведь они же жили хорошо!

- Ну… Они не конфликтовали при детях.

- Сколько лет вам было, когда они развелись?

- Девять.

- И как вы пережили развод?

- Да никак.

- Вы переживали, думали об этом.. Может, плакали?

- Нет вообще! Просто жил, как жил!

Мне становилось всё тяжелее. Достучаться до Андрея невозможно. Вытащить из него живые эмоции - тоже. Всё «одинаково спокойно», значит, там травма.

- А как складывались ваши отношения с мамой и папой?

- Какое это имеет значение? Я не понимаю.

- Тот из детей, кто больше привязан к родителям, тот, как правило, остается в эмоциональной зависимости и не проходит стадию отделения. Зависимые от родителей людивырастают и строят зависимые отношения в браке, в том числе, могут испытывать приступы ревности. Это понятно?

- Пока да…

- Так расскажите мне о маме и папе, о сестре…

- Мы жили, как все, - Андрей монотонно начал повествование о своем детстве. - Родители не слишком церемонились с нами. Мама всегда говорила: «Здесь тебе не курорт, кусок пирога надо заслужить!» Могли запросто оставить без обеда, если что-то не доделал. А что с сестрой? Ну, она была меньше меня на четыре года.

- Что вы чувствовали, Андрей?

- Наверно, что-то такое. Неприятное.

- Хорошо. Продолжайте, - поддержала его я.

Вот, вот… Ещё немного, и неприступная скала сдвинется с места. Пока ещё скала не поддается. Но чтобы выйти на новый уровень, нужно приложить усилия. Это усилия двоих людей. Всё добровольно: да-да, нет-нет. Клиент может встать и уйти. А может остаться.

Но что-то меняется, и я вижу в Андрее уже не того лощёного, пафосного мужчину, который зашел ко мне в кабинет и уселся практически на мое место – вижу ребенка, который не получал достаточно любви. Которому было очень одиноко.

- Девочку надо воспитывать как девочку. А мужика как мужика. Однажды я не выучил уроки, наврал, а сам сбежал, примерно класс третий. Отлупили ремнем, зато потом учил как следует!

Он смеётся.

- Скажите это ещё раз без смеха.

- Что?

- Вот последнее, что вы сказали, повторите без смеха.

Он повторяет, потом морщится. Его взгляд тускнеет.

Все начинается с грохота. Вдруг оглушительную тишину пронзает взрыв, как будто две грозовые тучи столкнулись в небе. Затем трескается земля. Вслед за этим начинают скатываться с гор и лететь на бешеной скорости валуны, грохочут раскаты грома. Тучи крутит, вертит и снова сталкивает неистовый ураган, несет их в неизвестном направлении… И вот, не в силах сопротивляться стихии, сдвигается с места неприступная скала.

- А кто чаще вас наказывал?

- Мама. Папе было, в общем-то, не до нас всех, он все время работал, - ответил Андрей.

- И его внимание заслуживать было бесполезно, - предположила я.

- Да, точно.

- А вы пытались?

- Не помню… - ответил Андрей. - Осталась мама, но с ней все сложнее, она была не мягкой. Мне кажется, что этот концлагерь она создала сама, потому что внутри она была такая же «не живая», не знаю… Как сказать… «Не живая», как и всё, к чему она прикасалась.

- Концлагерь – это очень хорошая метафора. Расскажите про него. Какой он? Кто в нем главный? Кто в нем заключен?

- Мы с сестрой и с папой - заключенные. Мама – главная, это сто процентов!

- В какие моменты заключенные испытывают тревогу?

- Когда что-то делаем не так. Она может прийти и начать разборку, кричать и бить, и всё без толку, потому что угодить нельзя. Это невозможно. Я не помню ни одного случая, чтобы она была нами хоть сколько-нибудь довольна. Всегда критика и требования. Бесполезно даже пытаться.

- Похоже на то, что у вас с женой?

Андрей молчит. Трет подбородок.

- Наверное, да.

Мы говорили о том, что привело Андрея к таким стратегиям. Он озвучивал варианты, искал выходы, рассуждал. Широко раскрывая свои огромные синие глаза, он теперь в упор глядел на своё прошлое, то, которое он настойчиво запрещал себе видеть и вспоминать.

То, что мы не осознаем, то нами и управляет. И если Андрей уже распахнул тяжёлые, ржавые двери своего концлагеря, чтобы встретиться с тем, что внутри, то он теперь вправе и попрощаться с этим дурно пахнущим местечком. Не сразу, конечно, а через какое-то время, подготовив базу для ухода.

Мы попрощались. Закрывая кабинет в полной тишине, я услышала, как в углу потрескивает лампа. Вспомнился фильм ужасов «Заклятие», мигающие лампочки в подвале дома многодетной семьи. Последнее время мне не нравился мой тревожный фон и те ассоциации, которые всплывали сами собой, помимо моей воли.

Глава 10. Концлагерь возвращается

Я замоталась шарфом, сдала ключи и вышла на улицу. Дул сильный ветер.

«Выход из концлагеря не означает развод… Не обязательно. Либо отношения выйдут на новый уровень… Либо супруги станут уже не интересны друг другу», - думала я, спускаясь по тёмному переулку вниз.

«Ужас в голове, проклятый дом – а у меня разве иначе?» Я снова шла обратно, в семью, как на каторгу, и вдруг подумала, что вовсе не обязательно ехать туда прямо сейчас.

Куклы, наборы для творчества, машинки я надежно спрятала в дальнем шкафчике, так что до самого праздника их никто не найдет. Теперь мои руки были освобождены от необходимости носить тяжелые пакеты. «Осталось освободить свои мозги», - сказала я себе с усмешкой.

То, что ждет меня дома, не может продолжаться вечно – это ненормально, в конце концов! Мне тоже нужен был выход из концлагеря, только я не могла понять, какой.

Я позвонила дочке: Илона делала уроки вместе с одноклассницей у нас дома, так что за неё я была спокойна. Валера… Я не знала, где он, мы не переписывались и не созванивались уже несколько дней.

Я вышла на перекресток возле рынка и отправилась вдоль заснеженных переулков. Выпавший час назад снег приятно хрустел, и я вспомнила, как мы с моей сестрой Катькой маленькими детьми катались на санках.

Наша школа была построена буквой «Щ», и в декабре заливали каток во внутреннем дворике. У нас с Катькой не было коньков, но это было совсем не важно: мы катались на льду в сапогах, упоительно ловя ощущение полета, пища от радости и страха.

Рядом с катком располагалась горка. Пока мы учились в начальной школе, часто наведывались туда с сестрой, а домой возвращались раскрасневшиеся, голодные, уставшие, но абсолютно счастливые.

Обычно я тащила и её, и свои санки наверх. Катька росла самым настоящим нытиком, поэтому мне «дешевле» было уступить. Сделать так, как она хочет, чтоб она своими рыданиями не испортила нам прогулку. Хотя её санки не были тяжелыми, и она вполне могла с ними справиться.

Похоже, что я делала то же самое и сейчас, в своей взрослой жизни. Пыталась всячески подстроиться под текущую ситуацию, хотела угодить мужу, чтобы нам всем не стало ещё хуже. Образ ревущей Катьки растаял, как облачко зимнего пара, а вместо него всплыла рассерженная физиономия Валеры с укоризненным взглядом.

Под светом сонных фонарей я дошла до огромного светящегося шара на Большой Садовой и сделала пару фотографий. Затем повернула на Соборный и купила капучино в картонном стаканчике.

Я никогда не гуляла в одиночестве и вдруг обнаружила, что это приятно. Если хочешь добиться в жизни чего-то нового, то надо действовать по-новому. Физиология тела напрямую связана с сознанием.

Вот, почему у травматиков так сильно нарушены ощущения тела. Когда их просишь обратить внимание на свое состояние во время сеанса, то чаще всего они говорят: «Я ничего не чувствую».

Вот, почему если вы заставите себя двигаться, прыгать, высоко над головой хлопая руками и широко улыбаясь, через пару минут у вас поднимется настроение.

При воздействии на наше физическое тело мы меняем что-то в своем сознании. Когда мы делаем что-то новое – учимся каратэ, ходить задом наперед, вышивать крестиком или просто начинаем делать то, что никогда не делали раньше - формируются новые нейронные связи.

Сегодня, кажется, я создала новую нейронную связь… Мой кофе остыл. Пришло сообщение от Ани:

«Что делаешь? Давай прогуляемся!».

«Я уже нагулялась пешком, здесь, возле работы, пойдем в кафе?» - ответила я.

«Давай, может, только на западном?», - предложила Аня.

Не раздумывая, я поехала к ней. Мы встретились в местечке кафе на окраине города, которое располагалось недалеко от моего дома, так что добираться обратно было очень удобно. Зал оказался пустым, из динамиков разносилась какая-то рождественская мелодия, которая мне не понравилась.

Навязанное извне ощущение всеобщего торжества совсем не вписывалось в мою картину мира – по крайней мере, сейчас. Когда все вокруг предвкушают праздник, а у тебя на душе кошки скребут, ты можешь делать вид, что тебе тоже весело, но внутри ощущать себя скованно и нелепо… А можно оставаться собой, правда, не все это поймут. К счастью, мои друзья понимали.

Аня уже ждала меня за столиком в нише, на диване, укутавшись пледом.

- Привет! Чудесно выглядишь! – поприветствовала меня она.

- Привет, красотка. Ты – тоже, - ответила я. – Чего это ты укуталась так?

- Да замерзла, пока шла… Ну, как ты?

- Устала совсем, расклеилась. Расскажи, как дела?

Нам принесли меню. Мы заказали две порции салата и два бокала глинтвейна: хорошее начало вечера. «Цезарь» с нежнейшим чесночно-сливочным соусом оказался очень удачным. Подруга рассказывала мне про свои отношения.

- Он позвонил и потом пропал на дня два, - Аня говорила слегка взволнованным голосом, - а потом пишет, давай встретимся у меня дома!

- А ты,-спросила я, потягивая горячий напиток, - ты ему что?

- Ничего такого… Вечером написала, что забыла ответить, блин. Тут родственники приезжают на два дня, замоталась и всё такое.

- А потом?

- Он написал мне еще во вторник. Что, как ты думаешь? – Аня выразительно подняла брови и хитро улыбнулась.

- Ну, не тяни!

- Приходи ко мне домой! Типа, там приготовим десерт...

- Да уж… - проговорила я.

- Это просто предлог, сама знаешь, для чего. И он не зовет меня ни куда-то на прогулку, в кафе, в театр, а сразу напрямую домой… А домой? Как-то слишком рано. Я не пойду.

- Ну и правильно! – поддержала я. – А у меня полный трешняк.

- В смысле? Валера?

- Ну, да. Что-то я уже ничего не понимаю, и злюсь все время, стала как бешеная. Злюсь и плачу.

- Эй, подруга… Ну вы же такая хорошая пара. Я помню, как вы друг на друга смотрели там, на юбилее! У вас ещё всё наладится! Я уверена! – сказала Аня.

- Спасибо, солнце. Не знаю… Посмотрим…

Мы просидели часа полтора, а потом спустились по скользкой лестнице вниз, держась за перила и причитая, как старушки.

- Ой, у меня песок из задницы сыпется! Ох, спина!

- Слышь, ты! Бабка! Кхе-кхе…

Смеялись до слез, кряхтели и охали, хватались за позвоночник. Немного идиотизма здорово поднимает настроение: вот, за что я люблю своих подруг. За то, что можно дурачиться, веселиться, и в это время грустные мысли вылетают из головы.

Попрощавшись, каждая из нас направилась в свою сторону. Аню ждала жаркая переписка с новым поклонником, а меня – концлагерь. Всё, как всегда. «Это просто мой выбор», - подумала я.

Глава 11. Страх близости

После чудесного сближения мой клиент Андрей пропал, чего и следовало ожидать. Такие люди живут по принципу: «Иди ко мне – пошел вон», раскачиваясь на этих безумных качелях, доводя себя и всех вокруг до изнеможения.

Психолог - точно такой же человек из жизни клиента, как и другие люди, с которыми он видится и общается... И отношение к нему – не исключение, ведь психотерапия – это маленькая часть жизни. Во время последнего сеанса Андрей раскрылся, стал более искренним и вновь отдалился.

Страх близости заставляет людей контролировать, доводить опеку над членами семьи до маразма и избегать искренности. Доверия нет, вместо него приходит ревность.

Андрей боялся доверять другим людям потому, что в глубине души считал себя недостойным любви. Поэтому так тщательно и следил за внешностью, обвешивал себя золотыми цепями – чтобы хоть как-то доказать этому миру, что он хорош.

Я уже почти доехала до дома, всю дорогу рассуждая об Андрее и его патологической ревности. Он перенес нашу консультацию на неделю вперед, потом ещё на неделю, потом ещё… И больше не приходил. Мне было немного грустно, но я ничего не могла с этим поделать. Чтобы работать с сопротивлением клиента, как минимум, нужно, чтобы клиент пришел на прием.

Когда я подошла к подъезду, услышала смех. Перед закрытой дверью собралась толпа «собачников»: хозяева разной живности стояли небольшой группой, человек пять. У каждого имелся питомец на поводке или в руках. «Скорее всего, кого-то ждут», - подумала я.

Они весело болтали: проходя мимо, я прислушалась. Девушка с длинными волосами, держащая тойтерьера в зимнем костюмчике, громко рассказывала:

- Он колотил в дверь так, что весь дом слышал! Если что, я живу на противоположном краю! Так вот, я выхожу с квартиры и говорю: «А вы можете перестать стучать?», а он отвечает: «Извините, я буду потише!», и продолжает тарабанить.

Все покатились со смеху.

- Да он, наверно, гашеный был! – добавил парень с таксой.

Такса посмотрела на меня снизу вверх. Тёмные глазки-оливки, полные щемящей грусти и мольбы. Только не понятно, о чём?

В этот момент распахнулась дверь, и на улицу вышла супружеская пара в спортивных костюмах. Муж и жена вели на поводках двух мопсов. Муж шел со своей собакой чуть впереди, и жирный мопс вальяжно плыл, как груженая баржа. Когда мопс переставлял свои маленькие ножки, его тело качалось, наклоняясь то вправо, то влево, а изо рта текла слюна.

Я зашла в лифт и меня передернуло: невыносимо воняло собачьим кормом, шерстью и чем-то еще... Каждому хозяину достается такой питомец, который чем-то на него похож. Ирония заключалась в том, что у меня нет животных, потому что я не переношу чьи-то шерсть и слюни (если это не «шерсть» моего мужчины и не «слюни» моего ребенка). Всех остальных живых существ я не могу даже трогать. Я всё думала, что у меня: то ли кинофобия*, то ли какая-то её разновидность.

*Кинофобия - психическое расстройство, фобия (иррациональный страх), объектом которой являются собаки. Также в практике психиатрии принято относить к кинофобии отдельные, строго говоря, фобии: страх укусов (адактофобия) и страх заражения бешенством (рабиефобия).

Фобические тревожные расстройства (F40)- группа расстройств, при которых единственным или преобладающим симптомом является боязнь определенных ситуаций, не представляющих текущей опасности.

Справочник МКБ 10 (Международная классификация болезней 10-го пересмотра).

Невозможно заниматься самолечением, но можно понять причину. На самом деле ябоялась не укусов и не бешенства: страх и отвращение у меня вызывали близкие отношения. Омерзительно сталкиваться с внутренним миром человека, с которым живешь, и страшно остаться без отношений вообще.

А что касалось собак… Мне было просто непереносимо тяжело их видеть, прикасаться к ним. Ещё хуже, когда они сами нюхали меня, высовывали язык, и я не могла остановить этот кошмар. Трепетное сердце хозяев переполняется любовью и нежностью, когда подходит питомец и трется боком об ноги, кладет морду на колени. А у меня это вызывает ужас и тошноту.

Все было хорошо, пока мы встречались с Валерой, но стоило нам лишь начать жить вместе и познать все несовершенства друг друга, так я начала испытывать сильнейший дискомфорт. Этот дискомфорт со временем перерос в отвращение.

Однако мысль о том, чтобы остаться одной, приводила меня в ужас: мне казалось, что я больше не встречу ни одного человека, к которому смогу испытывать такие же чувства, такую любовь и привязанность.

Больше всего на свете я ценила моменты просветления: те редкие дни (один-два в месяц, не больше), когда мы не ссорились и жили как обычные люди. Мы смеялись, ходили по магазинам, решали какие-то вопросы, занимались любовью, говорили друг другу нежные слова.

«Всё вместе дает картину матёрого невроза… Пора идти на личную терапию», - подумала я.

Морщасьот неприятного запаха в лифте, я поднялась наверх и открыла ключом дверь. Илона ещё не легла спать, из-под закрытых дверей детской комнаты растекались жёлтые лучи. Валера играл в карточную игру онлайн.

- Привет всем, - крикнула я.

Муж и дочь выкрикнули «привет» - каждый из своих баррикад. Я повесила одежду в шкаф, убрала обувь и помыла руки. В зале горел свет, на полу были разбросаны атласы, учебники, цветная бумага и канцелярские принадлежности. «Наверное, Илона делала географию», - решила я.

Валера сидел за компьютером, видимо, уже давно. На столе стояло несколько пустых чашек, в которых нефтью чернела кофейная гуща. Стол был засыпан крошками, чуть поодаль стояла тарелка с засохшим бутербродом.

На экране я увидела игровую заставку.

- Как день прошел? – спросила я Валеру почти «на автомате». Я положила ему руку на плечо, но дернулся от моего прикосновения. Потом вполголоса ответил:

- Нормально.

Я молчала, и он тоже молчал. Постояв несколько секунд, я отправилась в детскую комнату.

Развалившись на кресле, Илона уткнулась в экран телефона. Когда она увидела меня, то помахала мне рукой:

- Привет, мам!

Я наклонилась и поцеловала её в щечку.

- Привет, котенок.

- Что делаешь?

- Домик строю.

- Покажешь потом?

- Ага. Вот, смотри. Тут будет бассейн, - ткнула Илона пальцем в экран. Я увидела какое-то расплывчатое голубое пятно и догадалась, что это и есть тот самый бассейн.

- Здорово. Как закончишь, убери в зале.

- Конечно, мамочка! – она глянула на меня своими «милыми глазками». Когда она так делала, то была похожа на котенка из «Шрека».

Я отправилась на кухню: там тоже было неубрано. Я решила не нагнетать обстановку, хотя горы мусора и грязной посуды меня раздражали. «Ничего за ними убирать не буду. В доме есть правила, каждый сам за собой уберет», - успокоила сама себя я и тут же взялась за тряпку…

Приходить в такой бардак было мерзко. Но очевидно, в моей семье были такие вещи, к которым все относятся совершенно по-разному: я ненавидела приходить в грязный дом, а муж с ребенком вполне терпимо относились к беспорядку, и, похоже, даже не слишком его замечали.

Закатив рукава, я принялась вытирать засыпанные крошками поверхности. Пока я безжалостно сгребала в мусорное ведро всё, что попадалось под руку: печенье, куски хлеба, огрызки, пустые упаковки от сладостей, я чувствовала, что мне становится легче. Раздражение снижалось.

Я начисто вытерла стол целых три раза и сложила в раковину всю посуду. В раковине образовалась Эйфелева башня, но почему-то, глядя на неё, я испытала облегчение. Сделав глубокий вдох и выдох, я раскрыла ноутбук и включила аудиокнигу Бернара Вербера «Мы, Боги». Голос из динамиков медленно, с выражением проговаривал каждое слово:

«Пора перейти к следующему упражнению. То, что было сделано от нашего имени, будет от нашего имени уничтожено, — заключает бог времени, поглаживая бороду. — Пора обрушить на эту планету— «черновик» наш божественный гнев.

На всех часах и будильниках 19 часов вечера, сумерки снаружи начинают проникать в зал.

— Хорошо. Отрегулируйте ваши кресты, повернув колесико «D» на максимум.

— Но это будет геноцид! — восклицает Люсьен Дюпре…»

Я включила чайник и насыпала в большую трехсотграммовую кружку огромную порцию молотого кофе и одну ложку сахара. Потом передумала, и поставила чашку обратно в шкаф, накрыв блюдцем – незачем на ночь пить столько кофе. Я достала новую упаковку красного чая, вскрыла пачку и засыпала заварку в чайник.

Похоже, Валера вполне неплохо жил в полном бардаке, причем это касалось как его внутренней жизни, так и внешних её проявлений. Какая разница, что вокруг: бедность и бардак, напряжение и усталость от семейных отношений. Главное – перед выходом из дома надушиться посильней и выгладить костюм.

Такое поверхностное отношение ко всему происходящему меня сильно раздражало. Я привыкла доводить всё до конца, иногда даже слишком стараясь. Может, поэтому у меня развилась такая фанатичная любовь к чистоте и порядку.

Я не понимала, как можно почти год сидеть дома и ничего не делать – такое халатное отношение к своей жизни казалось мне дикостью. Мне не нравилась пассивность Валеры, но я ничего не могла с этим поделать, как с клиентом по имени Андрей, который сопротивляется терапии.

Самое страшное, что я чувствовала со стороны Валеры точно такое же отношение к себе. «И так сойдет!», - наверно, думает он. Я всё вытерплю. Куда я денусь? Волны гнева подкатывали к горлу и накрывали меня с головой, как цунами подминает под себя тонущий корабль.

«А кто из нас не тонущий? Ему, что ли, легче…» - подумала я.

Похоже, что Валера тоже нуждался в помощи, но в какой? Если это депрессия, то надо начать с принятия всех своих тошнотворных и больных эмоций. Ну и как я могу ему в этом помочь? Не прикрутить же свои мозги, в конце концов? Я с грустью отправилась на балкон, прихватив чашку чая.

Звезды мерцали на небе, было зябко. Может, как в книге Вербера, пора метать гром и молнии?

Валера неслышно прошел на кухню и принялся мыть посуду. Потом включил на ноутбуке кино и позвал меня смотреть, и я согласилась. Мы отправились в зал и забрались на диван, это напомнило мне старые добрые времена. От этого стало очень грустно: я чуть не расплакалась.

Похоже,это был мистический триллер или фильм ужасов - то, что любит Валера. На экране стройная молодая девушка обнаружила себя проснувшейся в темном подвале.

- Эй! Здесь есть кто-нибудь? – испуганно спрашивала она. – Где я?

Девушка ощупывала стены, пытаясь понять, где она. Испуганно брела в темноте, пытаясь найти хоть одну живую душу, но безрезультатно. Кругом не было ни души.

«А я здесь что делаю?» - вдруг подумала я. Я сидела на диване рядом с чужим человеком и смотрела фильм, который мне не интересен. И, похоже, вокруг меня никого нет, как в темнице на экране.

Мы молча смотрели фильм, не обсуждая свои впечатления, как делали раньше. Стоит лишь начать диалог, и мы точно разругаемся вдрызг, и из детской прибежит заплаканная Илона… А я вновь побегу её утешать, объяснять, что она тут ни при чем.

А самое ужасное, я снова буду чувствовать себя виноватой за слезы ребенка, а ещё - беспомощной, потому что Валера меня не понимает.

«Это мой концлагерь», - с грустью подумала я. Взяв в руки телефон, я написала сообщение психотерапевту.

Глава 12. Встреча с медведем

«Ми-ан-ма… Ма-лун-ма… Ма-лан-ма».

Я открыла глаза, рассеялись следы только что увиденного, яркого сна, тень же ещё осталась на подушке и теплилась там, а в голове крутилось имя странного, удивительного животного.

То была лань, внешне напоминающая дикое, пугливое создание, притом внутри себя очень уверенное, грациозное. Самым необыкновенным в её образе были картонные витиеватые рога, расположенные на верхней части её головы и переходящие на спину…

Определенно, Ми-ан-ма была женского пола (скорее всего, её звали так, но всё же - не точно).

Воздушные, невесомые, картонные рога. Рога-крылья, рога-полумесяцы, рога-ветви затейливого кустарника…

Сумасшедший мир моего сна выплеснулся наружу и, хотя я обещала себе записывать самые необычные сны, в этот раз снова забыла. Я понеслась в ванную, чистить зубы и умываться, а затем на кухню, заваривать кофе. Сон не был записан. Ми-ан-ма осталась.

До её появления я спасалась бегством от бурого медведя, в ужасе забравшись на дерево. Дерево оказалось раскидистым, возможно, это был дуб, но я не могу сказать точно – сон рассеялся, оставив мне место для фантазий. В моем сне пахло морем и хвоей.

Море было где-то рядом, а хвойный аромат источал тот смешанныйлес, в котором я взобралась на ветку дерева. Разъяренный медведь прополз мимо, куда-то вверх, так и не найдя меня. В голове пронеслось: «Еще есть дочь».

Моя дочь, по предположению, тоже была где-то неподалеку от меня в тот момент. Чувствовалось её присутствие, и, пока я провожала взглядом уползающего вверх медведя, поймала себя на мысли, что дочери придется спасаться самостоятельно.

Эти мысли не были тревожными, они не вызвали у меня приступ паники, это была спокойная констатация факта. В моем сне я была уверена, что дочь вполне способна обхитрить бурого медведя, рычащего и ползущего наверх в поисках добычи, роняющего слюну из острозубой пасти. Обхитрить так же ловко, как смогла и я.

Эти мысли об уверенности в своей дочери сопровождали меня все утро. Ведь мы обе обхитрили зверя. Значит, есть силы жить дальше, и есть способность постоять за себя.

«Медведь – двоякий символ, а потому одновременно является олицетворением силы и зла, жестокости, грубости. Образ медведя, возникший в сновидении, может быть вызван отложившимися в Вашем подсознании следующих народных выражений: «Медведь всю зиму лапу сосет» или «И медведя плясать учат».

Первое выражение всегда приходит на ум, когда в реальной жизни мы встречаемся с запасливым до жадности человеком, второе выражение мы вспоминаем в том случае, когда стараемся научить чему-то нерадивого человека.(…)

Если Вам удалось победить медведя, то, благодаря своей сноровке и сообразительности, Вам удастся одержать победу над Вашим врагом. Если же медведь одержал над Вами верх, то в реальной жизни Вы еще долго не сможете помешать козням Вашего врага, а потому Вам следует быть осторожнее».

«Сонник Миллера». Г. Миллер.

Медведь - Мать или Великая Мать. "Медвежьи" дети и медвежья семья ассоциированы с обычной семьей. Стремление к смерти и бегство от неё. Собственническая, уничтожающая мать. Человек-медведь (Локис), возможно, отец.

«Психоаналитический словарь и работа с символами сновидений и фантазий». Самохвалов В.П.

Мне всегда следовало быть осторожнее с моими медведями. Так или иначе,позаботься должен каждый о себе сам. Сначала нужно вынуть кислородную маску и надеть на себя. Затем на ребенка. Только так.

Я училась этому много лет назад и, хотя мне порой приходилось оправдываться, надевать кислородные маски всем подряд, а хуже того – тем, кто об этом не просит (об этом даже вспоминать стыдно – но было и такое в моей жизни), я все же научилась надевать кислородную маску себе.

Очень странное ощущение, скажу вам. Это сначала выглядит как махровый эгоизм и вызывает чувство вины: «Непозволительно! Ужасно! Как посмела? Где это видано?» Но со временем ты понимаешь, что надо учиться постоять за себя, и никто за тебя этого не сделает. Тем более, если ты живешь в одной клетке с медведем.

Вообще нет более бесполезного занятия, чем жить в клетке с медведем. Продолжать верить, что он станет добрым, полюбит тебя так же искренне, как ты его.

Бесполезно кормить медведя сладостями и ждать, что он станет ручным, а ещё – перестанет кусать тебя. Ведь отдав ему всё последнее, вывернув душу наизнанку, ты просто будешь ждать, что он успокоится, но он все равно будет жаждать твоей крови. В тот момент, когда ты будешь готова его пристрелить или почти свихнешься, ты поймешь, что это – дикий зверь. Он - не хороший и не плохой, просто он:

1) Дикий.

2) Не умеет любить.

Ты никогда не узнаешь, любил ли тебя он: по-своему, по-звериному, или по-другому, по-человечьи? Он не мог сказать об этом, потому что не было возможности, звери не разговаривают. Но все-таки…

Ты иногда ложишься спать и, отгоняя мысли о медведе, он приходит к тебе во сне. И тогда вот, о чем ты думаешь, просыпаясь:

«… Если бы он умел любить, то делал бы это как-то так, как умеют любить звери. Например, создавал бы тебе в клетке столь невыносимые условия, чтобы ты начала сама становиться таким же диким и озлобленным зверем. А всё для чего? Чтобы ты выжила в лесу».

Примерно такой была моя история. Грустная, нездоровая и местами безутешная история, которая вышла мне, все-таки, боком: у меня есть фобии и проблемы в отношениях. Надеюсь, что моя дочь вырастет более счастливой.

Я положила в сумочку перчатки, застегнула пальто на все пуговицы и отправилась на работу. Шквальный ветер срывал и разматывал шарфы, по-хозяйски залетал в шуршащие пакеты прохожих, нагло овладевал всем имеющимся там пространством - так, на пару минут, ради забавы, а потом стихал. Ненадолго.

Глава 13. Социальный призыв о помощи

По четвергам Илона отправлялась с ночёвкой к подруге из старой школы. Она ездила на автобусе сама, а когда добиралась – звонила или присылала мне сообщение.

Я вышла замуж за Валеру, когда Илоне исполнилось восемь лет. Мы переехали вблагоустроенный современный район и перевели дочку в новую школу. В старой школе у неё осталось несколько друзей, и все эти годы она поддерживала с ними хорошие отношения.

Сам переезд я вспоминаю с содроганием, ибо это хуже трех пожаров, но всё же я была ему очень рада. Здесь, в отличие от старого района, чувствовалось дыхание свободы и новизны. Улицы и дома тут и правда были лучше, а школа – в десять раз вместительнее и оснащена бассейном. Напротив нашего дома располагались несколькобольших магазинов.

Радоваласья ещё и потому, что, наконец, сбылась моя детская мечта: жить в доме своего мужа. «А что я знаю про детские мечты Валеры?» – спросила себя я. «Какие из них сбылись, а какие – нет?»

Мой психотерапевт, Марина Сергеевна, утром прислала сообщение, что записала меня на прием и ждет встречи. Эта новость меня обрадовала: я устала так жить. Япогрязла в этом унылом, зловонном, булькающем болоте по самое горло, и самостоятельно оттуда выбраться я была не в силах.

Усилились мои фобии, ухудшился сон. А ещё я постоянно расщеплялась:* не могла определиться, как жить дальше. Всё труднее было сделать выбор. Ругаться? Молчать? Уйти? Остаться? Да о чем я говорю, если я даже не могла выбрать, что я буду пить: кофе или чай. Картина была откровенно нездоровая и пугала меня.

*Расщепление - защитный механизм, с помощью которого индивид преодолевает свои конфликты и стрессы, разделяя («расщепляя») положительные и отрицательные аспекты как самого себя, так и другие объекты или, точнее, их представительство в своём сознании.

Тем самым травмирующая психологическая структура теряет свою целостность, образуя взамен две или более подструктуры. После расщепления объекта эмоциональное отношение к двум подструктурам обычно прямо противоположное: один объект ощущается как «хороший» (принимающий, добрый и т.д.), другой – как «плохой» (отвергающий, злой, преследующий и т.д.).

«Большой психологический словарь». Б.Г. Мещеряков, В.П. Зинченко.

Я прошлась по квартире, вытерла пыль, затем полила цветы. Мне захотелось сделать что-то новое, какой-то приятный сюрприз для Валеры. Недолго думая, я натянула джинсы и куртку и отправилась в магазин.

На дворе стоял чудесный зимний день. Мороз покусывал щеки и кисти рук. Я перебирала в голове названия: ризотто, паэлья, спагетти. Что там еще едят испанцы?

Наполнив корзину деликатесами, я расплатилась и в приподнятом настроении вернулась домой. В холодильник отправилась бутылка дорогого белого вина. Затем я принялась варить морепродукты, и на кухне запахло водорослями, соленым воздухом и лучами солнца.

Приготовление ужина для любимого человека – это некий ритуал. Это возвращение домой, к истокам. Возвращение туда, откуда мы начали свой путь.

Меня мучили сомнения: как Валера отреагирует на такой сюрприз?.. Может, просто сделает вид, что не голоден? А может, чмокнет по-приятельски в нос и скажет: «Спасибо, Зай, завтра с утра поем», и уткнется в свой компьютер. Чем бы ни закончился этот вечер, всё же готовить и фантазировать об ужине при свечах было приятно.

Получается, что я точно так же, как и мама, выражаю любовь через еду? Это открытие поразило меня.

Я резала овощи и с сожалением думала о том, что не существует машины времени. Все было бы так просто: как только пара начинает ссориться, можно отмотать время вспять, и всё снова будет, как в сказке! «Регрессия»,* - подумала я и взгрустнула.

*Регрессия — возврат к более примитивным формам поведения и мышления. Одна из 9 основных психологических защит.

Защита психологическая — система регуляторных механизмов в психике, которые направлены на устранение или сведение к минимуму негативных, травмирующих личность переживаний, сопряженных с внутренними или внешними конфликтами, состояниями тревоги и дискомфорта. Ситуации, требующие З. п., характеризуются реальной или кажущейся угрозой целостности личности, её идентичности и самооценке.

«Большой психологический словарь». Б.Г. Мещеряков, В.П. Зинченко.

Ну, а если честно? Можно «ли отмотать назад» ту боль, что люди причинили друг другу? Нет, конечно. Можно научиться прощать. И, возможно, тогда получится жить без этого самоедства и отвращения к партнеру. С этим у меня была большая-пребольшая проблема…

Все, чему меня научила психология за долгие годы обучения и практики, можно свести к одной фразе: быть собой. Не молчать, если тебе что-то не нравится, не притворяться, что тебе сладко, когда тебе горько.

«Может, хватит ходить с вечно довольным лицом неврастеника?» - спросила я себя. Мне было так важно всем угодить, оставить о себе хорошее впечатление, что я напрочь забыла о том, что у меня внутри. Что случится, если это впечатление смажется, как переводная картинка?

Ничего.

Не случится ничего. Ровным счетом, ничего. На наш город не упадет метеорит, не наступит апокалипсис. Может, от меня отвернется пара человек, ну и что с того?

Я вспомнила Надежду Петровну, школьного завуча, с которой мы вместе работали много лет назад. Она была образцом смирения, а после разговора с ней оставался привкус идеальности, такой кислющий, что аж во рту щипало, и глаза сужались. Надежда Петровна никогда не повышала голоса, всегда находила оправдание самым хамским и самым отвратительным поступкам окружающих.

Ученики позволяли себе дерзить ей, нарушали дисциплину. Но она просто делала вид, что ничего не происходит, как будто в её уши были заткнуты комки ваты, и эта вата делала Надежду Петровну непроницаемой для унижений.

«Невротик в чистом виде», - вспомнила я. Надежда Петровна неспособна была на проявление даже малейшей агрессии, а если на неё на планерке кричал директор школы, то она хладнокровно вставала, отряхивала с пиджака невидимые пылинки и благодарила за то, что указывали ей на её недостатки. А еще она обещала всё «взять на заметку».

В это время креветки остывали на блюде. Я очистила и порезала их, пока в отдельной кастрюле вскипал бульон. Затем я всыпала туда рис и все перемешала ложкой. Когда рис сварился, я добавила к нему креветки и овощи. Потушив рис с креветками и овощами на медленном огне несколько минут, я добавила туда сухую смесь трав. Потом вылила в содержимое кастрюли стакан сливок, выдавила туда зубчик чеснока и убавила газ.

Волшебный аромат наполнил всю кухню. Я выключила огонь и отставила кастрюлю в сторону, потом осторожно попробовала: блаженство.

«Ещё немного в таком же духе, и прямой путь стать второй Надеждой…Но ещё есть надежда», - рассмеялась я. Затем решила, что больше не хочу быть совершенством, образцом, сверхчеловеком...

Оставив готовое блюдо на плите и накрыв его крышкой, как и полагается не идеальной хозяйке, я выскользнула за дверь.

Рабочий день пролетел, как минута. Возможно, причина была в том, что я очень ждала вечера и скучала по мужу, поэтому у меня ускорилось ощущение времени: счастливые часов не наблюдают.

Возможно, причина была в том, что сегодня я призналась самой себе в некоторых вещах. Было такое ощущение, как будто я вытащила из своей грудной клетки несколько увесистых булыжников.

Вечером я подошла к подъезду и увидела, что свет в окнах не горит. «Отлично: можно переодеться, накрутить волосы», - подумала я, предвкушая этот вечер. Душа радовалась.

Первым делом, зайдя в квартиру, я бросила пальто на кровать и с разбегу плюхнулась в кресло… Дотянулась до гирлянды с разноцветными огоньками, которую мы купили к прошлому Новому году. Выключатель щёлкнул, и в доме разлился уютный приглушенный свет. «Так, замечательно… Здесь и накрою стол», - решила я.

Я включила горячий душ и долго грелась в его обжигающих струях. Зеркала покрылись паром, и я начала оттирать их сухим полотенцем. Потом вспомнила, что я ещё не нарядилась, и опрометью понеслась в спальню.

К моменту появления Валеры в доме пахло духами с оттенком пудры, разогретым ужином и пряным ароматом свечей, которые я небрежно расставила на полу - то тут, то там. В сочетании с мерцанием гирлянд и отблеском огоньков в бокалах атмосфера получилась очень романтичная, я осталась довольна.

- Помоги мне подобрать музыку для сегодняшнего вечера, - попросила я, обнимая Валеру, - ты ледяной…

На мне было короткое вечернее платье в обтяжку с открытыми плечами, по которым рассыпались кудри.

- Ты такая красивая, - радостно ответил он, - сейчас, конечно, сниму пальто. От Валеры веяло зимним холодом и морозной свежестью.

Валера повесил верхнюю одежду и тихо вошел на кухню, где я доставала посуду и столовые приборы. Он неожиданно обнял меня сзади ледяными руками, я запищала, как ненормальная, и уронила тарелку на пол.

- Ты чего? – воскликнул он.

- А ты чего? Совсем уже, мне же холодно! - оправдывалась я.

- Да я просто хотел подойти и обнять тебя…

- Я испугалась…

- Ну, я это уже понял, - недовольно пробормотал Валера себе под нос.

Меня задел его пренебрежительный тон.

- Просто мне и не могло прийти в голову – что ты решишь меня обнять, - сказала я, - давно такого не было.

- Да ладно. Можно подумать…

- Пойдём есть…

Что-то пошло не так. Мы собрали осколки и выбросили их, но на душе остался осадок. Пытаясь есть и непринужденно болтать, мы сдерживали внутреннее напряжение, и за разговором о том, как прошел день, мы вновь перешли на повышенные тона.

- Этот районный суд снова тянет деньги. Я уже задолбался ходить в банк просить кредит, - произнес он печально.

И на моем лице тоже отразилась маска уныния. Я хотела бы всего, чего угодно, только не такого обсуждения вечных тягот и проблем.

- Наверно, тебе пора что-то менять?

- Да ты ничего не понимаешь! – завелся Валера, - у меня всё под контролем! Что ты мне вечно указываешь?

- Я просто хотела…- начала я, но у меня на глаза навернулись слезы, голос задрожал, и я постаралась это скрыть.

Невыносимо жить с мужчиной, который вечно жалуется. Пусть жалуется своей маме, партнерам, психотерапевту, друзьям, а не мне!

- Может, давай о чем-то другом поговорим?.. Я же просила много раз, давай не будем обсуждать друг с другом свою работу. Я начинаю беситься. Злиться.

- А я тоже! С кем я ещё могу поговорить о жизни? Ты сама спросила, как у меня дела! Вот я и рассказываю тебе, что тебе ещё надо? – он швырнул вилку на стол.

Я молчала. О, Боже! Только не это. Ещё не поздно все остановить. «Думай, думай…» - пронеслось в голове. В эти минуты, когда он так ужасно злил меня, мне хотелось накричать, избить, зарядить звонкую пощечину, а потом наброситься на него и разорвать его одежду.

- Мне кажется, мы забыли вообще, что раньше нам было вместе хорошо, - я поставила бокал на стол, осторожно подошла к нему и погладила по плечам, - давай займемся любовью. Прямо сейчас…

- Ты что – не понимаешь? – он удивленно уставился на меня, и мне стало обжигающестыдно, неловко, захотелось в тот же миг провалиться сквозь землю. - Надо поговорить.

Меня как будто обдало ледяной водой. «И вообще, я плевать хотел, что ты там чувствуешь», - именно это хотел сказать Валера, но промолчал. А впрочем, и не надо: всё понятно без слов.

Вспомнился кадр из фильма «Что гложет Гилберта Грейпа». Замужняя любовница пытается соблазнить главного героя, но в этот момент звонит другая девушка, и он уезжает, оставляя свою пассию униженной и раздетой, ползающей на полу.

Я хлопнула дверью, дернула с крючка халат и отправилась плакать на балкон. Меня трясло. Трясло от унижения, от беспомощности, отчаяния, от ощущения, что всё бесполезно.

«Слёзы- это, прежде всего, социальный призыв о помощи», - вспомнила я фразу нашего преподавателя по психосоматике.

Она была крупной высокой женщины с большими синими глазами. Эти определения она произносила как-то безучастно, улыбаясь уголком рта, растягивая слова тягучим, гулким голосом.

«Слёзы заявляют о том, что человеку больно, и ему нужно получить поддержку. Терапевтический эффект слёз появляется лишь тогда, когда человек плачет не один: ему сочувствуют, его понимают. А плакать в одиночестве бесполезно».

Плакать одной или с Валерой: есть разница? Никакой.

Часть 2. Константин

Часть 2

Константин

Глава 1. Пустота снаружи

В мире существовало три категории людей, которых нужно было обходить стороной: священники, полицейские и психологи. Общение с ними попахивало манипуляциями и «разводом», тухлятиной несло за версту. А Константин больше всего ненавидел, когда кто-то промывает ему мозги.

И вот, он всё же попался в лапы чувства вины и оказался в этом аду. Теперь он жалел о том, что согласился на уговоры жены, но делать было нечего. Начало положено.

«Константин, а вы как думаете? Для чего вы здесь?» Слова психолога звенели, как эхо, повторяясь снова и снова.

В салоне автомобиля было тихо, колеса плавно скользили по бархатистой ночной дороге, напоминающей темный ломоть хлеба, намазанный маслом. Рука Константина мягко переключала коробку передач.

Жена ехала в своем пассажирском кресле, отвернувшись в окно. Как часто и случалось в последнее время, Инна опять молчала. Они почти не разговаривали. Да, иногда они посещали мероприятия, на которые они неизбежно приходили под руку, как благополучная пара. Но сейчас Инна смотрела в окно.

Константин вдруг подумал, что это молчание у обоих вошло в привычку, только как-то исподтишка: не вдруг, а так… Плавно.

Когда ему задали вопрос, для чего он здесь, на приеме у психолога, он так и не мог для себя ответить. Наверное, чтобы что-то сделать с этой «холодной войной», а может, просто потому, что для Инны это важно.

Константин не верил в психотерапию, считал её вытягиванием денег, но если жена просит - пожалуйста. У него будет потом законный повод отказаться от дальнейших вмешательств, когда эта Нина им не поможет. Вот, пожалуй, единственное, в чем он был уверен на все сто процентов.

Впрочем, они оба неплохо зарабатывают: он – врач-стоматолог, жена – адвокат. Почему бы и не походить, не сделать вид, что он как-то старается? Хотя, если честно, стараться уже не было ни сил, ни желания. Жили по накатанной, как и все.

Константин вспомнил шефа, сестру, коллег по работе. Все так живут. Просто никто особо не делает из этого проблему. Работа – дом. А так, в целом, серость.

Ну, иногда были яркие моменты. Он улыбнулся, плавно вписываясь в поворот. Ему доставляли огромное удовольствие командировки, публичные лекции: там он чувствовал восхищение публики.

Константин вспомнил умопомрачительные встречи с Милочкой, его медсестрой. Её упругие формы, её ноги в серых кружевных чулках, страстный секс в заблокированном лифте.

Эта связь для него ничего не значила. Просто минуты наслаждения, не более. К тому же Константин знал, что у Милы есть муж и двое детей, и она почти на десять лет его младше. Его привлекало именно то, что она, как завороженная, ловила каждое его слово, смотрела на него с обожанием своими черными умными глазками, и этот взгляд проникал прямо в душу.

Константин не любил Милу и не испытывал раскаяния редкие за минуты слабости, как человек, зашедший в бистро и пообедавший гамбургером, не станет терзаться от душевных мук.

Правда, привычка питаться гамбургерами уже достаточно прочно вошла в его жизнь, наверное, с тех самых пор, как жена перестала его понимать.

С Инной он давно перестал пытаться что-то делать и выяснять. Во-первых, потому что не выносил никаких этих женских криков и слёз, а во-вторых, ненавидел, когда его выставляют полнейшим идиотом.

Всё, что он понял для себя, если говорить о шести с половиной годах семейной жизни, так это не надо создавать проблем там, где их нет. Для чего они до сих пор вместе, он так и не мог четко сформулировать. Поэтому вопрос, заданный Ниной, он всю дорогу крутил в голове, как кубик-рубик. Вдруг он вспомнил строчки:

То их понюхает, то их полижет,

Очки не действуют никак.

Он рассмеялся и увидел, как Инна метнула на него взгляд-молнию исподлобья. Жена снова не понимала, отчего он смеется. Ну да: у него есть такая привычка!Давным-давно, когда они еще разговаривали, Инна делилась с ним, что она его юмора не понимает, а вечное хихиканье её обижает. Ей все время казалось, что он смеется над ней, и то, только потому, её слова для него столь незначительны…

С тех времен Константин старался смеяться «в рукав», чтобы она снова не обижалась. Вообще, нет ничего хуже обиженной женщины, которая живет с тобой под одной крышей. Вечно обиженная женщина готовит обиженную еду, пресную и безвкусную, подает остывший чай, расстилает ледяные обиженные простыни, делает обиженную уборку, после которой всё такое же грязное и пыльное.

С тех времен Константин забрал кухонные полномочия себе, а на уборку старался закрывать глаза. Но если вдруг его врачебная склонность к стерильности зашкаливала, то он брал тряпку, дезинфицирующее средство и безукоризненно, до последнего миллиметра намывал пол.

Константин завернул на заправку и припарковал автомобиль возле пустой колонки. Он вышел на улицу, застегнул воротник до самого верха. Дыхание превращалось в клубки пара. Вокруг не было ни души, как будто город замер, лишь одинокие собаки бегали вдалеке. Он заправил полный бак и завел двигатель.

Пустота на дороге и пустота внутри. Когда пустота впервые шагнула в его жизнь, ему было еще совсем немного лет, может, пять, а может, шесть. Пустота в глазах мамы. Эту пустоту хотелось выгнать из мамы: растолкать, растормошить её, заставить её заплакать или закричать. Но это было невозможно, она лишь укоризненно смотрела и ничего не говорила. Ни-че-го.

Молчаливая, немного отрешенная, мама вечерами сидела у окна. Иногда вышивала, а когда уставала, складывала пяльца с нитками на подоконник и, тихо покачиваясь в кресле, читала Библию. Мама не общалась с другими женщинами, у неё не было друзей – видимо, она чувствовала себя выше всех этих человеческих переживаний. Она носила темное, длинное платье в пол, а её глаза выражали немой укор.

Пустота опасна. Она порождает вину, причем, ты не знаешь, за что. И потом начинаешь исправляться: даешь себе обещание, что никогда больше не расстроишь маму, только надое еще немного постараться, вот, вот… Но как можно исправить то, чего нет?

После нескольких лет тщетных попыток стать лучше, которые, как не сложно догадаться, не увенчались успехом, он принял для себя такое решение – если тебя делают виноватым, не соглашайся с этим ни под каким предлогом. Не показывай, что тебе плохо. Живи так, как будто тебе все равно. И пусть это будет её проблема.

Константин отматывал пленку воспоминаний назад, и ему с досадой приходилось отмечать, что эта Нина, похоже, была права…. «Только ни чёрта она не поможет», - решил он.

Глава 2. Карта жизни

Сегодняшний день не задался с самого начала. Константин это понял, едва проснувшись. Инна, встревоженная, бегала по дому, возмущалась себе под нос, видимо, что-то не могла найти. Хлопнула балконной дверью так, что посыпалась штукатурка.

Он, не торопясь, вытер тряпкой осыпавшуюся белую крошку и вышел на улицу вслед за женой. Что-то в её поведении последнее время было не так: только он не мог понять, что? То ли нервная стала, то ли проблемы на работе.

Он завёл двигатель, прогрел машину и поехал на работу. Он вел очень осторожно, не более шестидесяти километров в час, считая высокую скорость привилегией тех, кому жить надоело. Слишком много таких лихачей ему приходилось наблюдать разобранном виде в институте.

От идеи стать челюстно-лицевым хирургом он быстро отказался, и выбрал более интересную ему область – протезирование зубов. Спустя несколько лет, после практики в хорошей отечественной клинике, его пригласили в иностранную. Константин, не долго думая, согласился.

Милочка сегодня была прекрасна, как никогда. Её глаза горели желанием: приближаясь к Константину с набором инструментов, она чуть задержалась у стола, склонившись к нему. Ослепительная грудь в нежнейшем кружевном белье просвечивалась сквозь тонкую ткань халатика, и только ленивый не удержался бы от фантазий. Голова кружилась от этого зрелища.

Мила улыбалась, порхала, с молниеносной скоростью выполняя свои действия, как будто на автомате. Несмотря на её соблазнительный вид и шаловливый характер, работала она отменно, и Константину было грех жаловаться.

В перерыв, после получасового разбора бумаг, Мила поднялась, замкнула дверь и как-то по-особенному посмотрела на своего начальника. Потом, покачивая бедрами, отправилась в лабораторию. Мила оглянулась, увидел ли он ее призыв, и застыла там, медленно расстегивая пуговицы своего тонкого халата…

Константин всё понял и отправился вслед за ней. День, определенно, налаживался.

Во второй половине дня работалось легко, но от необходимости встречаться с семейным психологом и снова перемалывать эти обиды ему стало не по себе. Но он так же покорно пошел на поводу у жены, как два часа назад последовал вслед за Милой в лабораторию.

Инна позвонила ему, и он ответил, что уже выезжает. Затем собрал все бумаги на столе ровными стопками, задвинул стул и отправился в путь. «Идиллия пусть останется здесь», - решил он, оглядывая своё рабочее место. За пределами этой комнаты его ждала серая реальность.

Константин приехал почти одновременно с Инной. Они встретились внизу, в холле и, не здороваясь, зашли в лифт.

Пока ехали наверх, Константин ненароком рассматривал жену. Красивая. Замкнутая, совсем не душевная. Голова повернута куда-то в сторону, как будто ей противно находиться с ним рядом. Он хотел сначала спросить, как у неё дела, но так и не решился: это будет выглядеть фальшиво, наиграно.

Дверь распахнулась, на пороге стояла Нина. «Какая-то никакая», - подумал Константин и шагнул внутрь.

- Как прошла неделя? - улыбнувшись, спросила их специалист.

Голос Нины зазвенел, как колокольчик, но вокруг повисла тишина, от которой стало неловко. Константин молчал. Инна нарушила эту неловкую паузу:

- На этой неделе произошло вот, что... Моя машина была в сервисе, мы вместе ехали с работы домой. По пути я попросила Костю забрать мою карту из банка. Мы должны были заехать в банк. Это по пути. Он, еще не доехав, начал рассказывать мне, чтобы я посмотрела в картах, есть ли там банк. Я ответила, что банк там есть, я смотрела. А он начал искать что-то в своем телефоне, и потом сказал, что там нет офиса. Там только банкомат.

Инна налилась краской и говорила, повышая голос.

- Мы поругались. Я вышла и пошла туда, естественно, - фыркнув, добавила Инна, - всё было на своих местах. Зачем лезть и искать то, о чем тебя не просили?

Константин не выдержал и начал оправдываться.

- Да все не так было! Я хотел, как лучше, чтоб не терять время, если что…

- А я что, на твой взгляд, недоразвитая? Сама не могу узнать?

- Стоп, дорогие мои, - вмешалась Нина. - Поругаться вы можете бесплатно и в другом месте. Сейчас мы с вами поговорим о ваших чувствах и затем о мотивах ваших поступков.

Инна опустила глаза, наверное, от чувства неловкости за то, что она тут устраивает. Константину стало стыдно за жену.

- Инна, что вы чувствовали в процессе вашего рассказа?

- Злость. Еще ненависть. Я ненавижу, когда меня опекают. Ненавижу, когда меня ограничивают.

- Хорошо, спасибо. – Ответила Нина. - А что вы чувствовали, Константин?

- Я хотел проявить уважение, заботу, а все это не нужно...

- И какое это чувство?

- Хм. Разочарование.

Нина подвела итоги:

- Давайте каждый сформирует конкретное предложение, направленное к своему супругу. Оно будет содержать часто повторяющееся действие и ваши эмоции. Например: «Когда ты меня не понимаешь, я грущу».

Инна начала первой:

- Когда ты меня опекаешь, меня это напрягает. Злит.

Константин долго не мог собрать воедино все мысли, но затем подумал о том, что ему не нравится:

- Когда ты швыряешь вещи, стукаешь дверью, а я за тобой убираю. Когда дома непорядок. Мне не нравится... У меня портится настроение.

- Расскажите о том событии, которое произошло вашей жизни в возрасте от трех до двенадцати лет, и которое как-то повлияло на вас, оставило свой след, - попросила Нина.

Константин поморщился и представил то, как сейчас вместе с женой и психологом он будет наматывать сопли на кулак, участвуя в этом бессмысленном действии.

- Ничего не могу вспомнить.

Инна начала первой. Она рассказывала о том, что он и так знал – но почему-то забыл, выпустил из головы.

- Смерть мамы, чувство вины, что это я её оставила, вот она и умерла. Сейчас его нет, этого чувства вины, – поспешно оправдывалась жена, - но тогда было. Точно.

Чуть помолчав, Инна продолжила.

- Сначала я плакала. Потом думала, что мама меня бросила. Потом я думала, что это из-за меня всё произошло, и в четыре года у меня начался приступ. С почками. Мы лежали в больнице с папой, и я думала, вот бы я тоже умерла - и оказалась бы там, где мама. Потом меня выписали, а папа женился.

- Это очень болезненный опыт, Инна, - сказала Нина.

- Да...

Константин вдруг почувствовал, что мчится по невидимой спирали вниз, летит по воронке, сотканной из воспоминаний, где эхом звучат голоса, обрывками слов заканчиваются предложения, где осколки зеркал бьются на множество частичек, и каждая из них – это маленькая вселенная.

Он нарушил молчание, не ожидая от самого себя:

- Развод. Мне было шесть, родители развелись. Отца я больше не видел никогда в своей жизни. Он не искал нас. Мама так и не вышла замуж… После этого мама поменялась. Она стала слишком много молчать. Между ней и всеми нами была какая-то стена, что ли. В ней появилось какое-то… Равнодушие.

- Это правда тяжело – потерять отца в один миг и на всю жизнь, - ответила Нина и добавила, обращаясь к обоим супругам:

- Как вы сейчас себя чувствуете?

Оба сдержанно ответили, что нормально, и тогда Нина предложила сделать упражнение.

- Давайте нарисуем карту ваших событий, - произнесла она, протягивая два ватмана.- только есть одно условие. Вы, Константин, рисуете карту для жены. А вы, Инна, рисуете карту для мужа. Придумайте обозначения для всех членов семьи, которые присутствовали в этом эпизоде. Например, вы - синий квадрат, мама – зеленый круг. Хорошо?

Они ответили утвердительно.

- У вас десять минут, - добавила Нина, - время пошло. Говорить между собой нельзя, но после мы обсудим это вместе.

- Как нельзя? – не понял Константин.

- Вы делаете карту события так, как поняли. Вперед. Время.

Уходя из кабинета психолога, Константин с удивлением обнаружил, что Инна уже не кажется ему такой враждебной, как вначале. Скорее, потерянной и несчастной.

Интересно, когда он потерял её? Ту, которая умела смеяться?

Глава 3. Ноль эмоций

Обеденный перерыв пролетел незаметно. Константин вернулся на рабочее место за пять минут до начала приёма и открыл ключом дверь. Он увидел влажные от только что завершенной уборки полы. В кабинете было тепло, пахло хлоркой и моющим средством с ароматом хвои. Мягкий свет струился в окна, преломляясь в бежевых полосках жалюзи.

Константин обошел вокруг всё помещение, критически осматривая углы и поверхности, и остался недоволен качеством уборки. Он набрал номер администратора и попросил прислать к нему Валентиновну.

- Да, сейчас, одну минуточку! А что такое, Константин Петрович? – проворковала администратор мягким голоском.

- Плохая уборка, - рявкнул он и бросил трубку.

Валентиновна, пожилая уборщица в медицинском костюме, с ведром и шваброй наперевес, гордо шла по коридору. На неё умоляюще посмотрели несколько больных, сидящих в очереди.

Мама и ребенок явно нервничали, ожидая врача. Старик в темном пиджаке, который был ему явно не по размеру, сидел рядом со взрослой дочерью. Дочь тихонько что-то нашептывала ему на ухо. Блондинка преклонного возраста со стрижкой-каре проводила Валентиновну недобрым взглядом.

Девушка в свитере из толстой шерсти и джинсах, с пирсингом в носу, искала что-то в телефоне. Очередь была редким явлением для частной клиники, где пациентов принимают только по записи.

Валентиновна постучалась в дверь: победоносно, как генерал, только что выигравший сражение. Она носила зелёную шапочку, заколотую невидимками, и её кучерявые рыжие волосы выбивались со всех сторон. Руки у Валентиновны были облачены в ярко-желтые хозяйственные перчатки.

- Здравствуйте, - произнесла она и поставила ведро на пол, а швабру так и оставила, держа в руках, как посох. Валентиновна смотрела на Константина в упор немигающим взглядом, и от этого Константину стало не по себе.

- Здравствуйте, Анна Валентиновна. Посмотрите, что это? – Константин провел пальцем по подоконнику.

- Сейчас всё сделаю, Константин Петрович, - смущенно пробормотала пожилая женщина, схватившись за тряпочку, торчащую из кармана.

- Убирайте ещё раз, - раздосадованно ответил он.

Константин вышел за дверь и увидел пациентов, записанных к нему на прием. Он дошёл до конца коридора и остановился возле окна. Там открывался вид на широкую дорогу, переполненную автомобилями, и он стал рассматривать крыши домов, такие старые и обветшалые по сравнению с новенькими крашеными стенами.

Фасад всегда привлекает внимание, поэтому в центре города часто реставрируют здания. Его семейная жизнь тоже была таким домом: с крашеными стенами и гнилой крышей. «Крыша дома,- подумал он, - символизирует голову».

Всё идет из головы. Что-то сгнило, там, глубоко внутри, то, что отвечало за любовь к жене. И вот он стоял, вглядываясь в Соборный переулок, а ему становилось с каждой минутой всё печальнее, но он не знал, отчего.

Он посмотрел на часы. Прием откладывался уже на десять минут. Константин снял очки и протер стекла салфеткой. Он всегда так делал, когда нервничал.

Пуговицы халата еле сходились на животе, и он в очередной раз подумал, что надо бы записаться в спортзал. Надежда сбросить вес, исключительно правильно питаясь, таяла как дым. Константин знал, что с возрастом метаболизм замедляется, а количество пищи, необходимое для насыщения, остается прежним. Поэтому поедая все те же порции, начинаешь полнеть, просто организм не может качественно переварить пищу и всё усвоить.

В последнее время ему чаще и чаще приходило в голову, что он с трудом переваривает и усваивает некоторые вещи, и это касалось не только еды. Он перестал понимать Инну, и все то, что она выдавала ему – некий продукт своей деятельности, слова и мысли, они как будто принадлежали существу с другой планеты.

Люди на работе начинали всё больше раздражать. Вечная безалаберность уборщицы, какая-то животная ненасытность Милы, бессмысленные и глупые вопросы пациентов:

- А где вы учились? У вас высшее образование есть?- спросила его одна немолодая клиентка.

Он тогда не нашел ничего лучше, чем рассказать в подробностях, где и как он учился.

- Мне не надо снимки. У меня есть свои, вот, тут, - трясущимися руками достал из портфеля старые снимки пожилой мужчина лет семидесяти.

- Но вашим снимкам два года, надо делать новые.

- А я хочу лечиться по этим, - утверждал дед.

Константин выпроводил его в рентген-кабинет, похлопав дружески по плечу, и успокаивая по дороге, мол, так надо, идите, не спорьте.

- Выпишите мне другую мазь, - попросила больная, страдающая пародонтозом.

Перед протезированием нужно было убрать сильное воспаление в полости рта и подождать, пока слизистая восстановится и прильнет к стенкам зубов, вернется на свои места. Иначе это пространство снова начнет забиваться остатками пищи и воспаление возобновится.

- Вы всё делали по инструкции? Как я назначил? – на всякий случай уточнил Константин.

- Ну, я вот это не стала пить, - она протянула ему упаковку таблеток, - у меня от них живот болит. А вот вашего полоскания не было. Купила то, что дали в аптеке.

- Чтобы вам помогло лечение, надо делать, как положено, - увещевал Константин. - Теперь-то что вы от меня хотите?

- Ну, не знаю. Другую мазь!

Он устал что-то объяснять людям, обессилел от их ограниченности и уже смотрел на них, как на насекомых: пустыми глазами, не выражающими никаких эмоций, ни сочувствия, ни жалости.

Вспомнилось выражение из детства: «ноль эмоций». Когда он был ребенком, то не понимал смысл этих слов, поэтому произносил нараспев: «но-ли-мо-ций», как будто это – единая словесная конструкция, увесистая, как подъемный кран, означающая что-то умное и сложное. Они с сестрой часто играли в разные игры, и приговаривали «но-ли-мо-ций», вставляя это выражение куда ни попадя.

Он обернулся: мимо шла Мила на каблуках и в коротком халатике. Она несла огромную стопку бумаг и ласково улыбалась ему, глядя в глаза. Но в этой теплой улыбке он почувствовал что-то отталкивающее, ненастоящее, и он снова вспомнил тот фасад за окном, расположенный под гнилой крышей.

Константинвызвался помочь, но вдруг он увидел, как в конце коридора распахнулась дверь кабинета, и из него гордо вышла Валентиновна, высоко задрав подбородок, со своим ведром и шваброй-посохом в руках.

Он автоматически взглянул на часы. «Задержала на пятнадцать минут…», - мрачно подумал он.

- Извини, я пойду…- прием сейчас начнется, стал оправдываться Константин перед Милой, и вновь почувствовал себя неловко.

- Конечно, - ответила Мила.

Она медленно поплыла дальше, покачивая бедрами, выстукивая каблучками звонкий ритм. Ему на миг показалось, как будто это не шаги молодой женщины, а весенняя капель стучит по асфальту. Константин посмотрел в окно: серость, мороз. Никакой весны, всё только почудилось.

Он смотрел уходящей Миле вслед, и ему вдруг пришло в голову, что именно так лодка плывет по волнам только что оттаявшей горной реки, двигаясь уверенно, лавируя меж ледяных глыб. Вот, треснул толстый слой льда, пролежавший всю зиму, и поплыл по течению.

Он не был влюблен, он просто приятно проводил с ней время. Мила – это замужняя женщина, у которой не сложилась личная жизнь. Так бывает: брак неудачный, но уже есть дети, и нет смысла всё ломать, пусть останется, как есть...

Но сколько лет она прожила в таком состоянии, лишенная тепла и ласки? И вот сейчас, когда они встретились, и у них начались эти отношения без обязательств, она, наконец, отдалась всем своим импульсам. И эта сокрушительная сила пугала его.

Рядом с ней он смутно чувствовал опасность, только не мог понять, откуда это ощущение взялось, и с чего ему её бояться? Всех все устраивает. Где-то в глубине души он подозревал, что Мила может унести к самым вершинам блаженства, а может закрутить и утащить на дно – не успеешь опомниться.

Вместе с огромным кусками льда по волнам неслись его воспоминания – отрывались тяжелыми пластами и мчали по мутной, беспокойной воде. Мила затягивала его в свой водоворот, душила и подчиняла, заставляя в ней нуждаться. И, кажется, Константин постепенно поддавался её чарам.

Он почувствовал, что хочет избавиться от этой зависимости раз и навсегда. Онускорил шаг и направился к себе в кабинет.

Остаток дня Константин провел, отвлекая себя кучей дел. Он дал подчиненным разного рода распоряжения, потом проверил журналы записи. Наконец, длинный и тягучий день завершился, и он, разложив по стопкам рабочие бумаги, стал надевать верхнюю одежду.

Двери стоматологии захлопнулись, и он вышел на улицу. На лоб, на волосы, не прикрытые шапкой, и на толстые стекла очков падал снег.

Глава 5. Сестра

Перед приёмом Константин решил навестить сестру в больнице. Встреча была короткой, но отняла кучу времени. На полпути в клинику он понял, что такими темпами он может опоздать на работу, и решил сократить дорогу. Он поехал в объезд – пробка на Нансена осталась слева.

Теперь он мчал через частный сектор по ледяной дороге. Мокрый снег шлепался крупными хлопьями на лобовое стекло, температура снизилась до нуля, всё вокруг таяло.

Лена, сестра, сломала ногу, её положили в Центральную городскую больницу. Константин приехал через два дня после того, как сестру госпитализировали, работы было невпроворот, раньше никак не получалось. И не слишком хотелось, если честно.

Палата располагалась на шестом этаже. Константин вместе с толпой посетителей вошел в лифт. Внутри было очень тесно: рядом стоял полный мужчина в пуховике, он тяжело дышал. Чуть слева примостилась худощавая женщина с плохо окрашенными волосами, у входа разместилась медсестра, отвернувшись к дверям. Пахло потом, спиртом, мылом и лекарствами.

На панели с кнопками кто-то старательно выскреб острым ножом “Fuck you”. Константин старался не дышать и молча рассматривал надпись.

Через несколько минут дверцы открылись, люди рассеялись в разные стороны, и Константин вышел вслед за ними в коридор. Он критически осмотрел пространство: современным ремонтом больница похвастаться не могла.

Константин нашел палату сестры и осторожно приоткрыл дверь. Внутри почти никого не было: так, двое больных спали, один с гипсом, второй под капельницей. Вдруг он увидел, как возле окна, укрытая простынями, лежит худая фигура Лены.

- Ну, как ты? – Константин выложил на тумбочку несколько пакетов с апельсинами, яблоками, лимонами и мандаринами.

- Как видишь.

Лена выглядела измученной, сальные волосы, под глазами круги, и это – не результат двухдневной госпитализации, это отражение её образа жизни. «Хоть перестанет пить, лежа в больнице», - с облегчением подумал Константин.

- Дай денег, аааа, Кость? – хриплым голосом протяжно просила сестра. – Мой-то, вишь, совсем мне не помогает.

- На лекарства дам. А на пьянку – нет, - отрезал Константин.

- А я тут одна лежу. Не звонит никто. Не пишет, никому не нужна я.

- Ну, Лена, что ты. Тебя очень любит Вова. Ну, правда, - соврал Константин, и в этот момент почувствовал то же самое, что и нашкодивший ребенок, который разбил вазу и прикрывает следы. – И мама тебя любит, - более уверенно добавил он.

Мутные серые глаза Лены с нездоровым блеском смотрели на него. Сосуды полопались, отчего складывалось впечатление, что она долго плакала. Он испытывал смесь отвращения и жалости к её совершенно пустой, бездумной жизни, которая катилась под откос по её собственной вине.

Константин вдруг подумал, что ни одно живое существо на планете не заслуживает его сочувствия. Ни больные у него в клинике, ни жена, ни сестра, ни Мила, – вообще никто.

Он протянул руку, прочитал назначения врача, вытащил кошелёк. Отсчитал несколько тысячных купюр, сложил его и засунул обратно в карман. Затем встал, снова достал кошелёк и отсчитал ещё несколько штук, их оказалось то ли семь, то ли восемь,попрощался и вышел.

Те двадцать минут, что они с Леной общались, оставили внутри какой-то тяжелый, горький осадок. Это ощущение расползалось где-то в районе брюшной полости.

Всю дорогу обратно он думал, отчего на душе так скверно? Но так и не смог понять. Лена вечно жаловалась на свою тяжелую жизнь, и в какой-то момент он спросил себя: «И что с того? Причём здесь я?»

Константин, сожалея, признал, что он вообще не любит людей. Это открытие его очень удивило. Он не любил ни пустую болтовню, ни шумные компании… Не любил человеческое общество, даже так. Общество коллег, родственников, приятелей, пациентов и больных…И всё население Земного шара, в целом.

Константин не понимал, зачем спасать детей-инвалидов, если проще убить их сразу, по факту рождения – ведь мучение, а не жизнь, ждет и их самих, и их родителей.

Константин был убежден, что эвтаназия необходима. Он считал, что в стране давно пора ввести смертную казнь, чтобы одни преступники, глядя на расправу над другими, меньше нарушали закон. И в убийстве маньяков, насильников не видел ничего плохого.

Часто он повторял, что родственные связи не должны мешать ему вершить справедливость. Поэтому, когда на склоне лет вновь заявил о себе отец, который не появлялся до этой весны, Константин заблокировал его номер.

Лена была против, она плакала – ведь папа тоже написал ей накануне. Отец рассказывал им о том, что он болен, и хочет увидеть своих детей, пока ещё не отправился на покой.

- Пока мы в нем нуждались, его не было с нами. Теперь пусть узнает, каково это, когда ты никому не нужен, - сказал он сестре.

Константин не слишком верил в существование любви, а точнее, не понимал, какой смысл люди вкладывают в это понятие? Может, потому, что ему самому её не хватало, и он рос, научившись обходиться без неё. Да, иногда он испытывал влечение, желание, страсть, но что такое «любовь до гроба» - даже близко себе не представлял.

Он вдруг вспомнил Инну. «Как она живет со мной? Как она вообще всё это терпит?» - подумал он, пока ехал по скользкой дороге к себе в клинику.

На повороте машину занесло, и она чуть не врезалася в проносящийся на всей скорости грузовик. Над серой туманной дорогой раздался оглушительный визг тормозов. Водитель грузовика протяжно сигналил, пока Константин, переводя дух, не оказался позади.

В этот миг он уже успел попрощаться с жизнью, и теперь, выруливая на ровный участок, он приходил в себя. Перед глазами всё плыло. Он позвонил жене.

- Алло, Инна…

- Да?

- У тебя всё в порядке?

- Да, - с удивлением ответила жена. – Я на работе. Быстро говори.

- Просто хотел… - Константин молчал, он не мог подобрать слова, - узнать, что всё в порядке.

- Всё в порядке, - нетерпеливо повторила она.

- Пока.

Он вдруг отчаянно захотел обнять Инну, попросить прощения, пообещать, что онснова начнет говорить с ней, будет внимательным… Но стоило только об этом подумать, так все слова показались ему такими нелепыми, стыдными, как будто такое вслух говорить нельзя.

Онпообещал себе порвать с Милой и начать делать что-то для семьи. Вытащить Лену из алкоголизма, навещать мать. Позвонить отцу, если тот ещё не умер… Он обещал себе так много, что ему казалось, что всей жизни не хватит на то, чтобы сделать это. Но ведь можно начать с чего-то малого?

Сердце все еще бешено колотилось, но пришло ощущение, что он все-таки жив. Дыхание выровнялось.

«Пойдем в ресторан сегодня вечером», - написал он текст сообщения своей жене. Он долго сомневался, отправить – или нет? Вдруг она его «пошлет»?

«И правильно сделает», - подумал они стёр сообщение.

Глава 6. Батутный парк

Сколько Костя себя помнил, он всегда очень сильно ревновал маму к сестре. Родители развелись, папа исчез, а мама молчала. В те редкие минуты, когда мама вела себя, как живой человек, Лена забирала себе всё внимание и всю её любовь. Ревность к Лене была безумной.

Брат с сестрой, конечно, дурачились, дрались, но чаще всего Косте влетало за то, что он дрался с Леной – она ведь младше. Обиднее всего было, когда её защищала мама, эти кроваво-красные пощечины до сих пор горели на его лице ужасом и стыдом. Он вспомнил летний день…

…Дети прыгают на батуте. Косте шесть лет, рядом с ним – маленькая Лена с двумя хвостиками, похожая на белку. После прыжков они спускаются, разгоряченные, вниз, на землю. Дико хочется пить, ведь на улице май и стоит тридцатиградусная жара.

Но почему-то Костя с Леной были в тёплых свитерах, хотя другие дети вокруг них бегали в шортах и в майках. В этом толстом шерстяном свитере Костя чувствовал себя очень по-дурацки.

Мама снова молчала, поэтому Костя не знал, куда они идут, и будет ли удовлетворена их просьба: они просили воды. Но вот, спустя несколько минут, они оказались у ларька с напитками.

Не раскрывая рта, чтобы не утратить презрительной гримасы, мама показала пальцем на холодильник с водой и швырнула на прилавок деньги. Продавщица протянула воду, но не ту. Мама продолжала молчать.

Выражение лица мамы выражало столь сильное отвращение, граничащее с ненавистью, что ребенку стало не по себе. Железные пальцы маминой руки показывали прямо. «Видимо, это значит, что не та вода», - подумал маленький Костя.

Продавщица дала другую бутылку: она была в растерянности, а Косте в этот момент было очень стыдно – стыдно за то, что мама себя так ведет, стыдно перед девушкой в ларьке, а еще стыдно за себя и сестру. «Наверно, мы с Ленкой для неё такие мерзкие, что гуляя с нами, она не может проронить ни слова», - решил Костя.

Потом они вернулись в парк. Дети залезли на горку возле фонтана, кругом тоже было много народу. Косте захотелось вдруг поиграть, что он взрослее, чем он есть, и он предложил сестре:

- Давай, как будто мне восемь лет, и я хожу в школу, а ты тоже взрослая?

- А я хожу в третий класс!

-Ты еще маленького роста, за первый класс может, сойдешь.

- Ладно, - насупилась сестра.

Они переговаривались так, чтобы другие дети их слышали: «Нам надо собирать вещи, скоро на уроки». Кажется, эта речь не произвела на окружающих никакого эффекта. Но вдруг и правда кто-то поверил?

Затем Костя и Лена начали раскладывать шахматные фигуры на доске. После партии Костя решил всё собрать: доска была его, но Лена наотрез отказывалась её отдавать. Он силой выхватил доску из рук сестры, Лена заплакала, потом где-то подобрала камень и зарядила ему с размаху прямо в живот. Камень оказался увесистым и остроконечным, где-то сбоку, под пупком, его пронзила сильная боль.

Костя разозлился и ударил сестру – куда попало, но почему то попал ей кулаком в глаз, и она, рыдая, опрометью понеслась к маме. Та, не разбираясь, учинила жестокую расправу.

У Кости всё поплыло перед глазами, потекли слезы. Зареванная Лена со сбитыми беличьими хвостиками уселась возле мамы на лавку. Ни про какие объятия не могло идти и речи. Вокруг Кости бегали дети, но он был унижен и раздавлен. Глотая слезы, он задрал свитер: внизу живота алой меткой налился кровоподтек. Щека горела.

После этого случая он крепко возненавидел их обоих. Самым страшным, как ему казалось тогда, наказанием было «неразговаривание». Оно часто применялось в их семье: мама не разговаривала с детьми, если они позволяли себе лишнее. В те редкие дни, когда мама общалась с ними, как живыми людьми,её интонации Косте казались фальшивыми, какими-то «картонными», как голос из радиоприемника «Меридиан-210», стоящего на кухне.

С женщинами с работы мама иногда разговаривала по телефону - по вечерам. И тогда Костя убеждался, что у мамы есть словарный запас, а ещё есть какие-то другие интонации, вот только настоящие они или тоже «картонные», он не мог до конца понять.

И Костя тоже молчал. Сначала Ленка подходила к нему, как ни в чем не бывало, но он смотрел в стену немигающими глазами и никак не реагировал. Потом она убегала и возвращалась вновь, но это не помогало.

Конечно, «неразговаривание» не могло длиться долго: через каких-то полдня Костя сдавался Лене на милость. Но ему всё равно хотелось отомстить. Сделать ей так же больно, как она сделала ему.

Случай представился через несколько лет. Лена выросла, да и Костя тоже. Приступы ярости накатывали на маму на пустом месте. Это всегда происходило с ней на трезвую голову, мама никогда не пила ничего крепче чая. Причин для этих приступов было несколько - беспорядок, недостаточно высокие оценки, безделье.

Лицо мамы становилось красным, всклокоченные тёмные волосы торчали во все стороны, крик стоял такой, что слышно было на весь этаж, даже через закрытые двери. Любопытная соседка, которая жила напротив, одинокая пенсионерка, часто пугливо выглядывала из дверной щели, не снимая цепочку.

То, что Олеговны «буйство», знал не только этаж, но и весь подъезд. Дети с синяками, словно тени, беззвучно проплывали по ступенькам вверх-вниз, но иногда кое-кто спрашивал:

- Что, опять?

Стоило лишь посмотреть на мать – никто и никогда в жизни не сказал бы, что она способна на такие вспышки насилия.

Наталья Олеговна была невысокой худой женщиной, носила аккуратно выглаженную одежду, собирала волосы в простую прическу – «хвост». Работала школьной медсестрой всю жизнь, в одном и том же месте. Мать ставила уколы, когда кому-то из соседей было плохо. Выручала всем: лечила пенсионеров, помогала бабушкам и дедушкам донести сумки.

Мать с чужими вела себя приветливо и услужливо – эта её натянутая улыбка тоже казалась Косте «картонной».

Костя привык к тому, что дома его били постоянно, по поводу и без повода. Чаще влетало именно ему. Может, потому что он был старше, а может, потому, что к нему было легче придраться?

Лена не отличалась усердной учебой, часто прогуливала занятия. Иногда она приносила гневные записи в дневнике «за плохое поведение». Но каким-то чудом она умудрялась избежать наказания. От мамы она обычно отшучивалась, а её ярости, наверное, просто не боялась. Проблема Кости была в том, что он боялся.

Несправедливость была вопиющей, но Костя ничего не мог с этим поделать. И каждый раз, когда Костя сидел наказанный под замком, когда мать жестоко била его за малейший промах, за «четверку» вместо «пятерки», за то, что просил разрешения выйти на улицу вечером, – Лена делала всё, что хотела.

Сестра росла непробиваемая. Не спрашивала разрешения, просто шла гулять и приходила, когда вздумается. Она нагло махала тетрадью перед лицом матери, и ничто не могло её напугать.

Костя втайне восхищался её смелостью и завидовал ей. Он сам привык выживать и «не высовываться». У него больше не было ни друзей, ни увлечений. Ему разрешалось сидеть дома и учиться. Но Костя знал, что если он будет выполнять все эти условия, то останется в живых, и возможно, мама его не побьет.

Однажды все изменилось…

Глава 7. Долгожданный реванш

Константин ехал с работы домой, но по пути застрял в пробке, и теперь время тянулось, как кисель. Улица замерла, и лишь мерцание фар и редкие сигналы автомобилей напоминали, что время не остановилось.

В голове всплыло называние: «Сказка о потерянном времени». За этот час-полтора, потраченный впустую, он мог бы приготовить ужин и уже освободиться. Потом он решил, что жалеть тут не о чем, дома уже давно не происходит ничего интересного.

Константин включил обогрев заднего стекла. Он смотрел назад, в узкое, расчищенное дворниками пространство. Через окно белело полотно дороги, точно такое же, как на Ленкин день рождения, давным-давно.

Костя мечтал отомстить сестре за годы унижений и оскорблений, за её «особое положение» в доме, долго и часто прокручивал картины мести у себя в голове, но время шло, и ничего не происходило...

Реванш состоялся после тринадцатого дня рождения Лены. На дворе стоял такой же морозный декабрь, как сейчас. Крупные хлопья снега валили с неба несколько дней кряду, накрыв дороги и дома тяжелым покрывалом.

В один зимний день толпа Ленкиных друзей завалилась к ним домой. Они пришли сразу после уроков – праздновать день рождения. Раскрасневшиеся от мороза и голодные, одноклассники быстро побросали свои куртки где попало и прошли в зал. Там был уже накрыт стол.

В компании была одна девочка-лидер, звали её Ира. Высокая, грубоватая, с челкой набок. Ира собирала вокруг себя толпу обожателей – все восхищались её обаянием, её талантом. Ира действительно неплохо пела и никогда не упускала шанс это продемонстрировать. А ещё она очень любила отпускать сальные шуточки.

Все пили чай, ели мамины пироги, хохотали над колкими высказываниями местной звезды. За столом складывалось впечатление, что это праздник Иры, и Косте в какой-то момент стало неловко и обидно – за сестру. Лена сидела, задвинутая в угол, она почти все время молчала.

- Ира, какая ты у нас необыкновенная! Ирочка, ты просто находка! Ирусь, ну ты и юморист! – сыпались комплименты со всех сторон.

Кто-то из одноклассников ради приличия всё же сказал:

- Лена, с днем рождения! Счастья, здоровья!

После этого разговор снова перетек в привычное русло. Иру попросили спеть, и она с радостью согласилась. Она вышла на середину комнаты, прокашлялась, и затянула лирическую песню на английском. Пела она и правда неплохо, но в этот момент Косте стало ещё сильнее жаль Лену.

После дня рождения сестры в школе началась суета. Несколько дней спустя она стала приходить домой грустная, дома ни с кем не разговаривала, и это было на неё совсем не похоже. Потом Лене пришлось рассказать правду: на рождения Ира потеряла серебряный браслет. Все решили обвинить в этом Лену, мол, она припрятала. И теперь с ней никто не хочет общаться.

- Детский сад какой-то, – удивился Костя. – Они это серьезно?

- Да, - угрюмо пробубнила Лена, - никто не разговаривает со мной, теперь они от меня нос воротят.

- А ты пыталась поговорить с ними?

- Конечно, но они слушают только Иру, и все, все говорят, что я – воровка… Я этого не делала, - Лена долго сдерживалась, но вдруг заплакала.

Теперь одноклассники собирались после школы толпой, скидывали в кучу рюкзаки, и обступали Лену со всех сторон.

- Воровка! Воровка! – шипели они, как змеи.

Это были те друзья, которые ещё вчера делились с Леной секретами, те, которые могли её выручить, если закончились деньги, те, которые помогали ей на контрольных. Доверие разрушилось. Репутация Лены была раздавлена.

Лена пыталась оправдываться, но одноклассникам, похоже, нравилось то, что она беззащитна. Ленкина неспособность ответить их только подстегивала. И когда Лена однажды пришла домой в слезах, в порванной кофте, Костя понял, что с ней случилось что-то страшное.

- Они требовали от меня деньги… - сказала Лена.

Костя предложил сестре ещё раз обследовать дом. Они поднимали ковры, покрывала, щупали складки диванов. Браслета нигде не было.

- Они меня знаешь, как пугали? Типа я ничего не сделаю! Если пожалуюсь учителю, они ещё сильнее побьют.

Лена привыкла со всеми дружить и общаться, она не знала, каково это: быть одной против всех. И от этого, видимо, растерялась.

Скорее всего, Лена начала представлять угрозу для Иры: она никогда не была замарашкой, могла заявить о себе и на все имела свое мнение. Лена была очень смелая: два лидера в одной компании не уживутся.

Двигая диван в зале, где проходил день рождения, Костя думал, что наверное, вот таким подлым способом Ира решила избавиться от подруги… А может, браслет подобрал кто-то из «поклонников» Иры и припрятал, чтобы их поссорить? А может, это случайность? Или просто зависть?

Лена ходила, как в воду опущенная. Теперь она стала чем-то вроде тряпичной куклы для битья, а в классе все от неё отсаживались за другую парту.

Через неделю под ковриком в ванной Костя нашел этот чёртов браслет, который принес сестре столько бед. Обычный серебряный браслет. С рыбками, ракушками и пустыми кольцами между ними.

«Детский сад», - снова подумал Костя.

Ему захотелось оставить браслет там же. А может, смыть в унитаз, чтобы никто никогда не узнал правду. Костя так долго ждал этого момента, чтобы, наконец, Лена помучилась, как и он в свое время.

Костя вынашивал эту идею внутри себя около двух дней: наслаждался видом страдающей сестры. «Всё зависит от меня», - решил он. Но чем дальше Костя уплывал в своих садистических фантазиях, тем больше убеждался, что ему это не приносит никакой радости.

Потом внутри что-то щёлкнуло. Ему стало легко. Что с того, что Лена страдает? Она и так потеряла друзей... На третий день Костя отнес браслет классному руководителю. Учительница объявила на перемене, что в гардеробной нашлось чье-то украшение…

Все подозрения с Лены были сняты. Кое-кто из её одноклассников попросил прощения, кто-то все же перестал с ней общаться. С того момента прошло более двадцати лет…

Константин стоял в пробке уже 1 час 45 минут, но это был ещё не конец. Короткое движение вперед на полметра, и вновь мир замер. Машины увязли в сугробах, как куски мяса в холодце – и уже не было пути ни туда, ни обратно. А люди в этих салонах авто сами были, как живые куски мяса в консервных банках на колёсиках.

Тогда, двадцать лет назад, у него было полное право наслаждаться местью. Лена заслужила свою порцию страданий… Но потом ему это всё стало не нужно. И сегодня, по пути домой, он вдруг понял, что хочет избавить Инну от этих слёз и мучений.

Неважно, кто виноват, просто с неё хватит. Пора разговаривать: пора решать, как быть дальше. И если быть вместе у них никак не получается – значит, это конец.

Неожиданно пробка закончилась. Константин свернул вправо, чтобы заехать в супермаркет за готовой едой. Он подумал, что сегодня лучше обойтись без традиционного ужина.

Инна спала, разговора не вышло: наверно, к лучшему. А вдруг не надо рубить всё прямо сейчас? И быть может, это ещё не конец…

Глава 8. Звонок отцу

На душе было невесело, и Константин всё никак не мог понять, в чём дело? То ли мало работы, то ли ещё что… Работа позволяла ему не думать о доме, отвлекала от воспоминаний о сестре и об отце, - и его это вполне устраивало. Но сегодня был не тот день.

Мысли, как проворные пятнистые ящерки, ускользали от него в неведомом направлении.Они расползались по кабинету, ныряли в ящики стола, забегали на подоконник, в мусорное ведро, шелестели журнальными листами.

И вот, куда бы он ни пошел, что бы ни сделал, повсюду были они. Мысли о жене. Мысли о доме.

После обеда наступал период «разбора бумаг». Константин не любил заниматься этой рутиной, но если сразу не приводить стол в порядок, то в кабинете будет твориться чёрти что. И никто, кроме него самого, за его работу не в ответе.

Каждый раз, когда было много пациентов, он радовался: так как чувствовал себя нужным. Также Константин был глубоко убежден, что он делает этот мир лучше.

Хотя, как посмотреть? Лучше – не лучше, кто-то вылечится, а кто-то всё испортит своей халатностью и безалберностью. «В конце концов, все мы умрем», - почему-то подумал он и беззвучно рассмеялся своей шутке.

По крайней мере, он спасал людей от недугов и страданий. А если разобраться, то все мы для чего-то пришли в этот мир, и он знал, что лично он пришёл не зря: в периоды «просветления» он чувствовал своё величие и превосходство.

Его мнение ценили коллеги, с ним советовались другие врачи. На работе он вечно был вовлечен в сложный, непрерывный, трудоемкий процесс, и в те редкие минуты, когда выдавалась небольшая передышка, он удовлетворенно вздыхал и разбирал бумаги.

Однако чувство всемогущества и связи с чем-то неземным, божественным нередко перемежалось с унынием. В эти периоды всё казалось ему бесполезным, и брак-рутина, и работа-конвейер. Он думал, что его пациенты – это толпа идиотов, которых никто никогда не вылечит, потому что у них нет мозгов.

Но самое страшное, что в эти минуты он начинал сомневаться в себе, а чтобы этого не происходило, Константин использовал верное, выверенное средство: переключение внимания, любая физическая активность.

Дома он уже давно нашёл отличное занятие, которое отвлекало его от ненужных переживаний. Каждый вечер он готовил еду со всей присущей ему скрупулезностью и тщательностью: главное, не бездействовать, остановка – это смерть.

Сегодня в череде пациентов выдалась небольшая пауза, и Константин почувствовал скованность и напряжение. На его месте любой другой врач вздохнул бы с облегчением и отправился пить чай – но только не он.

На вторую половину дня записи не было, и Константин с тоской посмотрел в окно. Ненадолго вышло солнце, оно дразнило заледеневшие улицы своими веселыми лучами. Надеяться на потепление ещё было рано.

Константин начал тревожно перебирать бумаги, воссоздавая безупречный порядок на месте простого, обычного порядка. Затем вытащил стерильную салфетку и стал вытирать воображаемую пыль – хотя он знал, что Валентиновна была здесь около часа назад, и на этот раз она выполнила уборку идеально.

Он закончил вытирать пыль и критически осмотрел рабочий стол: чистота. Хвалить себя за труды куда приятнее, чем копаться в семейных проблемах, как в мусорном ведре. Однако как только поток работы снижался, то ему неизбежно приходилось открывать свое ментальное мусорное ведро и копаться в нём, и он ничего не мог с этим поделать.

Он обещал себе прекратить встречи с Милой, и каждый раз искренне верил в это, как курильщик, выбрасывающий новую пачку сигарет в мусорное ведро. Но к горлу подступала тоска и душила бессмысленность. Константин сдался: он позвонил по телефону и вызвал медсестру.

После страстных встреч с Милой он сначала испытывал душевный подъем, который вскоре сменялся безразличием ко всему. Обычно эта перемена настроения случалась в дороге, по пути домой.

В этот раз он поймал себя на мысли, что всё как-то не так, всё как-то неправильно. Константин остановил машину на обочине и взял в руки телефон.

Он набрал номер отца. Подождал несколько гудков, потом понял, что ответа не будет, и с облегчением шумно выдохнул. «Так и должно быть», - подумал он, - «нам не о чем с ним говорить».

Мимо с грохотом неслись грузовики, мелкий снег сыпался, словно сквозь сито, покрывая легким пухом растёкшуюся грязь.

В этот момент номер телефона, который он только что набирал, отобразился на мерцающем экране, и Константин впал в оцепенение. В горле образовался ком. «Может, не брать трубку, и просто написать сообщение…» - пронеслось в голове.

И о чём же? Например, о том, что он хотел бы пообщаться, но не мог найти нужных слов, поэтому решил не брать трубку. Струсил.

Как струсил? Да вот так. На противоположном конце города, возможно, где-то в больнице… или в своей квартире находился одинокий пожилой мужчина. Отец.

В том доме, где он долго и беспечно прожигал свою жизнь, в том месте, где не было ни чужих детей, ни своих – ни даже малейшего воспоминания о них – он встречал старость в глубоком отчаянии. И вот, дети вышли на связь, Лена чуть раньше, а Костя – чуть позже. «Стыдно должно быть ему, а не мне», - решил он.

Тот старик на другом конце города был его отцом. Правда, чем больше Константин прокручивал про себя это слово, тем больше оно его отталкивало. «Отец» - он перекатывал это слово во рту, как замороженный кусок сливочного масла, и захотелось это слово выплюнуть.

Константин вдруг подумал, что есть какое-то отторжение, не только на уровне его мыслей, но и на уровне физического тела, и снял трубку.

- Алло.

В трубке послышался негромкий кашель и тихий, сбивчивый голос ответил:

- Я слушаю вас.

- Это…

Он хотел было сказать: «Это я, папа», но не смог. Невысказанные слова, накопленные за долгие годы, как капли воды, переполнившие чашу до краев, остались внутри и не могли просочиться наружу. Словно горло было заблокировано, завалено глыбами льда.

Это как будто в автомобиле нажали на рычаг ручного тормоза, и всё. Ни с места. Ни слова... Можно сказать: «Привет, папа», но это совсем не похоже на то, что он испытывает к нему. Какой он ему папа?

- Это… Константин… Я звонил, чтобы узнать, как ты?

- Не очень. Спасибо за звонок.

Возникла неловкая пауза, и сын продолжил:

- Наверно, тебе нужна помощь? Лена говорила…

- Помощь уже нет, всё есть, расскажи про то, как ты живешь? Есть ли у тебя семья? – хрипло спросил собеседник, каждое слово давалось ему с трудом, голос был тихим и звучал как будто из подземелья.

- Да, семья есть, детей нет, всё … В порядке. Лена в больнице.

- Почему?

- Да так, ничего серьезного.

- Как мать? – вдруг спросил отец, и Константин вдруг испытал какое-то облегчение, вроде бы разговор выходит в нужное русло, не надо ничего выяснять, достаточно просто перечислять факты.

- Мать в целом неплохо, есть небольшие трудности с позвоночником, год назад оперировали, удаляли позвоночную грыжу. А если ты об этом…

- Она вышла замуж?

- Нет.

- Так я и думал, - проговорил отец.

- Почему? – спросил Константин.

- Я виноват перед ней и перед всеми вами.

- Да ладно, - усмехнулся сын, - мы же не на исповеди. У тебя была своя жизнь, и ты распоряжался ей, как мог, как считал правильным.

- Не знаю.

Повисло недолгое молчание.

- Ну а что у тебя, что со здоровьем? – нарушил тишину Константин.

- Мне осталось всего месяц, может два. Прошу... прощения.

- Прощения? Да, конечно, прощаю... Почему ты не навестил ни разу нас?

- Боялся, что вы от меня отвернетесь.

- А что, уже не боишься?

- Сейчас мне всё равно, я скоро уйду на тот свет.

Город сверкал серебряными и золотыми лучами фонарей, они отражались в сугробах. По радио передавали какие-то новости. Константин увеличил звук приёмника и нажал на газ.

Двойственное ощущение осталось после разговора. С одной стороны, стало легче, как всегда бывает после того, когда делаешь что-то очень важное, неприятное, и тяжкий груз оказывается сброшенным вниз.

С другой стороны, вслед за облегчением пришла тупая боль. Боль утраты – сначала Константин испытал вновь боль утраты того человека, который сам исчез из его жизни. А теперь ещё одна утрата – живой отец умирает.

«Это просто чужой человек», - думал он, и вслед за отчаянием вновь пришло облегчение.

Глава 9. Метаморфоза

Константин открыл дверь ключом и поставил сумки с продуктами на пол. В прихожей горел тусклый свет, пахло каким-то зимним ароматом – корицей и специями.

Инна вышла ему навстречу в смешных тапочках и большой растянутой футболке. Дома всегда было тепло, даже зимой, и носить легкую одежду было очень удобно.

- Ты что так поздно? – спросила жена, прислонившись к стенке и грустно посмотрев на него.

Перед ним была не та Инна, которую он видел каждый день: с которой он спорил без слов своим молчанием, против которой выстраивал глухую стену.

Женщина – акула, которая, не задумываясь, вонзит тебе в горло сотню острых зубов, осталась в офисе. А сейчас у стены стояла другая Инна. На ней не было меховых нарядов, бриллиантов и высоких каблуков. Она вдруг показалась ему какой-то… Простой, настоящей.

Он с удивлением обнаружил, что ему нравится, как выглядит Инна. А может, она такой была и раньше, обыкновенной, простой, просто он не замечал?..

- Сегодня была такая пробка…- ответил Константин.

Он замерз, ему хотелось согреться. Он радовался приятному запаху, исходящему из кухни, и тому, что тяжелая дорогая осталась позади. Но, приближаясь к дому, он вдруг ощутил, что где-то вверху, у горла, подпрыгивает желание всё прояснить... Прямо сегодня.

Нарастало странное чувство неудовлетворенности, которое занимало слишком много места внутри... И с ним пора было что-то делать.

- А я, пока тебя не было, приготовила пирог. Взяла инициативу в свои руки…

- Ух ты, запах обалденный.

Они молча прошли на кухню, достали продукты и разложили их на столе. Инна сняла сверху два пузатых бокала для вина и протерла полотенцем.

Почему-то эти бокалы всегда висели там, в закрученной спиралью конструкции, но только в качестве украшений. Константин подумал: это очень странно, что они никогда не пили из них.

Наверно, в его доме, как и в его жизни, нашлось бы немало вещей, которых он просто не замечал - или использовал не по назначению. Некоторые из них, как эти бокалы, всё время были на виду.

- Иди сюда.

Он произнес эти слова тихо, но Инна вздрогнула, как будто её ударило током, и осторожно повернула голову в его сторону.

- Давай возьмемся за руки, как там… Как мы стояли с закрытыми глазами, помнишь? - неожиданно произнес Константин.

- Давай.

Жена послушалась и стала рядом, напротив, на расстоянии вытянутой руки. Её смешные тапочки с изображением веселых собачьих мордочек теперь были повернуты к нему и улыбались в четыре глаза. Инна протянула руки вперед.

В этом доме разговаривать было не принято, и Константин не знал, как ему начать это делать, если он столько лет до этого молчал. Поэтому он просто взял Инну за руки и закрыл глаза.

Через несколько минут Инна нарушила тишину:

- Ты знаешь, так есть хочется!

- Пойдём скорее, - ответил Константин, мысленно радуясь тому, что можно отодвинуть этот «висящий в воздухе» разговор.

Они налили вино и сели за стол друг напротив друга. Потом, по привычке, молча ели, уставившись в экраны телефонов.

Инне в какой-то момент показалось, что сегодня что-то не так. «Не так» в хорошем смысле. Может, это погода со своим снегопадом, а может аромат свежей выпечки, а может, эти руки?.. Теплые руки, в которых было приятно тонуть. Пусть ненадолго, но так хорошо.

- Как прошел день? – спросил Константин.

- Я отказалась от одного очень тяжелого клиента, - ответила Инна.

Её глаза были потухшими. Прежде Константин не обращал внимание на то, как Инна на него смотрит, с каким выражением лица она его встречает.

Перед ним сидела просто женщина – такая, какая она есть на самом деле. Константин пристально наблюдал за тем, как она ест и пьет, кладет вилку на блюдце, пальцем отматывает «ленту» новостей в своем телефоне, с легким стуком ставит бокал на стол, поправляет прядь волос.

Огоньки раздражения не возникали, когда он смотрел на нее вот так: просто смотрел, наблюдая. В глубине его черствой, израненной души уже не прорастали тонкие побеги растения под названием страх. Раньше это был страх о том, что Инна снова начнет плакать, но сейчас этого страха не было.

- Ты выглядишь уставшей, - сказал он очень осторожно. Но эти слова её никак не ранили, и слезы не покатились из глаз.

- И спать хочу. Да, все так… Вымоталась, - негромко ответила Инна.

Она поднесла к губам бокал красного вина и как-то очень печально посмотрела на мужа.

Константин вдруг подумал о том, что способен понимать, какое у жены настроение, и это открытие поразило его. Как будто из-под стеклянного купола извлекли музейный экспонат, который теперь может двигаться и говорить. Можно спросить, как у него, этого экспоната, дела, потрогать пальцем или посочувствовать. И экспонат расскажет всю свою жизнь, вот тут, за бокалом вина, сидя на кухне.

- Может, тебе нужен отпуск? – спросил Константин.

- Ты серьезно?

- Конечно, серьезно.

- Да, когда передам дела… Об этом можно будет подумать. После Нового года.

- Передашь дела?

- Угу. Я буду уходить.

- И правильно. Тебе надо хорошо отдохнуть и выспаться. Порадовать себя.

Инна улыбнулась краешком рта, и как-то интересно посмотрела на него, как будто ей не верилось, что эти слова произнес её муж.

- Ты чертовски прав, главврач.

Они снова молча ели и пили вино, погружённые в светящиеся экраны телефонов. Иногда нога Инны в смешной тапочке подергивалась – и Константинбыл пойман на том, что смотрит на это зрелище и улыбается.

- Эй, ты чего смеешься? – спросила Инна.

- Тапки веселые у тебя… - растерялся он.

- Ага. Ну, да.

- Я позвонил отцу, - тихо сказал он.

Инна непонимающе посмотрела на него.

- В смысле?

- Лена сказала, что он искал нас. Я позвонил, спросил, нужна ли помощь, со здоровьем у него всё плохо, - ответил он.

- Давай навестим его? - предложила Инна.

- Правда?

- А почему нет… - ответила жена. Она снова выглядела немного растерянной, но плакать не собиралась.

- Спасибо…- произнес Константин.

После ужина Инна загрузила тарелки в посудомоечную машину и отправилась в душ. К моменту её возвращения Константин уже спал глубоким сном – разговор так и не состоялся.

Часть 3. Нина

Часть 3

Нина

Глава 1. Перемены начинаются внутри

Этой ночью мне плохо спалось. Может, из-за ссоры, произошедшей недавно во время романтического ужина. Может, от унижения и отчаяния: наверно, так чувствует себя рыба, выброшенная на берег. Она беспомощно бьет плавниками о камни и жадно глотает воздух, которого слишком много. Настолько много, что жизнь в нём прекращается.

В моей жизни тоже было слишком много Валеры, как слишком много воздуха для умирающей рыбы. Вся наша семейная жизнь – все заботы, трения, всё сконцентрировалось вокруг его желаний. Я терялась в списке указаний, которые я обязана была учитывать, и в какой-то момент я поняла, что задыхаюсь.

Нельзя показывать, что я недовольна, нельзя высказывать свое мнение, нельзя просить помощи, потому что бесполезно, нельзя портить ему настроение, нельзя отказывать в бесконечном сочувствии, которое стало похоже на вампиризм, нельзя заниматься любовью. А что вообще можно? Похоже, только забиться в угол и молчать.

Я несколько раз вставала, заваривала чай и выходила на балкон курить. Но когда спустя два часа сон так и не пришел, мне пришлось открыть аптечку с лекарствами и достать успокоительное.

«Валосердин» безотказно помогал: через десять минут я провалилась в темноту, лишенную каких-либо образов и очертаний. Мне было тепло и радостно. Я летела сквозь тоннель и обнаружила себя нигде.

Мне было спокойно и легко двигаться в темноте. Я чувствовала себя частью чего-то незримого, огромного, как целая Вселенная, и это ощущение единства с мирозданием воспринималось как божественный экстаз.

Я неслась вместе с потоком по темным подводным ручьям, ощущая стремительное течение, которое становилось всё быстрее и быстрее. Чувствовала себя то ли каплей воды, то ли молекулой, то ли элементарной частицей, которая неотделима от всего потока.

Потом скорость движения замедлилась, и я увидела огненный шар. Приближаясь к нему, я ощутила трепет и благоговение, мне захотелось слиться с ним воедино, как можно скорее прикоснуться к нему, - это было моей единственной целью. Я сделала это и вдруг проснулась.

«Что это было? Зарождение новой жизни?» – подумала я с удивлением. Таких сильных эмоций, столь яркого и интенсивного проживания счастья мне никогда не доводилось испытывать здесь, в своей обычной жизни. То, что во сне я путешествовала куда-то в другой мир, было для меня неоспоримо.

Я умылась, оделась и заварила кофе. Есть не хотелось. На мой взгляд, еда должна приносить людям удовольствие, а не быть чем-то вроде скучного ритуала или обязанности. Поэтому, когда мне нужно было просыпаться и ехать на работу рано утром, я ограничивалась только напитком.

«Надо рассказать этот сон психотерапевту», - подумала я, закрывая дверь на ключ.

Мы закончили работу с Мариной Сергеевной шесть лет назад, и она действительно очень помогла мне. Я ждала встречи с ней с большим волнением.

Когда я впервые пришла к ней на прием, то была очень подавленной, зажатой: меня как будто что-то заковало в тиски и лишило воли к жизни. Началась бессонница.

После курса терапии восстановился сон, я смогла отпустить те эмоции, которые носила в себе. Но, видимо, за эти годы моя чаша терпения переполнилась и мои личные силы иссякли.

Когда я вошла в кабинет, то увидела небольшую перестановку. Кресла в мягкой текстильной обивке серого цвета передвинулись к другой стене. На ней были развешены дипломы. У окна появилось несколько больших напольных горшков с комнатными растениями – красиво.

Мне показалось, что Марина Сергеевна совсем не изменилась: на меня с теплотой смотрела пожилая женщина. Она была одета в строгий брючный костюм телесного цвета и, как и прежде, носила очки.

Психотерапевт встретила меня очень дружелюбно. В какой-то момент возникло ощущение, что мы не виделись всего несколько дней. С ней было легко. С ней было комфортно. С ней было безопасно – именно поэтому я её и выбрала.

Мы присели друг напротив друга, и я провалилась в глубокое кресло, которое будто обволакивало и усыпляло меня с первых же секунд. «Наверное, это от бессонной ночи меня так расслабило», - подумала я.

- Как ты? – спросила Марина Сергеевна мягким голосом.

И я заговорила. Сначала неуверенно, а потом всё громче, но она не останавливала, а лишь иногда кивала в ответ.

- Мне кажется, что я скоро сойду с ума. Я разрываюсь… От боли. Я ищу своего нормального мужа, как будто он есть. А его нет! Испарился! Исчез, – взмахнула я руками, - А я живу этими воспоминаниями… Мне так хочется защиты, тепла рядом с ним. А в ответ – получаю равнодушие. Я живу с бездушной скотиной, которая вечно из меня тянет деньги и придирается ко мне, - тут я не выдержала и расплакалась.

- А что делает твоя левая рука?

- Не знаю, - всхлипнула я.

- Попробуй усилить, что она делала, - попросила Марина Сергеевна, глядя на руку.

Я попробовала повторить и замолчала. Она тоже молчала.

- Не знаю… Сомневается…

- В чем?

- В том, что мне всё это надо. Я устала и уже не могу так больше. И говорить не получается, мы сыпем в адрес друг друга одни упреки.

- Мне кажется, что одна часть тебя хочет со всем этим разобраться… А вторая, - Марина Сергеевна махнула рукой, - хочет так сказать: гори оно все!

- Ага. Я сейчас снова думаю о том, что отброшу всё, что мешает, отменю всю запись, и поеду в дальние страны.

- Для чего тебе это?

- Наверное… За эмоциями.

- То есть эмоции вокруг тебя как будто должны заменить то, чего не хватает в твоих отношениях.

Я замолчала: «А ведь так оно и есть, черт возьми!»

- Я знаю, это звучит дико, но только так я чувствую себя живой.

Мы проговорили целый час и попрощались очень тепло. Скрипнула дверь, шаги стихли. Я вышла на улицу. По щекам безжалостно хлестал ледяной ветер.

От психотерапевта я уходила с осознанием, что готова что-то менять. Было такое чувство, как будто я, наконец, ухватила покрепче и выдернула из земли мысль-сорняк, не дающую мне покоя. И вот, теперь я держала этот сорняк в руках и не знала, что с ним делать: то ли выбросить, то ли пересадить и ухаживать.

Глава 2. Части личности

Мне в глаза ударил яркий белый свет из окна. С потолка, улыбаясь, на меня смотрели персонажи из динеевского мультфильма «Винни-Пух».

«Илона уже взрослая, пора ремонтировать её комнату», - это была первая мысль, которая пришла ко мне в голову, когда я проснулась.

После ссоры за ужином мы с Валерой стали спать в разных комнатах, потому что я не могла больше переносить такого отношения к себе. Да, знаю, с точки зрения семейной психологии – это неправильно… Но всё же отнесла подушку и одеяло в детскую.

Утро наступило мгновенно, ночь пролетела как минута. Мне снилось, что мне должны были то ли помочь, то ли куда-то направить, но на самом деле я попала в сети заговорщиков.

Сначала всё было спокойно. Меня и ещё двух мужчин-заключенных привезли на автобусе в большой просторный дом на окраине города. Мы вошли в зал: там было светло, по бокам стояли лавки, на стенах висели зеркала. По одному человеку нас должны были вызывать в соседний кабинет.

Я обратила внимание на мужчину средних лет, стоящего рядом со мной. Его мучил страх, он сильно нервничал, притопывал, сжимал и разжимал кисти рук. Его напряжение передалось и мне. Первым вызвали его, но проходило время, и он не возвращался. В какой-то момент я не выдержала и заглянула внутрь, проверить, всё ли с ним в порядке?

Когда я оказалась за дверью, то увидела, что он привязан к креслу, рядом с которым разложены жуткие инструменты. Прямо по центру зала в военной форме стоял Иосиф Сталин, а его подчиненный вырывал привязанному мужчине зубы. В перерывах он рассказывал, что если это не поможет, он обольет ему рот кислотой.

У меня от ужаса всё сжалось внутри, потому что следующая очередь – моя. Я старалась быть незаметной, тихо отходя назад, медленным шагом, еле слышно. Но они были столь увлечены процессом, что ни на кого вокруг не обращали внимание. Почему-то я взяла пакет со сменной обувью и стремглав помчалась вниз.

Не помню, куда и зачем я бежала, спасать себя или звать на помощь, но спустя некоторое время я обнаружила, что уже еду в автобусе. Тихо трясло на ухабах наш салон, а меня трясло от страха. За окном проносились серые дома, пятиэтажки, и вот, вскоре они закончились. Перед глазами раскинулась холодная, мрачная равнина, покрытая вскопанной землей.

Мы выехали довольно далеко, за пределы города. По пути я представляла, как окажусь у себя дома: сяду на диван с такой прямой спиной, как будто проглотила палку, соберу сумку, положу её на колени и буду ждать стука в дверь.

Мне было очень страшно даже тогда, когда я проснулась. Первым порывом было найти Валеру, попросить обнять меня, прижать к себе, и рассказать шепотом ему этот сон, как я всегда делала раньше.

Мне захотелось, чтобы он погладил мои волосы, назвал малышкой и сказал, что это просто кошмар: скоро всё забудется. Я на цыпочках прошла в спальню, посмотрела на человека, спящего там, у меня тут же пропало это желание – между нами уже была пропасть. Я затянула покрепче махровый халат. Было зябко.

Может, поэтому я и не смотрю фильмы ужасов, закрываю глаза, если вдруг показывают сцены убийств, а также переключаю каналы, если вдруг попадаю на съемки хирургических операций – панически боюсь этих сцен.

Я заварила итальянский кофе, отрезала кусочек лимона и положила в чашку, насыпала ложку сахара. Если посмотреть на сон с профессиональной точки зрения, то получается, что я – это все персонажи, части моей личности. И самый неприятный герой, тот, кто вырывает зубы – это тоже я.

В символической форме я делаю то, что называется «кастрация». Зуб – это фаллический символ, вырывая зубы, я лишаю своего мужа возможности быть сильным и мужественным. «Ничего себе открытие», - подумала я.

Печально, но это факт. И ещё, во сне я – лицо, которое обманом заманили в ловушку. Но если все персонажи – это всё я, значит, в чем-то я обманываю себя сама.

«На эту тему можно долго рассуждать», - подумала я, намазывая бутерброды сливочным творожным сыром и украшая их веточками зелени.

Я отправилась в ванную и стала перед зеркалом. В отражении я увидела уставшую красивую женщину, которая улыбалась краешком губ. На вид ей дашь лет 30, не больше, у неё кудрявые волосы ниже плеч, карие глаза медового оттенка. На лице можно разглядеть несколько еле заметных морщинок - пустяки.

Пока я чистила зубы, я пыталась понять, кто такой Сталин... Он спокойно стоял и наблюдал за процессом, и кажется, даже испытывал удовольствие от того, что на его глазах творится такое зверство.

Он - это та часть меня, что ходит к психотерапевту, пьет глинтвейн с подругами, фантазирует об ужине при свечах… «Невозмутимый самодовольный болван, вот кто – этот Сталин! Тупица! Пошел он к чёрту... Подпер руками бока, как будто ему всё позволено», - с раздражением подумала я.

Следующее открытие меня поразило. «Мне позволено всё. В этом доме я могу делать то, что мне вздумается, мне некого бояться, и это правда», - подумала я. Муж не бьет меня, не ограничивает в работе и в общении, а самое страшное, что он может сделать, это прикрикнуть. «И этот Сталин, чёрт его побрал… Он заправляет всем! Командир хренов».

Я вытерла лицо полотенцем, расчесала волосы и вновь взглянула на себя в зеркало. «Не хочу быть изувером, вырывающим зубы. Мне просто хочется любить и быть любимой… Неужели это так много… Неужели я слишком многого хочу?» - думала я, заливаясь слезами.

Одеваясь, я добралась до ресурсов личности. Моя героиня во сне сбежала. Ей помогла её невозмутимость, внешнее спокойствие при всём леденящем ужасе внутри. Я решила, что это и правда самая лучшая стратегия с Валерой, не показывать ему, как мне больно, быть сдержаннее в своих эмоциях. Это хоть как-то пробуждает его к жизни, помогает ему заметить меня на фоне мебели.

Затем я вышла обратно на кухню и заварила ещё кофе. Облить рот кислотой – это значит, уничтожить в нём способность говорить. Он больше никогда не сможет сказать мне тех слов, которые меня так больно ранят. «Прям в точку», - подумала я. Мне вспомнилась наша ссора, ужин при свечах…

Схватить пакет с обувью – спасти свою сексуальность. Пора признать, что мои чувства к Валере не взаимны. Отталкивая меня, он уничтожает моё женское начало, и вот я уже не знаю, кто я: то ли обслуживающий персонал, то ли добытчик, то ли его мамочка, то ли ожившая декорация...

Самое страшное оружие – это отвержение. Нет ничего ужаснее, чем когда тебе отказывают в близости. Убежать из этого кошмара, прихватив свои туфельки… «Спасайся, кто может», - подумала я.

Решение пришло довольно быстро. Сегодня четверг, значит, впереди меня ждут три рабочих дня. Потом еще немного, и начнутся новогодние каникулы у Илоны. Но я уже раскрыла крышку ноутбука и начала искать сайты турагентств.

Через полчаса я перевела предоплату на счет оператора. На моей карте было ровно половина, столько – сколько нужно, чтобы забронировать билеты. Затем медленно, вдумчиво я составила текст сообщения и отправила его всем своим клиентам. Потом принялась писать заявление на имя директора школы. В этот момент в комнату зашла дочка.

- Илона, у меня для тебя сюрприз, - не удержалась я.

- Какой? – спросила она.

- Обещаю тебе неделю отдыха от школы. Но это ещё не все.

- Да ладно, мам! А как же контрольные?

- Ты успеешь всё сдать, мы за неделю до Нового года вернемся.

- Откуда мы вернемся?

- Ты готова?

- Да!

- Точно?

- Да-да, мамочка, говори скорее!

- Мы летим во Вьетнам!

- Ого… - глаза дочери распахнулись, а рот округлился от удивления. - А там что делать?

- Купаться. Мы едем купаться в море.

Илона весело запрыгала по квартире на одной ножке, а я ушла считать оставшиеся деньги.

Глава 3. Задержка рейса

Первый перелет, Платов-Шереметьево, прошёл как по маслу. В пути мы немного поболтали с нашим соседом, очаровательным полненьким джентльменом, который летел на банкет с коллегами и, судя по блеску в глазах, предвкушал множество гастрономических (и прочих других) утех вдали от дома.

Рейс из Шереметьево до Камрани задерживали на пять, потом шесть… Потом семь часов. Мы кисли в аэропорту, как яблоки в бочке. Ни уйти, не выйти. Илона познакомилась с детьми, скучающими по соседству, и они вместе бегали то за напитками, за гамбургерами в кафе-бистро.

У меня в кармане лежала vip-карта для перелетов, оставшаяся после покупки небольшого количества облигаций. В банке такие карты дарили всем держателям ОФЗ.

Мы с друзьями не так давно до этого играли в трансформационную игру, которая должна была, как утверждает её автор, поменять мышление. Возможно, ключевым моментом была именно игра Роберта Киосаки, и потом начались изменения в моей жизни. После нескольких сыгранных партий в «Денежный поток» я все же решилась купить ценные бумаги.

Это дало мне небольшой выигрыш при переходе с одного учетного периода на другой: цены на облигации меняются два раза в год. Менеджер посоветовала мне купить те продукты, что вырастут в цене с наибольшей вероятностью. Это было немного рискованно, но захватывающе. Потом я продала облигации и купила билеты заграницу.

Все это был для меня интересный опыт, и хотя, по факту, покупка ОФЗ не решила всех моих финансовых вопросов, моя вера в себя значительно выросла.

Так вот, карта vip-клиента лежала у меня в кармане, а мы продолжали есть гамбургеры из забегаловки. Такая ущербность в моей голове – откуда она? Объяснить невозможно.

Мне становилось неловко, как я только представляла себя рядом с «олигархами». Я – обычный человек, в сапогах за 5000 из самого простого магазина, в джинсах и свитере, захожу в ресторанную зону. Вокруг сидят владельцы банков, заводов, инвесторы, которые строят целые районы…

Это не укладывалось в голове. Теперь я хорошо понимала, почему Сашка Синявский не приходил больше на встречу выпускников. «Не надо насиловать себя», - подумала я и откусила остывший гамбургер.

Объявили наш рейс на посадку. Валера ничего не писал мне, а я тоже молчала. Во мне кипела злость.

После того, как он меня оттолкнул тем вечером, в моей душе что-то надломилось. То ли образ Сталина во сне, то ли чувство унижения, когда тебя отвергает мужчина, то ли моя нелепая любовь, которая оказалась ему не нужна, то ли всё вместе повлияло на мое решение улететь.

Впервые за долгое время я делала то, что мне хочется, и это было замечательное чувство. К тому же я оплачивала поездку сама, не выпрашивая денег у Валеры, поэтому меня не в чем было упрекнуть.

Задремав в аэропорту, я вспомнила один давний эпизод.

- Хочешь, чтобы я тебе давал денег на отпуск? – с хитрой улыбкой произнес Валера. - Тогда надо со мной ездить.

- Зай, но ты же вечно в работе. А ребенок, что же, должен страдать без моря? – спрашивала я пару лет назад мужа, но вразумительного ответа так и не получила.

Удивительная способность много работать и мало зарабатывать. Ну как, мало? Наверное, не мало. Просто мои аппетиты вечно растут. А мужчины – они могут ходить в одних носках, одних трусах, одних джинсах, и их это вообще не смущает ни капельки. И тем более, ему не понять мою страсть к путешествиям.

К большому сожалению, Валера так и не помог нам деньгами, и мы с Илоной были вынуждены ехать на ту сумму, что у меня была, и в то место, на которое хватало. Отдохнули недорого в Анапе. Нам все это однообразие надоело очень быстро, и мы сдали билеты и приехали домой на два дня раньше.

Сейчас, сидя в аэропорту Шереметьево и ожидая рейса на Камрань, я жалела о том, что тогда, два года назад, в Анапе, сдала билеты. Лучше бы остаться там, перетерпеть ещё два дня этого унылого отпуска, поплескаться в зеленоватой воде по колено, которая носит название «море», и позагорать на сером побережье.

Лучше бы мы задержались и съели на несколько чебуреков больше, сидя на пляже и чувствуя, как вместе с тестом на зубах скрипит песок. Лучше бы мы ещё два дня бродили узкими улочками по одному и тому же маршруту туда - обратно, как заведенные: пляж, дом, пляж, дом.

Лучше бы мне не знать всего того ужаса, который открылся мне по возвращении обратно…

Глава 4. Анапа, 2015

Если бы я тогда была внимательна к деталям, если бы я была начеку, то, наверное, наши с Валерой отношения можно было бы спасти. Вместо того, чтобы держать руку на пульсе, я летала в облаках, вот и поплатилась за свою наивность.

Наш рейс, наконец, объявили на посадку, и мы с Илоной торопливо пошли к выходу, где горела надпись «Gate 28». Я везла сумку на колесиках.

Вдруг вспомнилось, как в Анапе мой чемодан лопнул: очень некстати, в последний день. Вещи рассыпались на перроне, полотенца, купальники, украшения… Я торопливо заталкивала их обратно, а прохожие старались не наступать на наши вещи. Помню, какой беспомощной я себе тогда казалась.

Там же, недалеко от вокзала, я купила новую удобную сумку на колесиках и переложила туда всё содержимое. Это путешествие запомнилось мне на всю жизнь, но не только из-за чемодана.

Еще на полпути из Анапы в Ростов я почувствовала, что с Валерой что-то не так. Он холодно отвечал на сообщения, стал более сдержан в переписке. Когда я вернулась домой, это ощущение никуда не исчезло.

Я подозревала, что он обижается за то, что впервые за все время нашей совместной жизни уехала с ребенком одна, даже не спросив у него разрешения. Но что-то мне подсказывало, что с послушной, пресной и скучной женщиной, которая заглядывает мужу в глаза, захлопывая ладонью выпавшую от восхищения челюсть, Валере было бы не интересно.

Неделю после этого мы жили в том же режиме, как обычно: правда, Валера очень поздно приходил домой, а я еще не до конца отгуляла свой отпуск. И в эти дни одиночество чувствовалось особенно сильно.

Но всё у нас не складывалось, мы стали отдаляться друг от друга. Я ходила на праздники, дни рождения, вечеринки одна. Валера объяснял всё тем, что у него, наконец, появилась работа. Не отказываться же от нее!

Мы были приглашены на крестины племянника Валеры, но он ограничился вежливым звонком, а на праздник отправил меня с Илоной.

Наташа, жена брата Валеры, немного пополневшая после родов, встретила нас в изумительном бирюзовом длинном платье. Весь ее образ излучал какой-то внутренний свет. «Наверно, так и выглядит счастливая женщина», - подумала я. В ней сочетались наполненность и умиротворение.

Черные, гладкие как шелк волосы Наташи струились вниз, до поясницы. Она вручила мне малыша Никиту, и в этот момент я почувствовала, как на мои глаза наворачиваются слезы. «Почему не я?»

«Почему я не могу родить ребенка своему мужу?» - думала я. «То есть как это, не могу? Я молода и здорова, и Валера тоже. Но для рождения ребенка надо, чтобы оба супруга этого хотели.»

А в нашем доме вечно чего-то не хватает: то нет самого мужа, чтобы сделать этого ребенка, то нет денег, чтобы его растить. И почему даже на празднике я всё время одна?

Я выскользнула в спальню, закрыла дверь и тихо заплакала. На меня смотрело огромное фото со стены: Наташа в темно-синем вечернем платье, рядом - её супруг Витя в черном костюме, они обнимают друг друга. У Наташи в руках гигантский букет алых роз, они счастливы. На фото был запечатлен день пятой годовщины их свадьбы.

Наша семья тоже была приглашена на этот праздник, и я точно помню: мы с Валерой в те времена ещё ходили везде вместе. Торжество отмечали в большом ресторане с живой музыкой. Мы пили шампанское, танцевали, участвовали в конкурсах, а ночью целовались, как сумасшедшие, под разноцветными огнями фейрверка.

Илона была ещё совсем крошкой, и всё время тянула Валеру за рукав: «Пойдем танцевать!» Выплакавшись, я вернулась обратно, но чувство тревоги в моей груди крепло с каждым часом. Оно разливалось внутри черной, вязкой, жирной нефтью.

Тревога отравляла мою душу, выплескивалась из тела наружу, заливая длинный желтый сарафан, склеивая волосы в уродливую паклю, пачкая кожу. И вот – я уже отвратительная старуха, неуверенная в себе, печальная, истеричная, с паутиной морщин на лице и скрюченной спиной.

Мы с дочкой вернулись затемно, искупались и легли спать. Среди ночи зазвенели ключи в замочной скважине: пришел Валера. Он долго не ложился, наверное, делал что-то по работе.

Ночью я поднялась попить воды и увидела, как на кухне что-то светится. Ноутбук. Валера вышел в другую комнату.

Я невольно заглянула в экран и остолбенела. Да, я – тоже живой человек, и вполне допускаю, что каждый может смотреть эротику. Но это было что-то не то… Это были фото реальной женщины, ещё и ещё. Она была обнаженной. И, похоже, они вели жаркую переписку о том, как пройдет их следующая встреча.

В горле застрял ком: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Вошел Валера, я молча развернула экран к нему и шепотом спросила:

- Валера, что это?

Я говорила каким-то сдавленным, тусклым, совсем не своим голосом, как будто гном или карлик сдерживает плач, а я просто – его человеческая оболочка.

- Ничего! Отдай сюда! – он впервые закричал на меня, с силой дернул ноутбук, и я испугалась.

Я стояла на кухне в кружевной сорочке, полупьяная и почти голая. На той самой кухне, где мы с ним безудержно занимались любовью: на столе, на диване, на полу, на подоконнике… Стояла и пыталась понять, как это вообще возможно, что он пишет кому-то другому, а не мне, такие откровенные слова.

- Я спокойно тебя спрашиваю. Не ори – ребенок спит, - повторила я.

- А чё ты лезешь! – продолжал кричать застигнутый врасплох Валера.

- Я пришла за водой, я случайно!

- Какое у тебя право лезть в мой ноутбук!

- Да это мой ноутбук!

- А я пишу, кому хочу, и что хочу! Понятно?

- Что за хрень собачья, объясни мне? «Ты в пятницу была великолепна!» Что за черт в тебя вселился? – кричала теперь я.

- Не твое дело! – он тяжело дышал и смотрел на меня недобрым взглядом, но это был взгляд победителя. Как будто он гордился собой за то, что он сделал.

Я смотрела на Валеру в упор и не могла понять: он вообще кто? Что это за человек? Я не знаю его. Это не мой муж. Валера - нежный и ласковый. Он искренний. А это кто?

Я посмотрела на плиту. Там стояла посуда. Я вдруг подумала: когда шустрая хозяйка на скорую руку хочет приготовить яичницу, она быстро рассекает острым ножом скорлупу, делая это за какие-то доли секунды. И вот, вуаля! Блюдо уже шипит на сковородке. Разбитое яйцо обратно не склеишь. Потом в голове пронеслось: «У нас не родится никакого ребенка. Это финиш».

Я только что узнала, что Валера мне изменяет, но рассуждала о яичнице. Это показалось мне таким странным. Похоже, мой мозг избегал прикасаться к боли и думал метафорами.

-Кто она такая? – спокойно добавила я, когда немного успокоилась.

- Она из другого города. Мы познакомились… На Новый год.

«Полгода прошло», - растерянно подумала я. В голове стучало: «Пятница. Пятница. Пятница». Вот в эту самую пятницу… Они…

- В чате… - продолжал он уже тише, - просто так, время провести, началось все так... Как дела, туда-сюда…Мы переписывались. Я пытался её бросить. Я сказал, что я женат, и что мы никогда не будем вместе. Но она все равно сказала, что будет ждать, пока это все... Ну, ты понимаешь… Закончится. Она писала: «Привет, как дела?» Сначала, как друг, и потом все заходило так далеко, что… Она провоцировал меня! Это какое-то безумие, я не знаю! – он беспомощно схватился за голову и начал ходить – потом осел на пол и закрыл лицо руками.

- Когда ты была в Анапе, мы снова начали общаться – и я понял, черт... Нина, нам надо пожить отдельно. Какое-то время. Отдохнуть друг от друга. Наверно, я её люблю.

В висках стучало. Гнев. Чувство несправедливости и ужасный, жуткий гнев! Первый раз в жизни я поняла, что означает выражение: выйти из себя.

Это были не мои руки… Чужие! Я подбежала и начала бить наотмашь руками по лицу,выкрикивая какие-то жуткие слова: что он ещё пожалеет, что он за всё заплатит, что я его уничтожу… Но я не успела избить его как следует, потому что в следующую секунду он скрутил меня, закинул на плечо и понёс в спальню...

Хотелось пить. Я открыла глаза. Где мы? На недремлющем мониторе ярко-жёлтым цветом горела стрелка маршрута со значком самолета в начале. Самолёт медленно двигался вперед и мигал. Мы пролетали где-то над Казахстаном.

За стеклом со скоростью 800 км/ч неслась оглушительная тишина. Весь салон спал. Осторожно, чтобы не потревожить ребенка, приподнялась и стащила с верхней полки два пледа. Укрыла спящую дочку и потом себя.

После дозаправки в Китае нам оставалось ещё несколько часов. Я совершенно не знала, что за люди там нас ждут, как с ними разговаривать? Как пользоваться банковской картой? Ну и что!

Симпатичный парень с рыжей бородой летел откуда-то из Воронежа вместе со своей супругой; на их пальцах блестели золотые кольца. Женщина спала, прислонив голову с каштановыми кудрями к плечу мужа.

Он не спал и подмигнул мне. Впервые я встретила их в Шереметьево, мы немного сблизились за долгие часы ожидания, и к тому же выходили по очереди курить на улицу: надо же было с кем-то оставлять вещи. Я жестом показала, что буду отдыхать, и кивнула, пожелав спокойной ночи.

«Жена – бухгалтер. Муж – экспедитор, - вспомнила я, засыпая. – Они вместе уже десять лет, детей нет, путешествуют часто. Когда муж и жена похожи, это хороший признак». Я зевнула и провалилась в глубокий сон.

Глава 5. Долгожданное приземление

После эпизода с другой женщиной мы расстались. Я не могла даже вслух произносить страшное слово «измена», как будто, называя очевидные вещи по-другому, можно сгладить их смысл и последствия.

Одно время мне казалось, что это всё - не со мной, это был сон, что я просто ошиблась дверью и зашла не туда. Увидела не то... Сейчас я открою глаза, и всё закончится. Но это было правдой.

За окном иллюминатора брезжил рассвет. Тонкая полоска малинового неба вырисовывалась над горизонтом. А уже в 08:30 по местному времени самолет приземлился в аэропорту Камрань.

Первое, на что я обратила внимание – это воздух, горячий, как пар из чайника. Второе – это небо, яркое, с фиолетово-оранжевыми переливами, бессовестно красивое. Третье – это дороги, чокнутые байкеры, без правил мчавшиеся в противоположных направлениях.

Мы с Илоной стояли, как вкопанные, пока одна женщина из самолета не перевела нас на другую сторону. Она проворно взяла меня за локоть и потащила к дороге, а я автоматически схватила ребенка.

- Вы тут впервые? Тут такое движение, да… Осторожней! Тут никто не уступает!

Мы ошарашено смотрели по сторонам. Человек – удивительное существо, очень быстро ко всему привыкает. Вскоре мы научились преодолевать свой страх и в совершенстве освоили навык перебегать дорогу, как и все остальные туристы.

Хотя, если честно, есть вещи, к которым адаптироваться невозможно. После того, как Валера изменил мне и произнес фразу: «Давай поживем отдельно», я согласилась. Но к своему одиночеству я не могла привыкнуть ещё очень долго.

По сути, у меня не было другого выбора, кроме как согласиться с его решением. Это была не жизнь, а существование. Мы вместе ели, ходили гулять, засыпали в одной постели… Но я знала, что этот человек для меня – совершенно чужой. Я больше не верила ему, и к этому тоже нельзя было привыкнуть.

За год жизни без Валеры мне удалось несколько раз придумать себе новую влюбленность, которая вспыхивала, как карточный домик, и гасла так же стремительно.

Влюбляясь, мы сами выбираем человека, сами наделяем его несуществующими качествами, а затем вручаем ему в руки пламя, которое он теперь якобы должен нести, шагая с нами по жизни. Затем эйфория проходит, и вот, мы остаёмся один на один с собственной глупостью. В этот момент мы обнаруживаем, что рядом с нами – совершенно чужой человек.

И лишь одно объяснение можно найти: страх одиночества. Нами движет невыносимая жажда чувства, которое добавит в нашу жизнь хоть какой-то смысл, пусть на время, но наполнит её цветом. Нам всем хочется ощущать себя живыми и настоящими, наверное, поэтому мы вступаем в сговор с собой и идем на этот самообман.

Я медленно и осторожно спускалась по ступенькам трапа. Над нами расстилалась сочная персиковая даль азиатского неба в окружении сонных пальм. В воздухе струился аромат свободы и приключений – запах теплого моря. Мне снова захотелось жить: дышать и чувствовать.

После расставания с Валерой прошел почти год, пока я вновь не ощутила вкус жизни. Мне кажется, всё это время представляла из себя человеческую оболочку, внутри которой было так же пусто, как в бутафорских овощах, которые украшают отдел с деликатесами в супермаркете.

Я училась жить без него, как дети учатся ходить. Заново становилась на ноги, падала и искала равновесие. Я не раз сменила работу, пока, наконец, не обосновалась в одном постоянном месте. Все, что меня так пугало: смена работы, поиск жилья, оказалось вполне решаемо и совсем не так страшно.

Ещё я неплохо научилась делать упор на себя: теперь в любой ситуации я знала, что я у себя есть, и я не себя не подведу.

Через некоторое время мы с Валерой встретились снова. Кто-то кому-то написал, сейчас уже трудно вспомнить, кто именно: просто я всегда думала о нём.

В перерывах между неудачными свиданиями с новыми поклонниками, между просмотренными в одиночку фильмами, между прочитанными книгами я всегда вспоминала Валеру. Я научилась с этим жить, иногда плакала, но справлялась.

Валера, как оказалось, тоже всё это время пытался забыть меня, но у него так и не получилось.

Однажды ночью раздался звонок. Я спала, но на зеленом экране телефона разглядела знакомые цифры. Через секунду сон как рукой сняло. Внезапно трепетное волнение прошло по всему телу, прокатилось от кончиков пальцев до самых ступней ног, обдавая жаром. Сердце бешено заколотилось.

- Ты не спишь? – спросил Валера.

- Нет, - соврала я.

Мы молчали каждый о своем – не смея нарушить тишину. Пауза затягивалась...

- Как ты живешь? – спросил Валера.

- Я – нормально, - на этот раз я почти не соврала. – А ты?

- Неплохо, по-разному. Смотрел недавно фильм, - сбивчиво рассказывал Валера, - ты знаешь, тот фильм, что ты мне советовала… Ещё давно ты его советовала... Называется «До встречи с тобой». Я посмотрел и понял…

- И что же ты понял?

- Наверное, ты была права… Просто я не ценил. Ты, конечно, можешь не отвечать, я не требую ничего в ответ.

- У меня есть мужчина, я уже не одна, Валера, - соврала я.

- Кто он?

- Какая разница. Это моё лично дело, - ответила я.

- Я думал о тебе…

- Я тоже.

Мы проговорили почти час.

Мне было невероятно хорошо и больно одновременно. Мен переполняла радость от того, что мои чувства к Валере все ещё живы и, похоже, взаимны, и страх от того, что, наверное, он сейчас прекратит этот разговор, и вновь исчезнет, ведь я сказала ему, что не свободна.

- Давай увидимся, поговорим, просто хочу увидеть тебя, - предложил он.

- Ладно.

Мы встретились в кафе и вместе провели весь вечер. Мы говорили без умолку, невозможно было остановиться. В наших словах было всё: и признания, раскаяние, и откровения о жизни друг без друга.

После этой встречи наши чувства вспыхнули с новой силой. На какой-то миг мне показалось тогда, что мы оба простили друг друга… Но сейчас, глядя правде в глаза, я думаю, что нет - и мы оба это знали.

Он знал, что я не до конца доверяю ему. Я знала, что в любой момент он может нанести удар в спину.

Глава 6. Бабушка Соня

Нас с Илоной разместили в четырёхзвёздочном отеле с мраморным холлом и бордовыми креслами, обитыми бархатом. Двухместный номер располагался на восьмом этаже, откуда открывался чудесный вид на Южно-Китайское море.

Море было по-зимнему серым, а воздух по-летнему горячим и влажным. К морю шла тропа через крупную магистраль.

Трасса пробуждалась вместе с рассветом, гудела рёвом мотоциклов, гремела тяжестями из кузова грузовиков, здоровалась сигналами машин. На бешеной скорости неслись байкеры: четыре полосы в одну сторону, четыре в другую. Это дрожание, бурление и жужжание улиц затихало за полночь.

Родители-байкеры перевозили сонных детишек в детский сад, усадив их перед собой. Иной раз проезжали мотоциклы, груженые стройматериалами. Каким-то чудом на багажниках крепились огромные коробки, трубы, ящики.

Но стоило выйти на балкон за полчаса до раннего завтрака, и можно было насладиться тишиной, нежным рокотом волн, утопающих в розовых облаках, и запахом свежего морского воздуха.

На ресепшене сидела вечно улыбающаяся девушка в белой рубашке и тёмном галстучке, которая совершенно ничего не понимала ни по-русски, ни по-английски. Каждый день администраторы сменяли друг друга, но мне казалось, что это одна и та же девушка.

Мы с дочкой отправились на обед. По пути в кафе я вспоминала бабушку Соню и думала о том, что, окажись она здесь, с нами, она была бы в восторге от этого места. Моей бабушки много лет не было в живых, но я по-прежнему скучала по ней.

Бабушка Соня умела прощать многое: родителей, которым были не важны её проблемы со здоровьем, мужа, который всю жизнь бил её. Она всегда говорила: «Отпускай. Тебе потом будет легче самой, проснулась - живи так, как будто ничего не было!»

Я тщетно пыталась, но так и не смогла научиться этому мастерству. Наверное, критерии такого «отпускания» у каждого свои. То, что для одного – непростительно, для другого – небольшой пустяк. Валера часто говорил, что я слишком требовательна к себе, поэтому так много жду от остальных… Скорее всего, Валера был прав.

Шумная улица жила своей жизнью. Каждое уважающее себя кафе имело у самого своего входа витрину с морепродуктами. Живые креветки, каракатицы и омары барахтались в воде, пытаясь залезть друг другу на голову, и стучали в стекла прохожим. В нос ударял запах сырости и йода.

Тут же повсюду чем-то торговали. Диковинные экзотические фрукты можно было выбрать на любой вкус и угодить даже самому требовательному гурману. Приторно-сладкие плоды дуриана есть было невозможно из-за чесночного запаха. Зато терпкие гуавы, ароматные ананасы, нежнейшие крошечные мандарины, тающие во рту желтые плоды манго - оказались что надо.

Тазы, наполненные мельчайшими моллюсками, стояли прямо на земле, откуда местные жительницы в цветастых нарядах продавали их на развес. Лица продавщиц почти всегда были недоброжелательны, они равнодушно и быстро насыпали товар в тару и что-то резко бормотали.

Улыбаться гостям здесь как-то не принято. Здесь очень остро ощущалось, что в этом большом муравейнике каждый за себя, а приезжим тут не рады. Местные люди были довольно сдержанны в своих эмоциях, но почему? «Наверное, в Азии так принято»,-подумала я...

Я листала журнал, потягивая арбузный фреш в маленьком кафе на открытом воздухе. Пахло сырой рыбой и жареным маслом. Здесь обедали как туристы, так и местные жители. За соседним столиком расположилась семья вьетнамцев из пяти человек, у каждого в тарелке лежала горка риса с овощными и рыбными добавками.

На второй день мы неожиданно завели новые знакомства: Илона подружилась с тремя девочками из Самары, а я начала общаться с их родителями. Теперь каждый вечер мы проводили вместе: наслаждались местной кухней и ходили в парк.

Парк располагался на берегу моря, по вечерам там было прохладно. Среди экзотических растений стояли спортивные тренажеры. Пока дети лазили по ним, как обезьянки, мы, взрослые, прогуливались и болтали о том о сем: о жизни, о планах, о приключениях.

Днем мы купались в море и загорали. Я почти не думала о доме.

Глава 7. Жареные огурцы

Шёл четвертый день в Нячанге. Почти каждую ночь мне снилась бабушка Соня, и это было всвсе не удивительно. Мне особенно не хватало её в переломные моменты жизни, и часто она приходила ко мне во сне, чтобы дать подсказку.

Как правило, во снах мне не приходили прямые указания к действию. Просто я знала, что если увижу с бабушкой хороший сон – я справлюсь, а если сон страшный - жди беды.

В этот раз она мне приснилась в вязаной кофточке канареечного цвета, с черными, как смоль, кучерявыми волосами, собранными в пучок. Она была задорной, весёлой, смеялась и обнимала меня во сне своими худыми руками. Её пальцы были скрючены артритом, но для меня это были самые ласковые объятия в мире.

Хороший сон с участием бабушки дал мне надежду, что я справлюсь. Я жила дальше, вдыхала морской воздух и старалась не прокручивать в голове одно и то же по 100 раз. Мне просто нужна была перезагрузка.

Явспоминала бабушку, ее привычки, ее шутки, как мне было с ней хорошо. Бабушка Соня до самой глубокой старости делала маникюр, красила губы: следила за собой. Она была образцом жизнелюбия иникогда не жаловалась на боли в животе, которые её измучили.

Наверно, трудно искренне прощать тех, кто плюет тебе в лицо… Возможно, бабушка Соня это и так знала, просто она выбрала: терпеть. Возможно, она была ближе к Богу, и он научил её прощать. А я, как классический эпилептоид*, прощать не умела.

*Основными особенностями характера эпилептоидов являются повышенная возбудимость в сочетании со взрывчатостью, злопамятностью, мстительностью, склонностью проявлять бурные реакции с агрессией в ответ на не­значительные внешние раздражители.

Акцентуация — высокая степень выраженности отдельных черт характера и их сочетаний, представляющая крайний вариант нормы, граничащий с психопатией.

«Большой психологический словарь», Б.Г. Мещеряков, В.П. Зинченко.

Я доверяла бабушке и рассказывала все-все свои секреты: у меня не было такой близости ни с кем на свете. Возможно, потому что в нашей семье она была самой искренней… Рядом с ней можно было оставаться собой: орать и бегать, смеяться, нести чепуху.

Больше всего меня поражало то, что моя дочь становилась всё больше похожей на прабабку. Илоне в наследство достались не только веснушки и кудряшки, но и свободные от ограничений фантазии и мысли.

От родителей мы с Катькой часто слышали: много смеетесь, значит, будете плакать; хватит пищать, неприлично; хорошие девочки так не бегают. Это привело к тому, что в том доме, где я выросла, я чувствовала себя как на иголках. Вечно была сама не своя.

Бабушка Соня была немного грубоватой и прямолинейной, что придавало ей шарм. Она могла поставить на место любого (не важно, кто перед ней: чиновник или гость, друг или родственник). Она всегда могла посмеяться над собой и над простой человеческой глупостью.

Я вспомнила, как давным-давно, когда мне было четыре года, мы всей семьей гостили у бабушки. Катьке исполнился всего год, она была очень «ручная». Я же, наоборот, любила исследовать этот мир в одиночку и никогда не сидела подолгу у мамы на коленях.

Исследование мира начиналось с огорода. Там я находила забавные крышечки, листики, палки и «блестяшки», потом втайне смотрелась в зеркало, которая нашла возле подвала. Мне казалось, что смотреть в него нельзя, раз оно выброшено во двор. Но прихватив зеркало, как трофей, я вернулась в дом.

Зайдя на кухню, я увидела, как бабушка Соня жарит на борщ овощи: свеклу, морковь, лук, томат. Я спросила: «Можно попробовать?» Бабушка набрала мне ложку прямо со сковородки, и наверно, я ничего вкуснее в жизни не ела. А потом мне пришла в голову идея.

- А что, если туда порезать огурцы?

С уверенностью более ста процентов я могу сказать, что ответили бы другие люди - что огурцы не жарят. Все люди, кроме моей бабушки. Она ответила:

- Давай проверим!

Я часто вспоминаю эпизод с огурцами. Это для меня и есть критерий того, кто «мой человек», а кто нет. «Мой человек», не задумываясь, пожарит огурцы.

Глава 8. Тонущий муравей

За неделю нашего отсутствия я получила всего одно сообщение от Валеры, в котором он говорил, что встретить нас в аэропорту он не сможет. Заканчивалось оно тем, что нашей поездке он не рад, и настоящая женщина так не поступит.

Я смотрела с высоты балкона на байкеров, которые везут своих детей-крошек домой после детского сада... Удивительная жизнь на другом конце земного шара.

Мне было грустно. Эта грусть, скорее всего, была связана с тем, что бездна непонимания между нами уже превысила размеры огромного раскинувшегося передо мной моря, и я не могла это изменить.

Мне вспомнился мой первый брак, когда отец Илоны стал чужим человеком, холодным и равнодушным. Сейчас это случилось с Валерой, и я тоже не могла этого изменить.

Как бы ни хотелось повлиять на ход событий, остановить время, перекроить и заново сшить свою семейную историю, как полотно, есть вещи, которые нельзя исправить…

Но точно так же, как я не способна была влиять на ход событий и останавливать разрушение своей собственной семьи, я не могла себе запретить и другие вещи. Я не могла запретить себе нуждаться в безопасности, защите и поддержке со стороны любимого человека. Правда, всё это было лишь моим ожиданием, и не более.

Глядя с балкона на город, я удивлялась: как хорошо, словно на ладони, видны все болевые точки наших отношений. Защищать себя со временем я научилась сама, обеспечивать себя – тоже. Вместо душевного тепла я получала бесконечную критику. «И за что я, интересно, держусь?» - задала я себе вопрос.

Для любви, безопасности и для понимания мне нужен был мой любимый мужчина. Для всего остального: чтобы жить, чтобы путешествовать, чтобы ставить цели и идти к ним, есть руки, ноги, здоровье. Есть мозги… Для общения – есть друзья. Для непонимания – куча родственников. Для зависти – куча посторонних. Для всего другого люди найдутся.

Илона позвала меня внутрь:

- Мама, смотри! Тут такие смешные новости!

Я затушила сигарету в пепельнице и накрыла её другой пустой пепельницей, потому что на улице начался шквальный ветер. Почему-то я обернулась назад.

Там, за магистралью, мутные, неспокойные волны жадно накидывались на берег. Мне показалось, что море обнимает этот холодный песок, как возлюбленного, в последний раз.

В телевизоре очень серьезный мужчина в пиджаке с галстуком рассказывал что-то на местном диалекте. Серьезность на его лице совсем не сочеталась с веселой речью, и это было забавно.

Мы с дочкой до конца досмотрели вьетнамские новости и немного покривлялись перед зеркалом, как телеведущие. Настроение улучшилось, мы оделись потеплее, замкнули дверь магнитной карточкой и спустилась вниз к своим новым друзьям.

На ресепшене мы захватили огромные махровые полотенца, которые нам выдавали для посещения пляжа: чтобы было, чем укутаться, если замерзнем, и чтобы было, что постелить на холодный песок в случае необходимости. Вечерело, надвигался шторм.

Папы трех девочек вместе с мамами потягивали вино и хвастались друг перед другом, какие их дети умные и одарённые. Правда, за всеми этими напускными, пустыми образами я разглядела избалованных, испорченных бесконечным потаканием детей. Вот-вот, ещё пара лет, и тогда уж родители вкусят все возможные последствия.

Однако моего совета никто не спрашивал, и я молчала. Я медленно пила вино, наблюдала за всем происходящим и думала об их детях.

Наверное, они будут капризно надувать губы, когда на утреннике Дед Мороз им подарит не тот подарок… Они будут биться в истерике, потому что на день рождения получили планшет, а не собаку. Они будут плеваться мороженым, потому что оно слишком быстро тает. Они будут орать, как резаные, если папа срочно не купит гамбургер. Они будут презрительно кривить нос перед няней, потому что «королевы не носят рюкзаков».

А может, они уже так делают? Просто в их мире это нормально. Невозможно «догнать и причинить добро», рассказать, что правильно – а что нет. Заставить чужого человека тебя слушать, если он этого не хочет, - это задача глупая и бессмысленная, пусть даже ты знаешь об этой проблеме намного больше. В конце концов, каждый живёт так, как умеет, и каждый получает свой опыт.

Точно так же нельзя «догнать и влюбить в себя» насильно… Получается, что я проделываю эту сомнительную процедуру уже со вторым своим мужем. Мне стало смешно, и я расхохоталась. «А может, хватит?», - подумала я.

Мои новые приятели, наверно, решили, что я выпила лишнего, и у меня просто хорошее настроение, но некоторые покосились в мою сторону как-то странно.

Вдруг я представила себя беспомощным плывущим по ручью муравьём. Вспомнилось, как впервые мы обсуждали этот вопрос с моим психотерапевтом, Мариной Сергеевной. Тогда я «приползла» к ней после развода.

- Кажется, ты что-то очень хотела доказать своему мужу… – проговорила она.

- Я пыталась быть очень хорошей, идеальной женой. Правда! Готовила, убирала. Ходила с макияжем и с укладкой даже дома, красиво одевалась. Вела хозяйство безукоризненно: мыла полы, стирала вещи. А он ушел к другой, почему? – не унималась я.

- Наверно, потому что на самом деле ты не мужу, а своим родителям пыталась доказать, что ты – хорошая, и достойна любви. Им не смогла – вот и выбрала такого же мужа.

- Точно. Мой папа был очень замкнутым.

- Можно ли заслужить любовь?

- Нет, конечно! – я разрыдалась. – Как это по-идиотски всё выглядит!

- Расскажи, что сейчас с тобой?

- Злость! Злость, потому что я не смогла заслужить эту любовь, как ни старалась. А это просто эмоция. Ты или чувствуешь, или нет. Это нельзя выдавить из себя! Как это глупо…

- А слёзы твои о чем?

- Я думала, что любовь можно заслужить…

Этот опыт многолетней давности, по-видимому, не научил меня ничему… Много ли муравьев потонет в луже?

Мы закутались в пледы и двинулись назад, легкое вино кружило голову, ветер завывал в верхушках пальм. Решено было завтра отправиться на экскурсию в парк развлечений. Погода портилась, и день, проведенный на пляже, обещал превратиться в день в гостиничном номере: надвигались тучи, мелко сыпал дождь.

После тихого пляжа мы снова нырнули в бурлящую жизнь улиц. Девочки прыгали и веселились. Приходилось отлавливать детей за руку, чтобы не потерять их в толпе.По пути нам встретилась ехавшая на трехколесном велосипеде продавщица зелёных пирожков.

Я решила сформировать еще одну новую нейронную связь и купила пирожок. Я со страхом откусила кусочек: он оказался теплым, тесто зеленого цвета на вкус ничем не отличалось от обычного.

Вьетнамские дни, проведенные вдали от рутины, режима, обязательств, перепадов настроения, кажется, шли мне на пользу. В голове стали рождаться свежие мысли.

Глава 9. Дихотомическое мышление

Остаток отпуска мы провели в той же компании. В отражении своих новых приятелей я видела себя, высвечивались мои недостатки. А индикатором было чувство раздражения. То, что раздражает больше всего в людях – то есть в тебе.

Утром я не услышала будильник, а Илона, набегавшаяся на свежем воздухе, спала без задних ног. Я еле растолкала дочку и выпроводила её умываться. Спустившись в кафе, мы позавтракали наспех: я налила себе кофе, дочке сок. Сделала несколько бутербродов. Здесь можно было выбрать любые фрукты и овощи, было много свежей выпечки, и нам с Илоной это очень нравилось.

Внизу, за общим столиком, где мы завтракали каждый день, я застала такую картину: Маша и Вера брезгливо отодвигали свои тарелки, а папа перед ними гримасничал и заискивающе «улюлюкал».

- Ну, пожалуйста, ну попробуй хоть кусочек!

- Я не буду это есть! – сказала Вера.

- Фу, мерзость, – подхватила Маша.

- Что хотят мои принцессы?

Вера и Маша наморщили носы.

- Мы хотим картошку фри, - капризным тоном сказали они в два голоса.

- Сейчас купим, - ответил папа...

Всей большой компанией мы погрузились в автобус, где русскоговорящий гид толково и с юмором рассказывал нам о местных традициях. Например, о том, что любые лекарства здесь можно купить прямо на кассе в супермаркете, там, где лежат зажигалки и шоколадки.

Гид говорил, что среди местных жителей ходит легенда, что все болезни от паразитов… Рассказывал о том, что бедное население, работающее в поле, использует змей как манеж для ребенка. Кто-то из туристов спросил: «А если укусит?»

– Значит, родится другой ребенок! – радостно ответил гид. Он был молодым и загорелым, все время шутил и широко улыбался.

Мы уже успели убедиться сами, что в магазине с надписью «Аптека» продается любой алкоголь. Глядя на гида, можно было сказать, что он готов тараторить часами, только вот наша поездка неожиданно подошла к концу.

Мы пересели на паром и отправились по волнам к острову. Я распахнула руки - крылья, зажмурилась и закрутилась вокруг себя. Вот, прямо сейчас, взять – и взлететь!.. Взмыть вверх и оказаться там, над яхтами и кораблями, над островом, полететь ввысь, туда, где кучерявые верхушки деревьев тонут в перине дождевого неба, а старые острые скалы вонзаются в сочные облака, как зубы в арбуз.

- Давай поиграем, как будто мы птицы, - предложила я дочке. Она с радостью согласилась, распахнула объятия и начала кружиться вместе со мной.

Мы спустились на берег после недолгого путешествия и отправились за экскурсоводом.

- Это вонючее море, - пропищала капризная Вера, когда мы вышли на пляж в двухчасовой брейк между развлечениями.

- А что ты хочешь, Киса моя? – промурчала мама.

- Бассейн хочу!

- И я! И я! – добавила Маша.

- Ну, поедем в бассейн. Не ходите в это вонючее море, - процедила мама.

- Ты не поняла, мы сейчас хотим! - в один голос заявили Вера и Маша, - не тут, а в тот маленький бассейнчик, возле гостиницы.

Моя дочь и её подруга стояли в стороне, заинтересованно наблюдая, что же будет.

Бассейн прямо сейчас организовать было невозможно, и папа с мамой долго откупались сладостями за то, что сейчас никто не уедет с острова.

Я думала: «Неужели так глупо выгляжу и я сама, заглядывая Валере в рот и пытаясь угадать все его желания, в то время, пока он вечно критикует меня и всем недоволен?» Это открытие меня шокировало.

На обучении нам говорили, что каждая тихая и безмолвная жертва провоцирует всё большее и большее насилие. Только насилие бывает разным. Не обязательно при этом бить или унижать человека, достаточно просто критиковать без умолку и подавлять инициативу человека. Тогда рано или поздно он сломается, потеряет смысл жизни - как заключенные в книге Виктора Франкла.

Чтобы стать хорошей женой - мне было бы достаточно сдать билеты, потому что «настоящая женщина так не делает».

«А какого чёрта?» - подумала я.

Парк «Винперл» запомнился мне ошеломляющими горками, дивным морским пейзажем, уплывающим за горизонт, и гигантскими пальмовыми ветками, которые машут тебе прямо в лицо.

*

Через ещё один день мы поднялись по трапу в самолет: к сожалению, волшебная неделя отпуска подошла к концу, и мы улетали обратно. Дочь забралась в уголок и тихонько прикрыла глаза, задремав.

Мне предстояла длинная дорога. Но не домой, а прежде всего, к самой себе. К себе, которая больше не готова заслуживать чью-то любовь. К той утраченной детской части личности, которая мечтает стать птицей, распахивая руки над морем... К той себе, которая не обязана быть «правильной». К той женщине, живущей внутри меня, которая была мне ещё не знакома – но я искала её много лет.

Впервые такое чувство посетило меня, когда я ответила обидчику то, что думаю. Это было несколько лет назад, и после этого случая у меня сузился круг общения, зато самоуважения на моих весах прибавилось.

Первое время мне было очень хорошо. Я испытывала невиданную легкость в новой жизни без лишних людей. Но после я поняла ещё кое-что.

Если в вашем мире нет полутонов, то нет и сомнений, нет невнятных ответов на вопросы, нет колебаний в принятии решений. Нет ненужных людей, они отсеиваются сами собой. Нет манипуляций, потому что вас невозможно в них втянуть. Но и нет игры, нет магии и волшебства недосказанности.

Нет обмана, но и нет волнительного предвкушения, нет томления и ожидания. Все четко и ясно, всё предсказуемо. Вы защищены от боли: вам никто не сможет её причинить, потому что вы говорите то, что думаете, прямо в лоб… Но в этом мире больше нет эмоций, и, кажется, больше нет жизни.

Если в вашем мире всё просто, конкретно и нет ничего лишнего, то нет шагов вправо и влево, нет места для ошибки и нет прощения. Понять другого человека с его несовершенствами можно лишь тогда, когда принимаешь это в себе. Простить можно тогда, когда даешь себе право на ошибку. Но права на ошибку нет, и прощения тоже.

Внутренний тиран несокрушим: ты не можешь быть неправ, не можешь быть слабым, не разрешаешь себе быть мягким. Ты не разрешаешь себе отступать от принятых решений.

Полное отсутствие сострадания к себе и некая безжалостность, которая оттачивает до идеала измотанное нутро, порождают множество психологических защит. Вокруг молниеносно принятых решений сроится ограда оправданий: это правильно, так было нужно, это был единственный выход!

Вокруг ушедших из жизни людей строится стена: это люди заслужили то, что получили. Так им и надо. Вокруг собственной души строится точно такой же железный забор: «Мне не нужна такая любовь, нельзя ко мне так относиться!»

За стенами, оградами и заборами скрывается душа с её потребностью любить. Эта потребность – не плотская, не алчная. Эта потребность заключается также и в том, чтобы дарить свою любовь.

Все это было очень похоже на дихотомическое мышление*, и я была рада, что обнаружила свои старые и непригодные установки, которые нужно было подкорректировать и исправить.

*Дихотомическое мышление – качественная характеристика мышления, разделяющего явления и их свойства по противоположным признакам.

Такое мышление способствует наличию в сознании человека двух противоположных и взаимоисключающих друг друга представлений о чем-либо.

При таком мышлениичеловек мыслит как бы крайним категориям, не учитывая промежуточных и разных других состояний ответа. Так, человек либо любит, либо ненавидит; либо восторгается, либо судит; либо все видит в розовом цвете, либо в черном и т.п. У человека дихотомического мышления часты резкие суждения, полярность высказываний, совмещение несовместимого. Дихотомическое мышление раздваивает человека.

«Основы духовной культуры (энциклопедический словарь педагога)». Безрукова В. С.

Глава 10. Возвращение домой

Мы приземлились под аплодисменты трехсот пассажиров нашего самолета. Шасси выпустили, и теперь лайнер, рыхло сев на московский холодный асфальт, мчал, как по маслу, слегка притормаживая.

- Доброе утро, господа, - раздался в динамике голос капитана. Казалось, что ему зажали нос пальцами, и говорит он так быстро только потому, что хочет этот зажим скорее снять.

- Дамы и господа! С вами говорит капитан экипажа. Мы успешно приземлились в аэропорту Шереметьево. Автобус для вашей дальнейшей транспортировки будет подан к выходу и последует до терминала «F». За окном температура –5ºС, ветер северный, 15 м/с. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах до полной остановки и следуйте инструкциям бортпроводников. До новых встреч, ждем вас снова.

Мы вошли в здание аэропорта. Тяжелый багаж с разгона шлепался на двигающуюся ленту. Люди вылавливали его, расталкивая друг друга, как те самые крабы и креветки за стеклом в уличном кафе в Нячанге.

Толпарассосалась, и мы сняли свой багаж с пустой ленты. Я покатила сумку к выходу. Мамы и папы капризных детей теперь вежливо прощались, учтиво обещая звонить и писать друг другу. Девочки обнимались. Я выдохнула с облегчением.

Мы вышли на морозную улицу, проделали небольшой круг, пройдя к остановке, и сели в автобус. Он долго стоял, народу набивалось все больше и больше. Казалось, что он сейчас лопнет… Но вопреки ожиданиям автобус медленно тронулся в путь. И в салоне стало душно.

Через два часа мы подъезжали к конечной станции. Салон поредел, обнажив коричневые сиденья, из которых торчали внутренности – что-то, издалека напоминающее поролон. Теперь пассажиров осталось не более десяти человек, кое-где рассаженных то там, то там.

Вдруг послышалась музыка. Громкая, она была похожа на затянувшийся звонок телефона. А может, кто-то включил музыку на всю, тут, в автобусе… Кто это мог быть? Ребенок?

Прямо на меня, в упор, смотрели озорные зелёные глаза. Девочка лет восьми (хозяйка телефона), судя по всему, что-то затевала. На ней были меховые наушники от холода, изрядно затертые, серо-голубые, в тон курточке. Спутанные светлые волосы, торчащие из-под наушников, делали её чем-то похожей на обезьянку.

Следом за ней показался мальчик, очевидно – брат девочки, малыш лет пяти. Темно-зеленая курточка была распахнута, оранжевая шапочка съехала набекрень. По правую и левую сторону от дверей находились стеклянные перегородки. Автобус тронулся, и мальчик сделал шаг назад. Он занял место за левой перегородкой и оттуда показывал язык, улыбаясь во весь рот.

Девочка-обезьянка уже стояла за правой перегородкой и хитро подмигивала. Хохоча, они менялись местами, перемещались по салону, уже изрядно опустевшему, и лишь лица людей, печальных, равнодушных ко всему, отвлекали меня от наблюдения за детьми. Я смотрела на этих потухших людей, и мне хотелось спросить их: «Почему вы не улыбаетесь?»

Мне показалось, что это не девочка-обезьянка с её братом, а я и Катька, только много–много лет назад. Двери хлопали, запуская морозный воздух, и в один из таких моментов девочка-обезьянка и её братик выбежали на улицу. Они покинули салон, и мне стало грустно.

Мы с Илоной вышли на станции «Улица Дыбенко» и сели в метро. Ехать нам предстояло еще часа два. В желудке слегка крутило от голода, и я спросила дочку:

- Хочешь есть?

- Немножко.

- Тогда в аэропорту найдем кафе. Придется потерпеть.

- Ну, ладно.

- А знаешь, что? Нам не надо в кафе, - обрадовалась я. - У нас есть вот такая чёрная карточка. Там всё бесплатно. И ещё есть диваны повышенной комфортности.

- Вау! Мама, откуда это?

- Как, откуда? Я не говорила? В банке мне дали. Год назад.

Илона, довольно улыбаясь, уткнулась в экран мобильника, а я направила свой взгляд в окно. Дверь периодически открывалась и закрывалась, пассажиры выходили и заходили, пока, наконец, салон окончательно не опустел. Одна лишь голая, замерзшая дверь елозила туда-сюда.

«Можно всю жизнь бегать от себя, но так и не найти нужную дверь. Выход не снаружи, а внутри. Дверь у нас в голове!», - вдруг огорошило меня.

Второй перелет из «Домодедово» показался мне коротким, как щелчок пальцами. Мы с Илоной выкатили сумки и вызвали такси. Бородатый водитель в синем спортивном костюме помог нам погрузить всё в багажник.

В салоне пахло потом и едким запахом, напоминающим советский «Тройной одеколон». Красный шлагбаум приглашающим жестом махнул нам, и мы выехали на трассу, ведущую в город. Я приоткрыла окошко и наслаждением вдохнула глоток свежего воздуха.

Глава 11. Глоток свободы

Ростов встретил меня так, как надо. Небо разговаривало со мной облаками. Поля протягивали мне навстречу свои широкие снежные ладони, лучи солнца здоровались со мной, словно подмигивая. Неведомая сила взбивала венчиком холодную пену из облаков. Небо швыряло мне в окно насмешливые фигуры, как будто спрашивая, разгадаю ли я их?

Не знаю, верите ли вы в то, что природа разговаривает с нами на своем неведомом языке? Или все это – лишь богатство воображения?

Такси везло нас по трассе, прохладный воздух наполнял лёгкие, голова слегка кружилась от недостатка сна. Следы бессонной ночи постепенно улетали в форточку, я с жадностью заглатывала новые, свежие мысли, эмоции переполняли меня, навстречу ветру хотелось кричать: "Ура! Я вернулась!"

Небо приковывало к себе взгляд, я не могла оторваться, зачарованная этим утренним живописным пейзажем. Я вдыхала воздух перемен с улыбкой и чувствовала, что родной город ждёт меня. Он рад встрече со мной так же, как и я. Это - непередаваемо, и это - счастье.

Мы все ищем то место, где нас всегда любят и ждут, где нас примут в любом состоянии: будь ты вдребезги пьян или выиграл в лотерею, разводишься или у тебя повышение по службе, поссорился с близким другом или помирился. То место, где тебе всегда рады.

Далеко не каждый может похвастаться тем, что это место – тот дом, где он вырос, или тот дом, где он живет. Но каждый мечтает о таком месте и хранит эту фантазию в своем сердце.

Воображаемый дом мы носим с собой. Как мечту, оберегаем эту идею, надеемся на то, что это возможно. Иногда подселяем в него жильцов, забавы ради или на пробу: может, ты чувствуешь, что у тебя появляется родственная душа? Никто никогда не понимал тебя до этой самой секунды, и вот, наконец, тебя услышали? Может, это тот, кто кажется тебе образцом доброты и смирения с людскими пороками…

Новые жильцы приходят в воображаемый дом. Этот дом прекрасен, в нем всё совершенно, пока не случается то, что должно случиться однажды. Жильцы покидают его: и ты понимаешь, что так будет снова и снова.

Так может, это просто жизнь? И идеального дома не надо - пусть будет тот, что есть… Нет того, кто поймет тебя и примет целиком и полностью, а если это и случится, томожет закончиться в любой момент.

Нет идеальных друзей. Похоже, пришла пора сказать им, как они ценны и дороги – завтра их может уже не быть. Нет идеальных семей. Нет идеальных родителей. Возможно, именно сейчас пришло время навестить их… Нет идеальных жен и мужей…

Я взяла в руки телефон и набрала номер.

- Алло, Валера?

- Привет, - сонно ответил муж.

- Ты дома?

- Да, а вы там чё? - медленно сказал он.

- В «Платове». Приземлились уже. Едем.

- Ну, хорошо.

- Ты как там, примерно через час дома будешь?

- Буду.

- Хорошо. Ты только не уезжай. Мне нужно тебе кое-что сказать…

Я прикрыла глаза, ехать нам предстояло ещё долго. Любое возвращение откуда-либо всегда оканчивалось ссорой. Я и сейчас подсознательно этого ждала, и мне вдруг стало не по себе. Вспомнилась ссора у нас дома после поездки на дачу к родственникам.

На дворе стоял август, в воздухе пахло свежей травой и дымом от костров. В небе ровными рядами проносились самолеты, готовясь к завтрашнему Дню Воздушного Флота России. Они с рокотом собирались к центру, потом разлетались причудливыми лепестками, чтобы извилистой другой рассечь синие края неба и удивить зрителя-зеваку.

Воздух был наполнен радостными детскими криками. Мужчины жарили шашлыки, женщины резали овощи, кто-то катал на качелях малышей. Приехал двоюродный брат Валеры, Витя, а с ним - его жена Наташа и сын Никита, которому недавно исполнилось три года.

Никита очень важничал и топал ножкой, а я, наблюдая за ним с умилением и теплотой, проводила параллель со многими взрослыми людьми, которым до сих пор хочется доказать: «Я сам!»

Гости немного выпили, поели, стали разъезжаться по домам. По дороге я почувствовала: с Валерой что-то не так. Мы занесли в коридор пакет с вещами, и вдруг он лопнул. Со звоном рассыпались шампура, внутри пакета я обнаружила салфетки, залитые газированной водой. Видимо, по дороге протекла бутылка…

Я потащила все это барахло на кухню, чтобы навести порядок. Не помню, что именно, но я что-то сказала про Никиту, и понеслось…

- А я сказал, что нам нужен дом! Это наша общая задача. Ты усвоила?

- То есть я должна следовать твоим желанием! А мои совершенно не учитываются.

- Как не учитываются? Мы же вместе хотели дом, или я что-то путаю? Ты всегда говорила, нам нужен дом, - возмущенно рассказывал Валера, который был изрядно пьян, - вот, будет дом.

- Валера, ты знаешь прекрасно, что я всегда хотела ребёнка, - спокойно ответила я.

- Никакого ребёнка и быть не может! Посмотри на этот развалюху, - он махал руками, жестикулируя, - посмотри на этот сарай, где мы живем! Куда ты будешь ставить детскую кровать? А коляску? Где дети будут играться? Как Илона будет делать уроки? Ты об этом подумала? О чём ты вообще думаешь? А ты вообще думать умеешь? – в ярости кричал Валера.

- О, как мы заговорили, - протянула я.

- Я не занимаюсь ерундой! Хочешь, будет дом, после этого – ребёнок.

- Когда мне будет сорок пять лет, ты хочешь сказать? – не удержалась и съязвила я.

- Почему сразу сорок пять лет? - Валера так удивлялся, искренне и наивно, что стал очень похож на трехлетнего Никиту, - сейчас проект заморозился, но я уже встречался с ребятами! Надо по-умному замутить, надо сделать небольшие инвестиции.

- Валера, кому ты сейчас врешь? Себе или мне? Мы же оба с тобой прекрасно знаем, что ваш «Федор Ушакоff» обанкротился! И самое лучшее, что ты можешь сделать, это пойти работать шеф-поваром. У тебя это хорошо получается.

Последние восемь месяцев шеф-повар провел в глубокой депрессии в поисках воображаемой работы, в поисках новых инвесторов, но преимущественно – лежа на диване. «Не моего уровня это дело, работать «на дядю», если уже побывал в шкуре владельца крупного ресторана», - признался Валера однажды.

Ресторан «Фёдор Ушакоff» был действительно открыт в удачном месте, в центральной части города, на Набережной. Но партнеры Валеры (как, впрочем, и он сам), не учли сезонность. После тяжелой зимы все быстро закрылось, а ещё Валера с двумя совладельцами оказались должны немалую сумму.

Поэтому все эти восемь месяцев наша семья питалась макаронами, которые я варила после работы. Нам хватало на отпуск и на будущее. Только вот настроения творить шедевры у меня не было, да и сил тоже. Валера пристально посмотрел на меня, прищурив глаза.

- Ну почему сразу всё обанкротилось? Сейчас возьму на тебя кредит, ребята мои тоже в теме, мы с ними уже перетерли.

- Какой кредит, ты что, пьян?! На меня? Не будет никакого кредита! Хочешь, бери сам на себя!

- То есть в доме ты жить хочешь, а помогать мне отказываешься?

Я начала ходить по кухне и переставлять с места на место кастрюли, протирая полотенцем сухое дно – как будто это чем-то поможет.

- Я хочу любить и быть любимой! Хочу родить ребёнка от человека, которого я люблю! Я знаю, какими темпами мы придём к этому дому. Валера, надо смотреть на все так, как оно есть. В лучшем случае, пройдет десять лет, и мы переедем! Но я уже не буду рожать. Вот в чём вопрос.

- То есть тебе нужно, чтобы было много денег, все и сразу! Так, блин, не бывает! Я – не олигарх, - распалялся все больше Валера, - а я тебе вообще безразличен! Так получается?

Он упер руки в боки и с укором посмотрел на меня.

- Помогать ты мне отказываешься. А знаешь, что? Настоящая женщина так не поступает.

- Я думаю, что нам следует закрыть эту тему, потому что сейчас я начну анализировать твоё детство, а тебе это не понравится.

В такие минуты я выходила на балкон курить и проговаривала заветное правило психотерапевта: «Дома я - просто человек». Правило очень верное, но оно не может приостановить работу моего головного мозга.

Глава 12. Серьёзный разговор

- Привет, заходи! – спросил меня Валера. - Кофе будешь?

В доме было чисто. Мне было приятно заходить в дом, и я подумала, что он старался к нашему возвращению.

- Да, давай, - сонно ответила я. Мы развесили верхнюю одежду, и я отправила дочку в детскую.

По пути обратно я задремала, и так до конца и не проснулась. Обжигающий кофе с корицей, глоток за глотком, медленно обволакивал больное горло, и я чувствовала, как жизнь возвращается.

- Валера, вот только не надо сейчас лекцию мне читать, я знаю всё, что ты хочешь мне сказать… Мало вдохновляла, не слушалась…

Я поставила чашку на стол и посмотрела ему прямо в глаза:

- Пока меня не было, я поняла, что твоя «картинка семьи» никак не сходится с моей. Пришло время нам пора поблагодарить друг друга и расстаться.

С этими словами я вышла и набрала номер службы доставки вещей: услуга с погрузчиком и разборка мебели стоила баснословных денег.

- Ещё кое-что я не сказала тебе, - добавила я из коридора, - двадцать седьмого января у нас расторжение брака, открой электронную почту, там заявление - надо заполнить.

Валера заметался по комнате, как ужаленный: он был готов к тому, что я снова начну плакать, упрашивать его простить, извиняться и говорить, «О, Боже, ты прав! Какая я плохая! Я так и не научилась за эти пять лет понимать тебя».

Он подошёл и положил мне руки на плечи. Мне было уже всё равно, поэтому я добавила:

- Я продала свое кольцо.

Эпизод с кольцом больно врезался в мою память и был успешно вытеснен* из неё.

*Вытеснение - один из механизмов психологической защиты, характеризующийся недопущением, исключением из сознания неосознанного импульса, возбуждающего напряжение и тревогу. Вытесняемые импульсы, как правило, неприемлемы для сознания по своим морально-этическими особенностями.

«Толковый словарь психиатрических терминов». В.М. Блейхер, И.В. Крук.

За тот год что, мы не виделись и не общались, произошло много событий. Мы не разводились, но мы эмоционально стали очень далеки друг от друга. Каждый жил своей жизнью.

Весь этот год я хранила свое кольцо - не знаю, для чего? Может быть,в глубине души я надеялась, что мы помиримся. А может, просто относилась к кольцу как к воспоминанию о чем-то хорошем, приятном, с чем не готова была расстаться.

Но когда мы помирились, я с большим разочарованием обнаружила, что второго кольца нет. Валера признался мне, что сразу же, как только мы разошлись, он продал его.

Мы вновь жили под одной крышей снова как одна семья. Прошел достаточно долгий период нашей совместной жизни, и за это время я несколько раз успела намекнуть про кольцо. Потом я устала намекать, и начала говорить прямо о том, что пора его купить.

- Для меня это символ любви и доверия, - говорила я.

- О'кей, о'кей, - отвечал Валера и затягивал покупку по неизвестным причинам.

Потом наступила чёрная депрессия. И все те восемь месяцев, в течение которых ресторан Валеры растаскивали по кусочкам кредиторы, долго, по частям продавали риэлторы, и затем делили все это между партнерами, чтобы закрыть долги, - естественно, не было денег, чтобы купить кольцо. Мы прожили вместе восемь месяцев апатии.

Затем что-то щёлкнуло: Валера начал общаться со своими товарищами по бизнесу, оживать, у него появился блеск в глазах. Они вместе обсуждали какой-то захватывающий проект.

Однако на кольцо по-прежнему не было денег. И в какой-то момент я задала себе прямой вопрос: «Когда я прекращу, наконец, себя обманывать? Кольца не будет».

После моей фразы о том, что я продала кольцо, Валера предложил пойти за новым прямо сейчас. Мне вдруг стало смешно. Смешно и грустно одновременно: нет ничего печальнее, чем тот момент, когда человек, которого ты очень любил, начинает вызывать жалость и отвращение.

Мы с Илоной до самого вечера складывали вещи в картонные коробки, их получилось двенадцать. «Почти чертова дюжина»,- подумала я.

Переезд - это было моё твёрдое решение, монументальное. Вскоре приехал погрузчик.

Часть 4. Валера

Часть 4

Валера

Глава 1. Чёрная полоса

Валера вышел из дома и задернул поплотнее воротник пальто. Дул сильный ветер с порывами снега, и огромные хлопья падали внутрь, прямо за шиворот, где тут же и таяли. Он выругался и решил, что в следующий раз он наденет шарф.

Сайт «Гисметео» обычно выдавал верные прогнозы, но сегодня что-то пошло не так. Такси приехало вовремя, ждать не пришлось, и, расположившись на заднем сидении, он с трудом попытался вспомнить, когда он в последний раз выходил из дома. По его подсчетам, прошла неделя, или даже чуть больше, а это значит, что следующий раз будет тоже неизвестно, когда.

Валера не привык скромничать, он любил жить на широкую ногу. Поэтому, когда ему позвонил давний совладелец их некогда успешного дела, он, не раздумывая, облачился в свой лучший костюм и поехал на встречу.

Множество неудач способны раздавить даже самую сильного, морально устойчивого человека. Особенно, если мелкие неурядицы накапливаются, а вслед за ними наслаиваются крупные неудачи, как блины на штангу.

Валера не мог точно сказать, что именно спровоцировало появление «чёрной полосы», то ли место, то ли время, то ли по какому-то стечению обстоятельств вокруг него собрались совсем не те люди, что нужно. Но почти весь последний год он испытывал непреодолимую скуку: как будто всё это уже когда-то было, всё известно наперёд. Не надо было в эту эпопею с рестораном лезть, а раз уж влез – теперь на, разгребай.

Но разгребать не хотелось. Не хотелось и не моглось. Наверное, потому, что после забастовки уволились к чёртовой матери все, а среди них самые ценные работники: шеф-повар Макарыч и главбух Майя Артемовна, «мозг» всего предприятия.

После их ухода у Валеры внутри всё оборвалось. Не то, чтобы их уход он оценивал как предательство. Но какой-то пласт его жизни сорвался и несся теперь на всей скорости вниз, как селевой поток, и он ничего не мог с этим поделать.

С Макарычем их свела судьба однажды в отпуске. Они познакомились в ресторанчике в Сочи, там же, где он встретил Нину, только на год позже, когда они отдыхали там с ней вдвоем. На самом деле, звали его Максим, но почему-то прикрепилось смешное прозвище – производное от фамилии Макаров.

Макарыч был талантлив от Бога, не боялся экспериментировать на кухне, вкладывал в дело всю свою душу. Он брился наголо, отращивал длинную бороду, и любил поверх рубашек надевать жилетки. Жилетки - это была его вторая страсть, после кулинарии, конечно же.

Оказалось, что Макарыч учился у того же преподавателя на курсах, только несколькими годами раньше. Они сдружились: оказалось, что у них много общих интересов. Им нравилась творческая работа на кухне, ведь это была чистой воды алхимия.

И после того, как Валера решил открыть с двумя партнерами ресторан в Ростове-на-Дону, то первым делом подумал о Максиме. Не долго думая, он перевез коллегу в Ростов-на-Дону, предложив ему хорошие условия, от которых грех было отказываться.

- В Сочи у вас что? Зима пришла, город замерз. Всё! – хлопнул ладонью по столу Валера. - Нет туристов – и работы нет, - убежденно продолжал он. – А у нас с этим тут всё в порядке. Город большой, в ресторане гости будут всегда. Заметь, не какие-то, а состоятельные.

Макарыч принял предложение и принялся за работу с огромным рвением. Кто бы мог подумать, что экономический кризис, падение рубля и не слишком удачные кредитные обязательства завяжутся в такой тугой узел, что через некоторое время они будут вынуждены задерживать зарплату. Сначала задерживать, потом выплачивать реже, да ещё и не полностью, а затем вообще платить станет нечем.

Ресторан «Фёдор Ушакоff» шел ко дну, как подбитый крейсер, когда однажды Макарыч открыл дверь кабинета и произнес:

- На этом, Валерий, всё. – Он бросил на стол ключи от рабочего автомобиля и от офиса. - Либо завтра я получу свои деньги, либо вы больше не увидите меня здесь вообще.

Никита, Данил, партнеры по бизнесу, и сам Валера, - все они долго уговаривали шеф-повара остаться, ведь Макарыч был хорошим специалистом. Но надо было признаться, что пообещать ему стабильности они не могли. Впрочем, как и остальным сотрудникам тоже. Перекредитование не дало никаких результатов.

В этот день Валера видел его в последний раз: лысого, невысокого роста, в коричневой кожаной жилетке поверх клетчатой рубашки с подвернутым рукавом, с опущенными, немного печальными уголками рта, с грустью и собачьей преданностью в глазах.

Да, предприятие обанкротилось, но кто мог это предположить? «Это Макарыч сам меня и предал», - утешал себя Валера, как только на него накатывало чувство вины. «Настоящие друзья разве они так делают?»

Щемящая тоска в глазах Макарыча ещё долго всплывала перед ним, как апофеоз всего неудавшегося ресторанного дела. Валера вспоминал фразу из книги «Маленький Принц»: «Мы ответственны за тех, кого приручили».

Иногда он просыпался по ночам оттого, что ему казалось, что он сотворил что-то ужасное. Он видел перед собой лица бывших сотрудников, следователя из правоохранительных органов, трудовых инспекторов, машущих договорами.

Через четыре месяца люди всё-таки ушли, но зарплату им выплатить предприятие так и не смогло. Ему было жаль и молчаливых уборщиц, и официанток, и барменов, и тех бухгалтеров по участкам, и тех закупщиков, что ругались с начальством на чём свет стоит. Ни тем, ни другим не удалось получить свои деньги.

«Мне тоже не удалось получить назад свои деньги», - успокаивал себя Валера. Сначала он плохо спал, но потом сон почему-то нормализовался, выправился; правда, днём с ним стало происходить что-то неладное. Он постоянно чувствовал упадок сил, ему то безумно хотелось есть, то вообще к еде не мог притронуться по нескольку дней.

То, что можно было сделать в этой ситуации, его не устраивало. Жена периодически давала ему «умные советы», но он и без них знал, как жить. И всё это вылилось в то, что изредка, раз в неделю, он просматривал сайты с предложениями о работе, ещё реже выходил из дома, а потом вовсе перепутал день с ночью и перестал следить за собой.

Нина ещё какое-то время пыталась его подбадривать, но потом, видимо, она решила, что его лучше не трогать – и правильно. Все, что она говорила, раздражало его.

Валеру раздражали её интонации, быстрая речь, её повышенная активность, идущая в разрез с его медлительностью. Валеру раздражал её вечно бурлящий идеями больной мозг, как зараженное болото, в котором рождались её планы о путешествиях, о ребёнке, о покупке нескольких машин в кредит, чтобы сдавать их в аренду посуточно.

В какой-то момент Валера сдался, пошатнулся. Принял удар на себя. Он не мог простить себя за то, что не предусмотрел всех возможных вариантов, что не смог рассчитаться с сотрудниками. Затем наступило облегчение, и он по нескольку дней кряду думал о том, что все сотрудники – живы и здоровы, они справятся. В конце концов, Ростов-на-Дону - город большой, работу найдут.

Но на Макарыча он хранил большую обиду, зная, что сам ни за что не предал бы друга и не ушёл из ресторана… Хотя, если быть откровенным, то и на этот вопрос Валера не мог дать ответа. Как бы поступил сам? Да кто знает…

Такси подъехало на перекресток к высокому офисному зданию в самом сердце города. Валера расплатился и вышел, оставив сдачу водителю. Он неуверенно зашагал ко входу.

Глава 2. Утро

Сегодня утром Валера проснулся позже всех, Нина уже уехала в офис, Илона ушла в школу. Ему нравилось просыпаться одному. Он привел себя в порядок и отправился в магазин. Сегодня настроение было лучше, чем вчера, и он решил, что пора позвонить кому-то из друзей.

Последнее время Валера избегал общения по непонятной для него причине – всё разом надоело, стало раздражать. Перепады состояния сменяли друг друга. Вот, ещё вчера и всю тяжелую неделю он закрывался в комнате и не хотел никого не видеть, включая жену и ребенка, а сегодня засветило солнце, на дворе стоял свежий морозный день, и ему снова хотелось выходить из дома и что-то делать.

Он позвонил Даниле. У друга всё было в порядке, только заболела младшая дочь, но уже шла на поправку. Они недолго поговорили и решили вновь увидеться на выходных.

Валера раньше всегда был «душой компании»: умение общаться, развеселить, создать настроение – вот, что помогало ему с легкостью заводить нужные и полезные знакомства.

Последний год все как-то увяло, и он сам себя не узнавал в такие дни, как сегодня, когда начиналось «просветление» в мозгах. Может, это всё потому, что на улице светило солнце? Настроение часто менялось от погоды.

Благодаря своей общительности он нашёл себе партнеров по бизнесу, точно так же завязывал прочные связи с теми, кто может в этом деле помочь.

С самого детства Валера целыми днями пропадал на улице, там был свой «костяк» местных заводил. С мальчишками они играли в футбол, причем в любую погоду, будь то сорокоградусная жара, будь то мороз минус тридцать. Никита, еще один совладелец, тоже был его детским другом, с которым Валеру связывало много запоминающихся событий.

Валера купил мясо, приправы и сетку картофеля и вышел из магазина. По дороге зашел за бытовой химией и не удержался от того, чтобы завернуть в ларёк. Он захватил нескольких банок пива и, довольный собой, зашагал к дому. Он набрал номер Никиты и с удивлением обнаружил, что тот ещё спит. Решили созвониться позже.

На площадке несколько мальчишек играли в футбол. «Наверное, это школьники, которые учатся во вторую смену», - подумал Валера. Дети весело кричали что-то друг другу, изо рта у них валил пар. Мальчишки бегали с сумасшедшей скоростью в куртках нараспашку, несмотря на сильный мороз, который нещадно кусал щеки и голые пальцы. Лица у детей были румяные и счастливые.

Проходя мимо, Валера вспомнил, как однажды неудачно упал во время игры в футбол. Это случилось примерно во втором классе, и Никита был рядом с ним – вот, пожалуй, и весь эпизод.

Но удивительно: шаг за шагом, чем дальше он уходил от игровой площадки, тем больше всплывало воспоминаний. Они, словно фигуры в тумане, начинали приобретать какие-то очертания. И, причем, вполне конкретные.

В то время мама пропадала на работе, а бабушка уехала в деревню, навестить родственников. Дома не было никого, и куда обратиться со своей травмой, Валера не знал.

Никита дотащил друга до приемного пункта травматологии практически на руках. Валера пытался держать больную ногу повыше, так, чтобы она не соприкасалась с землей – ногу пронзала адская жгучая боль, он не мог наступить даже на мизинец.

Маленький Валера думал о том, как ощущается выстрел из ружья? Наверное, так же. И в этот момент началась игра воображения: вот он – раненый солдат, а лучше нет, морской офицер…

В его корабль попали из пушки, половина людей погибла, но он выжил, случайно улетев от ударной волны к корме. Он медленно выполз из своего убежища на четвереньках и пополз осматривать раненых, но в этот момент вражеская пуля зарядила ему прямо в ногу!

И вот, он лежит на палубе, среди обездвиженных человеческих тел, застывших в нелепых позах, вокруг него разлиты лужи крови, и в глазах мутнеет. Он смотрит наверх, в серое небо...

Пахнет порохом и соленым ветром. Последнее, что он увидит, пока не потеряет сознание, будут облака и две чайки, которые с криками кружатся над кораблем. Но вот, кто-то берет его за плечи, и он открывает глаза: это друг, тоже офицер, пришёл его спасти…

Валера улыбнулся своим воспоминаниям и почему-то подумал о школе. С одноклассниками он тоже неплохо общался, с некоторыми из них поддерживал связь до сих пор, но больше в то время его интересовала «прекрасная половина» человечества.

Все девчонки любили Валеру: как в классе, так и во дворе. И понятно, отчего – он улыбался, шутил, всегда помогал, если было нужно. Девчонки считали его красавчиком, хотя и слишком безалаберным. Нет более мощного оружия, чем обаяние и доброе сердце.

Валера рос юным джентльменом: подавал девочкам руку на скользких ступеньках, помогал донести рюкзак. В общем, поклонниц у него было много, и все они буквально «висели» у него на шее. И Валере, в общем-то, это нравилось, правда, он никого особо не выделял.

Когда Валера вырос и переехал жить отдельно, в свою собственную квартиру, всё это веселое общение продолжилось, но уже в другом масштабе. Валера собирал своих многочисленных друзей, устраивал вечеринки, где вино льется рекой. Иногда ездили семьями в горы или на море.

С появлением Нины в его жизни мало что изменилось. Разве что уже девушки так откровенно не липли к нему в новом статусе женатого мужчины. В гости часто приезжали друзья, с которыми Валера ездил в Сочи, две семейные пары. Друзья играли в нарды и курили кальян, их подруги и жёны секретничали, гостипили вино, виски и ром – было весело.

С момента банкротства бизнеса всё пошло не так. Валера всё время думал о том, что если бы Нина вела себя правильно, нашла к нему подход, то ему бы было легче всё это пережить и переварить.

Теперь вечеринки закончились, Нина пропадала в офисе, а Валера всё не мог понять, что ему дальше делать. Чем больше каждый из них уходил в свой мир, тем меньше каждый нуждался друг в друге – по крайней мере, ему так казалось.

Легче было по одному, чем вместе.

Глава 3. Лицо отчаяния

К выходным на улице похолодало. Валера вышел из такси и засунул руки в карманы. Внутри обнаружилась старая салфетка. Он смял её, не вынимая рук, затем вытащил, скомкал, прицелился и метнул в мусорный бак. Ветер унес салфетку прочь, Валера досадно поморщился.

Как же ему не хотелось идти на эту встречу!.. Партнеры затевали реабилитацию бизнеса, а его уже давно тошнило от всех этих идей. Все вокруг говорили: «Хватит, соберись!», но от этого не становилось легче.

С самого раннего детства Валера привык не показывать своих переживаний. Во-первых, потому что он рос единственным мужчиной в семье, и мама всегда говорила, что он должен быть сильным. Во-вторых, на него возлагались особые надежды: Валера, по мнению бабушки, станет выдающимся человеком. По крайней мере - на фоне той серой массы, которая его окружала.

- Да ты посмотри, дебилы одни вокруг! Они же тупицы, - говорила бабушка про детей, с которыми Валера играл во дворе.

Ему было обидно за друзей и непонятно, почему они «дебилы» и «тупицы», но он привык слушать и молчать… Правда, о раннем детстве у него сохранилось и несколько тёплых воспоминаний.

Бабушка любила рассказывать внуку истории о жизни адмиралов русского военного флота – в память о погибшем деде. Самого дедушку, капитана дальнего плавания, Валера никогда не видел, зато много знал о жизни моряков: какие у них были порядки на корабле, в каких странах они со своей командой побывали, - всё со слов бабушки.

Захватывающие и трагические судьбы великих людей, от которых зависело поражение или долгожданная победа великой армии, переплетались в детских фантазиях ребенка. Ему нравилось, как бабушка раскладывала перед собой выкройки и что-то шила, присыпая, как приправой, военные истории своим грубоватым юмором.

От бабушки Валера узнал, что сподвижник Петра І, генерал Фёдор Апраскин, впервые отправил торговые суда заграницу, а также под его руководством построили порт в Таганроге. С упоением Валера слушал истории о сражении на Северном море, в котором победил адмирал Крузенштерн, а также о том, как он открыл путь в Индию. Валера увлеченно рисовал корабли Ушакова, которые в Чёрном море расстреливают турков из пушек.

- А эти, черти черномазые, побросали своё барахло, и давай, к себе, на родину! – рассказывала бабушка, хрипло смеясь.

Валера представлял турков с черными волосами, выпученными от ужаса глазами, которые что-то бормочут, кричат на непонятном языке, плюются соленой водой и уплывают восвояси, посылая на русскую землю адские проклятия.

Коронные слова бабушки до сих пор звучали в ушах громовым голосом, и Валера всё удивлялся, отчего так? Ведь бабушки уже более двадцати лет как нет в живых. Она часто говорила: «Мужики не плачут»! Иногда она добавляла по настроению: «Хватит ныть», «Что ты, как баба!» - и эти выражения прочно укрепились в сознании ребенка.

Вот и сейчас, потеряв свой бизнес, он столкнулся лицом к лицу со своим отчаянием, но по привычке не показывал никому своих переживаний. Из зеркала на него смотрела серая, осунувшаяся фигура с потухшими глазами. И тот человек из отражения не знал, что ему делать? Наверное, так выглядит лицо отчаяния.

Ресторан «Федор Ушакоff» был единственным детищем, в которое Валера вложил все силы, всю свою душу. Загоревшись этой идеей, он просто «свихнулся» - так говорила мама, и кроме ресторана, ничего вокруг не видел. Сейчас Валера был в тупике: офисная работа вызывала отвращение, лучше идти работать на завод, чем становиться «планктоном» - так он называл менеджеров по продажам.

Можно открыть какой-то небольшой магазин, вроде он даже прикидывал бизнес-план и узнавал, где взять деньги. Но желание так же быстро угасло, как и вспыхивало.

Данила с Никитой опять что-то затеяли и снова не дали ему отсидеться в сторонке. Была бы его воля, он не выходил из дома ещё неделю. Мысли стали серыми и тягучими, он смотрел сериалы, играл в компьютерные игры, по ночам засиживался подолгу за бумагами, усиленно делая вид, что что-то пишет и считает.

На самом деле, его раздражала Нина со своим вечным сексуальным влечением, она была ему больше не интересна. Парадокс: ему не хотелось никого.

Он раньше быстро переключался на других девушек, заводил мимолетные интриги, так же быстро «перегорал» и снова обращал внимание на Нину. После коротких романов-однодневок жена вновь казалась ему возвышенной, утонченной, глубокой натурой: не то, что все эти истерички с силиконовыми губами.

А сейчас каждый день, ближе к девяти вечера, он надевал наушники, раскладывал на столе какие-то распечатанные таблицы и журналы и садился за компьютер. Эти декорации неплохо помогали, Нина перестала его трогать.

- Ты что, не видишь? Я занят, - объяснял Валера.

- Да, конечно… - соглашалась она и отправлялась курить на балкон.

Они не обнимали друг друга перед сном, засыпая каждый под своим одеялом. Раньше Нина просила всегда, чтобы одеяло было общее, одно на двоих, потому что для неё это важно.

«Степень близости супружеских пар определяется по тому, где они засыпают», - вспомнил он её слова. Нина тогда училась на курсах по семейной психологии и поздно возвращалась домой. Она прилетала, как на крыльях, рассказывала что-то без умолку, только он не мог вспомнить, что?..

Вроде бы Валера даже интересовался тем, чему её там учат... Он обнаружил, что давно перестал задавать ей вопросы – как её жизнь, как работа, да и Нина уже как-то не проявляла любопытства. Любой разговор молниеносно перетекал в скандал, и если раньше эти скандалы заканчивались в постели, то теперь всё остыло.

Хотя почему так, ведь раньше был какой-то взаимный интерес? Валера точно помнил, что был… Он садился рядом с женой на кухне, наливал ей чай, а Нина вытягивала свои длинные стройные ноги в чулках, укладывая их ему на колени, и долго рассказывала про свою учёбу. Валера слушал её и любовался, красота и ум - редкое сочетание, и он считал, что ему с женой повезло.

Выходит, что не повезло! Всё это было так давно, что казалось эпизодом из сопливого фильма, снятого про чужих людей. Он вспомнил роман Альбера Камю «Посторонний». В нем герой проживает свою жизнь, как бы утратив всякий вкус, и в конце становится понятно, что не было никакого друга, не было никакого убийцы, не было никакого влюбленного – всё это и есть он один.

Гениальное произведение о помешательстве человека напомнило ему свою собственную жизнь.

Как-то раз, когда Нина возвращалась с балкона, а Валера что-то делал до самой глубокой ночи за компьютером, они столкнулись в коридоре. На кухне был выключен свет, от раскрытой двери тянуло зябким ветерком и дымом.

Растрепанная, сонная и укутанная в теплый халат, Нина напомнила ему ту самую девушку, которую он встретил однажды на море. Такая же неуклюжая, взлохмаченная, забавная, как большой ребенок. И даже сейчас, в темноте, в халате - всё равно очень красивая.

Валера попытался её обнять, и она сделала вид, что тоже его обнимает одной рукой: это было как-то сухо. Валера на миг ощутил душевную близость с ней – с той Ниной, которая была тогда, вначале, и понял, что ему очень её не хватает. В тот вечер он попытался поговорить, но напрасно:

- Ты думаешь, что после того, как ты мне столько раз сделал больно, я сейчас вот тут сяду, уши развешу и начну тебя жалеть, да?

Нина демонстративно отвернулась к стенке. До неё достучаться было невозможно, и Валера снова уткнулся в свои таблицы. Потом она уснула, и он с облегчением выключил компьютер.

Привычка что-то изображать так плотно вошла в его жизнь, что Валера даже перестал понимать, что и от кого он скрывает. То ли он от друзей скрывает, что в депрессии, и когда они звонят, он покорно выходит из дома. То ли от жены скрывает, что ничего не делает и не хочет работать, имитируя бурную деятельность. То ли от самого себя что-то скрывает, но что?

Наверное, то, что ему всё это уже давным-давно надоело.

Валера вошёл в кафе и огляделся: внутри было многолюдно и шумно. То тут, то там сидели молодые пары, девушки, студенты. Из динамиков разносилась легкая, весёлая мелодия: что-то французское, как показалось ему, робкие переливы аккордеона. С потолка свисали искусственные растения – почти как живые в тусклом желтоватом свете.

- Добрый вечер, - поприветствовал Валеру официант, - у вас столик заказан, или проводить вас к свободным местам?

Что-то в этом официанте было отталкивающим, только Валера не мог понять, что именно? Молодой парень, на вид лет двадцать, не больше. Худощавый, одет в белую рубашку, светлые волосы, прическа, как у супермена из мультика.

Валера вдруг поймал на себе взгляд служащего, который протирал поверхность барной стойки. Это был очень напряженный, пристальный взгляд, более внимательный, чем обычно, и он автоматически глянул на рубашку и брюки: все было в порядке. Никаких грязных пятен, никакой мятой одежды. «Почему же он так странно смотрит?»

- Меня ждут. Спасибо, - буркнул Валера себе под нос и прошёл мимо.С тревогой отметил, что ему всё здесь не нравится.

Валера снял пуховик, сдал его в гардероб и поднялся по деревянным ступенькам на второй этаж. Никита уже сидел там и пил виски с кофе. Они приветственно пожали руки.

- Привет! Что пить будешь? Угощайся, - предложил он.

Валера, не долго думая, открыл меню и перелистнул сразу весь алкогольный отдел одним махом. «Если пить начнешь, то хрен знает, на сколько это всё затянется. За Нинкины деньги, тьфу!»

Валера выбрал зеленый чай. Ему стало не по себе от одной мысли, что сейчас он начнет заливать свое поганое настроение крепким алкоголем, а завтра ему захочется продолжения. А потом – ещё и ещё.

Ему не нравилось чувство, когда он терял контроль над своим сознанием, поэтому он предпочитал не пить вообще. Вернее, старался пить ничтожно мало и крайне редко, в противном случае была опасность вообще не остановиться.

- Сейчас получим ссуду, и стартанем. – Никита выпускал белый дым от электронной сигареты. Эти устройства разрешалось курить везде, даже в кафе и ресторанах. Валера нахмурил брови.

В этот момент к их столику подошел Данила: высокий, нескладный, в тёмно-синем пальто нараспашку.

- Здорово! – улыбнулся он.

Данила поймал пробегающего мимо официанта с переполненным подносом, и надиктовал ему короткий заказ.

- Стейк из свинины средней прожарки, чайник зеленого чая.

Вечер обещал быть если не полезным, то приятным, и Валера откинулся на спинку упругого кожаного дивана.

- Как жизнь? – спросил Данила.

- Что-то он скрывает, вот этот, - Никита ухмыльнулся, показывая глазами на развалившегося Валеру.

- Так, взбодрились, - потирая замерзшие руки, сообщил Данила, - и за дело!

Шёл горячий спор, что делать дальше с их большим невыплаченным кредитом, как назвать новый ресторан, кого поставить управляющим? Валера хотел было высказаться, что название должно остаться такое же, «Федор Ушакоff», но вместо этого решил промолчать.

«Кому это всё надо?» Ему вдруг стало скучно. «Что они всё решают? Одно и то же перетирают», - с досадой подумал он и зевнул.

Стоило признать, что «Федор Ушакоff» пошёл ко дну, как и его брак. Вывод этот образовался в его голове сам собой, как что-то само собой разумеющееся. Возник, как капля дождя рождается из густого прохладного тумана, и вроде бы всё к тому шло, и вроде бы, неожиданного ничего нет.

Поэтому сам вывод Валере показался таким простым и естественным. С полным безразличием и он вдруг обнаружил, что ему спокойно. Точнее, ему никак: ни холодно, ни жарко.

В тот самый момент его глаза поймали спешащую фигуру официанта, который нес заказ к другому столику. Валера почувствовал себя снова неуютно: не хотелось ни домой, ни оставаться тут. Он побоялся, что друзья его «вычислят», обнаружат, что ему всё равно, и всё полетит коту под хвост...

«Сколько можно что-то изображать?» - спросил он себя, и на него накатилась усталость.

Глава 4. Паутина

Сегодня Валера проснулся после полудня, когда дома никого не было. Он снова остался дома один: ему это нравилось. Он разогрел вчерашний ужин и съел его, вспоминая «психоз» жены, который ничем не отличался от прочих «припадков». Ему на миг стало жаль Нину, но он отмахнулся от этих мыслей: сама обиделась, сама заплакала.

Валера привык видеть её слезы и постоянно натыкаться на стену непонимания. Чего ей вообще надо? Что ей не так?

Он сходил в душ, умылся и решил не строить никаких планов на день. Дома одному было так хорошо и спокойно. Не возникало тревоги, как в присутствии жены, никто не лез со своими нравоучениями. Это было хорошо.

Валера вскрыл ледяную банку пива и включил телевизор. Фоном звучали фразы в голове: те слова, что он услышал вчера от жены, сказанные жёстким и прямолинейным тоном. В такие минуты она была «злой теткой». «Так ей и надо», - с удовлетворением подумал Валера, когда вспомнил её реакцию и слезы в конце вечера.

Если бы она действительно переживала за него, то не устраивала бы этот цирк с ужином при свечах, а дала бы ему возможность поговорить о том, что его беспокоит. И даже этот бал-маскарад в его честь отталкивал сам по себе. Всё вместе создавало ощущение чего-то фальшивого, ненастоящего.

Паутина обмана опутала их дом, их кухню, на которой они так часто занимались любовью, их диван, на котором они мечтали вместе о разных глупостях, их отношения. Липкие нити опутали глаза и руки: ничего, кроме серости, нельзя было разглядеть, и ничего нельзя было сделать, ведь они оба были там, внутри, в этой связке.

Действительно, жена была права, когда-то им было хорошо вместе, но сейчас все эти ощущения были погребены глубоко под землю. Валере снова стало её жаль, и он швырнул в стену полупустую банку. Банка с грохотом отлетела, пиво вспенилось и разлилось.

Он не хотел ничего думать по этому поводу, не хотел ничего решать. Всё должно было как-то решиться само собой, может, партнеры что-то придумают, а может, он сам найдет работу. Но, глядя правде в глаза, он понимал, что лжёт сам себе.

Никакую работу он не найдет: для этого надо искать вакансии, звонить, ходить на собеседования, а ему вечно было не до того. Тогда, наверно, ему одобрят кредит? Но почему-то банки отказывали один за другим, и в этот момент он вспомнил, как можно решить эту проблему с безработицей.

Он просто уедет в другой город. Сначала Валера испытал яркое чувство восторга от своей непревзойденной идеи: всё решится одним махом! И его нудные отношения останутся позади, и в глазах Нины, наконец, он перестанет быть полным неудачником.

Нет, конечно, она никогда напрямую так не говорила: но этот немой упрек, и эти её скользкие высказывания о том, что «хватит, пора что-то менять», этот пустой взгляд… Это было невыносимо.

Он открыл ноутбук и ввел логин и пароль от сайта по поиску работы. Полчаса тщетных поисков не дали никакого результата. Валера вытер пот со лба и пошел к холодильнику. Он достал ещё одну банку пива и поставил её на стол, а затем схватил тряпку и начал судорожно вытирать пол, как будто от качества его уборки зависит вся его оставшаяся жизнь.

После этого ему стало легче: с новыми силами он отправился за компьютер. Долго выбирал среди предложений из других городов: Москва, Санкт-Петербург, Сочи. Он готов был уехать на край света, лишь бы не жить под одной крышей со своей женой.

Несколько вакансий он перечитал по 2-3 раза, останавливаясь на особых пунктах: «опыт работы», «рекомендации», «курсы повышения квалификации». Создал папку «избранное» и сохранил туда все понравившиеся предложения.

Валера открыл текстовый файл и озаглавил его: «Резюме». Он долго сидел, смотря на мигающий курсор на белом экране, но так и не мог собраться с мыслями. Отхлебнул ещё пива. Но ни одно предложение так и не складывалось.

Ему вдруг это всё показалось таким пустым и ненужным: уехать, чтобы доказать своей жене, что он чего-то стоит? А зачем ему это? Он вспомнил язвительные замечания своей мамы и то, как в свое время привык «отгораживаться» от них, пропуская критику мимо ушей. То же самое он делал и сейчас, только с Ниной.

Ему было важно, чтобы она снова начала уважать его. Нина всё держала в себе, только стараясь сделать, как лучше, но он всё равно в глубине души знал, что она больше не видит в нём мужчину. Мужчину с большой буквы.

Он просто знал это. Чувствовал. Отвергал, закрывал уши, запрещал себе чувствовать себя хоть чуточку перед ней виноватым, но ледяная струйка вины сочилась где-то там, за воротником, проползая от самой шеи до позвоночника.

Валера не понимал, что с ним происходит? В его животе ворочался холодный ком. На самом деле, в глубине души он считал себя именно таким неудачником, которому повезло лишь ненадолго взмахнуть на волне успеха и ненадолго прокатиться на ней. Да и то, это была не его заслуга, а по большей части, его коллег. Сам бы они никогда не открыл никакой ресторан, это точно.

Он допил пиво одним махом и закрыл ноутбук. Думать что-то было бессмысленно, и он прилег ненадолго на диван, погружаясь в тревожный сон.

Глава 5. Барселона-Реал

С приближением Нового Года Валера иногда взлетал на волнах хорошего настроения. В те редкие дни, когда он выходил из дома, шум и суета людей вокруг придавали ему сил, снова хотелось верить в свою удачу.

Потом надолго запирался дома, погружался в своё обычное, подавленное состояние, когда ничего не хотелось делать и не верилось в какое-то просветление. В один из таких дней Нина сообщила, что едет в отпуск. «Нормально! Семья разваливается, я без работы, а у неё отпуск! Ну и фиг с ней, пусть едет», - подумал он.

Сначала Валера обрадовался тому, что целую неделю он будет один в пустой квартире. Ему больше никто не будет надоедать, никто не будет есть его мозг чайной ложечкой и рыдать. Никто не будет учить его жизни.

Отсутствие ребенка тоже никак не влияло на его настроение. За все годы брака Валера так и не смог искренне привязаться к Илоне, ведь она была ему не родная.

Илона была обычным подростком с чересчур вредным, непокладистым характером. Иногда она старалась выглядеть, как взрослая, наряжалась в какие-то забавные вещицы, которые, видимо, были популярны среди таких же, как она, детей. Но внутри она оставалась ещё совсем ребёнком, который ходит на свидания с мальчиками и играет в игрушки.

Илона была излишне привязана к матери, и Валера это прекрасно понимал, даже не будучи психологом. «Может, все девочки такие?» – думал он. Но сравнивать ему было не с кем, у него не было ни родных, ни двоюродных сестёр.

Валера иногда раздражался, когда Илона устраивала истерики и швыряла вещи.Причиной были, как всегда, «не те вещи», «не такая сумка», «не те кроссовки». Просто то, что ей нужно, оказывалось в стирке, или Нина настаивала на другой одежде, потому что холодно.

Пару раз он пытался прикрикнуть на Илону, но услышал от жены:

- Пусть ребенок выражает эмоции. Сейчас покричит, пошвыряет, потом успокоится.

Валера покрутил пальцем у виска и пошел за компьютер. «Точно, все психологи – чокнутые», - подумал он, но вслух не сказал. В его детстве всё было проще, дали ремня – и в доме идиллия: покой, тишина и порядок.

«Наверно, и правильно. Так и надо было, зато вырос нормальным человеком», - подумал Валера, и тут в его голове что-то «щёлкнуло».

Он всегда был уверен, что он – нормальный человек. Красивый мужчина, на которого обращают внимание девушки, обаятельный, весёлый, отличный специалист, владелец ресторана, что тут ещё добавишь? Профессионал своего дела!..

Но почему-то сейчас он не считал себя нормальным. «От нормального мужа не улетают на другой континент», - подумал он.

Раньше жена и дочь постоянно куда-то вместе ездили, но он к этому относился спокойно. Ему самому не хотелось, а они пусть отправляются, куда душе угодно.

Но Валеру задело то, что они улетали на противоположный конец земного шара, даже не предложив составить им компанию. «Вот, значит, как я ей осточертел», - сделал вывод Валера и с удовлетворением добавил, что и жена ему тоже, в точно такой же степени, осточертела.

На часах было 13:30. Он вскрыл вторую банку пива и включил футбол. По спортивному телеканалу шла скучная игра, которая подходила к концу. «Значит, посмотрю следующую», - решил Валера. Он протянул руку к пульту, включил меню, и теперь увлеченно выбирал матчи.

Валера не то, чтобы не горел любовью к падчерице, он особо и не стремится эти отношения как-то наладить. Наверно, Нина всегда чувствовала, что Илона для него -всего-навсего чужой ребенок. «У всех так, - подумал Валера, - ты или терпишь приемных детей ради своей жены, либо пытаешься их переделать».

Может, к своему ребенку у него бы проснулись какие-то чувства? Он с удивлением обнаружил, что в словах Нины была доля правды: если бы у них родился общий ребенок, и желательно – сын, то он бы смог как-то проникнуться этим всем… Родительством… Он по привычке отогнал ненужные мысли.

Стоит ему запеть эту «песню»: кто что сделал, кто что не сделал, - вылезет снова чувство вины. Огромное, пугающее, которое сначала неслышно отделяется и выползает из-за штор, затем становится темнее и плотнее, обволакивает беспечно сидящее на диване тело, пробирается в самую душу.

Он этого чувства исходит дурной запах. Оно воняет дерьмом, это чувство вины! Оно ледяное, от него крутит в животе и подташнивает. «Нечего тут сопли разводить», - подумал он.

Валера принес из кухни упаковку семечек и сделал громче телевизор. Начинался матч «Барселона» - «Реал».

Глава 6. Поездка к маме

Валера проснулся рано, отметив про себя, что это – хороший признак. Только хороший признак чего, он так и не понял. В окно светило солнце, Нина несколько дней тому назад уехала, и они не общались. С утра ощущался душевный подъем, и сегодня у него было много энергии.

Валера решил поехать к матери и вызвал такси. После того, как бабушка умерла, мама жила одна, и всё её развлечение составляли прогулки с соседскими пожилыми женщинами. По вечерам они выходили во двор, садились на лавочку возле подъезда и беседовали о жизни.

Как-то раз, пару лет назад, Валера приехал именно в самый разгар таких посиделок, и мать отказалась идти домой.

- Что ты приехал? Не видишь, я занята.

- Да я приехал узнать, как дела… - растерянно ответил Валера.

- Звонить надо, когда хочешь приехать, - поучительно добавила мать.

- Да что за ерундой ты тут занимаешься? Лучше бы ты пошла, книгу почитала! – с досадой ответил сын. - Дай ключи!

Настроение испортилось. Мать протянула ему связку ключей. Он схватил их, забежал в подъезд, отомкнул дверь в квартиру, прямо тут, в коридоре, поставил два больших пакета с продуктами и вышел на улицу.

- Ну, пока.

Валера отдал матери ключи и поспешно побрел со двора. Он вновь почувствовал себя ненужным: точь-в-точь, как в детстве. В эту самую минуту он понял, что для матери беседа со старушками дороже сына.

«Ну… А чего я хотел? Я всегда был для неё не на первом месте», - подумал он. Сначала на первом месте была бабушка. Потом, когда бабушки не стало, на первый план вышла мамина работа: она брала вторые смены, чтобы обеспечить семью. Валера знал, что острой необходимости так много работать не было. Они вполне нормально жили, не бедствовали.

Просто мать никогда не понимала его, и работа позволяла ей меньше общаться с сыном. Её раздражало всё: разбросанные носки, грязные футболки, вечные «двойки» и «тройки» в тетрадях, которые исправлялись ремнем.

Мать постоянно твердила, что надо смывать с раковины застывшие брызги зубной пасты, держать закрытым унитаз, не трусить волосами, не комкать вещи, когда складываешь их в шкаф. Надо мыть чашку тряпкой, а не полоскать водой, потому что так остаются коричневые разводы от чая.

Валера был всего лишь ребенком. Он не замечал брызги белой зубной пасты на белой раковине; он не понимал, что значит «трусить волосами»; часто забывал мыть чашку тряпкой. Он упорно продолжал оставлять открытым туалет и напихивать вещи в шкаф абы как, чтобы поскорее улизнуть из дома.

Но даже после футбола мать заставляла его всё переделывать, а в особых случаях – била. Если она видела дома беспорядок, то она никогда не ложилась спать первой и дожидалась сына с прогулки, чтобы довести уборку до конца.

Будучи подростком, Валера настолько привык к этим вечным придиркам, которым не было конца и края, что ему стало, в общем-то, все равно: «Лучше пусть побьет, чем занимается нравоучениями».

Нет, мать никогда в жизни не признавалась, что сын её раздражает. Напротив, все наказания и лишения, все нервотрёпки происходили под девизом: «Чтоб из тебя нормальный человек вырос», «Я ж для тебя все это делаю, а ты не понимаешь, бестолочь!»

Но ребенок понимает всё без слов. И Валера привык к тому, что мать всё всегда бесит, что она орет.

В тот день, когда мама осталась сидеть на лавочке и предпочла ему компанию своих великовозрастных подруг, он с досадой пнул покрышку на дороге и пошёл прочь… А что он ещё мог сделать? Все эти воспоминания отозвались протяжной болью.

Вот и сейчас, подъезжая к дому матери, он испытывал тревогу. Она не брала трубку, а это значит, запросто могла уйти в гости или крепко уснуть под валерьянкой. И его визит снова окажется ненужным и напрасным.

Он расплатился с водителем, вытащил из машины пакет с продуктами. Стандартный набор того, что он обычно покупал, когда ехал к маме, включал в себя хлеб, мясо, овощи. В этот раз Валера купил еще крошечный букет роз, которые продавали в «островке» в супермаркете.

Такси с визгом скрылось за углом, и Валера позвонил в домофон. Держа в руках цветы и покупки, он чувствовал себя очень нелепо… Нет ответа... В квартире никого нет.

«Может, что-то случилось?» - подумал он, но отогнал эту мысль. Он наудачу позвонил ещё раз, и вдруг недовольный грубый голос матери спросил:

- Кто?

- Это я… - радостно ответил Валера.

Он взлетел по ступенькам вверх. Валера представлял, как подарит маме цветы, как она нальет ему чай с вареньем, и они просто спокойно поговорят о жизни, сидя на кухне. Но не тут-то было.

- Чё пришел? – строго спросила мать.

- Проведать. Как дела… - растерянно сказал он. – Я тебя разбудил?

- Ну, да, - недовольно пробормотала она.

- Это тебе.

Валера протянул букет и услышал:

- Это своей Нинке надо дарить, а не мне.

Валере стало обидно, но он не подал виду. Мать, шаркая, удалилась на кухню, её голос становился все тише.

- Чё припер старой женщине хрень всякую, лучше б деньгами отдал. Безработник хренов. Чай будешь?

- Да, буду, только руки помою.

Валера пошёл в ванную: здесь, как и прежде, царил идеальный порядок. Никаких волос, капель зубной пасты, идеально отполированное зеркало, как в музее. «Занималась уборкой с утра», - решил он. Подумал с облегчением: «Какое счастье, что с ней все в порядке».

Валера помыл руки с мылом два раза, эта привычка прочно укоренилась с детства, и вытер их идеально выглаженным полотенцем.

- Чё, Нинка-то твоя сдёрнула, да? – ехидно спросила мать, наливая заварку.

- Они в отпуске, - сконфуженно ответил Валера, горбя спину и вжимаясь в угол.

Мечты о теплой, душевной беседе за чашкой ароматного чая с вишнёвым вареньем рассеялись, как дым. Он с горечью подумал о том, что он очень нуждался в этом простом человеческом понимании.

В присутствии матери у него начинал скручиваться тугой ком в животе, нарастала тревога. Парадокс: чем реже он видел мать, тем радужней представлял их встречу. И тем больнее было разочарование. Он по-прежнему её раздражает, «вот и вся любовь». Как в песне…

Валера надеялся, что здесь, на этой кухне, наконец, впервые за долгое-долгое время он перестанет изображать из себя что-то… Притворяться, что ему срочно нужно спасать бизнес, что он неисправимый оптимист или сотрудник, который ищет работу. Ему хотелось просто побыть собой... Но, кажется, он ошибся дверью.

Допив чай, он уехал домой на такси. Подали серебристую «десятку», водитель курил «Донтабак», отчего в салоне удушающе воняло, несмотря на приоткрыто окно. Таксист слушал блатные песни, тихо подпевал и улыбался.

Валере, как человеку с тонкой душевной организацией, было отвратительно здесь всё: и дешевый салон, и запах сигарет, и песни про нелёгкую воровскую долю. И от этого ещё обиднее было вспоминать мамины слова: «Безработник хренов». Ну, а что, если так оно и есть?

Впервые за долгое время Валера подумал о том, что пора что-то делать со своей жизнью: с работой, с деньгами, со всем этим… Но не на словах, а на деле. Ему нужна своя машина, чёрт возьми, чтобы не ездить вот с такими персонажами.

Глава 7. Тест на доверие

Доверие… Что это за штука такая? Наверное, это когда ты не ждешь от своего близкого человека удар в спину. Но умел ли Валера доверять, он не знал.

Всё, что касалось этой темы, всплывало в памяти единственным ярко-белым пятном на сером фоне. Однажды он делал тест на доверие: нужно было падать со стула на руки другим людям.

Валера вспомнил, как ещё давно, когда ему было восемнадцать, однокурсник Вася из кулинарного училища затащил его в секту.

Василий был неплохим, компанейским парнем. Он мечтал устроиться в самый шикарный ресторан города и открыть сеть магазинов. И вот, под предлогом исполнения желаний, Василий попал на психологический тренинг, который был якобы направлен на целеполагание. Тренинг оказался хорошо замаскированной сектой.

Четвертая, завершающая ступень тренинга отличалась от всех остальных. И отличий было несколько. Во-первых, она стоила намного дороже. Во-вторых, после четвертого блока каждый участник получал благословение от Гуру на исполнение всех его желаний. В-третьих, каждый участник должен был привести ещё пять человек и сделать так, чтобы все они записались на первую ступень и оплатили её. В стопроцентном размере.

Так под обработку Василия попал и Валера. Сначала Валера сильно удивился, что это Вася вдруг стал так интересоваться его жизнью? То на рыбалку позовет, то на футбол пойти предлагает.

Как-то раз Валера поехал на рыбалку с Васей и ещё несколькими ребятами из училища. В последний день к ним присоединились трое девчонок: Машка, Катя, Ира.

Ира, яркая брюнетка, стройная и улыбчивая, очень нравилась Валере. Он обрадовался такой неожиданной удаче… Василий разместил всех на базе, которую они сняли, оплатив вскладчину. Видно было, что Василий как-то особо, по-отечески заботится о друзьях, чтобы им было комфортно. «Наверно, потому что он организатор», - подумал тогда Валера.

- У тебя есть всё, что необходимо? Полотенца нормальные? Комната чистая? – спросил Василий, заглядывая в крошечную форточку комнатушки.

Валера огляделся. Деревянный пол, стены покрашены белым, железные кровати с пружинами... Прямо как в деревне… На кровати, в углу, аккуратно лежала стопка постельного белья, у простыней был голубоватый застиранный оттенок.

- Да, - ответил Валера и не соврал. Полы были старыми, скрипучими, но чистыми. Простыни с голубым оттенком пахли стиральным порошком и были хорошо выглажены.

- Ну, ладно, располагайтесь, отдыхайте, - сказал Василий и пошёл, присвистывая, дальше.

Вечером жгли костры, и Василий пел песни под гитару. Девочки приготовили свежую рыбу, день явно удался. И вот тогда, в атмосфере, располагающей к общению, Василий и начал свой рассказ:

- А вы знаете, что каждый может исполнить все свои желания. Все-все, вот правда! Катя, ты о чем мечтаешь?

- О «Гелендвагене», - хохоча, ответила Катя.

Катя была очень полной и веселой девушкой, которая «глаз положила» на Валеру. Но она ему категорически не нравилась, и он всё косился на Иру, думая, как бы сесть поближе и приобнять её. А не оттолкнет ли она его? «Она может… Запросто… Ещё та девчонка, скажет, как отрежет…» Череду размышлений прервал Василий:

- Ну, хорошо. А ты, Валера? Вот, ты о чём мечтаешь?

- Ну… Не знаю, все мечтают о чем-то…- замявшись, ответил Валера. - Наверно, мне надо подумать.

- Ну, так подумай. Я недавно пошел на тренинг, и теперь я точно знаю, как это работает. Там все ребята помогают друг другу исполнить мечты.

- Это как? Номерами обмениваются, чтобы друг другу продать свои услуги? – спросила с хитренькой ухмылкой Ира.

- Нет, там создается много энергии, люди делают проекты, добрые дела. Все, что вкладываешь в мир, то и получаешь. Чем больше активной деятельности - тем больше у человека сил … В итоге он находит и нужных помощников, и все тренера за него болеют… Вот я мечтаю открыть сеть магазинов. И я точно знаю, что смогу…

Василий говорил искренне и убедительно. В его словах не было ничего плохого. Так их компания, почти вся, попала на первую ступень. Одна Машка отказалась, покрутив у виска, но никто её особо не удерживал.

А Василий расцвел, он постоянно звонил ребятам, спрашивал, как их успехи. Возможно, поэтому Валера и смог в итоге открыть свой ресторан? Кто знает…

Несколько «кирпичиков» из идеальной картины выпали, когда Валера узнал, что Васины звонки друзьям и искренняя заинтересованность в их жизни - это тоже задание тренинга, некие «добрые дела». Внимание друга - это приятно, но только если это не наигранное внимание. Это была первая горечь разочарования.

Но вторая не заставила себя долго ждать. Валера разозлился, когда узнал, что надо привести еще пять человек, и что они обязаны оплатить тренинг. После этого он и ушёл. Он всё время плевался и ругался, когда вспоминал секту и Ваську, особенно чувство, что его обманули с этими «добрыми делами», которые были всего лишь частью плана.

- Если ты сделаешь 500 добрых дел до конца программы, то твоё желание сбудется, - объяснял Гуру с кафедры участникам тренинга.

Его бархатистый негромкий голос обращался в зал. Гуру читал лекцию целой сотне людей, но обращался к ним на «ты». Сначала Валеру это очень раздражало, но потом он привык. От этого «ты» возникало ощущение, что Гуру говорит с тобой один на один: это такой психологический прием, прочитал потом Валера в интернете.

Сам Гуру в миру был обычным человеком, имел семью и двух детей, в общем, совсем не был никаким небожителем. Единственное отличие, которое было у него от всех – студентов, помощников, сектантов – это особая белая шапочка на голове, к которой вскоре Валера привык.

- Добрыми делами считается всё, что делается во благо. Звонок другу – это благо. Ты спрашиваешь, как учится твой друг? Что получается, а что нет? Предлагаешь ему помощь… - рассказывал Гуру.

Да, это и Валера сам прекрасно знал. Но когда через добрые дела тебя заставляют делать то, что ты не хочешь, то это ужасно злит. Он вспомнил маму, как она под девизом добрых дел «пропихивала» ему всякие гадости. «Тьфу! Уродство моральное», - решил Валера и ушёл с тренинга.

А перед самым окончанием третьей ступени Ира падала ему на руки. Он ловил её несколько раз, и каждый раз всей группе приходилось подолгу её уговаривать: Ира боялась.

Валера был влюблён в Иру, всюду и везде искал её глазами, смотрел на неё с немым обожанием. Но Ира что-то недоговаривала: она вроде бы и улыбалась ему, и отвечала взаимностью… Они уже успели несколько раз сходить в кино и подержаться за руки. Но каждый раз в конце вечера она неожиданно исчезала, так и не позволив приблизиться к себе или поцеловать.

Валеру сводило с ума это поведение, и он отчаянно влип… Он не понимал, почему она так ведет себя? То ли хочет встречаться, то ли нет... То притягивает, то отталкивает, то улыбчива, то холодна.

В тот день Ире было очень страшно падать со стула вниз, спиной на руки, с закрытыми глазами. Валера сам падал и не раз, и он не сильно переживал по этому поводу. А вот недоверие Иры ему врезалось в память, как стальной обруч в голову.

Многие другие пары гораздо проще справлялись с этим упражнением. Однако Ира не поддавалась ни на какие уговоры, даже плакала и уходила на улицу, и Валере приходилось за ней бегать – в прямом смысле.

«Может, во мне есть какой-то изъян?» - подумал Валера, вспоминая Иру в слезах. Она не могла ему доверять, вот и Нина тоже.

Он подумал о жене вскользь, стараясь не слишком заморачиваться. Тогда, в самом начале, Нина егобезоговорочно слушала и понимала. Но потом, после этой ночной ссоры и из-за другой девушки все пошло не так. Раз и навсегда.

Глава 8. Бег на месте

Этой ночью Валера спал тяжело. Он видел беспорядочные скомканные обрывки снов. Сначала он стоял в длинной очереди, а затем вдруг позвонила Нина, нарушив беспокойные видения.

Валера бежал по автостраде: справа и слева от него неслись машины, они обгоняли его, и он всё время оборачивался в страхе. Он не мог остановиться, бежал на пределе своих сил, но понимал, что стоит ему лишь на миг поддаться усталости и рухнуть на землю в изнеможении, случится что-то страшное.

Что – он не знал. Он это чувствовал. Что-то ужасное, неземного происхождения, нечто разъяренное гналось за ним. ЭТО невозможно было увидеть, просто он знал, что ЭТО там, за спиной. И он чувствовал, как ЭТО приближается.

В какой-то момент автострада опустела, и он остался в этой бешеной гонке один на один с незримым чудовищем. Леденящий ужас охватывал его, как только ЭТО приблизилось чуть ближе. Валера испытывал самый настоящий страх, ведь сил почти не осталось.

И вдруг он заметил, что его ноги не передвигаются. Колени и ступни ног продолжали делать все те же движения, только на одном месте. Он, кажется, застрял? Завис! «Что за черт?», - выругался он и вновь побежал изо всех сил.

Чудовище за спиной было так близко, что он уже чувствовал его могильный холод. Он не видел острых, как сталь, резцов, железных когтей, не слышал топота шагов – мог лишь догадываться, как оно выглядит...

Валера просто знал, что ЭТО приближается к нему с каждой долей секунды, и погибель неминуема. Его спину обожгло ледяное прикосновение чьей-то невидимой руки...

Он проснулся. Со лба стекал пот, хотя в доме не было жарко, и одеяло было откинуто на пол.

Позвонила жена, и он заставил себя подняться. Валера умылся и принялся создавать видимость порядка. Ему ничего не удавалось, и всё валилось с рук: сначала он выронил зубную щетку, выругался и вспомнил маму с её вечными придирками.

Потом пытался прибраться на кухне, но уронил чашку. Чашка была грязной, с коричневыми полосками чая по внутреннему краю, и он даже обрадовался, что она разбилась: меньше мыть посуды.

«Если не можешь делать то, что хочешь – делай всё, что можешь!» - вспомнил он фразу из книги. Валера никогда не отличался большой любовью к книгам, но в училище ему нравилась Ира, та самая, которая так и не смогла упасть ему на руки. А Ира обожала фантастику.

Чтобы как-то к приблизиться к Ире и найти общие темы, Валера стал читать тех же авторов. Со временем он обнаружил, что книги писательницы Лоис Макмастер Буджолд ему нравятся. Он отправлялся в воображаемый мир, путешествовал по различным планетам, а сейчас, стоя над раковиной с разбитой чашкой, невольно сравнивал себя с главным героем, Майлзом.

И сравнение было отнюдь не в пользу Валеры. Майлз был рожден в королевской семье. После того, как его беременную мать хотели отравить, сын родился преждевременно и остался уродливым на всю жизнь. Майлз всё время страдал из-за издевательств над своей внешностью и маленького роста.

Все, что ему оставалось – это доказывать окружающим, что он тоже человек, и его идеи достойны уважения. Он правил государством, и в него влюблялись самые прекрасные женщины, а всего этого он достиг благодаря своему блистательному уму и великой силе духа.

В этом месте Валера «буксовал». Он явно не родился в королевской семье, но у него было все, чтобы достичь успеха. Природа подарила ему внешность, которая привлекала противоположный пол, да что уж там: он был чертовски хорош собой! У него был талант и умение общаться с людьми, дар убеждения. Даже были партнеры и свое дело.

И вот сейчас, стоя на кухне, он с сожалением думал, что он не Майлз Форкосиган.

Иногда реальность обрушивается, как каменный дождь. Можно долго жить в неведении или закрывать глаза на существующие вещи. Можно ходить к гадалке и спрашивать: «Что ждет в будущем?», и перекладывать ответственность за свою жизнь на кого-то другого.

Сначала на маму, папу за то, что они «плохо воспитали», потом на гадалку за то, что она предсказала. Можно полгода или год ходить к психологу, но так и не изменить свою жизнь, долго и душераздирающе плакать и снова перекладывать ответственность за свою жизнь на кого-то другого.

Есть и другая категория людей: тех, кто очень хочет перемен, но никак не может достичь желаемого, потому что, стоит лишь принять решение и начать ему следовать, его съедает чувство вины. Это чувство очень сильное, чем больше его избегаешь - тем больше оно накапливает свой силовой заряд. Это как в курсе школьной физики.

Валера застрял между первой и второй категорией с поправкой на то, что перестал обижаться на маму, и теперь устраивал сцены своей жене.

Особенно больно, когда ты не можешь ничего изменить в своей собственной жизни. И не потому, что ты ленивый тюфяк или бесхребетный червь. А потому, что за твердо принятое решение тебя же пожирает твоё же собственное чувство вины.

Стоя на кухне, Валера пытался понять: где, в каком месте он оступился, и после этого всё пошло не так?

Глава 9. Новый этап

Валера не скучал по жене, наоборот, был раздосадован тем, что она так рано возвращается… Хотя ведь прошла неделя.

Нина вернулась из отпуска сегодня утром. Они недолго поговорили, выпили кофе на кухне, вымытой до блеска после раннего звонка, которым Нина его разбудила… Каково же было его удивление, что она приняла решение расстаться.

Нина собрала свои вещи и уехала в неизвестном направлении. Но самым большим потрясением было то, что она подала на развод. Когда она это сделала? Через «Госуслуги»? Когда успела? Они же только сегодня прилетели в Ростов! Или уже давно подала заявление, но молчала?

Объяснения наслаивались друг на друга, беспорядочно перемешивались в голове. Что-то пошло не так уже очень, очень давно! И Валера судорожно пытался придумать, как это изменить.

Но через какое-то короткое время Валера вдруг почувствовал облегчение. Ему показалось, что всё к лучшему: раз она ушла, пусть она и мучается, что сама во всем виновата… Потом пришли новые, более рациональные мысли, одной из которых была мысль о том, что, определенно, Нина была права.

Пора расстаться и поблагодарить друг друга, ведь хорошего было много. Просто издалека, через слои взаимных претензий, обид, придирок, шантажа и угроз, всё это «хорошее» кажется таким бесцветным, как бы и было – но вроде не с ними. Вообще, расстаться и поблагодарить – это правильно.

Валера всё любил делать правильно, доводить до конца, до логического завершения. Интеллигентный мужчина, Валера всегда вёл себя вежливо, никогда и ни с кем не ругался: такое воспитание. Вот и в этот раз, он перенёс неприятный разговор очень достойно... А может, это была привычка «затыкать уши», сохранившаяся с детства?

Бабушка вечно орала на маму, а мама на Валеру. Слушать это было просто невтерпёж. Тогда он представлял, что вот, надевает невидимые наушники, и всё это «зло» пролетает мимо.

Зло. «Злая тетка». Он часто говорил Нине о том, что она превратилась в злую тетку, поэтому ни о каком понимании с его стороны не может быть и речи. «Ты хочешь, чтобы к тебе повернулись лицом? Тогда перестань так себя вести», - вспомнил он свои слова.

В эти минуты жена плакала, иногда швыряла в него то, что попадало под руку: тарелки, тряпки, полотенца. Чем спокойнее и вежливее вел себя Валера, тем безумнее вела себя жена.

Ему казалось, что она тронулась. Это полный финиш. Теперь еще и уйти вздумала. Наверное, она права: ей лучше уйти.

Каждый раз, когда Нина начинала кричать или плакать, внутри вспыхивал огонек: это где-то уже было! Надо срочно надеть воображаемые наушники, и тогда она успокоится, и я помолчу, и все пройдет. Само собой.

Дети нуждаются в том, чтобы их злость, их страх, тревогу принимали. Как быть с детьми, Нина объясняла сто раз, но если все это перенести на взрослых, то эта задача казалась невыполнимой. «Женщина орет, а я должен её обнимать? Не будет такого», - говорил он.

«С точки зрения науки, в частности - психологии, если нам приходится сталкиваться тем, чего тебе не хватало в детстве, или в чём тебе нанесли травму, то мы откатываемся назад и ведем себя так же. Как те самые дети», - рассказывала жена

«Так что, выходит, раз я не понимаю этот психоз, значит, мне нанесли травму. Не было никакой травмы. Просто она – злая тетка», - Валера сам с собой перекидывался фразами, и его внутренний диалог с женой, которой нет, вызвал кучу неприятных воспоминаний.

Прошло ещё несколько дней, и он с удивлением обнаружил, что почему-то без жены ему стало легче дышать, проще думать, он не мог объяснить это ничем, кроме как тем, что, наверно, они изрядно надоели друг другу, вот и всё. С её уходом сразу в голове родились мысли, как решать проблемы, куда идти.

Валера налил себе чай, кофе в его доме больше не было – жена уехала, а сам он кофе не пил. Набрал номер Данилы, своего партнера:

- Давно я ждал, пока ты очухаешься, в себя придешь. Наверно, уже деньги кончились, вот и собрался с духом?

Валере было стыдно признаться, что деньги закончились уже очень давно, и они живут на то, что зарабатывает Нина. Зарабатывала. Вот, откуда «злая тетка».

Он сжал губы и выдохнул.

- Да, пора взяться за ум.

- Есть желание? Это хорошо.

- Да и пару идей накидал, надо обсудить. По ресторану.

- О, живой, живоооой! – протяжно затянул Данила, посмеиваясь и выпуская дым в трубку. – Сегодня в три! Наше место! Отбой, всё!

Валера пошел в ванную, закатил рукава, подставил голову под ледяную струю воды. «Какая разница, к чёрту, получится или нет?» - подумал он.

Мыльная пена стекала вниз, превращаясь в бушующий неконтролируемый поток воды. Это не остановить. Не вернуть. Развод. Новые рестораны. Никаких понтов. Только быстрое питание. «Макдональдс» – для тех, кто портит желудок. Фастфуд с пользой для здоровья! Мощная альтернатива. Сеть ресторанов. Зеленые стены, суперскорость, ноль жира.

Толпы покупателей брезгливо морщат нос, разворачиваются в противоположную сторону и вереницей идут к нему в ресторан, презрительно, двумя пальцами, как дохлую крысу, выбрасывая красный стаканчик с жареным картофелем в урну.

Толпа плывет. Она становится широкой, урна переполняется, и все её содержимое вываливается на улицу, заполняет её, людям надо её обходить: и они с ужасом зажимают нос, уводят детей за руку, закрывают им глаза.

- Нет, не смотри туда! Это яд! Это опасно.

В голове за секунду родился рекламный ролик. Валера выключил кран и рассмеялся: он хохотал во всю мочь, пока не стих. Он вдруг вспомнил: мама не разрешала громко смеяться: «Ты что вечно как идиот себя ведёшь?»

Обычно такие поучительные советы сопровождались оплеухой. Валера перестал показывать, когда радуется. Потом и правда перестал радоваться. А что бы сказала его мама, если бы он показал ей рекламный ролик? «Ты что, совсем придурок? Кому это надо?»

Валера перестал делаться с ней своими идеями, показывать дневник, рассказывать о достижениях в футболе. Все его достижения были в глазах матери полным позором. «И что, один раз выиграли, так он радуется уже! Чё радуешься, бездарь? Вот посмотри, как Ванька из второго подъезда играет, не то, что ты!»

Бабушка была построже, но добрее, чем мама. А когда её не стало, Валера ощутил, насколько сильно ему её не хватает, их вечерних посиделок, рассказов о кораблях, и пусть он уже не такой уже ребенок, но всё же эти минуты были самыми тёплыми и радостными в его жизни.

Мама собирала волосы в хвост, никогда не красилась, не носила украшений. Когда её волосы покрылись сединой, она так и ходила, ей было совсем не важно, как она выглядит. Она курила крепкие мужские сигареты и говорила очень громко, низким, хриплым голосом.

Со временем Валера перестал делиться с мамой тем, о чём мечтает. Правда, в глубине души никогда не признавался себе в том, что в нем живет потребность в похвале. Вот он откроет крутой ресторан, и мама будет им гордиться.

Когда ему исполнилось восемнадцать, не поддаваясь ни на какие уговоры, он ушел в кулинарное учиться. Родственники убеждали, что в семье у всех должно быть высшее образование.

- Будет, успеется, - отвечал он.

- Чё ты херней занимаешься? Ты не мужик, а так - размазня одна. Где это видано, чтобы мужики еду готовили? – говорила мама.

«Это мы ещё посмотрим… Время покажет», - думал Валера, вытирая насухо шею, руки, лицо.

Глава 10. Доброе сердце

Валера ходил по комнатам, разбирая вещи, складывал их рядами в пустых шкафах, перекладывая с места на место. Пустые полки напоминали о его одиночестве, и это чувство было особенно острым с утра. В это время он мысленно переносился в прошлое, когда Нина была ещё здесь.

Он так долго не обращал на неё внимание, на человека, который жил, ел, спал и ходил рядом с ним по этим самым комнатам, что, когда она ушла, её образ стал всплывать повсюду, как привидение.

Конечно, когда много лет назад в его жизни появилась Нина – впервые, неожиданно – он внутренне поменялся. Нина была полна оптимизма и твердой уверенности, что у него всё получится. Валера был ошарашен этим. Впервые в него кто-то поверил. Нина умела и фантазировать, и воплощать, и заряжать энергией других – удивительная девушка.

Или всё-таки злая тетка?

«Нет, ну правда, вначале она поверила в меня», - вспомнил Валера. – «А потом я поверил в себя».

От этих мыслей ему стало немного грустно. Поверила, задала направление и ушла. Себе ничего не взяла, даже ребенка – и того не успели. Не по-человечески как-то получилось…

Валера вновь вошёл в ванную и критически осмотрел себя в зеркало: нужно было привести себя в порядок.

Он включил кран и намылил бороду. Лезвие скользило медленно и плавно. На зеркале оседал пар, который всё гуще и гуще обволакивал отражение молодого русоволосого мужчины. Вот – отражение помутнело. Он с досадой выключил кран, схватил рукой полотенце и начал оттирать зеркало.

В какой-то момент это произошло. Он так и не понял, в какой? Он перестал видеть себя, перестал замечать всё вокруг, перестал замечать, что натворил. И получил в итоге то, что есть.

Может, этот момент наступил тогда, когда ресторан загнулся? А может, когда у Нины начались истерики? Он просто стал невидимкой, ушёл в туман, как отражение спряталось в зеркале.

Отрастил длинные волосы и бороду, как будто так легче справиться с тем, что внутри. Как будто так никто не увидит его настоящего лица. КАК БУДТО.

Ключевое: «как будто». Как будто верил в себя, как будто организовал бизнес. Как будто женат. Был.

- Да ты посмотри на себя, сорок лет и с голой жопой. Кто от тебя родит? - вспомнились слова мамы, и от этого почему-то стало очень обидно.

Сейчас ему стало жалко Нину с её вечной мольбой в глазах о ребенке. И ещё в голове зазвенели слова жены, которые она произнесла при знакомстве:

- У тебя внутри есть какой-то огонь. Внутренняя сила. Ты с виду очень сдержанный, но внутри у тебя ураган. Мощь, настойчивость, смелость. И силы у тебя даже больше, даже чем у других, а знаешь, почему?

- Почему? – с удивлением спросил Валера.

- Потому что у тебя доброе сердце.

- Интересно, как ты поняла?

- Ну, ты, например, рассказывал, что, когда тебе было двадцать пять, ты нашел котят в коробке и раздал их своим знакомым на руки, чтобы они не умерли.

- Ага.

- Вот, а это значит, что у тебя - доброе сердце.

Она рассуждала так просто и так наивно, как дитя. Её кудряшки в этот момент светились красно-оранжевым теплом, её плечи были открыты, а глаза смотрели прямо в глаза. Передо ним сидела взрослая женщина. Совсем ещё ребенок.

- Когда я училась в школе… Мой отец топил котят в туалете. Так было много раз. Представляешь? Я от бабушки узнала. Очень плакала. Это моя кошка была, моя любимая. Я нашла её во дворе. И когда Буся умерла, то я сказала, что нет, больше не будет кошек у нас. Никогда. Потому что, знать, как она их ждала, любила, вынашивала, а потом её детей убили… Она ходит о дому, зовет, плачет по-своему, по-кошачьи, смотрит на меня, а в глазах - страх… И я всё знаю! И я не могу это ей сказать! Понимаешь? И я плакала вместе с ней.

Нина закрыла лицо руками.

Валере хотелось её обнять, но ведь они были совсем мало знакомы, не будет ли это неприлично? Тогда он просто сел рядом и взял её за руку.

- Бедная.

- Ничего, я уже справилась. Я думаю, твоя сила на порядок больше. Ты добрый.

«Вот так, получается, что её котят утопили, первый муж бросил, а теперь и я. Тот ещё...», - подумал с грустью Валера.

Валера надел темно-оранжевый длинный пуховик с капюшоном, обмотал шею шарфом, который связала Нина на годовщину свадьбы, и отправился на встречу с партнером.

Холодало. Во дворе играли в снежки дети, они радостно визжали и носились туда-сюда. Немудрено – много ли им надо для счастья? Рядом с детьми, как самки пингвинов, затянутые в раздутые пуховики, топтались с ноги на ногу и негромко переговаривались их мамы.

Глава 11. Жёлтый дом

Валера проснулся с трудом, сильно болела голова с похмелья. Он не мог вспомнить, когда в последний раз пил так много? Наверное, очень давно: в училище или даже раньше. Ему обычно хватало пару банок пива, чтобы расслабиться и поиграть в компьютер, такова была его доза.

Пока ресторан «Федор Ушакоff» ещё был «на плаву», они часто устраивали корпоративные вечеринки. Партнеры и сотрудники позволяли себе лишнее, а Валера весь вечер ходил с одним несчастным бокалом, и тот не мог допить.

Зато сейчас, в Новый год, Валера не выдержал и сорвался. «Это все они! Напоили меня», - подумал Валера, и вдруг картинка в голове начала складываться, как мозаика.

Данила с Никитой заехали за ним, когда на улице стемнело. На дворе был вечер 31 декабря. Они начали отмечать Новый год в баре, затем поехали в другое место, посерьезнее: танцы, девушки, светомузыка, дым… Познакомились с компанией симпатичных куколок, которые так же, как и парни, искали приключений в эту ночь. «И кажется, нашли», - сделал вывод Валера, вытаскивая из-под одеяла кружевной бюстгальтер.

Пошатываясь, он встал с чужой кровати и обнаружил, что это не его квартира. На окнах висели желтые шторы, на стенах – фоторепродукции полотен каких-то замысловатых картин. Что-то из этого он уже видел, только давно… Наверное, вот эти «жидкие часы» Сальвадора Дали, точно. Так он называл их, пока не познакомился с женой.

Нина очень любила творчество этого художника и исправляла Валеру, когда он говорил «что-то не то» про его картины. Она делала это очень бережно и ласково, с каким-то душевным трепетом...

Однажды они с женой остались дома вдвоем. Встреча с друзьями отменилась, они решили сходить вечером в супермаркет на углу, купить продуктов, а потом вместе что-то приготовить. До вечера было ещё далеко, и Нина рассказывала, раскладывая по полкам выстиранные вещи:

- У Дали не было друзей, когда он учился в школе. Представь себе только: жил вечно в своем мире, ни с кем не разговаривал… Ужас, а не жизнь. – Нина закатывала глаза, и это было забавно. – Что ты смеёшься? Я серьёзно!

Она подошла вплотную, нащупала рукой подушку, лежащую здесь, на диване, и мягко шлепнула его по голове. Валера ущипнул её, она рассмеялась:

- Смотри, какой! У человека жизнь тяжёлая какая была, а он веселится… Валера, какой ты несерьёзный. Вот, послушай… – Нина ходила по комнате, меряя её шагами. – И он, похоже, страдал раздвоением личности, или у него было «что позабористей».

Нина улыбнулась уголком рта, наклонила голову набок так, что кудрявая прядь упала на плечо, и строго посмотрела на него из дальнего угла комнаты. Валера обратил теперь всё внимание на неё и старался не хихикать. Увидев, что он готов слушать, продолжила:

- Так или иначе, не мог просто обычный человек с улицы так увидеть вот это… Время, например… Видишь, здесь излом? Вот так и его ломало по жизни. И вообще, отовсюду тут исходит одиночество… Мир кажется совсем пустым, неуютным. Каждый живой человек в нём воспринимался чужеродным, непонятным объектом из другого теста…

Валера попытался надеть футболку и раздосадовано швырнул её на пол. Это была не его футболка! Он пошарил рукой в куче вещей на полу и нащупал ещё одну, видимо, свою. Он с отвращением осмотрел её, встряхнул и снял пальцами воображаемые частички мусора. Затем ловко натянул её на голову и нырнул в рукава. Точно, это был его размер.

Странно, но он не помнил, в какой одежде пришел, и самое странное – где он? У кого в гостях? Жёлтые стены начали раздражать, Валера почувствовал тревогу. Тревога нарастала из живота, внутри появилось чувство раскаяния – и он не мог понять, за что? Как будто он сделал что-то ужасное.

Он подошел к зеркалу. Ну что ужасное он мог сделать? Напиться и переспать с какой-то девушкой? Жена его бросила, и он свободен. Кому какая разница, с кем он спит и что выпивает? Но тревога не уходила.

«Жёлтый дом какой-то», - подумал Валера и зашагал по коридорам чужой квартиры вглубь, чтобы найти кухню. Нестерпимо хотелось пить.

Внутри было темно, комнаты укутал полумрак, узкий коридор заканчивался дверью в ванную. Дверь была приоткрыта, там горел свет, из ванной слышался шум воды. Дальше открывался вид на кухню.

Ослепительно-яркие солнечные лучи залили комнату, вокруг был тоже беспорядок, как и в спальне. Валера поискал глазами воду, и тут, на столе, среди хаотично разбросанных тарелок с остатками пищи, он увидел бутылку минеральной воды.

Он с жадностью начал пить воду и вдруг услышал, как в ванной кто-то выключил кран. В это мгновение всё стихло, и будто время замедлилось. Валера почувствовал себя не в своей тарелке. Как-то неловко пить из бутылки здесь, на чужой кухне…У себя дома он мог пить так, из горлышка, но в гостях привык пользоваться стаканом.

Появилась детская мысль: «Вдруг меня застукают?» Внезапно он решил опередить того, кто находится в квартире, найти его скорее, чем тот обнаружит его здесь, пьющим воду.

Он направился туда, где, по его расчётам, должна была находиться ванная, и заглянул в приоткрытую дверь. Из-за шторки на него смотрела стройная брюнетка.

- Котик, дай полотенце! – протяжным голосом попросила она.

Валера понял, что кроме него, котиков здесь быть не могло, но обращение резануло слух. Он снял с крючка большое махровое полотенце и протянул его девушке.

Она бесцеремонно отодвинула штору и теперь стояла перед ним обнаженной, глядя прямо в глаза, даже и не думая брать полотенце:

- Иди ко мне, - прошептала она.

Валера очень растерялся, и ему вдруг стало тошно. Нехорошо. Кто она, и что он тут забыл, в ванне этой?.. Подходящее слово, которое могло бы охарактеризовать женщину, не приходило в голову. И вдруг он почувствовал, что голова его стала, как свинец, тяжёлая, а ноги – напротив, ленивые и ватные... Виски окутал обруч резкой боли.

Он положил полотенце на стиральную машину и молча попятился назад. Тихо вышел из комнаты, нашёл свой мобильник и куртку, быстро оделся и захлопнул входную дверь.

Валера выбежал на улицу. Он быстрым шагом уносился прочь, подальше «жёлтого дома». Кругом было тихо, невыносимо тихо. Холодный воздух наполнял лёгкие, и отчего-то хотелось назвать его «честным».

Валера дышал так, как будто первый раз в жизни столкнулся и чистотой, прозрачностью и невесомостью этой снежной свободы. Он не мог насытиться этим ощущением, и с наслаждением глотал воздух.

На снегу кое-где были разбросаны обрывки ярких, цветных бумажек. «Бывшие внутренности петард», - подумал он. Его душа тоже была выпотрошена, как эти внутренности, только в отличие от бумажек, обрывки раненой души нельзя было увидеть.

«Честный» воздух был кругом, и с каждым его глотком подступало всё ближе и ближе какое-то ощущение, как будто вот-вот случится открытие, только он не мог понять, какое? Валера пытался поймать его, только оно всё ускользало и уплывало, как бывает, если ты пытаешься вспомнить что-то очень важное, то нарочно это сделать невозможно.

Дурное предчувствие, нахлынувшее на него в ванной, не ушло даже тогда, когда он покинул это странное место.

Навстречу шли люди. Первого января улица была пустой, редкие прохожие, не торопясь, прогуливались по хрустящему свежему снегу. Бабушка и дедушка вели двоих детей за руку, за ними шли влюбленные: они останавливались каждые несколько шагов, чтобы поцеловать друг друга.

«Где-то в центре должен ходить транспорт», - решил Валера и отправился искать автобусную остановку. Её он так и не нашёл, зато начал получать удовольствие от длительной прогулки.

Он шёл долго, и постепенно тревога исчезла, оставляя лишь усталость и чувство облегчения. Он проделал большой путь, и сейчас ноги гудели, в них ощущалась лёгкая мышечная боль.

Через пару часов он дошёл до дома. Плохие мысли ушли, транспорт не понадобился. Зайдя домой, Валера открыл холодильник, выгреб остатки мусора и сложил их в ведро. Он принял душ и отправился в магазин.

«Запасы денег подошли к концу. Надо что-то срочно решать», - подумал он. Ему в голову пришла мысль о том, что он всю жизнь начинал что-то «с понедельника», а теперь происходило всё то же самое, только вместо понедельника – Новый Год.

Часть 6. Инна

Часть 5

Инна

Глава 1. Новая жизнь

Новая жизнь, на которую Инна так надеялась, таяла, как сказочный остров в тумане. Вроде бы они мужем сходили на прием к семейному психологу… Только всё это вызывало внутри какой-то дискомфорт, даже одно воспоминание об этой встрече отзывалось душевной болью.

Может, ей бы хотелось, чтобы всё было как-то иначе? Тихо и гладко? Но как прошло, так прошло.

Стоит ли делать выводы после одной встречи? Наверное, нет, однако вид Кости, который на приеме совершенно измучился, сник и старался быть невидимым, как тень, раздражал её. Зачем имитировать бурную деятельность? Зачем приходить, если тебе настолько всё равно? Или, всё-таки, хоть немножко не всё равно?..

Инна сидела в своем кабинете и заполняла документы на иск. В окно дул легкий прохладный ветер. Жалюзи шелестели негромко, ударяясь и постукивая.

Жарко. Она расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке и сняла темно-зеленый пиджак, перекинув его через подлокотник соседнего кресла. Её осанка была безупречной всегда, в любой обстановке: на отпуске, в ресторане, в кино, в компании друзей. А тем более, на работе.

В дверь постучали.

- Надо срочно ехать по Маркову, Инна Сергеевна. Он сказал, что без вас не сдвинется с места, - вбежавшая секретарша затараторила скороговоркой, пряди сбились и упали на лоб. Она нервно гнула папку в руках. «Новенькая, ещё сильно переживает. Ничего, скоро привыкнет», - подумала Инна, а вслух сказала:

- Что за детский сад? – Инна сдвинула брови. - Дайте, пожалуйста, документы. Да нет, я не про вас… Детский сад – это Марков с такими заявлениями.

Опять день коту под хвост. «Истеричный мужик, как баба, позвоню ему – скажет, приезжайте. Знаем, проходили. И секретарша. Она, похоже, меня боится. Меня все боятся. Взгляд такой, исподлобья, как у Кости…» - пронеслось в голове.

- Алло, Семён Маркович? Я получила последние новости. Что у вас? Ах, опечатано. – Инна крутила карандашом в волосах, неосознанный жест, возникающий всегда, когда нужно усиленно думать. – В какие сроки? Нет, до понедельника никак. Это же суд. Хорошо, еду.

Семён Маркович Марков, постоянный клиент, вляпался в дерьмо. Мало того, что магазин алкогольной продукции опозорился на весь город. Тайные покупатели (конечно, дело рук конкурентов), отоварились на несколько десятков тысяч. Элитные вина, дорогие сорта коньяка, и самое поганое – там оказался неликвидный товар. Так ещё сегодня утром магазин опечатали.

Конкуренты возбудили дело, а Инне предстояло защищать интересы Семёна Марковича в суде. Её стратегия заключалась в том, что всё не так уж очевидно, как пытается показать сторона обвинения. Просто – это лишь на первый взгляд. Претензии сфабрикованы, происки хитрецов белыми нитками шиты.

Инна закрыла файлы на компьютере и начала складывать вещи в большую сумку. Как можно было назвать человека по фамилии Марков именем Марк? Вопрос к родственникам клиента. Странная семейка…

Неприязнь к Семёну Марковичу росла с каждым днем. Он был не просто клиентом, требующим к себе особого отношения, что вполне обоснованно за определенные деньги.

Инна за глаза называла его старым извращенцем, потому что каждую встречу он превращал во флирт. А еще нарушал распорядок дня - вот так, бесцеремонно, мог вызвать из офиса в любой момент: «Оплачиваю, значит, мне всё можно». Вечные приглашения на дачу, в ресторан, нелепые коробочки с сюрпризами, букеты - Инна устала от всех этих намёков.

Как бы хотелось послать его к чертям собачьим и взорвать всю эту шарашку, называемую «офис».

Инна вздохнула и стала надевать пальто. Вся её жизнь была подчинена строгому порядку: график дня, график отпусков, график головной боли – когда муж снова хочет близости, а ей тошно, график посещения папы, график поездок на рыбалку.

Когда они с Костей познакомились, то часто рыбачили вместе. Ночевали в палатке, жгли костры. Иногда ездили и с компанией, но больше любили путешествовать вдвоем. Инна с улыбкой вспомнила, как щелкала на фотоаппарат полусонного Костю, а он просил: «Не надо!» и зарывался с головой в спальный мешок.

Инна была милой хохотушкой, а Костя сочинял ей стихи и пел песни. И вот теперь, когда они прожили столько лет, на смену легкости пришла дисциплина. Инна научилась организовывать свою жизнь так, что в ней всё было предельно ясно и понятно: даже работается легче, когда все спланировано. Костя никогда не отличался желанием планировать будущее, чертить графики поездок и вносить туда новые события. Ему жилось нормально и так, без этих условностей.

Так вот сейчас, когда она смогла организовать свою личную жизнь так, чтобы в ней всё стало предсказуемо – порядок нарушался на работе. Каждое вторжение в нормальный жизненный план выбивал из колеи, порождая тревогу.

Ужас вызывали семьи, у которых есть дети. А если детей двое, трое и больше? У неё кожа покрывалась мурашками от таких мыслей. Там уж точно, один сплошной бардак, на полу - размазня из пюре, памперсы, сопли. Никакого порядка.

Наверно, поэтому у них так и не родились дети. Сначала Костя хотел детей, но потом как-то угас. А Инна сильно не стремилась его переубеждать, ей и так жилось хорошо, пока... Пока все не стало таким, как сейчас.

Дети – это страшно. Дети беззащитны, нельзя уследить за ними. Поэтому дети могут погибнуть в любой момент. От этой мысли можно сойти с ума. Особенно, с её манией все контролировать, с её вечным беспокойством, вдруг что-то пойдёт не так?

Мама Инны умерла очень рано. Дочери было три года, и всё, что она сохранила в памяти о ней – это ласковый голос, медленно напевающий песенки перед сном. Ещё она помнила мамин красный шелковый халат, длинный, с большими кремовыми розами, как у феи. Мама брала её на руки. Инна помнила прикосновение теплых рук, запах туалетного мыла, и ощущение, как прохладный шёлк скользит по пальцам.

В какой-то момент всё поменялось: внутри поселилась тревога, серая болотная жаба, и Инна это чувствовала постоянно. В доме стало всё чаще пахнуть лекарствами, а мама лежала, не вставая с постели. В три с половиной года Инну отвезли бабушке, а когда она вернулась, то папа объяснил ей, что мама не вернется, и теперь она на небе. Инна плакала: ведь всё из-за неё! Это она бросила маму, и теперь её больше нет.

Психика ребенка так и не смогла справиться с тем, что мама умерла. Злость, отчаяние и вина мучили девочку. Инна как-то стихла, «сдулась», как говорил папа. А потом все эмоции обратились против нее: аутоагрессия совершила свое жестокое правосудие.

Аутоагрессия — явление, проявляющееся в самообвинении, самоунижении, нанесении себе телесных повреждений вплоть до самоубийства.

«Большой психологический словарь». Мещеряков Б., Зинченко В.

Приговор вынес ребенок себе сам. Однажды ночью Инна проснулась от приступа рвоты. Ее выкручивало наизнанку, поднялась температура. Болел живот, как будто в него просунули острые прутья и скручивали их внутри. Папа вызвал скорую, а потом их вдвоем положили в больницу. Папу сопровождающим, а ребенка - с почечной коликой.

Сколько Инна себя помнила – папа старался дать ей столько любви, сколько мог. И, как она понимала сейчас, спустя годы, больше от безысходности, чем от любви, женился вновь – на своей напарнице по работе, медсестре тёте Неле.

Папа никогда не обижал Инну, ни одного плохого слова не произнес в её адрес, стараясь любить за двоих – и за себя, и за мать. Но все равно, мамы ей отчаянно не хватало. «Мама бросила меня. Или я её?» Вечные мысли, крутящиеся, как вихрь, в голове, жили своей жизнью, не отступали.

«Конечно, пора посмотреть в глаза правде, поэтому у меня и нет своих детей», – думала Инна, глядя в окна на проезжающие автомобили. Нет материнского инстинкта. Нет тепла. Всё где-то заблокировано.

Единственное, что уменьшало бесконечную тревогу, придавало уверенности – это планирование. Простой и понятный мир – это мир, который не подкинет ей сюрпризов… Неприятных сюрпризов.

«Кажется, и эту стабильность я потеряла», - с грустью отметила она, стучась в дверь кабинета Семёна Марковича.

Глава 2. Бессонница и Стивен Кинг

Инна любила ночь. В основном, за её честность. Ночью нельзя долго прятаться в фантазиях, нельзя долго приукрашивать факты. Ночью всё очень просто. Да – да. Нет – нет.

Этой ночью она чувствовала особенно остро, что её муж далеко: он рядом, но он не здесь. Инна наклонилась и потрогала его волосы, вдохнула их аромат и поморщилась. Ей никогда не нравились Костины духи: то, что он выбирал для себя сам, больше подходило для студентов или старшеклассников. Для людей с легким и ветреным характером.

А какой характер у Кости? Его желание по большей части молчать - это не характер, а некоторое внешнее проявление того, что внутри. Она не знала, что у него внутри, и вопрос остался без ответа.

Инна перевернулась на другой бок и постаралась прикрыть глаза хоть ненадолго. Сон не шёл. Она завернулась в халат, стащила с полки том Стивена Кинга и отправилась на кухню. Читая страшные книги, она успокаивалась. Вот, так и произошло в этот раз: леденящие душу сцены убийств, кровопролитные эпизоды вытесняли из её головы её собственную боль.

Инна налила себе чай и перевернула страницу. Спать по-прежнему не хотелось, да и читать тоже. Всё, в чем она могла упрекнуть себя, так это в том, что у неё опускаются руки. Она по-прежнему любила человека, который вечно избегал её.

«Вы можете делиться своими чувствами, у вас это получается», - вспомнила она слова, сказанные накануне психологом.

Нина ей нравилась. Была в ней какая-то душевная теплота. Может, немного измученный вид, ну так это ничего. «Бог терпел, и нам велел», - усмехнулась Инна. Прирожденный скептик, она не верила ни в эзотерику, ни в потусторонний мир, ни в инопланетян, ни в Господа Бога. Инна верила в себя и в свои силы. Но сейчас, впервые за долгое время, она понимала, что её силы заканчиваются, и ей нужна какая-то помощь извне.

А сколько можно терпеть? Она вспомнила один-единственный эпизод семейной ссоры. Однажды она взорвалась. Муж невозмутимо сидел и во что-то играл. Инна кричала, пыталась объяснить, доказать ему что-то, но в конце концов, по истечению всех аргументов она вырвала из его рук планшет и выбросила в окно.

Костя не ответил ей ничего, просто посмотрел на неё своими печальными глазами, умоляюще: «Когда это закончится?»

Инна вспомнила его выражение лица, немногословность, сдержанность, которую она всегда принимала за безразличие, и это её больно ранило. Вспомнила его лаконичное замечание: «Ты была неправа, когда выбросила планшет».

После этого у Инны случился нервный срыв, первый, наверное, за долгое время, и потом они пришли на семейную консультацию.

Плотину прорвало. Так больше не может продолжаться, это невыносимо... Можно орать, можно бить тарелки, можно выбрасывать телефоны и утюги, всё, что попадется под руку! Но когда встречаешь в ответ такое равнодушие, то чувствуешь себя раздавленной.

Чувствуешь себя мошкой, которую придавили тряпкой к оконному стеклу. Она ещё бьет крыльями, но жизни в ней осталось так немного. Всего ничего: вот, взмах - и она размазана, и её больше нет. Чем громче ты кричишь, тем сильнее отчаяние, и тем ярче на этом фоне вырисовывается ледяной силуэт бездушного человека, которому всё равно.

Инна наугад открыла страницу из романа «Оно». В школе они с девочками гадали на стихах – Пушкина, Лермонтова (в ход шли любые стихи, которые они проходили по литературе). Для этого нужно было взять книгу, назвать страницу и номер строки, а ещё уточнить: сверху считать или снизу? «Будь, что будет».

«Черепаха не мог нам помочь. Иногда, без всякой на то причины, Патти просыпалась с этой мыслью, которая застревала в голове, как последний фрагмент в остальном забытого сна, и поворачивалась к Стэнли, чтобы коснуться его, убедиться, что он по-прежнему здесь, рядом.

Это была хорошая жизнь – никакого безудержного пьянства, секса на стороне, наркотиков, скуки и жарких споров о том, что делать дальше».

Ей стало смешно. Смешно оттого, что «Черепаха не мог нам помочь», это что, семейный психолог? А ещё продолжение, оно больно ранило и задело самое сердце: точь-в-точь про неё... Костя по-прежнему рядом? Точно?

Инна смотрела на спящего мужа... «Так кто же ты, чёрт побери, такой? Кто ты на самом деле? Ты молчишь из безразличия или оттого, что у тебя так же опустились руки, как и у меня? Ты просто чёрствый, бесчувственный болван? Или ты меня не любишь?» - последняя мысль пришла вместе со страхом.

Каждый раз, кода мы расстаемся с какой-то иллюзией, мы чувствуем, как нас что-то покидает. Частичка души, а вместе с ней – горстка воспоминаний о чем-то дорогом и ценном.

Что лучше: теплить мечту, беречь и лелеять ожидание от человека, которое никогда не сбудется, долгие годы кормить себя самообманом, или посмотреть правде в глаза? Конечно, второе.

Однако часто мы выбираем не разумом, а сердцем, и это паршивый помощник. Вечно влюбленное и безрассудное сердце снова заставит тебя носить розовые очки. Кто-то вновь пережует твою душу и выплюнет на сухой асфальт, а ты так и не сделаешь никаких выводов. Ты что, совсем идиотка?

Глава 3. Замок лгунов

Инна собрала со стола остатки бумаг, положила их в портфель и вышла на улицу. «Дурацкая привычка брать работу на дом», - подумала она. Как будто, погружаясь с головой в свои документы, как страус в песок, ты позволяешь себе не видеть то, что творится вокруг.

На улице похолодало. Инна завела автомобиль и включила негромко привычную радиостанцию. В этот вечер ей было как-то особенно одиноко: не хватало объятий, душевного тепла… Может быть, впервые за много лет она почувствовала, что хочет, чтобы кто-нибудь о ней, наконец, позаботился. Налил чашку ароматного травяного чая с мёдом, укрыл плечи мягким пушистым пледом и просто спросил, что творится у неё на душе?

Инна позвонила папе. Они поболтали совсем недолго: так, обо всём и ни о чем. Чувство одиночества усилилось. Папа всегда был рад её видеть, поэтому Инна, не раздумывая, направилась в противоположную от дома сторону. Лёд на дороге окончательно замёрз, и водители осторожничали, ехали, не торопясь. Инна попала в основательную пробку, которая отняла почти час времени.

Проговорив с приятельницей по телефону, она вырулила с неблагополучного участка дороги. Инна решила поехать в объезд, по пути заскочивв продуктовый магазин за угощениями.

Папа выглядел уставшим и истощенным болезнью, однако он бодрился, улыбался. Сегодня он вновь был одет в теплый синий свитер поверх рубашки. «И правильно, на дворе зима», - подумала Инна.

- Ты немного похудел?

- Да ну… Тебе это только кажется, - ласково ответил папа и повел дочь на кухню.

Здесь, в оранжевых лучах торшера, тетя Неля жарила оладьи. Комната наполнилась ароматами свежей выпечки, ванили и растопленного масла.

Папа жестом пригласил Инну на её любимое место – на проходе, зато там просторнее. Принес большую вязаную кофту, накинул ей на плечи, и присел рядом, сосредоточенно глядя в глаза.

- Так, ну что там у тебя на работе? Мир спасаешь?

- Ещё бы, - ласково ответила Инна и погладила его по руке.

- Она у нас и умница, и красавица, - добавила тетя Неля, - вот, горяченькие, угощайтесь.

Тетя Неля поставила на стол огромную тарелку с оладьями.

- Рассказывай… Как там твой… Этот, вот! Старый извращенец!

Инна покатилась со смеху.

- Ну что ты, пап! Ну ладно тебе! Жив, здоров. Платит нам, и слава Богу. Как сердце?

- Ты знаешь, хорошо. Прекрасно. Я чувствую себя на двадцать лет моложе!

- Точно?

- Конечно!

- Таблетки пить не забываешь?

- Всё под контролем. Всё делаем по расписанию.

- Ну, слава Богу.

Инна втайне ликовала, когда тетя Неля тщательно мыла руки горячей водой, вытирала их о тот самый фартук, который только что сняла, и покидала кухню. Она оставляла их с папой вдвоем, видимо, из прирожденной деликатности, хотя самой ей, наверное, этого не хотелось. Это были самые трогательные минуты душевной близости, ради которых Инна приезжала сюда.

- Ну что, как жизнь твоя? - Папа смотрел на неё с лучистой, суховатой улыбкой, от которой сразу становилось тепло и спокойно. Ряды морщинок разбегались от глаз к вискам, образуя витиеватые узоры.

- Так же, всё, как и было…

- Молчит?

- Ну, да… Знаешь, я не очень как-то все это выношу, - призналась Инна.

- Ты - настоящий подарок судьбы. Если он не ценит такую женщину, то он просто осёл.

- Спасибо, пап… - смущенно улыбнулась Инна.

- Ты знаешь, что я тебя люблю.

- Я тоже тебя люблю, пап…

- Ты же умная женщина. Ты справишься. Как-то по-своему… По-женски… Найдешь выход…

Обняв папу и тетю Нелю, Инна стала собираться домой.

- Спасибо за конфеты, мои любимые, - сказала тетя Неля на прощание.

- Пожалуйста. Ешьте на здоровье… Папа, ты же помнишь про сахар? Осторожней там со сладостями.

- Хорошо. Конечно, - ответил папа. - Не переживай, я слежу за всем.

Инна вышла на улицу и села в замёрзший автомобиль. Она завела двигатель, нажала на кнопки: обогрев руля и водительского сиденья. Радио включать не стала: хотелось тишины.

Она наслаждалась шумом дороги, светом фонарей, блеском огней, несущихся ей навстречу. Пришли мысли о том, что для кого-то она подарок судьбы, а для кого-то - наоборот, настоящее проклятье. «А может, так оно и есть? Есть одна сторона медали, а есть вторая. Так устроен мир, и я – не исключение».

Инна припарковала автомобиль недалеко от дома и направилась к подъезду. На улице стояла тишина, вокруг не было ни души. В кухонном окне горел свет.

Муж всегда приходил раньше и готовил ужин, это была традиция. Во-первых, он с удовольствием готовил. Во-вторых, у них как у семейной пары не осталось больше никаких общих интересов: они не ходили в спортзал, не посещали друзей. Теперь Костя руководил готовкой, а Инна была его «правой рукой».

Инна неслышно отворила дверь ключом, повесила верхнюю одежду в шкаф. Помыла руки, затем оценивающе посмотрела на себя в зеркало и собрала волосы в хвост. «Нет, конечно, до совершенства ещё далеко, папа меня перехвалил. Не подарок судьбы. Это точно», - критически подметила она.

Инна прошла на кухню и повязала фартук поверх рабочей одежды.

- Привет, - поздоровалась она с мужем.

- Привет. Ты сегодня поздно, - тихо ответил он.

- Была у папы.

- Возьми овощи… Вот там, на подносе.

- Ага. Что у нас сегодня по программе?

- Рулет из говядины в духовке с соусом из брокколи и сельдерея.

- Ммм, вкуснотища.

- Мясо почти готово. С тебя – соус.

- Хорошо.

С годами страсть к рыбалке поутихла. Страсть к друг другу – тоже... Костя пропадал у себя в клинике, а Инна буквально жила на работе. Последний год стало особенно заметно, что всё общение перетекло сюда: в район раковины, посудомойки и итальянской сенсорной панели.

Неподалеку, чуть выше барной стойки, на серебряных прутьях держались пузатые бокалы. Эта причудливая задумка Инне очень нравилась. Наверное, из-за этих прутьев она и уговорила мужа купить весь этот кухонный гарнитур. Правда, бокалы почти не использовались по назначению. Разве что перемывались во время генеральной уборки.

«Бокалы - это для праздника, а какие у нас праздники?» - думала Инна, перемалывая в блендере овощи для соуса.

Наверное, за все эти годы они конфликтовали всего два или три раза, после которых у Инны остался на душе такой осадок, что она предпочитала больше ничего не выяснять. Костя был тем человеком, с которым невозможно поссориться. Он или делал, как от него хотят, или не делал. Но никаких объяснений не добавлял: всё в себе.

И вот, пока они тихо возились на кухне, создавалась какая-то видимость, что это - семья, у которой есть что-то общее. Но в последнее время Инна всё чаще стала задумываться: а для чего эта спокойная жизнь? И о каком родстве душ может идти речь, если ты даже не знаешь, что у него внутри?

Когда они познакомились, еще студентами, Костино спокойствие казалось ей хорошим качеством. Первая ссора возникла по причине отпуска, они не могли договориться, как будут отдыхать и где.

Инне хотелось в горы с палатками, снова, как в былые годы, жечь костры и петь песни. Косте хотелось в Москву. Они немного поругались: так, не сильно, и она сдалась. Посмотреть столицу тоже стоит...

Инна не пожалела: Москва встретила их солнечно и радушно. Вместо пугающего чужого города, как думала она, столица обернулась чудесным пристанищем для двух романтиков. Они бродили по Арбату, взявшись за руки, подолгу стояли, рассматривая уличные картины. Всё это было здорово и как-то по-настоящему.

Яркий, живой, полный энергии город распахнул свои объятия. В небе летали огромные дождевые облака, напоминающие причудливых сказочных зверей.Простор московских парков и площадей подарил Инне волшебное, неведомое ранее, ощущение свободы. Они бродили среди красивейших фонтанов на ВДНХ, прятались от дождя в маленьких кафе, потом, дождавшись солнца, выбирались из своих убежищ.

Потом они ездили на Воробьевы Горы и там ели мороженое. Лавочки утопали в зелени, и цвела сирень. Её запах разливался во все стороны, тянулся невидимыми тонкими струйками, обволакивая прохожих…

Им навстречу шли точно такие же, как и они, счастливые люди: семьи с детьми, влюбленные пары. В тот момент Инна подумала, что, возможно, и у них когда-то появятся свои дети… Где-то шевельнулось это желание, словно затонувший корабль омыло водами подводного течения. Только глубина столь велика, что желание тихо угасло, так же внезапно, как и появилось.

Инна закатила рукава и начала выкладывать на тарелку соус. Рядом с итальянской плитой стоял к ней спиной муж и резал зелень. Костя - такой тихий и покладистый, самый спокойный человек на планете... Она вдруг почувствовала раздражение.

Фальшивая жизнь! Она больше не могла сдерживаться, закрывать глаза на то, что есть на самом деле! Отвращение она испытывала в равной степени как к мужу, так и к себе, ведь они оба выдавали желаемое за действительное…

Инна молча развязала фартук и стала раскладывать столовые приборы. Вспомнился мультик из детства - «Замок лгунов». Там мальчику подали на обед котлеты из деревяшек и гарнир из веревочек, мелко порезанных ножницами, как будто это макароны.

Мальчик очень хотел есть и с досады расплакался. Однако, вернувшись домой, он перестал врать маме и всем остальным. Поучительная история, в ходе которой мальчик-врунишка превращаются в честного ребёнка, мало чем могла помочь в данной ситуации.

В голову пришла пословица: горбатого могила исправит. «Оба – горбатые, мы оба слишком привыкли по старинке молчать, чтобы не врать друг другу прямо в глаза», - с сожалением подумала Инна.

Глава 4. Осознание

Инна не любила зиму. Вот такую, как в этом году: с грязью на подошвах, людской суетой и сырым ветром, задувающим за воротник. Она припарковала автомобиль в специально отведенном для сотрудников месте, выключила двигатель и направилась в сторону торговых рядов.

Сонные люди спешили ей навстречу, закутавшись в шарфы и натянув шапки так низко, что не видно было их лиц. На самом деле, зима такая была каждый год, но почему-то хотелось, чтобы в этот раз случилось чудо и выпал пушистый, белый снег, укрыл город своим невесомым сказочным одеялом, украсил ночное небо россыпью звёзд.

Медленно шагая мимо магазинов, Инна напевала песню своей юности. Серое небо казалось тяжелым - невыспавшимся, и откуда здесь взяться зимним чудесам? Ведь это так не похоже на юриста-прагматика: ждать чуда, ярких зимних красок. Но почему-то вера в волшебство еще жила внутри, горела робким, подрагивающим огоньком надежды.

От серых луж, мокрого снега и свинцового неба настроение портилось. Инна помнила, как она любила зиму в детстве. После работы, по вечерам, папа одевал её в зимнюю курточку, крепко затягивал на её шее шарф, так что она пищала: «Хватит!», сажал в крашеные бордовой краской старые санки и катал во дворе. Не было мгновений прекраснее.

Деревья стояли, как застывшие монстры: будто волшебница прошла мимо, дотрагиваясь до каждого из них своей хрустальной палочкой, и заморозила чудовищ. И вот, теперь они – просто голые деревья.

Это было очень захватывающе и страшно, но как может быть иначе, если тебе всего пять лет? Шарф кусал подбородок, шапка сползала назад, но сколько Инна ни пыталась её подтянуть обратно на лоб, безуспешно. Мешали толстые вязаные рукавицы.

Поэтому каждый раз, когда выпадал первый снег, взрослая Инна, лишенная в своей обычной жизни малейших иллюзий, адвокат, прагматик и циник, вдруг начинала надеяться на чудо: зима будет красивой. И следом испытывала тоску и разочарование.

«Как с погодой, так и с жизнью», - подумала она. Все люди без исключения рано или поздно начинали вести себя так, что у Инны пропадало всякое желание с ними общаться. Может, поэтому у неё было мало подруг – от слова совсем… Со временем она смирилась с тем, что жизнь полна разочарований, единственным светом в окошке оставался для неё папа.

Даже муж, который вначале очаровал её своим душевным теплом, уверенным спокойствием, сейчас казался бесхребетным слизняком. Точно так же Инна разочаровалась в своей мачехе, когда она показывала своё истинное лицо без папы, оставаясь с ней наедине.

Тетя Неля позволяла себе лишнее, могла нагрубить, сделать замечание, шлепнуть, но стоило на горизонте появиться папе, она превращалась в пушистого домашнего котёнка, который только и делает, что ластится. Это притворство наложило на психику ребенка большой отпечаток, и после этого Инна с трудом верила кому-то.

Скучала ли Инна по своим подругам, которых потеряла? Сейчас, в предпраздничное время, она честно могла ответить «да». Ей не хватало общения, простой женской болтовни, прогулок по городу и по магазинам. Однако вспоминая те случаи, по причине которых она перестала с ними общаться, ей казалось, что выбор был сделан правильно.

Одна давняя близкая подруга, Лина, не позвала Инну на день рождения. Это было очень неприятно: когда Инна узнала об этом, то перестала ей звонить. Лина еще как-то пару раз попыталась выйти на связи и даже спросить, в чем причина – но Инна не отвечала. Зачем? И так всё понятно. Есть традиции, есть уважение, и в противовес есть скользкая человеческая изворотливость - вот, что Инна не переносила в людях.

Другая подруга, Надя, начала встречаться с женатым мужчиной и в красках рассказывать Инне о своих похождениях, зная, как у неё на личном фронте все печально. Бог с ними, с эротическими подробностями, это можно пережить. Но причина была не в этом: Инна никогда не скрывала своей позиции, что она против романов на стороне. Это было высшей степенью неуважения к партнеру, лучше уж сразу разойтись и не мучить друг друга.

Слушая Надькины истории, Инна однажды поймала себя на мысли, что она сочувствует обманутой жене. Это был конец. Конец дружбы на почве каких-то внутренних убеждений: эти убеждения проросли на такую невероятную глубину, как корни скасаула в пустыне, и оттуда питали её личную силу, наполняя своими смыслами. Вырвать с корнем эти смыслы означало предать себя.

Инна осталась совсем одна. Она утешала себя тем, что она не так ужи одинока, у неё все еще есть родственники, а друзья – это временное явление. «Сегодня они тут - а завтра их нет». Надо просто жить дальше.

За поворотом, через пятьсот метров, располагалась уютная кондитерская. Инна направилась туда, вошла внутрь. В помещении горел яркий свет, и пахло ванилью. Она остановилась возле витрины со сладостями и несколько мгновений раздумывала: купить или не купить?

Ее первое воспоминание от работы с психологом было связано с пирожными. После первого месяца семейной терапии Инна стала замечать, что больше осознает и больше чувствует.

Иногда внутри неё голосили во все октавы ожившие эмоции, а иногда она вдруг замечала, что может контролировать их. Это было удивительно. В тот день Инна шла в офис и остановилась возле ларька с пирожными, и впервые за много лет спросила себя: «Что со мной будет, если я позволю себе сейчас одно пирожное?»

Она растерянно стояла у витрины. «Оно стоит семнадцать рублей. Но я никогда его не покупаю. Почему? Я обеднею? Нет. Я потолстею? Нет. Тупая привычка отказывать себе во всем», - подумала она и протянула деньги в окошко.

Светловолосая продавщица завернула пирожное в пакет и отдала ей сверток.

Инна с чувством огромного наслаждения съела пирожное прямо на улице, не доходя до работы – просто потому, что ей этого захотелось. «Кто сказал, что надо есть за столом? Это мое пирожное. Как хочу, так и ем», - думала она.

Открытие поразило её. В этот раз Инна поступила так же. Заказав несколько видов пирожных, она попросила упаковать их в коробку и отправилась в офис.

Инна всегда приезжала на работу раньше других сотрудников. Оназашла в помещение, открыла свой кабинет, включила свет, распахнула форточку.

Холодный офис казался ей неуютным, и она поспешила включить чайник, чтобы согреть замерзшие руки. Инна повесила в шкаф свою маленькую норковую шубку­. Костя всегда считал её стиль вычурным и слишком деловым, он никогда не понимал, зачем ей две шубы, если есть одна, и как можно водить машину на таких шпильках.

Инна достала сменную обувь – темно-красные туфли на каблуке, и не спеша переобулась. Торопиться было некуда, до начала рабочего дня оставалось еще сорок минут. Привычка приезжать раньше назначенного времени снижала тревогу.

Критически осмотрела себя в зеркало. «Ещё бы немного косметики, и все было бы просто идеально», - подумала она.

Инна давно не хвалила себя, и вот уже второй раз за месяц она поймала себя на мысли, что внутри неё что-то меняется: сначала это разрешение съесть пирожное. Потом положительная оценка своей внешности.

Инна не считала себя красивой. Сколько она себя помнила, папа её хвалил, называл принцессой, делал ей комплименты… Но самой себе она не нравилась. Когда они только познакомились с Костей, он однажды сказал ей:

- Ты такая красивая!

- Никогда больше не говори так, - ответила она.

- Почему? - удивился Костя.

- Не надо мне такое говорить, - повторила Инна.

У неё внутри всё сжималось, как только она примеряла на себя это фантастическое слово: «красивая». Да это точно не про неё! Моника Белуччи – красивая, да. Инна была умной женщиной, она знала это, она была великолепным адвокатом. Она пользовалась своим умом и признавала его существование, и иногда ей казалось, что если ты умна, то тебе не нужна эта глупая красота.

Но сегодня, впервые в жизни, глядя на себя в зеркало, она обнаружила, что ей нравится свое отражение.

Может быть, эта женщина не была похожей на кинозвезду, но у нее ровная кожа, отсутствие мимических морщин, ровный нос и хорошие волосы.

Секретарша зашла и поздоровалась.

- Доброе утро, Инна Сергеевна!

- Доброе! Ты дома позавтракала? – спросила Инна.

- Нет, а что? – удивилась секретарша.

- Заходи на чай. У меня пирожные.

- Ой, ну что вы! Мне так неудобно… - засмущалась девушка.

- Я угощаю, есть повод, - улыбнулась Инна.

«Повод назывался «любовь к себе», - подумала Инна и достала две фарфоровые чашки.

Глава 5. Немного об отце

Инна засиделась в офисе допоздна. Она заканчивала текущие дела, когда перед самым выходом позвонил папа. Вечно сконфуженный, застенчивый… Как будто ему нет места: ни у себя дома, ни на работе, ни здесь, в череде гудков и реплик.

- Дочка, ты прости, что поздно. Кажется, мне нужна помощь...

Инна знала, что папа никогда не звонит ей в рабочее время, значит... Что-то случилось.

- Как сердце? – взволнованно спросила Инна, хотя знала, что он скажет. «Таблетки не действуют».

- Дело в том, что таблетки, которые нам прописали, вот тогда, в ЦГБ, почему-то не помогают.

- А когда ты это понял, что они не помогают?

- Еще дня четыре тому… - он закашлялся сильным, протяжным кашлем курильщика.

- Папа, ну сколько же говорить? Не молчи, звони сразу доктору. Он же телефон нам дал.

- Мне было как-то неловко. Она же на работе.

- А тётя Неля знает?

- Она тоже сказала, позвонить тебе.

Инна закатила глаза. Ну ей-богу! Два маленьких ребенка! Оба звонят мне, хотя надо врачу. И причем упущено несколько дней.

- Я приеду.

- Нет, только не сейчас. Уже поздно. Завтра давай… Давай?

- Горе ты моё. И что мне с тобой делать? – в полголоса пробормотала Инна. – И сколько ты дней терпишь и мучаешься, ну к чему, а? И курить хватит, врач говорила. Завтра днем в перерыв готовься. Заеду.

Ночью спалось тревожно. Утром она ни свет, ни заря помчалась в офис, чтобы до обеда разгрести накопившиеся дела, и заодно оставить зазор в лишний час. На тот случай, если позвонит Марков.

Семён Маркович как чувствовал: на этот раз он прибыл собственной персоной. Его шикарная одежда была выглажена просто безукоризненно, не то, что в прошлый раз, однако вид был у него помятый.

Лицо Семёна Марковича хранило следы подушек, на которых он крепко спал до обеда. «После пьянки», - догадалась Инна, учуяв запах сногсшибательного парфюма с табачным оттенком. Был бы без перегара, вряд ли бы так надушился.

- Моя богиня… - произнес он, заслонив дверь грузной фигурой. Глаза судорожно блестели, седые кудри были уложены специальным средством для волос. Он нервно сглотнул от волнения. – Вы что для меня сделали? Что? Вы мне жизнь спасли!

Он достал из-за спины огромный картонный пакет, раздувшийся от содержимого, а в другой руке держал пышный букет алых роз.

- Возьмите, и не перечьте, умоляю! Просто я приехал… Хотел вас порадовать. Я так хотел, чтобы вы улыбнулись.

Инна растерянно смотрела на пакет и цветы. Семён Маркович поцеловал три пальца и взмахнул ими в воздух, подмигнул и скрылся за дверью, оставив Инну одну.

В пакете лежал огромный торт из лучшей кондитерской, а букет действительно был красивый. «Вот сумасшедший», - с улыбкой подумала Инна, - «отлично, всё сгодится!»

Через четверть часа все срочные дела были закончены. Положив торт и цветы на заднее сидение автомобиля, она отправилась в путь.

- Тельцы, щедро делитесь тем, что у вас есть – и выйдете победителем из любой игры, рекомендуют вам сегодня астрологи. А я, Лера Максимова, буду с тобой до 15:00. Только ты и я. Только «Love radio», - ворковал голос ведущей.

Инна усмехнулась: делиться есть чем, букет и торт подоспели вовремя. Она нажала на педаль газа. До папиного дома оставалось совсем чуть-чуть. Медленно выворачивая во двор, она заметила две фигуры. Вот они, скромно стоящие в углу двора два больших ребенка.

Она подъехала к родителям и приоткрыла окно. В салон ворвался морозный ветер.

- Вдвоем поедете?

- Да, конечно, - поспешно ответила тётя Неля.

- Тогда подвиньте цветы и торт, там, сзади.

Они тронулись в путь. Радио теперь мелодично пело на французский лад о любви, тётя Неля трогательно держала папу за руку. Она была на голову выше его, и в этой заботливой опеке казалась такой грузной мамашей, нежно любящей своё дитя.

- Как сердце, пап?

- Ничего, ничего…

Папа откинул голову, видно было, что ему нехорошо - бледен, слаб. Инна злилась, какого чёрта они молчали столько дней? Но не сказала ни слова.

Каждый ребёнок устраивает истерики, балуется, не слушается. «А у меня своих двое…» - с грустью подумала она.

Если не помогают эти таблетки, значит, надо менять назначение. Может, нужно дополнительно обследоваться? Врач говорила, что таблетки эти хороши лишь в половине случаев.

Но хоть ты юрист, хоть президент, хоть заведующий больницы, проблемы со здоровьем неизбежны. Здоровье - это лодка, в которой иногда случаются пробоины. «Если так вышло, нужно проявить хладнокровие и действовать», - решила она.

Четыре дня назад у папы началось сильное сердцебиение и покалывание в кистях рук – первые признаки аритмии. Во сне он вскакивал несколько раз – слышал звуки, постукивания, ему казалось, будто в доме кто-то ходит.

- Хотя кто тут может ходить? – рассказывала тётя Неля по телефону. - Ну, ветер воет за окном. Ну, вода в батареях шумит.

Позвонить врачу папа стеснялся. Он считал, что это неудобно, это отнимает её личное время, надо прийти на прием и записаться через администратора.

«Что я могу сделать? Пойти лечь за него в больницу?» - возмущенно думала Инна по пути. «Нет, конечно… Это его проблема, и он должен сам её решать. Не позвонит врачу, значит, промучается ещё неделю. И в конечном итоге он это сделает… Или Неля наберется храбрости».

Кто-то напяливает колготки взрослым детям и кормит школьников из ложки. А тут двое пенсионеров не могут снять трубку и позвонить врачу. Ну, стесняются они, ну, в итоге позвонят. И что? У кого-то отвалится рука или нога? Нет.

Наверно, в какой-то момент каждая мать ловит себя на такой мысли, что всё: хватит опекать и контролировать. Дальше - это выбор её ребенка. Его поступки сформируют его характер. И этот характер будет не такой, как у матери, потому что это – другой человек, просто надо уметь отпускать... «Папа - это не я», - с удивлением подумала Инна.

Она проезжала поворот на Варфоломеева, и вдруг ей стало так легко и хорошо, как никогда в жизни... Это его жизнь. «Я не могу вечно спасать папу, как не могла спасти маму. Теперь они сами по себе – у него есть свои мозги, у него есть Неля. Они справятся. Папа прооперирован, теперь только наблюдение. И лекарства».

Но мысль неслась сама, и Инна проваливалась в кроличью нору своих детских воспоминаний. «А как вела себя я? ... Что мне приходилось делать?»

Из-за своего страха потерять папу ей приходилось идти на многие жертвы. Инна отказалась от переезда в Москву, когда мужа пригласили работать в столичную клинику. Ведь папу только прооперировали, нужно было за ним ухаживать.

Они долго не разговаривали потом с Костей – видимо, он не до конца понимал её. Она отдавала сумасшедшие деньги за санатории, оплачивая поездки и процедуры для папы и тёти Нели, хотя могла бы поехать с мужем в отпуск.

Когда Косте нужна была финансовая помощь для повышения квалификации, она в который раз отказала ему, потому что уже отдала задаток за клинику в Москве… Но ведь об этих жертвах её никто не просил. Просто для папы всё – самое лучшее…

Инна помнила ещё и унизительные поступки, которые ей пришлось пережить, чтобы не потерять любовь и уважение папы. Казалось бы, что за бред? От отвержения ещё никто не умирал. Ну - не поговорит с тобой папа дня три. Но это страшно, если ты еще ребенок... Страшнее быть ничего не может! Ходить, как тень, быть незаметной, вжиматься в углы, и думать, ну в чем ты опять виновата?

Она повернула на светофоре и вдруг вспомнила, что когда она заканчивала школу, то у папы не было денег заплатить за золотую медаль. Инна была отличницей, училась без репетиторов. Все предметы знала на зубок – её отметки были результатом упорного труда.

Для того, чтобы хорошо учиться, Инна перестала выходить на улицу, а через некоторое время подруги перестали её приглашать на прогулки. Ей было очень одиноко, когда она поняла, что её друзья перестали в ней нуждаться. Но ей так хотелось, чтобы папа хвалил её… И он, конечно, восхищался трудолюбием своей дочери. Оставалась лишь одна проблема: золотую медаль надо было оплатить.

Инна выбрала юридический факультет. Однако без медали «пролезть» в такой вуз было бы трудно, а точнее – невозможно. Все сплелось в один плотный клубок: её самопожертвование, отказ от друзей, потребность в папиной любви, фанатичная учёба, а ещё – упорство, которое не позволяло ей как-то пересмотреть своё решение и выбрать другой университет.

Лето, июнь. Одиннадцатиклассники сдают экзамен: сочинение по русскому языку. Темы сочинений всем давно известны. Все медали оплачены, а сочинения написаны самими же учителями: кому на «пятерку», кому на «четверку».

Инна одна из всего класса писала сочинение сама. Она слышала, как всё вокруг хихикают:

- Я устал!

- Не мешайте думать!

- Что вы тут меня отвлекаете?

Одноклассникам было смешно, а ей хотелось плакать.

И вот, экзамены сданы, приемная комиссия в душном кабинете проверяет тетради, перелистывая с умным видом свои же сочинения. Стол ломится от угощений, купленных родителями. Икра, шампанское, балык, красная рыба, овощи, зелень…

Папа положил в сумку продукты и заставил её отнести учителям.

- Скажи, что это клубника с мороженым, что оно может растаять. Пусть сразу съедят.

Она испытала унижение, представив себе такую сцену, где она вручает взятку едой. Но всё же пошла в класс. Забыть лицо учителя по русскому языку было невозможно. Оно выражало такое отвращение, как будто перед ней стоял нищий с вокзала, от которого воняло как от помойной ямы… Преподаватель двумя пальцами взяла пакет, поставила его на стол и отвернулась.

Через несколько дней учитель по русскому вручила ей сочинение, написанное своей же рукой.

- На, перепиши на экзаменационный бланк. Вот, возьми новый.

Парадокс: то ли её замучила совесть, что отличница из бедной семьи не получит медаль, то ли Инна в тот день вызвала у нее такое отвращение, что проще было ей помочь, чтобы отвязаться?..

И самый главный вопрос: зачем Инна согласилась на эту пытку? Она проклинала себя, что выбрала юридический факультет. Она готова была провалиться сквозь землю. Но папа… Папа сказал - так надо.

Потом она молча ходила неделю, глотая слёзы, но ничего папе не рассказывала. Зачем? Чтобы его расстроить?

Подъезжая к больнице, Инна с облегчением подумала о том, что она не заставляет папу делать что-то против его воли (в отличие от него), и совесть её чиста.

Глава 6. Гора Демерджи

Инна с мужем, отдышавшись и замедлив шаг, подошли к дверям психологического центра. Их лица были разрумянены от мороза, сбившееся дыхание утихало. Инна постучала в дверь.

Нина встретила их с улыбкой: её глазах была теплота с оттенком грусти. Инна посмотрела на неё и вспомнила невнятное ночное ощущение: «Бог терпел, и нам велел».

- Как результаты? Вы сделали домашнее задание? – спросила Нина.

- Да, конечно, – негромко ответили муж и жена.

Инна достала из сумки блокнот. Её движения были немного скованы: с одной стороны, хотелось поскорее выплеснуть всё, что накопилось за неделю, а с другой стороны, вновь возникло это чувство неловкости. Нет, не из-за присутствия постороннего человека, Нина её не смущала.

Но Костя… Он сидел молча, не выражая ничего на своем лице, и от этого становилось не по себе. «С чужим человеком раскрыться легче, чем с Костей», - мысль пронеслась молниеносно и исчезла без следа.

- Спасибо, - сказала Нина. - Лучше давайте так: вы сами это прочитаете. Но прежде расскажите мне, как прошла неделя?

Инна замолчала, ведь ей было нужно хоть немного собраться с мыслями. Нина в ожидании смотрела на неё: взгляд её был добрым, это было какое-то тёплое и успокаивающее ощущение.

Инна посмотрела на мужа. То же невыразительное брюшко, выпирающее из-под серого свитера. Те же уголки губ, опущенные вниз. Костя сидел рядом, его вид выражал полное безразличие... Безразличие дома, безразличие у психолога. Взгляд - точно такой же, как и неделю назад, потухший, лишенный какого-то интереса к происходящему. «Это он ко мне потерял интерес? Или ко всей этой психотерапии?» - подумала Инна.

- Константин, какие важные события произошли за неделю? – спросила Нина.

- Мы сделали упражнение. Ничего важного, - тихо ответил он.

- Можно я поделюсь своими чувствами? Когда вы говорите, что сделали упражнение, и ничего важного, мне кажется, как будто наши занятия не важны? – Нина продолжила свою мысль. - Возможно, есть «момент недоверия» ко мне или к нашим встречам... Расскажите, пожалуйста.

- Нет, ну важны, конечно…

- Если бы мы двигались от нуля к десяти, где десять – это ваш результат, как бы вы оценили, где мы сейчас? Это вопрос к вам двоим, – сказала Нина.

- Не знаю, - вяло ответил Константин.

- Мы на разбеге… от двух до двух с половиной, - сказала Инна.

- А что для вас значат эти два пункта? - Спросила психолог.

- Мы делали задание, писали события. Чувства… Мы делали что-то вместе. Это уже что-то новое, - ответила Инна.

- Замечательно, - проговорила Нина и продолжила, - а на что это похоже в вашей жизни? Вот, например, то, что для Инны кажется весомым – для Константина недостаточно важным, чтобы на это обращать внимание…

- Это на всю нашу жизнь похоже, - со слезами ответила Инна.

Слезы вышли из-под контроля впервые за долгое время, и она почувствовала себя беззащитной. Как будто, держа себя в руках, можно рассчитывать хоть на малую долю сострадания от Кости, но стоит лишь заплакать, и она это воображаемое сочувствие и понимание она потеряет навсегда.

Нина протянула салфетки и спросила:

- Константин, что чувствует сейчас ваша жена?

- Ну, не знаю.

- Попробуйте предположить …

- Печаль, - ответил он.

- Видите, вы прекрасно можете понимать эмоции. Константин, а что вы чувствуете при этом? – спросила Нина.

- То же самое.

- Так скажите об этом. Прямо сейчас.

Костя молчал.

- Когда ты плачешь… И мне тоже плохо.

- Инна, что вы чувствуете сейчас? – спросила Нина.

- Понимание. Хочется обнять, - ответила Инна.

- Вы можете это сделать.

Инна почувствовала, как теплые руки мужа дотронулись до её плеч. Мягкие пальцы касались ключиц, гладили её трясущуюся хрупкую фигуру, затем спустились вниз и сомкнулись за её спиной.

«Так кто же ты, чёрт побери, такой?!» - подумала Инна снова, как тогда, ночью...

- То, что произошло сейчас – это поддержка. Вы можете поддерживать друг друга вот так, – тихо произнесла Нина.

Инна плакала в объятиях своего мужа впервые за те шесть с половиной лет, что они вместе. В этом кабинете она надеялась «исправить мужа», излечить его от чёрствости, найти хоть одного человека на планете, который сможет понять, как ей одиноко… Но только что-то внутри неё самой начало меняться.

Внутри неё раскручивался какой-то невидимый огромный моховик, приводя в движение застывшие механизмы, покрытые пылью, заставляя двигаться закостенелые части одного целого.

Она больше не верила, что Костя изменится раз и навсегда. Может, он еще когда-нибудь повторит этот фокус, но вряд ли станет чутким и понимающим человеком.

«Он может быть искренним и настоящим, но не хочет. Значит, всё это – исключительно результат того, как он ко мне относится», - подумала Инна.

Она вдруг вспомнила свой первых поход в горы. Студенты – второкурсники, Инна и несколько её друзей, отправились компанией в Крым. Их ждала неделя в горах, жизнь в палатках наедине с природой, вечерние костры и песни под гитару.

На спине у каждого участника был увесистый рюкзак, килограмм пятнадцать, не меньше. Нужно было нести с собой все необходимое: питание, посуду, белье на смену, сухую пару обуви на случай дождя, спальный мешок.

На третий день они поднимались на Демерджи. Они встали рано утром, небо было затянуто тучами, дул сильный ветер. Дорога вела через лес и далее – по самому краю над обрывом. Хрупкое тело Инны с огромным рюкзаком расшатывалось под порывами ветра. Было очень страшно: ей казалось, что она не выдержит и сорвется в пропасть.

Инна долго-долго карабкалась на самую высоченную гору в своей жизни. Она плелась в самом конце цепочки, падала, цепляясь за крючья кустарников и торчащие из земли сухие корни деревьев.

Один порыв ветра настолько сильно напугал её, что она плюнула на всё, встала на четвереньки и поползла. Наверное, она была похожа на огромную черепаху с гигантским панцирем-рюкзаком, ползущую в хвосте группы. Но ей было уже всё равно, ей просто хотелось жить. А лететь вниз – этотак страшно… Пропасть тянула к себе, манила её испуганный взгляд.

Инна старалась ползти и не смотреть вправо, но всё время, против своей воли, поворачивала голову, как будто какая-то колдовская, неведомая сила испытывала её на прочность, и каждый раз, когда она смотрела вниз, она испытывала смесь восторга и ужаса. Восторга – от того, что она прочно стоит на земле, упираясь на ладони и коленки, а значит, она не умрёт; а ужаса – от того, что ей казалось, ветер её сейчас сдует.

Инна сбила коленки, но всё же добралась до пологого участка. Демерджи-яйла встретила измученных туристов тёплым ковром густой зелёной травы. Инна с наслаждением сбросила рюкзак и долго лежала на лугу, чтобы спина могла отдохнуть. И вот, когда к ней вновь вернулись силы, она встала, подошла к обрыву и испытала точно такое же чувство…

Мир раскинулся, как на ладони. Этот мир был огромен и необъятен, в нём было гармонично сплетено всё: жизнь растений и диких животных, жизнь душистых полевых цветов и насекомых, жизнь солнца и ледяных рек, бурлящих вдали.

Она видела этот мир, и он был понятен ей, он был целостным и мудрым, в нём было всё устроено так, как надо.

Инна вдруг поняла, что в её семье тоже все происходит так, как надо – просто не могло бы быть по-другому. Так случилось именно потому, что мир гармоничен и мудр. Костя не изменится.

Но в то же время Инна чувствовала мощные сдвиги каких-то целостных и неделимых структур внутри себя. И теперь, когда там, в самых глубинах её души всё становилось на свои места, она понимала, что ей легче.

Глава 7. Школа

Рано утром, в 6:45, когда за окном было ещё темно, Инна прогревала автомобиль перед поездкой на работу. На стеклах красовались морозные узоры.

В машине пахло лавандой и запахом дорогой кожи, которой был отделан салон. К восьми утра Инне нужно было приехать в суд на противоположный конец города.

Черный BMW бесшумно выскользнул из узкого дворика на пустой проспект. Инна включила радио.

- Соколов и Курочкин сделают твое утро!

Ей стало смешно. «Хорошо, что не Баранкин и Овечкин… Интересно, это их настоящие фамилии?» - подумала она.

Автомобиль набирал скорость, ехать по пустой дороге было приятно. Раздался звонок телефона. Снова звонил Марков, и снова по видео… Эти vip-клиенты не знают меры ни в чём. «А если бы я была в пижаме в ванной комнате?» - обреченно подумала она и включила звонок на громкую связь.

- Да, Семён Маркович.

- У нас в 11-45 заседание, но мы не начнем вовремя. Это точно?

- Конечно. Они никогда вовремя не начинают, - ответила Инна, заворачивая на площадь.

- Давайте пораньше встретимся и проговорим ещё раз, а…

Возле новогодних ёлок, окутанных мерцающими огоньками, у супермаркета стояла полицейская машина с «мигалками». Рядом сгруппировались несколько человек: сотрудники полиции и участники аварии. Все они обступили два стукнувшихся в такую рань автомобиля. Один полицейский заполнял протокол, другой допрашивал кого-то.

Водитель в синей жилетке что-то объяснял и гримасничал, а полицейский то ли нервно пританцовывал, то ли притопывал от холода. И не зря – температура показывала с утра минус четырнадцать.

- Семён Маркович, мы сможем ещё раз все детально обсудить, у нас будет запас времени до заседания.

- Да, да. А вот точно эти файлы по Кольцову пригодятся?

«Он что-то недоговаривает», - подумала Инна, а вслух сказала:

- Я сняла копии, но вы всё с собой берите. Пригодится.

- Ну, ладно.

Он отключился.

Душный полуосвещенный коридор перед залом суда был наполнен людьми. Здесь присутствовали и разного рода свидетели, и молодые люди, и пожилые. Кто-то оживлённо спорил, доказывая свою правоту.

Мужчина в сером спортивном костюме с бритой головой очень грозно смотрел на женщину и, судя по его выражению лица, говорил ей что-то резкое -по крайней мере, так показалось Инне. Она осторожно протискивалась между рядами возмущенных и раздосадованных людей.

Привычка быть бесшумной, тихой, превратиться в одни глаза и уши, была родом из детства. Ещё учась в школе, Инна запомнила: нигде, никогда нельзя расслабляться, всегда нужно быть начеку.

Всё началось в девятом классе. В школе друзей у неё особо и не было, а те немногочисленные подруги, с которыми она раньше ходила гулять, со временем перестали с ней общаться. Это было понятно: ведь Инна выбрала учёбу.

Но была ещё одна проблема. Инна училась на отлично и давала списывать только тем, кто ей нравится. За это её невзлюбили все остальные.

Сначала это были какие-то обидные слова, типа «зубрилка», «заучка», но что она могла с этим поделать? Ведь это было правдой. Да, ей отчаянно хотелось в эти моменты спросить: «За что вы так? Чем я хуже вас?»

Но она подходила к зеркалу, смотрела на себя, и у неё больше не оставалось вопросов. Маленького роста, с совсем неразвитой грудью, на глазах – очки с толстенными линзами. Ужасно торчащие волосы, как ни сплетай их в пучок, всё бесполезно. «Чтобы они взяли меня с собой гулять? Да никогда в жизни, я же некрасивая. И «заучка», - с грустью думала Инна.

Инна увлекалась детективными романами – сначала взахлеб прочитала все книги про Шерлока Холмса, вслед за ними она открыла для себя миры Агаты Кристи. Она расследовала преступления вместе с Пуаро, детективы заменяли ей друзей, скрашивали тоскливые вечера.

Папа был рад, что Инна всегда рядом, и не ходит по тёмным подворотням. Дома спокойнее, объяснял он, а там кишат одни отбросы общества: наркоманы, алкоголики, воры, убийцы.

- Ты – мой подарок судьбы, - говорил папа.

Как она могла его расстроить? В тот момент она и решила, что гулять и общаться, наверное, ей не так уж и надо. Главное, чтобы папа был счастлив, а она вырастет и будет расследовать убийства.

Застенчивых детей часто принимают за высокомерных и озлобленных – лишь потому, что этот мир для них кажется столь опасным, что они боятся общаться и дружить. Им кажется, что скажи они хоть слово не так – все сразу начнут над ними смеяться.

Такой росла и сама Инна, поэтому, когда издевательства усилились, она не знала, что ответить и как противостоять им. Она не могла расстроить папу: он слишком хороший, чтобы знать, какими гадкими словами её называют эти безжалостные дети. Это было бы очень стыдно даже произнести вслух.

Учителю тоже было всё равно: Инна не числилась в фаворитах, но и не выделялась в худшую сторону на фоне других не слишком благополучных детей. Однажды одноклассники вывалили ей мусорное ведро в портфель, прямо на тетради. На утреннике Инне подбрасывали анонимные записки с оскорблениями. Спину изрисовывали пастой, так, что блузку отстирать было нельзя.

Инна знала: только её обостренное внимание способно предотвратить очередную атаку. Она хватала свои вещи и молниеносно убегала из любой точки.

Панический страх дать обидчикам отпор сидел внутри ещё долгое время. Он руководил ей, приказывал молчать и терпеть, скрывать всё от папы. Страх получил над ней полную, безраздельную власть, как и гнетущее чувство вины за смерть матери.

Иногда Инна просыпалась по ночам и думала, что дети издеваются над ней потому, что это расплата Бога. Господь всё видит, и она просто получает свое наказание за то, что на самом деле в смерти мамы виновата именно она.

Однажды в ноябре у неё случился жуткий приступ гайморита, она загремела в больницу на три недели, и бесконечные мучения от проколов носовой пазухи, капельницы, откачка гноя казались для неё раем. Ведь тут никто не издевался над ней.

Папа приходил, ласково клал руку на лоб и тихо напевал ей песенку. Мелодии и слова она не помнила, просто ощущение осталось. И в эту самую минуту, и всегда, когда ей было страшно или плохо, или она волновалась, Инна представляла эту сцену в больнице: тёплая, невесомая, как пушинка, рука папы касается её лба, чувство безмятежности и защищённости окутывает её.

Целый год, пока класс не расформировали из-за ужасной дисциплины, продолжались издевательства. Зато в новом коллективе Инну никто не трогал, и это было удивительно. Она продолжала с опаской смотреть по сторонам, как затравленный зверёк, ожидающий нападения.

Ещё полгода или год она жила в страхе и ждала, что вот-вот на неё кто-то накинется. Но никому не было до неё дела. Одноклассники не трогали её, они просто жили своей жизнью, не слишком обращая внимание на тихую, скромную девочку. Ей было ужасно стыдно от одной мысли, если вдруг кто-то из них узнает о её ужасном прошлом.

Инна с содроганием вспоминала свои школьные годы, но сейчас, глядя на себя нынешнюю, она была убеждена: нет такой ситуации, в которой бы её внимательность не пошла бы на пользу. Она видела людей насквозь, замечая оттенки эмоций, мимику, жесты. Этот навык – быть всегда начеку, быть всегда на страже – пригодился в работе.

Глава 8. Суд

Марков судорожно теребил полы пиджака. Аромат парфюма от него исходил сногсшибательный. «Не был бы он таким уродливым, можно было бы влюбиться в один этот запах духов и в его внимание», - грустно подумала Инна.

Обсудили детали сдержанно, сухо, не до тревог было сейчас, хотя по глазам их обоих было видно, что оба волнуются.

- Мы раздавим этих гадов, - пообещала Инна.

Семён Маркович смотрел на неё с надеждой и обожанием. Время шло, тянулось, склеивалось, уплотнялось, невозможно было себя ни отвлечь, ни занять. Ходили по коридору, слушали разговоры и ждали нестерпимо долго. И вот, к концу четвёртого часа ожидания, дверь распахнулась, и их пригласили войти.

Толпа людей шумно расселась по разные стороны от кафедры. Антонов – конкурент Маркова, который и затеял всю эту эпопею, сидел поодаль в окружении группы юристов и родственников.

Антонов был одет в синюю рубашку, с виду был невозмутим, лишь свирепо раздувал ноздри, как дикий кабан перед нападением. Вероятно, он предвкушал оглушительный триумф и совершенно унизительное падение конкурента в такую грязь, из которой Марков никогда не выберется.

Грузная, полная женщина в необъятной черной мантии смотрела на них ледяным взглядом. Лик правосудия, сотканный из человеческой крови и плоти. «Ни сочувствия, ни интереса – один могильный холод в глазах, пустота, безразличие», - подумала Инна.

- Судебное заседание по делу №522 объявляется открытым, - произнесла судья. - Подлежит рассмотрению уголовное дело по обвинению Маркова Семёна Марковича, генерального директора ООО «Спирт Маркова Маркет», по статье №159, часть 5, «Мошенничество: преднамеренное неисполнение договорных обязательств в сфере предпринимательской деятельности коммерческой организацией», статье №111 «Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью».

«Боже, какое придурочное название – «Спирт Маркова Маркет», - в который раз усмехнулась Инна. Перед самим заседанием она надевала невидимую «маску» - некий щит безразличия, и это всегда работало против волнения и лишних эмоций.

«Маска» помогала ей сдавать экзамены в университете: некоторыеоднокурсники рыдали, уходили в туалет, чтобы вырвать на нервной почве. Их животы скрючивало от расстройства, а Инна, в отличие от большинства, была спокойна, как танк. «Маска» до сих пор помогала выступать перед судом и сохранять спокойствие.

Блестящая речь адвоката, осведомленность в подделке документов со стороны обвинения, фальшивые дипломы лаборантов, якобы делающих исследования, история фирм-однодневок, которым дали название научно-исследовательских лабораторий, произвели на судью впечатление.

Огромная, как гора, судья невозмутимо поворачивала голову то вправо, то влево. Она не показывала своим видом, что её что-то удивляет, просто над её стеклянными глазами иногда приподнимались брови.

Встречное обвинение в связи с тем, что против Маркова плетут интриги уже долгие годы, вызвало в зале фурор. Люди хлопали, улюлюкали, как животные в зоопарке.

Инна рассказала, что Марков в студенчестве отбил у обвиняемого девушку, а затем женился на ней. На этом история его «злодейств» не закончилась. Он через третьих лиц выкупил дом, в котором располагалось родовое гнездо обвиняемого, воспользовавшись его тяжелым финансовым положением.

Участок вместе со старинным домом с головами драконов и вензелями был назначен под снос новым хозяином. Затем Марков построил офис и склад в том месте, где располагался дом обвиняемого, чем и привлек на себя столь яростный гнев.

- Да, это давняя вражда, - уверенно заявила Инна, - но посудите сами, разве жизнь и здоровье невинного человека должны пострадать от того, что он когда-то увел девушку? Это ли грех? Супруги обвиняемого давно нет в живых. Но будь она здесь, в этом зале, она подтвердила бы сама, что ушла к Маркову от Антонова лишь по собственной воле, и лишь потому, что любила Маркова. Она была не куклой-марионеткой, а живым человеком, способным сделать свой собственный выбор.

Инна выдержала небольшую паузу, поправила прядь на лбу и продолжила:

- Да, вы можете сказать, что Марков виновен в том, что построил офисное здание на месте бывшего дома Антонова. Возможно, он нанес ему моральную травму. Но его вина лишь в том, что, согласно статистике, в этом месте большая проходимость людей! Преимущественно, именно в центре города живут его потенциальные клиенты – люди из обеспеченных семей. Желание моего клиента построить прибыльный бизнес, - вот его истинная цель.

Инна посмотрела в зал взглядом победителя. Пару минут назад она «слопала» Антонова, и он, кажется, понимал это не хуже, чем она сама. Инна позволила себе немного красноречия: ей нравилось, как она составляла завершающие фразы.

- Да, вы можете решить, что Семён Маркович Марков и правда виновен: но виновен лишь в том, что хотел поставлять жителям города продукцию наилучшего качества. Наверняка, каждый из присутствующих в зале, положа руку на сердце, решил бы вопрос с размещением магазина аналогичным образом! Магазин должен находиться там, где элитный и дорогостоящий товар будут покупать.

- Дайте мне документы по лаборатории, – сухо сказала судья.

Их выпустили после обеда. У Маркова с лица капал пот, а его полная, одутловатая физиономия была похожа на проколотый шарик, из которого спущена половина воздуха. Дело было выиграно, но такими силами, что радость, эйфория, облегчение пока были недоступны двум истерзанным людям, шагавшим медленно по коридору.

- Семён Маркович, я - всё.

Инна выдохнула и застыла, как вкопанная.

- В каком таком смысле - всё?

- Ухожу.

- А может, отметим? – подмигнул устало клиент. Жизнь потихоньку возвращалась к нему, он, кажется, осознавал… - У меня для вас подарок! – он протянул Инне узкий футляр черного цвета.

- Ух ты, - растерянно пробормотала Инна и улыбнулась Семёну Марковичу. Она сняла футляр. Бархатная коробочка удлинённой формы, лежавшая на её ладони, открылась. Перед её глазами предстала удивительная картина: широкая золотая полоска, украшенная россыпью бриллиантов, изогнутая, как тело змеи, лежала на бархатном дне. Это было колье необычной формы.

Инна никогда не видела такого изысканного украшения. На короткое время она потеряла дар речи, и ей казалось, что это неправильно, получать такие подарки. Потом она вспомнила о том, что теперь у неё есть любовь к себе, и ничего ужасного тут нет… Может, любовь к себе – это звучит громко, но надо же начинать с чего-то?

- Оно прекрасно. А знаете, что? Я надену его прямо сейчас.

Глаза Макова просияли, он достал толстыми пальцами колье из коробки. Прохладный металл лег на тонкую шею. Инна обняла Семёна Марковича и проговорила на ухо какие-то слова, после которых он остался стоять, как вкопанный.

Инна легкой походкой направилась к выходу.

Автомобиль мчал по пустой, безлюдной дороге, фонари освещали путь. Внезапно начался снегопад. Инна включила «дворники». Она с удивлением наблюдала, как мир вокруг становится кипельно-белым: наконец-то случилось долгожданное чудо, выпал снег.

Глава 9. Перемены

Инна ехала на работу в приподнятом настроении. Соколов и Курочкин опять веселили слушателей «Love радио», и она сделала потише – ей не нравился этот бессмысленный трёп.

Инна смотрела в окно, улыбаясь новому дню, и вдруг подумала о том, что она вообще не может вспомнить, когда она улыбалась в машине последний раз. Не из-за анекдота по радио, не из-за дурацких фамилий, а просто так…

Нет, ничего особенного накануне не произошло – просто вчера муж взял её за руки, как когда-то давно, на приеме у психолога. Заплаканная, измученная, она ждала этого тепла, и вот, путем каких-то невероятных заумных упражнений она получила свою дозу окситоцина.

Она не знала, в какой момент всё начало так стремительно меняться, но что-то закручивалось воронкой, кипело вокруг неё, происходило помимо её воли. Мир приобретал новые оттенки, окрашивался румяным закатом, заливал бирюзой утреннее небо – и теперь это был её мир.

Костя как был молчаливым, так и остался – но со временем Инна начала более объективно смотреть на свое собственное поведение. Иногда ей казалось, что она тоже была с ним жестокой. Только по-своему, как-то по-другому.

Осознание своей злости не было похоже на самобичевание, наоборот, ей это помогло посмотреть на себя со стороны. «Да, я такая. Я могу выбирать, с кем мне быть доброй, а с кем можно не стесняться в выражениях. Вообще я могу быть разной – и это же нормально», - решила Инна. Ей стало легко от этих мыслей.

Инна ехала в офис и думала, что всё же, положа руку на сердце, ей будет немного не хватать Маркова. Она будет скучать по всей этой нелепой суете, которую он генерировал вокруг себя… По его комплиментам. И по своим коллегам тоже.

Решение уйти с работы было взвешено и спланировано до мелочей. И вот вчера, когда муж спросил её про отпуск, Инне вдруг на секунду показалось, что он оказывает ей внимание… Беспокоится о ней. Как Марков дарит букеты и драгоценности, только Костя это делает на свой лад… Каждый проявляет свои чувства так, как умеет… Или ей это только показалось?

Она вспомнила, как однажды Семён Маркович вызвал Инну к себе в офис. По делу магазина, конечно же… Он что-то очень напряженно рассказывал, теребил свои бумажки, распинался, брызгал слюной.

Второй подбородок у Маркова дрожал, глазки жалобно поблёскивали. «То ли от алкоголя, то ли от нездоровья», - подумала Инна. Она наклонила голову и пристально вгляделась: нет, просто боится.

Вид у Семёна Марковича был как у огромного растрепанного плюшевого пса. Одет он был в просторную клетчатую рубашку сине-белого цвета из эксклюзивной коллекции. Дорогая одежда выглядела измятой.

Лысина, обрамленная длинными кудрями, блестела. Кабинет пропах туалетной водой с оттенком сигар. Грустные большие глаза, когда-то красивые, с посадкой «домиком», лазурного цвета, смотрели на Инну в упор.

«А ведь мне когда-то нравились такие глаза… И такая туалетная вода, как у него», - вспомнила Инна и с наслаждением втянула ноздрями пряный аромат, струящийся по комнате.

- Мы с вами имеем факты. Здесь нет места лишним эмоциям. Я предоставлю в суде бланк экспертизы, а также изложу историю фирмы – однодневки, которая её выполняла. Это просто фальсифицированное предприятие, не имеющего реальных полномочий делать такого рода исследования. У них в штате персонал: вот, смотрите.

Инна шлепнула на стол увесистую папку, открыла её и полистала. Затем остановила указательный палец на нужной странице:

- Нет высшего химического образования. Какие-то Маньки, Ваньки. Да вы посмотрите, посмотрите, что вы!

Семён Маркович замолчал надолго, перебирая бумаги, а потом сказал:

- Паразиты.

- Вырвем у них с потрохами всю правду, и еще возместим вам моральный ущерб. Ну, точнее, не вам, а вашему магазину. Клиенты, как-никак, уходят после такого.

- А ведь вы правы.

Семён Маркович протянул руку в ящик стола и извлек из него небольшую длинную коробочку, напоминающую пенал. Коробочка была черного цвета, на вид не тяжелая.

«Не ручка же шариковая там лежит», - пронеслось в голове у Инны.

- Откройте. Теперь ваша очередь, - сказал Марков.

Инна охнула: на черном бархате лежало скользкое, как змеиная чешуя, тончайшее колье, выполненное из трех видов золота. Белое, красное и лимонное переливались на свету. Некоторые чешуйки были матовыми. На них угадывалась россыпь… Бриллиантов? Неужели? Если так, то оно стоит целое состояние.

- Я не могу принять… - пробормотала Инна..

- Вы - роскошная женщина. Невероятная. От души, это вам… - Семён Маркович понизил голос и отошел на пару шагов, увидев, как она испугалась.

Он опустил глаза, но на какие-то доли секунды Инне показалось, что губы изогнулись в ухмылке, выдавая что-то хищное. Теперь он смотрел прямо: как победитель. Как тот, кто оплачивает банкет и заказывает музыку.

Внутри всё сжалось. Инна почувствовала, что ей хочется сбежать.

Семён Маркович шаркающей походкой направился к двери, вышел, хлопнув дверью, оставив Инну одну наедине с раскрытой коробкой и сверкающим колье.

«Правила говорят о том, что подарки не принимаем», - пронеслось у неё в голове. В тот день Инна ушла, оставив колье в бархатной коробочке на столе.

Инна подъезжала к офису и думала о том, что все эти знаки внимания, которые были ей приятны, хоть принимать их было так неловко, все его щедрые гонорары, - пусть всё это останется в прошлом.

Она постучалась в кабинет генерального директора. Директор, седой мужчина шестидесяти лет, олицетворял собой величественное спокойствие. Рядом с ним хотелось выпрямить спину и медленно дышать. Правда, глаза его выдавали некую правду, которая не видна на первый взгляд – что-то бесовское, хищное, безжалостное.

- Самвел Арутюнович, я долго не могла решиться, но все-таки должна вам сказать…- у Инны перехватило дыхание. Ей вдруг стало страшно.

Инна вообще не помнила, когда она последний раз боялась? В школе, в девятом классе? Странное ощущение…

- Я всё закончила по Маркову и хочу уволиться. Мне не подходит ни эта работа, ни сама деятельность.

Самвел Арутюнович молчал в недоумении: лучший специалист уходит.

- Почему? – только и нашёлся, что спросить.

- Я решила сменить профессию… Нет, это не выгорание, это всё очень серьезно…

- Ну, допустим. Но не раньше, чем через месяц, ты можешь рассчитывать на то, что мы попрощаемся. Дела…

- Самвел Арутюнович, ну пожалуйста… А если все-таки через две недели? Отпустите, Христа ради! – Инна сделала умоляющие глаза.

- Кому ты байки травишь? - Лукаво улыбнулся Самвел Арутюнович. – По согласованию сторон, дорогая, отпущу только через месяц. – Куда ты, кстати?

- Пока не могу сказать… - Инна опустила глаза. – Спасибо, тогда через месяц. Инна обреченно вздохнула и вышла, тихонько закрыв за собой дверь.

В голове звучали слова директора о том, что Марков порхал, как на крыльях. Выиграв суд, он выплатил гонорар фирме… И лично отправил на имя директора благодарственное письмо. Деваться было некуда – надо было отрабатывать месяц.

Инна не знала, чем она хочет заниматься, но была пара идей: изучать языки, или, может, освоить медицину? Наверное, иностранные языки интереснее. Для этого ей придется пойти в языковую школу, а потом, возможно, она устроится русскоговорящим гидом где-нибудь в Европе. В том, что у неё получится, она не сомневалась.

Глава 10. Две души

Инна шла домой поздним вечером после работы. В пакете она несла упаковку с пиццей и апельсиновый сок. Последнее время Костя больше не дежурил на кухне.

Недавно Инна вспомнила, ведь она, оказывается, кое-что умеет готовить и сама, и начала активно проявлять участие в кулинарных делах. В те редкие дни, когда муж всё же настаивал на своем, она уступала ему.

Иногда они смотрели фильмы, закутавшись в плед, заказывали готовую еду с доставкой или заходили в супермаркет за пиццей. Они говорили друг другу нежные слова и занимались любовью, и если бы ей кто-то из её окружения сказал, что так будет, то она бы не поверила.

Да, точно. Она покрутила бы пальцем у виска, и решила, что этот человек, наверное, бредит. Шесть с половиной лет мучений загнали её в глубокую яму, из которой, как ей казалось, нельзя выбраться.

А потом произошла трансформация, которая закрутила и её, и его, в каком-то замысловатом вихре, так что на выходе они оба стали другими: не теми, кем они были прежде.

Она вспомнила, с чего все это началось... Оставалась неделя до Нового года, Инна дорабатывала последние дни в офисе. Самвел Арутюнович каждый раз с сожалением упоминал о её уходе и уговаривал остаться. Но Инна не соглашалась ни в какую.

В один из таких вечеров Инна поздно вышла с работы, но домой ей совсем не хотелось. Она отправилась в торговый центр, в котором бродила почти до самого закрытия. Забыла о времени, не брала в руки телефон, делала покупки - нужные и не очень.

Инна купила прогулочный комбинезон для папиной кошки; милейшие чайные наборы для сотрудниц офиса, с которыми её связывали хорошие приятельские отношения; несколько гирлянд с подсветкой, одну в спальню, другую в зал, третью на кухню; искусственные цветы, пока не понятно, кому; часы папе на Новый Год; подарочный сертификат в спа-салон для тёти Нели.

Она представила Моську в зеленом пуховике и улыбнулась: хитрая плоская мордочка. Потом вернулась обратно и попросила упаковать ещё одну гирлянду в подарочную коробку – подарок для секретарши.

Инна весь вечер задавала себе один вопрос и не могла найти на него ответа. «Что подарить Косте?» С момента их знакомства прошло почти семь лет, и всплыл некий парадокс. Чем больше времени ты знаешь человека, тем меньше ты его знаешь. Какой он на самом деле? Инна не могла вспомнить, что мужу вообще нравится, кроме его работы? И, откровенно говоря, она не понимала, что ему интересно?...

«Дарить офисные принадлежности - это очень глупо», - решила она. Если бы близкий человек вдруг подарил ей набор блокнотов и ручек, то что бы она сказала о нём? Скупая фантазия, безразличие к её личности. «Такое дарит человек, который ничего обо мне не знает и не хочет знать. Просто решил отделаться формальностью», - подумала Инна.

Ей вдруг отчаянно захотелось увидеть мужа. Поговорить, спросить, что ему нравится, какой самый интересный фильм он видел за последнее время, о чём он думает, пока ведёт машину, что ему снится? О чём он мечтает? О чём молчит? Чего боится? А чего он ждет с нетерпением?

Вопросы застали Инну врасплох прямо возле музыкального фонтана. Обрушились на голову, как ушат с ледяной водой. Вопросы лезли отовсюду, жили своей жизнью и размножались, как компьютерные вирусы. От них нельзя было спрятаться.

Радостные люди суетились, спешили туда-сюда, несли пакеты с подарками.Невозможно всю жизнь прятаться от себя: от своего собственного безразличия и черствости. Сейчас вдруг ей стало так жаль Костю… А потом – себя. И очень одиноко.

Она схватила телефон и набрала номер мужа. Почему-то он не отвечал. Встревоженная, Инна спустилась вниз, на этаж подземной парковки, села в машину и нажала на педаль газа. Оказалось, город ещё не спит: автобусы мчатся, горят вывески. Деревья в огоньках – самое красивое Новогоднее украшение зимних улиц.

Приехав к дому, она обнаружила, что окне не горит свет, и это вызвало еще большее беспокойство. Инна поднялась на лифте наверх, отомкнула дверь ключом и осторожно шагнула внутрь. Шумела вода в душе. «Купается», - подумала она и растерянно поставила пакеты на пол.

Огляделась вокруг. В комнатах было чисто, прибрано, впрочем, как всегда. Костя - врач, и он любит, чтобы всё было стерильно. Часы показывали без четверти одиннадцать. Телефон беззвучно мигал: с опозданием приходили множество смс, в том числе – пропущенные звонки от Кости. «Надо же, как я так задержалась», - смущенно подумала Инна…

Она скинула на пол черную норковую шубу и прошла в зал. Тусклый свет от торшера горел, заполняя коридор оранжевым светом. Перед её глазами открылась просторная комната, там диван, там два кресла. Минимализм.

Комната безупречная с точки зрения стиля и цветовых оттенков, это да… Бордовые диваны, кремовый пушистый коврик. Но она какая-то холодная, похожая на музей. Как будто здесь не бывает живых людей. «Она такая же мертвая, как и наши отношения», - подумала Инна.

В центре зала располагался стеклянный столик с деревяннойстатуэткой из Перу, подарок от Костиного шефа. Инна подошла поближе, взяв в руку деревянного человечка с зубастым разинутым ртом. Статуэтка легко ложилась в ладонь, но огромные вытянутые глаза, выпученные в страхе, отталкивали её. Она поставила статуэтку обратно и придвинула табурет к окну, и забралась наверх, разматывая гирлянду.

Скоро Новый Год. Самое время повесить огоньки на шторы.

- Ты что тут делаешь? – спросил Костя, одетый в пижаму. Он вытирал голову полотенцем. С него капала вода на пол.

«Какой неуклюжий», - подумала она с какой-то внутренней нежностью и теплотой, которой сама же и удивилась, а вслух сказала:

- Вот, вешаю украшения. Как тебе?

- Ну да, ну да. Хорошо.

Костя выглядел задумчиво. Инна спустилась с табуретки, подошла и крепко обняла его – впервые за последнее время. Он остолбенел.

- Что с тобой?

- Да ничего. Просто я хочу узнать о тебе как можно больше.

Он удивленно слушал, а она продолжала:

- Приехала в магазин. Всем подарки нашла. А тебе, что тебе на Новый Год подарить?.. Не знаю… Вот так. – Она задумалась и продолжила. - И вообще, я пока ехала – много всего поняла. Я не знаю ничего о тебе. Что ты любишь, что тебе нравится. Что тебе интересно… Давай мы вот тут сядем, укроемся пледом, и ты мне всё-всё расскажешь… Как тогда, давно. В палатке. Помнишь, у костра?

- Если ты серьезно, то да, я могу, конечно. Только я обычный человек. Мне нравится то, что и всем.

- И подробности тоже, - тихо пробормотала Инна, укладывая голову на плечо своего мужа.

Костя приподнялся на локте и укутал пледом её плечи. Пока укрывал, вдохнул еле уловимый аромат её духов, почувствовал тепло от прикосновения рук. Смущение потихоньку отступало. Осторожность тоже.

Комната-музей впервые впустила в себя живых людей, которые разговаривали тихо, никуда не спешили, держались за руки, улыбались в свете мигающих новогодних фонариков.

Они беседовали до рассвета и уснули прямо здесь, укрытые пледом, посреди дивана. Один - сидя, свесив ноги, запрокинув голову назад, а другая – лежа, свернувшись в клубочек, как папина кошка Моська, когда у неё ласковое настроение. Две заблудившиеся души встретились здесь, в середине огромного, как корабль, дивана, который без труда разместил бы и десятерых.

На много лет они забыли, как были близки – где-то в глубине души это ощущение теплилось, хранилось. Потом его засыпало горами хлама – пойди, найди, где оно? Заглушило стеклянным колпаком молчания. Но почему-то одной волшебнойночью, на бордовом диване, дрейфующем по волнам зимних сказочных снов, они оба вспомнили что-то важное.

Глава 11. Новая жизнь

Инна проснулась в шесть утра и отправилась на кухню готовить завтрак. За окном было темно. Костя ещё спал, а она последнее время стала просыпаться раньше обычного.

Может, это всё потому, что закончилась офисная работа, и ей удавалось хорошо выспаться и меньше нервничать. А что касалось работы – всё шло так, как надо. Ей нужно было сделать перерыв, понять, как быть дальше.

Инна поймала себя на мысли, что ей всё чаще хочется сделать для мужа что-то хорошее. Она включила итальянскую сенсорную панель, поставила её на средний разогрев и принялась смешивать в блендере творог с сахаром.

Иногда Инна просыпалась с утра, оборачивалась и, когда видела рядом спящего мужа, не верила своим глазам. Она не могла поверить в свое счастье, в то, что это - реально, что она тоже имеет право быть такой, как все. Как все нормальные люди, которые любят друг друга.

Инне всё время казалось, что это сон, и вот-вот он закончится, и она проснется… Но это была её жизнь.

По утрам она долго смотрела на мужа, пока он спит, гладила его волосы. Она вглядывалась в его черты лица и улыбалась. Иногда засыпала снова, но чаще всего просто оставалась рядом с ним, слушала его дыхание.

Инна добавила в тесто ванилин и отправила смесь в духовку. Теперь у нее было сорок минут, и она решила выпить кофе и почитать книгу. Она взяла в руки том Стивена Кинга, расположилась поудобнее и начала читать. Кофе показался ей на вкус очень странным. «Наверное, пора поменять марку производителя на какую-то другую», - решила она.

Сегодня в 16.00 она была записана на пробное занятие в языковой школе. Инна немного скучала по работе, Маркову и своим коллегам. Спокойная, домашняя жизнь ей еще не успела надоесть, но она любила активность, поэтому знала, что засиживаться дома нельзя.

До курсов английского оставалось ещё куча времени. «А может, просто позвонить девочкам с работы и пригласить их в гости, или в кафе?» - придумала она. Инна никогда не делала так раньше. И эта мысль ей понравилась.

Раньше она общалась с коллегами только в офисе и только на рабочие темы. Ее замкнутость была, наверное, следствием её внутреннего глубокого чувства неполноценности. Инна знала, что нелюбима и несчастлива в браке, и ей нечего рассказать другим женщинам, нечем поделиться. А жаловаться она не привыкла.

Все, что ей оставалось, это молчать о своей боли и избегать дружбы, а вместо этого - получать удовольствие от работы, от достижения целей, от победы в судах.

Но сейчас Инна подумала о том, что она хочет общаться с людьми, узнавать их, завести подруг. И это может быть интересно не только ей, но и коллегам с работы тоже. «Жизнь очень разнообразна, непредсказуема», - думала Инна, открывая духовку.

Она вдохнула свежий запах ванилина и горячей выпечки, и вдруг резко захлопнула дверцу. Ее затошнило, и она побежала в ванную.

От шума проснулся муж и прошел на кухню.

- Ты тут шедевры печешь с утра? – спросил Константин, обнимая жену.

- Мне что-то нехорошо, - ответила она, бледная, как полотно.

- В смысле? Что с тобой, - с тревогой спросил он.

- Тошнит. А вдруг у меня, как у папы, началось это… - испуганно пробормотала она.

- Сделай тест на беременность, - посоветовал муж.

Инна вдруг испугалась еще больше. Одно дело, проблемы со здоровьем, а другое – ребенок. Но почему-то мысли о том, что ребенок – это ужасно, стали отступать, когда она оказалась теплых в объятиях любимого человека.

- У нас будет замечательный малыш, и мы сможем вырастить его счастливым, - шептал Костя на ушко. Инна почувствовала себя хорошо и спокойно, после таких слов страхи стали таять, как утренний туман.

Она подошла к окну и обернулась:

- Смотри!

По заснеженной дорожке шли двое: мужчина и женщина, они везли на санках ребенка.

- Вот и мы так будем, - добавил Константин и поцеловал жену в шею.

Глава 6. Нина

Часть 6

Нина

Глава 1. Уровень ответственности

Спустя пару часов тяжкой и пыльной работы, слава Богу, уже не моей, а ребят из службы доставки, мы с дочкой распаковали вещи, достали всё необходимое на сегодняшний день и решили развеяться.

Закрыв дверь на замок, мы вышли на улицу. Подмораживало. Мы сели в автобус. Медленно потряхивая на камнях, он полз от остановки до остановки и неуклюже притормаживал на поворотах.

Дверь открылась, внутрь хлынул ледяной воздух с мелкой снежной крошкой, напоминающей осколки стекла, а вслед за ним ворвалась толпа раскрасневшихся, перемерзших пассажиров.

Передвинув дочку в самый угол, я уступила место женщине с ребёнком. Она поблагодарила меня и плюхнулась на сиденье в своём огромном сером пуховике, водрузив на колени годовалого младенца. Малыш улыбался и тянул руки к маме.

Мы вышли на конечной остановке и отправились к берегу реки. Там, где асфальт был как каток, приходилось осторожничать. Одинокие баржи проплывали, толкая железным носом треснутые глыбы льда. Я вглядывалась вдаль. Мы с Илоной ни о чём друг друга не спрашивали.

Я смотрела лица людей, шагающих мне навстречу, и пыталась угадать, в каком они настроении? Счастливы они или нет? Есть ли у них цель? Посвящена ли их жизнь кому-то или чему-то? Есть ли в ней смысл?

Мне было очень стыдно, потому что я понимала, что сейчас мне придется объяснять дочке про развод. Стыдно признаться своему ребёнку, что я в чём-то ошиблась! Например, не смогла устроить свою жизнь. Нет, я не боялась, что она будет плакать, капризничать – с этим я умела справляться. Просто боялась разрушить образ «хороший матери».

«Можно оставаться хорошей, но несчастной матерью, и тогда это будет самый отвратительный пример для моего ребёнка», - подумала я. – «А можно быть не идеальной, но жить так, как я могу и делать то, что мне по силам».

Мы зашли в кафе и поднялись на второй этаж. Поздним вечером в будний день зал был пустым, почти без официантов и посетителей.

- Будешь картошку фри?

- Да, конечно, - радостно ответила Илона.

Я заказала себе латте с мятным сиропом, дочка - картошку фри и апельсиновый сок.

Темнело. Мы смотрели в панорамное окно из тёплого, уютного местечка на плывущие льдины и редкие корабли. Пахло кофе и корицей. Красные клетчатые диваны создавали очень приятную атмосферу.

«Может быть, сначала ребёнок поест?.. Это я оттягиваю момент», -подумала я. «Неужели все эти годы Илона не видела наших скандалов? Неужели она ни разу не слышала, как мы с Валерой кричим друг на друга? Неужели она не видела, как я плачу? Тогда к чему все эти отговорки? Я просто боюсь».

Набрав полные лёгкие воздуха, я и тихо выдохнула произнесла:

- Ты знаешь, я хотела рассказать тебе о том, что происходит. Объяснить всё – про наш переезд, и про то, что мы с Валерой разводимся. Мы не можем жить вместе, потому что постоянно ругаемся.

- О'кей, - сказала дочка.

- Просто мы поняли, что быть вместе у нас не получается. Нет, не так, не совсем так… Илона, это было моё решение. И я думаю, что тебе надо это знать, что иногда так бывает. Некоторым людям лучше по отдельности, чем вместе. И я как мать не хотела бы показывать тебе такой пример семейной жизни, чтобы ты думала, что это – нормально. Это ненормально… Поэтому и так всё закончилось. Понимаешь, да?

- Да, понимаю. О'кей, мам, - произнесла Илона.

Пока она жевала картошку фри, её мимика не выражала, определённым образом, ничего. Дочка поглядывала то в окно, то на меня – вполне спокойно.

Но все равно я подумала: «О, Боже! Я не мать – героиня, а мать – предательница».

- А как ты относишься к тому, что мы больше не будем жить с Валерой?

- Да нормально, - ответила она, - он же мне не родной.

Подростки – они такие. У них все «нормально» или «о'кей». Почти никаких эмоций! После разговора я выдохнула с облегчением: всё казалось страшнее, чем было на самом деле. Впрочем, как и многое другое жизни. «Глаза боятся, а руки делают», - подумала я.

- Пойдем, пройдемся по магазинам, поищем ёлочные игрушки? – предложила я дочке.

- Давай, - обрадовалась она.

Мы с Илоной доели остатки картошки вместе. Потом я расплатилась, и мы вышли на улицу. Дул холодный ветер, а вокруг сверкали новогодние гирлянды. Нам в лицо сыпал мелкий снег.

После разговора с дочерью я снова подумала о работе и задала себе вопрос:а правильно ли я поступила? Вспомнилось несколько рабочих ситуаций.

В семьях с низким уровнем ответственности все решения принимает ребёнок, потому что позиция взрослого - либо на равных, либо ещё ниже по иерархии.

Ребёнок выбирает, в каком классе учиться, в какой школе. Ребенок выбирает, что семья будет делать: идти в гости или сидеть дома. Ребенок разрешает или не разрешает маме пойти к подруге.

Такие родители часто прикрываются решениями своего ребёнка. Например: «Мой сын не захотел, и мы не будем переезжать в другой город». Но на вершине айсберга - решения о том, стоит ли разводиться.

Мне часто говорят клиенты: «Мы будем жить ради ребёнка» или: «Мы не скажем ребенку, что развелись, и будем жить под одной крышей»… Или вот, ещё неплохой вариант: «Если ребёнку хорошо, он счастлив – мы будем жить ради него, всё остальное неважно, стерпится, слюбится».

«Не стоит сравнивать себя с другими или ставить себя выше», - в сотый раз подумала я. Особенно, когда в книгах и фильмах все психотерапевты считают себя чуть ли не посланниками богов, всесильными и всемогущими, трудно не попасть в эту ловушку.

Да, это моя работа. Да, знаю, как людям помочь и делаю это: но я не перестаю при этом что-либо чувствовать. Потому что я точно такой же человек, ничем не лучше и не хуже. Иногда я нянчу и выращиваю «больших малышей», чьих-то мам и пап, до состояния взрослых людей.

Родители с низким уровнем ответственности прекращают посещение психолога под предлогом: «Мой ребёнок не хочет больше к вам ходить». Это тоже бывает, привычное дело.

Однако сложнее всех ребенку: если ещё вчера он был маленьким, а сегодня его принудили стать главой семьи, и он теперь должен решать, будут ли мама с папой разводиться? Конечно, ребёнок к такой роли совсем не готов.

Глава 2. Взаимозаменяемая зависимость

Темно.

Вокруг темно, я кричу, но крик застывает в воздухе, как замерзшая капля, и обрушивается с оглушительным грохотом. Видимо, сталкиваясь в этой темноте с ничем, пустотой, он обретает форму точно такой же пустоты, и ему ничего больше не остаётся, кроме как рухнуть вниз.

Пусто.

Мне очень хочется плакать. Внутри когтистая кошка дерет лапами мягкую ткань, раздирает и без того слабую, не до конца ожившую плоть... Так выглядит мука слияния.

Тело, оторванное от источника питания, горит, как на вертеле, денно и нощно, пока не отупеет от боли и не упадет камнем вниз. Если этому камню повезет, то он покроется пылью, на него ветер нанесет почву, крупицы сухой и холодной земли. Отчаянное, пустое небо выльется на него потоками, а потом вырастут семена, которые принес всё тот же шальной помощник-ветер, и тогда можно будет с уверенностью сказать: камень оживёт.

Он переплетется вьющейся травой, покроется корнями и листьями, и вот уже, глядя на него, не скажешь, что этому камню было так больно, так невыносимо, что он обрушился вниз, в никуда.

Хорошо, если камень зацветёт; так случается далеко не всегда: вот кто-то подхватит его на лету, так и не дав ему обрушиться вниз, стукнуться о самое дно. И самое лучшее, что может случиться с ним, так это повторение, слияние, отрыв от источника питания и истошный вопль. Таков мир человека, который пережил травму.

Прикасаясь ежедневно к невесомым, обожжённым душам с подпалинами, в обычной жизни редко позволяющим подойти к себе близко, даже на расстояние вытянутой руки, я чувствую и понимаю их. Иногда вижу во сне и плачу. Иногда во сне ко мне приходят их дети.

Для меня работа не похожа на конвейер, и у меня нет «короны» на голове.Открою вам тайну: я нуждаюсь в моих клиентах так же сильно, как и они во мне. Когда я помогаю другим, моя собственная боль отступает.

После расставания с Валерой я смогла выжить только потому, что у меня была работа, и в ней я находила всё новые и новые смыслы. Психотерапевты лечат наркоманию или алкоголизм, заменяя одну, пагубную зависимость, на другую, полезную: спорт, творчество, благотворительность... Точно так же и я заменила личную жизнь частной практикой.

Каждый день я вытаскивала из ямы травматиков, которые потом с разбегу запрыгивали обратно; я протягивала руку запутавшимся супругам, которые из-за слоя дорожной пыли на веках и красноты глаз не могли разглядеть истинное лицо друг друга. Дорога семейной жизни порой так сложна, что люди на ней падают, но всё же встают и идут дальше.

Иногда я наблюдаю, как люди выбираются из болота домашнего насилия, и как заботливые руки родственников подталкивают их обратно, чтобы снова назначить их жертвами палача.

Наибольшее удовольствие я получаю от того, когда смотрю, как чья-то растоптанная душа оживает. Словно бабочка, позабывшая, что у неё есть крылья, которыми она не пользовалась много лет. Оказывается, когда-то давно она уже выбиралась из переделок и похуже, пусть даже из этого кокона, откуда она родом. И ведь у неё были на это силы, и эти силы были ей даны по праву рождения.

Мои бабочки расправляли крылья и взлетали. Некоторые из них упорно мчались на огонь, некоторые возвращались в кокон. А самые смелые резали крылом солёный воздух, неслись ввысь, в облака, пробовали лучи солнца на вкус.

Глава 3. Дружба – это спасение

Эйфория сменяла депрессию, так со мной случалось не впервой. Каждый раз, когда я была на подъеме, мне казалось, что мои эмоции мне подвластны. А когда «горела на вертеле», мне казалось, что все мои эмоции - это и есть я, мы неразделимы, и ни о каком самоконтроле не могло быть и речи.

В трудные моменты я не понимала, что делаю, а главное - зачем? Бессмысленно покупать подарки к Новому Году, упаковывать их в коробки, ведь завтра обертку снимут, а подарки используют и выбросят. Бесполезно накрывать шикарный стол, ведь завтра остатки блюд отправятся в мусорное ведро, а переваренная пища - в унитаз.

В один из таких дней, сидя на кухне, мы с подругами резали салаты и болтали... Оставались сутки до Нового Года, нам нужно было всё успеть.

Почему именно сейчас, в компании самых близких людей, мне хотелось плакать? Какое-то время я держалась, но потом вместе с кубиками колбасы на доску начали падать слезинки.

«Ненавижу, когда меня кто-то жалеет! Хотя каждый день я делаю то же самое: жалею других людей, и они мне говорят то же самое! Пришла и моя очередь…», - подумала я.

- Так, сейчас ты выпьешь вот это, а потом вот это. А потом расскажешь всё нам.

Аня протягивала мне бокал шампанского, а Оля - таблетки успокоительного.

- Классное сочетание, девочки! Вы хотите, чтобы я сдохла?

- Нет, мы просто хотели бы с тобой вместе встретить Новый год! Чтобы не ушла в астрал! И не потерялась тут, за плинтусом!

Мне стало смешно, и впервые за вечер я начала хохотать, как ненормальная, запрокидывая голову и утирая слёзы.

- И чтобы ты хоть немножко пришла в норму и очухалась, - добавила Оля, спец по успокоительным, - у тебя уже истерический смех пошёл.

- Вот, вот, - добавила Аня.

- А вообще-то знаете, что? - ответила я, - если хочется плакать, надо плакать. Нечегодержать всё в себе.

- Правильно, - поддержали меня они, - давай уже, выкладывай.

- У меня любовная зависимость, я - жалкий и несчастный человечишка, который помогает другим, а себе помочь не может… И это так больно.

Я плакала, и постепенно наступало облегчение. Семь лет подавленных эмоций. Нет больше «идеальной жены и матери» - есть только то, что случилось. Голые факты.

- Но у меня тоже самое, - сказала Оля. - Те же яйца, только в профиль.

- У меня вообще никого нет, - улыбнулась Аня.

- Девочки, меня мучает чувство вины, это просто невыносимо. Каждую минуту я думаю: что же там будет дальше? Может, я не поддержала его? Может, действительно «настоящая женщина так не делает»? А может быть, действительно всё дело во мне?

- Как по мне, так лучше без таких мучений, - задумчиво произнесла Оля.

- Знаешь, что?- сказала Аня, - Ты мучаешься, и он пускай мучается.

- Так он ничего не показывает, у него вечно всё хорошо, - поправила Оля, - я видела его в соцсетях.

- В тебе столько всего накипело, ты поплачь. Столько обиды, в и злости тоже… Эти все обещания… - Аня села рядом и обняла меня. К нам присоединилась Оля, и мы все молчали: каждая о чем-то своём.

Мы пережили и это. «Оливье» со слезами оказался вполне съедобным.

Глава 4. Поиск ресурсов

По традиции, мы с Аней и Олей накрыли шикарный новогодний стол. Дети помогали красиво раскладывать фигурки из свежих овощей, но как только их отпустили с кухни – их и след простыл, они снова зависли в телефонах.

Я зашла в детскую и увидела, как наши дочки развалились в креслах, и каждая сидела, уткнувшись в экран.

- Так, девчонки! Давайте вы пока поиграете во что-нибудь? В куклы? Или порисуете? – обратилась я к ним. – А в телефон поиграть можно и потом, когда вы будете одни.

- Ладно, мам… - вяло откликнулась Илона и нехотя позвала подругу строить кукольный дом.

Мы отметили Новый год узким кругом: я, две мои подруги, два ребёнка. В полночь мы открыли шампанское и подняли бокалы за исполнение желаний в новом году. Президент рассказывал нам о прекрасном будущем страны и о величии народа…

Через час после боя курантов дети легли спать, а мне хотелось выть и лезть на стену. Я притворилась сонной и выскользнула в спальню.

Пока за окном оглушительно взрывался праздничный салют, вспыхивая и разбрасывая в небо миллион живых светлячков, я уселась на пол и обхватила колени руками. Я разрешила себе поплакать.

На полу было зябко, меня слегка трусило, но уже ощущался подъем энергии. «Скоро начнут вырабатываться гормоны, отвечающие за успокоение», - подумала я.

Когда мои клиенты плачут, я спрашиваю их, о чем их слёзы? Сегодняночью мои слёзы были о том, что самое бесполезное существо на всем этом празднике - это я сама. Когда мои клиенты успокаиваются, я прошу их вспомнить то, что придает им силы. Я вспомнила одну сложную ситуацию, с которой я смогла справиться.

Давным-давно, когда я работала школьным психологом, у нас в коллективе была одна учительница начальных классов, Екатерина Павловна. Худая, невысокого роста, с короткими волосами, светлыми и напоминающими солому, крючковатым носом.

Она выглядела симпатичной, только когда красилась, но это происходило всего два раза в год: на восьмое марта и на новый год. Сын Екатерины Павловны стал моим первым клиентом в этой школе.

Учитель начальных классов приволокла мне своего девятилетнего Ваню в кабинет, едва я успела войти и повесить пальто.

- Помогите, Нина Ивановна! Ну правда, честное слово, ну не могу я! Не справляюсь! - она жалобно причитала, складывая крючковатые тонкие пальцы на груди.

В ходе работы я выяснила, что Екатерина Павловна создает совершенно невыносимые условия для ребенка: дикий, невыносимый контроль, суровые ограничения во всём.

- Не смей мне перечить! – Жёстким, громовым голосом произносила она, когда сын пытался увильнуть от моих занятий. – Я сказала, ты будешь туда ходить!

Подружиться с Ваней мне было очень сложно, а еще сложнее - разговорить его. Перед занятием у него всегда что-то болело: живот, голова, зубы. Вжимаясь в угол школьного тёмно-зелёного обтрепанного кресла, он чаще всего молчал.

Потом я поняла, что Ваня просто не может по-другому отвечать на вопросы. Ведь он не привык говорить вслух то, что он действительно думает! Он вечно бормотал что-то типа: «Не очень», «Так себе», «Не знаю, «Не помню». И в кабинете психолога он ждал подвох.

Дома разрешалось только слушаться и делать то, что хочет мама. Папа был номинальный: практически не занимался ни домом, ни сыном, пропадал на работе, но при этом зарабатывала мать.

Денег катастрофически не хватало, поэтому учитель начальных классов подрабатывала еще на двух работах. Кое-где она вела кружки, и мы это знали. Ещё одну подработку она тщательно скрывала: от Вани услышала лишь, что мама приходит домой в десять вечера, и так каждый день.

- Ты такая красивая, когда красишься, мама! – сказал однажды Ванечкана празднике.

Каждый ребёнок хочет видеть рядом с собой красивую маму. Возможно, красивая мама - это просто счастливая мама? Та мама, которая наполнена изнутри? Добрая мама, которая умеет любить и прощать...

К сожалению, Ванечке этого отчаянно не хватало. Почему? От усталости, от физического истощения, от хронического стресса люди теряют связь с реальностью, становится озлобленным, кидаются на всех, как бешеные: точно такой же стала Екатерина Павловна.

Она делала совершенно бестактные замечания коллегам, без повода придиралась к ученикам. Коллеги её избегали и недолюбливали, а родители боялись: она готова была буквально растерзать их за любую мелочь.

Более неадекватного человека я в жизни не встречала. Так как я поняла, что с ней общаться тяжело, то старалась не пересекаться с ней, по крайней мере, вне своего кабинета.

Началась новая проблема: Ваня стал позже проходить после школы домой. Оказалось, что ему понравилось девочка, и вот, после уроков он помогал ей донести до дома рюкзак. Я помню, как, сидя в моём кабинете на приеме, Екатерина Павловна орала в трубку:

- На пса тебе эта девочка! Оставь её в покое! И какой к чёрту рюкзак? Быстро пошёл домой, я сказала!

Я с грустью смотрела, как обрывалась инициатива ребёнка, как уничтожаются все его мужские качества, как Ванечка из доброго и дружелюбного мальчика превращается подобие своего папы, озлобленного и безвольного человека.

- Простите, а как вы думаете, для чего ваш сын ходит провожать девочку? – спросила я.

- Как, чтобы домой не идти, уроки не делать, конечно! – ответила разъяренная Екатерина Павловна.

- А может, здесь есть другая причина? Он нашел друга, или девочка ему нравится.

- Что там ему нравится? Нечего фигней заниматься.

- Екатерина! Вы слишком контролируете его. Он хочет пожить без вашего контроля хоть полчаса. Вы можете это допустить? И хватит заставлять его делать уроки! Он уже сам вполне может справиться, – сказала я в гневе.

- А как же наркотики? Вот, у нас в соседнем подъезде, подростки из 8 «Б» клей нюхали! Детей надо контролировать!

Это было бесполезно. Бесполезно объяснять, что если дома ребенка понимают и любят, дают ему уважение и любовь, он не прибьется к плохой компании. Если он получает дома принятие и тепло, то искать этого в подворотне он не станет.

Испуганные, травмированные родители калечат детей, запирая их на замок, не выпуская из дома, чтобы к двадцати- тридцати годам они и правда стали алкоголиками или наркоманами.

- Я вижу, что наша с вами беседа носит односторонний характер. Есливы выбираете делать по – своему, пожалуйста. Только уже без меня. Не вижу смысла работать далше.

- Нет, я буду. Буду, буду, Нина Ивановна. Всё, всё! – испуганно бормотала она.

Это враньё продолжалось ещё пару месяцев. Екатерина Петровна вновьприходила в кабинет, и снова, сложив птичьи лапки на груди, каялась:

- Ну, признаюсь… Побила разок.

Я чувствовала себя обессиленной и отчаявшейся. Это были её эмоции. Это был прорыв, а точнее - контрперенос.

Контрперенос - совокупность бессознательных реакций психолога на личность клиента. […] В расширенном значении К. - эмоциональное отношение аналитика к своему пациенту, включающее его реакцию на определенные моменты поведения пациента.

«Большой психологический словарь». Мещеряков Б., Зинченко В.

Глава 5. Оголённый нерв

…Мне потребовалось не так много усилий, чтобы Ваню, наконец, оставили в покое – разрешили ему помогать носить портфель той девочке, в которую он влюбился, перестали проверять уроки, дали ему глоток свободы. После того, как оба родителя пришли на семейную терапию (конечно же, под предлогом проблем у сына), лёд тронулся, что-то начало меняться.

- То, что вы пытаетесь досконально контролировать сына – это способ заглушить вашу тревогу. А тревога связана с тем, что вы, скорее всего, мало видите своих родных, вам приходится много работать. Что думает по этому поводу ваш супруг?

- Ничего не думает.

- Давайте же спросим, - оживилась я, - Олег, что может вызывать у вашей жены тревогу?

Олег тут же включился в разговор, но по его глазам было видно, что он, как и его сын Ваня, ждёт подставы. То ли от психолога, то ли от жены. «Сумасшествие какое-то»,- подумала я.

- Учится плохо Ванька, шляется…

- А от вас… Что от вас получает ваша жена, какую помощь, чтобы ей стало легче?

- Как и все, работаю. Помощь от работы.

- Ваша супруга истощена и уже сама как «оголённый нерв». Потому что работает, как проклятая. Она не ощущает себя в безопасности. Поэтому и за деньги отвечает она, и за ребенка тоже. Что под силу изменить именно вам?

Местами я вела себя жёстко и безжалостно, но у меня не было выбора. Олег чуть расшевелился:

- Ну, может, поменять работу. Не знаю, мне уже полтора года зарплату нормально не платят… Кусками…

«Дожидается, пока жена сляжет в гроб? Нет, точно, она скоро так и сделает», - подумала я, глядя на педагога начальных классов.

- Что вы чувствуете, Екатерина? – спросила я.

- Тяжело, - тихо ответила она.

- Поставьте фигуры, как у вас было раньше, до появления проблемы, и каксейчас, - попросила я обоих супругов и протянула им коробку с деревянными фигурками. Они расставили их на столе.

- Так что же делать, Олег? Пока от вас помощи нет, все ниточки тянутся к Ване. Он и эмоционально ближе, чем вы, и шишки все летят на него. Он – «крайний» в семье. Хотя он обычный, нормальный парень. Он не наркоман и не прогульщик. Долго ещё Ваня будет в этой роли?

Я замолчала и продолжила, обращаясь к Олегу:

- Эту ситуацию под силам решить только вам. Вы – мужчина, и вы – глава семьи. От вас только может исходить инициатива. Ребёнок ещё мал. А жена не справляется.

- Точно. Мне надо менять работу.

- До встречи через неделю.

Так началась моя практика семейной терапии. Вначале было немного страшно, но после этого случая я смогла поверить в себя. Олег стал приносить зарплату, жена, наконец, вздохнула с облегчением и смогла больше времени уделять сыну. Оказалось, что не всё так печально: они могут проводить время вместе. И это пошло им на пользу. Ване разрешили гулять, когда ему хочется…

Глава 6. Новая жизнь

В перерывах между приступами пустоты и отчаяния я жила. Сначала это было трудно, но потом потихоньку всё встало на свои места. Каждый день после уроков дочь бегала во двор, играть в снежки с новыми девчонками, живущими по соседству.

А потом вдруг на Рождество всё растаяло. Так резко поднялась плюсовая температура, что снег превратился в грязь. Я всё так же с ужасом смотрела на людей, выгуливающих собак, и представляла, сколько штук лап в день им приходится перемывать: утром, вечером... Затем я думала о тех, кто вообще предпочитает не купать собак, а запускать их в дом так…Просто так… Жуть какая.

Мы встречались с подругами, пили глинтвейн, ходили фотографироваться по ночам в свете фонарей. Мне казалось, что жизнь возвращается, а если иногда это ощущение и исчезало, то ненадолго.

Началась работа, а вместе с ней пришло чувство, что всё не зря, если только не задумываться о своей собственной личной жизни. Истории о «сапожниках в сапогах» пестрят в Интернете, и рядом с такими персонажами, бесспорно, почувствуешь себя не в своей тарелке.

Вспомнилось несколько случаев. Первый – о мужчине, второй – о женщине.

Самый известный психотерапевт нашего города, а по совместительству - основатель центра семейной психологии, двадцать лет изменяет своей жене. Жена пригодилась великому светиле науки лишь в качестве секретарши. Женщина, магистр психологии и известный сексолог в Ростове-на-Дону живет в браке с мужем, которого она ненавидит, и уже более десяти лет не ложится с ним в постель. Но она твердо убеждена, что развод испортит ей карьеру.Не знаю, правильно это или нет – скрывать от своих клиентов или коллег правду. Во-первых, она всё равно вылезет наружу, как через случайных знакомых узнала и я. Мы просто сидели в сауне в спортивном клубе и, слово за слово,я узнала много нового от своих приятельниц.

Во-вторых, есть страх, что клиенты уйдут, и все годы обучения и практики пойдут насмарку, ведь многие люди ищут красивую картинку. Несмотря на то, что нам уже за тридцать или за сорок, но мы по-прежнему верим в сказку. Хотим, чтобы у кого-то было «по-настоящему», значит, возможно, так будет и у нас…

Только это - жизнь. В ней будет по-всякому.

Для тех клиентов, кому важна картинка, будут стараться известные психологи и коучи. Они ежедневно будут выставлять напоказ свои идеальные фотки в соцсетях. Для тех, кому важен опыт живого человека, способного совершать ошибки, останутся в строю такие чудаки, как я.

Но суть – не в этом. Главное, что наши методы помогают. Неважно, какой ты на самом деле: бедный или богатый, соблюдаешь ли верность партнеру или «ходишь налево», в браке ты или в разводе. У тебя есть ремесло, и оно приносит свой результат. В чем же проблема?

Почему никто не заглядывает в рот стоматологам, не запрашивает снимок легких у фтизиатра? Мы, психологи, точно такие же специалисты своего профиля, и наша задача – просто делать свою работу хорошо.

Медленно, на самом нерасторопном автобусе во всем городе, я приехала на работу. Когда я зашла в фойе, то обнаружила, что бабушка-вахтерша сегодня не в себе. Вначале я по привычке о чём-то с ней радостно болтала, пока расписывалась и получала ключи, но потом заметив, что она не отвечает, спросила:

- У нас что, наконец-то будет новый лифт?

Передо мной зияла разверзнутая пасть сломанного лифта, напоминающая гигантское животное, лишённое зубов. Впрочем, и дверей тоже: беззащитное и такое испуганное. Двое мужчин в форменной оранжевой одежде тянули огромный трос в черную дыру.

- А вы что, сами не видите? Что вы от меня хотите? - рявкнула она в ответ.

Я обалдела от такого хамства. Но больше всего меня задело, что эти слова исходили от моей любимой бабушки-вахтерши. Молча взяв ключ, я отправилась наверх.

Какова причина хамства? Отсутствие воспитания? Низкий уровень осознанности человека, а может, внутренняя злость, усталость?

«Стоп! Это ведь бабушка, которая на досуге терзает себя, а заодно и бедных детишек! Чего это ради она должна ко мне относиться хорошо?» - подумала я. Ну, а когда я поднялась еще на два этажа выше, меня посетила новая мысль.

Почему люди всегда должны вести себя так, как они повели себя однажды? Бабушка-одуванчик со взглядом серийного убийцы, обитающая в стеклянной скорлупке в самом центре города, - такая трогательная в своей серой вязаной жилетке, - вовсе не обязана быть милой и хорошей просто потому, что раньше так было.

Мои друзья не должны быть всегда такими добрыми, какими они чаще всего предстают передо мной. Мой муж, мой ребёнок, мои родители... Тоже не должны.

Мы очень хотим верить в то, что человек будет нам понятен. И от этого, мы надеемся, нам будет с ним легко. Часто мы забываем самое главное: что это - просто наши фантазии, и никто, в общем-то, не договаривался с нами о том, что он «всегда будет милым» или о том, что он «всегда будет терпеливым».

А может быть, завтра у него случится озарение, и он поступит иначе? Например, уедет жить на другой континент, мы что, после этого мы будем долго переживать и плакать? «Может, Валера просто разлюбил меня?.. Ведь он имеет на это право», - подумала я.

Мне стало грустно, но я уже научилась выдерживать эти эмоции.

«Бабушку однозначно нужно выносить на группу», - подумала я, - «Что-то уж больно она запала мне в душу».

Глава 7. Выход из травмы

Мы с Валерой встретились возле ЗАГСа двадцать седьмого января, в день рождения бабушки Сони. Валера пришёл минутой позже: он выглядел спокойным, сдержанным. «Помоги мне», - попросила я мысленно бабушку, открывая двери.

- Жизнь длинная, может, ещё помиритесь? – спросила у нас специалист с зелёными глазами и стрижкой каре. «Милая, с виду умная женщина. Зачем она задает такие вопросы?» - подумала я.

Вопрос так и остался висеть в воздухе. Мы подписали документы и молча вышли из помещения.

Над бесконечно длинными проводами растянулась серое небо - первое, что я увидела спустя семь лет заточения. Нет, мой брак не был тюрьмой, но это было очень похоже на отсутствие внутренней свободы.

С неба сыпались крупные бесформенные хлопья, и их несло куда-то вдаль. «В Ростове – всегда ветер», - вспомнились слова бабушки Сони. И правда, сегодня стихия бушевала как никогда. Новогодние гирлянды раскачивались на голых ветках деревьев. Почему-то не было слёз.

- Там недалеко кафе, - Валера махнул рукой, - пойдём, согреемся, кофе попьём и разъедемся?

«А что я теряю?» - подумала я и согласилась.

- Только недолго: у меня всего 30 минут.

- Хорошо.

Мы пересекли площадь, в центре которой располагался памятник, посвящённый дружбе народов. На улице было достаточно сыро и скользко, и Валера придержал меня за локоть, когда я чуть не растянулась на площади.

- Спасибо, - улыбнулась я. Рядом со мной шёл чужой человек. Или мне просто показалось, что он был когда-то не чужой? А сейчас – сейчас всё идет так, как надо.

Знаете ли вы, что Ростов – большой город? Он похож на муравейник, оживающий по утрам и затихающий по вечерам. Каждая многоэтажка, каждая школа и больница, каждое здание живёт здесь своей жизнью и имеет свой характер, точно так же, как и человек.

Люди, как муравьи в муравейнике, делают свои обычные дела: перетаскивают веточки с места на место. Живут, болеют, влюбляются, расстаются и знакомятся с новыми людьми, чтобы через полгода снова пройти этот путь. И так бесконечно.

Тысячи муравьев в муравейнике. Тысячи орущих, ревущих, возбужденных, злых и отчаявшихся муравьишек. Тысячи судеб людей, которые никогда не будут прежними, стоит им лишь однажды захотеть все изменить.

Я вижу вас насквозь, и в то же самое время – живу среди вас. Я – одна из вас. Вы можете прийти ко мне на прием, и впервые за много лет вас, наконец, кто-то услышит за ваши же деньги. Но меня, наверное, не слышит никто.

Иногда я кричу так громко, что в соседних домах лопаются стекла, побелка на потолке трескается, стены раскачиваются, превращая семнадцатиэтажный дом в огромный корабль, попавший в волну цунами. И ничего не происходит, ничего.

Мы зашли в маленькую пиццерию, внутри которой радостно мерцали разноцветные огоньки. Здесь приглушенно играла инструментальная музыка. Нам принесли заказ: два американо, один с корицей - для меня, а второй без, для моего спутника. Валера произнес:

- Сейчас мы с тобой официально не женаты. В связи с этим у меня есть идея.

Он достал маленькую бархатную коробочку, в которой лежало два одинаковых кольца - золотых кольца, точь-в-точь таких, как и были, с вставками из белого золота посередине. У меня зазвенело в ушах, и кровь прилила к вискам, то ли от такой наглости, то ли от того, что я ещё не пережила свою боль.

«Неужели хоть кто-то услышал меня?» - пронеслось в голове.

Можно услышать человека, кричащего в пустоте, можно исполнить все его тайные желания, но нельзя вернуть любовь. Есть моменты в жизни, когда ты понимаешь, что уже слишком поздно. И ничего не изменится, ведь всему есть предел: и терпению, и страданию, если вы, конечно же, психически здоровы.

Вокруг меня сидели люди за своими столиками, они жевали, улыбались и что-то с интересом обсуждали. Это были всё те же люди, что секунду назад, но я чувствовала, что только что внутри меня что-то с хрустом надломилось. Как будто я – дерево, у которого висит оторванная ветвь, и она никогда не срастётся со стволом. Потому что нет пути обратно. «Для чего это всё? Мы что, в цирке?» - подумала я.

- Нина! Выходи за меня замуж! – сказал Валера.

- Ты чокнулся?

Но Валера будто меня не замечал. Он продолжал, как заведенный:

- Мы отправимся в свадебное путешествие: то, о котором ты мечтала. Я всё время говорил, что мы не можем себе этого позволить. Но ведь мы живем один раз, так почему бы не полететь?

- Откуда у тебя столько денег? Ведь «Ушакоff» разорился.

- Пусть это тебя не беспокоит. Деньги есть, всё будет хорошо. У меня всё наладилось. Мы поедем в отпуск… Я хочу, чтобы ты родила мне ребенка. Я люблю тебя, слышишь?.. – Он схватил меня за руки, начал трясти… - Что с тобой? Нина! Что ты молчишь?

Оставив свою чашку кофе полупустой, я молча встала, оделась и вышла на улицу. Город приветствовал меня сигналами автомобилей и порывами шквального ветра.

Эпилог

Однажды моя дочь вырастет и спросит меня о любви. Тогда я отвечу, что любовь бывает разной: взаимной и неразделённой, больной и здоровой.

Не нужно бояться неразделённой любви и каких-то неадекватных взаимоотношений: если ты росла в нормальной атмосфере, то с большой долей вероятности у тебя будет всё нормально.

Впервые неразделенные чувства возникают тогда, когда ребенок испытывает эмоции в одностороннем порядке. Любит маму и папу, а они его не замечают. Потом человек вырастает и находит себе такую же любовь: через это нужно просто уметь перешагивать, двигаться дальше. Чем больше было в детстве обид, тем более неадекватные отношения ты построишь.

Если ты растешь в любви, понимании, у тебя хорошая самооценка, то тяжелые отношения тебе не грозят. А самое главное - что любовь не выбирает по статусу, внешности, красоте и богатству. Любовь выбирает сердцем.

Здесь невозможно объяснить, почему? Мы просто либо чувствуем - либо нет. Я расскажу ей о том, что незаменимых людей нет: ни в жизни, ни в любви, ни вообще в природе. Это всего лишь уловки сценаристов. А самое главное лекарство от всех болезней - это брать и делать! Просто жить, наслаждаться собой, жить тем, что тебя радует.

Человек, испытавший много страданий, ждёт любовь - спасение, любовь - смысл жизни. Но на самом деле смысл жизни не в любви, а в том, чтобы прежде полюбить себя.

К здоровому человеку придет здоровая любовь, которая наполнит его интересную и яркую жизнь чем-то новым.

Август 2018 - декабрь 2019, г. Ростов-на-Дону