Четвертый рубеж

Глава 1

Когда-то его звали Васей. Но на малолетке с детством пришлось распрощаться быстро. Там к нему и прилипла погремуха — Леший. То ли из-за соломенных волос, вечно торчавших во все стороны, то ли из-за привычки ходить чумазым и неопрятным.

Прозвище прижилось. Со временем он и сам перестал откликаться на Васю. А потом и вовсе забыл, что когда-то его звали иначе.

Сейчас он уже не чувствовал пальцев на ногах. Его кореш по зоне, худой и дёрганый Бес, всё высматривал что-то в девятиэтажке напротив.

За сорок минут в пустом подъезде они промёрзли так, что даже спорить не хотелось: зуб на зуб не попадал. На улице мороз был под сорок, а здесь хотя бы не дуло.

— Видал? — Леший толкнул напарника локтем. — На первом решётки. Вон там, над козырьком, колючая проволока. Просто так, по-твоему, навесили?

Бес высунулся за край дверного проёма. Леший потянул его обратно за рукав, и тот огрызнулся, но всё-таки попятился назад и присел.

Снег во дворе никто не чистил, машины занесло до окон. От подъезда до подъезда пришлось бы идти по открытому месту, проваливаясь едва ли не по колено. Если в доме караулили, заметили бы ещё на первых шагах.

У Лешего в бороде застряла хвоя: перед рассветом он проснулся на лапнике в землянке, что в лесопосадке. Дров ещё хватало, и они там могли укрыться от мороза и не окочурится под утро, а вот еда давно кончилась. Голод гнал его и Беса за добычей.

Ушанка сбилась набок, мокрый мех заледенел у щеки. Леший тёр ладонями колени и прикидывал, хватит ли сил вернуться «в хату» засветло. Ещё одну такую ночёвку он, пожалуй, не выдержит, если не найдут что пожрать.

Бес сидел на кортах, покачиваясь с пятки на носок. Обмороженная кожа на скулах стянулась коркой, треснула у самого рта. Он то и дело облизывал губы и злился ещё сильнее, когда на них выступала кровь.

— Я свет там видел, — сказал он. — На четвёртом. Щёлочка такая, узенькая. Потом закрыли.

— Тем более не надо туда лезть.

— Ага, щас! Мы тут с голоду подыхаем, а там жратва и печку топят, чуешь?

Изредка ветер приносил запах дыма. Однажды Лешему почудилось ещё что-то, похожее на жареное мясо, и с тех пор он никак не мог об этом забыть. За стенами той девятиэтажки кто-то снимал обувь, сушил носки и ложился спать в тепле. От одной мысли об этом ломило зубы.

— Может, и баба есть, — добавил Бес. — Они там сидят, жрут довольные, а мы…

Он осёкся и ткнул пальцем в затвор. С тех пор как пришёл «Флюкс», Бес всё чаще заводился без всякого повода. Увидит на ком-то целую куртку, услышит работающий мотор — и уже злится, будто его самого обокрали. А сейчас повод для злости был: тёплый дом стоял в сорока шагах.

Леший приподнялся, держась за стену. Колено не сразу разогнулось. Он припомнил чёрта и достал из рюкзака массивную монтажку.

— Если мебелью вход завалили, пролезем. Если дверь железная, другой вход искать придётся. Одной фомкой сталь не возьмёшь. Сначала посмотрим, — сказал он. — Понял меня? Давай без твоих фокусов.

Бес уже шагнул наружу. Под его сапогом громко хрустнул наст, и оба замерли, глядя на окна. Никто не окликнул их, ничего не шевельнулось. Леший поправил нож в ножнах на ремне и пошёл следом, стараясь попадать в следы. До тепла оставалось всего пересечь двор.

***

Максим лежал на крыше пятиэтажки напротив и видел, как из подъезда вышли двое. Пока они сидели внутри, удавалось различить лишь кусок рукава у дверного косяка. Теперь оба были как на ладони.

Под локтями давно продавился снег. Брезент, которым Максим укрылся от ветра, обледенел по краям и похрустывал при каждом движении. Он терпел, меняя положение только тогда, когда пальцы переставали слушаться. Внизу, между качелями и брошенной машиной, шёл крупный бородатый мужик с монтажкой. Худой держался в нескольких шагах впереди, водил стволом и постоянно оглядывался.

Они лишь изредка поворачивались к Максиму лицом, а на крышу не посмотрели ни разу. Следили только за девятиэтажкой. Значит, уже знали, что там кто-то живёт.

Туманы так не ходили. У этих хватало соображения обходить открытые места и прикрывать друг друга, пусть худой и торопился. Заблудившийся человек тоже вряд ли полез бы к подъезду с монтажкой, даже не попробовав позвать хозяев.

Максим выбрал бородатого. Тот шёл спокойнее и, похоже, удерживал напарника от глупостей. Без него худой либо побежит, либо начнёт палить куда попало. Ждать, пока оба разведают подступы к дому, Максим не собирался.

Он придвинул приклад к щеке. В прицел хорошо была видна ушанка с оторванной завязкой. Дома у отца лежала похожая, сшитая из старого тулупа; мать давно велела выбросить её, а отец таскал в гараж и говорил, что она лучше новой. Не ко времени вспомнилось. Максим моргнул, возвращая резкость, и снова повёл прицел за чужой головой.

Бородатый остановился, пока его спутник обходил сугроб. Максим выдохнул и выстрелил.

Мужик упал вперёд, уронив монтажку. Худой, что то бормоча себе под нос отскочил к стене, поскользнулся, встал на колено, скрипуче выкрикнул "Суки, я вас урою!" и дал очередь по второму этажу. От досок, закрывавших окно, полетели щепки. Он выстрелил ещё, уже короткой очередью, пригнулся и побежал назад, почти волоча милицейский АКСу по снегу.

Максим проводил его взглядом, но второй раз стрелять не стал. Пока беглец огибал качели, догнать его пулей было нетрудно. Живой, однако, он мог оказаться куда полезнее: расскажет своим, что у дома стреляют, а откуда, не разберёшь. Может, после этого выберут добычу попроще.

Расчёт был ненадёжный. С таким же успехом худой мог вернуться с десятком приятелей. Максим понимал это и, отползая от парапета, уже думал о незакрытом проёме в пятой квартире. Надо доделать сегодня. Если двое пришли на разведку, времени почти не осталось.

В девятиэтажке на четвёртом этаже его ждали Варя и дети. Борис, старший сын Вари, которому недавно исполнилось девятнадцать, сейчас стоял у входа. Их с Варей дочь Мила, скорее всего, возилась в теплице; Андрей должен был проверять аккумуляторы. Максим нарочно дал младшему работу подальше от окон. Тринадцатилетнего мальчишку тянуло посмотреть на чужаков, и запретами тут многого не добьёшься.

Он добрался до выхода с крыши, спустился через пустую пятиэтажку в подвал. Домой пришлось идти в обход, через проход у вентиляционной шахты, потом по заваленному коридору. Прямой путь со двора они перекрыли ещё в первую зиму. Теперь даже с добычей приходилось пролезать боком, зато чужой человек здесь быстро упирался в тупик.

У двери Максим трижды стукнул, выждал и стукнул ещё два раза. По ту сторону заскрежетали засовы.

— Ушли? — спросил Борис, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы пропустить его внутрь. Обрез он держал за спиной, убрав палец со спуска.

— Один лежит во дворе. Второго отпустил.

— Зачем?

Максим протиснулся в прихожую, придерживая винтовку, чтобы не стукнуть прицелом о косяк.

— Пусть расскажет, что здесь призрак стреляет. Может, побоятся лезть. Только на это особо не рассчитывай. После ужина закроем пятый проём.

— Железо там, я примерил. Один угол подрезать надо.

— Значит, подрежем.

Борис задвинул засовы. Максим постоял у двери, стряхивая снег с полушубка, и наконец почувствовал, как болят пальцы. В прихожей пахло зажаркой и машинным маслом. Из дальней подсобки доносился гул генератора, к которому дома давно привыкли. После крыши звук казался непозволительно громким.

Электричество обходилось дорого. Горючее приходилось беречь, самодельное топливо требовало постоянной возни с фильтрами, а генератор раз в несколько дней разбирали для осмотра. Рядом стояли пиролизный котёл и перегонная установка. Пластик с опилками шёл в переработку; получавшуюся тёмную жидкость Максим отстаивал, очищал, перегонял и всякий раз проверял отдельно. Названия «бензин» и «дизель» он употреблял дома по привычке, но до заводского топлива этой дряни было далеко. Стоило поторопиться — потом часами отмывай детали.

Больше всего хлопот доставляли мелочи. Ослабнет хомут, засорится фильтр, начнёт подсасывать воздух там, где вчера всё держалось, и готово: вместо сна сидишь с фонариком в зубах. Поэтому у каждого, кто дежурил, был блокнот с отметками. Память Максим уважал, но записанным цифрам доверял больше.

— Пап!

Мила налетела на него из комнаты, обняла за пояс и сразу отступила, разглядывая пятна на полушубке.

— Это талый снег, — сказал Максим. — Не кровь.

— Я вижу. Мы выстрелы слышали.

— Чужие к дому подошли.

Она ждала продолжения. В шестнадцать лет Мила уже умела не задавать вопросов, на которые отец не хотел отвечать, и Максиму эта выучка совсем не нравилась. Две тугие косички, карандаш за ухом, на рукаве земля от рассады. Лучше бы спрашивала лишнее и подольше оставалась ребёнком.

— Один больше не подойдёт, — сказал он. — Другой убежал. Ну, давай я хоть разуюсь, товарищ Мичурин. Что у тебя с огородом?

— Датчик поставила. А то возле двери нормально, а над ящиками воздух сухой, листья вянут. И капельный полив хочу сделать. На складе трубка есть, помнишь, тонкая?

— Помню. Только сначала покажи, как закрепишь.

— Да нарисовала уже.

Мила вытащила из-за пояса сложенный листок, но тут из комнаты высунулся Андрей.

— Пап, аккумуляторы заряжены. Рации тоже проверил. И в коридоре закончил, как ты показывал.

Младший был острижен под машинку и отчаянно старался походить на Бориса: так же стоял, расставив ноги, так же щурился. Только у Бориса на плече не висело полотенце с розовыми зайцами. Андрей вытирал посуду и, услышав отца, прибежал вместе с полотенцем.

— Покажешь после ужина. А сейчас помоги маме.

— Я уже помог.

— Тогда помоги ещё. Лишним не будет.

Мальчишка ушёл, а Мила всё-таки сунула отцу рисунок в карман. Максим успел заметить размеры и аккуратно проставленные стрелки. Вот этим он мог любоваться сколько угодно: дочь сама всё придумала, проверила и вычертила.

Варя подала кружку хвойного отвара с мёдом. Ручка была горячей, и Максим взял кружку обеими ладонями. На Варином большом пальце белел свежий пластырь, кожа возле ногтя растрескалась. Он провёл по нему пальцем.

— Опять?

— Банку открывала. Пустяки. Связь с отцом сегодня в полночь?

— Да.

— Не пропусти. Я бы сама его послушала.

Она взглянула на стол с коротковолновой станцией. Последний разговор с родителями вышел коротким, помехи заглушали почти каждое второе слово. Отец успел сказать, что живы и топят печь, после чего сигнал пропал. Максим с тех пор проверял время чаще, чем требовалось.

Через «Паутину» ещё можно было узнать, где появились стаи спутанных, кто ушёл из района и у кого сохранились лекарства. Но знакомых позывных становилось меньше. Иногда человек пропускал несколько сеансов, потом отзывался с другой стоянки. Иногда больше не отзывался вовсе. Спрашивать в эфире, что с ним случилось, обычно было не у кого.

— Я в кладовой запасы перебрала, — сказала Варя. — Солонина хорошая. Капусту вниз убрала, там прохладнее. Если ничего не случится, до середины лета еды хватит.

— Дотянем.

— Эти двое далеко прошли?

— До середины двора. Второй пострелял по доскам, больше ничего не успел.

— Он нас видел?

— Меня не видел. А что в доме живут, они и раньше знали.

Варя забрала у него пустую кружку и поставила на стол. Не стала ни расспрашивать об убитом, ни говорить, что всё обойдётся. Только передвинула стул Андрея дальше от окна. Максим заметил и промолчал.

За ужином теснились вокруг старого кухонного стола. Под скатертью у него была прожжена столешница, одна ножка держалась на металлическом уголке, зато все помещались. Борис закончил обход дверей, сел последним и сразу потянулся за хлебом. Макароны с мясом ещё дымились; Варя поставила к ним капусту, зелень и маленькую миску вяленых черри.

Максим взял один помидор, потом второй. Варя передвинула миску ближе к нему.

— Ешь, не стесняйся. Знаю, для кого сушила.

— А мне? — немедленно спросил Андрей.

— Тебе в прошлый раз было невкусно.

— В прошлый раз другая баночка была.

Мила фыркнула и подвинула ему вилку. Несколько минут слышались только стук посуды и гул из подсобки. Максим ел медленно: после холода сводило зубы, а горячего хотелось так, что трудно было удержаться. Сидевшая напротив Варя всё подкладывала детям мясо и себе оставила меньше всех. Он молча переложил ей кусок из своей тарелки. Она посмотрела на него, но спорить не стала.

— Можно потом эфир послушать? — спросил Андрей. — Я морзянку почти выучил.

— В наушниках можно. Передатчик не трогай.

— Знаю.

— Знаешь, вот и не трогай.

Мила развернула перед собой блокнот, придерживая страницу локтем.

— Я ещё плату спаяла для теплицы. На ардуинке. Свет по времени включать, чтобы самим не бегать. Только реле надо проверить, оно у меня щёлкает, а лампа через раз загорается.

— После полива посмотрим и реле. Ты всё сразу не переделывай, а то потом не разберёмся, что сломалось.

— Ничего у меня не сломалось. Я на отдельной лампочке пробую.

— Ну, тогда ладно.

Камеры она тоже задумала приспособить: обзор из дома был неудобный, на технический этаж приходилось подниматься даже ради пустяка. Максим одобрял затею, хотя заменить наблюдателя камерой пока не рассчитывал. Провод можно перебить, объектив занесёт снегом, аккумулятор сядет. Но увидеть двор из тёплой комнаты было бы неплохо.

— Патроны пересчитал, — вступил Борис. — Сейчас хватает. Если начнут каждый день ходить, кончатся быстро. Пустые гильзы отобрал, вечером разберём. Андрея завтра возьму на занятие.

— Боря, только без геройства, — сказала Варя.

— Мам, мы на верхнем этаже. Куда там геройствовать?

— Ты меня понял.

Он хотел ответить ещё что-то, но Максим покачал головой. Борис уткнулся в тарелку. Через минуту подвинул матери хлеб, до которого она не могла дотянуться.

После ужина Максим подошёл к зашитому окну и приоткрыл смотровую щель. Слой поликарбоната тускло отсвечивал между досками и железом. Во дворе оставались две цепочки следов: к дому и обратно. Упавшего мужика начало заметать со стороны ног.

Оставлять его посреди двора было мерзко, но выходить сейчас и тащить тело под окнами — глупо. Максим закрыл щель и проверил защёлку. Снизу никто не подходил, но во дворах уже стемнело, и разглядеть там человека можно было лишь случайно.

Сверху коротко включился насос. Воду качали из подвальной скважины в баки на техническом этаже. Баки укутали утеплителем, однако в такой мороз подачу приходилось проверять постоянно: замёрзнет участок трубы, и бегай потом с вёдрами по девяти этажам. Рядом находился наблюдательный пост с самодельными перископами. Дежурить там одному Максим не разрешал, наверх ходили с Борисом или Андреем.

Он обернулся к семье. Мила собирала посуду одной рукой, другой прижимая блокнот; Андрей пытался перехватить её карандаш, чтобы дорисовать что-то на полях. Борис чистил со стола крошки в ладонь. Варя доставала чайник. Все были заняты, и никого не надо было звать по второму разу.

— Давайте через десять минут сюда, — сказал Максим. — Варя, принеси карту. Борь, у тебя записи по горючему где?

— В гараже. Принесу.

— И по патронам записи захвати. Мила, с Андреем проверьте аптечку и список продуктов. Если чего не хватает, мне нужно знать сегодня.

Дочь перестала листать блокнот.

— Пап, что-то случилось?

— Пока ничего. Ночью дед выйдет на связь, тогда поговорим.

Он давно откладывал этот разговор, находя себе дела: то сварку, то ремонт. После выстрела во дворе откладывать стало труднее. Если действительно придут толпой, они засядут здесь надолго. А родители в двухстах километрах, и отцовское «у нас всё нормально» по радио ничего толком не объясняет.

Максим забрал со стола рабочие перчатки. До полуночи оставалось время закрыть проём. Он позвал Бориса и пошёл за железом.

Глава 2

К полуночи Максим заглушил генератор. Ещё несколько секунд в подсобке что-то дребезжало, потом стало слышно, как потрескивают угли в камине. Борис стоял у смотровой щели. Проём в пятой квартире они закрыли, во дворе за весь вечер никто не появился, но от окна он почти не отходил.

— Мила, только дежурную лампу оставь.

Дочь выключила верхний свет. Над столом загорелась маленькая лампа от аккумулятора, обычная, с нитью накаливания. От неё не было помех в приёмнике. Варя села ближе к огню, однако щепки, которые принесла, так и держала на коленях. Андрей перебирал стреляные гильзы двенадцатого калибра, откладывая повреждённые. Работу ему дали, чтобы не вертелся, но теперь и он притих.

Максим надел наушники и проверил частоту. К привычному шороху добавлялись редкие щелчки; один раз вдали прошёл чей-то неразборчивый вызов. Он чуть подстроил станцию, вернул ручку назад. Ещё рано. Отец никогда не опаздывал, но раньше условленного времени тоже выходил редко.

Минута тянулась долго. Максим смотрел на часы, мысленно отсчитывая секунды, и боялся пропустить голос среди шума.

— «Ури», «Ури», как меня слышно?.. Тьфу ты. «Бастион», «Бастион», я «Скала». Приём.

Максим невольно улыбнулся. Отец опять баловался с позывными. Значит, пока терпимо. Он переключил звук на маленький динамик, чтобы остальные тоже слышали, и взял микрофон.

— «Скала», слышу хорошо. Что у вас? Приём.

— Нормально у нас, соколик. Мать простыла, покашливает. Температуры сегодня нет. Картошки в погребе вёдер сорок, капусты квашеной ещё бочка, кролики свои. Куры пока несутся. Дров половина сарая, до весны хватит.

Николай помолчал, и Максим уже открыл рот, но отец продолжил:

— Помогают двое. Помнишь дядю Витю, механизатора? И Марья здесь. После болезни оба чудные стали, особенно она. Одно попросишь, сделает, а про второе забудет. Зато Витя мне насос перебрал, я бы со своими заскорузлыми руками неделю ковырялся. Дрова колют, воду носят. Кормлю их, вместе веселее.

— А снаружи что? Ходит кто-нибудь?

— Ходят. Из староверческого поселения, что за озером. Вежливо всё, не придерёшься. Зовут к себе. У них, говорят, община, общий запас, работа каждому найдётся.

Варя положила щепки на пол. Максим придвинулся к столу.

— Угрожали?

— Пока нет. Только каждый раз всё настойчивее. Вчера Степан приходил, он у них старший. «Тяжело вам, Николай Петрович, одним. Перебирайтесь, место найдём». Мастерскую всю оглядел, у станка задержался. Потом спрашивает, что мать делать сможет. Я ему: ты с какой целью интересуешься? А он улыбается. С хорошей, говорит.

Отец говорил буднично, почти с досадой, как раньше жаловался на назойливого соседа. Максим знал эту интонацию: самое неприятное ещё впереди.

— Я сказал, что подумаю. Но ты меня знаешь, Макс. Я к ним под начало не пойду. Здесь я сам себе хозяин, хоть понимаю, чего ждать. А там станок у меня заберут в общее хозяйство, мать посадят в угол и будут решать, сколько ей еды положено.

— Может, они просто…

— Может. Я им в голову не залезал. Только проверять на матери не собираюсь.

В динамике зашуршало. Максим убавил громкость, потом вернул обратно: голос отца стал тише.

— Устал я, сынок. Забор поправил вчера, потом до вечера руки разогнуть не мог. Если сами придут и решат нас переселить, чем я их остановлю? Витя хороший мужик, но ему скажи погромче, он и дверь откроет. А я всё время у ворот стоять не могу. Пора нам к вам. Вещей две сумки соберём, фотоальбом мать уже достала. Ты решай.

Максим смотрел на карту, которую Варя принесла ещё до связи. На ней оставались старые карандашные отметки маршрутов. Они давно прикинули дорогу, но поездку всё откладывали: ждали, что мороз спадёт, что снег осядет, что на трассе станет потише. А теперь отец сидел с двумя собранными сумками.

— Неделю дай, — сказал Максим. — Машину подготовлю. За сутки предупрежу, как договаривались. До того со Степаном не ссорься. Скажи, ещё думаешь. Маме привет. Пусть бережёт себя.

— Понял. Ждём, сынок. Конец связи.

— Конец связи.

Максим положил микрофон. Варя смотрела на него, и он понял, что объяснять ей, куда он собрался, уже не придётся.

— Дедушка приедет? — спросил Андрей.

— Поедем за ними. Я и Борис.

Борис отошёл от окна, встал за стулом. Варя медленно выпрямилась.

— Двести километров, Максим. Ты дорогу видел? До гаража тропу за ночь заметает. А там?

— Поэтому и нужна неделя.

— Я не про то, успеешь ли ты масло сменить. Вы оба уедете. Сегодня двое пришли, завтра ещё придут. Что я с ними делать буду?

Он хотел сразу ответить, но Варя встала и подбоченилась.

— Дай договорю. Родителей забирать надо, я понимаю. А если вы где-нибудь застрянете? Мы даже знать не будем где. И помочь вам некому.

В её голосе не было ни крика, ни слёз, и от этого Максиму стало намного тяжелее. Он и сам перебирал те же вопросы с вечера. Отправиться одному было бы спокойнее для дома, зато на дороге любая поломка могла оказаться непосильной. Увезти всю семью означало бросить подготовленное жильё и тащить детей в неизвестность.

— Вдвоём мы хотя бы машину откопаем, — сказал он. — Один за рулём, другой снаружи. Одному мне там делать нечего.

— Я поеду, мам, — вмешался Борис. — Он всё равно уедет. Ты же знаешь.

Варя повернулась к нему. Борис выдержал взгляд, хотя пальцами вцепился в спинку стула.

— Знаю, — ответила она. — Потому и спрашиваю, как нам здесь жить.

Максим сел рядом. Хотел обнять, но она пока не позволила, отодвинула локоть.

— За неделю ещё раз всё проверим. Что отключать, куда уходить, где запасной выход. Через нижние этажи к вам просто так не доберутся. Если появятся чужие, сидите тихо. Никому ничего не доказывайте.

— А связь? — спросила Мила.

— Связываемся в условленное время. Коды перепишешь себе отдельно. Андрей будет с тобой на наблюдении, одного наверх не отправляй.

— Я и один могу, — возмутился младший.

— Можешь. Но пойдёшь с сестрой.

Мила убрала со стола гильзы, освобождая место под карту. Андрей недовольно засопел, потом придвинул ей карандаш. Варя всё-таки дала Максиму взять себя за руку. Рука была холодная, хотя она сидела у самого камина.

— Мне нужно, чтобы ты вернулся, — сказала она. — И Борю привёз. Своими ногами, слышишь?

— Слышу.

Он мог сказать, что всё получится, но удержался. Вместо обещания развернул карту так, чтобы Варе было удобнее смотреть.

***

В гараже они с Борисом провели почти весь следующий день. Снаружи постройка выглядела замурованной: старые ворота закрыли щитами и завалили снегом. Внутрь попадали через боковой проход. Прежде чем выгнать УАЗ, предстояло разобрать часть заграждения, но до этого ещё было далеко.

«Буханка» стояла на колодках. Борис подлез под неё с фонарём, Максим перебирал свечи на верстаке. Масло для мороза отыскали в запасах, аккумулятор унесли греться. Проверяли всё подряд, потому что на дороге даже пустяковая неисправность обошлась бы слишком дорого.

Потом занялись защитой. Перед радиатором закрепили пластины, оставив проход для воздуха; на окна примерили съёмные щиты. Тяжёлое железо хотелось навесить везде, но Максим взвешивал каждый кусок в руках и половину откладывал. Машине ещё по снегу идти. УАЗ и без того загрузят едой, инструментом и канистрами, а обратно повезут родителей с вещами.

Под сиденьями устроили закрытые отсеки. Туда убрали часть запасов, оружие в чехле и пакеты семян, которые Мила велела не помять. Максим добавил коробку патронов и снова закрыл крышку.

— Это не трогаем, — сказал он Борису. — На обратную дорогу.

— Понял. Ключ на семнадцать подай.

Максим выбрал ключ из ящика. На рукоятке сохранилась синяя краска, которой он когда-то метил домашний инструмент, чтобы не путать с рабочим. Ящик был тот самый, из прежней квартиры. Они тогда с Борисом затаскивали его на четвёртый этаж вдвоём, отдыхая на каждой площадке. Теперь Борис управлялся с ним один и ещё ворчал, что ручка неудобная.

Три года прошло. Иногда Максиму казалось, что больше; потом вспоминалось что-нибудь совсем мелкое, и прежняя жизнь оказывалась пугающе близко.

Первую новость о болезни он услышал в «Хакасгражданпроекте». В кабинете работал телевизор, который никто особенно не смотрел. Ведущая говорила о новом гриппе в Юго-Восточной Азии: «Симптомы включают высокую температуру и временные когнитивные нарушения… ВОЗ не рекомендует паниковать…» Саша, сидевший за соседним столом, буркнул про очередную «птичку» и снова уткнулся в чертёж.

Максима зацепило слово «когнитивные». Высокая температура ему была понятна. Но люди забывают дорогу домой, не узнают родных, теряют простые навыки… Что это за грипп такой? Он не знал тогда, насколько всё плохо, и катастрофы ещё не представлял. Всё же вечером пересказал новость Варе и предложил купить продукты в запас.

— На сколько? — спросила она.

— Для начала на месяц.

— Опять крупы? У нас твоя прошлогодняя гречка ещё стоит.

— Значит, её не надо. Возьмём остальное.

Они спорили, куда поставить пакеты. Варя считала, что он зря нервничает, но на следующий день сама принесла соль и лекарства. Мила пыталась подсчитать, сколько шоколадок войдёт в месячный запас; Андрей требовал такую же долю. Борис смеялся. Максим теперь часто возвращался к тому ужину: надо было тогда позвонить отцу и настоять, чтобы приезжали. Потом всё оказалось сложнее, а потом уже дороги стали опасными.

Девятиэтажку он выбирал, когда в городе ещё работали магазины и по утрам ходили автобусы. С шестнадцатилетним Борисом объезжали кварталы, смотрели подвалы, лестницы, подходы со двора. Сначала предполагалось просто найти место получше на случай беспорядков. Беспорядки, по мысли Максима, должны были однажды закончиться.

— А частный дом почему не смотрим? — спросил тогда Борис. — Огород же.

— Сколько сторон у забора?

— Четыре. Я считать умею.

— Вот их все и придётся сторожить. Ещё окна, сарай, калитку. А здесь подъезд перекроем, и останется одна лестница к нам. Нижние этажи можно оставить пустыми.

Он показал на выбранный дом. С четвёртого по девятый этаж было двадцать четыре квартиры. Отапливать все они, разумеется, не смогли бы, зато хватало места для склада, мастерской и будущей теплицы. Три нижних этажа оставались между жильём и улицей. На бумаге всё получалось убедительно; вживую Максим долго проверял стены и перекрытия, сомневаясь, не слишком ли много они на себя берут.

Из соседнего подъезда в тот день вынесли мужчину на носилках. Он отбивался от санитаров и выкрикивал собственный адрес, хотя находился у своего дома. За носилками шла женщина с пакетом вещей. Никто из прохожих не подошёл. Борис перестал спорить про огород и спросил, когда будут перевозить инструмент.

К тому времени объявили чрезвычайный режим. У Геннадия, соседа-дальнобойщика, ещё оставалась горючка, и он согласился помочь. Сделали три рейса. Тащили сварочный инвертор, генератор, трубогиб, бочки, мешки цемента; ящики с техническими книгами грузили в кабину, чтобы не намочить.

— На хрена тебе столько железа? — ругался Геннадий, помогая затолкнуть очередной ящик. — Ты бы тушёнку вёз.

— Тушёнку тоже везём. Этим отопление собирать буду.

— На весь дом, что ли?

— Сколько своими руками сделаем.

Рук не хватало. Работали до темноты, а при свете фонарей разбирали привезённое. Варя подписывала коробки, Мила составляла списки. Книги по биологии убрали на отдельную полку, рядом с тетрадями дочери. Для Андрея собрали ящик небольшого инструмента, и он гордо таскал его за взрослыми, хотя пользоваться умел ещё далеко не всем.

Верхние этажи приводили в порядок месяцами. Где-то нужно было просто закрыть окна, где-то высушить квартиру после протечки. На каждой двери ставили отметку, чтобы не тратить время на повторный осмотр. Жили на четвёртом, всё остальное осваивали понемногу. Первый этаж заварили, на втором и третьем изменили проходы: ненужные двери забили, часть перегородок разобрали, мебель перетаскали в коридоры. Чужой человек там не сразу сообразил бы, куда идти. Свои тоже поначалу путались, и Мила нарисовала планы.

Больше всего Максим гордился канализацией. Пока она не заработала, любой разговор об удобствах вызывал у Вари такую усмешку, что спорить не хотелось. До сих пор помнилось, как они с Борисом спускались в затопленную КНС. Запах стоял невыносимый. Грязевой «Гном-25» откачивал жижу, шланг норовил выскочить, а они возились с заклинившим насосом станции. После того ремонта ещё долго утепляли трубы и проверяли сток, прежде чем позволили себе пользоваться туалетом без опаски.

Варя встретила известие словами:

— Наконец-то. Вот теперь я, может быть, с вами и останусь.

Борис тогда смеялся минут пять. Устал так, что остановиться не мог.

Были воспоминания похуже. Когда заваривали последнюю решётку, внизу проходили беженцы. Среди них Максим узнал соседа с пятого этажа. Тот увидел сварку, поднял голову и начал кричать, размахивая руками. Что именно, за шумом было не разобрать. Потом плюнул в сторону дома и пошёл дальше.

— Сумасшедшими считает? — спросил Борис, поднимая щиток.

Максим прижимал монтажкой лист и не сразу ответил.

— Видит, что закрываемся.

— А ему куда?

— Не знаю. Держи ровнее, угол ушёл.

Ему и потом было нечего ответить на этот вопрос. Они могли открыть дверь ещё одному, потом ещё. Чем кормить, кого пустить к детям, кому доверить ночное дежурство? Максим перебирал доводы и всё равно помнил поднятое лицо соседа. Убедить себя окончательно не удавалось, сколько ни возвращался к тому дню.

Потом заболела Мила, и несколько суток он почти ни о чём другом думать не мог. Температура под сорок, кашель, боль от света. Варя сидела у дочери в самодельном халате, переодевалась у порога, выходила лишь поесть и поспать. Максим носил воду, искал лекарства, записывал температуру. Андрей по ночам плакал так тихо, что сначала его не слышали.

Самого страшного вслух не произносили. Все уже видели, что бывало после «Флюкса». Можно было пережить жар, встать с постели и так и не узнать тех, кто за тобой ухаживал.

На десятый день Мила попросила закрыть окно.

— Оно закрыто, — сказал Максим, поднимаясь со стула.

— Тогда почему дует? Пап, там щель снизу. Я раньше говорила.

Он сунул тряпку под раму и, отвернувшись, долго её поправлял. Мила узнала его, вспомнила про щель и сердилась ровно так, как сердилась всегда. Этого тогда хватило. Позже они привыкли называть себя ясными, отличая от тех, кто остался в Тумане. В ту минуту Максим ни о каких названиях не думал: дочь попросила воды, и он пошёл за водой.

— Пап, ключ-то дашь?

Максим посмотрел на Бориса, протянувшего руку из-под УАЗа. Ключ на семнадцать так и оставался у него в ладони.

— Держи. Задумался.

— Заметно.

Он присел возле машины и направил фонарь туда, где сыну было плохо видно.

***

В первый вечер Максим привёл Варю в подсобку. Она и раньше следила за котлом, могла сменить фильтр и знала, какой звук у исправного генератора. Но сложные неисправности доставались ему. Варя привыкла позвать мужа, а Максим привык прийти, всё сделать и забыть объяснить, что именно случилось.

Теперь всё, чего он ей не объяснил, приходилось наверстывать.

— Где перекрываешь? — спросил он.

Она потянулась к вентилю. Максим остановил её руку.

— Этот на другую линию. Нужный ниже.

— Так подпиши. Ты их различаешь, а для меня они одинаковые.

Он хотел сказать, что уже показывал, но посмотрел на тесноту под трубами и полез за краской. Варя принесла полоски белой ткани, нарезала бирки. Пока он объяснял, она записывала, причём его слова тут же переводила на свой язык.

— «Проверить устойчивость режима», — прочитала она. — Это что мне делать?

— Посмотреть на манометр. Послушать, ровно ли работает.

— Вот так и напиши.

Они по порядку разобрали, как работает пиролизная установка: где загружают брикеты из пластика с опилками, где собирается тёмный конденсат и что нужно очистить, прежде чем гнать его дальше через колонну. Варя в общих чертах всё понимала, но путалась в обходных линиях, которые Максим добавлял по мере переделок. На старой схеме двух вентилей вообще не было.

— Красота, — сказала она, обнаружив это. — По твоей бумажке я как раз не туда и полезу.

Максим забрал лист и перерисовал. Спорить было не о чем. В гараже его ждал УАЗ, здесь остывал ужин, а они второй час стояли среди труб, потому что он когда-то поленился внести поправки.

К ночи Варя трижды прошла нужную последовательность сама. На вопрос о стрелке ниже жёлтой отметки ответила уже без блокнота: установку остановить, отопление перевести на дрова. Лезть в перегонку во время его отсутствия они вообще не собирались. Подготовленного топлива на неделю должно было хватить, если не жечь генератор без нужды.

Потом Максим достал обрез и патронташ. Варя взвесила оружие в руках и нахмурилась.

— Опять?

— Надо ещё раз пройти.

Они повторили то, что она знала, и обошли квартиру, проверяя путь к люку в кладовой. На плане всё выглядело просто. В действительности там стоял мешок с тряпьём, за него цеплялась одежда, а крышка люка открывалась туго. Максим оттащил мешок, Варя сама несколько раз подняла крышку.

— Если до этой комнаты доберутся, — начал он, — детей сразу…

— Знаю. Мила ведёт Андрея. Я следом.

— Сразу за ними. Из-за вещей здесь не остаёшься.

— Максим, я поняла.

Он снова заговорил про время, про три минуты, которые они отвели на отход при проверке. Варя слушала, потом положила обрез на стол.

— А ты не рассчитывай, что я с секундомером стоять буду. Как смогу, так и уйду. Детей выведу.

Он посмотрел на неё и кивнул. Хотелось придумать правило на любой случай, вплоть до того, куда ставить ногу в темноте. Варя видела, как он старается, и от этого ей было ещё страшнее.

— И сама выйдешь, — сказал Максим.

Она прижалась к нему лбом. Некоторое время они стояли среди разобранных вещей, и Максим гладил её по спине, чувствуя под ладонью грубую вязку старого свитера.

— Сам-то не вздумай там застрять, — пробормотала Варя. — Мне ещё с тобой жить.

На следующий день он занялся Милой. Та явилась к столу со своими тетрадями и сразу отодвинула его блокнот.

— У тебя тут три схемы на одной странице. Я себе перерисовала.

В её варианте электрические цепи были отдельно, вентиляция отдельно; возле каждого изменённого участка стояла дата. Максим полистал, нашёл одну неточность, показал. Мила исправила и положила рядом лист с расписанием связи.

— По ночам, как договорились. В остальное время слушаешь, — напомнил он. — На передачу выходишь в свой час. Если случится что-то срочное, ждать не надо. Коды помнишь?

— «Луна» — спокойно, «Гроза» — чужие рядом, «Молния» — уже внутри.

— Запиши всё равно.

— Записано. Здесь и возле станции.

Максим замолчал. Дочь подготовилась лучше, чем он ожидал, и теперь старательно делала вид, что ей всё это давно известно. На большом пальце у неё остался след от паяльника. Он заметил, что она прячет руку под тетрадь, и не стал спрашивать.

Они проверили всё по записям: воду в баках, заряд батарей, температуру в теплице. Максим показал, какие изменения его бы насторожили, а Мила отметила в журнале свободные места для новых измерений. Потом спорили о дежурстве Андрея. Дочь собиралась давать ему короткие смены, младший за дверью возмущался, что всё слышит.

— Тем лучше, — сказал Максим. — Значит, второй раз объяснять не надо. Мила позвала вниз — сразу спускайся, грейся и ешь. На посту геройствовать нечего.

Андрей ушёл, нарочно громко ступая. Мила улыбнулась, но, когда они снова остались вдвоём, лицо у неё изменилось.

— Пап, а если я не пойму, что сломалось?

Он подвинул стул ближе.

— Бывает, что и я не сразу понимаю.

— Ты потом разбираешься. А если я напутаю и станет ещё хуже?

Максим посмотрел на схемы. Раньше он бы сказал, что она справится, потому что умная. Сейчас такого ответа было мало.

— Выключишь то, в чём сомневаешься, и позовёшь маму. Если не разберётесь, оставьте до связи. У нас есть чем заменить, мы для этого всё и делали. Лучше час без света посидеть, чем спалить проводку.

— А теплица?

— Ты её прошлой зимой без меня спасла. Я бы ту течь ещё полдня искал.

— Там заметно было.

— Тебе заметно. Я мимо два раза прошёл.

Дочь опустила глаза на тетрадь и провела карандашом по пустой клетке. Максим помнил, как она начинала: записывала температуру в ящиках с рассадой, считала банки, сердито исправляла Андрея, который ставил вещи не на те полки. Он ценил её аккуратность и слишком часто пользовался ею, забывая, сколько дочери лет.

— На себя всё не взваливай, — сказал он. — С мамой решайте вместе. И спать ложись вовремя. Ты когда не выспишься, на людей бросаешься.

— На Андрея только.

— Он тоже человек, хоть иногда и незаметно.

Мила рассмеялась и тут же крепко обняла его. Максим придержал ладонью её затылок. Карандаш она так и не выпустила; острый кончик уколол его в спину.

С Андреем вышло труднее. На третий день Максим принёс карабин «Сайга-МК», и сын сразу выпрямился. Оружие он узнал: с ним они занимались на старом карьере. Тогда за каждым его движением следил отец. Теперь карабин оставался в доме, а отец уезжал.

Сначала Андрей отвечал бойко, перечислял правила, торопился показать, что всё помнит. Максим дал ему закончить, проверил вместе с ним оружие и убрал со стола лишнее. Самый важный разговор ещё не начался.

— Что тебе наверху делать надо?

— Наблюдать. Сообщать, если кто подходит.

— Вот и наблюдай. Пока есть время предупредить маму, предупреждаешь. Сам внизу никого не встречаешь.

Андрей насупился.

— Я не маленький.

— Знаю. Поэтому и объясняю тебе всё.

Они поднялись к перископу. Максим попросил сына показать всё, что изменилось во дворе со вчерашнего дня. Андрей заметил ветку у гаража, которую они сами бросили, различил свежий снег на старых следах. На соседний подъезд посмотрел только после подсказки. Слишком старался найти что-нибудь особенное и пропускал обычное.

Обратно спускались молча. На четвёртом Максим достал из сейфа ПМ в потёртой кобуре. Андрей перестал теребить ремень карабина и уставился на пистолет.

— На крайний случай, — сказал отец. — Лучше бы он тут и пролежал.

Мальчишка осторожно взял кобуру, примерил вес. Ещё минуту назад готов был обижаться на недоверие; теперь держал оружие обеими руками и ничего не говорил.

— А если они всё-таки войдут? — спросил он наконец.

— Уходишь с мамой и Милой. Что будете делать, мама решит. Слушаешь её, даже если тебе кажется, что ты придумал лучше.

— Ты ведь велел их защищать.

— Помочь им уйти тоже надо суметь. Особенно если самому страшно.

Андрей кивнул, глядя на застёжку кобуры. Максим хотел забрать пистолет и вернуть в сейф, послать сына мыть руки, позвать к ужину, спросить про уроки. Но сейф он уже открыл сам, и завтра всё равно пришлось бы вернуться к этому разговору.

— Я сделаю, пап, — сказал Андрей. — Как договорились.

Максим обнял его за плечи. Под свитером прощупывались тонкие лопатки. Сын постоял рядом, потом отстранился, словно застеснявшись того, что позволил себя обнять, и понёс карабин на место.

Оставшиеся дни прошли в проверках. Борис занимался машиной, Максим то работал рядом с ним, то бежал наверх по зову Вари. Мила наладила полив, но автоматику света оставила до возвращения отца: решили пока не менять то, что работало. Андрей вёл наблюдения в тетрадке и однажды торжественно доложил о кошке. Кошки во дворе не оказалось, с крыши сорвался обрывок утеплителя. Все сделали вид, что ошибка пустяковая; смеяться Максим запретил одним взглядом.

Беглец не возвращался. Во всяком случае, никого похожего с поста не увидели. Это не успокаивало: на пустых улицах человек мог целый день просидеть в укрытии, а выйти уже ночью. Дом запирали как обычно, лишнего света не давали. Подготовку к отъезду старались закончить до темноты.

Вечером накануне Максим позвал Варю в спальню и положил перед ней толстый конверт, запечатанный сургучом. На нём была написана дата.

— Здесь копии схем, — сказал он. — Где тайники, где можно укрыться. Всё, что мы обсуждали. И если через неделю нас не будет…

— Не продолжай.

— Варя.

— Я возьму. Только не говори сейчас, что мне делать, если ты погибнешь. Мы это уже проходили.

Она взяла конверт, долго не могла решить, куда положить, и в конце концов убрала в ящик возле кровати. Максим смотрел на её руки. Нельзя было уезжать, оставив семью без плана; ещё труднее было вручать жене этот план и ждать, что она спокойно начнёт задавать вопросы.

— Если неделя пройдёт и связи не будет, больше на нас не рассчитывайте, — всё-таки сказал он. — Не надо сидеть до последней картофелины только потому, что я велел ждать. Решай сама.

— А если вы на восьмой день вернётесь?

Он не ответил сразу.

— Значит, найдём вас там, куда уйдёте. Для этого и договаривались.

Варя закрыла ящик и села на кровать. Максим сел рядом. Она прижалась к нему, спрятала лицо на груди, и он обнял её, вдыхая запах дыма и домашнего мыла. За стеной Мила выговаривала Андрею за потерянный фонарь; тот доказывал, что фонарь лежит в другом ящике. Раздался торжествующий возглас. Варя невольно шмыгнула носом и усмехнулась.

— И этих мне оставляешь.

— Эти тебя не съедят.

— Ты Андрея за ужином видел?

Максим поцеловал её в висок. Некоторое время они молчали, слушая детей. Потом Варя сама отстранилась: надо было проверить еду в дорогу. Конверт остался в закрытом ящике.

***

Уезжали перед рассветом. Во дворе ещё было темно, но на востоке над крышами посветлело. Борис сидел за рулём прогретой «буханки». Он помог отцу разобрать проезд, теперь ждал, время от времени протирая ладонью запотевший край стекла.

Варя вышла к машине с термосом, который Максим забыл на столе. Дети стояли рядом, подняв воротники. Андрей держал руки под мышками; Мила натянула шапку до самых бровей, и из-под неё торчали концы косичек.

Максим обнял дочь. Она уткнулась носом в полушубок, постояла так дольше обычного и отступила, сама вытирая щёку рукавом.

— Схемы на столе, — сказала она. — Я помню.

Он кивнул и притянул к себе Андрея. Тот обнял его одной рукой, вторую не вынимал из-под куртки.

— Замёрз?

— Нет.

— Ясно. Домой идите.

Варя передала термос, потом потянулась к Борису. Тот вышел из кабины, чтобы обнять мать. Максим отвернулся к машине, проверил крепление на двери, хотя оно и так держалось. Когда Борис сел обратно, Варя подошла к мужу.

— Вернитесь, — сказала она ему в воротник. — Всех привези.

— Привезу.

Он всё-таки произнёс это обещание, от которого уходил всю неделю. Варя отпустила его и отступила к детям.

УАЗ медленно выбрался из гаражного проезда. Борис объехал сугроб, под которым лежал убитый. За неделю его засыпало почти целиком, только возле стены ещё различался тёмный край одежды. Максим посмотрел туда и снова повернулся к воротам. Сейчас надо было выехать, не зацепить щитом столб, не засесть на первом же перемёте.

За поворотом Борис прибавил газ. Дом скрылся из виду.

Варя поднялась с детьми на четвёртый этаж и задвинула все семь засовов. Рука задержалась на последнем, самом тугом. Ей хотелось снова отодвинуть его, выйти на лестницу и услышать мотор. Но с этой стороны дома машину всё равно было уже не слышно.

— Мам, мы наверх? — спросила Мила.

— Идите. Только ненадолго.

Они с Андреем поднялись к перископу. Через несколько минут по внутренней связи отозвался младший:

— На дороге чисто. Уехали.

— Хорошо. Теперь вниз, греться.

Варя прошла в комнату. Генератор ещё не запускали, над столом горела дежурная лампа. Возле стены остались Максимины домашние тапки, один стоял носком к другому. Борис бросил на спинку стула старый свитер. Варя сняла его, аккуратно сложила и снова положила туда же.

Когда дети вернулись, Мила сразу раскрыла журнал и принялась отмечать утренние показания. Андрей сел поближе к камину. Варя поставила чайник, достала три кружки, потом машинально потянулась за четвёртой. Пришлось убрать её обратно.

Двести километров до родителей, столько же назад. Она представила дорогу и заставила себя перестать считать. Будешь сидеть и считать километры — вода в баке замёрзнет, чайник выкипит. Мужчины уехали, а утренние дела остались прежними.

— Андрей, подбрось дров, — сказала она. — Мила, после чая вместе в теплицу сходим.

Дочь подняла голову и кивнула. Варя разлила чай по трём кружкам.

Глава 3

За последними городскими домами Максим сменил Бориса за рулём. От двери тянуло так, что через полчаса он уже не чувствовал левого колена. Печка грела правую ногу, левая мёрзла; как ни устраивайся, удобнее не становилось. Максим втиснул рукавицу в щель между обшивкой и сиденьем и снова взялся за руль обеими руками.

За бортом было минус сорок два. В свете фар низко стелилась позёмка, временами скрывая дорогу целиком. Ехали по старому накату, угадывая края по столбикам и кустам. Стоило сместиться чуть в сторону, колёса уходили в рыхлый снег, и УАЗ начинало стаскивать к обочине.

В кабине пахло горячим маслом и дерматином. Борис сидел справа, придерживая оружие между коленями. Он исправно глядел вперёд, но голова несколько раз опустилась, и Максим понял, что сын засыпает. Накануне оба легли поздно, перед выездом встали затемно, теперь укачивало.

— Что по приборам?

— Восемьдесят температура, — сразу ответил Борис, выпрямляясь.

— За маслом тоже смотри. Стрелка уйдёт — сразу говори.

— Смотрю.

Максим не стал объяснять, чем кончится поездка, если они загубят мотор. Борис видел карту и знал, сколько осталось до жилья. Отец попросил его достать термос. Горячий чай немного помог, хотя на ухабах приходилось держать чашку у самого рта, чтобы не разлить.

Заправку они заметили издалека: над дорогой торчал перекошенный щит с уцелевшей половиной названия. Под навесом темнели колонки. Окна в магазине выбили, дверь висела на одной петле. Максим убрал ногу с газа, приглядываясь к выезду: вокруг таких мест обычно оставались брошенные машины, занесённые по крышу.

— Стой, — сказал Борис. — Справа. У колонки кто-то есть.

УАЗ остановился. Мотор Максим оставил работать. Человек у крайней колонки сидел, вытянув ноги, и слабо шевелил рукой. Снег занёс его ботинки, с полы куртки свисала оборванная полоска ткани.

Максим несколько секунд рассматривал магазин, навес, чёрный проход за зданием. Потом взял «Сайгу» и открыл дверь.

— Оставайся здесь. Если что увидишь, сразу зови.

На улице от первого вдоха зашлось горло. Максим прикрыл рот воротником и пошёл к колонке. Незнакомец не пытался встать. Когда до него осталось несколько шагов, повернул голову, и стало видно лицо: белое, со слипшимися от инея ресницами.

— Не стреляй…

— Не собираюсь. Ты кто?

— Илья.

Губы почти не двигались. Дорогой когда-то пуховик был разодран на плече, из прорехи лез белый пух. Максим присел рядом, повернувшись спиной к ветру. Правую штанину ниже колена пропитала кровь. Нога лежала под таким углом, что он не сразу заставил себя посмотреть внимательнее.

— Как ты здесь оказался?

Илья долго собирался ответить. Максим уже решил, что тот не услышал.

— Машина встала. Солярка… Густая стала. Не заводится.

— Один ехал?

— Нет. Наши ушли.

— Куда?

Илья закрыл глаза. Максим осторожно тронул его за плечо.

— Слышишь меня? Куда ушли?

— Грузовик… Потом подъехал. Женщин забрали. Машину на сцепку. Меня… Сказали, не довезут.

По обрывкам фраз нельзя было понять, когда всё случилось и откуда взялся перелом. Максим посмотрел на снег возле колонки: следы почти замело. Он оглянулся на УАЗ, где Борис уже открыл дверцу, ожидая разрешения выйти, и махнул ему рукой.

— Давно сидишь? — спросил он Илью.

— Час. Не знаю. Сейчас тепло.

Илья чуть улыбнулся, не открывая глаз.

— Мама затопила. Пироги… Капустой пахнет.

Максим поднялся навстречу Борису. Сын сперва посмотрел на человека, потом на ногу и присел рядом с раненым.

— Надо в машину, пап. Я заднюю дверь открою.

— Подожди.

— Чего ждать? Он замёрзнет.

Максим отвёл его на шаг. Сидевший у колонки продолжал шевелить губами, но слов уже не было слышно.

— Ты видел ногу? Куда мы его с такой ногой повезём? Больницы нет. В машине отогреем, а дальше что?

— В аптечке же есть…

— Борь, это всего лишь аптечка. Мы оба даже не знаем, как ему помочь.

Он говорил тише, чем требовалось. Илья, скорее всего, не разобрал бы и громкого разговора, но Максим всё равно отводил глаза. Открытый перелом, потеря крови, неизвестно сколько времени на морозе. Он не знал, сколько этот человек ещё проживёт. Прикидывал, чем рискуют они сами, если возьмут его с собой, и ничего хорошего не выходило.

— То есть оставим? — спросил Борис.

— Не довезём мы его.

— Откуда ты знаешь?

Максим взял сына за плечо, удерживая возле себя. Борис смотрел на него в упор, не отступал.

— А если он у тебя на руках в машине начнёт умирать? Что будешь делать?

— Хоть в машине. В тепле.

Ответить было нечем. Максим злился на сына за эти слова и понимал, что злится зря. Борису пока не приходилось выбирать, кому можно помочь, а мимо кого надо пройти. Сам он такой выбор уже делал. Легче от привычки не становилось, только решения принимались быстрее.

Илья потянулся к нему, ухватил за штанину. Держал слабо, но Максим сразу повернулся.

— Не уходи. Посиди… Одному страшно.

Он опустился рядом. Поднял чужую руку, сдвинул свою перчатку и накрыл пальцы ладонью.

— Я здесь. Не ухожу.

Борис остался стоять. Смотрел то на них, то на магазин: за ним всё ещё надо было следить. Потом отвернулся и вытер лицо рукавом.

Прошло минут десять. Илья ещё дважды пробовал заговорить, но выходил только слабый выдох. Максим слышал работающий УАЗ, свист ветра под навесом и собственное дыхание у поднятого воротника. Левая нога, на которой он сидел, затекла. Поменять положение он не решался: Илья держался за него, хотя едва ли понимал, кто рядом.

Когда тот перестал дышать, Максим ещё немного посидел. Потом осторожно высвободил руку и закрыл ему глаза.

— Пойдём, — сказал он Борису.

— Так и оставим?

— Могилу здесь не выкопать. Сам видишь.

Борис постоял ещё, затем пошёл к машине. Максим догнал его возле двери. Хотел что-нибудь сказать, но сын забрался в кабину и сел, отвернувшись к стеклу.

Руки у него тряслись. Максим налил чай, придержал чашку, пока Борис не взял её как следует.

— Пей. Осторожно, горячий.

Тот сделал глоток, потом второй. Максим сел за руль. Ни убедить сына, ни оправдаться перед ним сейчас не получилось бы, да он и не искал слов. Сделанного не исправить. Он считал своё решение верным и при этом чувствовал такую усталость, будто сам просидел у колонки всю ночь.

Машина тронулась. Борис не обернулся, когда навес заправки исчез в зеркале.

***

На рассвете степь сменилась лесом. Первые ели росли далеко от дороги, потом подступили ближе, и ветер почти стих. Ехать от этого легче не стало. Между деревьями намело глубокие перемёты, под которыми старой колеи было не найти.

На первом УАЗ прошёл с разгона. Во втором пробуксовал, но выбрался. В третьем осел на мосты, завалившись влево, и колёса начали вращаться в пустоте.

Максим отпустил газ.

— Ну, за лопаты.

Борис выбрался наружу, по колено провалился в снег и выругался. Слова у него для этого нашлись вполне взрослые. Максим промолчал: сам собирался сказать примерно то же.

Следующие три часа они то копали, то перестилали под колёса ветки и щиты, то проталкивали машину на несколько метров. Пока один сидел за рулём, второй упирался в задний борт. Потом менялись. Под одеждой стало жарко, пот стекал по спине, зато снятые ненадолго рукавицы успевали задубеть.

— Ещё! Давай, давай! — крикнул Борис.

УАЗ качнулся, вылез передними колёсами на подложенный щит и снова сполз. Максим ударил ладонью по рулю, заглушил мотор и вышел. Щит ушёл в сторону. Пришлось копать заново, лёжа на снегу и вытягивая его из-под машины.

Когда наконец выбрались на более плотный участок, оба едва держались на ногах. Борис привалился к борту. Максим стоял рядом, опираясь на лопату, и слушал, как тяжело они дышат. Говорить не хотелось.

— Есть хочу, — сказал сын. — Прямо сейчас кого-нибудь съем.

— Меня оставь. Я ещё пригодиться могу.

В кабине они достали хлеб, солонину, остатки чая. Ели торопливо, не сняв курток. Максим заставил Бориса поменять сырые перчатки и сам полез в вещмешок за сухими. Теперь к усталости добавилась злость: столько времени потеряли на каких-то нескольких сотнях метров, а до отцовского дома ещё ехать и ехать.

Еду они взяли с запасом. Но если дальше будет такая же дорога, ехать придётся на несколько дней дольше, да ещё на обратном пути прибавятся двое. Максим прикинул количество банок и отложил ту, которую собирался открыть. У опушки он заметил свежие следы марала. На охоту уйдёт ещё время, зато с мясом потом не придётся считать каждый кусок.

Он помедлил, глядя в окно. После лопат идти куда-либо не хотелось. Борис уже отогрел руки, дожёвывал хлеб и ждал, что отец решит.

— Винтовку возьмём, — сказал Максим. — Там бык прошёл. Попробуем найти, пока светло. Далеко не уйдём.

Сын кивнул и убрал еду в сумку.

На лыжах идти было легче, чем пешком. В лесу снег лежал ровнее, хотя под елями приходилось обходить низкие ветки. След тянулся вглубь, петлял между стволами. Максим останавливался, прислушивался, выбирал направление; Борис держался за ним и старался не стучать палками друг о друга.

— Вон, — шепнул Максим, показывая на отпечатки. — Свежий след. Ветер не присыпал.

Они прошли около полукилометра. За елями оказалась небольшая поляна, и на её краю стоял марал. Крупный бык обдирал кору с молодой осины. Ветки качались возле рогов, от морды поднимался пар.

Максим остановил сына движением руки. Снял рюкзак, устроился в снегу. После возни с машиной мышцы ещё подрагивали, и пришлось подождать, пока руки успокоятся. Марал потянулся к следующему стволу, повернулся боком.

Выстрел прозвучал оглушительно. Зверь дёрнулся, сделал несколько шагов и упал за кустами. Борис вздрогнул, хотя ждал выстрела. Максим ещё некоторое время смотрел вперёд, потом поднялся.

Возле туши снова стало не до отдыха. Солнце поднялось, мороз немного ослаб, но на ветру пальцы тут же начинали неметь. Пока работали, над разрезанной шкурой стоял пар. Максим торопился, нож скользил в замёрзших пальцах; приходилось останавливаться, вытирать рукоять, греть ладонь под мышкой.

— Печень отдельно положи, — сказал он. — И сердце. Бабушка любит.

Борис обернулся на слово «бабушка», потом нашёл чистый пакет. Работал он неловко, зато внимательно, лишнего не спрашивал. Усталость сказывалась сильнее, чем отвращение: один раз парень уронил нож и долго искал его в снегу возле колена.

Переноска мяса заняла больше времени, чем сама охота. К УАЗу возвращались нагруженные, отдыхали, шли обратно за оставленным. Когда последний мешок наконец уложили и закрепили, Максим вытер лицо снегом и посмотрел на часы. До темноты оставалось немного. Продолжать дорогу в таком состоянии не хотелось, тем более что дальше снова начинались перемёты.

Для ночёвки свернули в густой ельник. Машину укрыли ветками, расправили спальники и освободили место возле боковой двери. Борис достал плитку. Пришлось повозиться, прежде чем удалось приготовить мясо; они то приоткрывали дверь, то снова закрывали, спасаясь от холода. К вечеру хотелось только поесть и лечь, но первым делом проверили, готово ли всё на ночь.

Мясо вышло жёстким, кое-где подгорело. Борис резал его на мелкие куски и ел с хлебом, подбирая всё до последней крошки. Максим жевал медленнее: сводило уставшие челюсти. Запах жареного держался в салоне, смешиваясь с сыростью от развешенных рукавиц.

— Завтра доедем? — спросил сын.

— Если дорога пустит. По расстоянию должны.

— Дед будет у ворот стоять.

— Ещё отругает, что долго.

Борис усмехнулся и снова замолчал. Он с заправки почти не разговаривал, только отвечал по делу. Максим видел, что сын хочет вернуться к утреннему, но не решается. Или решается и каждый раз передумывает.

— Говори уже, — сказал он.

Борис перестал резать мясо.

— Они ведь его знали. Те, что уехали. Вместе ехали, разговаривали. А потом у колонки посадили и дальше.

Максим положил нож на край миски.

— Не знаю я, что там было.

— Но ты бы так не сделал?

Он посмотрел на сына. Проще всего было сказать «никогда», и разговор закончился бы. Борис хотел услышать именно это.

— Своего я бы забрал.

— А чужого не взял.

— Не взял.

В салоне слышно было только гудение отопителя. Борис ковырнул ножом корку на мясе.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Всё равно паршиво.

— Мне тоже.

Максим подвинул ему оставшийся кусок. Сын покачал головой: больше не лезло. Отец завернул мясо на утро и убрал вместе с хлебом. Ему хотелось вернуться к разговору, но Борис уже отодвинул миску и полез за картой.

После еды они сверили дорогу. Максим расстелил карту на коленях, нашёл нужный поворот. До села оставалось не так много, но сегодня они двигались так медленно, что рассчитывать время по прежним меркам было смешно.

— Дед нам здорово поможет, — сказал он, складывая карту. — С ним хоть работу разделим. Пока я генератор разбираю, он насос проверит. Бабушка с Варей за хозяйством присмотрят. Вы с Милой сможете иногда от этих записей оторваться.

— А Андрей?

— Андрей деду покоя не даст.

— Дед тебе всё переделает. Приедет, посмотрит и скажет: кто ж так строит?

Максим засмеялся. Впервые за день ему стало немного легче.

— Скажет. Даже знаю, с чего начнёт. С проводки в мастерской.

— А ты?

— Дам инструмент. Пусть переделывает.

Сын оживился, стал вспоминать, как Николай однажды чинил им игрушечную машинку и заодно изготовил к ней прицеп. Прицеп оказался тяжёлым, машинка с ним не ехала, пришлось переделывать снова. Андрей тогда был совсем маленький, таскал всю конструкцию за верёвку и не позволял ничего трогать. Максим слушал, удивляясь тому, сколько мелочей сохранилось у Бориса в памяти. Сам он эту машинку уже почти забыл.

Потом они убрали посуду. Плитку погасили, проверили автономный отопитель. Спать договорились по очереди: сначала Борис, потом Максим. Парень было предложил дежурить первым, но зевнул посреди фразы и махнул рукой.

— Только разбуди. Не дежурь за меня.

— В четыре встанешь.

Борис устроился сзади, забрался в спальник и ещё некоторое время ворочался, ища положение, в котором не болела бы спина. Потом затих.

Максим остался на водительском месте. В темноте светился индикатор автономки. Он прислушивался к её работе, изредка смотрел через протёртый участок стекла. За ветками виднелась полоска снега; больше из кабины почти ничего нельзя было разобрать. Где-то далеко ухнул филин, один раз треснуло дерево. Максим повернул голову и подождал. Когда стало ясно, что больше ничего не слышно, снова посмотрел на часы.

Борис спал, подтянув колени. Из спальника торчала ладонь с содранной у костяшки кожей. Это он днём приложился о борт, когда толкали машину, и только вытер кровь о штаны. Максим тогда заметил, но ничего не сказал: оба были заняты тем, чтобы выбраться.

Теперь хотелось разбудить, спросить, не болит ли. Глупость, конечно. Девятнадцать лет, не маленький. Сегодня тянул наравне с ним, ни разу не попросил остановиться, даже на охоту пошёл без возражений. Максим гордился им и одновременно не мог отделаться от мысли, что в девятнадцать лет у человека должны быть другие заботы. Сам он в этом возрасте мог потратить выходной на одну встречу с девушкой и потом ещё неделю переживать, удачно ли пошутил.

Борису достались дежурства, обрез и вечный недосып. Иногда Максим утешал себя тем, что парень зато многое умеет. Сейчас это утешение казалось жалким. Всему этому он мог бы научиться и позже, без такой спешки.

Он потёр лицо ладонями и подумал о Варе. Та наверняка ещё не легла. Дети спят, она тихо ходит по квартире, проверяет дверь, возвращается на кухню. Стоит у станции, хотя знает, что до следующего сеанса ждать долго. Может быть, сердится на него. Имеет право.

Максим спорил с собой об этой поездке ещё до разговора с отцом. Родителей надо было забирать давно. Каждая отсрочка выглядела разумно: весной дорога будет лучше, летом можно привезти больше вещей, осенью они сами закончат заготовки. Так и прошли сезоны. А сейчас мороз, человек с монтажкой лежит во дворе, и старый отец по радио признаётся, что больше не справляется.

Они втроём с Варей и Борисом научились держать дом в порядке. Младшие тоже помогали, и постепенно каждый свободный час заполнился работой. Но стоило кому-нибудь заболеть, как всё начинало сыпаться. Максим это видел и упрямо делал новые записи, придумывал переделки, надеялся ещё немного облегчить быт. Машины помогали, пока были исправны. Чинить их по-прежнему приходилось людям.

С родителями стало бы легче. Не сразу: мать надо вылечить, обоим дать отоспаться, привыкнуть к дому. Потом отец непременно полезет в мастерскую, сколько его ни удерживай. Мать начнёт спорить с Варей, как лучше хранить солонину. Дети будут бегать от одной к другой с одними и теми же вопросами, надеясь, что другая ответит иначе. Максим представил это и поймал себя на улыбке.

Он называл будущую большую семью кланом. Слово звучало основательно, будто за ним уже стояли прочное хозяйство и люди, которых не нужно проверять на каждом шагу. На деле пока имелись старый УАЗ, несколько мешков мяса и родители, ожидавшие в холодном селе. Начать предстояло с того, чтобы довезти их живыми. Об остальном можно спорить потом, сидя за столом.

Вспомнилась рыбалка с отцом. Максим ещё школьник, неловко забросил удочку и загнал крючок себе в палец. Отец сначала выругался, потом долго возился с крючком, приговаривая: «Не смотри, куда не надо». Водку, которой он полил ранку, Максим помнил по запаху. А ещё стыд, что испортил всю рыбалку. Уже дома отец сказал матери, что рыба всё равно не брала, и больше к этому не возвращался.

Максим провёл большим пальцем по подушечке другого пальца, словно там ещё мог оставаться след. Хотелось увидеть отца без радиопомех, услышать обычное ворчание, зайти в кухню, где мать первым делом заставит раздеться и сесть. Только теперь уезжать оттуда предстояло всем вместе.

В четыре за спиной зашуршал спальник.

— Батя, моя смена.

Борис сел, протёр глаза и потянулся за курткой. Максим посмотрел на часы: будить не понадобилось.

— Всё спокойно. Подморозило ещё. За «вебастой» присматривай, если звук изменится, сразу буди.

— Понял. Иди спи.

Они разминулись в тесном проходе. Максим лёг на согретое место, подтянул спальник к подбородку. Сын впереди тихо устраивался на сиденье, нашёл бинокль и положил рядом. Максим хотел напомнить ему ещё что-то, но закрыл глаза и уснул, не успев вспомнить.

Разбудил его голос Бориса:

— Подъём. Уже рассвело.

Максим сначала не понял, где находится. Над лицом висела куртка, в бок упирался край сиденья. Он сел, зацепился ногой за спальник и сердито высвободил её. Тело ныло после вчерашнего, особенно плечи.

Сквозь расчищенное стекло било солнце. На ветках ярко блестел иней, в воздухе висела мелкая ледяная пыль. Борис уже запустил двигатель и сидел с картой на коленях. Рядом лежал навигатор.

— Сколько осталось?

— Сорок километров. Навигатор наконец наше место показал, я по карте сверил. Если не застрянем, за час с небольшим доберёмся.

— Вчера тоже быстро собирались.

— Ну, сегодня хоть копать с утра не надо.

Максим вылез наружу, размял затёкшие ноги и помог убрать ветки. Заодно проверили груз: всё держалось. Лес стоял тихий, на снегу возле машины были только их собственные следы. От этой простой подробности стало спокойнее.

Через сорок километров будет знакомый поворот, за ним спуск к селу. Максим мог представить всю дорогу от поворота до ворот. Знал, где обычно заносит, где на обочине лежит камень и какое окно первым видно из машины. Не знал только, что они застанут сейчас.

Он забрался в кабину. Борис сложил карту и освободил ему место за рулём.

— Поехали, — сказал Максим.

УАЗ выбрался из ельника. Впереди, за ослепительно белым поворотом, оставались сорок километров до родительского дома.

Глава 4

К селу вышли около полудня. За последним подъёмом кончился лес, и внизу показалась знакомая долина: белое русло Иркута, крыши вдоль двух улиц, тёмная полоса старых тополей у школы. Максим много раз представлял этот вид по дороге, но сейчас не сразу узнал родное место. Половину дворов занесло до окон, заборы кое-где разобрали на дрова, над домами поднималось всего несколько дымков.

Он остановил УАЗ в ельнике, не доезжая до спуска.

— Сначала посмотрим, что там, — сказал он. — Машину оставим здесь, её отсюда не видно.

Борис заглушил двигатель. После постоянного гула в кабине стало непривычно тихо. Остывающий металл щёлкал, в щель у двери сразу потянуло холодом.

Они прошли вдоль кромки леса и легли за низким снежным валом. До первых домов оставалось чуть больше километра. Максим протёр окуляры бинокля и начал с дороги. Свежих колей было много. Одна уходила к школе, другая — к бывшей конторе совхоза. У школьного крыльца стояли три «Бурана», импортный снегоход и старый грузовик с брезентовым кузовом. Двор расчистили до асфальта. Двое мужчин в одинаковых тёмных куртках перетаскивали ящики из грузовика, ещё один ходил вдоль ограды с карабином.

На крыльцо вышел их главный. Лица с такого расстояния было не разобрать, но Максим узнал его по походке и привычке стоять, широко расставив ноги. Когда-то в девяностые Степан собирал деньги с торговых точек на трассе, потом открыл лесопилку и два срока просидел главой в сельсовете. Теперь рядом с ним опять суетились вооружённые люди.

— Тот, в дублёнке, Степан, — сказал Максим, передавая бинокль. — О нём дед по радио говорил.

Борис долго смотрел на школу.

— Человек десять вижу. Может, внутри ещё есть.

— Наверняка.

— А дом где?

Максим показал левее, к окраине. Пятистенок стоял почти у самого берега, за огородом начинались кусты и спуск к реке. Крыша была очищена, дорожка от калитки к крыльцу — тоже. Возле поленницы двигался человек в ватнике. Он выносил из сарая дрова и укладывал их в сани.

Максим прибавил увеличение. Отец заметно сдал: двигался медленнее, чем прежде, после каждого полена распрямлял спину. И всё же сам таскал дрова и следил за двором, как делал всю жизнь. Максим опустил бинокль, выдохнул и снова посмотрел.

— Дед? — спросил Борис.

— Да, он.

Некоторое время они молча передавали друг другу бинокль. Максим следил, не появится ли возле дома чужой. Следы у калитки были, однако сейчас во дворе находился только отец. Из трубы шёл ровный дым.

— По центральной не поедем, — решил Максим. — Спустимся к реке и зайдём с нижнего края. Если остановят, не спорим. Мы приехали за родителями, больше им пока знать незачем.

***

УАЗ выбрался из леса и медленно пошёл по разбитой дороге. На въезде лежали две бетонные плиты, оставлявшие узкий проход. Рядом темнела будка, но дежурного не было. Из соседнего двора женщина везла на санках канистры с водой. Услышав мотор, она обернулась, тут же отвела глаза и прибавила шаг.

Максим узнавал дома, хотя многие изменились до неузнаваемости. У магазина провалилась крыша. На бывшем медпункте досками закрыли окна. Возле водонапорной башни стояла очередь с вёдрами, и у каждого второго за плечом висело ружьё. Люди смотрели на УАЗ настороженно, но никто не подошёл.

До отцовского дома оставалось метров сто, когда Николай вышел за ворота. В руке он держал колун. Максим коротко посигналил. Отец прищурился, сделал два шага к дороге и остановился.

Максим загнал машину во двор. Николай сам закрыл за ней ворота, заложил засов и только потом подошёл к кабине.

— Всё-таки приехал, — сказал он.

— А ты сомневался?

— В тебе не сомневался. А вот в дороге — ещё как.

Они обнялись. Отец сильно сжал его плечо, отступил и внимательно оглядел, будто проверял, цел ли. Потом повернулся к Борису.

— Ну, здравствуй, путешественник.

Борис улыбнулся и первым шагнул к деду. Николай обнял внука уже без всякой сдержанности, похлопал по спине, ощупал рукав возле локтя.

— Не обморозились?

— Вроде нет.

— «Вроде» вечером проверим. Машина как дошла?

— На честном слове и папиной ругани.

— Значит, надёжно.

Дверь дома распахнулась. Екатерина сбежала с крыльца в накинутой телогрейке, даже платок не успела завязать. Сначала схватила за руки Бориса, потом потянулась к Максиму. Она плакала и одновременно спрашивала, ели ли они, не замёрзли ли, почему так долго не выходили на связь. Максим отвечал невпопад. Когда мать наконец отпустила его, на воротнике остались мокрые пятна.

— В дом, — распорядился Николай. — Разговоры потом. Им отогреться надо.

В сенях Максим чуть не споткнулся о низкую лавку, на которой в детстве всегда бросал валенки. Над ней висела та же щётка для снега, только щетина почти стёрлась. В кухне топилась печь. На столе стояли щи, картошка и миска солёных огурцов. Екатерина торопливо ставила ещё две тарелки и доставала ложки, хотя всё приготовила заранее: значит, тоже верила, что они приедут.

Максим снял куртку и огляделся. Занавески были задёрнуты, за ними висели шерстяные одеяла. Возле печи стояли два ведра воды, под столом — собранные сумки. У стены, за креслом, лежало отцовское ТОЗ-34 и патронташ. В доме было тепло, но хозяева готовились к уходу.

— Сначала ешьте, — сказала мать. — Потом будете свои военные советы устраивать.

Максим не стал спорить. После дороги горячие щи обожгли нёбо, но ждать он не мог. Борис ел так же молча. Екатерина подкладывала им картошку, Николай сидел напротив и наблюдал, пока сын не отодвинул пустую тарелку.

— Теперь рассказывай, — сказал Максим. — Что Степану понадобилось?

Отец налил себе маленькую стопку самогона и сразу выпил. Потом налил Максиму, а Борису не предложил.

— Сначала со всех собирали продукты для общего запаса. По ведру картошки, по мешку зерна, кто что мог. Люди отдавали: думали, в школе правда сделают столовую. Потом у Петровых корову забрали. Объявили, что семье одной много, а дружину кормить надо. У Марьи дрова вывезли. Теперь дома делят.

— Почему ваш?

— Он крайний, у реки. Отсюда переправу видно, гараж хороший, сарай. Они хотят пост поставить и людей поселить. В школе тесно стало.

— Когда приходили?

— Вчера. Степан был и ещё четверо. Велел к девяти утра освободить. Предлагает комнату в школьном общежитии, — Николай криво усмехнулся. — Заботливый стал, сил нет.

— А если откажетесь?

— Тогда вынесут. Может, нас вместе с вещами. Драться вдвоём с десятком дураков я не собирался. Поэтому и вызвал тебя.

Екатерина села рядом с мужем и сжала фартук на коленях.

— Мы думали, Степан перебесится. Он же здесь вырос, всех знает. Мать его я в больницу возила, когда машина у них сломалась. А теперь мимо идёт — не здоровается.

Максим посмотрел на отца.

— Поедете с нами. Сегодня соберёмся, утром выедем вместе. У нас тепло, вода из скважины, места хватит. Работа тоже найдётся, если ты без неё не можешь.

— Это ты мне ещё работу искать будешь? — спросил Николай.

— Боюсь, ты сам найдёшь. Проводку сначала переделаешь.

Борис тихо рассмеялся. Николай посмотрел на него, затем на сына.

— Плохо сделал?

— Ты ещё не видел.

— Значит, плохо.

Екатерина улыбнулась, но сразу оглянулась в сторону комнаты.

— А дом? Хозяйство? Кролики, куры… Я всё лето здесь одна грядки тянула.

— Дом Степан всё равно заберёт, — сказал Николай. — Только ещё и нас при нём оставит, чтобы печь топили. Поедем, Катя. Пока сын до нас добрался и дорога открыта.

— Живность возьмём, сколько сможем, — добавил Максим. — Семена, инструмент, еду. Остальное придётся оставить.

Мать вытерла ладони о фартук и встала.

— Тогда чего сидим? Банки в погребе сами в ящики не залезут.

Николай посмотрел ей вслед и негромко сказал:

— Она до последнего надеялась, что не придётся.

— А ты?

— Я сумки три дня назад собрал.

***

После еды разделились. Екатерина с Борисом занялись домом и погребом, Максим с отцом пошли в гараж. Под брезентом стояла старая белая «Нива». Пыль на капоте перемешалась с инеем.

— На ней и поедем? — спросил Максим.

— Если уговорим. Осенью ещё ходила. Сейчас аккумулятор в тепле держу, заряжаю от генератора, но ёмкости почти не осталось. Карбюратор переливает. При минус сорока не схватывает.

— Тормоза?

— Летом перебрал. Подшипники тоже. Я же не знал, когда вы за нами приедете, вот и готовил.

На верстаке уже лежали ремкомплект, свечи, провода и две канистры бензина. Максим снял кожух воздушного фильтра, Николай принёс из дома тёплый аккумулятор. Борис появился через несколько минут в рабочей куртке.

— Бабушка сказала, от меня с банками больше вреда, чем пользы.

— Тогда проверь колёса и тормозные трубки, — сказал Максим. — Потом посмотришь прицеп. Только сначала надень сухие перчатки, эти мокрые.

Работали без лишней суеты. Карбюратор разобрали на чистой тряпке, промыли каналы, заменили игольчатый клапан. Николай держал фонарь и ворчал, что современные прокладки годятся лишь на растопку. Борис поднял машину домкратом, проверил каждое колесо, нашёл ослабшее крепление тормозной трубки. Максим хотел было объяснить, как затянуть, но сын уже подобрал ключ.

— Видел? — спросил Борис.

— Видел. Делай.

К вечеру двигатель удалось запустить. После нескольких попыток он подхватил, выбросил сизый дым и выровнял обороты. Старый аккумулятор они решили не брать: Николай достал из кладовой другой, тяжёлый, снятый с резервной станции. Для него пришлось собрать ящик за пассажирским сиденьем и протянуть новые провода.

— Красиво не будет, — сказал Максим, обжимая наконечник.

— Нам ехать, а не на выставку, — ответил отец.

Пока мотор прогревался, осмотрели УАЗ. За два дня пути разболталось крепление глушителя, на заднем правом колесе появилась трещина у вентиля. Николай нашёл подходящую камеру. Втроём сняли колесо, отогрели резину у печки в гараже и перебортовали вручную.

***

Было уже темно, когда Екатерина позвала их ужинать. Максим вытер руки, но отец остался у верстака.

— Подожди, — сказал Николай. — Есть ещё груз. Без тебя я бы его не поднял.

— Какой?

Отец закрыл дверь гаража и посмотрел на Бориса.

— Теперь и ему можно знать. Всё равно завтра отсюда уйдём.

Он взял две лопаты, фонарь и повёл их за баню, к старому оврагу. Там снег доходил до пояса. В детстве Максим катался с этого склона на санках и однажды разбил лоб о торчащий корень. Отец тогда засыпал опасное место землёй. Теперь он остановился именно возле него.

— Дед Игнат показал мне, когда я из армии вернулся, — сказал Николай. — Я потом вход перенёс и укрепил. Думал, тебе расскажу, когда совсем старый стану. Видно, дождался.

Под снегом обнаружился железный лист. За ним — низкая дверь, скрытая в склоне. Николай отпер два замка. Изнутри пахнуло холодной землёй и смазкой.

В погреб спускались по одному. Стены были обложены лиственничными плахами, пол засыпан гравием. На стеллажах стояли банки с солидолом, промасленные свёртки и деревянные ящики. В дальнем углу под брезентом угадывались колёса станков.

Николай откинул ткань. Максим увидел три пулемёта «Максим»: два в сборе, третий разобран и уложен рядом с запасными деталями. Отдельно стояли станки Соколова. Металл был покрыт свежей консервационной смазкой, на кожухах виднелись старые вмятины.

— Откуда это всё? — спросил Борис.

— Если верить деду, один пулемёт остался от каппелевцев, когда те шли к Байкалу. Остальное семья собирала потом. Что-то нашли в лесу, что-то принесли после войны, когда оружие сдавали. Дед не любил рассказывать подробно. В сорок девятом закопал, отец мой потом перепрятал. Я уже этот погреб сделал, перебрал железо и каждые несколько лет менял смазку.

Николай открыл соседний ящик. В промасленной бумаге лежали винтовки Мосина. На другой полке стояли закрытые цинки с патронами, явно более поздние, чем оружие. Ниже — несколько небольших ящиков с гранатами без взрывателей и отдельная металлическая коробка.

Максим присел возле неё, но открывать не стал.

— Что внутри?

— Запалы. И шашки. Всё сухое.

— Сухое не значит исправное. Пока не проверим, вместе не повезём.

— Я и не предлагаю с ними в обнимку ехать.

Они осмотрели ящики один за другим. Часть патронов Николай вскрывал несколько лет назад: на гильзах не было ни налёта, ни пятен. Остальное всё равно требовало проверки. Максим сделал пометки мелом, повреждённые коробки отставил к стене.

— Все три заберём? — спросил Борис, кивнув на пулемёты.

Максим прикинул вес станков, боеприпасов и остального груза. УАЗ уже вёз инструмент и дорожные запасы; впереди была та же разбитая трасса.

— Заберём. Боекомплект разложим по двум машинам. Патроны — низко, ближе к середине кузова. Подозрительные запалы оставим здесь. Если перегрузим заднюю ось, часть еды придётся бросить.

— Еду не бросим, — сказал Николай. — Я лучше свой токарный станок оставлю.

— Его ты в любом случае оставишь.

Отец вздохнул, но спорить не стал.

***

Ужинали уже в одиннадцатом часу. Екатерина поставила на стол сковороду жареной картошки, но сама почти не ела: то вспоминала про крупу на чердаке, то уходила проверить свёртки в комнате. На кровати лежала куча одежды. Рядом стояли семейный альбом, жестяная коробка с документами и настенные часы без маятника.

— Часы зачем? — спросил Николай.

— Твоя мать их покупала.

— Они двадцать лет не ходят.

— Вот и не мешают никому.

Николай хотел возразить, но Максим положил часы в ящик с посудой и переложил тряпками. Мать благодарно кивнула.

После ужина снова взялись за работу. Тяжёлое вытаскивали из погреба на верёвке. Снег возле входа быстро утоптали, поэтому Борис рассыпал сверху свежий и провёл по нему еловой веткой. Сам схрон оставили почти пустым: повреждённые патроны, старые запалы и сомнительные коробки перенесли в боковую нишу, закрыли железной дверью. Максим не хотел, чтобы их нашли случайно, но везти неизвестно что рядом с семьёй тоже не собирался.

Один пулемёт Николай велел не заворачивать вместе с остальными.

— Этот я осенью проверял, — объяснил он. — Когда люди Степана начали ходить по дворам. Две ленты к нему снаряжены.

— Где ты его проверял, чтобы никто не услышал?

— В карьере. Тогда ещё охотники стреляли, никто внимания не обращал.

Максим посмотрел на отца. Тот говорил буднично, словно речь шла о мотоблоке.

— И ты всё это время сидел дома с двустволкой?

— С пулемётом по двору ходить неудобно. Да и Степан не знал, что искать. Теперь узнает, рано или поздно.

К двум часам ночи определились с грузом. Все три пулемёта и станки уложили в УАЗ. Самое тяжёлое разместили на полу между осями и стянули ремнями. В «Ниву» пошли винтовки, часть патронов и инструмент. Ящики с гранатами без взрывателей обернули плотной тканью и убрали подальше от канистр с горючим. Коробку с запалами Максим оставил в погребе.

Сверху пошли обычные вещи: мешки картошки, капуста, крупа, инструменты, постель. У боковой двери поставили клетки с кроликами и наседку в отдельной клетке, вместе с яйцами. Самец сердито бил задними лапами и разбрасывал сено. Запах от клеток быстро заполнил весь кузов.

— Лучшей охраны не придумаешь, — сказал Борис, вытирая рукавом нос. — Никто внутрь не полезет.

— Ты полезешь, — ответила бабушка. — И будешь в дороге за ними смотреть.

Лёгкий прицеп подцепили к «Ниве». В него поставили ящик с четырьмя курами, мешок комбикорма, сено и пустые канистры. Максим дважды заставил всё перевязать: на кочках высокая клетка раскачивалась. Тяжёлого в прицеп не клали. В гололёд он и без того будет тянуть машину в сторону.

Остальное пришлось выбирать. Николай ходил по гаражу, брал в руки то рубанок, то коробку свёрл, затем возвращал на место. В конце концов собрал один инструментальный ящик, сварочный аппарат и моток кабеля. Тиски открутил от верстака, но, подержав их, отложил.

— В городе найдём, — сказал Максим.

— Такие не найдёшь.

— Тогда вернёмся за ними.

Оба понимали, что вернуться, возможно, не удастся. Николай прикрутил тиски обратно, тщательно наживив все четыре гайки.

Екатерина забрала семена, лекарства, швейную машинку и две коробки фотографий. Из продуктов брали в первую очередь то, что не переживёт весну без присмотра. Часть картошки оставили в погребе. Мать ворчала, но перестала спорить, когда Максим показал, насколько просел УАЗ.

— Если лопнет рессора, Степан получит всё сразу, — сказал он. — И машины, и нас.

Груз перераспределили ещё раз. УАЗ выровнялся, между шиной и аркой теперь проходила ладонь. В «Ниве» тоже всё закрепили. Борис пометил ящики, чтобы потом не разгружать весь кузов в поисках ключей или еды.

***

Под утро Максим лёг на два часа. Ему отвели его старую комнату. На стене всё ещё виднелись отверстия от полки, которую он когда-то повесил криво и потом долго переставлял. Вместо школьного стола стояли мешки с шерстью. Он уснул, не раздеваясь, и почти сразу услышал стук в дверь.

— Семь часов, — сказал Борис. — Дед чай поставил.

Во дворе ещё было сумрачно. Обе машины завели заранее и прогревали по очереди, чтобы не держать два мотора одновременно. Николай обошёл дом, закрыл ставни на хозяйственных постройках, выпустил воду из уличного рукомойника. Екатерина вынесла кота в плетёной корзине. Тот возмущённо орал и цеплялся за крышку.

— Слышно до школы, — заметил Борис.

— Пусть слышат, что живность вывозим, — ответил дед. — Хоть это им про нас известно будет.

Без пяти девять за воротами загудели моторы. Максим подошёл к окну и через щель в занавеске увидел, как к дому подъехали два снегохода. Следом пришли ещё несколько человек пешком. Степан вошёл во двор, не постучав. За ним тянулись вооружённые мужчины; двое остались снаружи.

Максим вышел навстречу. Отец встал рядом, Борис остался у гаража.

Степан выглядел так же, как в бинокль: добротная дублёнка, меховая шапка, новые унты. Щёки у него покраснели от мороза, от усов поднимался пар.

— Смотрю, сами всё поняли, — сказал он, оглядывая машины.

— Поняли, — ответил Николай. — Сын забирает нас в город.

— В город? Ну-ну. Дорога дальняя. — Степан подошёл к «Ниве», заглянул в салон. — А дом, значит, оставляете?

— Ты ведь за ним пришёл.

Степан усмехнулся, словно оценил шутку.

— Мы не за домом пришли. Мы порядок наводим. Пустовать он не будет — это верно. Что вывозите?

— Еду, одежду, инструмент, — сказал Максим. — Всё своё.

— Сейчас ещё разобраться надо, что тут своё.

Он махнул одному из людей. Тот дёрнул боковую дверь УАЗа. Клетка с кроликами стояла сразу за ней. Животные забились в угол, сверху посыпалось сено. Мужчина выругался и прикрыл нос рукавицей.

— Убери клетку, — велел Степан.

Максим полез внутрь сам. Поставил клетку на снег и отступил, давая осмотреть кузов. За ней лежали мешки, старый матрас и два ящика с кухонной утварью. Оружие и боеприпасы находились ниже, под стянутым ремнями грузом. Чтобы добраться до них, пришлось бы выгрузить половину машины.

Один из людей Степана ткнул мешок стволом карабина.

— Картошка.

— Открой, — сказал Степан.

Борис развязал мешок. Сверху и в самом деле лежала картошка. Степан сунул руку внутрь, вытащил клубень, осмотрел и бросил обратно.

— Семенная или есть будете?

— Эта на еду, — ответил Николай. — Семенную оставляем в погребе. Можешь весной посадить, если вспомнишь.

Степан посмотрел на него, но отвечать не стал. Велел открыть «Ниву». Прицеп с кудахчущими курами осматривать не стал. Один из его людей забрался на заднее сиденье, пошарил между одеялами, наткнулся на швейную машинку и вылез.

— Оружие сдавайте, — сказал Степан. — Из села со стволами никого не выпускаем.

Николай принёс из сеней ТОЗ и патронташ. Максим достал из кабины старую однозарядную мелкашку, которую отец заранее положил на видное место. Степан проверил ружьё, заглянул в стволы.

— И всё?

— Был ещё дедовский одноствольный, — сказал Николай. — Весной затвор треснул, в сарае валяется. Можешь забрать на запчасти.

— Найдём сами.

Степан передал оружие своему человеку. Затем обошёл УАЗ, остановился у заднего колеса и качнул кузов ладонью.

— Тяжёлый.

— Там банки, инструмент и полмашины запчастей, — ответил Максим. — Отец налегке не умеет.

— Инструмент бы пригодился общине.

— Тебе дом с мастерской остаётся. На первое время хватит.

Степан посмотрел на него внимательнее. Максим понял, что просительный тон здесь только насторожит. Он выдержал взгляд, но руки держал на виду.

— Ладно, — решил Степан. — Я сегодня добрый. Через час ворота должны быть открыты, ключи оставите в сенях. На выезде вас проверят ещё раз. Попытаетесь что-нибудь спрятать — вернётесь пешком.

Николай ничего не ответил. Степан развернулся и направился к калитке. Уже у ворот задержался.

— И бензина в баке много не жгите. До города всё равно не доедете.

Когда снегоходы ушли, Екатерина закрыла калитку и прислонилась к ней спиной.

— Уже по комнатам глазами шарит. Будто мы уехали и ключ ему оставили.

— Для того и пришёл, — сказал Николай. — Посмотреть, подчинились ли.

Максим вернул клетку в УАЗ и посмотрел на часы. Из часа, который дал Степан, оставалось сорок семь минут. Можно было выехать немедленно, однако на открытой дороге перегруженные машины не ушли бы от снегоходов. Максим думал об этом с ночи и всякий раз приходил к одному и тому же: если Степан решит проверить груз ещё раз, одной осторожностью они не отделаются.

— А если погонятся? — Борис кивнул в сторону школы. — На дороге нас за пять минут догонят.

— Поэтому сначала займём их другим делом, — ответил Максим. — Степанов склад всё ещё за школой?

— На бывшем машинном дворе, — сказал Николай. — Там сено, комбикорм и горючее. От цистерн питают школьную котельную, генераторы заправляют, снегоходы.

Устроить пожар казалось самым простым способом выиграть время, вот только цистерны стояли слишком близко к домам. Потерять всё топливо в такой мороз означало наказать не одного Степана: без тепла останутся и те, кого он загнал в школьное общежитие.

— Сеновал от цистерн далеко? — спросил Максим у отца.

Николай понял сразу. Он провёл рукавицей по усам, посмотрел на дым над крышами и лишь потом ответил:

— Дальний угол шагов на сорок. Между ними проезд расчищен до земли. Ветер сегодня к реке, от баков.

— Что там ещё?

— Старый пресс да сани. Скотину не держат. Но сено деревенское, у людей собранное.

Екатерина оттолкнулась от калитки.

— Максим, там корма на весну. Не Степан один их лишится.

— Знаю, мам.

Он не стал объяснять ей, чем они рискуют. И они все четверо, и обе машины, и спрятанный под мешками арсенал могут остаться у Степана. Мать и без него это понимала. Решение от этого легче не становилось: если огонь перекинется на топливо или соседний дом, никакая погоня уже не будет оправданием.

— Подожжём только дальнюю стену, — сказал Максим. — Нам нужен дым и переполох, а не взрыв. Как только заметят, все снегоходы пойдут к складу. До цистерн огонь доберётся не сразу, проезд они успеют отсечь.

— Если заметят вовремя, — тихо сказала мать.

— Заметят. Там люди постоянно ходят.

Уверенности в этом у него не было, и Екатерина, наверное, услышала. Она поджала губы, но больше не спорила. Николай развернул на верстаке старый план совхозного двора и показал проход между огородами. Через него можно было выйти к задней стене склада, не попадая на площадь перед школой.

— Я пойду, — сказал Максим.

— Тебя Степан только что разглядывал, — возразил Борис. — А на меня его люди толком и не смотрели. Покажи, где свернуть.

— Один не пойдёшь.

— Вдвоём заметнее. Я до склада и обратно быстрее добегу, чем вы здесь спор закончите.

Николай уже достал из гаража небольшую канистру с керосином и свёрток промасленной ветоши. Максим посмотрел на них, затем на сына. Отправлять Бориса хотелось меньше всего, но тот был прав: незнакомый парень в рабочей куртке вызовет меньше вопросов, а в узких проходах между заборами Максим только потеряет время.

— Никаких цистерн, машин и караулки, — сказал он. — Только сено у дальней стены. Увидишь людей во дворе — возвращайся. Через двадцать минут, придёшь ты или нет, я иду за тобой.

— Понял.

— Повтори.

Борис терпеливо повторил весь маршрут и условия отхода. Потом спрятал канистру в старый мешок, перелез через задний забор и исчез за сараями. Максим проводил его взглядом до первого пролома. Дальше между постройками можно было различить только движение веток.

Чтобы не стоять без дела, они занялись последними приготовлениями. Николай освободил проход к боковой двери УАЗа и переложил исправный пулемёт так, чтобы при необходимости его можно было достать, не снимая весь верхний груз. Максим ещё раз проверил ремни и закрыл клетки одеялами от сквозняка. Екатерина прошла по комнатам последней: погасила лампу, прикрыла печную заслонку, поправила покрывало на кровати и зачем-то вытерла со стола уже чистую клеёнку.

— Мам, пора, — сказал Максим из сеней.

— Я слышу.

Она задержалась ещё на минуту. Затем вынесла корзину с котом, поставила её в «Ниву» и вернулась закрыть дверь. Николай снял со стены связку ключей, отделил ключ от дома и положил его на полку под зеркалом, как потребовал Степан. Остальные убрал в карман.

Прошло пятнадцать минут. Максим стоял у задней калитки и вслушивался в обычные деревенские звуки: где-то кололи дрова, лаяла собака, возле школы один раз взревел снегоход. Потом из-за сарая показался Борис. Он шёл быстро, но не бежал, и только во дворе позволил себе согнуться, уперев ладони в колени.

— Сделал? — спросил Максим.

— Сено занялось. Сразу не увидят, сверху брезент. В караулке двое, оба внутри. Я к бакам не подходил.

От рукава у него пахло керосином. Максим ощупал его плечи и руки, проверяя, нет ли крови, хотя сын уже раздражённо выпрямился.

— Целый я. Поехали, пока не задымилась вся крыша.

***

Они выкатили машины за ворота. Николай прикрыл незапертую дверь и оставил ворота распахнутыми. Максим сел за руль УАЗа, Борис устроился рядом и положил карабин между ног. Следом тронулась «Нива»: отец вёл, мать сидела с корзиной на коленях. Лёгкий прицеп поскрипывал, куры возмущённо кудахтали после каждого толчка.

На главную улицу Максим не повернул. Они спустились к реке тем же нижним проездом, которым приехали накануне. Дорогу здесь чистили редко; УАЗ то и дело цеплял мостами плотный снег, поэтому разогнаться не получалось. Максим видел в зеркале белую «Ниву» и считал минуты. Если огонь погас под брезентом, Степан успеет послать людей следом ещё до того, как они выберутся за околицу.

Первым появился дым. Из-за школьной крыши поднялась неровная серая полоса, на ветру её сразу потянуло к реке. Потом ударили в подвешенный возле конторы кусок рельса. Звон прокатился над селом, во дворах залаяли собаки. По центральной улице один за другим прошли два снегохода, но двигались они не за УАЗом, а к школе.

— Увидели, — сказал Борис.

Максим не ответил. Дым быстро темнел, и в нём уже мелькало оранжевое. Пожар разгорался быстрее, чем он рассчитывал. Между сеновалом и цистернами оставалась расчищенная полоса, ветер по-прежнему нёс пламя в другую сторону. Пока всё складывалось удачно, но ветер мог перемениться, а люди — растеряться.

— Дальше от баков пошло? — спросил Николай по рации.

— Да. Пока дальше, — ответил Максим. — Держись за мной, но дистанцию оставь.

На выезде у бетонных плит никого не оказалось. Дежурный, если он там и был, тоже ушёл на звон. УАЗ протиснулся в проход, следом медленно прошла «Нива» с прицепом. Только после этого Максим прибавил скорость, всё равно не поднимаясь выше третьей передачи.

За первым подъёмом село почти скрылось. Сзади глухо ударило, и зеркало на кронштейне мелко задрожало. Над деревьями поднялся ком чёрного дыма; судя по звуку, лопнула одна из небольших бочек или загорелась техника, стоявшая у сеновала. Максим ждал второго, более сильного удара, но его не было. Основные цистерны, по крайней мере пока, не рванули.

— Там корм был, — сказала Екатерина по рации. Голос звучал ровно, без упрёка, и от этого стало хуже. — Петровы свой овёс сдавали. Марья два воза сена отдала.

— Знаю, мам.

— Я не ругаю. Просто помни, чьё оно.

— Помню.

Николай в разговор не вмешался. «Нива» держалась в зеркале немного левее, чтобы водитель видел дорогу впереди. Максим подумал, что отец тоже запомнит этот пожар и, может быть, когда-нибудь спросит, нельзя ли было уйти иначе. Сейчас спрашивать было рано: до дома оставалось почти двести километров, машины шли с перегрузом, а люди Степана могли всё-таки вспомнить о них раньше, чем хотелось.

Первые десять километров Максим не останавливался. Дорога была накатана снегоходами, но местами её пересекали старые перемёты. УАЗ проходил их тяжело, без прежней резкости; груз давил на подвеску, и каждый глубокий ухаб отдавался в руле. Максим берег машину: если лопнет рессора или поведёт колесо, никакие пулемёты уже не помогут.

Борис сидел молча, разглядывая рукав, на который попал керосин. Наконец он спросил:

— Если склад всё-таки сгорит целиком, это моя вина?

Максим не сразу нашёл ответ. Можно было сказать, что решение принял он. Но Борис сам вызвался, сам поднёс огонь и теперь вряд ли успокоился бы от слов, что просто выполнил приказ.

— Это я решил поджечь, — сказал Максим. — Но сделали мы это вместе. Что там сгорит, уже не вернёшь, сколько ни говори, кто виноват.

— Понятно.

— Давай потом, Борь. Сейчас смотри дорогу справа: там лёд под снегом.

Борис убрал руки с колен и наклонился к стеклу. Разговор отложили до места, где не придётся ждать погоню после каждого поворота. Максим понимал, что к нему ещё вернутся.

***

У знакомого лесного съезда Максим наконец остановился. С дороги было видно почти на километр в обе стороны; свежих следов снегоходов позади не появилось. Николай поставил «Ниву» так, чтобы при необходимости можно было сразу тронуться, и первым полез проверять сцепку прицепа.

Один из ремней ослаб, клетка с курами съехала к борту. Борис подтянул крепёж и насыпал птице корма. Максим обошёл УАЗ, приложил ладонь к ступицам, осмотрел шины и рессоры. Всё держалось. Екатерина достала термос, разлила чай по крышкам; пили стоя, по очереди поглядывая на дорогу.

— Дом жалко? — спросил Максим у отца, когда тот в третий раз дёрнул сцепку.

Николай выпрямился не сразу.

— Жалко. Только останемся — Степан всё равно выгонит, уже без машин и припасов. Будем живы, ещё один поставим. Печь сразу правильно сложу.

— А та неправильно?

— Давно пора перекладывать. Ты просто не замечал.

Борис фыркнул в кружку. Екатерина покачала головой, но уголки губ у неё дрогнули. На несколько секунд разговор стал таким, каким мог бы быть до «Флюкса»: отец придирался к собственной работе, мать делала вид, что устала это слушать, а Максим снова чувствовал себя сыном, который приехал помочь по хозяйству и задержался до темноты.

До сеанса связи оставалось несколько минут. Максим включил станцию, назвал позывной и подождал. Помехи шли плотные; ответ появился только со второго вызова.

— «Странник», я «Крепость». Слышу слабо. Как вы?

Это была Варя. Услышав её, Максим только теперь понял, насколько ждал этого голоса.

— Выехали все четверо. Две машины, прицеп. Есть дополнительный груз. Едем домой.

За треском несколько секунд ничего не было слышно.

— Родители с вами?

— Со мной. Все целы.

Он передал микрофон матери. Екатерина сначала растерялась, потом прижала тангенту ближе ко рту.

— Варенька, здравствуй. Мы едем. Ты детям скажи, дед с бабушкой едут.

Голос Вари дрогнул, но ответила она отчётливо:

— Скажу. Ждём вас. Вы только не спешите на плохой дороге.

Максим посмотрел на белую полосу трассы. Весь обратный путь им ещё предстояло проехать на двух уставших машинах. Борис обходил УАЗ, проверяя ремни на грузе. Мать стояла рядом с корзиной, а Николай снова взялся за сцепку, хотя только что убедился, что она держит.

— Услышал? — спросила Варя в рации. — Не спешите.

— Услышал, — ответил Максим. — Выйду на связь вечером.

Он убрал микрофон, завёл двигатель и дождался, пока Николай сядет за руль. «Нива» тронулась следом. На первом разбитом участке Максим сбросил скорость, а после каждого поворота смотрел в зеркало и ждал, пока в нём снова появится белая машина.

Глава 5

К темноте они успели отъехать от села километров на шестьдесят. Дорога то выходила на открытые поля, где ветер за несколько часов заметал колею, то снова ныряла между елей. Максим вёл УАЗ до первого длинного подъёма, потом уступил место отцу: дальше начиналась старая верхняя дорога, которой Николай пользовался ещё тогда, когда возил лес с дальних делянок. Сам Максим сел рядом и положил «Сайгу» между сиденьями. Борис вёл «Ниву» следом, не приближаясь к УАЗу ближе чем на тридцать метров. Прицеп держался ровно, хотя на глубоких ухабах его начинало водить из стороны в сторону.

Пожара уже не было видно. Иногда над чёрной полосой леса проступал сероватый отблеск, но Максим не мог понять, то ли там ещё горел сеновал, то ли низкие облака отражали лунный свет. О том, что случилось с цистернами и удалось ли людям отстоять склад, они не знали. В эфир села никто не выходил.

— Степан погоню соберёт, — сказал Николай. Он сидел близко к рулю и вглядывался в снег перед капотом, вспоминая дорогу по одним только поворотам. — Не сегодня, так утром. Дом ему достался, а радости всё равно не будет. Слишком многие увидели, как мы уехали с его разрешения и увезли больше, чем он рассчитывал.

— Сначала ему придётся разобраться с пожаром, — ответил Максим. — Потом решить, кого посылать. Снегоходы быстрее, зато далеко без горючего не уйдут.

— До соседнего посёлка им хватит. Там у Степана свои люди.

Максим и сам об этом думал. На карте между селом и городом было достаточно дорог, чтобы преследователи обошли их по трассе, а потом дождались на развилке. Пытаться запутать след в свежем снегу бесполезно: две машины и прицеп оставляли такую колею, которую не потерял бы даже человек без опыта. Оставалось держать темп, не угробить технику и раньше рассвета уйти с прямого направления.

В рации треснул голос Бориса:

— Дед, сбавь на спуске. Прицеп брыкается.

Николай отпустил газ и прошёл поворот почти на холостых. В зеркале качнулись фары «Нивы», затем выровнялись. Максим дождался, пока машина выйдет на прямой участок, и только после этого отвёл взгляд.

Мать ехала рядом с Борисом. На коленях она держала корзину с Барсиком, который сначала возмущался после каждого ухаба, а теперь устал и затих. В ногах лежала одна из винтовок Мосина, пока разряженная, но с патронами в кармане двери. Николай перед выездом показал жене, как работает затвор и где предохранитель. Максим хотел возразить, однако промолчал: после досмотра Степана и пожара делать вид, что опасность осталась в селе, было бесполезно.

***

Они прошли ещё около десяти километров, когда фары «Нивы» пропали. Николай заметил это почти одновременно с Максимом и остановил УАЗ у края дороги. Сдавать назад в узкой колее не стали. Максим взял фонарь, накинул капюшон и побежал назад, а отец остался у машины.

«Нива» стояла на небольшом подъёме. Борис успел затормозить, прежде чем мотор окончательно заглох. Габариты не горели, стартер не отзывался. Екатерина выбралась наружу с винтовкой и теперь смотрела назад, прикрывая сына, хотя держала оружие слишком высоко и быстро уставала.

— Свет исчез сразу? — спросил Максим.

— Сначала моргнул два раза, потом всё, — ответил Борис. — Будто аккумулятор сняли.

Причину нашли: аккумулятор был в норме, а одна из новых клемм ослабла от тряски. Контакт почернел и окислился. Максим снял правую перчатку, зачистил металл крупной наждачкой и подтянул соединение. Голые пальцы почти сразу перестали слушаться; последние обороты ключа он делал уже на ощупь.

— Попробуй.

Борис повернул ключ. Стартер тяжело провернул двигатель, ещё раз, затем мотор схватил и выровнялся. Вместе с ним загорелись фары.

— До дома хватит, потом клеммы заменим, — сказал Максим, натягивая перчатку. — Сейчас ещё раз затяну, но на каждой остановке проверяй.

Он не договорил и поднял руку. Все трое замолчали. Из леса донёсся слабый рокот, похожий на далёкий мотор, но через несколько секунд стих. Возможно, ветер принёс звук УАЗа. Возможно, за ними уже шли снегоходы. Стоять и выяснять не было времени.

— В машины, — сказал Максим. — Дальше без остановок до моста.

Николай ждал их с включёнными фарами. Когда «Нива» снова появилась в зеркале, он тронулся, и колонна ушла на северо-восток, к старой лесной дороге. Эта петля прибавляла почти двадцать километров, зато выводила к трассе далеко от ближайшей развилки. Если преследователи решат обгонять по прямой, утром они окажутся впереди и будут ждать пустую дорогу.

Ночь тянулась медленно. Максим несколько раз ловил себя на том, что смотрит не в лес, а на часы. После двух суток почти без сна цифры начинали расплываться. Он открывал форточку, впускал в кабину холод и ненадолго приходил в себя. Отец держался лучше, но всё чаще менял положение рук на руле и разминал пальцы.

***

На рассвете впереди показалась речка. Деревянный мост через неё строили для лесовозов ещё в семидесятые, потом несколько раз латали и окончательно бросили вместе с дорогой. По краям настила торчали обломки перил, между досками местами темнели широкие щели. Снег скрывал большую часть повреждений, поэтому Николай остановился заранее.

— Я здесь осенью проезжал, — сказал он. — Тогда мост выдержал. Но мы сейчас тяжелее раза в два.

Максим взял лом и прошёл по мосту пешком. Под снегом обнаружилась старая колея, а возле середины одна доска просела и упиралась в поперечную балку. Несущие брёвна выглядели целыми, хотя на одном древесина почернела вокруг трещины. Пускать обе машины сразу нельзя. Даже по одной придётся идти медленно и держаться правее.

Сначала через мост прошёл УАЗ. Николай включил пониженную передачу и двигался почти без газа. Настил глухо потрескивал, кузов покачивался на ямах, но колёса не провалились. На дальнем берегу отец отвёл машину в сторону и развернул так, чтобы при необходимости можно было прикрыть мост.

Максим остался у настила. Он показал Борису держаться правее и дождался, пока передние колёса «Нивы» въедут на первую балку. Машина шла ровно. Прицеп подпрыгивал сильнее, одна клетка с курами съехала к борту, но ремни выдержали.

До середины оставалось несколько метров, когда слева за деревьями взревел мотор. Максим успел увидеть одну фару, затем из боковой просеки вылетел «Буран». За водителем сидел человек с карабином. Второй снегоход шёл следом, чуть глубже в лесу.

— Назад! — крикнул Максим Борису и поднял «Сайгу».

Первым выстрелил пассажир снегохода. Пуля ударила в перила, выбила щепу и ушла над мостом. Максим ответил двумя выстрелами по передней части машины. Водитель резко отвернул, «Буран» зацепил лыжей снежный вал и лёг на бок. Оба человека вылетели в снег; один сразу пополз к деревьям, второй остался возле снегохода.

Николай открыл огонь с дальнего берега. Стрелял редко, но метко, не подпуская второй снегоход к мосту. Тот сбросил скорость и начал уходить вправо, стараясь обойти УАЗ по льду. Речка возле берега была занесена, и водитель не сразу заметил торчащий из снега куст. Машину подбросило, пассажир потерял карабин, но удержался.

«Нива» дёрнулась назад и остановилась. Одно колесо прицепа провалилось между досками, а сцепка встала под углом. Борис дал газу, однако прицеп только сильнее потянул машину к краю.

— Не рви! — Максим перебежал к фаркопу и ударил ладонью по задней двери. — Ручник. Выходи через мою сторону.

Из леса послышались крики. Между стволами показались трое всадников. Они шли не в атаку, а растягивались вдоль берега, выбирая позицию. Значит, снегоходы были передовым дозором, а остальные успели срезать путь по охотничьей тропе.

Екатерина пригнулась за открытой дверью «Нивы». Винтовка лежала у неё на коленях. Максим хотел приказать ей ползти к дальнему берегу, но второй снегоход снова вышел из-за кустов и направился к мосту. До него оставалось меньше семидесяти метров.

Мать зарядила винтовку дрожащими руками и выстрелила бесприцельно. Первый выстрел ушёл низко и выбил снег перед лыжей. Она передёрнула затвор, снова прижалась к прикладу и выстрелила ещё раз. Фара снегохода треснула и погасла, водитель шарахнулся в сторону и спрятался за деревьями.

Максим видел, как Екатерина опустила оружие и несколько секунд смотрела на него, будто сама не понимала, что сделала.

— К отцу! — крикнул он. — Не стой на мосту.

Борис уже лежал возле заднего колеса, пытаясь освободить сцепку. Защёлку перекосило под весом прицепа, пальцы скользили по обледеневшему металлу. Максим сунул лом под рычаг, но в этот момент пуля ударила в доску рядом. Следом что-то горячее полоснуло по левому плечу. Рука на секунду ослабла, и лом выпал.

Он прижал ладонь к куртке. Ткань была разорвана, под ней быстро намокал свитер. Пуля прошла по касательной или его задело щепой; кость цела, пальцы двигались. Этого пока хватало.

— Отъедь чуть назад, — сказал Максим Борису. — Сними нагрузку со сцепки.

Борис забрался в машину, отпустил ручник и осторожно подал назад. Прицеп качнулся, колесо ещё глубже село в пролом, зато защёлка выровнялась. Максим поднял рычаг. «Нива» сорвалась с места и пошла к дальнему берегу, оставив прицеп поперёк настила.

Всадники открыли частый огонь, но стреляли с ходу и торопились. Пули били по мосту и кузову УАЗа. Николай отвечал из-за переднего колеса, Борис остановил «Ниву» за машиной и тоже взял карабин. Максим отошёл последним. Левую руку приходилось держать ближе к телу, зато правой он ещё мог прижимать приклад.

Один из всадников приблизился к брошенному прицепу, спешился и попытался пройти по мосту. Николай выстрелил и попал в доску перед ним. Мужчина отшатнулся и лёг за остатками перил. Второй снегоход снова появился у берега, но на открытое место не вышел.

— Хватит, — сказал Максим отцу. — Уходим.

Екатерина уже сидела в «Ниве». Винтовку она держала обеими руками, не замечая, что затвор остался открытым. Борис тронулся первым, Николай пропустил его и вывел УАЗ следом. За поворотом Максим оглянулся. Брошенный прицеп перекрывал половину моста, а возле него двигались тёмные фигуры. Преследовать сразу они не могли, но один исправный снегоход у них оставался.

Следующий час ехали без остановок. Верхняя дорога постепенно забиралась в сопки, колея стала мельче, и обе машины несколько раз задевали днищем наст. Максим прижимал к плечу сложенный бинт. Кровь пропитала первый слой, затем пошла медленнее. Боль оставалась терпимой, если не поднимать руку.

***

Для привала Николай выбрал глубокую лощину, закрытую елями со всех сторон. Машины загнали под ветки, следы у съезда забросали снегом. Лишь после этого Екатерина заставила сына снять куртку.

Рана оказалась длинной, но неглубокой. Пуля распорола рукав и прошла вдоль наружной стороны плеча, не задев кость. Мать промыла края, наложила повязку и туго закрепила её полосой ткани. Максим молчал, пока она работала. Пальцы у Екатерины подрагивали, особенно когда на бинте снова выступала кровь.

— Руку подними, — сказала она.

Он поднял до уровня груди.

— Выше.

Дальше плечо отозвалось резкой болью.

— Хватит. До дома дотерплю.

— До дома ещё ехать и ехать. Если начнёт неметь кисть или кровь снова пойдёт, сразу скажешь. Не изображай железного.

— Не буду.

Мать посмотрела так, что стало ясно: не поверила.

Пока они занимались раной, Николай и Борис осмотрели машины. В борту УАЗа появилась ещё одна пробоина, но важных узлов пуля не задела. У «Нивы» прострелили заднюю дверь и помяли заднее крыло. Фаркоп остался цел; страховочный трос Борис успел снять.

Хуже было с грузом. В прицепе остались четыре курицы, мешок комбикорма, сено и пустые канистры. Кролики ехали в УАЗе и пережили стрельбу лучше людей: после остановки самец снова принялся колотить лапами по клетке.

Екатерина подошла к пустому фаркопу и некоторое время смотрела на него.

— Они же в ящике заперты, — сказала она. — Если те мужики просто уедут, птица там замёрзнет.

— Не уедут, — ответил Николай. — Заберут всё, что найдут. Для того и гнались.

— Вернуться нельзя, мам, — добавил Максим. — У них остался снегоход, и люди на лошадях тоже никуда не делись. Могут ждать, что мы вернёмся за прицепом.

Она провела ладонью по борту «Нивы», будто хотела ещё что-то сказать, но только кивнула. Максим видел, что дело не в четырёх курах. Мать за одну ночь оставила дом, хозяйство, знакомых людей, а теперь теряла по дороге то немногое, что успела увезти. Он объяснил ей, почему нельзя возвращаться, но легче ей от этого не стало.

Перекусили в УАЗе. Хлеб резали тонко, стараясь беречь запасы на оставшуюся дорогу. После потери комбикорма кроликам оставалось сено в клетках. Екатерина достала варёное мясо, солёные огурцы и термос. Всем разложила поровну, себе оставила меньше, но Максим переложил ей половину своего куска.

— Мне не лезет, — сказала она.

— Всё равно попробуй. Силы нужны.

Борис жевал молча. На правой щеке у него темнела полоска копоти, которую он не замечал. Закончив, он вытер нож и спросил:

— Тот, на первом снегоходе, жив остался?

— Не знаю, — ответил Максим.

— Я видел, как он упал. Потом вроде шевельнулся.

— Значит, мог остаться жив.

Борис некоторое время вертел в руках кружку.

— Они ведь знали, где нас ждать.

— Знали дорогу и успели обойти по тропе. Либо следили от самого села, либо Степан сразу разослал людей к переправам. Теперь он узнает, что мы ушли дальше. Рано ещё думать, что они отстали.

Николай расстелил карту на ящике с инструментом. От лощины до городской окраины оставалось больше ста километров. Прямой путь шёл по старой трассе, петляющий — через лесные дороги. После нападения оба варианта были плохими: на трассе их можно обогнать, в лесу достаточно одной поломки, чтобы остаться до весны.

— Ночью не поедем, — решил Максим. — Мы уже на ногах почти двое суток. Поставим дежурство, дадим машинам остыть и выедем с рассветом. Если рванём сейчас, кто-нибудь уснёт за рулём раньше, чем нас догонят.

Отец не спорил. УАЗ переставили глубже под деревья, автономку включили на минимальный режим. Открытого огня не разводили. Николай занялся пулемётами: снял крышки коробов, проверил замки и подвижные части, отложил в сторону детали с подозрительным налётом. Один «Максим» он испытывал осенью. Два других выглядели целыми, хотя один лежал разобранным; проверять их огнём возле стоянки было нельзя.

Екатерина сидела напротив и следила за его руками. Винтовку она поставила у двери.

— Коля, — позвала она. — Я в того человека попала?

Николай не сразу понял, о ком речь.

— На снегоходе. Я фару разбила. А его?

— С такого расстояния не скажешь. Машина ушла своим ходом.

— Хорошо.

Она произнесла это с облегчением и тут же виновато посмотрела на Максима, словно он мог осудить её за радость.

— Ты нам помогла, мам, — сказал он. — Но радоваться, что человек мог погибнуть, ты не обязана.

— А если завтра снова придётся?

— Сначала постараемся не дать им подойти. А стрелять будем, если иначе не получится.

Николай закрыл крышку пулемёта и подвинул оружие к стене.

— Утром покажу тебе, как он работает, — сказал он жене. — Сейчас спи. С такими усталыми руками и своё ружьё опасно.

Дежурили по двое. Максим лёг первым, хотя плечо ныло и не давало устроиться. Через тонкую стенку кузова доносился ветер, иногда с веток ссыпался снег. Он прислушивался к каждому звуку и несколько раз открывал глаза, уверенный, что слышит мотор. Потом усталость всё-таки взяла своё.

***

Разбудил его запах оружейного масла. В салоне было сумрачно; окна затянуло инеем, на потолке возле люка собрались капли. Николай сидел у боковой двери и по памяти собирал второй пулемёт. Борис держал фонарь. Екатерина спала, прислонившись к мешкам, и во сне продолжала обнимать корзину с котом.

— Сколько я проспал? — спросил Максим.

— Четыре часа с небольшим, — ответил отец. — Мог бы ещё полежать.

— Хватит.

Он попытался надеть куртку и сразу пожалел о резком движении. Плечо отозвалось болью, повязка натянулась. Крови на ней не прибавилось, пальцы слушались. Стрелять лёжа он сможет, а всё остальное придётся делать правой рукой и без привычной скорости.

Из трёх пулемётов один был готов и проверен. У второго Николай заменил пружину и несколько раз прогнал ленту вручную. Третий собрали из лежавших рядом деталей; механизм двигался, но отец признал, что ручная проверка выстрела не заменяет. Максим хотел оставить его в машине, однако Борис возразил:

— Если не понадобится, так и пролежит. А если понадобится, пусть хотя бы будет под рукой. Проверить его всё равно сейчас негде.

— Убедил, — сказал Максим. — Только при задержке не ковыряйся над коробом. Отходишь в укрытие и берёшь карабин.

Позавтракали остатками вчерашнего мяса и выехали, как только между деревьями стало видно дорогу. Ночью новых следов возле лощины не появилось. Это немного успокаивало, но Максим не считал тишину доказательством безопасности. Преследователи могли искать их у моста, ждать на трассе или просто отогреваться в ближайшем посёлке.

***

Через два часа верхняя дорога вывела на лесистый гребень. Внизу тянулась широкая долина, по которой проходило старое шоссе. Снег на нём был плотнее, чем в лесу: кто-то расчищал полосу бульдозером ещё в начале зимы, а потом по ней прошли грузовики. Николай остановил УАЗ под елями и первым достал бинокль.

— Там движение, — сказал он.

Максим поднялся на склон, устроился за поваленным стволом и навёл оптику на дорогу. Сначала увидел два снегохода. Они шли медленно, иногда расходились к обочинам и возвращались в колею. За ними двигались два грузовика с брезентовыми кузовами: старый ЗИЛ и армейский «Урал». Ещё три снегохода держались по бокам и сзади.

Людей было не меньше двадцати пяти, возможно, около тридцати. Точнее сосчитать мешали тенты и расстояние. На кабине «Урала» крепилась чёрная ткань с белым крестом и красной каймой. Максим видел такой знак впервые. Кто под ним собрался, было непонятно: община, религиозная группа, чужая дружина или обычная банда со своим знаменем. Сейчас ему важнее было понять, куда они едут.

Гораздо важнее был «Буран» справа от головной машины. Фара у него не горела, пластиковый кожух был разбит. Водитель несколько раз подъезжал к кабине ЗИЛа и показывал вперёд, в сторону их дороги.

— Тот самый? — спросил Борис, взяв бинокль после отца.

— Похож, — сказал Максим. — Фара разбита так же. Может, и другой, но совпадение подозрительное.

— Значит, Степан позвал соседей.

— Или эти сами грабят всех на дороге. Похоже, человек с моста вывел их на наш след. А кто они друг другу, мы не знаем.

Колонна остановилась у занесённого съезда. Несколько бойцов спрыгнули с грузовика и пошли смотреть колею. Через пару минут один из снегоходов свернул именно туда, откуда ночью пришли машины Максима. Сомнений осталось меньше.

Он разложил карту на снегу, прижал углы патронами и измерил расстояние по сетке. До городской окраины было около девяноста километров по шоссе. Их лесной маршрут выходил длиннее и медленнее. Грузовики на расчищенной дороге могли обойти УАЗ задолго до вечера, если не увязнут в перемётах.

Максим включил рацию и вызвал «Крепость». Помехи были сильными, ответ не пришёл. Он сменил частоту, повторил позывной и услышал только треск. До следующего условленного сеанса оставалось несколько часов.

— Даже если они не знают точный дом, район Степан назвать мог, — сказал Николай. — В городе поспрашивают, след найдут. У вас там дым, генератор, дорога расчищена.

— А если спрячемся и пропустим их? — спросил Борис. — Потом пойдём следом.

Максим посмотрел на колонну. Пропустить было можно. Люди внизу пока не видели их машин, а боковых дорог в тайге хватало. Только тогда вооружённый отряд окажется между ними и домом. Предупредить Варю не получалось, и рассчитывать, что чужие просто проедут мимо города, было нечестно даже перед собой.

— Если идут за нами, так и будут искать, — сказал он. — А если у них другая цель, мы можем ошибиться и в чужую войну ввязаться. Нужно остановить технику и заставить их повернуть назад. Перебить всех нам незачем.

— Вежливой просьбой? — Николай вернул бинокль.

— Место выберем такое, чтобы просьба звучала убедительно.

Отец некоторое время изучал карту, затем провёл ногтем вдоль синей линии реки.

— Ниже старой лесопилки есть мост. После весеннего паводка один въезд просел, лесовозы с тех пор ходили по льду. Только переход потом перенесли выше по течению. Под старым спуском вода быстрая, лёд там всегда тоньше.

— До моста?

— Нам километров восемнадцать через делянку. Им почти тридцать по шоссе. Но если задержимся, преимущество потеряем.

Борис присел возле карты.

— Снегоход пройдёт там, где грузовик провалится. Разведчики проверят и скажут, что всё нормально.

— На это и расчёт, — ответил Максим. — Но прежде сами посмотрим лёд. Если разница небольшая, не полезем. Двадцать лет прошло, нельзя только по памяти решать.

Екатерина стояла чуть ниже и слушала, прижав ладонь к груди под телогрейкой.

— Вы хотите утопить их в реке?

Максим не стал успокаивать её словами, которым сам не верил.

— Я хочу остановить грузовики. Если они увидят опасность и развернутся, стрелять не будем. Если пойдут на лёд, машины могут провалиться. Люди тоже.

— А если это не Степановы?

— Похоже, на головном снегоходе тот, кто утром по нам стрелял. Остальные приняли его и идут по нашему следу. Больше я о них ничего не знаю.

Мать посмотрела вниз, на едва различимые машины, и медленно кивнула. Максим не принял этот кивок за согласие. Она, похоже, лишь поняла, что о людях внизу им больше ничего не известно.

С гребня ушли сразу. Николай вёл по старой делянке, где под снегом ещё угадывались две глубокие колеи. Несколько раз приходилось останавливаться и расчищать поваленные ветки. УАЗ шёл первым, «Нива» держалась за ним. Максим следил за часами и за плечом одновременно: после работы лопатой повязка стала влажной, но кровь не проступила.

***

К реке вышли ближе к полудню. Старый мост оказался бетонным, с металлическими пролётами. Один береговой устой просел, край настила завис над пустотой почти на метр. Легковую машину ещё можно было бы провести, подложив брёвна, но гружёный ЗИЛ туда не полезет. От шоссе вниз действительно спускалась широкая зимняя колея. Она пересекала русло по короткой прямой и продолжалась на противоположном берегу.

— Здесь раньше и ходили, — сказал Николай. — Потом у изгиба промоину размыло. Новый переход километрах в трёх выше, но с дороги его не видно.

Максим и Борис взяли бур, верёвку и широкие лыжи. Проверять начали у берега, двигаясь по одному. Там лёд был толстым и прозрачным. Ближе к середине под верхним светлым слоем появилась тёмная полоса; бур прошёл её заметно быстрее. В нескольких метрах друг от друга толщина различалась почти вдвое. Для человека и снегохода запаса хватало, а гружёный грузовик мог проломить нижний, подмытый течением слой.

Гарантии всё равно не было. Машина могла пройти по краю слабого участка, остановиться раньше или продавить лёд только передней осью и выбраться назад. Максим записал результаты на полях карты, ещё раз осмотрел течение через лунку и вернулся к отцу.

— Место подходит, — сказал он. — Но рассчитывать только на лёд нельзя. Если первый грузовик остановится, бьём по радиатору и передним колёсам. Людей не трогаем, пока они не откроют огонь.

— А они откроют, — заметил Николай.

— Скорее всего. Но пока не стреляют, мы людей не трогаем.

На дальнем берегу возле заброшенной будки дорожников нашли пустую жёлтую бочку и старые ящики. Бочку поставили так, чтобы её было видно со спуска. Рядом оставили мешок с ветошью и одну пустую канистру. Всё выглядело как обычный брошенный привал. Преследователи могли решить, что беглецы прошли здесь и потеряли часть вещей.

Следы тоже уже были. По старому спуску когда-то ездили лесовозы, глубокие колеи промёрзли и сохранялись под свежим снегом. Борис расчистил несколько метров на въезде, а дальше они прошли на лыжах, волоча за собой пустые сани. Издали различить, насколько свежа колея и что именно её оставило, было трудно. Максим не пытался сделать картину идеальной: слишком старательная приманка скорее насторожила бы опытного человека.

— Костёр разведём? — спросил Борис.

— Маленький. На той стороне, возле будки. Пусть дым идёт, но людей рядом не будет.

Они жгли сырые ветки, поэтому дым получился густым, а огонь почти не давал тепла. С шоссе он был заметен между деревьями. Если колонна пойдёт к мосту, разведка сначала увидит бочку, потом старый спуск и следы на противоположном берегу. Остальное решит их спешка.

Позиции выбрали на лесистом склоне в трёхстах метрах от переправы. Дальше отходила узкая дорога, по которой машины могли уйти к трассе, не возвращаясь под огонь. УАЗ и «Ниву» загнали за гребень, укрыли ветками и поставили носом к выезду. Ключи оставили в замках. Максим несколько раз прошёл путь от огневых точек до машин, проверяя, нет ли провалов и веток, за которые можно зацепиться в темноте.

Исправный «Максим» установили в центре и отдали Екатерине. Второй, который отец перебрал утром, поставили левее, откуда просматривались грузовики на спуске. За него лёг Николай. Борис получил третий, самый сомнительный пулемёт, и занял позицию справа, ближе к предполагаемому пути отхода.

Максим устроился выше с винтовкой и оптикой. Отсюда он видел берег, лёд и дорогу. Левое плечо мешало прикладываться, пришлось подложить под локоть свёрнутое одеяло и развернуться чуть боком. Положение было неудобным, зато он мог следить за всей группой и подавать сигналы.

До появления колонны оставалось, по его расчётам, не меньше двух часов. Николай использовал время, чтобы показать жене пулемёт. Объяснял просто, без названий деталей: куда вставлена лента, где предохранитель, как отпустить гашетку и прекратить огонь. Екатерина повторила каждое действие несколько раз. Руки слушались хуже из-за холода, поэтому отец заставил её сменить тонкие перчатки на сухие потолще.

Максим спустился к ним и проверил сектор.

— Стреляешь только после команды, — сказал он. — Коротко, пока успеваешь видеть цель. В первую очередь радиатор, колёса, нижняя часть кабины. Если лента встанет или что-то покажется неправильным, не разбираешься. Ложишься за щит и зовёшь отца.

— А если я опять не смогу? — спросила мать. — На мосту выстрелила, потому что он уже рядом был. Тут я их заранее увижу.

— Тогда не выстрелишь. У нас ещё трое с оружием. Главное, не вставай и не пытайся доказать, что можешь.

Она нахмурилась.

— Ты сейчас меня бережёшь или не веришь?

— Берегу. Я и сам могу растеряться, когда страшно. Лучше сразу сказать, что не справляешься.

Екатерина посмотрела на пулемёт, потом на мужа в соседней ячейке.

— Ладно. Команду услышу.

Окопов в мёрзлой земле не выкопать. Они расчистили снег до плотного основания, уложили перед станками мешки с плотным снегом и брёвна, прикрыли щиты еловыми лапами. Работа согревала, но стоило остановиться, как пот под одеждой начинал холодить спину.

Борис подошёл, сел возле отца, проверил ленту и спросил:

— Если первый грузовик провалится, когда начинаем?

— Когда увидишь оружие в нашу сторону или услышишь мою команду, — ответил Максим. — Тонущих не расстреливаем. Тех, кто отходит, тоже. Пусть уезжают, нам этого хватит.

— Они утром нас не щадили.

— Мы уже видели, что бывает, когда палят по всему подряд.

Борис хотел возразить, но передумал. Он поправил короб с лентой и лёг за щитом. Максим видел, что ответ его не убедил. Возможно, после мостовой перестрелки никакой ответ и не мог убедить сразу.

Ожидание оказалось тяжелее подготовки. Ветер стих, и долина сделалась непривычно тихой. Слышно было, как внизу потрескивает лёд, как отец кашляет в рукав и как мать время от времени двигает ногами, не давая им затечь. Максим смотрел на дорогу и пытался не возвращаться мыслями к дому.

Варя не знала ни о погоне, ни о большой колонне. Андрей наверняка дежурил у перископа, Мила возилась с теплицей, а сама Варя каждые несколько минут поглядывала на станцию. Максим мог представить всё это слишком подробно. Хотелось снова вызвать её, услышать хотя бы одно слово, но передача выдала бы их тем, кто умеет искать источник сигнала. Он оставил рацию на приёме и убрал микрофон в карман.

Сомнение никуда не исчезло. Они видели разбитый снегоход, направление движения и людей, проверявших след. Этого хватало, чтобы считать колонну опасной. Но Максим не знал, какой приказ получил её командир и что случилось бы, если бы машины прошли мимо. Теперь узнать это мирно уже не получится. Он сам выбрал место, расставил оружие и посадил мать за пулемёт. Как ни называй то, что они собирались сделать, отвечать за это ему.

***

Ближе к сумеркам на дороге появился первый снегоход.

Он шёл без спешки, держась середины расчищенной полосы. У провалившегося края моста водитель остановился, снял очки и долго рассматривал просевший настил. Пассажир спустился к реке, потыкал снег прикладом и показал рукой на старую колею. Оба увидели дым на дальнем берегу.

Максим наблюдал за ними через прицел. До людей было далеко, лиц он не различал. Один носил белый маскхалат поверх тёмной куртки, второй остался в обычном ватнике. Никаких знаков Степана на них не было. Пассажир несколько раз посмотрел на лесистый склон, но замаскированные щиты сливались с поваленными стволами.

Снегоход развернулся и ушёл к колонне. Через несколько минут рокот вернулся сразу с двух сторон. По дороге показался тот самый «Буран» с разбитой фарой, а первый разведчик спустился к реке ниже моста. За ними медленно выполз ЗИЛ. «Урал» держался сзади, оставляя перед собой место для манёвра.

Водитель первого снегохода проехал по льду один. Машина легко пересекла тёмную полосу, поднялась к будке и объехала дымящий костёр. Человек сошёл, пнул пустую канистру, заглянул в ящики. Потом наклонился над следами, оставленными санями, и махнул людям на другом берегу.

Максим почувствовал, как под варежкой вспотела ладонь. Разведчик мог вернуться, и тогда колонна, скорее всего, развернулась бы. Мог пройти по следу дальше и выйти к дороге за гребнем. Пока он только стоял возле будки, вглядываясь в лес.

ЗИЛ двинулся вниз. На подножке с каждой стороны висело по человеку, ещё несколько шли по берегу, проверяя лёд длинными жердями. Они били там, где колея выходила на реку: возле берега лёд был достаточно толстым. До слабого участка оставалось метров пятнадцать.

Николай повернул голову к Максиму. Тот показал раскрытую ладонь: ждать.

Передние колёса грузовика съехали на лёд. Кузов качнулся, под тентом кто-то выругался. Люди на подножках спрыгнули и пошли рядом. ЗИЛ двигался на первой передаче, тяжело, но уверенно. Разведчик на противоположном берегу отступил к будке и продолжал махать водителю.

Трещину Максим сначала увидел, а уже потом услышал. Тонкая чёрная линия побежала от правого колеса к середине реки. Водитель прибавил газу. Задняя ось вошла на подмытый участок, лёд прогнулся и с сухим грохотом разошёлся под машиной.

ЗИЛ провалился не целиком. Кабина резко клюнула, правое переднее колесо ушло в воду, а задние мосты остались на краю пролома. Людей на льду сбило с ног. Один скатился в образовавшуюся щель по пояс, двое тут же схватили его за руки и оттащили к берегу. Из кузова посыпались бойцы. Они прыгали на целый лёд и ползли, не пытаясь сохранить строй.

«Урал» остановился на спуске. Его водитель начал сдавать назад, но колёса сорвались вбок, и тяжёлая машина упёрлась задней частью в снежный вал. Несколько человек бросились подкапывать снег лопатами. Другие рассредоточились вдоль берега и направили оружие на противоположную сторону.

Максим по-прежнему не давал команды. Лёд сделал то, на что они рассчитывали. Если колонна вытащит людей, бросит ЗИЛ и уйдёт, стрельбы можно избежать.

Разведчик у будки решил иначе. Он прошёл по следу саней до опушки, присел и стал осматривать склон в бинокль. На мгновение линзы повернулись прямо к Максиму. Потом человек опустил бинокль, крикнул и вскинул карабин.

Пуля вошла в бревно перед Екатериной. Сухая кора брызнула ей на рукав.

— По технике! — крикнул Максим и выстрелил в снегоход у будки.

Николай нажал на гашетки первым. Несколько коротких очередей прошили капот «Урала». Решётка радиатора выгнулась, из-под неё вырвался пар. Отец отпустил рукояти, поправил наводку и ударил по передним колёсам.

Пулемёт Екатерины молчал. Максим успел подумать, что мать не смогла, и почти обрадовался. Затем оружие рядом с ней заговорило. Первая очередь ушла выше грузовика, срезала ветки над дорогой. Вторая легла по кабине и капоту. Екатерина держала гашетки слишком долго; ствол повело вправо, пули выбили фонтанчики снега возле людей, лежавших у берега.

— Мама, отпусти! — крикнул Максим.

Она услышала. Пулемёт замолчал. Через несколько секунд Екатерина выстрелила снова, теперь коротко. Ветровое стекло «Урала» покрылось белой сеткой, двигатель захлебнулся и заглох.

Противоположный берег ответил беспорядочным огнём. Стреляли по всему склону, откуда вспыхивали очереди. Пули стучали по щитам, ломали тонкие ветки, уходили в снег. Одна ударила в станок Николая и отрикошетила с визгом. Отец пригнулся, проверил руки и снова лёг к пулемёту.

Справа заработал Борис. Его первые выстрелы попали в переднюю часть «Бурана» с разбитой фарой. Водитель спрыгнул и спрятался за машиной. Борис перенёс огонь на второй снегоход, но после следующей очереди пулемёт дёрнулся и затих.

Максим увидел, как сын потянулся к крышке короба.

— Не трогай! В укрытие!

Борис замер, будто споря с собой, затем откатился за бревно. Через несколько мгновений в его руках уже был карабин. Неисправный пулемёт остался на месте, лента свисала на снег.

Люди возле «Урала» перестали откапывать машину и уходили в лес по обе стороны дороги. Часть залегла за снежным валом. Двое стреляли прицельно, выжидая вспышки. Остальные пытались вытащить из воды водителя ЗИЛа: дверь кабины заклинило, вода доходила ему до груди.

Максим не мог следить сразу за всем. Каждое движение винтовки отзывалось в раненом плече. Он выбрал человека, который стрелял по позиции матери, дождался, пока тот покажется из-за колеса, и ударил по металлу рядом с ним. Стрелок отшатнулся, оставил оружие на льду и пополз к берегу. Максим не стал стрелять второй раз.

Слева раздался другой звук — высокий, быстро приближающийся. Третий снегоход обошёл грузовики по лесу и теперь шёл по руслу, прижимаясь к их берегу. На нём сидели двое. Пассажир держал автомат поперёк колен и уже поворачивался к склону.

Николай заметил их одновременно с сыном. Он резко довернул пулемёт, однако станина упёрлась в мешок. Пока отец освобождал сектор, снегоход вышел почти напротив позиции Бориса.

Максим выстрелил в двигатель. Первая пуля ушла в снег, вторая ударила в передний кожух. Из-под него повалил сизый дым. Машина проскочила ещё несколько метров, зацепила лыжей торчащий корень и перевернулась. Водитель остался лежать возле борта, пассажир перекатился за прибрежный вал и открыл огонь вслепую.

Борис ответил из карабина. После двух выстрелов замолчал и посмотрел вверх, ожидая решения.

— Держи берег, — сказал Максим. — Лежачих не бей.

С той стороны Николай снова бил по «Уралу». Он стрелял в машину, не в людей, но теперь бойцы использовали кабину как укрытие. Один показался между колёсами, вскинул автомат и тут же исчез после очереди Екатерины. Максим не видел, ранила она его или заставила лечь.

ЗИЛ оседал всё глубже. Вода поднялась до сидений, течение тянуло под лёд обломки досок и ветки. Люди наконец выбили боковое стекло кабины и вытащили водителя на крышу. Те, кто лежал на льду, поползли к нему с верёвкой.

— По ЗИЛу не стрелять! — крикнул Максим.

Николай поднял руку, показывая, что услышал. Екатерина тоже убрала пальцы с гашеток. На несколько секунд стихли все три позиции. Противник продолжал стрелять по склону, но уже реже. Их огонь смещался вправо, туда, где перевернулся снегоход.

Максим посмотрел на дорогу. За «Уралом» оставались ещё два снегохода. Один скрылся за поворотом, другой разворачивался на узком участке, сминая кусты. Удерживать их здесь противник больше не пытался. Люди из кузова грузовика спешились и прикрывали отход, перебегая между деревьями.

Командир колонны обнаружился возле разбитого «Бурана». Он был в длинной светлой куртке и всё время показывал руками: одним — к ЗИЛу, другим — назад по дороге. Лица Максим не видел. Человек поднял рацию, что-то прокричал в неё, потом сам взялся за раненого и потащил его к лесу. Стрелять по нему Максим не стал.

На их фланге снова ожил автомат. Пассажир перевёрнутого снегохода выбрался из-за вала и короткими перебежками пошёл к кустам. Водитель приподнялся следом, но наступить на левую ногу не смог. Первый вернулся за ним, перекинул его руку через плечо и повёл вдоль берега. Оружие он держал стволом вниз.

Борис сопровождал обоих прицелом.

— Не надо, — сказал Максим.

— Я не стреляю.

— Вижу.

В стороне «Урала» раздалась длинная очередь. Пули прошли над ними и осыпали снегом машину за гребнем. Стрелка Максим не разглядел: тот работал из глубины леса и сразу менял место. Николай ответил по стволам деревьев, не пытаясь достать человека, а прижимая его к земле. Этого хватило. Новых вспышек оттуда не появилось.

Люди на реке закрепили верёвку и по одному перетащили с крыши ЗИЛа водителя и ещё двух человек. Машина просела до окон, но держалась, зажатая задними колёсами в кромке льда. Те, кто мог идти, отходили к дороге. Двоих волокли на брезенте.

Задний снегоход выскочил из-за «Урала», подобрал кого-то у обочины и рванул назад. Екатерина повела за ним ствол, однако гашетки не нажала. Машина скрылась за поворотом. Следом один за другим начали уходить люди, прикрываясь валом и деревьями.

Максим смотрел, как редеет противоположный берег. Ему хотелось поверить, что всё закончилось, но он не мог отличить отступление от попытки выманить их с позиций. В сумерках расстояния менялись, неподвижный куст казался лежащим человеком, а каждое пятно между деревьями — прицелом.

Отец оглянулся.

— Может, хватит?

— Хватит. Прекратить огонь.

Николай отвёл руки от гашеток. Екатерина сделала то же самое, хотя её пулемёт молчал уже несколько минут. После грохота тишина не вернулась сразу. В ушах оставался тяжёлый звон, где-то подо льдом скрежетал металл, из разбитого радиатора «Урала» с шипением уходил пар.

Один выстрел всё же прозвучал. Пуля ударила в щит перед Екатериной и выбила в стали светлую вмятину. Максим пригнул голову и всмотрелся в дорогу. Стрелявшего не было видно. Ответа он не дал.

Прошло пять минут, потом ещё пять. На той стороне двигались лишь люди возле ЗИЛа. Они больше не смотрели на склон, занимаясь теми, кого успели вытащить из воды. Светлая куртка командира мелькнула в последний раз у поворота и исчезла.

— Уходим, — сказал Максим. — Сначала мама и Борис. Отец остаётся у исправного. Я прикрою сверху.

Екатерина не сразу поняла, что обращаются к ней. Она сидела, сжав рукояти, и смотрела на выбитую кору перед щитом. Николай окликнул её по имени. Тогда мать разжала пальцы и попыталась подняться, но ноги не удержали. Борис подхватил её под локоть.

— Всё, бабуля. Пойдём.

— Я нормально. Просто отсидела ногу.

Она произнесла это слишком быстро и не отпустила руку внука, пока они не дошли до машин.

Неисправный пулемёт сняли со станка и уложили на те самые сани, которыми прокладывали след. Борис потащил его за собой. Екатерина несла короб с лентой и винтовку. Максим видел, как она дважды оглянулась на реку, но ничего не сказал.

Николай остался у своей позиции. На склоне лежали два исправных пулемёта, станки, щиты и короба. За один раз всё это было не унести. Максим спустился к отцу, и они сначала вывезли на вторых санях один пулемёт и часть груза, затем вернулись за вторым и станинами. Раненое плечо снова начало кровить. Он перестал чувствовать пальцы левой руки и тащил верёвку правой, упираясь ногами в снег.

— Бросим один, если прижмут, — сказал Николай.

— Успеем.

— Ты это плечу своему объясни.

На обратном пути к позициям они нашли возле бревна две неиспользованные ленты. Одну Максим закинул на сани, вторую отец взял сам. С противоположного берега не стреляли. Последние люди ушли от ЗИЛа, оставив возле пролома тёмный свёрток. Максим не стал рассматривать его в оптику.

У машин Борис уже завёл оба двигателя. В салоне «Нивы» сидела Екатерина. Дверь была приоткрыта, на коленях лежала винтовка. Она следила за тропой и вздрогнула, когда из-за деревьев показались муж и сын.

Оружие грузили без прежней аккуратности. Станки легли поверх ящиков, мокрые ленты убрали отдельно, чтобы позже просушить. Николай захлопнул дверь УАЗа, обошёл машину и остановился возле Максима.

— Повязка красная.

— В машине сменим. Сейчас вниз нельзя возвращаться.

— Не геройствуй хотя бы за рулём.

— За руль сядешь ты.

Отец коротко кивнул. Спорить ему хотелось меньше, чем обычно.

***

Они выехали на узкую дорогу за гребнем и первые несколько километров шли без света. Сумерки быстро перешли в ночь. Между деревьями ещё сохранялся серый просвет, но колею Николай различал с трудом. Когда река осталась за двумя поворотами и высоким увалом, включили габариты, затем ближний свет.

Погони не было. Максим сидел рядом с отцом, повернувшись к заднему окну, и считал минуты. В зеркале то появлялись, то пропадали фары «Нивы». Борис держал дистанцию, как договаривались. Дорога выводила к старой трассе южнее переправы, и если у колонны сохранилась исправная машина, обойти их сразу она не могла.

Только через двадцать километров Максим разрешил остановиться. Нашли съезд к заброшенному карьеру и спрятали машины за насыпью. Двигатели не глушили. Николай светил фонарём, пока Екатерина меняла сыну повязку.

Кровь уже подсохла по краям раны, но ткань прилипла к коже. Мать отмачивала её тёплой водой из фляги и снимала понемногу. Максим терпел молча. После нескольких часов на морозе боль стала тупой и глубокой, будто в плече оставили раскалённый болт.

— Руку чувствуешь? — спросила Екатерина.

— Чувствую.

— Пальцами двигай.

Он согнул и разогнул пальцы.

— До врача дотянем, — сказал Николай.

— До какого врача? — мать подняла на него глаза.

— До Варвары с аптечкой. Сейчас у нас она врач.

Екатерина снова занялась бинтом. Пальцы у неё больше не дрожали, но движения сделались медленными, словно каждое требовало отдельного решения.

— Я в кого-нибудь попала? — спросила она.

Максим ответил не сразу.

— Я не видел. Ты стреляла по машине. Один человек возле неё упал, потом ушёл сам или его унесли. С такого расстояния больше не скажу.

— А если попала?

— Если попала, уже ничего не вернёшь. И тебе с этим жить, и мне, и отцу, и Боре. Мы все сегодня стреляли.

— Хорошо ты утешил мать.

— Врать было бы хуже.

Она затянула узел, проверила, не пережат ли рукав, и убрала окровавленный бинт в пакет.

— Я и не прошу врать, — сказала она. — Только как с этим жить, если даже не знаешь, попала или нет?

— Я сам пока не знаю, мам. За один вечер мы с этим не разберёмся.

Екатерина посмотрела на него устало и внимательно. Потом коснулась ладонью его щеки, встала и ушла к «Ниве».

Борис ждал возле капота. Он протёр тряпкой клеммы аккумулятора и снова затянул гайку, хотя та не ослабла. Работа давала рукам занятие.

— Пулемёт я угробил? — спросил он.

— Может, лента перекосилась, может, пружина. Дома разберёмся.

Из УАЗа позвал Николай. На приборной панели шипела рация: наступало время условленного сеанса. Максим сел на пассажирское место, убавил громкость и несколько секунд слушал эфир. Кроме помех, пробивались обрывки далёкого разговора, но слов разобрать не удавалось.

Он взял микрофон.

— «Крепость», это «Караван». Приём.

Шипение продолжалось. Максим повторил вызов, затем ещё раз. На третьей попытке из динамика донёсся слабый голос:

— «Караван», слышу плохо. Назовите состав.

Это была Варя. Она говорила по правилам, но последнее слово выдохнула так быстро, что Максим представил её руку на микрофоне.

— Четверо в строю. Обе машины на ходу. Прибытие задерживается.

Ответ утонул в треске. Максим поправил частоту.

— Повтори, «Крепость».

— Вас ждём. Дорога чистая. Дома всё спокойно. Когда будете?

Он посмотрел на карту. До городской окраины оставалось около семидесяти километров, часть пути проходила по дороге, состояние которой они не знали.

— Не раньше полуночи. Возможно, к утру. Наружу не выходить, ворота не открывать без второго сигнала.

— Поняла. Максим, вы точно все?

Он помедлил всего секунду.

— Все. Подробности дома.

Варя ответила, но помеха отрезала начало фразы. До него дошло только: «…берегите себя». Потом связь исчезла.

Максим ещё немного подержал микрофон в руке и вернул его на место. Сказать жене о ране хотелось меньше всего.

***

Они вернулись на трассу. Николай вёл УАЗ, Борис — «Ниву». Екатерина ехала рядом с внуком, и в зеркале Максим иногда видел её силуэт возле водителя. Машина работала ровно.

Через полчаса дорога стала лучше. Ветер расчистил асфальт. Скорость удалось прибавить. Позади не появлялось ни света, ни звука моторов.

Максим не считал это победой. У реки остались живые люди и исправные снегоходы. Они запомнят две машины, направление и, возможно, лица. Степан тоже узнает, что погоня закончилась ничем. Опасность не исчезла; между ней и домом появилось лишь несколько часов, может быть дней.

Сейчас этого было достаточно.

Он положил ладонь на приклад, устроил раненую руку поверх куртки и стал смотреть на дорогу. До дома оставалось ещё далеко, но впервые за двое суток они ехали к своим, а не искали очередной обход чужого поста. Там ждали Варя, дети и стены, которые они строили для такого дня, ещё не зная, какой ценой до них придётся добираться.

УАЗ шёл первым. В зеркале покачивались две жёлтые фары «Нивы».

Глава 6

— Кто ранен? — спросила Варя, едва Максим выбрался из УАЗа.

Она не стала обнимать его и даже не подошла ближе, пока Борис не загнал «Ниву» за разобранный щит гаражного проезда. До этого Варя стояла у стены с обрезом в руках и следила за улицей поверх машин. Условленный сигнал она приняла, боковой проход открыла, но дождалась, пока въезд снова закроют. Только когда Борис вернул щит на место и снаружи опять осталась глухая снежная насыпь, Варя опустила ствол.

Максим хотел ответить, что ничего серьёзного, однако она уже заметила тёмное пятно на левом рукаве.

— По касательной. Кость цела.

— Почему не сказал по радио?

— Ты спросила, все ли мы вернёмся. Я сказал: все.

Варя посмотрела на него так, что оправдание сразу стало звучать хуже. Потом коснулась ладонью его щеки и на секунду прижалась лбом к подбородку. Борис отвернулся к воротам, Николай занялся замком, а Екатерина поставила на снег корзину с Барсиком и обняла невестку обеими руками.

— Дома поговорите, — сказала мать. — Сначала людей в тепло. И зверьё, пока не передохло у самого порога.

На лестнице послышались торопливые шаги. Мила остановилась за внутренней решёткой с автомобильной аптечкой в руках. Рядом топтался Андрей; сестра удерживала его за капюшон, потому что проход ещё не закрыли.

— Дедушка! Бабуля!

Андрей всё-таки вывернулся, но до Максима не добежал. Увидел повязку под разорванным рукавом и замер.

— В тебя стреляли?

— Стреляли. Потом расскажу. Сейчас помоги Миле: принесите вниз два фонаря и чистую простыню из шкафа. Не ту, что на тряпки.

Задание подействовало лучше уговоров. Дети ушли наверх, споря вполголоса, где лежит простыня. Максим подождал, пока их шаги стихнут, и только тогда позволил себе опереться правой рукой о крыло УАЗа. После дороги плечо ныло сильнее, чем на стоянке у карьера. Повязка прилипла к рубашке, пальцы слушались, но любое движение отдавало под лопатку.

Выгружать начали с того, что нельзя было оставить в холодном гараже. Николай передал Варе корзину с Барсиком. Кот зашевелился внутри и коротко, хрипло мяукнул, будто тоже требовал объяснений. Клетки с кроликами поставили у боковой стены, прикрыв одеялами от сквозняка. Туда же поставили клетку с наседкой, которая всю дорогу сидела на яйцах. Кролики перенесли дорогу лучше людей: сбились в тёплую кучу, но при виде света один самец уже сердито застучал задними лапами по стенке клетки.

— А остальные куры где? — спросила Варя.

Екатерина сняла рукавицы и стала развязывать ремень на клетке.

— На мосту остались. Четыре было. Пришлось там прицеп бросить, — сказала она с сожалением.

— И мешок корма, — добавил Николай. — Сено, пустые канистры — всё там. Кролики целы, а чем кормить, будем думать.

Максим ждал вопросов о мосте, однако Варя лишь кивнула и попросила Бориса отнести клетки в заранее освобождённую кладовую на четвёртом этаже. Видимо, решила не разбирать дорогу в холоде и при детях. Борис поднял первую клетку. Металлический край зацепился за дверь, он дёрнул сильнее, чем требовалось, и один из кроликов забился в угол.

— Тише, — сказал Максим.

— Я держу.

— Вижу. Только не дёргай так.

Борис поправил хват, дождался, пока животные успокоятся, и понёс клетку к лестнице. На Андрея, который уже возвращался с фонарём, он даже не взглянул.

Оружие переносили следующим. Три пулемёта уложили на пол мастерской вместе со станками и щитами. Мокрые ленты оставили в металлических коробах у батареи, но не вплотную: сначала их надо было разобрать, протереть и проверить каждый патрон. Один пулемёт на переправе дал задержку, два других стреляли до самого конца. Объявлять исправным весь груз Максим не собирался, пока они не очистят механизмы и не проведут пробу в безопасном месте.

Ящики с винтовками и патронами подняли вдвоём Николай и Борис. Те, что были без точной маркировки, поставили отдельно. Ящики с гранатами и взрывчаткой Максим велел не вскрывать и отнести в дальнюю нишу арсенала.

— Запалов всё равно нет, — напомнил Николай.

— Поэтому и не спешим. Сначала разберёмся, что там сохранилось. Потом решим, нужно ли оно нам вообще.

Андрей крутился в дверях и пытался разглядеть клейма на винтовочных ящиках.

— Это с войны?

— С двух, — сказал дед. — А расспросы до завтра. Сейчас будешь таскать только то, что тебе дадут.

Последними занесли мешки с картошкой и крупой, капусту, инструментальный ящик, сварочный аппарат и свёрнутое постельное бельё. Николай, вытаскивая моток кабеля, оглянулся на забитый кузов и тихо выругался: всё, что удалось увезти из дома за один час, теперь казалось небольшой кучей у стены. Максим не стал говорить, что главное они спасли. Отец оставил дом, а не просто вещи, которых не досчитаешься при разгрузке.

Когда наружная часть проезда снова стала похожа на завал, Варя увела Максима наверх. На кухонном столе уже лежала клеёнка, кипела вода, рядом стояли аптечка и миска для грязных бинтов. Мила направила настольную лампу на левое плечо и приготовила ножницы.

— Куртку жалко, — сказала она. — Но иначе рукав не снимем.

— Режь.

— Я сама, — Варя забрала ножницы. — Ты свет держи.

Ткань разрезали от манжеты до плеча. Старая повязка размокла и снова начала кровить по краям. Рана тянулась вдоль наружной стороны плеча, неглубокая, но широкая; дорога и разгрузка сделали своё. Варя промыла кожу, наложила чистую салфетку и проверила, тёплые ли пальцы. Максим несколько раз сжал ладонь.

— Не задело, — сказал он.

— Это мы уже слышали.

— Рука работает.

— Сегодня она больше ничего делать не будет, — сказала Варя, серьёзно глядя Максиму в глаза.

Он собирался возразить, но Мила, не отрываясь от узла на бинте, добавила:

— И завтра, если снова пойдёт кровь. Я запишу температуру утром и вечером.

— Сговорились, что ли?

— Пока тебя не было, мы тут вообще многое решили, — ответила дочь.

На её лице впервые появилась улыбка. Максим улыбнулся в ответ и тут же поморщился, когда Варя затянула бинт.

Ели уже под утро. Екатерина разогрела картошку и тушёное мясо марала, которое Варя берегла к возвращению. За столом оказалось тесно: Николай сидел на табурете у стены, Андрей пристроился рядом с Борисом и всё время поглядывал то на его лицо, то на ободранные руки. Барсик ходил под ногами, обнюхивал знакомых и время от времени возвращался к корзине, словно проверял, не собираются ли его опять увезти.

Андрей продержался до третьей ложки.

— Там правда грузовик под лёд провалился?

Борис перестал жевать.

— Передней частью, — ответил за него Максим. — Вторую машину они бросили на дороге.

— А людей вы всех…

— Нет.

Андрей опустил глаза в тарелку.

— Я просто спросил.

— И правильно спросил. Мы не знаем, кто у них ранен, кто выжил. Они ушли, а мы уехали. Больше ничего точно не скажу.

Николай покрутил ложку в пальцах, но добавлять ничего не стал. Екатерина сидела напротив и смотрела в стол. После остановки у карьера она больше не спрашивала, попала ли в человека. Максим видел, как Варя положила ладонь рядом с её рукой, не накрывая и не привлекая внимания.

Мила сменила тему:

— С кроликами что будем делать без комбикорма?

— Не совсем без корма, — сказал Николай. — Зерно привезли. Сено придётся искать, веточный корм сушить. Запасы ваши сначала пересчитаем, потом распишем норму. Разводить научу, если не передумаете после первой чистки клеток.

— Я не передумаю.

— Это все говорят до первой чистки.

Андрей наконец хмыкнул. Даже Борис чуть усмехнулся, хотя тут же снова занялся едой. Он ел быстро, не поднимая головы, и на вопросы брата отвечал одним словом. Максим не знал, что теперь мучает сына после переправы, и гадать за него не хотел. Позже они поговорят без общего стола и любопытных глаз.

После еды Варя отправила всех спать. Николай попытался напомнить про оружие, но Екатерина сняла с него валенки и поставила сушиться прежде, чем он договорил. Мокрые ленты могли подождать несколько часов в тепле. Дежурство наверху взяли Мила и Андрей по короткой смене, а потом их должна была сменить Варя.

Максим лёг в своей комнате поверх одеяла. Сквозь стену доносились шаги, шорох переносимых вещей, один раз коротко заработал насос. Всё звучало так же, как до поездки, только голосов в квартире стало больше. Он собирался закрыть глаза на минуту, а проснулся, когда за окном уже синел следующий вечер.

***

Плечо за ночь распухло, но повязка оставалась сухой. Варя измерила ему температуру, записала цифру в тетрадь и только после этого пустила в мастерскую. Там Николай с Борисом уже разобрали первый пулемёт. На верстаке лежали промасленные детали, под коробами с лентами темнели сложенные в несколько слоёв тряпки.

— Без тебя не сломали, — сообщил отец. — Этот чистый. Второй тоже ходит нормально. До третьего ещё не добрались.

— А ленты?

— Две отсырели сильнее остальных. Борис перебирает.

Сын сидел у стены и вынимал патроны из тканевой ленты по одному. Помятые откладывал в жестяную банку, остальные протирал и возвращал на место. На среднем пальце правой руки он натёр пузырь.

— Перчатку надень, — сказал Максим.

— В ней медленно работается.

— Тогда пластырь. Кровь на ленте нам не поможет.

Борис молча достал аптечку с верхней полки. Возражать он сегодня не стал.

На раскрытый ящик с винтовками Максим положил список. Вместо подробного осмотра пока записали номера, состояние дерева и металла, количество цинков. Ящики с гранатами остались закрытыми за отдельной дверью. Запалы лежали в тайнике под домом Николая, и это устраивало Максима больше, чем возможность немедленно проверить старые боеприпасы.

Андрей снова появился у порога. Теперь он держал руки за спиной и старательно не переступал нарисованную на полу черту.

— Дед, а кто их туда спрятал?

Николай не поднял головы от затвора.

— Люди, которые уходили с белыми на восток. Дед Игнат показал мне тайник, когда я из армии вернулся. Потом я вход перенёс и погреб укрепил. Те, кто оставил оружие, думали вернуться за ним, но не вернулись.

— А почему раньше не достали?

— Потому что пулемёт в огороде картошку не копает.

— А сейчас?

Николай посмотрел на три тяжёлые машины у стены.

— Сейчас тоже не копает. Зато чужих от этой картошки отгоняет.

Этого объяснения Андрею хватило. Он спросил, можно ли посмотреть винтовку, получил отказ и ушёл проверять заряд аккумуляторов.

Максим задержался у третьего пулемёта. Именно его Борис тащил на санях после задержки. На кожухе осталась вмятина, которую Максим помнил ещё по тайнику, а внутри под крышкой засохла смесь смазки и мелкой снежной крупы. Причину отказа предстояло ещё найти. Даже если механизм заработает на столе, доверять ему можно будет только после пробной стрельбы.

— На переправе этот мог нам дорого обойтись, — сказал Борис.

— Мог.

— Я ленту неправильно подал?

— Пока не знаю.

— Дед говорит, мог перекоситься патрон.

— Мог. Разберём — узнаем. Рано ещё себя винить.

Борис провёл пальцем по краю ленты и кивнул. Максим не стал продолжать. Между ними оставалось слишком многое, но мастерская была тесной, а отец слышал каждое слово.

***

К полуночи в доме снова установился рабочий порядок. Николай с Екатериной заняли свободную комнату рядом с кухней. Кроликов и наседку перевели в помещение выше, где было прохладнее и имелась вытяжка. Барсик освоил четвёртый этаж, поел и улёгся на сложенной куртке Бориса. В гараже «Нива» ждала новых клемм; старую Максим запретил считать надёжной, сколько бы она ни выдержала по дороге.

На радиосеанс он пришёл раньше обычного. Сначала проверил частоту, на которой договаривался с отцом, затем прошёл по записанным в журнале каналам. Большую часть времени в наушниках стоял ровный треск. Один раз прорвался женский голос, но исчез прежде, чем удалось разобрать слово.

На другой частоте кто-то ответил сразу.

— Ястреб-два, перевал чистый. Приём.

Максим остановил ручку настройки. Сигнал был слабым, с длинными провалами, однако речь звучала спокойно. После паузы другой голос велел «Ястребу-два» продолжать движение к точке «Гранит» и назвать расчётное время. Первый назвал цифры, часть которых съели помехи. Затем оба замолчали.

Максим записал частоту, время и позывные. По силе сигнала нельзя было уверенно судить о расстоянии: ночью эфир иногда приносил то, что днём не удавалось услышать в сотне километров. Сам обмен говорил только об одном — где-то действовали люди, соблюдавшие связь и порядок докладов. Были ли это военные, охрана какого-нибудь склада или новая группа, он не знал.

Он ещё раз прошёл диапазон и на одной из частот услышал кашель. Голос появлялся на несколько секунд и снова тонул в шуме.

— …кто слышит… Изумрудный… женщины и дети…

Максим прибавил громкость.

— …люди в чёрном… на бронетранспортёрах… требуют продукты… дверь…

Дальше раздалось несколько сухих ударов. Возможно, выстрелы, но помеха исказила звук. Кто-то крикнул вдали от микрофона, после чего несущая оборвалась.

Максим позвал дважды. Ответа не было. Передавать дольше он не решился. Если в Изумрудном ещё работал приёмник, его собственный сигнал всё равно вряд ли дошёл бы до посёлка; если частоту слушали нападавшие, повторный вызов лишь сообщил бы им о новой станции. Он отметил название на карте. По старому атласу до посёлка было около пятисот километров.

Сидеть возле рации стало бессмысленно, но Максим ещё десять минут слушал пустую частоту. На столе лежал карандаш с обломанным кончиком. Он заточил его ножом, переписал запись разборчиво и провёл между двумя сообщениями жирную черту. Совпадение по времени не делало их одним событием.

В общей комнате не спали только Варя и Мила. Дочь проверяла журнал воды, Варя чинила разрезанный рукав его куртки. Максим положил перед ними лист.

— В эфире двое переговаривались, похоже, по правилам. Два позывных, точка «Гранит», идут через какой-то перевал. Кто они и где, не знаю.

Мила прочитала запись.

— Они могут быть далеко?

— Могут. А могут пользоваться слабой станцией ближе, чем кажется. Одного сеанса мало.

— А ниже что?

— Сигнал бедствия из Изумрудного. Говорили про чёрную форму и бронетранспортёры. Потом связь оборвалась.

Варя перестала шить.

— Это те же люди?

— Мы этого не знаем. Частота другая, голоса другие. Не будем пока их связывать.

— Ты ответил?

— Позвал. Без ответа.

Она посмотрела на точку в атласе, измерила расстояние краем ладони и вернула лист.

— Мы всё равно не смогли бы туда доехать.

— Не смогли бы.

Слова прозвучали как оправдание, хотя в вопросе Вари не было обвинения. Максим убрал журнал в ящик и до конца смены больше не поймал ни «Ястреба», ни Изумрудный.

***

Семейный совет собрали следующим вечером. За столом едва хватило стульев: пришлось принести из мастерской складной табурет. Максим разложил карту района, но говорить начал не с радиоперехвата.

— Прежде чем что-то решать, надо посмотреть, что вокруг дома. Пока нас не было, здесь могли появиться люди. Мы уже почти месяц не проверяли промзону, малоэтажные дома к северу и старую насосную.

Николай наклонился над картой.

— Соседняя высотка хуже всего. С верхних этажей ваш двор как на ладони.

— Её проверим снаружи. Внутрь без причины не полезем. Нас семеро, держать второй дом некому.

Борис провёл пальцем по дороге к промзоне.

— А мастерские? Там металл, станки, генераторы.

— Если всё не растащили. Сначала посмотрим, что там, потом будем вывозить. Постоянные посты нам там не нужны, и зачищать квартал мы не собираемся.

Максим отметил на карте три места: выход из промзоны, перекрёсток у малоэтажных домов и старую артезианскую скважину. Скважину он видел до зимы. На плане она была всего лишь точкой, а в действительности оттуда, возможно, пришлось бы поднимать заклинивший насос. Работы предстояло много. Всё же ради второго независимого источника воды стоило хотя бы сходить и посмотреть.

— На всё это нужны люди, — сказала Варя. — Уже сейчас двое дежурят, кто-то следит за котлом, водой, теплицей и животными. Ты ранен. Родители только приехали. Если растянуть нас по району, дом станет слабее, а не сильнее.

— Поэтому пока только маршруты и наблюдение.

— И ещё еда, — продолжила она. — Родители привезли запас, но у нас теперь семь человек и кролики. Лишней семьи мы не прокормим только потому, что на карте осталось свободное здание.

Никто ещё не предлагал селить чужих, но Максим понял, куда она смотрит. На полях карты он написал: «вода», «обзор», «выходы», «ресурсы». За каждым словом стояли люди, которых поблизости могло не быть или, наоборот, оказаться слишком много.

— Сейчас нельзя никого пускать внутрь, — сказал Борис. — После переправы тем более. Если те люди или Степан выйдут на наш след, им достаточно найти одного болтливого.

— Они знают две машины и направление, — ответил Максим. — Это уже много. Но и считать каждого встречного их разведчиком нельзя. Будем смотреть, кто перед нами.

— А как проверять болезнь? — спросила Мила. — Если человек выглядит здоровым, это ничего не значит.

Варя кивнула.

— Только изоляция. Отдельное помещение, отдельная посуда, никакого доступа на четвёртый этаж. И это если мы вообще решим кому-то помогать.

Екатерина, до этого молчавшая, пододвинула карту ближе.

— На третьем есть квартира в конце коридора. Там две наружные стены целы и дверь крепкая. Трубы рядом. Можно отгородить от нашей лестницы.

Варя посмотрела на неё.

— Ты уже выбрала?

— Я выбрала комнату, где можно держать отдельно кого-то из нас, если заболеет. Для чужих она тоже подойдёт. А кого пускать, об этом ещё поговорим.

Андрей переводил взгляд с одного взрослого на другого. Перед ним лежал школьный карандаш, которым он обводил буквы на полях Максимова чертежа.

— А «Рассвет» — это что?

Максим посмотрел туда, куда он показывал. Слово было написано на картонной папке. Он назвал так схему ещё осенью, когда рассчитывал освещение теплицы и новые линии питания. Тогда это казалось рабочим названием, которое никто не увидит.

— Папка, — сказал он.

— Я думал, секретный план.

— Теперь папка с планом.

Мила фыркнула.

— Пафосно.

— Предлагай другое.

— Когда поймём, что именно строим, тогда и предложу.

Спорить было не о чем. Название оставили, но никакого «Рассвета» за пределами картона пока не существовало. Совет закончили списком на ближайшие три дня. Николай и Борис должны были заменить клеммы на «Ниве» и закончить осмотр оружия. Мила наносила на план сектора наблюдения. Варя с Екатериной пересчитывали продукты и готовили изолированную комнату на третьем этаже — не для будущих поселенцев, а на случай болезни в собственной семье. Максим оставался дома, пока рана не перестанет открываться при каждом неловком движении.

***

Три дня прошли в работе, которая после дороги казалась почти отдыхом. На «Ниве» заменили обе клеммы, закрепили тяжёлый аккумулятор отдельной стяжкой и проверили проводку. Николай дважды заводил двигатель на морозе, а Борис записывал напряжение до запуска и после. Машина больше не глохла.

Третий пулемёт разобрали полностью. В подающем механизме нашли грязь и следы перекоса, один патрон в ленте был помят. Что именно вызвало задержку, установить наверняка не удалось. После сборки механизм работал вручную, но пулемёт пометили мелом и отставили до пробной стрельбы. Два исправных распределили между верхней площадкой и запасной позицией ниже, пока без воды в кожухах и без снаряжённых лент рядом. Тяжёлое оружие давало дому новые возможности и одновременно требовало людей, которых не хватало.

Рана Максима подсохла. Левую руку он уже поднимал до груди, хотя Варя всякий раз замечала, когда он пытался дотянуться выше. На четвёртое утро она сменила повязку и сказала:

— На прогулку отпущу. На штурм промзоны — нет.

— Мы обойдём два квартала.

— И вернётесь до темноты. Если снова увидишь кровь, разворачиваешься.

— Там Борис будет.

— Я Борису то же самое скажу. Только другими словами.

Сын ждал у внутренней решётки. Он взял карабин, бинокль и небольшой рюкзак с водой, бинтами и двумя сухими пайками. Максим нёс «Сайгу» на правом плече. Выходили через гаражный проход, по одному, после наблюдения с крыши. Свежих следов во дворе не было.

Сначала дошли до соседней высотки. Все окна на нижних этажах были выбиты, вход завалило обрушившимся козырьком. На снегу лежала кирпичная крошка без новых следов. Максим осмотрел верхние окна в бинокль. За одной рамой шевелилась занавеска, но ветер свободно гулял по квартирам, и других признаков людей он не увидел.

Дальше шли дворами. Борис держался впереди на расстоянии десяти шагов, останавливался у каждого выхода и ждал, пока отец подойдёт. После переправы он перестал торопиться на открытых местах. Максим замечал перемену, но не знал, надолго ли она сохранится.

У старой насосной снег лежал нетронутым. Дверь была сорвана ещё осенью, щит управления выгорел, а из оголовка скважины торчала ржавая труба. Восстанавливать её пришлось бы почти с нуля. Максим сделал пометку на плане и не стал обещать себе, что они справятся.

В малоэтажном квартале нашлись следы. Кто-то недавно пересёк двор, обогнул остов автобуса и ушёл к бывшему универсаму. Снег успел припорошить отпечатки, поэтому определить число людей и давность следов не удалось. Максим присел у стены, стараясь не опираться на левую руку.

— Назад? — спросил Борис.

— Сначала посмотрим магазин снаружи.

От универсама осталась кирпичная коробка с выгоревшей вывеской «Юбилейный». Крыша над торговым залом провалилась, зато подвальные окна уцелели. Возле служебного входа снег был утоптан. Отпечатки были разного размера; поверх старых тянулся один свежий след к обломанной двери.

Они обошли здание с двух сторон. Дыма не было. У стены лежала куча щепок, выломанных из стеллажей; сверху — тонкий слой снега. Максим уже собирался отойти к соседнему гаражу и понаблюдать, когда из-под земли донёсся кашель. Сначала один короткий приступ, затем второй, долгий.

Борис услышал тоже и снял карабин с предохранителя.

— У входа не стой, — сказал Максим. — Говорить буду я. Ты следи за лестницей и окнами.

Вниз вели шесть бетонных ступеней. Максим остановился на второй, откуда видел часть подвального коридора, но сам оставался на свету.

— В подвале есть люди? Выходить не надо. Ответьте оттуда.

Несколько секунд никто не говорил. Потом в темноте что-то зашуршало.

— Чего вам надо? — спросил мужчина.

— Узнать, кто здесь живёт и сколько вас.

— Нечего у нас брать.

— Брать ничего не собираемся. Для того и спрашиваю.

Мужчина показался за дверным проёмом. В руках у него ничего не было, но Максим видел только верх тела. Лицо заросло, куртка была застёгнута не на те пуговицы. За его спиной стояла женщина, придерживая мальчика, завёрнутого в несколько кофт. Девочка постарше сидела у стены. Она не плакала и смотрела на лестницу не мигая.

— Руки покажи, — сказал Борис сверху.

Мужчина поднял ладони.

— Семён Гордеев. Это жена Анна. Лена и Серёжа. У нас ничего нет. Еды на день, может. Мальчик болеет. Если уйдём сейчас, он не дойдёт.

Максим не спускался ниже. Воздух из подвала пах сыростью, копотью и нечистотами. В таком месте кашлять мог и здоровый человек, но у мальчика блестело от пота лицо, а под одеялами его знобило.

— Давно болеет?

— Третий день. Может, четвёртый. Мы тут время потеряли.

— Кроме кашля? Сознание не путалось? Судороги были?

Анна быстро покачала головой.

— Нет. Он нас узнаёт. Пьёт, только мало. Это не Флюкс. Мы все переболели осенью, мы ясные.

Её уверенность ничего не доказывала. Максим посмотрел на Семёна. Тот отвечал связно, следил за Борисом и не пытался приблизиться. На вид семья была истощена, но не находилась в Тумане. Заражение обычной болезнью оставалось не меньшей угрозой: одна инфекция на четвёртом этаже могла вывести из строя всех.

— Мы вернёмся, — сказал Максим. — До этого из подвала не выходите. Если у вас есть оружие, положите его у дальней стены. В следующий раз увидим в руках — уйдём.

— Вернётесь с кем?

— Скажем, сможем ли вас взять.

— Нам бы его в тепло. Остальное потом решайте.

Максим снял рюкзак правой рукой и поставил на ступень. Достал один паёк и бутылку воды, положил рядом.

— Заберёте, когда мы отойдём. Еду ребёнку давайте понемногу. Остальное позже.

Он поднялся. Борис отходил последним, не поворачиваясь к двери спиной. За углом они остановились.

— Их четверо, — сказал сын. — И один больной.

— Я умею считать.

— Тогда что решать? Мы их не знаем.

— Поэтому и не ведём домой сразу.

— А если за нами пойдут?

— Проверим.

Они сделали крюк через соседний двор, поднялись на плоскую крышу гаража и почти двадцать минут смотрели на магазин. Из подвала вышел один Семён. Он долго осматривал улицу, забрал воду и свёрток, затем вернулся внутрь. Следом никто не появился.

— Остаёшься здесь, — сказал Максим. — Не приближайся. Если уйдут, проследишь только до перекрёстка и вернёшься домой. Дальше не лезь.

— А ты?

— За Варей.

Борис нахмурился.

— Ты сам не можешь решить?

— Могу. Но жить им придётся рядом со всеми, не только со мной. И больного ребёнка я осматривать не умею.

— Мама тоже не врач.

— Знаю. Всё равно пусть посмотрит. Я один этого не решу.

***

До дома Максим добрался за двадцать минут. Плечо к этому времени начало тянуть, под повязкой стало влажно. Варя заметила это раньше, чем он рассказал о подвале.

— Ты обещал вернуться, если рана откроется.

— Она открылась на обратном пути.

— Конечно.

Он изложил всё по порядку: следы, четверо людей, кашель, слова о Флюксе, оставленная еда. Варя слушала, складывая в рюкзак чистое одеяло. Потом добавила хлеб, две кружки, термос с тёплой водой и несколько полос ткани, которыми можно было закрыть рот и нос.

— Ты их уже берёшь? — спросил Максим.

— Я их на четвёртый этаж не поведу. Но если мальчик ещё ночь проведёт в сыром подвале, утром может быть уже поздно.

— Ты сама говорила про еду и болезнь.

— Поэтому они пойдут на третий. Если согласятся на изоляцию. Если нет — оставим им запас и уйдём.

Она вручила ему чистую повязку.

— Сначала перевяжись. Потом позови маму. Пусть с Милой готовят ту квартиру, а проход решёткой перекроют. И телефон туда надо провести.

— Ты не обязана идти.

— Ты тоже не был обязан лезть в подвал. Где он находится, я должна увидеть сама.

***

Николай вызвался сопровождать их, но Варя оставила его у дома. К магазину пошли втроём: Максим, Варя и Екатерина. Мать несла второй рюкзак с посудой и сухой одеждой. Все надели самодельные марлевые повязки. В гараже Максим хотел взять карабин потяжелее, но Варя посмотрела на его плечо, и он оставил «Сайгу» на ремне.

Борис ждал на крыше. За время их отсутствия Семён ещё раз выглянул наружу и сразу спрятался. Другого движения не было.

— Я спущусь только до лестницы, — сказала Варя. — Вы остаётесь снаружи. Если кто-то появится, сначала зовёте меня, потом уже стреляете.

— Если будет время, — ответил Максим.

— Если не будет, тогда ничего не поделаешь.

Она сняла рюкзак и подошла к подвальному входу. Максим занял место сбоку, чтобы видеть и лестницу, и разбитое окно. Екатерина осталась за бетонной тумбой. Борис наблюдал сверху.

— Семён, — позвала Варя. — Меня зовут Варвара. Мы можем дать вам тёплую комнату, но отдельно от нашей семьи. Никто из вас не будет ходить по дому. Еду и воду будем оставлять у решётки. Пока мальчик болеет, близкого контакта не будет. Согласны — выходите по одному, без оружия.

— А потом? — донеслось снизу.

— Потом посмотрим. Ничего обещать не стану.

— Запрёте нас?

— Квартиру сможете запирать сами. Между вами и нашей лестницей будет решётка, ключ у нас. Есть телефон, вода и тепло. Если не подходит, оставим еду здесь.

В подвале долго шептались. Максим не различал слов. Наконец Семён вышел на нижнюю ступень.

— Ребёнка посмотрите?

— С расстояния. Мы не врачи. Лекарство наугад не дам.

— Тогда зачем вы вообще пришли?

Варя ответила не сразу.

— Чтобы вы могли уйти из этого подвала в тёплую комнату. Хоть это мы можем дать.

Семён опустил голову. Потом обернулся и позвал жену.

Первой вышла Лена. На ней была большая мужская шапка, закрывавшая уши и половину лба. Варя положила одеяло на ступень и отступила. Девочка забрала его и вернулась за братом. Анна поднялась следом, прижимая Серёжу к себе; мальчик кашлял, но голову держал и смотрел на снег. Последним вышел Семён с мешком, в котором звякнула посуда.

— Больше вещей нет? — спросил Максим.

— Есть матрас и тряпьё. Там всё сырое.

— Пока оставьте. Если понадобится, заберём после осмотра.

До дома шли двумя группами. Гордеевы впереди, Варя и Екатерина за ними на расстоянии. Максим с Борисом замыкали. На открытых перекрёстках останавливались и осматривали окна. Семён один раз попытался взять сына у Анны, но та отвернулась и понесла дальше сама. Лена держалась за край её куртки.

У гаражного прохода Максим завязал Семёну глаза полосой ткани.

— До квартиры недалеко. Снимешь, когда скажу.

— Детям тоже?

— Нет. Они всё равно не знают проходов. А ты запомнишь.

Семён сжал губы, но спорить не стал. Борис провёл его за локоть через боковой коридор. Остальных повела Варя. Впервые с начала поездки Максим входил в собственный дом последним и думал не о том, закрыт ли путь снаружи, а о том, кого они только что провели внутрь.

***

Квартиру на третьем этаже успели прогреть лишь до десяти градусов. Мила открыла резервную ветку отопления, Николай проверил соединения, но промёрзшим стенам требовалось время. В одной комнате закрыли плёнкой щель в оконной раме, поставили четыре раскладушки и стол. Дальше по коридору решётка отделяла этот участок от лестницы наверх. Ключ оставался у Максима; дверь самой квартиры запиралась изнутри. Сопровождавшие оставили верхнюю одежду в переходе для обработки, а Николай протёр пол за Гордеевыми.

Полевой телефон закрепили на стене у входа. Второй аппарат стоял за решёткой, чтобы разговаривать, не подходя близко. Воду и еду можно было передавать на табурете между двумя дверями.

— На ночь решётка закрыта, — объяснил Максим. — На четвёртый этаж не поднимаетесь. В нижние коридоры тоже не выходите. Если что-то нужно, звоните. Без ответа дверь в коридор не открывайте.

Семён снял повязку с глаз и оглядел трубы, решётку, замки.

— Понял.

— Оружие есть?

— Нож. Обычный.

— Оставь себе. Но за решётку с ним не подходи.

Екатерина в перчатках измерила Серёже температуру и посчитала частоту дыхания, не снимая повязки с лица. Потом отошла к телефону.

— Жар есть. Он истощён и сильно замёрз, а что с лёгкими, я не скажу. Давать будем только жаропонижающее по инструкции, тёплую воду и еду понемногу. Если станет тяжелее дышать, звоните сразу. Отдельную посуду — всем четверым. Пока считаем, что заразиться можно от любого из вас.

Анна кивала после каждой фразы. Когда ей передали кружку, она сначала поднесла её к губам сына и только потом отпила сама.

— Он поправится? — спросила Лена.

Екатерина посмотрела на Максима, словно он мог дать правильный ответ.

— Мы постараемся, чтобы ему стало легче, — сказала она. — Остального не знаю.

Максим записал время и температуру на отдельном листе. Наблюдать предстояло не только за Серёжей. Любой кашель или жар у остальных означал, что изоляция продлится. Заранее срок не назначали: договорились смотреть по состоянию всей семьи.

На четвёртом этаже их ждал Андрей. Он держал под мышкой потрёпанную книгу про путешествия и явно собирался спуститься сам.

— Отнесём завтра, — сказал Максим. — Положишь у решётки и отойдёшь. Никаких прогулок по третьему этажу.

— Я только Лене хотел дать. Там картинки есть.

— Завтра.

Андрей нехотя положил книгу на тумбу. О проходах, ловушках и наблюдательных местах Максим при нём не говорил. Лена могла оказаться обычным ребёнком, но обсуждать при ней устройство дома всё равно не следовало.

***

За ужином снова спорили. Борис дождался, когда младшие уйдут, и положил на стол лист с подсчётами.

— К нашим семерым ещё четверо. С водой проблем нет, а еда будет уходить быстрее. Если Серёже понадобятся лекарства, запас тоже не пополнится сам.

— Всё верно, — сказала Варя. — Поэтому они живут отдельно, и пока мы им ничего не обещали.

— Но ты уже привела их. Теперь выгнать будет труднее.

— Да, оставить ребёнка в подвале было бы проще. Только от этого лучше бы не стало.

Она произнесла это без нажима и подвинула к себе расчёты. Максим ожидал, что Екатерина начнёт защищать решение, однако мать стала проверять цифры.

— Каши на четверых ты много поставил. После голода столько сразу не съедят.

— Через неделю съедят.

— Если останутся, пересчитаем через неделю.

— А если Семён приведёт сюда других? — спросил Борис.

— Тогда до решётки они не дойдут, — ответил Николай. — Но сейчас он сидит рядом с больным сыном и даже план дома не видел.

Максим слушал их и понимал, что ни один довод не отменяет другого. Четыре лишних человека действительно сокращали запасы. Семья, брошенная в «Юбилейном», могла рассказать о тёплом доме тому, кто отнимет у них хлеб. И всё же подвал находился в двух кварталах от их стены. Если бы Гордеевы умерли там, район не стал бы безопаснее.

Телефон на стене коротко звякнул. Все замолчали.

Максим снял трубку.

— Слушаю.

— Это Семён. У мальца жар вроде спадает. Анна спрашивает, можно ещё воды.

— Поставим у решётки через пять минут. Пустую посуду оставьте у двери.

— Понял. И ещё… Я раньше автослесарем работал. Если за жильё надо отрабатывать, машины чинить умею. И варить немного.

Максим посмотрел на Бориса. Тот услышал и отвёл глаза.

— Сначала карантин, — сказал Максим в трубку. — Потом поговорим о работе.

***

Ночью он поднялся на технический этаж проверить дежурство. Мила сидела у перископа и отмечала в журнале редкие огни на дальних окраинах. За последний час ничего не изменилось. Максим отпустил её спать, сверил положение заслонок и вышел на крышу.

Варя догнала его у люка. Она принесла бушлат и набросила ему на плечи, не продевая раненую руку в рукав.

— Повязка сухая? — спросила она.

— Пока да.

— Тогда постоим пять минут.

С крыши окно квартиры, куда поселили Гордеевых, не было видно: оно выходило на другую сторону. За стеной дома оставался только тёмный двор, гаражная насыпь и край дороги. Максим вслушивался в ночь, но слышал ветер в антеннах и работу вытяжки.

— Ты их боишься? — спросил он.

— Конечно. Поэтому они на третьем этаже.

— А если ошиблись?

— Тогда будем думать, что делать. А сегодня надо было решить, оставлять их в подвале или брать к нам.

Максим хотел сказать, что этого мало, но над дальними домами появился свет. Узкий луч поднялся из-за разрушенного квартала, прошёл по низким облакам и исчез. Через несколько секунд возник снова, уже левее.

Он присел у ограждения и поднёс бинокль к глазам правой рукой. Источник скрывали крыши. По одному лучу нельзя было понять ни расстояние, ни направление движения.

— Это было раньше? — спросил он.

— Нет. Я бы записала.

Луч появился в третий раз и медленно повернул на север. Максим запомнил положение относительно водонапорной башни.

— Иди к Миле. Пусть включает приёмник и пишет весь диапазон. Николая не буди, пока не услышим моторы.

Варя задержалась у люка.

— А ты?

— Отмечу направление и время.

Она ушла вниз. Максим поставил бинокль на край парапета, достал из кармана карандаш и записал первую отметку на обороте карты. Когда прожектор вспыхнул снова, луч оказался ещё севернее. Ни к их дому, ни от него он пока не шёл.

Максим отметил второе направление и остался ждать следующего.

Глава 7

Кабель Максим выложил на общий стол сразу после завтрака. Коробка с витой парой была тяжёлой, под ней пришлось убрать стопку тетрадей, а из второй сумки выглядывали четыре камеры, пролежавшие в запасах со времён, когда ещё можно было зайти в магазин и купить лишнее. Тогда Варя спрашивала, зачем ему столько провода, если даже крупу негде ставить. Теперь провод был, а свободных людей, чтобы смотреть во все стороны сразу, по-прежнему не хватало.

За две недели после появления Гордеевых их квартира на третьем этаже успела прогреться. Из неё семье разрешили выйти только накануне: после болезни Серёжи Варя с Екатериной ещё несколько дней наблюдали за всеми четверыми, жара больше не было ни у кого, мальчик перестал кашлять даже по ночам. Максим не считал это доказательством того, что опасаться нечего, однако держать семью за решёткой бесконечно тоже нельзя было. Семён первым предложил помочь с работой, и сегодня они условились, что он будет ходить только по тем нижним помещениям, которые ему покажут.

— Ты говорил, что ставил сигнализации в автосервисе? — спросил Максим, пододвигая ему план фасадов. — Надо подвести кабель к камерам так, чтобы снаружи его не было видно. Борис покажет, где пройти и как добраться до креплений. На четвёртый этаж пока не поднимаемся.

— С проводкой разберусь, — ответил Семён. Он не потянулся к плану, пока Максим сам не развернул лист в его сторону. — Только камеры сначала проверьте. Будет обидно полдня мерзнуть снаружи из-за одной мёртвой коробки.

Это замечание Максиму понравилось больше, чем немедленное согласие на любую работу. Он уже собирался расписывать, кто на какой стороне дома, но вспомнил, сколько раз сам торопился с монтажом, а потом искал неисправность под снегом. Мила принесла блок питания, и они по очереди подключили все четыре камеры к ноутбуку. Одна сначала выдавала белые полосы; Семён нашёл перетёртый провод у разъёма, который можно было заменить, не разбирая всю плату.

— Если просто вывести картинку, всё равно придётся посадить человека перед экраном, — сказала Мила, когда последняя камера ожила. — И смотреть всю ночь. Проще уж оставить дежурство у перископа.

— Я его и не отменяю. Но пусть дежурный узнает, что у заграждения кто-то появился, сразу, а не когда сам туда посмотрит. Помнишь, ты возилась с OpenCV? Показывала, как программа человека от собаки отличает. Попробуешь сделать сигнал, если в нужном месте что-то движется?

— На движение сделаю. Человека от животного за один день отличать не научу, — ответила она и заглянула в характеристики старой универсальной платы Raspberry Pi. — Четыре потока она целиком не потянет, придётся уменьшить кадры. Мне нужно несколько часов, пока вы вешаете железо, и кто-нибудь для проверки.

Максим согласился, хотя ему хотелось сразу потребовать от системы большего. Когда в доме семь взрослых, дети, теплица, котёл и зверьё, очень соблазнительно назначить коробку с проводами ещё одним часовым. Но Мила говорила о тревоге, после которой всё равно должен был проснуться человек, и именно с этого следовало начинать.

Первые запасы он собирал в месяцы после «Флюкса», когда другие вывозили из пустых магазинов еду и лекарства. Еду Максим тоже брал, но прихватывал катушки кабеля, крепёж, металлические листы и трубы, если для них оставалось место. Сейчас, раскладывая перед Семёном разъёмы и детали от старых кронштейнов, он вспомнил, как однажды едва не оставил вместо этих коробок мешок муки. Уверенности, что тогда сделал правильный выбор, у него не было и сегодня: мука понадобилась бы раньше. Зато за кабелем теперь точно некуда было идти.

Борис повёл Семёна к наружной стороне третьего этажа. Максим смотрел им вслед из мастерской и видел, что сын держится на шаг позади: и путь показывает, и незнакомого человека из виду не выпускает. Семён это, вероятно, замечал, но возмущаться не стал. За дни рядом с решёткой он узнал достаточно, чтобы не ждать доверия за одну починенную камеру.

Работали от уже выведенных наружу старых линий, поэтому на четыре стороны не пришлось пробивать всё заново. Борис закреплял кронштейны, Семён подводил кабель и проверял соединения, а Максим отмечал на плане, какой кусок двора останется за пределами обзора. Две дополнительные камеры у подходов к подъезду он пока отложил: сперва надо было заставить работать основные. Левое плечо после ранения ещё отзывалось на рывок, и, когда Максим попробовал поднять тяжёлую бухту, Варя без разговоров забрала её и поставила ближе к стене.

— Тебе хватает работы с карандашом и тестером, — сказала она. — Если рука опять закровит, эти камеры нам ничем не помогут.

— Я помню.

Он действительно помнил, хотя всякий раз раздражался, когда кто-нибудь перехватывал у него вещь весом в несколько килограммов. Спорить с Варей после дороги от тайника было бессмысленно: она видела, как долго не заживала царапина, которую он при первом осмотре назвал пустяком.

К обеду на северной стороне появилась картинка. Вдали снег и дома сливались в серую полосу; у ближнего заграждения можно было различить человека, но просвет между гаражами камера не видела. Семён предложил сдвинуть кронштейн, Борис показал ему угол соседнего здания, который тогда закрыл бы подход к стене, и оба ещё некоторое время мерили расстояние взглядом.

— Оставим здесь, — решил Максим. — Слепой участок отметим на плане и будем проверять с верхнего поста. Если найдём место получше, перенесём. Запас провода у нас будет.

— Провод будет, — проворчал Борис. — А время ещё раз всё переставлять где возьмём?

Семён закрепил конец кабеля и, прежде чем спуститься, дважды дёрнул его рукой. Борис посмотрел, держится ли скоба, после чего молча подал ему следующую. Для начала этого хватало. Максим не ждал, что они подружатся над бетонной стеной, зато видел, что в деле уже перестали мешать друг другу.

***

В пустой квартире на том же этаже Николай с Екатериной занимались местом для первого исправного «Максима». Пулемёт примеряли к окну, выходившему на дорогу, но ставить его прямо у рамы старик не собирался: слишком хорошо был бы виден расчёт снаружи. Они отодвинули станок в комнату, где часть сектора терялась, и сложили у боковой стены мешки с песком и щебнем. Металлические листы могли прикрыть людей от осколков и случайной очереди, но Максим не называл их бронёй, пока не знал, откуда по ним будут стрелять.

— Если ещё дальше от окна, дорогу перекроем только наполовину, — сказал Николай, когда сын пришёл проверить место. — Зато отсюда до лестницы два шага. Что скажешь?

Максим присел рядом со станком и посмотрел через узкий просвет. Гаражи закрывали край дороги, зато ближний въезд просматривался хорошо; с другой стороны дома уже имелся верхний наблюдательный пост. Он не хотел вырезать из стены амбразуру на глазок, а потом выяснить, что стрелку мешает собственное укрепление.

— Оставь этот сектор и покажи Борису, где ты его теряешь, — ответил Максим. — Второй пулемёт поставим за поворотом лестницы, между третьим и четвёртым. Если полезут внутрь, он прикроет решётку. А третий в расчёт не записываем, пока не проверили стрельбой.

— Я и не записывал. Наладим, проверим, тогда и будем на него рассчитывать. — Николай взял мел и отметил на полу положение станка.

Екатерина переставила мешок у проёма, потом позвала их посмотреть, не задевает ли он за ножки стола. В этом она разбиралась не хуже мужчин: прежде чем начинать ещё одну работу, спрашивала, как они будут выносить оттуда раненого или менять расчёт. Максим перевёл взгляд на оставленный между мешками проход. Сейчас его ещё можно было расширить. После сварки сделать это будет куда труднее, и они убрали один лист в сторону.

До вечера успели закончить защиту нижней позиции и подготовить место на лестнице, однако окончательно запирать проходы Максим не позволил. У Гордеевых с третьего этажа был только известный им коридор; если случится пожар или потребуется увести детей, новая куча железа на пути никого не обрадует. Он попросил Варю пройти маршрут от их квартиры до внутреннего укрытия и вернуться с замечаниями, прежде чем Николай прикрепит листы намертво.

***

Остальные три камеры Семён с Борисом успели закрепить к сумеркам. Не все провода с первого раза дали изображение, зато каждую неисправность можно было искать по подписанному Семёном концу, а не вытягивать линию целиком. Когда включилась инфракрасная подсветка, ближний снег стал на экранах почти белым; дальше гаражей картинка распадалась на пятна. Максим отметил на схеме границу, за которой всё равно понадобятся глаза человека и перископ.

Мила тем временем села за ноутбук и несколько раз проверила, с каким размером кадров справится старая плата. Программа сравнивала кадры в выбранных участках, подавала негромкий сигнал, если там двигалось что-то достаточно крупное, и выводила нужную камеру на большой экран. Мила пробовала исключить ветви, которые мотались за оградой, но знала: на снегу и в сумерках ошибки будут. Максим видел, как она сердится на каждый лишний писк, и напомнил, что сначала им надо добиться, чтобы сигнал вообще работал. Остальное будут доделывать потом.

— Если он завоет на сугроб, вы первые попросите меня выключить, — возразила Мила. — Пускай Борис пробежит хотя бы два раза. Один раз как человек, другой — как подозрительный сугроб.

— Второй ему особенно удастся, — сказал Максим и позвал сына по рации.

Борис появился из-за угла не там, где его ждали. Северная камера заметила его лишь после того, как он вышел на открытую полосу, и зуммер подал сигнал с запозданием. На втором заходе Мила изменила границу зоны: теперь тревога сработала раньше, но через минуту её вызвала качнувшаяся тень от троса. Они ещё раз сравнили изображение с тем, что было видно из окна. Ни скрипт, ни четыре зернистых кадра не отменяли дежурного, зато позволяли ему смотреть туда, где что-то произошло.

— Этот проход за гаражами мне всё равно не нравится, — сказала Мила, отмечая его на бумажной схеме. — Камеру повыше поставить бы.

— Завтра посмотрим при свете. Сегодня уже не полезем на стену, — ответил Максим. Он не стал напоминать, что завтра у них в списке и котёл, и крыша, и дополнительная камера у входа, которую пока даже не достали из коробки. Дочь и без него знала, как далеко домашние планы от сделанного за день.

Семён успел закрепить наружный прожектор, но подключил его только к ручному выключателю у пульта. Когда он показал, куда падает свет, Максим попросил не направлять луч на окна Гордеевых: Серёжа недавно начал нормально спать, и будить его при каждой проверке ни к чему. Толку от лампы тоже пока было меньше, чем хотелось: на краю двора она давала хорошее пятно, а за ограждением снег оставался в тени. Семён обещал завтра пересмотреть крепление.

***

Когда они поднялись на первый общий ужин, на столе уже лежали небольшие лепёшки. Анна принесла немного муки из отдельного пайка Гордеевых и сама развела тесто; Варя предлагала оставить этот запас им, но Анна сказала, что сегодня хочет угостить всех. Максим заметил, как она пересчитала лепёшки перед тем, как сесть. Наверное, после голодных дней привычка делить пищу поровну не проходит за один вечер.

— Серёжа сегодня целый день без кашля, — сказала Екатерина, когда все расселись. — Ему достанется лепёшка поменьше, пусть не набрасывается на еду. Анна, ты бы сама поела, пока он не отобрал у тебя и эту.

— Мы ещё привыкнуть не можем, что за столом столько народа, — ответила Анна и посадила мальчика рядом с Леной. — Спасибо, что пустили. Я видела только нашу квартиру да ту стену, за которой Семён весь день работал, а он рассказывает, будто вы тут всё хозяйство заново собрали.

— Какое там «заново», — заметила Варя. — Горячая вода и свет есть, но за тем и другим надо следить, чинить и считать, сколько топлива осталось. Хорошо, что Семён уже помогает. Только завтра коробки с крепежом убери из коридора, а то не пройти.

Семён кивнул, потом поинтересовался, долго ли они гоняют дизель, когда питают камеры. Ему хватило одного взгляда на общий щит, чтобы заметить, как много мелкой нагрузки висит на запасном генераторе. Максим рассказал, что панели на крыше дают меньше в снегопад, а часть старого оборудования ещё не подключена; разговор ушёл от праздничного ужина к обычному семейному перечню неисправностей. Ему это даже понравилось. Человек, который только вчера вышел из закрытой квартиры, спрашивал не о тайных ходах, а о том, где у них впустую уходит солярка.

— Посмотрю завтра проводку у панелей, если покажете, — сказал Семён. — Ветряк тоже можно попытаться привести в чувство, но сперва разберусь, что у вас уже работает. И прожектор к датчику движения подцепить бы: сейчас вы сами должны включать его, когда кто-то появится.

— С датчиком не торопись, — вмешалась Мила. — Камера сегодня дважды приняла трос за человека. Если ещё и прожектор станет щёлкать при каждом порыве, нас снаружи быстрее заметят, чем мы кого-нибудь увидим.

— Тогда ручной выключатель пока оставим у пульта, — ответил Семён. — А автоматику будем делать, когда разберёмся с ложными тревогами.

Максим согласился. Чужой свет, который он видел две недели назад над дальними кварталами, с той ночи больше не показывался, и даже с крыши не удалось понять, кто там ходил. Осветить весь двор сразу было соблазнительно, но прожектор выдавал их собственные позиции. С ручным выключателем можно было сначала посмотреть в монитор и решить, нужен ли свет.

После ужина он проводил Гордеевых на третий этаж. Решётку за ними на ночь закрыли, хотя днём Семён уже работал с Борисом; Максим видел, что тот отметил это, но вопросов не задал. Анна несла Серёже вторую лепёшку, завёрнутую в салфетку, и благодарить снова не стала. За общим столом она уже сказала всё, что хотела.

Перед сменой Максим ещё раз проверил четыре кадра. Западная камера видела дорогу только до гаражей; с южной постоянно слетала мелкая снежная крупа, и изображение на секунду мутнело. Мила записала оба недостатка рядом с временем проверки и пошла спать, пообещав передать тревогу на динамик у дежурного. Старое наблюдение из верхнего окна оставили: если камера подаст сигнал, кто-то всё равно должен будет посмотреть, что именно попало в кадр.

***

Незадолго до трёх писк разбудил Максима. Он спал неглубоко после долгого дня, поэтому сначала услышал, как в коридоре подошла Варя, и лишь затем разглядел красную отметку на северном экране. Она дежурила у пульта и успела вызвать Николая по внутренней связи; Борис уже натягивал куртку на лестнице.

— Там у проволоки что-то ползёт, — сказала Варя, увеличивая картинку. — В первый раз решила, что собака, а потом оно вдруг обернулось к дому.

Камера давала чёрно-белую зернистую картинку. У самой линии заграждения двигалась низкая светлая фигура, то пропадая в снежной насыпи, то снова выползая на открытую полосу. Максим посмотрел в окно: в темноте он не нашёл бы её, если бы уже не знал, куда смотреть. Судить по экрану, есть ли у человека оружие, было невозможно.

— Это человек, — сказал Николай, войдя следом. — Под снежным валом прячется. У самой проволоки замер, видишь? Хочет разглядеть, как она крепится.

— Или просто услышал нас, — ответил Максим. Ему не нравилось, что отец уже угадывает намерение по нескольким движениям, хотя вывод о разведке напрашивался. — Борис, займи нижнюю позицию. Без моей команды не стреляй. Варя, подними Милу и проследи, чтобы дети оставались у себя; Гордеевым позвони, пусть сидят тихо.

На экране человек подался ближе и достал что-то из свёртка, который толкал перед собой. Через секунду металлическая нить у столба дрогнула. Максим не стал ждать, пока тот проделает в заграждении проход: если светить сейчас, фигура окажется на открытом месте, а Борис сможет видеть её из своей комнаты. Он проверил по связи, что сын занял позицию, и дотянулся правой рукой до выключателя прожектора.

Луч ударил не прямо в лицо незнакомцу, а чуть сбоку, зато снег перед стеной стал виден целиком. Мужчина в белом халате поднял голову, уронил инструмент и припал к земле. Максим взял микрофон наружного громкоговорителя. Голос он старался держать ровным: прожектор уже светил, люди на постах были готовы, кричать незачем.

— Ты, у проволоки, поднимись. Оружие и рацию положи рядом с инструментом. Руки держи на виду. Мы тебя видим. Побежишь — могут выстрелить.

Он не мог знать, различил ли незнакомец все слова. Тот встал на одно колено, потянулся к поясу и на мгновение повернулся к лесу. Из нижнего окна Борис громко велел ему убрать руку и для убедительности передёрнул затвор. Мужчина замер, потом вынул радиостанцию и оставил её на снегу.

— Теперь отойди от вещей к столбу, — повторил Максим, когда убедился, что обе ладони снова видны. — Медленно.

В коридоре появилась Мила с накинутой поверх пижамы курткой. Она сразу нашла фигуру на экране и спросила, не пропустила ли камера ещё кого-нибудь. Максим и сам хотел это знать. Северный сектор заканчивался за гаражами, поэтому он послал Николая проверить двор из другого окна и только после его ответа позволил Борису выйти наружу с прикрытием.

Борис и Николай подошли к заграждению разными путями. Человека заставили лечь лицом к снегу, проверили карманы и связали руки, прежде чем поднять. Из окна Максим видел, как Борис забрал кусачки и что-то вынул из свёртка; остальное пришлось разбирать уже в доме. Повязку на глаза пленнику надели перед входом в гаражный проход. Снаружи он уже видел дом, но показывать ему нижние коридоры и решётку на третьем этаже никто не собирался.

***

Максим встретил их на втором этаже. Человек выглядел лет на сорок, крепкий и сильно замёрзший; одежда и целые берцы отличались от того, в чём обычно приходили люди Степана. На разгрузке не было примет местной банды, зато всё лежало на своих местах, вплоть до закреплённого футляра планшета. Максим заметил, что пленник следит глазами не за дверью, а за тем, куда Борис уносит его рацию. Видимо, доклад был для него сейчас важнее возможности убежать.

В комнате оставили один стол, стулья и обычную лампу. Борис выложил изъятое снаряжение: радиостанцию, планшет в толстом чехле, цифровой бинокль, складной нож. Остальное он продолжал проверять у двери. Мила вошла, только когда они убедились, что у пленного не осталось в карманах ничего острого. Максим не позволил ей стоять рядом с человеком, которого только что поймали у стены, и освободил для неё конец стола.

— Как тебя зовут? — спросил он у разведчика.

— Зачем вам моё имя? — ответил тот. Голос у него был хриплый после морозного воздуха, однако держался он уверенно. — Вы всё равно уже решили, кто я.

— Я знаю, где тебя нашли. Если бы знал, кто ты и зачем полез к проволоке, не спрашивал бы.

Разведчик не ответил. Максим дал ему несколько секунд, затем включил планшет: экран попросил четырёхзначный код. Он положил устройство перед Милой и предложил сначала посмотреть, удастся ли хотя бы понять, что в нём за данные. Разведчик наконец проявил интерес.

— Можете не стараться, — сказал он. — Там шифрование, ключ двести пятьдесят шесть бит. Даже если сунете туда все свои провода, до утра ничего не прочтёте.

— Провода пока поберегу, — ответила Мила, не отрывая глаз от экрана. — Код экрана и ключ шифрования — разные вещи. Не угадаю, отложу. Перебирать всё подряд и стирать ваши файлы не собираюсь.

Максим попросил её не пробовать больше пары вариантов. Время шло, а разбираться с защищённым планшетом можно было и потом. Сейчас разговор с человеком был важнее. Разведчик взглянул на дочь и, кажется, только тут понял, что спорит не с профессиональным дешифровщиком, а с девочкой, которая привыкла чинить старую технику.

— Ты откуда пришёл? — спросил Максим. — Искал проход к дому или просто хотел посмотреть на дорогу?

— Искал дорогу, — ответил мужчина и кивнул на окно. — Её видно отсюда. Если бы я захотел войти, разговаривали бы мы не здесь.

— Кому дорогу показать хотел? — спросил Николай. Он стоял у двери и пока не вмешивался. — Тем, кто ждёт твоего выхода на связь?

— Поймали меня — ваша удача. А с кем я работаю, вам всё равно не понравится.

Николай хотел добавить что-то ещё, но Максим остановил его рукой. Человек у проволоки мог о многом промолчать. Одно они уже знали: с рацией и кусачками он пришёл к дому не случайно. Кричать на него из-за этого не было смысла. Максим развернул планшет к Миле и заметил на внутренней стороне чехла потёртый знак с парашютом и слова «Дядя Вася».

— Там четыре цифры? — спросила Мила.

— Четыре. Почему?

— Попробую один код. После такой наклейки первым делом приходит в голову год рождения Маргелова, — сказала она и набрала «1908».

Планшет открылся. Мила на секунду замерла, словно не поверила, потом передвинула устройство подальше от пленного. Тот скривился и повторил про шифрование, но она даже не стала спорить: доступ к уже открытым приложениям ничего не говорил о защите памяти. Года рождения Маргелова, того самого «Дяди Васи», хватило, чтобы разблокировать экран. Максим насторожился. У них самих тоже хватало привычек, которыми однажды мог воспользоваться посторонний.

На рабочем экране была карта с отметками и подписью подразделения: «Батальон Возрождения». Мила не стала листать всё подряд. Сначала показала отцу район их дома и нашла девятиэтажку, отмеченную как «Объект 4». Рядом значились высокий приоритет, возможные запасы и пока неизвестный уровень сопротивления. Судя по последней строке, они пришли не грабить первое попавшееся здание: кто-то заранее включил дом в список и теперь уточнял, что здесь можно взять.

— Кто составил эту карту? — спросил Максим, повернув экран к пленному ровно настолько, чтобы тот увидел номер объекта. — Вы уже были у нас раньше?

— Мне дали точку, — ответил мужчина после паузы. — Откуда она в списке, не знаю. Я должен был осмотреть подходы, а не изучать историю вашего дома.

Максим не мог проверить, говорит ли тот правду. С крыши они замечали чужой свет, но ни одного человека прежде не видели у самой стены, и сейчас это отсутствие ничего не доказывало. Он попросил Милу открыть соседние записи. Маршрут вёл с юго-запада; дальше шли условные обозначения, часть которых она не понимала без пояснений.

— Здесь «Ястреб-два» и «Гранит», — сказала она, проведя пальцем по полю с позывными. — У тебя в журнале есть такой разговор?

Максим попросил Милу принести журнал радионаблюдения из мастерской. Когда она вернулась, он нашёл запись: позывные совпадали, но не было уверенности, что речь шла именно об этом человеке, потому что планшет мог содержать чужие маршруты. Всё же теперь возникла связь между случайно пойманным эфиром и отрядом, который интересовался их домом. Он запомнил, где на карте стоят эти слова, и вернулся к пленному.

— В Изумрудном вы тоже были? — спросил он. — Оттуда передавали просьбу о помощи. Говорили про людей в чёрной форме и бронетранспортёры, потом связь оборвалась.

Разведчик отвёл взгляд от планшета. Николай придвинулся к столу, но Максим продолжил спрашивать сам. О том, что случилось в посёлке, они знали только по обрывку чужой передачи. Начни он сейчас обвинять пленного в убийстве мирных жителей, тот сразу спросит, откуда ему это известно. Ответить будет нечего.

— Нам сообщили о болезни, — сказал разведчик. — Ввели карантин, не пускали людей через кордон. Я в том посёлке никого не трогал.

— Они просили вытащить женщин и детей, — ответил Максим. — Я слышал сам. Ты там был или нет? Что случилось, если люди так боялись вашего карантина?

— Я там не был, — сказал пленник. — Мне передали приказ по рации. Что делали остальные, спрашивайте у них, когда встретитесь.

Слово «карантин» всё равно злило Максима: они и сами две недели держали семью за решёткой и каждый день проверяли состояние Серёжи. Из Изумрудного до них дошёл только крик в эфире, поэтому судить, чем кончилась та история, он не мог. Оставалось искать сведения о тех, кто теперь шёл к их дому.

В приложении нашлись и сводки о составе «Батальона»: небольшое ядро людей с военной подготовкой, ремонтники, водители, те, кого набрали уже после распада обычных частей. В других строках отмечались изъятые продукты и горючее, списки трудоспособных жителей нескольких населённых пунктов; что происходило с остальными, по таблицам понять было нельзя. Максим показал Николаю эти записи. Тот долго смотрел на число машин и сказал только, что они не похожи на шайку Степана.

Мила открыла ближайший план выдвижения. В графе техники значились один бронетранспортёр и три «Урала», личного состава — около шестидесяти человек. Дата стояла через два дня, но не поясняла, начнут ли они тогда движение к дому или лишь подготовятся к нему. Отдельной строкой разведчику предписывалось доложить об «Объекте 4» к восьми утра. Максим посмотрел на часы: ждать оставалось несколько часов.

— Если ты не выйдешь на связь, что они сделают? — спросил он.

— Сначала будут звать снова, — ответил разведчик. — Потом придёт кто-нибудь другой. Может, раньше, чем вы рассчитываете.

На этом ответы кончились. Возможно, он пытался их напугать, а возможно, говорил чистую правду; Максим не видел причин проверять это на собственных воротах. Отвечать за него по рации тоже нельзя было: они не знали ни порядка доклада, ни того, кто слушает канал. Он отдал планшет Миле, велел сохранить заряд и отдельно переписать время связи и количество машин, а сам попросил Николая остаться с пленным. Екатерина спустилась с аптечкой, осмотрела порез на ладони разведчика и согласилась посидеть у закрытой двери, пока Николай ненадолго поднимется на совет.

***

Наверху уже ждала Варя. Она встретила Максима не вопросом о допросе, а своим листом дежурств: кто сможет стоять у окон, если людей придётся не отпускать спать целый день. За ней пришёл Борис с рацией разведчика. Мила принесла записи с планшета и положила их рядом с планом дома; Семёна позвали только после того, как решили обсуждать наружные проезды. Внутренние проходы и способ выхода через гараж ему по-прежнему не показывали.

— Шестьдесят человек, если запись верная, — сказала Варя, дождавшись, пока все услышат цифру. — У нас семеро взрослых, и только часть может дежурить одновременно. Что будет с Милой, Андреем, Леной и Серёжей, если сюда придут машины?

Семён нахмурился, но вместо ответа посмотрел на карту. Потом указал на тесный проезд вдоль старых гаражей.

— Бронетранспортёр там пройдёт, если дорогу совсем не перекрыть. И с брони до верхних окон достанет, так что без нужды лучше не высовываться. Я могу посмотреть, чем въезд загородить. Только вы сперва скажите, сами потом выедете? Если понадобятся «Нива» и УАЗ.

Максим собирался обсуждать с ним сварку и крепления, а Семён сразу спросил, смогут ли они сами выехать. По этому пути пришлось бы вывозить и детей. На плане он выглядел простой линией до гаража, но заграждение могло запереть семью в доме. Варя уже прошла маршрут от квартиры Гордеевых до внутреннего укрытия, а вот наружный выход они с тех пор проверяли только на бумаге.

— Сначала проверим, как сами будем выезжать, — сказал Максим. — Потом решим, чем им дорогу закрыть. Отец, посмотри, какие блоки можно передвинуть, не задевая наш проход. И Борису покажи, где от нижнего пулемёта сектор кончается. Против машины одним пулемётом всё равно не выстоим.

— И стену насквозь они могут пробить, — добавил Николай. — Мешки людям помогают, но чудес от них ждать не надо. Уводить расчёт надо заранее, если по окнам начнут работать крупным калибром.

Борис возразил, что оставлять нижнюю позицию сразу тоже нельзя. Он видел со двора то, что Максим упускал по плану: за гаражами имелось место, откуда можно прикрывать дорогу, не высовывая стрелка прямо под броню. Они спорили, пока не перешли от слов к отметкам карандашом. Сам Максим сперва хотел приказать вынести пулемёт туда, но остановился. На улице стрелкам пришлось бы сидеть отдельно от дома, и вернуть их при отходе оказалось бы труднее. Утром, когда рассветёт, они посмотрят место вместе.

— Со сваркой ты всё-таки знаком? — спросил он у Семёна, когда разговор вернулся к заграждениям.

— Пороги, глушители, крепления варил. Если скажешь, что нужно, попробую. Только старое железо сперва надо увидеть.

В подвале стояли несколько старых кислородных и пропановых баллонов, рядом лежали обрезки труб. Максим вспомнил о них ещё над планшетом. Остановить хотя бы переднюю машину и заставить остальные искать объезд было важнее, чем пытаться уничтожить каждую. Он попросил Семёна завтра вместе с Борисом осмотреть металл и проезд. Выдержит ли такое заграждение удар тяжёлой техники, они не знали. Прежде чем обещать, что оно задержит колонну, предстояло хотя бы его собрать.

Николай напомнил о ящиках со старой взрывчаткой, привезённых из его прежнего тайника. Борис предложил использовать её на подъездах, если машины появятся раньше, чем они успеют перекрыть улицу. Максим тоже думал об этом, но запалы остались на старом месте, а состояние самого груза никто толком не проверял. Он попросил отца сначала разобраться с маркировкой и не вскрывать сомнительные ящики в спешке. Этот вариант они держали в уме, но рассчитывать на него пока было нельзя.

— А заранее услышать их можно? — спросил Борис. — Если проедут через лес, камеры заметят колонну, только когда она уже будет у развилки.

Максим повернулся к Миле. С утра он сам предлагал ей научить камеры отличать человека от ветки, а теперь хотел, чтобы они распознали за лесом тяжёлый двигатель. После всех дневных ложных сигналов он понимал, насколько это несправедливое требование, но другого способа прибавить им времени не видел.

— У двух камер есть микрофоны, — сказала она, прежде чем он сформулировал вопрос. — Попробую выделить долгий низкий звук со стороны дороги и вывести ещё одну тревогу. Только отличить на слух «Урал» от нашего генератора не обещаю, тем более в ветер. И уж точно не скажу, какой у них там двигатель, пока не услышу.

— Пусть это будет ещё одна тревога, — ответил Максим. — Лучше дежурный лишний раз проверит дорогу. Нашу рацию оставим у него. Увидит машину — будит весь дом.

Мила забрала лист с позывными и ушла к пульту. Николай вернулся к пленному, Екатерина после смены принялась собирать лекарства и то, что можно быстро унести детям; Варя велела не таскать весь запас еды на лестницу, пока не ясно, сколько у них времени. Семёну объяснили, где укрыться Анне с детьми при тревоге, и он отправился к ним на третий этаж. Максим задержался у плана, потому что хотел ещё раз подсчитать, сколько в их решении держится на уже готовом железе, а сколько существует пока только в разговоре.

Пленных они раньше не держали. Николай обещал не оставлять разведчика одного, но утром надо будет сменить отца, накормить пленного и решить, где разместить его подальше от семьи. Пропущенный доклад к восьми тоже никуда не исчезнет. Максим записал оба дела рядом с проверкой северной камеры, где снег уже снова заметал край изображения. Камера ночью помогла, но и чужой наблюдатель по-прежнему мог подобраться с этой стороны дома.

Когда он поднялся на технический этаж, Мила прослушивала запись с одного из микрофонов. В наушниках шумел ветер, иногда поверх него проходил металлический скрип кронштейна. Она отметила время и пустила запись ещё раз, чтобы потом не принять тот же скрип за далёкий мотор. Максим не стал отвлекать её очередным указанием: до утра у них оставалось достаточно работы и без новых идей.

Глава 8

Акустическая тревога второй раз сработала на их собственный генератор. Мила остановила запись, сняла наушники и отодвинула клавиатуру, чтобы не задеть кружку, которую Максим принёс вместе с бутербродом. Снаружи было тихо, а на экране снова появлялся сигнал, ради которого они собирались будить весь дом.

— Поешь, пока я проверю рацию, — сказал Максим. — Ты с ночи за столом, скоро начнёшь слышать моторы даже в чайнике.

— Я и так их слышу. Только не те, которые нужны, — ответила Мила, показывая ему запись. — Наш дизель забивает оба наружных микрофона. Ветер программа почти пропускает, а вот на это ругается каждый раз.

До восьми, когда разведчик должен был выйти на связь, оставалось немного. Максим не знал, сколько времени пройдёт после пропущенного доклада, прежде чем к дому придут. В планшете стояла дата через два дня, но колонна могла появиться и раньше. Он составил список на ближайшие двое суток, затем вычеркнул половину. Всё, что не помогало увидеть машины, прикрыть людей или вывести детей из дома, могло пока оставаться неисправным.

Когда он вернулся от приёмника, Мила уже жевала бутерброд и листала старый видеоархив. На одной записи пожарный «Урал» стоял у ремонтной площадки с заведённым двигателем; Максим когда-то снимал его совсем по другой причине и теперь не мог вспомнить, зачем сохранил ролик. Дочь дала ему послушать короткий отрывок, потом включила запись от камеры.

— Звук похожий, — сказала она. — Только мотор по записи как по отпечатку пальца не опознаешь. Двигатель другой, ветер сильнее, дорога дальше — и звучит уже иначе. Я могу ловить устойчивый гул, который нарастает со стороны улицы. А сказать, что к нам идёт именно «Урал», не смогу.

— А сделать, чтобы на наш генератор не срабатывало?

— Совсем не реагировать на него вряд ли получится, — ответила Мила. — Поставлю рядом ещё один микрофон, пусть программа сравнивает с ним. Если снаружи появится другой звук, его будет проще заметить. Но потом всё равно смотрим в камеру и слушаем сами.

Максиму этого было мало, хотя он понимал, что требовать чудес от старой платы бессмысленно. Ещё вчера они следили за двором через перископ и собственные окна, сегодня хотели услышать колонну за кварталом. Разница казалась огромной, пока он не вспоминал, что после тревоги по лестницам побегут те же люди, которые уже не выспались.

Андрей вызвался помочь с дополнительным микрофоном. Он перенёс коробку проводов, подобрал нужный переходник и едва не подключил питание наоборот; Мила успела отвести его руку, прежде чем разъём вошёл до конца. Максим оставил сыну подписывать кабели, а соединения попросил проверять вместе с сестрой. Андрей обиделся, но спорить не стал: на корпусе были следы от старой поломки, и запасной платы рядом не лежало.

К концу первого дня ложных срабатываний стало меньше. Мила добавила проверку длительности сигнала и сравнение с записью у генератора, однако при сильном ветре тревога всё ещё могла промолчать. Она вписала это в журнал. Максим поблагодарил её и оставил дежурному наушники: полагаться перед боем только на компьютер он не собирался.

***

Николай к этому времени закончил осмотр привезённых ящиков. Гранатных запалов в арсенале по-прежнему не было: коробка осталась в старом погребе. Средства подрыва для инженерных зарядов нашлись отдельно среди привезённого груза. После проверки отец отложил только те комплекты, которые счёл пригодными. Остальное убрали обратно. Максим не позволил записывать весь запас в исправный лишь потому, что его привезли много.

В мастерской Семён работал с металлическими креплениями и кожухами. Он попросил, чтобы зарядами занимался Николай, пока сам подготовит железо, и отец согласился: каждый делал ту часть работы, за которую мог ответить. Когда Максим спустился проверить, сколько осталось, отец как раз помогал Семёну удержать тяжёлую заготовку на верстаке.

— Петрович, придержи здесь, иначе поведёт, — попросил Семён, опуская маску. — И стой сбоку, тебе искры на рукав летят.

Николай переместил заготовку и дождался, пока тот закончит. Старые баллоны и трубы, на которые Максим ночью возлагал столько надежд, теперь требовали времени, инструмента и людей. Остановить машину предполагалось у узкого проезда, но прежде надо было закрепить всё так, чтобы оно осталось на месте после первого же удара. Семён проверял крепление, переделывал и только потом звал посмотреть.

Андрей сидел в стороне и сортировал крепёж. После ошибки с микрофоном ему поручили работу, где перепутанный размер было видно сразу, и он то и дело поглядывал на мужчин, надеясь получить что-нибудь интереснее. Максим собирался увести его наверх, когда сын спросил:

— Дедушка, а это сильно взорвётся?

— Сильно, — ответил Николай, отложив инструмент. — Поэтому сюда один больше не спускаешься. Болты перебрал — отнеси коробку к двери и иди к матери.

— Я же только спросил.

— И я ответил. Мы хотим машины остановить, Андрей. Но рядом с ними люди будут. Поэтому тебе здесь делать нечего.

Максим видел, как сын хотел ещё что-то спросить, но посмотрел на лежавшую на верстаке заготовку и передумал. Отец когда-то так же останавливал самого Максима, когда тот лез к чужому инструменту; тогда вопрос обычно кончался просьбой убрать руки. Сейчас запрета было недостаточно, потому что Андрей уже понимал, для чего взрослые готовят эту улицу. Максим забрал у него коробку и попросил помочь Варе с вещами для укрытия.

***

На второй день они с Борисом вышли во двор. Тяжёлые сани тянул сын, а Максим шёл рядом и отмечал места на плане: после ночного недосыпа плечо снова ныло, и он не хотел обнаружить, что не может поднять винтовку, когда понадобится. Снег скрывал старую колею, возле гаражей его пришлось разгребать лопатой. Из дома участок прикрывал Николай, пока Екатерина оставалась у пленного.

— Пап, а если они поедут прямо? — спросил Борис, остановившись у въезда. — Ты всю ночь показывал гаражный проезд. На большую дорогу они тоже могут выйти.

— Могут, — ответил Максим. — Поэтому дальний пост смотрит туда, а этот — сюда. У гаражей машинам теснее, но я не знаю, куда они повернут. Пойдут другой дорогой — придётся действовать по-другому.

Борис ещё раз посмотрел на расположение домов. В стороне лежал длинный бетонный забор, за которым можно было укрыться от огня с третьего этажа. Максим собирался использовать и это место, однако не хотел объяснять сыну, будто люди обязательно побегут туда, где он приготовил второй заряд. Часть могла остаться за грузовиками, часть — уйти в соседний двор. У них было слишком мало стрелков, чтобы перекрыть всё сразу.

— Вот за эту плиту они могут уйти, если первая машина встанет, — сказал он. — Но пока там никого нет, её не трогаем. Сначала я должен увидеть, что происходит, потом даю команду.

— А если дым закроет?

— Ждём, пока будет видно. По карте мы не узнаем, кто там на самом деле.

Последнюю фразу Максим произнёс резче, чем хотел. Она относилась и к нему самому: за ночь он столько раз передвигал колонну карандашом, что почти успел привыкнуть к удобному порядку её движения. Борис же смотрел на настоящий снег, гаражи и щель у забора, которая могла вывести человека совсем в другую сторону.

Первый заряд подготовили у проезда, второй — за бетонной оградой. Подробности размещения Максим сверял с отцом, пока Борис занимался тяжёлой работой; проверку связи закончили уже из дома. На основной дороге оставили заметную проволоку, рассчитывая задержать передовую пару и заставить колонну сбросить скорость. Она могла привлечь внимание, а могла насторожить командира настолько, что он откажется въезжать вовсе. Такой исход Максима тоже устраивал, если люди просто уйдут.

Лестничный «Максим» Николай с Борисом перенесли к окну соседнего помещения: с прежнего места он прикрывал внутреннюю решётку, но улицу оттуда было не видно. Теперь два исправных пулемёта смотрели на разные участки двора, а поворот лестницы оставили Семёну с ружьём. Третий пулемёт по-прежнему стоял отдельно. Во время подготовки не нашлось ни людей, ни безопасной возможности убедиться стрельбой, что он больше не откажет, и добавлять его к расчётам Максим не позволил.

К вечеру проезд для своих машин проверили ещё раз. Варя прошла с детьми путь до укрытия, затем вместе с Анной подготовила вещи на случай выхода через гараж. Гордеевым показали только этот маршрут, и Семён не пытался узнать остальные. Он поднял Серёжу на руки, попросил Лену держаться за его ладонь и попробовал пройти с обоими через узкую дверь. Максим придержал створку и пропустил их вперёд.

***

Разведчик назвал своё имя лишь на вторые сутки. Егор по-прежнему не отвечал на вопросы о составе колонны, но перестал спрашивать после каждой смены, что с ним собираются делать. Максим не принимал это за покорность: человека кормили, дверь держали закрытой, руки освобождали только под присмотром. К вечеру пленник выглядел усталым, и понять по этому, отказался ли он от попыток уйти, было невозможно.

Максим спустился к нему с кружкой бульона и хлебом, дождался, пока Николай передаст дежурство Семёну, и сел напротив. За два дня возле дома не заметили ни поисковой группы, ни человека, который пытался бы повторить маршрут Егора. Это могло означать, что они уже знают о его пропаже, а могло не означать ничего: камеры видели лишь часть подступов.

— За тобой пока никто не пришёл, — сказал Максим, придвигая кружку. — Они обычно ждут столько после пропущенного доклада?

— За каждым пропавшим не возвращаются, — ответил Егор. — У отряда свои задачи. Я знал, куда иду.

— У вас так положено или Гриценко решил?

Егор замер с рукой у кружки. Фамилия стояла в нескольких приказах на планшете, рядом со званием полковника; Максим прочитал их сам, когда Мила перенесла нужные страницы на ноутбук. Он знал, кто подписывает распоряжения. Как этот человек поступает, потеряв своих людей, пока оставалось непонятным. Об этом он и хотел узнать у пленного.

— Вытащил из приказов удобные строчки, — сказал Егор. — У вас продукты есть, тепло есть. Думаете, можно дальше сидеть одним? Мы порядок восстанавливаем.

— Может, у вас он и есть, — сказал Максим. — Только к моему дому тебя прислали ночью с кусачками, а не с предложением поговорить. В приказе рядом с адресом написано про запасы, и ни слова о тех, кто здесь живёт.

Максим положил на стол планшет, повернув к Егору один из найденных снимков. Женщина стояла рядом с девочкой в праздничном платье; подпись сообщала, что Алёнке исполнилось шесть. По дате выходило, что на прошлой неделе. Геометка указывала на «Зелёный городок», обозначенный на карте как тыловая точка, но фотография сама по себе не доказывала, что обе ещё находятся там.

— Это твоя семья? — спросил он. — Они в городке остались?

— Их не трогай. — Егор поставил кружку обратно, так и не отпив. — Хотите спрашивать — спрашивайте меня.

— Я до них не доберусь, — ответил Максим. — А Гриценко доберётся, если захочет. Ты сейчас здесь и даже связаться с ними не можешь. Он хоть сообщает вам, что в тылу происходит?

Максим заметил, как пленник отодвинул планшет, словно одного движения хватило бы убрать снимок из разговора. Пользоваться этим было неприятно. Он и сам не простил бы человеку, который разложил перед ним фотографии Вари и детей, однако лёгкого способа заставить Егора говорить они за два дня не нашли.

— В Изумрудном тоже были семьи, — продолжил он. — Я слышал просьбу о помощи, но не знаю, кто оттуда выбрался. Ты сказал, что тебя там не было. А если завтра тебе объяснят, что в «Зелёном городке» необходим такой же карантин, как проверишь, что происходит с Алёнкой?

— Ты этого не знаешь, — сказал Егор. — Не знаешь, что было в Изумрудном, и не знаешь, что у нас.

— Верно. Поэтому и спрашиваю. Если колонна не возьмёт наш дом с первого захода, полковник отведёт людей? Или будет посылать снова и снова, пока идти будет некому? У этих солдат тоже дети. В приказах про это что-нибудь есть?

Егор молчал. Максим не мог понять, задел ли вопрос его сильнее, чем фотография, или пленник просто решил больше ничего не говорить. Угроза семье могла закрыть разговор окончательно, и тогда пришлось бы признать, что он сам сделал хуже. Он убрал планшет, оставил хлеб у кружки и вышел, не требуя немедленного ответа.

***

На четвёртом этаже Екатерина уже разложила бинты, чистые салфетки и аптечную памятку. Варя с Анной освобождали стол, к которому можно будет поднести раненого. Анну подняли сюда для этой работы и помощи детям; Максим заранее сказал Семёну, что это не разрешение ходить по жилым комнатам. В нынешних обстоятельствах правило звучало неловко, но отменять все ограничения из-за одной ночной тревоги он не хотел.

— Жгут понадобится, если кровь из руки или ноги идёт сильно и человек её быстро теряет, — объясняла Екатерина, сверяясь с памяткой. — На каждую царапину его не накладывают. Здесь начинаем с давления на рану, а дальше действуем по тому, чему учились. Время жгута записываем сразу и оставляем на виду, чтобы не пересказывать по памяти.

— А потом снимать самим? — спросила Анна.

— Нет, наугад не ослабляем, — ответила Екатерина. — Сразу зовите меня или Варю. И не ждите, пока кто-нибудь закончит стрелять, если человек истекает кровью.

Екатерина показывала приёмы на туго свёрнутом одеяле. Анна сначала теряла конец ленты, потом повторила ещё раз без помощи; Варя переложила ножницы туда, где их можно было взять одной рукой. Максим проверил, хватает ли места у двери, и отошёл. Он надеялся, что стол так и останется пустым, но после того, как увидел список машин, перестал говорить об этом вслух.

***

Поздно вечером Варя пришла в спальню и села рядом, пока он снимал куртку. Максим придерживал левый рукав здоровой рукой, чтобы не потянуть плечо; она помогла, затем осталась сидеть, не убирая ладони с его локтя. День кончился, а ни один из них ещё не собирался по-настоящему спать.

— Макс, обещай мне: если они войдут, дети к ним не попадут, — сказала она. — Я не хочу потом слушать, что надо было ещё пять минут подержать позицию. Скажешь уходить — я уйду. Только скажи вовремя.

Он хотел ответить, что никто сюда не войдёт, и едва не произнёс это. Варя ждала другого. Он уже слишком часто успокаивал людей, хотя сам не знал, что будет. Дом давал укрытие, два пулемёта — огонь, камеры — предупреждение. Хватит ли этого, чтобы отбиться, станет ясно только в бою.

— Скажу, — ответил Максим. — Гаражный проход можно открыть, машины готовы. Если придётся уходить, забирайте детей сразу. Не ждите, пока мы соберём всё остальное. Я этот дом для нас делал и отдавать его не собираюсь. Но ради стен тебя с детьми здесь не оставлю.

Варя прижалась к нему, стараясь не задеть больное плечо. Они ещё немного посидели, затем Максим поставил будильник на следующую смену. Спали короткими отрезками, не раздеваясь до конца; оружие держали рядом, а на лестнице то и дело слышались шаги того, кто шёл проверить пост.

***

На рассвете третьего дня Мила вызвала его к пульту. На южной записи появился долгий низкий шум, который не совпадал с работой их генератора. Дочь дважды прослушала отрывок и уже передала сообщение наверх, к наблюдательному окну.

— Похоже на машины, — сказала она Максиму. — Со стороны Южного проспекта. Какие и сколько их, по записи не скажу. Но звук усиливается.

— Дежурный что видит? — спросил Максим.

— Пока ничего, — ответила Мила. — Там за поворотом дома закрывают дорогу.

Максим взял рацию и поднял тревогу, не дожидаясь новых срабатываний программы. Порядок радиообмена они проговорили ещё вчера: «Альфа» — увидели противника, «Браво» — первый подрыв произошёл, «Омега» — открывать огонь. Сейчас повторять весь список было некогда. Он велел занимать посты и отвечать коротко, только по делу.

Екатерина спустилась к пулемёту в квартире третьего этажа, Николай занял второе окно. Борис ушёл к управлению первым зарядом, а Семён остался с ружьём у нижнего поворота лестницы, откуда мог следить и за проходом наверх, и за дверью комнаты Егора. Ключ от неё ему не дали. Варя с Анной увели младших в укрытие и остались рядом с приготовленным медпунктом; Мила держала перед собой камеры и журнал.

Максим поднялся на крышу и устроил «Тигр» на опоре за парапетом. Отсюда был виден поворот, который закрывали от камер гаражи, но стрелять вдоль всей улицы он не мог: часть перекрывал соседний дом. Он заранее выбрал место, откуда можно уйти к люку, не пересекая открытый участок, и теперь проверил, не цепляется ли ремень за край кладки. Плечо ныло, однако лежать с опорой оказалось терпимо.

Минут через пятнадцать из-за поворота показался бронетранспортёр. Максим узнал БТР-80 по корпусу и башне, затем увидел первый «Урал», за ним ещё два. На броне стоял человек, который показывал направление пешей паре впереди; у одного из шедших в руках был длинный щуп. Колонна двигалась медленно, и в просвете между машинами время от времени появлялись люди.

— «Альфа», — передал Максим. — БТР, три грузовика. До проезда ещё не дошли.

Он получил короткий ответ Бориса и перевёл прицел на передовую пару. Те остановились у натянутой проволоки, осмотрели крепление и подали знак назад. Один перекусил нить, второй ещё немного прошёл вдоль колеи, после чего человек на броне махнул рукой. Максим не мог расслышать приказ, но по движению машин понял, что пока они продолжают путь.

Бронетранспортёр втянулся в проезд первым. Его башня поворачивалась к окнам, и Максиму пришлось напомнить себе, что нельзя поднимать голову выше парапета даже на секунду, когда хочется увидеть сразу весь двор. За бронёй показался первый грузовик. Между ними оставалось расстояние, которое на бумаге выглядело меньше, а сейчас могло оставить БТРу место для разворота.

— Борис, жди, — сказал Максим. — Грузовик ещё не прошёл.

Сын промолчал, не занимая эфир. Максим следил за передним колесом «Урала», пока машина не оказалась у отметки на гаражной стене. Он успел увидеть водителя через боковое стекло и только потом дал команду.

Удар дошёл до крыши почти вместе с грохотом. Возле первого грузовика поднялась грязная снежная пыль, из-под кабины выбросило обломки. Машина резко ушла вправо, накренилась и завалилась у гаражного угла, развернувшись поперёк узкого проезда. Остальным пришлось остановиться; задний «Урал» начал сдавать назад, а второй остался перед заваленным грузовиком.

— «Браво», — услышал Максим голос Бориса. — Сработало.

Сразу оценить, что произошло с людьми в кабине, он не смог. Над грузовиком поднимался дым, из второго кузова выпрыгивали солдаты; двое остались у колёс, другие побежали к бетонному забору. Один человек упал в снег и поднялся, помогая тому, кто выбрался из машины следом. Они двигались не одной группой, как Максим рисовал ночью, и некоторые уже исчезли за гаражами.

БТР дал назад, но горящий «Урал» уже закрывал ему выезд. Машина подалась в сторону, пытаясь развернуться в узком проезде, и оказалась вплотную к бетонной ограде. Человек на броне присел у люка; башня продолжала искать цель над двором. Максим дождался, пока у забора появятся ещё несколько бойцов, и проверил по второму окну, видит ли их Николай. Из-за дыма отец мог не заметить людей; стрелять наугад он не должен был.

— Вижу, — ответил Николай. — У плиты, справа от машины.

— Отец, теперь.

Вторая детонация закрыла забор снегом и пылью. Когда они начали оседать, Максим увидел, что одна плита переломилась и упала, увлекая соседнюю секцию. Несколько людей, успевших укрыться за ней, остались на земле; тех, кто отскочил к гаражам, он потерял из виду. Бронетранспортёр осел у заднего колеса и больше не двигался, хотя сказать, что повреждено внутри, с крыши было нельзя.

— «Омега», — передал Максим. — Огонь.

Два «Максима» начали стрелять с небольшой разницей. Екатерина держала ближний участок короткими очередями, Николай работал по тем, кто пытался выйти из-за остановившихся машин. Внизу снег выбивало дорожками попаданий; часть людей легла, другие успели уйти за кузова, и теперь стрелкам приходилось искать их заново. Броня оставалась во дворе, так что считать её безвредной только потому, что машина встала, Максим себе не позволял.

У второго «Урала» поднялся офицер и стал показывать бойцам проход между гаражами. Максим нашёл его в прицеле, дождался, когда фигура выйдет из-за кабины, и нажал на спуск. Отдача прошла в правое плечо, левая рука невольно напряглась; он не стал сразу стрелять снова, а вернул прицел к машине. Офицера уже не было видно, и подтвердить попадание оказалось некому.

Первый грузовик горел поперёк проезда. За ним оставались две машины, люди, которых Максим больше не мог пересчитать, и остановившийся бронетранспортёр. Он передал Николаю, где противник уходит из сектора, и снова лёг ниже за парапет. Затор получился, но бой на этом не закончился.

Глава 9

— Пока не выходить, — передал Максим, когда внизу перестали отвечать выстрелами. — Отец, держи проход между гаражами. Мила, посмотри дорогу и двор. Мы ещё не знаем, все ли остались у машин.

Екатерина закончила короткую очередь и бой замер. После пулемётов Максим не сразу разобрал ответ дочери: в ушах звенело, а горящий грузовик продолжал потрескивать так, будто кто-то стрелял из-за его кузова. Он немного подождал, не поднимаясь над парапетом, затем снова посмотрел на проезд. Первый «Урал» лежал поперёк него, второй стоял дальше, а третьего у поворота уже не было видно.

Он поочерёдно вызвал своих и дождался ответов. Только после голоса Вари, сказавшей, что с детьми всё в порядке, получилось выдохнуть: они отбились, никто не просил бинт или носилки для своих. Хотелось сразу спуститься и увидеть это самому, но внизу ещё оставалась броня, а из-за гаражей могли вернуться люди, которых они потеряли из виду. Максим остался на крыше. Короткие ответы в рации сейчас успокаивали лучше, чем вид разбитых грузовиков.

— Третья камера пропала, — сказала Мила. — На остальных движения за оградой не вижу. У грузовиков несколько человек шевелятся, но дым закрывает часть двора. Я не могу проверить всё сразу.

— Переключайся по кругу, — ответил Максим. — И необследованных секторов не оставляйте. Если кто-нибудь ушёл за гаражи, камера его сейчас не найдёт.

Он ещё раз осмотрел соседние крыши и только потом велел Семёну готовиться к выходу на улицу. На снегу оставалось оружие, которое нельзя было оставлять, но спускаться всем сразу было бы слишком удобной мишенью. Николай и Екатерина оставались у пулемётов, Борис должен был следить за дверью Егора, пока Максим с Семёном проверяли ближайшие машины.

С крыши Максим спустился медленнее, чем ему хотелось. После стрельбы левое плечо тянуло, и на последней ступени он поправил ремень, чтобы тот не давил на повязку. Семён уже ждал у технического выхода с инструментом.

Во дворе пахло соляркой и горелой резиной. Максим прошёл вдоль стены, держа двор перед собой в прицеле "Сайги", а Семён двигался следом и ставил ящик на снег всякий раз, когда требовалось освободить руки, для сбора трофеев.

БТР стоял у разрушенной ограды, перекосившись на повреждённой ходовой. Возле заднего колеса вытекло много темно коричневой жидкости; кусок бетонной плиты упирался в борт. С крыши Максим этого не различил и теперь понял, почему машина не смогла выбраться из проезда. Башня оставалась целой, но подходить к ней он разрешил лишь после того, как осмотрели люки и убедились, что внутри их никто не поджидает

— Начни с грузовика, — сказал он Семёну. — Сможет доехать или будем снимать с него всё здесь? Бронёй займёмся следом, если нас затишье продлится.

Семён открыл капот второго «Урала», а Максим стал собирать брошенные автоматы и рации. Сначала забирал то, до чего можно было дотянуться с края проезда, затем вернулся за санями. Он старался смотреть на ремни и застёжки, однако всякий раз, когда требовалось перевернуть человека, приходилось видеть его лицо. И к этому он не мог привыкнуть.

Возле колеса лежала рукавица, из которой торчали два пальца. Максим сначала решил, что она пустая, и наклонился поднять, а потом разглядел в ней оторваную ладонь и отшатнулся. До этой минуты он считал магазины, места в санях, время до нового выхода во двор. Теперь пришлось напомнить себе, зачем вообще здесь стоит. Они пришли к его семье, он стрелял, чтобы не пустить их внутрь, и всё же это объяснение не делало сбор вещей с мёртвых обычной работой. Он подобрал автомат рядом и отнёс его к саням, оставив рукавицу на месте.

Через некоторое время Борис спустился помочь. Пост у пленного он передал Анне, которая осталась в коридоре у запертой двери с рацией; Екатерина продолжала наблюдать за двором. Сын подтащил вторые сани и положил на них укороченный автомат с прицелом.

— АК-105, — сказал Борис, показывая находку отцу. — У того офицера был. Почти новый, даже ремень ещё жёсткий. Откуда у них столько хорошего оружия?

— Со склада, скорее всего, — ответил Максим и осмотрел автомат. — Оставь себе. Свой пока тоже не отдавай, сначала этот проверим. Что в кузове?

— Пять целых цинков нашёл. Гранаты в коробке и три РПГ-26. Хорошо, что они не успели их достать.

Максим посмотрел на окна дома. Следующий отряд мог остановиться у поворота и начать с того, что эти не успели применить. А он с крыши видел только людей, которые выпрыгивали из кузова, и понятия не имел, что лежало у них под ногами.

— Грузи, — сказал он. — Коробки не вскрывай, разберём внутри. Сухие бушлаты и обувь тоже забираем, только сначала проверяй карманы. Здесь больше одного раза за вещами ходить не хочется.

Семён вернулся от грузовика и присел у БТРа. Часть корпуса закрывала упавшая плита, поэтому осмотр затянулся; Максим помогал там, где можно было обойтись одной рукой, и несколько раз услышал от автослесаря просьбу отойти, потому что перекрывал свет.

— Грузовик можно попробовать перегнать, — сказал Семён. — Радиатор потёк, но мотор не разбит. Далеко на нём сейчас не уедешь, а за дом убрать успеем. С бронёй хуже: течь серьёзная, своим ходом она отсюда не выйдет. Зато пулемёты с виду целы, и ленты в коробках есть.

— Оба?

— КПВТ и спаренный ПКТ, — подтвердил он. — Только «целы с виду» ещё не значит, что готовы стрелять. Снять можно, остальное дома посмотрим. Башню целиком я здесь трогать не стану.

Крупнокалиберный пулемёт позволял встречать машины дальше от дома. Максим согласился заняться им первым, хотя до готового поста было ещё немало работы: третий «Максим» после ремонта так и не успели проверить, и добавлять к нему ещё одно непроверенное оружие в расчётах он не хотел.

Второй «Урал» Семён перегнал за дом коротким рывком. Потом мужчины занялись вооружением БТРа, а Борис увозил ящики и возвращал пустые сани. Максим помогал разбирать крепления, но тяжёлое тянули Семён с сыном: когда он попробовал удержать один край, плечо отозвалось так, что пришлось отпустить. Отец увидел это из окна и велел ему не изображать подъёмный кран, раз в доме уже есть кому таскать железо.

Варя вышла за медицинской сумкой, которую Борис заметил у одного из бойцов. Она остановилась возле колеса разбитого грузовика, и Максим сначала решил, что её замутило от вида раны. Он подошёл, собираясь увести её к двери, но жена указала на человека в снегу.

— Макс, этот живой. Я видела, как он дышит.

У молодого бойца была ранена правая нога. Снег под ней потемнел, лицо побелело, и на вопросы он отвечал не сразу, хотя глаза открывал. На рукаве Максим увидел уже знакомую шестерёнку с черепом. Рядом лежал автомат, который он отодвинул ногой, прежде чем наклониться.

— Добить? — спросил Борис, остановившись с пустыми санями.

Сын произнёс это тихо и даже не посмотрел на отца. Максим не понял, спрашивает ли он о прекращении мучений или уже решил, что так удобнее, и от этого стало неприятнее, чем от самого слова. Ещё недавно они объясняли Андрею, что приготовление зарядов не игра, а теперь старший стоял над живым человеком с оружием в руках.

— Нет, Боря, — ответил он. — Автомат убери в сани и помоги матери. Раненого заберём. Если сможет говорить, расспросим, но сначала надо остановить кровь.

Екатерина спустилась с аптечкой, оставив огневой пост Николаю. Пока она с Варей занималась раненым, Максим забрал у него документы, рацию и складной нож. Потом Семён с Борисом перенесли бойца в свободную комнату второго этажа, чтобы не вести через жилые помещения. Максим открыл им двери, а сын после этого остался дежурить у обеих комнат.

Лейтенанта звали Денисом. На первый вопрос он ответил едва слышно, затем попробовал приподняться и сразу опустился обратно. Екатерина велела ему лежать спокойно, а Варя принесла одеяло. Насколько глубоко повреждена нога, никто из них пока не мог сказать.

Денис следил за ножницами в руках Екатерины и всякий раз напрягался, когда она наклонялась к нему. Максим остался у двери, чтобы не мешать, и поймал на себе его взгляд. Ему хотелось спросить, на что рассчитывал лейтенант, входя в чужой двор с оружием, но такой вопрос мог подождать. Похоже, тот никак не мог решить, действительно ли ему помогают или собираются добить после перевязки. Максим сказал, что Екатерина закончит и даст ему отдохнуть, затем вышел, оставив дежурного в коридоре.

* * *

К трофейной электронике Мила добралась ещё до того, как мужчины закончили во дворе. Она вызвала отца, когда он с Семёном вернулся в мастерскую, чтобы разобрать снятое вооружение.

— Пап, одна рация работает в их сети, — сказала дочь. — Каналы уже настроены. Я ничего не взламывала: на бумажке под аккумулятором был код блокировки, его хватило, чтобы открыть меню. Слушаю с того момента, как Андрей её принёс.

— Что говорят? — спросил Максим, прислонившись здоровым плечом к стене.

— Вызывают «Барса-1», ответа нет. Базу называют «Олимпом», командный позывной — «Зевс». Тот, который отдаёт приказы, велел готовить ещё одну группу и беспилотник. Сейчас прослушаю запись, чтобы ничего не перепутать.

Максим поднялся к пульту. Мила отмечала время радиовызовов, не закрывая дворовые камеры, а Андрей складывал принесённые рации на полку: стол уже заняли проводами и чужими аккумуляторами. Пока только одна станция позволяла слушать их сеть.

— «Барс-1», ответьте «Зевсу». Доложите обстановку, — потребовал голос из динамика. После паузы вызов повторили, на этот раз резче. — Если принимаете, дайте сигнал.

Николай подошёл к пульту, когда Максим взял трофейную станцию. Можно было ещё послушать, но чужой командир всё равно вскоре узнал бы, что колонна не вернётся. Хотелось, чтобы узнал сейчас и от него, а не от очередного разведчика у стены. Мила включила запись, прежде чем отец нажал передачу.

— «Барс-1» не ответит, — сказал Максим, нажав передачу. — Ваша группа у нашего дома остановлена. За ранеными вы тоже не прислали никого.

— Кто у аппарата? — спросил «Зевс» после короткой паузы.

— Хозяин дома, который вы внесли в список. Полковник Гриценко, я правильно обращаюсь?

— Ты думаешь, отбился от одной группы и всё? — голос стал громче. — У меня людей хватает. И миномёты есть. Я эту коробку вместе с вами разнесу.

Максим положил локоть на стол. Фамилия из приказов теперь получила голос, а угроза была слишком конкретной, чтобы отмахнуться. Проверять её на собственном перекрытии он не хотел.

— Ваши люди вошли сюда с оружием, — ответил он. — Мы не собираемся отдавать вам дом. Часть техники и боеприпасов уже у нас, и следующая группа получит тот же ответ. Не присылайте её.

— Ещё узнаешь, кому тут приказывать, — сказал Гриценко.

Максим отпустил кнопку и положил станцию перед Милой. Во рту пересохло, хотя говорил он спокойно. Дочь убрала рацию подальше от Андрея, чтобы никто случайно не вышел в эфир, и продолжила слушать.

— Зачем ты его подгоняешь? — спросил Николай. — Он мог ещё час выяснять, куда делись машины. Теперь знает, что они у нас.

— Если разозлится и поторопится, подготовится хуже, — ответил Максим. — На это рассчитываю.

— А если он злой, но не дурак?

Максим посмотрел на список вызовов, которые Мила успела записать. Полковник уже готовил людей, ещё не получив ответа от первой группы; разговор мог только ускорить приказ. И всё же отец был прав: уверенность, будто чужой гнев обязательно сыграет им на руку, появилась слишком легко.

— Тогда придёт иначе, — сказал Максим. — Надо узнать, что у него за миномёты. Не будем сидеть и ждать, пока проверит крышу.

До вечера они переносили и разбирали добытое. Тела во дворе накрыли, а с повреждённых машин собрали доступное топливо в отдельные ёмкости, чтобы проверить, не попали ли туда вода и грязь. За оставшимися вещами возвращались под наблюдением из дома.

Автоматов насчитали двадцать, в журнал их заносили с пометками о состоянии. Боеприпасы разложили по калибрам, медицинскую сумку Варя унесла к Екатерине. Ужин пришлось отложить: у лестницы всё ещё стояли сани, мешавшие пройти с ведром, а переносить ящики было некому, пока мужчины занимались пулемётом.

С КПВТ Семён возился в мастерской до темноты. Он использовал припасённый швеллер и старый поворотный узел, который нашли в подвале, а Максим выверял положение оружия и следил, чтобы тяжёлую установку можно было закрепить на подготовленном посту. После монтажа они с Николаем проверили её стрельбой. Только тогда Максим разрешил перенести один из исправных «Максимов» на другой участок, сохранив для него готовое место на случай отказа нового оружия. ПКТ пока отложили для отдельного осмотра.

— Теперь грузовик не обязательно ждать у ворот, — сказал Семён, убирая инструмент. — Только лент у нас не бесконечно, и считать броню пробитой по одному попаданию я бы не стал.

Максим ещё раз посмотрел на установленный КПВТ и позволил себе порадоваться. Оружие уже проверили, оно стояло на месте и давало больше возможностей, чем утром. Он даже представил, как завтра удастся закончить мелкие дела, которые последние двое суток всё время откладывали. Хотелось дойти до жилого этажа, сесть рядом с Варей и хотя бы за ужином говорить о чём-нибудь домашнем. Заявление полковника о миномётах, впрочем, никуда не делось, и расслабляться надолго Максим себе не позволил.

Максим согласился и попросил Бориса подписать коробки. Сын успел поесть стоя, а потом принёс чистую куртку взамен своей, пропитанной гарью. Когда он попытался застегнуть её, пальцы не попали в петлю, и Максим только тогда заметил, что у него дрожат руки. Борис отвернулся к стене и попросил не мешать, хотя отец ещё ничего не сказал.

* * *

Карту разложили после ужина. По услышанным ориентирам Мила отметила завод ЖБИ, примерно в тридцати километрах по дороге; там могла находиться база «Олимп». Максим обвёл предполагаемое место карандашом и повернул карту к отцу.

— Во двор они сегодня не вошли, — сказал он. — Но миномётам двор не нужен. Если угроза настоящая, они смогут стрелять снаружи, и новый пулемёт до расчётов не достанет.

— Перекрытия выдержат? — спросила Варя.

Максим посмотрел на потолок. Он знал толщину плит и то, что сам добавлял при укреплении, однако проектировал дом для жизни, а не для проверки боеприпасами. Сказать сейчас, сколько попаданий выдержит крыша, значило бы дать ещё одно обещание, которое потом некому будет отменить.

— Прямой обстрел может нас отсюда выгнать, — ответил он. — Надо выяснить, что у него есть и когда он сможет это привезти. Без этого сейчас даже решать, сколько у нас времени на уход, не получится.

— Значит, выйдем сами? — спросил Борис. — Или всё-таки собираться в тайгу?

— Вещи для ухода оставляем готовыми, — сказал Максим, встретившись взглядом с Варей. — Сначала поговорю с Денисом. Если он знает, что идёт следом, вернёмся к карте. Из одной угрозы по рации я не пойму, надо нам уже выезжать или ещё можно удержаться здесь.

* * *

К пленному он пошёл с ноутбуком. Екатерина к этому времени сменила повязку и оставила воду возле кровати, а Борис принёс стул для дежурного. Денис лежал под одеялом, не снимая оставшуюся обувь; когда Максим вошёл, он попытался сесть, но тот попросил не двигаться и поставил экран так, чтобы было видно лёжа.

— Посмотри утреннюю запись, — сказал Максим. — Здесь ваша машина ещё пытается развернуться. Ты где был в это время?

Денис не ответил. На экране БТР подался в сторону, пехотинец у его борта отшатнулся, упал и исчез под колесом. Максим замедлил воспроизведение и остановил кадр: с крыши за дымом он этого не видел. На записи машина продолжала движение, пока её не остановил второй подрыв.

— Подделать такое недолго, — произнёс Денис, отводя глаза.

— Это камера на нашем доме. Запись целиком оставлю, можешь посмотреть, — ответил Максим. — Кто был за рулём, я не знаю. Но того, кого переехали, уже никто не забирал. Мне надо понять, что Гриценко пришлёт следом за вами.

Он не стал рассказывать пленному, будто полковник лично велел давить своих. Егор и на более простые вопросы отвечал молчанием, а здесь человек мог помнить бой лучше, чем показывала камера. Максим закрыл видео и остался сидеть, пока Варя внесла миску супа и хлеб.

— Ешь, если можешь, — сказала она Денису. — Только не торопись. Если станет плохо, позови дежурного, он меня найдёт.

Пленный посмотрел на еду, затем на Максима.

— За ответы?

— Ужин и без ответов принесли, — сказала Варя. — Я наверх к детям пойду, а вы разговаривайте. Только ногу не дёргай, повязку недавно сменили.

— Я же с ними пришёл, — сказал Денис уже ей в спину.

Варя остановилась у двери и повернулась. Максим ждал, что она ответит резко, особенно после того, что увидела во дворе, но жена только поправила пустой поднос в руках.

— Знаю, — сказала она. — Поэтому у двери дежурят и автомат твой забрали. Еда от этого не становится лишней. Я не хочу, чтобы ты тут умер, пока мы спорим, что с тобой делать.

Она вышла, и Денис некоторое время держал ложку над миской, словно ещё ждал другого объяснения. Потом начал есть. Максим не торопил его, хотя до следующей колонны могло оставаться всего несколько часов. Суп вряд ли заставит человека отказаться от всего, во что он верил; пока достаточно, если согласится говорить.

— Что тебе нужно? — спросил Денис, отставив миску.

— Какие миномёты у второго эшелона и по какой дороге их повезут, — ответил Максим. — От обстрела с поля наша засада не спасёт. Здесь две семьи с детьми, ты их слышал через дверь. Если знаешь, говори.

Денис долго молчал. Он посмотрел на закрытый ноутбук, затем на дверь, за которой негромко переговаривались дежурные. Максим уже собирался убрать карту, когда пленник произнёс:

— «Сани».

— Это что именно? — спросил Максим, оставив руку на сгибе бумаги.

— Комплекс 2С12 «Сани». Миномёт сто двадцать миллиметров, — ответил Денис. — Три расчёта. Орудия и мины везут на «Уралах», во втором эшелоне. Они должны были подойти вслед за нами.

Максим медленно убрал руку с карты. До этого можно было надеяться, что Гриценко назвал миномётами всё, что нашлось на складе, или угрожал оружием, которое ещё предстояло откуда-то доставить. Денис говорил о готовых расчётах и машинах. Сто двадцать миллиметров, три орудия — эту угрозу не получится закрыть ещё одним пулемётом в окне.

— Им вообще не надо будет входить в город, — продолжил Денис. — За старой ЛЭП места достаточно, оттуда до вас достанут. Стрелять будут сверху. То, что вы у ворот сделали, им не помешает.

Максиму стало страшно. Он успел привыкнуть, что страшное начинается с чужого человека у проволоки, с кабины в проезде, со ствола, поворачивающегося к окнам. Там хотя бы было видно, откуда идёт опасность, и можно было ответить. Здесь люди останутся за застройкой, а в дом будут прилетать мины, и стрелять из КПВТ в сторону леса окажется бессмысленно, если самого расчёта оттуда не видно.

Всего час назад он смотрел на новое оружие и думал, что теперь защитить дом будет легче. Так и будет, если противник пойдёт к стене, вот только при таком обстреле защищаться придётся от того, что прилетает сверху. Верхние комнаты, медпункт, лестница, по которой Варя повела бы детей вниз, могли оказаться под завалом прежде, чем он успеет передать команду. Он представлял план этажей слишком хорошо, чтобы отделаться общим «бетон выдержит».

Денис наблюдал за ним, и Максим заставил себя снова посмотреть на карту. Не хотелось показывать пленному растерянность, но и успокаивать самого себя тем, что тот может врать, было глупо. Если сведения верны, Гриценко способен разнести их дом, даже не приблизившись к гаражному проезду. Толстая стена, вода в баках, полный арсенал — всё останется внутри, а людям негде будет переждать следующие попадания.

— Ты эти миномёты сам видел? — спросил он. — Или перед выездом сказали, что вас поддержат?

— Видел на базе, — ответил Денис. — Со связью для группы работал. Как собираются стрелять, я не знаю, не моя задача была. Но расчёты есть, и дорогу им уже показывали.

Максим заставил себя не торопиться с вопросами. Сначала нужно выяснить всё, что можно, а потом собрать своих и сказать прямо: дом, в котором они сегодня отбились, завтра может перестать быть укрытием. Первой услышать это должна Варя, которой он обещал вовремя вывести детей. Оставлять её в уверенности, будто новые трофеи решили всё, он не имел права.

— Покажи дорогу, — попросил он.

— Через Волчий овраг, — Денис указал на карту. — Старая лесовозная. Там мост узкий, грузовики идут по нему. В обход далеко, а вниз с боекомплектом не спустятся.

— Ты по ней ездил?

— Да. Со связью возился, когда площадку готовили. И мост помню.

Максим ещё немного расспрашивал о дороге и времени выезда, затем позвал Семёна. Тот узнал место сразу: до катастрофы они возили там лес, и старый пролёт на бетонных опорах был ему знаком. Вдвоём они сверили повороты и подход к оврагу, не подсказывая Денису заранее все ориентиры. Ответы совпадали. Это помогало проверить рассказ, но спокойнее Максиму не стало: известная дорога ещё не означала, что они успеют что-нибудь сделать.

— Спасибо, — сказал Максим пленному, убирая карту. — Если это верно, нам будет проще удержать их подальше от дома.

— А я? — спросил Денис.

— Ты пока остаёшься здесь. Ногу лечим, еду приносим. За один разговор дверь не открою, но и не собираюсь решать, нужен ли тебе бинт, по числу ответов.

* * *

Закончив разговор, Максим собрал взрослых на втором этаже. Борис остался возле комнат пленных, откуда мог и слышать остальных, и следить за дверями; Екатерина вернулась к огневому посту, а Анна осталась с младшими. Варя пришла, не успев снять фартук после ужина. Она посмотрела на карту у него в руках и сразу спросила, что удалось узнать.

— Три тяжёлых миномёта, — сказал Максим. — Денис видел их на базе. Везут отдельной группой, на грузовиках. Если займут место за ЛЭП, начнут бить по дому, и из наших окон мы до них не доберёмся.

— Крыша? — спросил Николай.

— Под таким обстрелом я за неё не поручусь, — ответил Максим. — Здесь ни одна комната не рассчитана на то, чтобы в неё сверху падало перекрытие. Несколько попаданий могут оставить нас без жилых этажей, без лестницы, без медпункта. И детей придётся тащить через завалы, если вообще сможем до них добраться.

— А зачем тогда весь день с новым пулемётом возились? — спросил Борис. — Ты же говорил, теперь дальше от дома сможем стрелять.

— По машинам и людям, которых видим, — ответил Максим. — А расчёт за домами мы из окна не увидим. Они будут стрелять через застройку, поверх нашей стены. И я им в ответ отсюда ничего не сделаю.

Варя прислонилась к косяку и некоторое время смотрела мимо него. Максим понимал, что сказать это мягче не получится. Ещё утром она сама увела детей в укрытие, а он воспринимал эту комнату как место, где они смогут дождаться конца боя. Теперь надо было признать, что от следующего боя она может не защитить.

— Тогда надо уходить, пока не начали, — сказала Варя. — Машины у нас готовы. Чего ждать, если ты сам говоришь, что крыша не выдержит?

Максим не ответил сразу. Он боялся именно этого вопроса, потому что у Вари было полное право его задать. Легче всего было бы сослаться на мороз и сказать, что ехать некуда, но они ведь уже ездили, находили людей, возвращались живыми. Значит, уход возможен. Вот только вывезти всех из двора и найти место, где будут жить две семьи, — разные задачи.

— Уехать сможем, — сказал он. — Но тёплого места, куда можно сейчас привезти детей, у нас нет. Если просто уйдём в лес, придётся искать его уже там. И еду, и воду, и ночлег. Я не хочу менять обстрел, который ещё можно остановить, на дорогу, к которой мы подготовили только машины.

— А Серёжу я по такой дороге на руках не донесу, — негромко сказал Семён. — Пока едет машина, ладно. А если встанет, его в снег укладывать? Мы ведь из подвала только выбрались.

Он говорил о собственном сыне, но Максим тут же представил Андрея у паяльника, ещё уверенного, что после работы пойдёт спать в свою комнату. Дом был нужен всем. От этого решение становилось тяжелее: сохранить его хотелось не только из упрямства, и вместе с тем заботой о детях можно было оправдать почти любой риск, если не остановиться вовремя.

— Остаться и ждать тоже не выйдет, — сказал Николай. — Если он привезёт эти миномёты, уйти под огнём будет сложнее. Ты что предлагаешь?

Максим развернул карту на подоконнике. После рассказа Дениса в голове появилась мысль о дороге через овраг, но передавать её как уже готовый ответ не хотелось. Он знал, что утром они выиграли благодаря подготовке и месту, куда противник всё-таки вошёл. Сейчас придётся самим выйти туда, где нет ни их стен, ни знакомых окон.

— Не дать группе доехать, — ответил он. — Семён знает мост на этой дороге. Если перекроем проход, грузовики здесь не появятся. Это даст нам время. Если не сумеем или увидим, что они идут иначе, остаётся уходить, как договорились.

— Четверых из дома заберёшь? — спросил Николай. — Здесь мать у пулемёта, Варя с детьми и два пленных. А если на этой дороге застрянете, они сами успеют собрать всех и уйти? Или предлагаешь им ждать вас до последнего?

Борис отодвинул стул, чтобы лучше видеть карту, но Максим пока не звал его ближе. Вопрос отца касался всех, и отделаться распределением постов было нельзя. Четверо мужчин за стеной — почти все, кто сейчас мог выйти ночью и выполнить тяжёлую работу. Если они не справятся, оставшимся придётся вывозить детей самим, вместе с больным Серёжей и вещами, которые ещё не поместились в машины.

— Одного Семёна с Борисом туда не отправлю, — сказал Максим. — Ты нужен на дороге, я должен осмотреть мост с Семёном. Без этого мы просто будем надеяться, что он обрушится. Дома остаётся готовый проход через гараж. Варя, вы начинаете выход, если они появятся раньше нас или станет ясно, что мы их не задержали. Нас не ждёте.

— Снова «если», — сказала она. — А я хочу знать, когда поднимать детей. Пока ты там будешь работать, у нас здесь всё равно могут начать стрелять.

Максим посмотрел на неё. Она не просила невозможного, только понятного момента, после которого не надо спрашивать его по рации, можно ли уже открывать дверь. Он вспомнил разговор в спальне перед засадой и собственное обещание не оставлять семью ради стены. Сейчас это обещание требовало от него большего, чем слова о готовых машинах.

— Как только узнаете, что миномётная группа прошла к городу, собираете младших и уходите, — сказал он. — Даже если я буду говорить, что ещё успею что-нибудь сделать. Если потеряем связь, действуете сами по тому, что видите. Решение здесь будет за тобой и матерью.

Варя медленно кивнула, затем спросила, сколько времени нужно на приготовления. Максим сказал, что выезжать придётся ночью, и попросил не разбирать вещи, сложенные для ухода. Она ещё раз посмотрела на мост, отмеченный на карте, и вышла к детям. Семён остался у подоконника; ему предстояло идти вместе с ними, оставив Анну с сыном и дочерью, и торопить его первым делом в мастерскую Максим не стал.

— Посмотрим, что у нас осталось, — сказал он наконец. — До выезда сверим ещё раз. Не получится подготовить — не поедем с пустыми руками.

Только после этого они спустились в мастерскую. После утренних подрывов проверенного тротила оставалось мало; для моста решили подготовить термитные заряды из имевшихся материалов. Семён нарисовал то, что помнил о пролёте, но окончательное решение оставили до осмотра на месте.

Работа заняла остаток вечера. Семён занимался металлическими деталями и креплениями, Максим проверял узлы и связь, а Николай помогал, когда освобождался от дежурства. На верстаке стало тесно, чистые вещи приходилось складывать в отдельный ящик, чтобы не искать их под железом. Каждый раз, когда требовалось потянуть тяжёлое, Максим отступал и звал Семёна.

За знакомой работой стало немного легче. Можно было проверить соединение, поправить деталь, убрать инструмент и увидеть, что от этого изменилось. С разговором о крыше так не получалось: не проверишь заранее, сколько беды принесёт попадание в комнату, где спят дети. Максим ловил себя на желании ещё раз подняться к Варе, но вспомнил, что уже дал ей право действовать без него, и остался у верстака. Сейчас пользу можно было принести здесь.

— Вчетвером пойдём, — сказал он, когда Семён поднял готовую сумку. — Ты со мной работаешь, отец с Борисом смотрят дорогу. На «Ниве» до леса, дальше пешком.

— Когда выезжаем? — спросил Семён.

— Как только закончим и проверим, — ответил Максим. — К рассвету они уже могут выехать. Если ждать света, придём вместе с ними.

* * *

Максим поднялся к Миле, когда она попросила помочь с записями о беспилотнике. Денис вызвался объяснить, с какой аппаратурой раньше работал, и его привели под присмотром Бориса. Для раненой ноги поставили табурет, а место отвели подальше от домашних средств связи.

— Он знает, какие настройки у них использовали, — объяснила Мила. — Если их не сменили, попробуем получить картинку. Только здесь не всё из того, с чем он работал.

— Разница между «посмотреть» и «управлять» тебе понятна? — спросил Максим, обращаясь к Денису.

— Управление полётом я вам не обещаю, — ответил лейтенант. — Но с видео попробовать можно. И если доступ останется, передать оператору другую картинку. Увидят подмену или нет — это уже от него зависит.

Андрей возился с небольшой антенной на другом конце стола. Он попросил отца посмотреть соединение, и Максим задержался рядом, прежде чем вернуть его сестре на проверку. После утреннего боя мальчик старался говорить тише обычного, зато обижался всякий раз, когда его отправляли за инструментом вместо того, чтобы разрешить самому подключить прибор.

— Сядь на стул, а не с паяльником на полу, — попросил Максим. — Нам ещё обожжённого пальца не хватало. Сестра скажет, когда можно включать.

Мила освободила для брата место и начала проверять сведения Дениса на трофейной аппаратуре. Максим попросил Варю остаться у пульта, а после работы вернуть пленного в комнату. Помощь со связью не означала, что теперь можно оставить его без присмотра.

* * *

Собрались ближе к ночи. Анна осталась с младшими, Екатерина заняла пост у привычного «Максима», а второй исправный «Максим» оставили готовым на другом участке. Егор оставался за запертой дверью, ключи от обеих комнат были у Вари. Уходить сразу четверым Максиму не нравилось, однако посылать к мосту одного Семёна с Борисом он тоже не мог.

Варя помогла ему надеть куртку и затянуть ремень сумки. Когда он сказал, что тяжёлое понесут остальные, она посмотрела на плечо, затем на него самого, но спорить уже не стала.

— По связи выходи, даже если ничего не произошло, — сказала она. — А то будешь считать, что незачем отвлекать, и мы полночь просидим у рации.

— На остановках отвечу, — пообещал Максим. — Если в доме что-нибудь изменится, сразу зовите. Не ждите нас, чтобы увести детей.

В «Ниву» уложили снаряжение, верёвки и лыжи. Максим сел за руль, Семён устроился рядом, а Николай с Борисом теснились сзади, стараясь не упираться оружием друг в друга. Ветер гнал снег поперёк света фар; дорога, которую на карте можно было пройти пальцем за несколько секунд, требовала почти на каждом повороте останавливаться и искать старую колею.

— Я по этому мосту лесовоз водил, — сказал Семён, когда выехали из застройки. — Только состояние сейчас по памяти не определишь. Посмотрим, прежде чем лезть вниз.

Максиму хотелось услышать более уверенный ответ, но он и сам знал, что на месте может оказаться караул или конструкция, к которой не подобраться. Возвращаться после целого вечера работы будет обидно, однако лезть туда только потому, что уже собрались, он не собирался.

* * *

Машину оставили в ельнике примерно за километр до оврага. Борис забрал сумку Максима, не обсуждая её вес, и они пошли на лыжах к дороге. Снег под деревьями лежал неровно: то держал, то проваливался, и Семёну несколько раз пришлось ждать остальных у очередного поворота. На последней остановке Максим вышел на связь с домом и услышал Милу.

— Пап, беспилотник появился, — сказала дочь. — Видео получили. Был лес, потом дорога, сейчас вижу наш двор сверху. Камеры снаружи его не заметили.

— Варя рядом? — спросил он.

— Да, и Денис. Подмену начали, но я не знаю, что увидел их оператор. У нас поток пока идёт. Если поймут и сменят доступ, он пропадёт.

Максим попросил записывать всё и убрать людей от наружных окон. Дрон оставался над домом, так что считать чужого наблюдателя слепым было рано. Он передал Варе, где они остановились, и убрал рацию, чтобы догнать отца.

У оврага Семён первым подошёл к краю дороги и показал место, откуда можно было осмотреть пролёт. Внизу темнела заснеженная глубина, а противоположный берег закрывали деревья. На мосту свежего движения не было; Николай с Борисом проверили подходы, прежде чем Максим разрешил распаковать снаряжение.

Осмотр подтвердил, что Семён помнил конструкцию верно. Работать пришлось в неудобном положении, со страховкой, почти без света. Максим занимался тем, до чего мог дотянуться здоровой рукой, а Семён принимал на себя тяжёлую часть. Несколько раз они останавливались, потому что рукавицы мешали удержать инструмент, но снять их надолго не позволял холод. Николай следил за дорогой с ближнего берега, Борис — за дальним подходом; каждый шум заставлял остальных замирать и слушать.

Когда закончили, прошло больше времени, чем Максим отвёл на подготовку у дома. Он проверил, что никто не оставил инструмент, затем вызвал Бориса обратно и велел отходить к месту наблюдения. Возвращаться под пролёт из-за забытой вещи было нельзя, хотя часть крепежа, рассыпанного в снегу, Семён так и не нашёл.

* * *

До рассвета отдыхали по очереди неподалёку от машины. Сидеть на холоде после работы оказалось хуже, чем двигаться; Николай заставил сына поправить куртку и спрятать руку, которую тот держал снаружи ради рации. Максим на несколько минут уснул, а проснулся от того, что Борис тронул его за здоровое плечо. С дороги доносился гул двигателей.

Он не сразу понял, откуда идёт звук, и на секунду представил грузовики уже во дворе. Потом увидел рядом с собой отца, тёмные стволы деревьев и Семёна, который убирал вещи в сумку. До дома было далеко, и рассказать Варе, что они только приготовили, а чего пока не сумели, придётся по рации. Максим поднялся и пошёл следом за Борисом, стараясь окончательно проснуться, прежде чем займут место на холме.

На холм поднялись все четверо. Отсюда был виден мост и участок лесовозной дороги перед ним, но овраг скрывал всё, что находилось ниже пролёта. Семён устроился чуть позади с сумкой, Николай взял бинокль, а Борис смотрел на тропу, по которой они пришли.

— Два грузовика, — сказал отец. — Ещё одна машина сзади. Идут медленно.

Максим увидел первые кабины между деревьями. Колонна приближалась по дороге, которую назвал Денис; теперь хотя бы маршрут подтвердился. Содержимое кузовов с холма было не различить. Он держал пульт в правой руке и следил за передней машиной.

Первый «Урал» въехал на пролёт и продолжил движение к середине. Второй подошёл следом, сбросил скорость перед въездом и тоже оказался на мосту; сопровождение ещё оставалось на берегу. Максим дождался нужного момента и включил подготовленные заряды.

Под пролётом вспыхнул яркий свет. Громкого взрыва не было, и несколько долгих секунд казалось, что грузовики просто проедут дальше. Затем первый затормозил; у второго тоже загорелись стоп-сигналы. Максим прижал бинокль к глазам, но дым и отсвет скрывали часть конструкции, так что понять, что уже повреждено, он не мог.

Пролёт начал крениться. Второй грузовик дёрнулся назад, однако настил ушёл у него из-под колёс, и машина завалилась боком, увлекая вниз обломки моста. Первый «Урал» ещё оставался выше, резко наклонившись к оврагу, а затем исчез следом. Максим опустил бинокль, когда снизу ударил взрыв.

Над дорогой на высоту не меньше тридцати метров поднялся гриб из дыма и снега. Через некоторое время из оврага донёсся один оглушительный разрыв, затем несколько меньших; сколько боекомплекта осталось внизу и что произошло с расчётами врага, отсюда было не видно. Машина сопровождения остановилась перед разорванным пролётом, и возле неё появились люди. До их холма никто пока не двигался.

Мост был разрушен. Обе машины остались в овраге, и по этой дороге миномётная группа к дому уже не проходила. Максим ещё раз посмотрел на дальний берег, убрал пульт и повернулся к сыну. Борис продолжал следить за тропой, хотя было и так понятно, что после таких потерь врага погони уже не будет.

— Уходим, — сказал Максим. — Отец, ты последний. Семён, сумку забирай, здесь ничего не оставляем.

Они спустились к ельнику тем же путём. Плечо снова разболелось, и Максим сбавил ход, пока Борис не остановился впереди, ожидая его. У машины он достал рацию и сообщил Варе, что мост разрушен и все четверо возвращаются.

Глава 10

Максим заглушил «Ниву» рядом с трофейным «Уралом» и некоторое время сидел, не снимая рук с руля. Во дворе уже светало. Они вернулись вчетвером, мост разрушили, однако на другом берегу оврага осталось сопровождение, и говорить, что самое трудное позади, он пока не хотел.

Варя подошла к машине ещё до того, как Борис выбрался из салона. Она пересчитала их взглядом и помогла мужу выйти, когда он неудачно потянулся левой рукой за сумкой. Максим хотел сказать, что сам справится, однако плечо заболело, и спорить он не стал. Екатерина принесла термос с чаем, Мила с Андреем начали вытаскивать лыжи и опустевшие сумки.

О том, что мост рухнул, дома уже знали по рации. Никто не требовал подробностей, и Максим был за это благодарен: сначала хотелось снять куртку, согреться и перестать следить за каждым звуком за оградой. Андрей забрал его сумку и понёс к двери, волоча по снегу лыжные ремни. Максим пошёл следом.

В общей комнате было тепло. Варя поставила перед ним суп с маралятиной и картошкой, и лишь тогда Максим понял, насколько проголодался. Он держал ложку правой рукой, а левую устроил на коленях, чтобы не тянуло плечо; Семён уже ел, не расстёгивая до конца свитера. Николай отпивал чай маленькими глотками и ждал, пока перестанут дрожать пальцы.

— Мы слышали, как рвануло, — сказала Варя, садясь рядом. — Ты по рации сказал, что уходите, а потом так долго не отвечал.

— До машины не сразу добрались. Два грузовика упали вместе с мостом, потом внизу начало взрываться, — ответил Максим. — По той дороге они больше не проедут.

— А миномёты?

— Если Денис назвал нужную группу, остались в овраге. Что в кузовах было, я не проверю. Но машины оттуда просто так не вытащат. На них к нам уже не приедут.

Сказать, что миномётной угрозы больше нет вообще, было бы приятнее: ночью Максим представлял, как успокоит Варю именно этими словами. Но у полковника могли остаться другое оружие, другие дороги и люди, которые начнут искать их следы. Мост дал время, и пока этого хватало, чтобы нормально поесть в собственном доме.

Варя посмотрела на его руку, потом на лицо. Она ничего не спросила о тех, кто ехал в грузовиках, и Максим тоже не стал рассказывать о кабине, которая на несколько секунд задержалась над краем пролёта. Перед ним сидел Андрей и разглядывал отца с таким восхищением, будто тот вернулся с удачной охоты. Объяснять младшему разницу сейчас не было сил, но оставлять ему одну только картину победы тоже не хотелось.

— После еды все спать, — сказал Максим. — И ты, Боря. Железо подождёт, пока руки перестанут дрожать.

— У меня не дрожат, — ответил сын и потянулся за хлебом. Кусок выскользнул из пальцев, упал на стол, и Борис сердито подобрал его. — Ладно. Только сначала сумки уберу.

Мила принесла записи радиоперехвата. Пока они возвращались, «Олимп» несколько раз вызывал миномётную группу, затем в эфир вышел «Зевс». Дочь включила короткий фрагмент: Гриценко велел оставшимся людям отойти на десять километров и занять круговую оборону. На этот раз он говорил спокойно, без вчерашнего крика, и Максим попросил прокрутить приказ ещё раз.

— Мне так даже хуже, — призналась Мила. — Когда он орал, хотя бы было понятно, что злится. А теперь будто ничего не произошло.

— Произошло, иначе бы не отводил людей, — сказал Николай. — Только он от этого не перестал быть полковником. Вчера я тебе говорил, Макс: злой человек тоже может думать.

Максим кивнул. Пытаться объяснить ровный голос растерянностью было соблазнительно, но отец уже однажды поймал его на таком желании. Из приказа следовало, что противник отводит людей и собирает их вместе; какой удар готовит дальше, запись не объясняла.

— Сохрани время вызовов и сам приказ, — попросил он Милу. — Вечером посмотрим карту. Сейчас от усталости ещё услышу то, чего не говорили.

Варя проводила его до спальни и помогла снять свитер. Прежде чем лечь, Максим снова спросил про детей и пленных. Все оставались на своих местах, Денису меняли повязку, двери второго этажа были заперты. Он улёгся и некоторое время слушал, как в коридоре разговаривают, а Андрей спорит с сестрой из-за принесённой рации. Под эти обычные звуки и заснул.

***

Проснулся он уже днём. Плечо тянуло меньше, зато спина и ноги напоминали о ночи при каждом движении, а в голове ещё оставалась неприятная тяжесть. Максим умылся, нашёл Варю и лишь после этого спустился посмотреть, что привезли в сумках. Остальные тоже поднимались по очереди. Работу, для которой требовалась внимательность, пришлось отложить до вечера; выигранное время легко можно было потерять, если сразу после оврага начать ошибаться дома.

Карту разложили после ужина в комнате второго этажа, недалеко от помещений пленных. Дениса привели под присмотром Бориса и посадили так, чтобы он мог вытянуть раненую правую ногу. За ночь он уже помогал Миле со связью, а сведения о дороге подтвердились, поэтому Максим хотел ещё раз его выслушать. Это не означало, что лейтенанта теперь считали своим: оружия у него не было, и обратно в комнату он должен был вернуться вместе с дежурным.

— Одну группу мы остановили, — начал Максим. — Но полковник знает дом и дорогу. Теперь знает и то, что мы за ограду выходим. Если остались машины и люди, попробует с другой стороны подойти. Надо заметить его раньше, чем мотор услышим под окнами.

Николай придвинул карту к себе. На ней ещё стояла карандашная отметка у завода ЖБИ, где, судя по радиоперехватам, могла находиться база. Ни разрушение моста, ни отвод людей не делали эту догадку точнее. Максим оставил рядом вопросительный знак, хотя очень хотелось иметь место, куда можно уверенно ткнуть пальцем и сказать: враг здесь.

— И не обязательно снова пошлёт своих, — добавил Денис. — Может собрать людей из окрестных поселений, пообещать долю в ваших запасах и отправить вперёд.

— Ты видел такое? — спросил Максим.

— Здесь нет. Я не знаю, какой приказ он сейчас отдаст. Но голодному человеку можно много чего пообещать. Ваши патроны уйдут на тех, кого он отправит первыми, а своих он побережёт до следующего захода. Не думаю, что после сегодняшнего станет жалеть чужих больше, чем своих.

Максим посмотрел на Варю. Вчера они стреляли по вооружённой колонне, которая шла к их дому. Если впереди следующей окажутся голодные люди из подвалов, разобраться будет труднее, а полковнику, возможно, как раз это и нужно. Денис не знал будущего приказа, но такой вариант приходилось учитывать.

— Тем более надо видеть людей раньше, чем они дойдут до ворот, — сказал он. — Нужны наблюдательные точки дальше от дома. Вот здесь, километрах в пяти.

Он провёл вокруг девятиэтажки линию и написал рядом: «нулевой периметр». На бумаге всё выглядело удобно — дороги внутри, знакомые пустыри, несколько высоких зданий, — но черта не останавливала ни человека, ни машину. От неё была польза только в том случае, если кто-нибудь успеет заметить движение и передать его домой.

— Если увидим, что кто-то идёт к дому, сначала проверяем, — пояснил Максим. — Кто, откуда, сколько людей. Если просто ждём у окон, нам каждый раз придётся решать уже в тот момент, когда они подходят к стене.

— Пять километров в любую сторону? — Семён посмотрел на карту, затем на Милу. — Это же сколько камер понадобится. У нас и проволоки на такую площадь нет, про людей я вообще молчу.

— Сплошную ограду ставить не собираюсь. Начнём с дорог, перекрёстков и мест, откуда видны подходы. Что пока не увидим, так и отметим. Лучше знать, где никого нет, чем рассчитывать на пост, который только нарисовали.

Мила наклонилась над картой. Максим спросил, можно ли собрать небольшие автономные модули с камерой и микрофоном, которые большую часть времени будут ждать, а при движении передавать сигнал. Питание предполагалось от аккумулятора с солнечной подзарядкой. Похожую задачу они уже решали у дома, но унести устройство на несколько километров и оставить зимой было совсем другим делом.

— Один попробую собрать, — сказала дочь. — Только панель не заменит аккумулятор, особенно если её снегом засыплет. И связь надо проверить на месте. Если оставим ящик далеко, а картинка до нас не дойдёт, мы об этом можем узнать слишком поздно.

— Тогда сначала один соберём и проверим. Движение он заметит?

— Перед камерой заметит. Но ветер ветки качает, снег летит, свет меняется. Пока настройки подберу, ложных тревог будет много. И ночью обычная камера всю дорогу не увидит. Ей всё равно, сколько ты на карте нарисовал.

Андрей тихо усмехнулся, а Максим тоже позволил себе улыбнуться. Дочь снова объясняла ему, почему аппарату всё равно требуется человек, хотя очень хотелось получить дополнительного часового и сразу снять с семьи часть работы.

— Для передачи нужен ретранслятор, — продолжила Мила. — Нашего передатчика на весь район не хватит. Вот если поднять промежуточную точку повыше, можно попробовать.

Максим показал заброшенную шестнадцатиэтажку примерно в трёх километрах от дома. Крыша была выше окружающей застройки, и оттуда, по карте, открывался вид на часть долины. Он уже присматривал её для наблюдения, однако пока никто из своих не осматривал ни лестницу, ни саму крышу. Узнать, будет ли оттуда хороший приём, можно было только на месте.

— Боря, пойдёшь с Семёном. Сначала проверите, можно ли подняться, потом связь, — сказал он. — Подойдёт место — поставите ретранслятор и камеры. Не подойдёт — возвращайтесь. На крыше, куда сами потом не доберёмся, пост нам ни к чему.

— Я тоже пойду, — сказал Денис.

Борис сразу повернулся к нему, а лейтенант убрал руку с карты и продолжил уже спокойнее:

— Я связист. На месте больше помогу, чем отсюда, по рации. И до вчерашнего по городу с ними ездил. Некоторые места знаю.

Максим посмотрел на вытянутую ногу. О дороге к оврагу Денис сказал правду, с аппаратурой помог, но это ещё не делало его надёжным спутником. Он мог просто добиваться выхода из запертой комнаты, и проверять такое намерение пришлось бы Борису. Перекладывать на сына всю неопределённость молча не хотелось.

— По лестнице поднимешься? — спросил Максим. — Там шестнадцать этажей, а обратно ещё идти. Вчера ты в кровати сесть не мог.

— Смогу. Медленно, но смогу. Рюкзак с железом мне не давайте.

— Это не тебе одному решать. Варя посмотрит повязку, потом по нашей лестнице попробуешь пройти. Снова пойдёт кровь или нога не выдержит — остаёшься. Чтобы Борис потом тебя вниз тащил, мы туда не пойдём.

Варя кивнула, но сразу предупредила, что хорошая повязка не означает зажившую рану. Денис согласился на проверку. Максим ещё раз посмотрел на сына и объяснил условия: лейтенант остаётся без оружия и без своей рации, пользуется связью только при них, самостоятельно от группы не отходит. За попытку передать чужим их местоположение отвечать придётся сразу.

— Я понял, — сказал Денис. — Мне туда возвращаться уже незачем.

Максим не стал просить его повторять это убедительнее. Денису разрешали выйти с группой, но безоговорочно доверять ему пока не могли. Борису надо было это помнить. Они ещё уточнили, что понесут, затем Дениса увели обратно, а остальные разошлись по делам. Мила вернулась к аппаратуре; до ночи ей нужно было закончить хотя бы то, с чем группа сможет проверить первую точку.

***

Поднимаясь наверх, Максим застал Варю и Анну за разбором трофейной одежды. В коридоре лежали бушлаты, перчатки и несколько комплектов белья, которые вчера принёс Борис. Анна проверяла карманы и складывала вещи отдельно от домашнего, а Варя держала раскрытую куртку, словно забыла, куда собиралась её положить.

— Эти сначала проветрим, потом выстираем, — сказала Анна. — У тёплых курток подкладку ещё посмотреть надо. Снаружи целые, а внутри может быть что угодно.

Варя согласилась и закрыла внутренний карман. Максим предложил отнести готовую стопку, но жена попросила пока оставить всё здесь: они ещё не закончили. Он ушёл к Миле, решив, что обе просто устали после вчерашнего двора, а о бирке узнал позже, когда они с Варей на несколько минут остались в спальне.

— На том бушлате фамилия была, — сказала она. — Рядовой В. С. Петренко. Держу куртку и думаю: Борису подойдёт. А потом опять на имя смотрю. Сколько ему лет было? Кто его сейчас ждёт? Мы про него ничего не знаем, а уже решаем, кому вещи отдать.

Максим сел рядом. На этот раз он не мог ответить, что одежда просто нужна: Варя знала это и без него. Вчера он сам отводил глаза, собирая оружие возле грузовика, и попытка превратить её вопрос в обсуждение запасов только показала бы, что разговаривать об остальном он не хочет.

— Мне страшно, Макс. Не только из-за полковника, — продолжила она. — Утром ты про мост рассказал, мы поели, пошли работать. Я рада, что вы вернулись. Но там ведь люди были. А мы уже за столом считаем, сколько у него ещё людей, сколько у нас патронов. Будто так и надо. Ты сам не замечаешь?

— Замечаю, — ответил он. — Во дворе вещи собирал и тоже думал об этом. Но оставили бы мост — сегодня детей пришлось бы из-под обстрела вытаскивать. Ты вчера сама спросила, чего ждать, если крыша не выдержит.

— Помню. И не говорю, что надо было ждать. Я боюсь, что привыкнем. Ты однажды решишь, что любой снаружи мешает. Борис тебе поверит, а я опять буду чьи-то куртки разбирать.

Максим хотел возразить сразу, но вспомнил вчерашнее короткое «добить?» у раненого. Сын мог спрашивать совсем не то, что услышал отец, однако страх Вари от этого не становился беспочвенным. Дома постоянно приходилось считать: людей у окна, магазины, места в машине, часы до следующей угрозы. Он умел считать и всё чаще выбирал этот понятный способ думать даже там, где одного расчёта было недостаточно.

— Мы всё-таки Дениса забрали, — сказал он. — В комнате лежит, не во дворе. И за той линией на карте сначала будем смотреть, кто идёт. Обещать, что завтра снова стрелять не придётся, я не могу. Но всех чужих врагами считать не собираюсь.

— А если я скажу, что ты всё-таки так решил?

— Тогда и скажи. При остальных тоже. И если злиться начну, всё равно скажи. Я тоже могу ошибиться, Варя. Дом наизусть помню, а что правильно, не всегда знаю.

Он обнял её правой рукой. Варя придвинулась осторожно, чтобы не задеть плечо, и некоторое время они сидели молча. Максим не почувствовал, что объяснил всё или успокоил жену окончательно. Она тоже не стала делать вид, будто разговор закончен, но уже не отодвигалась, когда он коснулся её руки.

— Семёну ещё одну вещь поручил, — сказал он. — Посмотреть крышу той высотки. Не строить пока ничего, просто прикинуть, можно ли там потом разместить теплицу.

— Вторую? Нам бы с этой справиться.

— Сейчас да. А если с «Рассветом» получится, овощей больше понадобится. Пока посмотрим, какая там крыша, сколько выдержит, можно ли тепло подвести. Может, Семён вернётся, расскажет, и я сразу это место вычеркну.

Варя спросила, кто будет туда ходить и кто станет ухаживать за овощами. Готового ответа у него не было: до второй теплицы предстояло ещё столько работы, что обещать её сейчас как утешение было бы нечестно. Максим так и сказал. Жена вздохнула и попросила сначала вернуть с той крыши Бориса.

***

К ночи аппаратуру подготовили. Денис прошёл по домашней лестнице, делая остановки, и Варя ещё раз осмотрела повязку. Рана не закрылась, прихрамывал он заметно, но сам от выхода не отказался. Тяжёлый рюкзак взял Семён, Борис распределил остальное; лейтенанту оставили лёгкие вещи. Максим повторил, что они должны вернуться, если нога перестанет держать. Денис слушал без прежнего желания доказать, что с ним всё хорошо, и это немного облегчало решение.

Группа уже собиралась у выхода, когда Мила позвала отца к пульту. Трофейная станция снова ожила.

— «Архитектор», это «Зевс». Вызываю на разговор.

Максим взял рацию. Гриценко произнёс чужой позывной спокойно, словно заранее знал, что на него откликнутся. Мила включила запись, а Николай остановился рядом, не дойдя до лестницы.

— Слушаю, — ответил Максим.

— Вы умеете считать потери и ресурсы. Сегодня показали это ещё раз. Предлагаю больше не тратить ни ваши силы, ни мои. Вы строите убежище для семьи, а я собираю государство из того, что осталось. Хороший инженер мне нужен.

— Ваши люди пришли забрать наш дом. С этого и начали бы разговор.

— Пришли обеспечить порядок. Сейчас я предлагаю другой способ. Должность главного инженера, закрытый научный центр на вашей территории. Семья остаётся с вами, под моей защитой. Материалы, техника, рабочие руки — всё, что потребуется для ваших проектов. Взамен полная лояльность и подчинение общему командованию.

Максим посмотрел на стол, где Мила ещё недавно укладывала аппаратуру в переносные ящики. Один работающий прибор они собирали из того, что сумели найти, и всё время упирались то в питание, то в связь, то в нехватку рук. Полковник перечислял именно то, чего недоставало, и от этого предложение раздражало сильнее, чем очередная угроза. Отмахнуться от него как от бессмысленной болтовни не получалось.

— И приказы вроде того, что дали вашим людям в Изумрудном, тоже будут общими? — спросил он.

— Вы слышали чужую версию событий. В переходный период приходится принимать жёсткие решения. Ваше дело будет строить. Моё — обеспечить условия.

— А если я откажусь?

Гриценко выдержал паузу. Максим слышал только слабый шум станции и чьё-то движение за своей спиной.

— Тогда ваша территория будет объявлена зоной неконтролируемой эпидемии. Мы закроем подходы и выходы. Людей на штурм больше не пошлю, просто будем ждать. Через месяц закончится солярка, через три месяца — еда. Дети начнут мёрзнуть и болеть, и вам придётся выйти самим. Подумайте, инженер. Двадцать четыре часа на ответ.

Связь оборвалась. Максим ещё немного подержал рацию, затем положил её на стол рядом с микрофоном записи. Полковник не спросил, сколько у них осталось топлива и продуктов. Названные сроки могли быть просто попыткой напугать. Но даже если он ошибся на месяц или два, блокада оставалась опасной: рано или поздно нынешние запасы закончатся, а пополнить их будет негде.

— Пугает, — сказал Борис. Он поднялся от выхода, услышав вызов. — После двух раз больше не хочет лезть. Теперь ждёт, что сами дверь откроем.

— Может, и пугает, — ответил Николай. — Но закрыть дорогу к складам ему легче, чем зайти в наш двор. Людей на все стороны хватит или нет, я не знаю. Проверять на себе, сколько он способен держать оцепление, не хочется.

Максиму стало страшно. Миномётную группу удалось задержать на дороге у моста, до которого они добрались за одну ночь. С блокадой всё будет иначе: сначала не получится съездить за топливом, потом придётся меньше топить, откладывать очередную поездку, по-другому считать еду. Он представлял это слишком ясно, потому что сам знал, какие запасы дома требовали постоянного пополнения.

Гриценко обещал почти всё, о чём Максим думал, когда укреплял дом. Достаточно людей для работы, материалы без бесконечных поисков, возможность заниматься техникой и не отвлекаться на каждый шум снаружи. Можно было сказать себе, что семье станет лучше, а чужие приказы его не коснутся, ведь ему предлагают строить. Но сегодня полковник уже связал подчинение с безопасностью детей. Стоило согласиться, и при следующем споре та же угроза никуда не исчезнет.

Максим посмотрел на Варю. Он не хотел говорить за неё, что свобода дороже любого риска: утром она ждала его у машины, теперь сын снова стоял с рюкзаком у двери. Полковник предлагал остановить именно это ожидание, и такую цену пришлось бы платить всей семье, а не одному человеку, которому понравилось быть хозяином укреплённого дома.

— Вряд ли он знает, сколько у нас запасов, — сказал Максим. — А про поездки прав. Дождёмся, пока расставит вокруг своих людей, — и каждый выход будет труднее.

— То есть ты всё равно отправляешь их сейчас? — спросила Варя.

— Сейчас ещё можем проверить дорогу и крышу. Начнётся оцепление — за то же самое, возможно, придётся драться. Ретранслятор нужен, чтобы видеть, где появляются люди и какой подход ещё открыт. Потом поставим ещё три поста. По одному, после осмотра, а не там, где только на карте удобно.

— А с ответом ему? — спросил Николай.

— Двадцать четыре часа он дал. За это время хоть посмотрим, что снаружи происходит. Сейчас соглашаться не стану, пока он пугает нас больными детьми.

Борис поправил ремень и сказал, что готов. Максим попросил ещё раз проверить связь, затем повторил задачу уже без разговоров о том, кто кого перехитрит: дойти до высотки, оценить место, поставить аппаратуру, если получится, и вернуться. За чужими дозорами не гоняться, оружие без необходимости не применять. Задержка в пути должна означать новый доклад, а не молчаливую попытку успеть любой ценой.

Екатерина перекрестила внука у двери. Семён ждал чуть в стороне, придерживая тяжёлый рюкзак, а Денис стоял, опираясь на здоровую ногу. Максим ещё раз спросил его, не остаётся ли он, и получил короткое «иду». Борис посмотрел на отца и сказал, что будет выходить на связь на остановках. После оврага оба уже знали, как долго дома тянется время между такими ответами.

Мила проводила их по дворовым камерам до края подсветки. Три фигуры прошли вдоль ограды, затем снег и темнота скрыли их. Максим некоторое время смотрел на пустой участок экрана, пока дочь не переключила его на другой ракурс.

Из дома снова ушли трое. Николай остался, огневые посты не опустели, за комнатой Егора продолжали следить, но Максим всё равно думал о том, что теперь сын будет выбирать маршрут и принимать решения сам. Отозвать группу только потому, что самому стало тревожнее, он не стал.

***

Максим забрал переносную рацию и спустился в мастерскую. На верстаке лежал снятый с БТРа ПКТ, отложенный после работы с крупнокалиберным пулемётом. Он убрал с края лишний инструмент, а станцию оставил перед собой, чтобы слышать Бориса даже за шумом работы.

Николай заглянул спустя некоторое время. Максим проверял разобранный узел и сначала не заметил отца, пока тот не отодвинул стул, освобождая проход.

— С этим что задумал? — спросил Николай. — Крупный наверху уже есть.

— Ему стрелок нужен. А у нас каждый раз, когда кто-нибудь выходит, людей дома приходится по-другому распределять, — ответил Максим. — Хочу сделать пост, которым изнутри можно управлять. «Стражем» назвал.

Он показал подготовленную поворотную установку рядом с оружием. До готового поста оставались осмотр, сборка и испытания, но замысел был простой: оператор получает изображение с камеры и управляет огнём изнутри. Смотреть на экран всё равно пришлось бы человеку, зато не у наружного окна.

— Сам цели выбирать будет? — спросил отец.

— Нет. Мила программу для камеры подготовила. Она помогает заметить движение и удерживать его в кадре. А по кому стрелять, решает человек. Мы только что говорили, как отличать людей за периметром. Автомат сам этого не решит.

Николай присел возле верстака. Максим объяснил, что выбрал проводное управление, чтобы не зависеть ещё и от помех в эфире. Отказ камеры или привода всё равно оставался возможен, поэтому старые огневые места сохраняли, а новый пост нужно было испытать до установки на крыше.

— Только не скажи потом, что часовой больше не нужен, — заметил отец. — Железо не спит, зато тот, кто рядом с ним сидит, очень даже.

— Часовой нужен. Но, может, у самого ствола человека держать постоянно не придётся. Сначала посмотрим, как всё работает, потом решим, кому станет легче.

Отец помогал придерживать тяжёлые части, Максим занимался мелким инструментом, стараясь не вытягивать больную руку. За работой получалось не думать о сыне несколько минут подряд, потом взгляд опять возвращался к рации. Он переставил её ближе, чтобы не приходилось каждый раз поворачиваться.

Борис вышел на связь, когда группа добралась до следующей остановки. Шли медленнее, чем рассчитывали: улицы перемело, приходилось обходить завалы. Денис держался, Семён нёс аппаратуру, чужих людей пока не видели. Максим отметил место на карте, спросил, все ли слышат его нормально, и попросил продолжать доклады. После короткого ответа станция снова замолчала.

***

Пока Николай разбирался у верстака, Максим поднялся в хозяйственное помещение. Варя с Екатериной и Анной занялись мясом из холодного запаса. На стол выложили очередную часть; оттаивать сразу всё не стали, потому что переработать за ночь целую тушу не успели бы. При угрозе блокады работа становилась особенно важной.

— Эти куски на банки, помельче оставим на ближайшие дни, — сказала Варя матери. — Кости отдельно, завтра ещё бульон сварим.

Максим поставил принесённую пустую посуду на край стола и отступил, чтобы не мешать. Женщины отделяли мясо, раскладывали куски и освобождали место для следующего. Анна спросила, сколько сейчас готовить тары, и Варя показала на отобранную порцию.

Барсик мяукал возле Екатерины и всякий раз подходил ближе, когда она поворачивалась к столу. Мать положила ему небольшой кусок в миску, отнесла её в сторону и попросила не лезть под нож. Кот сразу забыл о людях.

Крупные кости готовили для супа. Анна перебирала банки, проверяя, не повреждены ли края, рядом стояли вымытая тара и крышки. Заводской автоклав позволял обрабатывать большую партию, но Варя сверялась с инструкцией и не собиралась сокращать цикл из-за усталости. Максим спросил, требуется ли помощь, и подал пустой ящик.

Он вспомнил слова Гриценко о трёх месяцах еды. Полковник не видел их кладовой и запасов, которые привезли родители. Однако считать банки всё равно придётся: сейчас в доме ели две семьи, а если «Рассвет» начнёт складываться хотя бы из ещё одной, арифметика изменится. Пересчёт оставили на утро, пока Варя была занята мясом.

Рога марала отложили: зимой они уже были твёрдыми, а мясо и кости занимали достаточно времени. Анна попросила Екатерину передать следующую банку и переставила готовую тару. Максим заметил, что она говорит увереннее, чем в первые дни после подвала, и уже не ждёт указаний на каждом шаге.

— Борис давно отвечал? — спросила Варя, не поднимая головы.

— Недавно. Идут, чужих не видели. До высотки ещё не дошли.

— Как дойдут, скажи. Не жди, пока всё поставят.

***

Он пообещал и вернулся к пульту. Мила оставила свободное место на экране для нового канала, пока там было пусто. Андрей устроился рядом и хотел узнать, когда появится изображение, но сестра ответила, что сначала ребятам нужно добраться наверх. Максим попросил сына хотя бы немного поспать. Тот возразил, что дождётся Бориса, и остался сидеть, подтянув ноги под стул.

Скоро рация снова ожила. Борис сообщил, что остановились возле разрушенной школы: Денис заметил фигуры у окон второго этажа. Максим сразу наклонился к станции, хотя от этого слышать лучше не стал.

— Движение есть? — спросил он.

— Пока нет. Похоже, трое у окон. Стоят неподвижно, позы не меняют. Денис сначала подумал, что смотрят наружу. В темноте плохо видно, ближе не подходим.

Максим посмотрел на маршрут. Школу отметили как ориентир, а не место остановки, и ему захотелось попросить сына просто уходить. Там могли оказаться замёрзшие «спутанные», каких уже неоднократно видели в городе. Лезть в выстуженный школьный корпус, чтобы проверить три неподвижные фигуры, не стоило.

Борис уточнил, что смотрит в бинокль, но различает только силуэты. У одного рука была поднята к окну. Семён негромко заговорил рядом с ним, затем сын передал отцу: по мнению мастера, люди тянулись к свету, где надеялись согреться. Максим представил школьный класс без тепла и людей, которые сидели там всё это время.

— Близко не подходите, — сказал он. — Если не двигаются, обходите. Не надо лезть внутрь и проверять, сколько там ещё замёрзших.

Борис согласился и вскоре сообщил, что школу оставили в стороне. Максим выпрямился; до этого, оказывается, стоял, опираясь на стол. Андрею он сказал, что заметили непонятных людей и решили не подходить. Рассказывать младшему о тех, кто мог замёрзнуть у окна, он не захотел.

***

До высотки добрались позже, чем планировали. Борис назвал дом, проверил обозначение на карте и сообщил, что возле входа свежих следов не заметили. Подъезд оказался завален смерзшимся мусором и кирпичом. Почти четверть часа понадобилось, чтобы освободить проход для человека с рюкзаком, и Максим уже начал прикидывать, сколько времени останется на монтаж, если лестница дальше будет такой же.

Сын описывал только то, что успел проверить: выломанные двери, пустые квартиры у лестницы, ледяные ступени и мебель поперёк пролётов. Внутрь комнат они не заходили. По этим сообщениям Максим представлял обычную городскую высотку, в которой лифт больше не работал, а привычный подъём до квартиры теперь требовал на каждом повороте смотреть под ноги и ждать остальных.

На одном из этажей нашли замёрзшие тела возле окон. Борис сказал, что обойдут их, и вскоре сообщил о следующей остановке. Голос Семёна на заднем плане был недовольным: он просил не торопиться, потому что с рюкзаком трудно переступать через хлам. Денис поднимался медленно. Максим спросил, сможет ли он продолжать, и сын ответил, что пока может, но придётся чаще останавливаться.

— Не теряйте друг друга на лестнице, — сказал Максим. — Пока по времени успеваете. Не успеете — вернётесь с аппаратурой, ничего страшного.

После этого он снова остался перед пустым экраном. Отец поднялся из мастерской, Варя тоже пришла к пульту, сняв фартук, и Максим пересказал ей последнее сообщение. Они ждали первого изображения с крыши, но вместо него получили новый вызов.

— «Бастион», это «Разведка-1». Мы на двенадцатом. В квартире люди, — сказал Борис.

Максим взял станцию сразу. Сын говорил тише обычного, и пришлось попросить его повторить.

— Ребёнок кашляет. Слышали женщину, она ему колыбельную поёт. Дверь целая, заперта. Что делаем?

Варя положила руку на край стола. Максим посмотрел на неё, затем на карту, хотя нового ответа там не появилось. Послать группу наверх, ничего не выясняя, означало оставить людей в помещении под будущим постом. Но после этого люди не исчезнут: им придётся жить под аппаратурой, которая может привлечь чужое внимание. Он выбирал высотку как свободное место и только теперь узнал, что ошибся.

Борис ждал. Максим представил сына возле двери, Семёна с рюкзаком, раненого Дениса, которому уже приходилось отдыхать на лестнице. Если это ловушка, задерживаться опасно. Если действительно больной ребёнок, приказать идти дальше было бы легко. Только потом придётся объяснить самому себе, почему крыша и будущая теплица были важнее хотя бы разговора с этими людьми.

— Попробуй поговорить, — сказал Максим. — В квартиру сразу не входите. Скажи, зачем пришли, спроси, нужна ли помощь. Если обстановка изменится, решай на месте и сообщай. Я отсюда не вижу, что у тебя за дверью.

— Понял, — ответил Борис.

Максим отпустил кнопку. Сыну сейчас нужны были разрешение остановиться и возможность отказаться от входа, если заметит опасность. Дальше выбирать предстояло ему, и за эту ответственность Максим тревожился не меньше, чем за дорогу.

Вызова не было несколько минут. Варя спросила, есть ли у ребят лекарства, и Максим ответил, что походную аптечку взяли. Она помнила, что положила туда сама, но тоже не стала обещать, что этого хватит. Они оба прислушивались к станции, пока Андрей не подвинул стул ближе к сестре и не спросил шёпотом, почему Борис молчит.

Когда сын снова ответил, дверь всё ещё была закрыта. Он постучал и объяснил, что они слышали кашель, а в ответ получил: «Убирайтесь! Здесь нечего брать!» Борис повторил, что пришли на крышу, и что у них есть лекарства. Денис тоже заговорил о медикаментах, после чего за дверью стало тихо.

— Сейчас спросила, сколько нас, — сообщил Борис. — Говорит через дверь, ближе не подходит.

— Не дави, — сказал Максим. — Ей тоже трое незнакомых в подъезде ночью не в радость. Не хочет открывать — спроси про люк и ребёнка. Лекарство и через дверь передать можно.

Сын ответил, что понял. Максим положил рацию перед собой и заметил, как часто за эту ночь повторял слово «если». Сначала он так напоминал и себе, и ребятам, чего они ещё не знают. Теперь хотелось просто услышать, что дверь открылась, ребёнок жив, все трое стоят на лестнице и ничего плохого не происходит. Такого ответа из дома добиться было нельзя.

Следующее сообщение пришло не сразу. Женщина приоткрыла дверь на цепочке и спросила: «Что нам за ваши лекарства отдать?» Борис назвал своё имя, объяснил, что им нужны связь и наблюдение с крыши, и попросил рассказать, кто появляется возле дома. За помощь мальчику платы он не требовал. Дверь снова закрылась, за ней переговаривались, потом цепочку сняли.

— Здесь ещё мужчина, — сказал сын. — Лет пятьдесят, седой. Алексей, говорит, что врач. Сначала стоял с трубой, сейчас положил. Разговариваем.

Максим посмотрел на Варю. До сих пор у них самих медицинские решения принимали по тому, что знали она и Екатерина. Даже с собственной раной он не мог получить нормального ответа о состоянии плеча, и новость о враче давала надежду, которой ещё час назад не было.

Борис сообщил, что ребёнок лежит на матрасе под одеялами, лоб мокрый, кашляет тяжело. В квартире топят печку, дымно, в ход идут пластик и куски ДСП. Алексей от двери далеко их не пустил. Борис не спорил: рассказал про дом, представил Семёна как мастера, Дениса как связиста и объяснил, какую аппаратуру они собираются оставить наверху.

— Он спрашивает, кто будет ходить обслуживать пост, — добавил сын. — И не придут ли следом за нами военные.

Максим придвинул карту. Такой вопрос следовало ожидать раньше, ещё когда он выбирал удобную крышу. Людям не было дела до того, насколько хорошо оттуда видна долина, если под их дверью потом начнут искать чужую аппаратуру. Установить пост и уйти домой означало бы оставить им риск, о котором сам он узнал только сейчас.

— Не обещай, что никто не придёт, — сказал Максим. — Мы не можем этого знать. Объясни, что будем видеть подходы и сможем предупреждать их. Но если он против, ничего там без согласия не ставьте.

Борис попросил подождать. Варя спросила, не слишком ли много они рассказывают чужим. Максим признал, что этого не знает, но скрывать назначение приборов и оставлять людей ждать последствий тоже не хотел. Договориться с Алексеем ещё не означало доверять ему во всём.

Через некоторое время Борис снова вышел на связь. Алексей согласился на пост и обещал дать ключ от чердачного люка. Мальчика он лечил тем, что осталось, а теперь спрашивал, какие антибиотики есть у группы. Борис рассказал про аптечку и передал просьбу врача: часть препаратов очень нужна, своего запаса уже почти нет.

— Дай поговорить про лекарства, — сказала Варя и взяла станцию.

Она попросила передать Алексею названия с упаковок и уточнить, что он собирается использовать для ребёнка. По одному кашлю выбирать лечение Варя не хотела, и Максим помнил, как она так же отказывалась угадывать, когда к ним привели Серёжу. Здесь хотя бы был человек, который видел больного и называл то, что ему требуется. Они договорились, что Борис отложит нужное врачу, сохранив у группы запас для дороги.

Передали примерно половину походной аптечки. Борис сообщил об этом и повторил слова Алексея: «Теперь есть чем лечить. Спасибо вам, парни». По голосу сына Максим понял, что тому стало легче. Он записал, что аптечку надо восполнить дома; ключ от люка уже лежал у Семёна.

— Люк наверху, идём ставить, — сказал Борис. — Алексей показал, где выход. У Дениса нога держит, но спускаться будем медленно.

Максим попросил сообщить, когда доберутся до крыши. Варя вернула станцию на стол и спросила, не лучше ли было отправить больше лекарств. До выхода они не знали ни о семье, ни о враче, но теперь маленькая походная аптечка выглядела совсем иначе.

***

Небо ещё оставалось тёмным, когда Борис сообщил, что они наверху. Люк открылся, до края крыши можно пройти, ретранслятор ставят. Сын говорил коротко: мешал ветер, Семён звал его помочь с ящиком. Максим перестал расспрашивать и передал рацию Миле, которая ждала проверки канала.

Они несколько раз связывались и снова замолкали. Дочь отмечала, где сигнал пропадает, и предупреждала отца, что изображение ещё не готово. Максим стоял рядом, не вмешиваясь, хотя желание спросить «ну что?» возвращалось каждые несколько минут. У моста ждать тоже было трудно, но там он хотя бы видел, что происходит.

Наконец на свободном экране появилась крыша соседнего дома и тёмная полоса улицы. Картинка остановилась, распалась, затем пошла снова. Мила попросила ребят повторить проверку, и Максим подождал, прежде чем позвать Варю ближе. Ему хотелось считать первое изображение успехом. Дочь же видела, что связь пока работает с перебоями и надо продолжать проверку.

К рассвету связь по зашифрованному каналу стала устойчивее. Камеры показывали дорогу за низкими домами, пустырь, дальний перекрёсток. Часть подходов закрывала застройка, внизу возле самой башни оставались слепые места, но с прибывающим светом стало видно то, чего дворовые камеры не могли показать.

— С этой стороны раньше заметим машины, — сказала Мила. — Только дальний поворот пока не проверен. Там нужно будет смотреть с земли, что перекрывает обзор.

Максим перенёс на карту то, что действительно видели. Внутри пятикилометрового круга появилась первая подтверждённая точка. На остальные ещё нужны были аппаратура, время и новые выходы, а срок, который дал полковник, уже шёл.

Борис сообщил, что закончили и спускаются. Голос звучал устало, за ним слышались шаги и просьба Семёна не торопить Дениса. Максим уже собирался отпустить сына, когда тот снова нажал передачу.

— Пап, Алексей с мальчиком здесь остаются, — сказал он. — Он спросил, появимся ли ещё.

— Что ответил?

— Что появимся. Аппаратуру ведь обслуживать надо. Только, по-моему, он не про аппаратуру спрашивал.

Максим посмотрел на Варю. Они планировали крышу, не зная о её жильцах, а теперь предстояло решить, что смогут сделать для этих людей. Но сначала нужно было вернуть своих троих с лестницы.

— Вернётесь — расскажешь подробно, — сказал он. — Сейчас спускайтесь спокойно, потом выйдите на связь.

Он подписал возле высотки: «Двенадцатый этаж. Алексей, врач. Женщина, ребёнок». Места для записи оказалось мало, пришлось отодвинуть пометку о будущей теплице. Мила продолжала проверять новые камеры, Варя пошла разогревать еду к возвращению, а Максим оставил рацию перед собой и стал ждать следующего доклада.

Глава 11

Борис зашёл первым и сразу попросил не ругать Дениса: тот прошёл почти всю дорогу, несмотря на боль, и только в последних дворах пришлось остановиться. Семён вошёл следом, придерживая лейтенанта под локоть. Пока закрывали проход, Максим стоял у стены и смотрел, как Денис старается не наступать на правую ногу. С крыши сын докладывал, что всё в порядке. По рации Максим слышал, что лейтенант идёт сам, а теперь видел, сколько сил ему это стоило.

— На сегодня с него хватит лестниц, — сказала Варя. — Боря, помоги посадить. Сейчас посмотрю повязку, потом поедите.

Денис начал было объяснять, что кровь не идёт, но Варя уже поставила рядом аптечку. Максим не вмешался. Ему хотелось расспросить про Алексея и мальчика, узнать, насколько хорошо видно долину с крыши; вместо этого он принёс второй табурет, чтобы раненый мог вытянуть ногу. Сначала пусть жена закончит с повязкой, а они поедят.

За едой Борис рассказал про квартиру на двенадцатом этаже. Семён добавил, что для теплицы крышу придётся осматривать отдельно: ночью они видели люк, место под аппаратуру и проход к краю, до остального руки не дошли. Максим записал это рядом с именем врача. Поездку к ним откладывать надолго не хотелось, но вчерашние двадцать четыре часа, которые дал Гриценко, ещё не закончились. Послать сына обратно сразу после завтрака он не мог.

Когда остальные легли отдохнуть, Максим спустился к установке с ПКТ. За ночь они с отцом успели собрать основные узлы, однако до готового поста оставались проверки. Он несколько раз поворачивал крепление вручную, потом подавал питание на привод и смотрел, не задевает ли кабель за край. Тяжёлое переставлял Николай; после оврага плечо напоминало о себе даже тогда, когда Максим просто тянулся за инструментом.

Дениса привёл Борис уже после обеда. Лейтенант сел за соседний стол, положил перед собой распечатанные Милой записи с планшета и некоторое время молчал, пока Максим заканчивал проверку.

— Максим Николаевич, вы про «Пелену» ничего не слышали? — спросил он наконец.

Максим выключил привод.

— Какую ещё пелену?

— «Пелена-3». Комплекс на «Тигре». У Гриценко такая машина есть, я её на базе видел. В записях название встречается рядом с группой «Филин».

Николай отложил ключ и придвинул лампу к листу. Максим позвал Милу: она разбирала принесённые аккумуляторы этажом выше и пришла, держа один из них в руках.

— Это радиоразведка? — спросила дочь.

— С ней в связке работает «Спектр-М», приёмная аппаратура. «Филин» ищет передачи, а «Пелена» воздействует на электронику. Нас предупреждали не держать возле неё включённое оборудование, когда идёт работа. В описании обещают повреждение незащищённых цепей направленным импульсом.

— Ты сам видел, что она делает? — спросил Максим.

— Машину видел. Нас к проверкам не подпускали. Про дальность говорили разное, вплоть до километра, но за это я не ручаюсь. Гриценко её бережёт. Против обычных налётчиков гонять дорогую аппаратуру ему незачем, а у вас связь и камеры. Теперь ещё узел на крыше появился.

Мила поставила аккумулятор на пол и взяла лист. До этого Максим думал, что следующей угрозой окажутся люди на дорогах: придётся искать обходы, раньше замечать дозоры, беречь топливо. Возможность потерять наблюдение он учитывал как поломку отдельной камеры, которую можно заменить. Если же начнут выводить из строя саму аппаратуру, запасной ящик на полке ничего не решит — его ещё надо будет вынести и подключить, пока во дворе кто-то ходит.

— Сразу всё сгорит? — спросила Мила. — И здесь, и на высотке?

— Он этого не знает, — ответил Максим раньше Дениса. — Мы тоже пока не знаем. Но проверять на наших платах, правда ли всё, что им написали, не будем.

Он посмотрел на дочь и вспомнил, как ночью она ждала первую картинку. На шестнадцать этажей поднялись трое, раненому пришлось останавливаться на каждой лестнице, а дома все стояли над одним пустым окном на экране. Теперь хотелось немедленно приказать выключить новый узел, чтобы не отдать его врагу. Только тогда работа прошедшей ночи потеряет смысл, а дальше снова придётся смотреть из окон и ждать, пока опасность приблизится к дому.

— Они ведь знают, где мы живём, — сказала Мила. — Для этого никакой пеленгатор не нужен.

— Дом знают, — согласился Денис. — Где стоят вынесенные передатчики, не знают. Вчера у вас не было этой точки, сегодня она работает. «Филин» такие вещи и ищет. Если пошлют машину, с которой я имел дело, в ней будут и приёмные блоки, и «Пелена».

— Алексей с ребёнком под нашим постом, — напомнила Мила. — Он как раз спрашивал, не придут ли за нами военные.

— Помню, — сказал Максим. — Поэтому пока ничего к его квартире переносить не будем. Сначала посмотрим, что можно отключить, чем заменить связь и куда эта машина сможет подъехать. А делать вид, что всё хорошо, незачем.

Николай потянул к себе карту.

— И детям объяснишь, что делать, если погаснут экраны. А то у нас уже привыкли: пока картинка есть, всё под присмотром.

Максим кивнул и позвал Варю. Ему было страшно, но после разговора о миномётах он уже знал, чего делать не надо: начинать раскладывать инструмент прежде, чем жена поймёт, что изменилось и почему. При потере связи она должна была сама решить, когда уводить младших. Так они договорились перед выездом к оврагу, и новая аппаратура ничего не меняла.

***

Карту освободили от кружек и записей. Варя спросила, можно ли пока обойтись полевыми телефонами между этажами; Николай напомнил о наблюдении из верхнего окна. Работы у людей станет больше, но дом не останется без присмотра только потому, что перестанут работать камеры. Мила составила короткий список того, что придётся сохранить в резерве, и лишь после этого Максим вернулся к чужой машине.

— На базу за ней не поедем, — сказал он. — Даже не знаем, где она стоит. Пока будем по району искать, полковник успеет прислать людей сюда.

— И охрана у неё будет, — добавил Николай. — Связисты тоже с автоматами, не забывай.

— Тогда попробуем выманить их туда, где сами увидим, — предложил Максим. — Они ищут новый узел. Пусть услышат передачу из другого места, подальше от высотки и нашего двора.

Варя посмотрела на карту.

— А кто будет там ждать?

Максим назвал отца, Бориса и Семёна. Из дома опять предстояло уйти троим, и жена не стала сразу возражать, однако попросила показать путь обратно. Он провёл пальцем по дороге, потом остановился: весь план пока держался на том, что противник сам приедет туда, где его будут ждать. Нарисовать удобный проезд было легче, чем заставить машину в него повернуть.

— Здесь «Красный Химик», — сказал Николай, разглядывая заводские корпуса. — По карте проезд между цехами узкий. Если там ничего не обрушилось, с него можно наблюдать дорогу, а самим укрыться за стенами. Только сначала надо посмотреть место.

Семён уточнил, какой корпус попадает в поле новой камеры. Мила приблизила изображение с высотки: часть заводского квартала закрывала соседняя застройка, но дорога к нему была видна. Они сверили изображение с картой, и Максим перечеркнул первый выбранный проезд. Камера туда не смотрела. На плане место казалось удобным, а теперь он понял, что из дома не увидит, что там происходит.

— Здесь попробуем, — сказал он, отметив другое место у сборочного цеха. — Сначала осмотрите. Не подойдёт — ищите дальше или возвращайтесь. И если они другой дорогой поедут, за ними не бегите.

— А что передавать? — спросила Мила. — Просто шум включим на одной рации — они поймут, что помеха.

Денис подвинул к ней лист с записями.

— Нужен обычный обмен, похожий на тот, что они уже слышали. Короткие передачи, паузы. Будто несколько абонентов работают через один узел. Содержание читать им необязательно, сначала они будут искать, откуда идёт сигнал.

— Пять условных абонентов сделаю, — сказала Мила. — Только это всё равно будет одна точка на карте. Разнести пять передатчиков по городу мы за вечер не успеем.

— Одной точки нам хватит, чтобы привлечь внимание, — ответил Максим. — Но пусть она выглядит как отдельный узел, а не вся наша оборона. Будто поставили его после ночной вылазки. Как на высотке, только в другом месте.

Название «радио-призрак» написал на полях Борис. Мила прочитала, усмехнулась и забрала лист; спорить о названии сейчас никто не стал. Денису предстояло объяснить ей привычный порядок обмена, а подключение и управление оставались у дочери. Максим сказал это прямо. Лейтенант уже помогал им и вернулся вместе с сыном, но доверять человеку и вручать ему всю домашнюю связь было пока рано.

— А когда они приедут, что? — спросил Семён. — Машина бронированная. Остановить её надо раньше, чем они нас заметят.

Максим предложил попробовать короткое направленное воздействие на электронику. Для этого ещё предстояло собрать устройство из имевшихся узлов. Семён выслушал и первым спросил, что произойдёт, если оно не сработает.

— Уходим, если удержать их на месте не сможем, — ответил Максим. — На один прибор не рассчитываем. Сначала соберём и проверим, потом решим, стоит ли везти. Борис нажмёт кнопку только по команде отца.

Николай поворчал, что за новое устройство опять придётся отвечать старому автомату, и попросил показать ему, что собираются везти.

Варя дождалась, пока остальные начнут обсуждать груз, и тихо спросила:

— Ты уверен, что им понадобится именно этот узел?

— Нет. Но иначе до них не доберёмся, если на базу не лезть. По крайней мере я пока способа не придумал. Не приедут — заберём аппаратуру. Дом без присмотра на это время не оставим.

Она попросила до выхода всё проверить вместе с Борисом. Максим согласился и остался у стола, пока жена записывала, кто сменит ушедших на домашних постах.

***

К вечеру Максим поднялся в радиоузел за списком аппаратуры. Николай устроился у соседнего стола и разбирал короб с запасными проводами; Денис сидел напротив Милы, вытянув больную ногу так, чтобы никто не задел её в проходе. Дочь отодвинула для отца кружку и предложила сначала послушать, что у них получается.

— Только в записи, — предупредила она. — Наружу ещё не передаём.

Из динамика послышались короткие сигналы, затем пауза, ещё одна передача. Максим не сумел на слух отличить это от обычного рабочего обмена и спросил Дениса, чего в нём пока не хватает.

— Сейчас слишком ровно, — ответил лейтенант. — Станции отвечают через одинаковое время. В настоящей сети один сразу принимает, другой занят, третий просит повторить. И длина передачи каждый раз разная.

Мила поправила несколько строк и пустила запись снова. На этот раз один из ответов задержался, а следующая передача пришла раньше, чем Максим её ждал.

— Так? — спросила она.

Денис послушал до конца и кивнул.

— Уже похоже. Только этот запрос повтори позже. Пусть и здесь ответ придёт не сразу.

Они ещё немного поспорили о паузах, вернули предыдущий вариант, затем снова прослушали новый. Максим подождал, пока запись закончится.

— Всё это шифровать нужно? — спросил он.

— Настоящие команды передавать не будем, — ответила Мила. — И наши ключи туда не пойдут. Главное, чтобы со стороны было похоже на обычный обмен. Начнут долго разбирать и сравнивать — могут заметить подмену.

— Нам бы только дождаться, чтобы они машину прислали, — сказал Николай, распутывая провод.

— На это и рассчитываем, — ответил Денис. — Но обещать, что у них никто не станет проверять, я не могу.

Максим попросил сохранить оба варианта и готовить к выносу только то, без чего нельзя будет запустить имитацию. Ноутбук, на котором работала дочь, оставался дома; наружу предстояло унести отдельный подготовленный узел с трофейным передатчиком. Потерять его будет неприятно, но лишиться за одну вылазку ещё и всех домашних записей он не собирался.

Денис потянулся поправить кабель, Мила сделала то же самое, и они столкнулись руками. Дочь отдёрнула пальцы, посмотрела на него, потом вернулась к экрану. Лейтенант подождал, пока она закончит, и только после этого убрал провод с края стола.

— Удобно придумано, — сказал он. — Я бы сначала искал, что не совпадает. А так обе записи рядом, можно сразу сравнить.

— Так проще услышать разницу, — ответила Мила. — По отдельности всё вроде нормально.

Она улыбнулась ему и снова включила звук. Максим заметил улыбку. За эти дни дочь слишком часто сидела здесь одна, ожидая чужого ответа в рации или пытаясь угадать, почему пропадает картинка. Сейчас она охотно объясняла Денису, что меняет в программе, и слушала его возражения, хотя на советы отца иногда отвечала раньше, чем он успевал закончить. Максим промолчал и подвинул свой стул, освобождая проход.

— У тебя чай совсем остыл, — заметил Денис после очередной проверки. — Налить горячего? Термос ещё полный.

Мила придвинула термос поближе. Денис налил ей чай, затем предложил Николаю и только после этого взял свою кружку.

— Пять абонентов работают, — сообщила Мила отцу. — А чай им никто не выдаёт. Придётся самим.

Максим усмехнулся и забрал список. Он собирался оставить дочь ещё на полчаса, однако посмотрел на часы и попросил после последней проверки передать пульт Варе. Всё, что она сделала, понадобится ночью. Если от усталости перепутает подключение, лишний час работы пойдёт насмарку.

***

Семён ждал в мастерской у раскрытого металлического корпуса. На соседнем верстаке лежал старый антенный рефлектор, а под столом стояли тяжёлые блоки питания, которые вдвоём перетаскивали ещё днём. Сначала Максим хотел собрать всё на одной раме, но Семён попробовал поднять её с закреплёнными деталями и спросил, кто понесёт этот груз на крышу. Пришлось разделить установку на части.

— Этот узел из трофейного пищеблока? — спросил он, показывая на разобранный СВЧ-блок.

— Оттуда. Но печкой он больше не работает, — ответил Максим. — По мощности нам до «Пелены» далеко. Рассчитываю на короткое воздействие вблизи, когда остановятся. Что будет с их машиной, пока не знаю.

Семён посмотрел на рефлектор, затем на разложенное железо.

— А ты днём говорил так, будто осталось кнопку прикрутить.

Максим отложил инструмент. Днём он заговорил о новом устройстве слишком уверенно. Семён теперь ждал, что оно заработает, а показывать пока было нечего.

— Увлёкся, — признал он. — Давай сначала посмотрим, что оно делает. Если ничего, кнопку с собой не повезём.

Первую проверку провели на списанном приёмном блоке. После включения тот перестал отвечать, но когда подали питание заново, заработал. На другой проверке поведение повторилось не сразу. Максим записывал каждый результат, Семён следил за креплениями и не давал ему двигать тяжёлые части одной рукой. К концу работы удалось добиться устойчивого сбоя на выбранном направлении, однако между этим блоком и защищённой аппаратурой бронемашины оставалась слишком большая разница, чтобы объявлять опыт победой.

— Остановить передачу на время можем, — сказал Семён. — А они выключат, включат и поедут дальше.

— Если успеют, — ответил Максим. — Эта штука сама за нас всё не сделает. Может дать несколько секунд. Поэтому отец с Борисом заранее должны решить, что будут делать дальше.

Называть точную дальность он не стал. Без установки пришлось бы встречать бронемашину только стрелковым оружием, а другой способ остановить её с меньшим риском пока не находился.

Николай спустился вместе с Борисом, осмотрел разложенные части и выслушал результаты. Сын спросил, не откажет ли передатчик-приманка от собственного воздействия. Максим объяснил, что тот тоже может пострадать. Для возвращения он им не понадобится, а до появления чужой машины трогать установку не будут.

— Если наши рации замолчат? — спросил Борис.

— Не жди, пока заработают, — ответил Николай. — На месте договоримся, что делать без них. Я буду рядом. И посмотреть на машину раньше времени не высовывайся.

Максим передал ему записанные ограничения. Хотелось поехать самому, но больное плечо уже мешало собрать корпус, а на крыше пришлось бы помогать с грузом. Он останется у пульта; тяжёлое опять понесут отец с сыном и Семён. От этого было неловко, хотя другую роль ему сейчас всё равно не придумать.

Название «Тихий удар» вписали на схему перед выносом. Семён сказал, что по количеству ругани за вечер тихим его не назовёшь; Николай ответил, что ругань пока бесплатная, и попросил убрать с пола последний кабель. На этой обычной просьбе обсуждение закончилось. Борис взял сумку, отец пошёл проверять грузовик, а Максим поднялся к Варе сказать, что они готовы.

***

Из заводского квартала отец вышел на связь коротко: место осмотрели, на крышу сборочного цеха подняться можно, выбранный проезд свободен. Позже Борис сообщил, что установка закреплена, Семён проверил питание, а грузовик оставили за корпусом. Максим отметил время и разрешил запустить «радио-призрака».

В комнате у пульта остались Варя, Мила и Денис. Лейтенант слушал трофейную станцию, дочь следила за изображением с высотки. Екатерина заняла нижний огневой пост; Анна была с младшими, а за дверью Егора продолжали присматривать по очереди. Уйдя из мастерской, Максим вдруг вспомнил, что так и не допил чай. Возвращаться не стал.

Первые двадцать минут ничего не менялось. По дороге проехала одна машина, но свернула раньше заводского квартала; какая, на таком расстоянии никто не различил. Борис дважды отвечал, что на месте тихо. Максим ждал, пока пройдёт ещё одна минута, и запрещал себе вызывать сына только затем, чтобы услышать голос.

«Тигр» появился со стороны, где прежде замечали людей «Батальона». Мила увеличила картинку, но машина стала менее чёткой, и дочь вернула прежний размер. Максим видел, как она проходит перекрёсток и поворачивает к цехам. Кто находится внутри и сколько их, выяснить по камере было нельзя.

— Боря, к вам идёт бронемашина, — передал он. — Со стороны большой дороги. Пока одна.

— Вижу, бать. Дед тоже видит. Ждём.

После этого сын замолчал. Команду условились давать по наблюдению Николая, который видел проезд с крыши. Но когда «Тигр» скрылся за углом корпуса, Максиму захотелось нарушить договорённость и спросить, почему тянут.

— Остановился, — наконец сообщил Борис. — У них аппаратура снаружи. Сейчас.

В наушнике коротко щёлкнуло, затем несколько секунд слышалось лишь шипение. Мила посмотрела на отца, но он не успел ничего сказать — сын вышел снова.

— Ударили. У машины свет погас. Мотор тоже молчит.

Максим выпрямился и сразу спросил:

— Наши рации работают? Все целы?

— Целы. Слышу тебя нормально. Пока на крыше.

Машина встала, но люди в ней по-прежнему были вооружены. Максим ждал следующего доклада. Позже Борис рассказал, как Николай требовал через проезд выключить всю аппаратуру и выходить без оружия. Из дома голос отца Максим услышать не мог.

Один из бойцов попытался открыть люк и выглянуть с автоматом, однако убрал его после окрика Николая. Второй изнутри кричал, что машина не заводится, третий требовал разобраться, кто их окружил. Борис продолжал прикрывать проезд с крыши, пока дед и Семён спускались. К броне они приблизились уже с другой стороны, под прикрытием сына; Семён остался у угла цеха, а Николай повторил требование сложить оружие.

Молчание в рации тянулось дольше, чем хотелось Максиму. Он уже приготовился услышать выстрелы, когда Борис сообщил, что первый человек вышел с поднятыми руками. За ним выбрались ещё двое. Автоматы остались внутри, на снег возле машины положили ножи и рации. Отец подтвердил, что никого больше в бронемашине нет.

— Трое, взяли без стрельбы. Семён смотрит, что с машиной. Тянуть будем.

Максим переспросил, все ли целы, хотя ответ уже слышал. Варя положила ладонь ему на спину и попросила дать отцу закончить. Он отпустил кнопку.

Семён не сумел запустить двигатель. Приёмные стойки внутри выглядели целыми, но проверять их в заводском проезде было некогда; люди могли успеть передать вызов ещё до отказа машины. Отец велел собирать своё оборудование и уходить. «Тигр» предстояло буксировать грузовиком, на котором они привезли установку.

Николай сел за руль «Урала», Семён занял место в бронемашине, а Борис остался с пленными в кузове грузовика. Ехали медленно, согласовывая остановки по рации. Когда сын наконец сообщил, что подошли к дому, Максим уже ждал у гаражного прохода вместе с Екатериной. Она первой спросила, нет ли раненых, и лишь потом посмотрела на новую машину.

***

Пленных разместили на втором этаже, отдельно от Егора. Борис принёс им воду и остался в коридоре, пока остальные разгружали аппаратуру. К «Тигру» Дениса привёл Максим: без него названия на стойках мало что объясняли, а разбирать каждый блок вслепую до утра не хотелось.

— «Спектр-М», — сказал лейтенант, заглянув внутрь. — Вот приёмная часть. А здесь «Пелена». Их машина.

Он показал таблички и расположение блоков. Максим сверил это с записями на планшете, затем попросил Семёна посмотреть цепи питания. Внутренние блоки стояли в закрытых металлических корпусах, и после включения часть аппаратуры откликнулась. Один из вынесенных наружу узлов так и не заработал. Что пострадало ещё, предстояло выяснять днём; сейчас было важнее не повредить самим то, что удалось привезти целым.

— Двигатель не пускается, — сказал Семён. — До его блока пока не добрался. И не спрашивай, когда заведу. Сначала посплю, потом посмотрю.

Максим согласился. Он почти спросил именно это и остановился только после последних слов мастера.

В памяти приёмной аппаратуры сохранились рабочие настройки, записи обмена и таблицы позывных. Денис показал, где искать нужное, Мила делала копии. С новым оборудованием они могли слушать больше, чем одной трофейной рацией, однако дочь сразу предупредила: наличие чужих записей не означало, что она теперь прочитает любую зашифрованную передачу. Максим попросил ничего не стирать и не испытывать до осмотра. Достаточно было того, что в ближайшие часы эта машина не поедет к их высотке.

Он поднялся к пульту и взял станцию, через которую вчера говорил с Гриценко. Мила включила запись. Варя осталась рядом, Николай подошёл от лестницы и сел, не снимая куртки.

— «Зевс», это «Архитектор». Вот мой ответ на ваше предложение.

Полковник откликнулся не сразу.

— Слушаю.

— Группа «Филин» у нас. Трое живы. «Тигр», «Спектр-М» и «Пелена-3» тоже здесь. Послали людей искать наш узел — нашли. Предлагаю остановиться, пока не пришлось следующую группу отправлять.

В ответ послышался треск. Максим ждал. За последние дни полковник потерял машины, вооружение и несколько групп, но сколько у него осталось людей и техники, они по-прежнему не знали. Хотелось получить ответ, пока Гриценко занят сегодняшней потерей и ещё не успел перейти к следующему замыслу.

— Условия? — спросил Гриценко.

— Отведите людей и технику за реку, не ближе двадцати километров от нашего дома. Снимите дозоры с дорог к нам. Мы на вашу базу не идём и поселения ваши не трогаем. Вы нас в очередной карантин не загоняете, как бы его ни назвали.

— И людей вернёте?

— О пленных договоримся отдельно. Сначала подтвердите, что больше не будете действовать против нас. Потом проверим, держите ли слово.

Гриценко снова помолчал.

— Воевать с вами дальше сейчас невыгодно, — сказал он наконец. — Принимаю. У вас техника, у меня люди и снабжение. Лучше бы вы подумали, как использовать это вместе.

— Для начала выполните то, о чём только что договорились.

— Выполню. Позже свяжусь насчёт обмена. Вам всё равно понадобится то, чего вы не сможете сделать у себя.

Связь оборвалась. Максим положил станцию на стол, и Николай попросил дочь сохранить разговор отдельно. Варя спросила, когда они увидят, что люди действительно уходят. Максим и сам хотел это знать. Полковник согласился с условиями, но дороги от его слов ещё не стали свободными.

— Утром проверим дорогу, которую видно с поста, — ответил Максим. — Что за кадром, будем выяснять по эфиру. Пока дежурства остаются.

Отец кивнул и поднялся сменить Екатерину. Максим посмотрел на часы: до вчерашнего срока оставалось совсем немного. Он успел дать ответ и вернуть своих, однако лечь спать сразу не смог. Сначала дождался нового сообщения Бориса — тот закончил обход второго этажа и сообщил, что все пленные на месте, — потом пошёл к Варе.

***

На следующий день записи радиообмена подтвердили начало отвода. На участке дороги, который видели с высотки, машины уходили от города. Всего района камеры не охватывали, и объявлять двадцатикилометровую зону пустой Максим пока не стал. Но после перемирия держать первого разведчика лишь за то, что он не захотел с ними сотрудничать, было всё труднее оправдать.

У двери Егора стоял Борис. Максим попросил сына остаться в коридоре и вошёл с небольшим вещмешком. Пленник сидел на стуле, посмотрел сначала на сумку, затем на его руки.

— Куда переводите? — спросил он.

— К своим. Перемирие заключили.

Егор не ответил. Максим поставил мешок у стены, достал нож и перерезал стяжки. Пленник отдёрнул руки, потом опустил их на колени и потёр запястья.

— Отпускаете?

— Да. Здесь твоё снаряжение, что мы у проволоки забрали. И еда на два дня. Соберёшься — довезём до границы. Дальше пойдёшь к своим.

Егор расстегнул мешок и некоторое время перебирал вещи. Максим ждал, пока он сам убедится: его никуда не торопят и не требуют ещё одного рассказа про полковника.

— Почему меня? — спросил разведчик. — Другие вам хоть что-то сказали.

— Пусть Гриценко увидит, что мы слово держим. Сам ему расскажешь, если захочешь.

Максим достал небольшой пакет с лекарствами. Варя проверила упаковки, вложила перечень и попросила передать всё местному медику. После вылазки на высотку пришлось восполнить походную аптечку: половину её запаса оставили Алексею. Отдавать ещё было трудно, и жена выделила только то, что могла.

— Это тоже возьмёшь, — сказал он. — Передай врачу или фельдшеру в «Зелёном городке». Алёнке ведь шесть?

Егор поднял голову.

— Запомнил? — спросил он.

— Да. Если у вас есть больные, пусть медик посмотрит, что из этого пригодится. Дочери сам на всякий случай ничего не давай.

Пленник держал пакет за край, не убирая в мешок. Максим вспомнил, как на вопрос о семье тот ответил: «Их не трогай». Егор мог вернуться к Гриценко и остаться при прежнем мнении, а Максим так и не узнает, понадобились ли кому-нибудь эти лекарства. Он уже протянул пакет и отзывать помощь из-за того, что на него смотрят с недоверием, не собирался.

— Что ему сказать? — спросил разведчик.

— Что ждём, когда он выполнит договорённость. И чтобы о своих живых людях помнил: им ещё возвращаться. А дальше сам расскажешь, как считаешь нужным.

Егор сложил перечень вместе с упаковками, затянул мешок и попросил разрешения забрать свою куртку. Максим позвал Бориса. К границе условленной зоны его повезли на УАЗе: идти одному через зимний город с вещами было бы отдельным испытанием, которого в условиях перемирия никто не оговаривал. За рулём сел Николай, сын поехал рядом, чтобы следить за дорогой.

Через час Борис вышел на связь. До места добрались, разведчик ушёл в сторону своих, назад не возвращался. По пути чужих дозоров не заметили.

— Он долго оглядывался, когда отъехали от дома, — добавил сын. — Всё смотрел в заднее окно. Я спросил, чего там не видел. Не ответил.

— Ладно. Возвращайтесь той же дорогой, — сказал Максим. — И не торопите машину на льду.

Он поставил отметку в журнале, затем ещё раз прослушал сообщение. Борис говорил спокойно, отец был рядом; до их возвращения оставалось меньше часа. Максим убрал вещевой список Егора в папку и взял следующий лист — тот, где записал просьбы Алексея с двенадцатого этажа. Теперь можно было обсудить с Варей поездку к врачу и мальчику, не начиная разговор с того, кто останется у пулемёта.

Глава 12

За первые дни после перемирия Максим несколько раз ловил себя на том, что прислушивается к дороге, хотя дежурный только что доложил: никого нет. Судя по сообщениям, Гриценко отвёл людей; Егор добрался до своих, новых требований по рации не передавали. Всё это позволяло заняться домом, но к каждому утреннему докладу Максим всё равно подходил с опаской: договорённость могли нарушить так же быстро, как заключили.

У пулемётов оставались смены. Когда Максим предложил законсервировать часть оружия, чтобы освободить людей для других дел, отец даже не дал ему закончить.

— Уберёшь в ящик, потом из ящика доставать придётся, Максимка, — сказал Николай. — А эти за это время ко двору подъедут. Пусть стоят на местах. Почистим, смажем, воду проверим, всё как положено.

— Я же не предлагаю совсем посты убрать.

— Знаю, что не предлагаешь. Я такую возню ещё прапорщиком проходил. Сегодня один пулемёт снимешь, завтра ещё одного человека на работу заберёшь, а потом наверху смотреть некому. Давай пока так поработаем. Лучше я лишний раз по лестнице схожу.

Максим не стал спорить дальше. Даже без вылазок дел хватало: наблюдение, пленные на втором этаже, вода, тепло, еда. Появилась возможность распределять их без постоянного ожидания нападения, и этого пока было достаточно.

В арсенале Николай с Борисом разбирали трофейные автоматы. На столе лежали вычищенные детали АК-105, рядом сын подписывал ящики и записывал, что куда убрали. Раньше Максим нередко сам бегал искать нужный магазин среди чужого снаряжения; теперь отец заставлял сначала закончить запись и только после этого приниматься за следующий ствол.

— Потом спасибо скажешь, — объяснял он Борису. — Когда в темноте не придётся весь ящик на пол вытряхивать.

Борис показал Максиму готовый перечень и спросил, куда сложить запасные ремни. Они обсуждали полку, а не направление очередного выхода, и Максим неожиданно понял, насколько соскучился по таким разговорам. Он оставил сына с дедом и пошёл в гараж к Семёну.

***

Гараж из шлакоблоков стоял отдельно от девятиэтажки. До перемирия туда ходили за топливом и инструментом, а теперь за два дня перенесли верстаки, поставили сварочный аппарат и сложили небольшой горн из шамотного кирпича. Тяжёлое таскали Семён с Борисом; Максим размечал места, разбирал проводку и злился, когда левое плечо мешало дотянуться до обычной полки. Варя просила беречь руку, но в работе он вспоминал об этом чаще после неудачного движения, чем до него.

Посреди гаража стоял захваченный «Тигр». Сразу после возвращения Максим думал, что с него останется снять аппаратуру, броню и пригодные детали, однако Семён сначала решил проверить, почему не запускается двигатель. Механической поломки, которая объясняла бы остановку машины, он пока не нашёл. Снятый электронный блок положили на свободный край верстака.

— Вот тут почернело, видишь? — Семён подвинул лампу. — Если сам контроллер сгорел, без такого же донора не оживим. Машина хорошая, а ехать не может.

Максим наклонился над платой. После срабатывания «Тихого удара» машина заглохла, но часть аппаратуры в защищённых корпусах уцелела. Повреждения оказались разными, и здесь тоже сначала предстояло понять, что именно перестало работать.

— Давай по одной горелой дорожке весь блок хоронить не будем, — сказал он. — Проверю питание. Может, оно до процессора просто не доходит. Рано говорить, что он сгорел.

— Проверяй. Я пока проводку посмотрю.

Они условились, что Семён закончит осмотр машины, а Максим займётся платой. В коробках с донорскими деталями оставались транзисторы, реле и разъёмы от старой техники, в том числе советских телевизоров. Подходящее ещё нужно было найти и проверить, однако для восстановления отдельных цепей запас мог пригодиться.

Работа заняла почти десять часов с перерывами. Максим прозванивал уцелевшие участки, сверял соединения, очищал место повреждения; когда рука начинала ныть, откладывал плату и давал Семёну проверить свои записи. Часть неисправностей удалось ограничить цепями питания. Повреждённые соединения он восстановил перемычками, заменил найденные неисправные детали и подготовил блок к пробному включению. Упрощать само управление двигателем было бессмысленно: если штатный контроллер не заработает, собрать вместо него новый из реле они не смогут.

Николай зашёл под вечер и некоторое время смотрел из-за плеча сына. Потом Максим попросил его отойти от лампы и вынести самокрутку на улицу.

— Совсем ты меня из мастерской выгоняешь, — проворчал отец, но потушил её о край пустой банки. — У нас Михей в деревне был, левша. Блоху не подковывал, зато из самовара такую штуку сделал, что участковый к нему каждую пятницу заходил. По служебной надобности, конечно. А однажды у него «Беларусь» посреди поля встал, весной, в самую посевную. Агроном бегает, мужики советы дают, каждый знает, что сломалось. Михей всех отогнал и полез смотреть. Возился долго, потом вылез, проволоку попросил, где-то подкрутил, по колесу ладонью хлопнул: «Ну, с Богом, железяка». И завёлся ведь.

— Что у него там было?

— Да кто теперь помнит. Провод отвалился, что ли. Мне тогда важно было, что трактор поехал. — Николай снова посмотрел на верстак. — А у тебя проволока потоньше. Не порви, пока будешь обратно ставить.

Максим улыбнулся и попросил подать пинцет. Отец остался держать лампу, потому что с этого места свет падал лучше, а переставлять крепление к концу дня уже не хотелось.

При пробном включении блок начал отвечать на диагностические запросы с подключённого ноутбука. Максим выключил питание и повторил проверку. Обещать Семёну исправный двигатель он не стал: оставались датчики, проводка и работа под нагрузкой. Мастер всё равно довольно потёр ладони.

— Значит, не зря его сюда затолкали, — сказал он. — Завтра продолжим. А сегодня иди домой, пока Варя сама за тобой не пришла.

Максим записал результаты проверки и накрыл разобранный блок. Разбирать «Тигр» на запчасти он передумал: теперь машину можно было попытаться вернуть в строй.

***

Наверху Варя, Анна и Екатерина перебирали семена. Мать поставила на стол деревянный короб, который привезла из деревни, и разложила холщовые мешочки с бумажными свёртками. На одном Максим прочитал: «Томаты „Бычье сердце“, от бабки Дарьи, 2023». Рядом лежали «Нежинские, самосбор, не горчат» и тыква «Зимняя, лёжкая».

— Эти отдельно держи, — сказала Екатерина Анне, показывая на мешочек с огуречными семенами. — Я их уже сколько лет собираю. Если пакет порвётся, в общий не ссыпай, потом не разберёмся.

— Я подпишу заново. Здесь карандаш совсем стёрся.

— Подпиши. И год поставь. Сначала понемногу проверим, взойдут ли. Всё сразу не надо сеять.

Варя отделяла семена перца, Анна готовила новые бумажные пакетики. Максим сел рядом и посмотрел на мешочки: раньше, когда мать вручала ему рассаду, он думал главным образом о том, как довезти её и не рассыпать землю в машине. Теперь хотелось пересчитать каждое семечко. Если не взойдёт покупной пакет, в магазин за другим они уже не сходят.

— С лёгкой рукой сажать надо, — сказала мать, заметив его взгляд. — Бабка моя так говорила. А вы сначала торопитесь, потом то залили, то пересушили, и ругаете семена.

— Да мы их пока и не ругаем, — ответила Варя. — Радуемся, что привезла. Только места и света на всё сразу не хватит.

Екатерина согласилась, хотя ей явно хотелось начать с большего. Они выбрали несколько свёртков для первых посевов, остальные Анна убрала в короб. Максим помог закрыть крышку и спросил про воду.

В теплице Варя показала ему вёдра у прохода. Вода в доме была, но к отдельным посадкам её по-прежнему носили вручную, а после полива в проходе оставались мокрые следы. Максим прикинул, куда можно провести тонкие трубки, и уже потянулся за карандашом, когда жена остановила его.

— Сначала закончи то, что разобрал внизу. Здесь мы пока справляемся.

— Я только запишу.

— Вот и запиши. И Алексею ответь, что к нему собираемся. Хотел ведь про мальчика поговорить, узнать, что им нужно.

Максим вернулся к столу за листком. Поездку они обсудили, но сначала ждали отвода дозоров, потом занялись гаражом, а теперь находились новые дела. Неприятно было признавать: к обещанной поездке он всякий раз предпочитал работу дома, где всё рядом и понятно. Он собирался вызвать врача, как только освободится радиоузел.

По дороге Максим остановился возле генераторной. К обычному гулу примешивалась слабая вибрация, и он некоторое время стоял у двери, пытаясь понять, слышал ли её раньше. Заглянул внутрь, проверил, не дребезжит ли кожух, посмотрел последние записи обслуживания. Явной причины не нашёл и сделал пометку для совместного осмотра с Семёном.

Ещё недавно свободный вечер означал, что можно наконец лечь спать. Теперь Максим видел отложенную работу повсюду: у вёдер, возле генератора, на полке с аккумуляторами. За время боёв они многое проверяли наспех, лишь бы хватило до утра, и ему стало тревожно от мысли, что так незаметно пройдёт ещё неделя. Ремонт машины подождёт, если дому понадобится свет или вода, но и определить, что чинить первым, без осмотра было нельзя.

***

В радиоузел его позвала Мила. Она сидела перед записями со «Спектра-М» и несколько раз возвращала один и тот же фрагмент к началу.

— Пап, послушай. Я сначала думала, опять про склад. А они лекарство просят.

На соседнем экране шёл список принятых передач. За последние дни дочь написала программу, которая отмечала записи с разборчивой речью и пыталась находить в них отдельные слова. Шумные фрагменты всё равно приходилось слушать самим; часть пометок оказывалась ошибочной, а зашифрованный обмен программа не превращала в понятный разговор.

— Зато уже не надо каждый треск по десять минут слушать, — объяснила Мила. — Вот эту запись я сама подписала. Они несколько раз повторяют.

Она включила запись. Сквозь помехи пробился негромкий голос:

— …повторяю, вызывает «Книгохранитель». Мы группа научных сотрудников, находимся в здании областной научной библиотеки. У нас заканчиваются антибиотики. Профессор Покровский, наш микробиолог, в тяжёлом состоянии. Ему нужен цефтриаксон… Мы сохранили образцы…

Последние слова пропали в треске. Максим попросил повторить конец, но и во второй раз разобрал только про образцы. Мила показала время приёма и включила другую запись.

— …говорит «Маяк». Фермерская коммуна «Рассвет». Насос «Агидель» на скважине встал. Сгорел двигатель. Если у кого есть замена или возможность помочь с ремонтом…

Максим невольно вспомнил папку со схемами, на которой сам когда-то написал «Рассвет». У них это название пока оставалось на бумаге, а где-то уже существовала коммуна, которая называла себя так же. О ней он ничего не знал, даже не мог уверенно поставить точку на карте.

— Цефтриаксон у нас есть, — сказала Мила. — Мама пересчитывала. А Семён, по-моему, с такими насосами работал. Ты спросишь его?

Максим посмотрел на список. Для каждого сообщения было легко придумать первый шаг: позвать Варю, спуститься к Семёну, ответить людям. А дальше могли попросить привезти лекарство, приехать к насосу, остаться до утра. После истории с высоткой он уже понимал, как быстро чужая просьба становится их собственной задачей.

— Спрошу, — сказал он. — Пока сохрани эти записи отдельно. К запросам ещё вернёмся.

Мила не взялась за мышь.

— Когда вернёмся? У человека лекарство заканчивается.

— Я слышал.

— Если мы ещё неделю будем ждать, это ведь уже получится отказ.

Максиму захотелось сказать, что дочь не отвечает за тех, кого придётся послать по городу. Он остановился: она не предлагала идти вместо Бориса и не обещала, что всё будет безопасно, а спрашивала вполне определённую вещь.

— Поездку я сейчас обещать не могу, — ответил он. — Мы своих едва вернули. Вечером вместе поговорим. И лекарства пересчитаем. До этого никому ничего не обещай.

Он сам создал папку «Отложенные запросы» и перенёс туда «Книгохранитель.wav» вместе с записью фермеров. Мила записала частоты, но за ужином села рядом с Варей, и Максим понял, что отложить сам разговор уже не получится.

***

Борис выслушал записи и первым спросил, кто поедет, если они решат помогать. Мила начала отвечать, что речь пока только о том, чтобы связаться, но сын перебил её.

— Пока только связаться, а потом: «Боря, возьми рюкзак». Я не хочу опять идти неизвестно куда. С Гриценко хоть договорились. Можно теперь дома какое-то время посидеть?

— Люди лекарства просят, — сказала Варя. — Мы даже не узнали, могут ли они сами приехать.

— А если не могут? Тогда кто?

Максим собирался попросить его говорить спокойнее, но Борис уже смотрел в стол. Он некоторое время молчал, затем заговорил тише:

— Помнишь дядю Пашу, из соседнего подъезда? Когда всё начиналось, он мешок муки к себе тащил. Просто муку, никого не трогал. С чердака выстрелили. Я к нему побежал, дотащил до стены, а он спрашивал, почему ноги не двигаются. — Борис потёр ладонью лоб. — Я ему говорил, что сейчас помощь будет. Сам на снег смотрел, у него живот был разорван, кишки снаружи. Какая там помощь. Он меня ещё слышал, а я уже понимал, что ничего не сделаю.

Варя отодвинула чашку. Максим не сразу нашёл, что ответить: Борис говорил о человеке, которого пытался спасти, а он уже подбирал доводы в пользу следующего выхода. Сын поднял глаза, и Максим подождал, давая ему закончить.

— Он ведь тоже надеялся, что дойдёт, — продолжил сын. — И я надеялся, что вытащу. Вот с чем я сравниваю ваши поездки. Пока сидим здесь, это всё можно красиво придумать.

— Город с того времени безопаснее не стал, — сказал Николай. — Я Бориса понимаю. Пожалеем человека, а потом своих же на улице положим. И что их семьям скажем?

— Вслепую ехать никто не просит, — ответила Варя. — Мне тоже страшно, когда вы уходите. Но всё время будем говорить, что у нас дети и рисковать нельзя, — тогда и врача на высотке оставим. Там тоже ребёнок болеет. Что мне Андрею сказать, если спросит, почему даже с людьми не поговорили?

— Скажешь, что мы не знаем, кто там, — отозвался Николай.

— Значит, надо выяснить.

Семён до этого слушал, не вмешиваясь. Анна сидела рядом с ним и несколько раз переводила взгляд с Бориса на Варю.

— Про насос я могу спросить, — сказал мастер. — «Агидель» разбирал. Но если мотор сгорел, разговором его не починишь. Что-то на замену понадобится. Пусть сначала скажут, что у них осталось.

— То есть тоже ехать, — сказал Борис.

— Может, и ехать. Я сейчас не знаю. — Семён помолчал. — Мы к вам пришли, потому что больше идти было некуда. Вы могли сказать, что своих хватает, особенно когда Серёжа заболел. А приняли. Я это помню. Мне тяжело теперь слушать чужую просьбу и делать вид, что записи вообще не было.

Анна протянула руку к Семёну и сжала его ладонь. Максим понимал, почему мастер заговорил об этом, но сомневался, что напоминание поможет Борису после рассказа о Паше.

— Давайте сначала решим, о чём сейчас говорим, — сказал Максим. — Пока никто ни к насосу, ни в библиотеку не собирается. Я тоже не хочу посылать людей только потому, что услышал просьбу. Но над квартирой Алексея мы уже заняли крышу. От него ждём сведений, может, и врачебной помощи. Считать, что есть только наш дом и больше никого, уже не получится.

Он разложил карту между тарелками и показал библиотеку. Место фермерской коммуны оставил пустым: на записи его не называли.

— Гриценко обмен предложил, потому что сейчас ему дорого с нами воевать. Через месяц может передумать. Останутся вокруг одни его люди — опять будем с ним один на один договариваться. А с другими можно хотя бы сведениями делиться: предупреждать про дорогу, спрашивать, что у кого есть. Только надо отвечать людям и не обещать того, чего сделать не сможем.

— А потом отказывать, когда попросят слишком много? — спросил Николай.

— Да. И говорить, сколько действительно можем дать.

Отец покачал головой. Варя хотела вернуться к лекарствам, но Анна попросила сначала закончить ужин: младшие уже ждали. Решили уточнить запросы, прежде чем выбирать маршрут или груз. Борис убрал карту с края стола, куда стекала вода из кружки, но согласия на поездку от него Максим так и не услышал.

***

На следующий день Андрей вышел во двор с Леной и Серёжей. Максим собирался в гараж и остановился у двери, когда сын позвал его посмотреть качели. Покрышку с тросом они подвесили к крепкой ветке тополя ещё раньше; Андрей после последних тревожных дней наконец нашёл, кому показать, как высоко она поднимается.

— Серёж, садись. Я не сильно, только попробуешь, — сказал он и придержал покрышку, чтобы перестала крутиться.

Мальчик стоял у дерева в великоватом бушлате. На приглашение он покачал головой, потом прислонился к стволу. Максим сначала подумал, что ребёнок боится качелей, но Серёжа даже не следил за покрышкой.

— Он всё время спать хочет, — сказала Лена. — Мама утром будила, а он опять лёг. Говорит, устал.

— От чего устал? — удивился Андрей. — Мы же никуда не ходили. Ну давай хоть в снежки.

Он слепил снежок и бросил в сугроб, однако Серёжа только сел на корточки, обхватив колени. Лена потянула его за рукав и сразу отпустила, когда брат попросил не трогать.

Максим подошёл ближе. После карантина мальчик уже оживился, перестал кашлять, и в доме успели привыкнуть, что он ходит за сестрой и всем интересуется. Сейчас лицо было бледным, под глазами виднелись тени. Само по себе это ещё не объясняло, что происходит, но отпускать детей играть дальше Максиму расхотелось.

— Замёрз? — спросил он.

— Нет. Я домой хочу.

— Пойдём. Лена, позови маму, скажи, что мы поднимаемся.

Серёжа взялся за протянутую правую руку Максима, и они медленно пошли к дому. Мальчик ступал сам, но у лестницы остановился перед первой ступенькой.

— Я сейчас, — сказал он, словно ему нужно было объяснить задержку.

Варя встретила их наверху. Анна торопливо расстёгивала сыну бушлат и повторяла, что утром он поел, только меньше обычного. Максим рассказал, как Серёжа сидел у дерева, и передал его матери. Ему хотелось сразу спросить, не вернулась ли прежняя болезнь, однако Варя ещё только доставала градусник, а ответа не было ни у кого.

Андрей пришёл следом и остановился у двери.

— Пап, я думал, ему просто скучно, — сказал он.

— Ты откуда мог знать? Он и сам не сказал, что ему плохо.

Сын постоял ещё немного, затем попросил позвать его, если что-нибудь понадобится. Максим кивнул. В гараж он пока не пошёл: Анна усадила Серёжу на кровать, мальчик сразу закрыл глаза, и теперь хотелось дождаться хотя бы измерения температуры.

***

К вечеру Екатерина сама нашла Максима. У Серёжи поднялась температура и появился кашель, который ей не понравился. Она описала, как он дышал и как вспотел после сна, но на вопрос о причине развела руками.

— Не знаю, сынок. Снова разболелся, а чем — не скажу. Варя у них, Анна от кровати не отходит. Поговори с врачом.

Максим поднялся на третий этаж. Семён сидел у двери, за стеной слышался кашель. Мастер спросил, есть ли новости от Алексея, и Максим ответил, что сейчас будет вызывать.

— Он ведь того мальчика лечит, — сказал Семён. — Может, знает, что делать. Серёжа уже поправился, я же видел. И ел, и бегал…

Он не закончил. Максим тоже помнил, как они радовались окончанию карантина, и от этого сегодняшняя слабость выглядела ещё тревожнее. Он пообещал вернуться с ответом и пошёл к станции, стараясь не придумывать за врача диагноз по нескольким похожим признакам.

Алексей вышел на связь уже ночью. Максим только успел сказать про Серёжу, когда врач попросил повторить, насколько сильна сонливость, есть ли кашель и как давно появилась температура. Вопросы пришлось передать Варе; она пришла к пульту с записями и отвечала сама.

— У нас тоже лучше не становится, — сказал Алексей, когда она закончила. — Препараты, которые вы оставили, не помогают так, как я рассчитывал. Сильная слабость добавилась. Сегодня соседи к ребёнку позвали: жар, почти всё время спит, к вечеру уже трудно разбудить. Осмотрел, а причины пока не понимаю.

Максим смотрел на лист, где жена записала температуру Серёжи. Он хотел услышать, что их случай другой, что кашель после холодного двора бывает и это быстро проходит. Алексей же спрашивал ровно о тех признаках, которые Варя успела отметить.

— Это одна болезнь? — спросил Максим.

— По связи не могу сказать. Симптомы похожи, но причины могут быть разными. Если антибиотик не помог, это тоже ещё не диагноз. Надо смотреть ребёнка и делать исследования. Пока вижу, что детям хуже, а проверить толком ничего не могу.

Варя попросила объяснить, за какими изменениями следить в ближайшие часы, и записала ответ. Максим дождался, когда она перестала писать, затем вернулся к тому, на что мог повлиять сам.

— Что тебе нужно для исследований?

— Микроскоп с иммерсией. Центрифуга, реактивы, расходные материалы. В городской больнице лаборатория была, в ветеринарном институте тоже. Но одного прибора мало. Надо узнать, что там сохранилось и какие исследования ещё получится делать. Мне бы с микробиологом посоветоваться. Я врач, но из ничего лабораторию не соберу.

Максим записал больницу и институт. У каждого названия сразу возникал маршрут по улицам, неизвестные люди внутри, тяжёлый груз, который придётся выносить. Он ещё не знал, есть ли там электричество и остались ли реактивы, а уже представлял, как снова спрашивает Бориса, готов ли тот идти.

— Я подумаю, где искать, — сказал он. — Только не обещаю, что утром привезём. Сначала надо выяснить, что вообще уцелело.

Алексей ответил, что понимает, и попросил сообщать об изменениях у Серёжи. После разговора Варя некоторое время сидела у пульта, перечитывая свой лист. Максим хотел сказать что-нибудь ободряющее, но жена подняла на него глаза раньше.

— Надо с ним ещё поговорить, — сказала она. — Я такое лечить не умею. И твоя мама не умеет. Следить можем, выполнять, что он скажет. А наугад лекарства выбирать не буду.

— Поговорим.

Она ушла к Анне. Максим остался с картой, где до этого выбирал проезды для чужой машины. Теперь ему требовалось решить, кого и куда отправлять за тем, в чём он сам почти не разбирался. От этого было страшнее, чем от знакомой угрозы с дороги: даже удачный выход мог закончиться возвращением с бесполезным ящиком.

***

Утром Мила принесла новую запись с частоты, на которой они связывались с Гриценко. Полковник оставил короткое сообщение для «Архитектора»: у согласованной двадцатикилометровой границы, на южной дороге, для них выгрузят посылку. Назвал место и время, отдельно повторил, что машина дальше не пойдёт.

Максим прослушал запись дважды. Вместо поиска помощи детям они снова обсуждали Гриценко, и это раздражало. Всё же сообщение о машине у границы он хотел проверить.

— Может, туда и ждут, — сказал Борис. — Пока мы за посылкой поедем.

— Может, — ответил Максим. — Поэтому сначала посмотрите. Кто-то там есть или что-нибудь не так — возвращайтесь. За ящик воевать не будем.

Николай решил ехать с Борисом и Семёном. Мастер перед выходом поднялся к семье и попросил Максима сразу вызвать его по связи, если Серёже станет хуже. Взяли свой трофейный «Урал», чтобы не выяснять на месте, сколько груза войдёт в УАЗ. Максим остался у домашнего поста: по дороге часть пути они ещё могли наблюдать с высотки, но сама граница лежала далеко за пределами камер. Дальше приходилось ждать докладов сына.

Группа добралась раньше условленного времени. Борис сообщил, что дорога на вид свободна, затем вышел на связь ещё раз: со стороны полковника появился один «Урал». Машина остановилась возле указанного места. Двое выгрузили большой армейский ящик и вернулись в кабину, после чего грузовик развернулся и ушёл обратно.

— Ближе не едут? — спросил Максим.

— Нет. Уехали. Дед смотрит дорогу, мы пока ждём.

Максим сидел перед экраном с пустым двором и впервые за утро пожалел, что не поехал. Здесь он мог только слушать; нельзя было ни посмотреть на ящик самому, ни заметить, кто останется за поворотом. Потом вспомнил, что с его плечом Семёну пришлось бы ещё и помогать ему при погрузке. Отец с сыном видели место, решение предстояло принимать им.

Борис и Семён подошли к оставленному грузу, пока Николай наблюдал за дорогой. При осмотре ничего подозрительного не нашли. Максим попросил сообщить, что внутри; сын перечислил соль, сахар, сухпайки и упаковки с медикаментами. Сверху лежал лист в пластиковом файле.

— «Первый шаг. Z», — прочитал Борис. — Всё, больше ничего.

— Понял. Сами смотрите, сможете ли забрать.

Они загрузили ящик и вернулись тем же путём. Уже дома Семён с Борисом разложили содержимое в гараже: мешки соли и сахара, несколько коробок армейских рационов, бинты, йод, анальгин и другие лекарства в упаковках. Варя пришла сверить названия, а Николай взял записку и долго разглядывал одинокую букву.

— Хороший человек объявился, — сказал он. — Сахар привёз. Не отравленный хоть?

— Не знаю, — ответил Максим. — Пока отдельно оставим, в общие запасы не смешивайте.

Семён стоял рядом с Варей, пока она переписывала названия лекарств, и Максим заметил, как внимательно мастер следит за её руками. После ночного разговора с врачом эти коробки было трудно воспринимать как обычное снабжение.

— Он про обмен говорил, — напомнил Максим. — Может, показывает, что у него всё это есть. Сейчас сам привёз, потом свои условия предложит.

— А потом перестанет возить, — сказал Николай. — Когда привыкнем.

Максим положил записку на край ящика. Возможно, отец был прав; возможно, Гриценко просто хотел получить своих пленных и больше не тратить людей на их дом. Полковник ничего не объяснил. Как бы то ни было, теперь у них лежали полезные вещи от человека, который недавно собирался их убить, и от одной этой мысли принять решение становилось труднее.

***

К вечеру спорили уже о том, оставить ли посылку. Николай предлагал отправить обратно, Семён хотел сперва понять, что действительно пригодится, Варя повторяла, что лекарства надо проверить и обсудить с Алексеем. Максим попросил до утра ничего не разбирать по домашним полкам. Это отсрочило решение, но с отцом они снова разошлись во мнениях.

После ужина он отнёс в арсенал перечень того, что осталось на постах. Варя уже была там: Николай сидел за столом с затвором «мосинки» и промасленной тряпкой. Максим остановился у двери, когда услышал её вопрос.

— Николай Петрович, вы ведь не только полковнику не верите. Когда Мила принесла записи, вы тоже были против. Неужели совсем нельзя никому помогать?

Отец закончил протирать деталь, положил её на чистую ткань и лишь потом ответил:

— Жалко мне их, Варя. Думаешь, записи не слышал? Слышал. Только потом представляю, что нашим самим есть нечего будет, и уже не до жалости.

— Мы не собирались всё отдавать.

— Сегодня не собирались. А завтра попросят ещё. Я девяностые помню. Совхоз развалился, мы с Катей на картошке сидели, думали, до следующей получки дотянем. Только получки всё не было. Соседи хорошие жили, нормальные люди. Потом начали друг у друга воровать. Не потому, что вдруг плохими стали, а потому, что дома дети, на полке последняя краюха, и больше взять негде.

Максим прислонился к косяку. Он слышал о тех годах и раньше, но отец обычно рассказывал что-нибудь смешное про обмены и случайные заработки. Сейчас в его голосе не было желания закончить историю шуткой.

— Ты предлагаешь поделиться, — продолжил Николай, — а я сначала думаю, что нам останется. И с сахаром так же. Взять легко, а что за него потребуют, поди пойми. Максим стены укрепляет, аппаратуру чинит. Хорошо, что умеет. Только приборы у него надёжнее становятся, а люди вокруг — не обязательно.

Варя села на соседний стул.

— Я тоже боюсь остаться без еды. Но Серёжа болен, и у нас нет врача. Алексей далеко, сам не понимает, что с детьми. Если все будут беречь только своё, откуда у нас помощь возьмётся?

— Не знаю, — сказал Николай. — Но доверять всем от этого не научился.

Он увидел Максима у двери и потянулся за принесённым листом. Сын подал перечень, но не стал возвращать разговор к оружию. Он сам отправлял просьбы в отдельную папку по сходной причине: сначала сохранить своих, а дальше будет видно. Только теперь больной ребёнок лежал у них в доме.

Варя осталась с Николаем. Максим вышел в коридор и пошёл к радиоузлу: дальше откладывать разговор с людьми из библиотеки он уже не хотел.

***

У карты Максим отметил городскую больницу, ветеринарный институт и университетский биофак. Алексей перечислил приборы, но перед выходом следовало понять, где они могли уцелеть и что брать вместе с ними. Ворваться в здание, вынести первый найденный микроскоп и надеяться, что этого хватит, было бы проще придумать, чем потом объяснить врачу результат.

Он снова открыл «Отложенные запросы». С первого прослушивания прошло два дня, а в записи «Книгохранителя» всё ещё звучала просьба о цефтриаксоне для тяжело больного профессора Покровского. Максим прослушал её до конца и вернулся к словам об образцах. Научные сотрудники могли знать, какое оборудование ещё работает, могли подсказать Алексею, с чего начать. Сам микробиолог, возможно, уже не мог говорить, но выяснить это можно было без поездки через город.

Максим выписал симптомы Серёжи и то, что сообщил врач о двух других детях. Рядом оставил свободное место для вопросов. Ему требовалась консультация, а не готовое название болезни, за которое хотелось бы ухватиться от страха. Если библиотечная группа ничем не поможет, придётся вернуться к карте; сейчас ответ по рации мог хотя бы изменить список того, за чем идти.

Он взял станцию и переключился на записанную Милой частоту. Палец задержался на кнопке. Люди ждали лекарство для тяжело больного человека, а он собирался начать со своей просьбы. Цефтриаксон у них действительно был, но решать, сколько можно отдать, нужно вместе с Варей и Алексеем: после сегодняшнего дня запас перестал казаться прежним.

Максим нажал на тангенту.

— «Книгохранитель», это «Архитектор». Приём.

Несколько секунд слышались только помехи. Он уже собирался повторить вызов, когда из динамика ответили:

— «Архитектор»? Мы вас слышим. Вы приняли наше сообщение?

— Приняли. Про цефтриаксон и профессора Покровского. Хочу поговорить, чем можем помочь. Но сначала нам самим нужен совет. У нас ребёнок болеет, ещё о двух похожих случаях врач с высотки рассказал. Температура, кашель, всё сильнее слабость и сонливость. Одного уже трудно разбудить. Врач говорит, лечение пока не помогает. Причины не знаем. Покровский может говорить? Или у вас ещё кто-нибудь есть, кто с врачом посоветуется?

Глава 13

Старик попросил повторить, сколько детей заболело, и Максим ещё раз перечислил всё, что записал со слов Вари и Алексея. На этот раз собеседник не перебивал. В паузах слышалось, как рядом с ним кто-то говорит вполголоса, но слов Максим разобрать не мог.

— Покровский сейчас отдыхает, — ответил старик. — Ему самому тяжело. Записи передадим, только не ждите, что он по одному описанию сразу всё поймёт. Надо с вашим врачом поговорить.

— Понимаю. Скажите, когда можно будет связаться. Мы подстроимся.

Они договорились передавать новости через радиоузел. Максим обещал отдельно обсудить лекарство для профессора и, уже отпуская тангенту, спросил о фермерах с позывным «Маяк». В библиотеке их знали: иногда обменивались продуктами и передавали друг другу просьбы. Старик согласился передать им частоту «Архитектора» и время, когда он будет ждать ответа.

Максим записал следующий сеанс с библиотекой. Хотя бы теперь было понятно, кто сможет выслушать Алексея. На лестнице он встретил Варю и отдал ей лист с вопросами; жена прочитала его, вернулась к строке о профессоре и сказала, что утром нужно ещё раз проверить Серёжу.

***

К следующему вечеру стук в генераторной стал слышен уже у двери. Максим собирался проверить отмеченную в журнале вибрацию вместе с Семёном, но до планового осмотра двигатель не дотянул. Он заглянул внутрь, услышал короткий металлический удар и сразу потянулся к выключателю. Мотор дёрнулся, скрежетнул и остановился раньше, чем Максим успел его заглушить.

Погасли потолочные лампы. Через несколько секунд зажглось аварийное освещение, и из коридора донёсся голос Николая:

— Максим! Что там у тебя?

— Генератор встал. Вниз пока никого не пускай.

В тишине стало слышно, как на верхних этажах открывают двери и перекликаются. Максим достал фонарь, машинально проверил рубильник и осмотрел двигатель. Снаружи не было ни огня, ни разорванной магистрали, но запах горячего масла держался даже у входа. Повторять пуск он не стал. Это был уже совсем другой звук, чем слабая дрожь, причину которой он не нашёл при прежней проверке.

Семён прибежал с инструментами, за ним спустилась Варя. Она задержалась у двери и попросила сначала сказать, надолго ли пропал свет. В комнату к Гордеевым она как раз принесла лекарства из посылки: названия и сроки переписала, назначение обсудила с Алексеем, а уверенности, что всё содержимое можно использовать, по-прежнему не было. Теперь даже обычный сеанс связи с врачом зависел от оставшегося заряда.

— Пока не знаю, — ответил Максим. — Связь от аккумуляторов останется. Что с Серёжей?

— Температура та же. Анна его будила, он отвечает, но всё время просится спать. Семён, она ждёт тебя, как закончишь здесь.

Мастер снял перчатки, снова натянул их и кивнул. Максим заметил это машинальное движение и пожалел, что спросил о ребёнке при нём, когда они ещё даже кожух не открыли. Но промолчать, будто дома ничего другого не происходит, было бы ещё хуже.

С первыми проверками они провозились почти час. Вал не удавалось провернуть, а в слитом масле блестели частицы металла. Семён посветил в ёмкость и позвал Максима ближе.

— Похоже, вкладыш разбило. Дальше смотреть надо, но без вскрытия тут уже ничего не сделаешь.

— И коленвал могло задрать, — сказал Максим. — Сегодня его не оживим.

Семён вытер руки ветошью и остался смотреть на двигатель. Этот дизель они не раз разбирали, останавливали для обслуживания, меняли всё, что могли достать или сделать сами. После каждого ремонта он какое-то время работал ровно, и Максим привык считать его одним из самых надёжных устройств в доме. Несколько дней назад он сделал пометку об осмотре и вернулся к другим делам; теперь хотелось добраться до этой записи раньше, пока мотор ещё работал. Толку от такого желания не было, а досада всё равно мешала сосредоточиться.

— Бензиновый запускаем? — спросил Семён.

— Да. Сначала связь и свет, потом воду. Остальное отключаем.

Аварийный генератор выдавал около пяти киловатт. На освещение, радиоузел и насос их хватало, если не включать всё сразу; станки и электрическое отопление пришлось оставить без питания. Николай принёс расходную тетрадь и, пока Семён готовил запуск, пересчитал оставшийся бензин.

— При постоянной работе трое суток, — сообщил он. — Потом хоть обнимай эту тарахтелку.

— Постоянно гонять не будем, — ответил Максим. — Воду подадим по времени, связь и наблюдение оставим на аккумуляторах. Где можно, переходим на дрова.

Они распределили, какие комнаты продолжат обогревать, а в теплицах решили пока сохранить тепло без работающей вентиляции. Мила выключила всё лишнее на сервере и спустилась узнать, когда можно будет снова его запустить. Максим назвал вечернее окно, потом поправился: сначала надо наполнить запасные ёмкости водой. Дочь ничего не сказала, только вычеркнула время из своего листа.

Когда в коридоре снова загорелась лампа, Максиму немного полегчало. Но старая генераторная осталась тихой. Семён убрал инструменты и пошёл к сыну, а Максим сел на нижнюю ступеньку рядом с отцом. Теперь предстояло решать, как поднять резерв, к которому они долго не хотели приступать: пока старый дизель работал, двухтонная установка в подвале казалась заботой на потом.

***

Утром Максим, Николай, Борис и Семён спустились к запасному генератору. Его вывезли из затопленной КНС и давно перетащили в подвал дома; дальше мешали другие дела и вес машины. На шестом этаже для него успели подготовить отдельное помещение со звукоизоляцией, однако установка всё ещё стояла внизу, укрытая брезентом. Семён откинул край, и фонарь осветил толстый слой консервационной смазки на двигателе и станине.

— Семьдесят киловатт, — прочитал Борис с таблички. — Нам столько надо?

— Всё время на полную мощность гонять не будем, — ответил Максим. — Зато мастерской хватит и запас останется. Если исправен.

Борис нахмурился и снова посмотрел на станину. Максим и сам хотел бы сказать увереннее, только возраст установки и вид под брезентом ничего не гарантировали. Пока Николай осматривал крепления, они с Семёном сверили записи прежних проверок, занялись двигателем и генераторной частью. До подъёма следовало убедиться, что наверх вообще есть смысл тащить такую тяжесть.

Под лестницей было холодно и тесно. Максим держал фонарь правой рукой, стараясь не поднимать раненую левую, а Семён добирался до закрытых узлов. Борис помогал с инструментами и несколько раз возвращался к листу, на котором отец набросал путь от места хранения до лифтовой шахты.

— По лестнице мы её не протащим, — сказал Семён. — Даже если половину стен снести. Около двух тонн вместе со станиной. Я бы снаружи поднимал, через окно. У «Урала» лебёдка есть, наверху портал соберём.

— И весь день железяка перед домом висеть будет, — возразил Николай. — С дороги хорошо видно. Лифтовая шахта для чего стоит? До крыши идёт, внутри хотя бы ветром не болтает.

— Внутри тоже есть за что зацепиться, — сказал Семён. — Кабину убрать мало. Проёмы, направляющие, всё промерить надо.

Максим попросил сначала проверить оба пути. Снаружи пришлось бы расширять проём, а потом долго восстанавливать защиту помещения; внутри нужно было освободить шахту и собрать подъёмную конструкцию на крыше. Они поднялись по этажам, проверили проходы и вернулись в подвал только после того, как сверили размеры рамы с самым узким участком.

— Через шахту, — решил Максим. — Но сперва готовим путь. На шестом площадка есть, опоры ещё раз посмотрим. Вытяжку, охлаждение и вывод выхлопа закончим до запуска. Если сверху что-то не сходится, подъём откладываем.

— Только долго ждать бензина не хватит, — напомнил Николай.

— Знаю. А уроним — и этого генератора не будет.

Отец забрал чертёж крыши. Он отвечал за подъёмную конструкцию и лебёдку; Борис с Семёном должны были расчистить шахту, Максим занимался местом установки и расчётами. Часть подготовленного раньше оборудования можно было использовать, но за день закончить они не рассчитывали. Бензиновый генератор придётся включать короткими сменами и беречь каждую канистру, пока резерв не окажется наверху.

Борис дописал задачи и поставил над ними слово «Левиафан».

— Раз уж двухтонный, пусть имя будет, — объяснил он Семёну. — А то в журнале всё «большой генератор» да «большой генератор».

— Назови как хочешь, лишь бы в шахту вошёл, — ответил мастер.

Максим забрал лист, перечитал его и задержался на сроках. Семён всё время проверял рацию: наверху с Серёжей оставалась Анна. Николай торопил их из-за бензина. Борис уже хотел идти за инструментом. Самому Максиму тоже хотелось наконец начать, хотя он понимал, что одна пропущенная проверка может отнять больше времени, чем весь сегодняшний осмотр. Они ещё раз прошли по списку, а потом разошлись каждый к своему месту.

***

К вечеру шахту расчистили, на крыше начали собирать подъёмную раму, а в мастерской стало заметно холоднее. Максим работал за столом при одной лампе и то и дело подносил руки к кружке. Николай зашёл с крыши, снял куртку и спросил, почему сын опять переписывает уже готовый чертёж.

— Этот закончил. Расход считаю.

Отец подвинул стул, и Максим показал ему паспорт установки. На полной нагрузке запасной дизель потреблял примерно втрое больше прежнего. Сколько он возьмёт при их обычной работе, ещё предстояло проверить, но мастерская и новые устройства всё равно увеличивали потребность в горючем. Существующие две колонны и раньше едва поспевали за расходом; рассчитывать, что теперь всё сойдётся само, Максим не хотел.

— На пятом каркасы для двух новых реакторов стоят, — сказал Николай. — Ты ведь собирался их закончить.

— Собирался. Комплектующие почти собрали, а жаростойкой нержавейки нет. Без неё колонны не закончу. Потом ещё каждую партию топлива проверять придётся. Старый мотор тоже не от хорошей жизни сломался.

Николай достал самокрутку, повертел в пальцах и убрал обратно. Максим поблагодарил его за это молча: от дыма в закрытой мастерской обычно начинала болеть голова, а сейчас он и без того второй раз считал один и тот же остаток.

— Допустим, подняли и завели, — продолжил он. — Внизу разобранный дизель, бензиновый на несколько дней. Опять всё держится на одной установке.

— Новый запасной где возьмёшь?

— Попробую у фермеров А-01 спросить. Простой мотор, чинить привычнее, чем новую электронику. Но нужен не один двигатель. Ещё навесное, охлаждение, генераторная часть. Из голого железа мы быстро запасную установку не соберём.

Отец откинулся на спинку и посмотрел в сторону радиоузла. После вчерашних разговоров Максим уже догадывался, какой вопрос услышит.

— Опять к чужим людям?

— У нас такого нет, — ответил он и устало потёр лицо. — Всё задаром отдавать я не обещаю. Попробую нашу работу обменять на то, чего не хватает.

Николай не стал спорить. Забрал расчёт крыши, сверил на нём две отметки и ушёл обратно наверх, оставив Максима с паспортом двигателя и перечнем недостающего металла.

***

В радиоузле работали от аккумуляторов. Мила отключила второй монитор, а Денис придвинул к столу стул: долго стоять на раненой правой ноге он ещё не мог. Они проверяли короткие сообщения через звук с рации. Когда Максим вошёл, дочь показала ему экран, где одна строка пришла правильно, а следующая рассыпалась в непонятные знаки.

— Пока на столе получается лучше, чем через эфир, — сказала она. — Денис предлагает попробовать на фермерских Си-Би. У них такие почти в каждой машине.

— Можно текст передавать через звуковой канал, — пояснил связист. — Для коротких списков удобнее голоса. Только им тоже понадобится наша программа и подходящее подключение к рации.

— Напишу на Python приём и передачу, потом посмотрим, на чём они смогут запустить, — добавила Мила. — Подойдёт старый телефон — обойдёмся им. Не подойдёт, поищем ещё что-нибудь.

Максим спросил, что услышит человек, который включится на ту же частоту. Денис ответил, что услышит передачу и при желании сможет её записать; скрыть сам факт связи этот способ не позволит. Защиту фермерских сообщений Мила собиралась добавить отдельно, после того как перестанут теряться строки. Домашний канал у них уже был, здесь требовался вариант для чужих раций. Пока же ничего готового фермерам обещать было нельзя.

У края стола стояла кружка травяного чая. Мила попыталась дотянуться до неё, не отрывая руки от клавиатуры, и Денис подвинул кружку поближе.

— Спасибо. Только в следующий раз без этой травы, ладно? Она горчит.

— Я какую нашёл, ту и заварил.

— Значит, в следующий раз спроси.

Максим оставил их за работой и взял обычную станцию. «Маяк» вышел на связь в согласованное время. Фёдор, руководивший фермерской коммуной «Рассвет», сразу сказал, что из библиотеки уже передали просьбу «Архитектора».

— Слышал, технику чините, — начал он. — Нам как раз помощь нужна. С нашей помпой разобрались бы?

— Сначала посмотрим. Но звоню не только из-за помпы. Есть у вас исправный А-01? Лучше с остальным оборудованием для генераторной установки. И ещё листы жаростойкой нержавейки нужны.

— А-01 есть, в запасе лежит. Мало работал, хотя давно не запускали. Генераторная часть тоже есть. Сталь на молочной ферме посмотреть можно. Ты что взамен даёшь?

Максим рассказал о мастерской и Семёне. Они могли осмотреть машины, составить список неисправностей, взяться за ремонт и изготовление некоторых деталей: втулок, валов, шестерён, если позволят станки и имеющийся металл. Про будущие поставки топлива он тоже сказал, но сразу оговорил, что до проверки новых партий обещать регулярность не станет.

— У меня два «Кировца» стоят, — ответил Фёдор. — Один еле ползёт, второй вообще не выезжает. Гидравлику перебирали, толку мало. Без них весной руками много не накопаем. Поднимете оба — двигатель ваш. И листы найдём.

Максим хотел согласиться сразу. В голове уже складывался следующий резерв, место под охлаждение и работа новых колонн. Пришлось удержаться от обещания, которое было приятно произнести и нечем проверить.

— Начнём со списка. Что делали, что меняли, какие запчасти есть. Наш человек приедет посмотреть, тогда решим, за что браться первым. За один приезд два трактора никто не починит.

— Мне не за один. Мне надо, чтобы потом пахали. А не чтобы вы развернулись и сказали: извините.

Они договорились обменяться подробными перечнями. Максим предложил при согласии библиотечной группы оставлять там запечатанные записки и копии: по радио длинные списки передавать неудобно, а возить человека ради каждого уточнения дорого. Фёдор знал этих людей и согласился спросить с их стороны. Место обмена ещё предстояло устроить, зато обе группы хотя бы представляли, через кого можно связаться, если прямой сеанс сорвётся.

После разговора Максим переписал условия начисто. Внизу листа он оставил место для осмотра фермерского двигателя. Пока это были слова Фёдора, и запасным генератором чужой А-01 станет только после того, как окажется у них и начнёт работать.

***

На следующий день, когда на крыше заканчивали раму, Мила вызвала Максима к приёмнику. Голос Гриценко звучал на гражданской частоте без шифрования. Полковник объявлял о создании «Северной экономической зоны», говорил о защите поселений, общем снабжении и восстановлении порядка.

Максим сел рядом с дочерью. В выступлении перечисляли коммуны, которым предлагали присоединиться, и он услышал знакомые позывные: «Маяк», «Книгохранитель».

— В обмен на символический ресурсный налог и лояльность общей администрации мы гарантируем военную защиту, поставки топлива из имеющихся резервов и квалифицированную медицинскую помощь, — продолжал Гриценко. — Каждому хозяйству будет предложен отдельный порядок участия.

— Хорошо говорит, — заметил Денис. — Топливо им сейчас нужнее любых разговоров. И охрана дорог.

— Нам тоже, — ответил Максим.

Он попросил Милу сохранить запись. Можно было осуждать Фёдора за готовность согласиться, когда у тебя самого работает генератор и вода идёт без перебоев. Теперь Максим несколько дней жил на слабом резерве и лучше понимал, почему фермеры могут принять условия полковника. Если Гриценко действительно привезёт солярку и лекарства, соседям придётся сравнивать обещания Максима с вещами, которые можно получить сразу.

— А сколько налога брать будет, не сказал, — заметила Мила.

— Потом назовёт. Когда станут от него зависеть, — отозвался Денис. — У нас тоже сначала говорили: только охрану обеспечим.

Максим посмотрел на него. Связист не продолжил, и вытягивать из него сейчас рассказ не хотелось. На карте оставались те же дороги, но свободно выбирать, кому по ним ездить, полковник, похоже, уже не собирался. При этом отход от их дома он пока соблюдал; выступление само по себе перемирия не отменяло.

Вечером позвал Фёдор. На этот раз он говорил тише, делал паузы и дважды переспросил, слышит ли его «Архитектор».

— Люди «Зевса» приехали. У деревни лагерь поставили, на дороге стоят. Говорят, от банд охранять будут. Пока ждут, что мы ответим.

— Вас куда-нибудь пускают?

— Пускают, только спрашивают, кто и зачем едет. С оружием приехали, конечно, но не угрожают. Всё вежливо. А мы советуемся и думаем, сколько они такими вежливыми будут.

Максим нашёл на карте фермерскую дорогу. Она проходила за пределами полосы, которую Гриценко обещал освободить вокруг их дома. Потребовать снять пост со ссылкой на перемирие было нечем.

— Наша договорённость остаётся? — спросил он.

— Ваши условия мне лучше. Но ты двигатель заберёшь, ремонт начнёшь, когда сможешь. А эти уже здесь. Людям что сказать? Что ты нас защитишь?

— Этого я не обещал.

— Вот именно. Поэтому приезжайте скорее. Пока ещё можно решать самим.

Максим подтвердил, что утром отправит людей, и закончил сеанс. Несколько минут он сидел над картой, хотя новое место лагеря уже отметил. Вчера обмен выглядел простой договорённостью двух хозяйств, сегодня при разговоре с Фёдором приходилось оглядываться на человека с оружием, которого ни одна сторона за стол не звала. Отступить сейчас означало оставить фермера выбирать только из условий полковника. Но послать к нему людей и считать, будто прежнего поста на дороге нет, тоже было нельзя.

***

К утреннему разговору Максим принёс два листа: порядок подъёма и перечень для Фёдора. Николай сел ближе к первому, Борис сразу взял второй. Семён пришёл последним. На вопрос о Серёже он ответил, что сын ночью просыпался, немного поел, а утром снова лёг. Варя записала время и температуру, затем положила карандаш.

— С Алексеем ещё свяжемся, — сказала она. — В библиотеке обещали согласовать разговор с профессором. Как только назовут время, я приду за тобой.

Максим кивнул и разложил листы. На крыше закончили сборку, путь до шестого этажа был подготовлен; сегодня они собирались поднимать генератор. Бензин берегли, однако запас всё равно уменьшался быстрее, чем хотелось. После вчерашнего звонка Фёдора отложить выезд к фермерам на несколько дней тоже не получалось.

— Здесь нужны трое: отец наверху, мы с Семёном у шахты, — сказал Максим. — Борис, я хочу, чтобы ты съездил к «Маяку». Посмотришь технику, сверишь список, договоришься, с чего начинаем. Денис поедет с тобой, связь на нём.

Сын продолжал смотреть в перечень. Максим уже собрался объяснять маршрут, но остановился. Ещё недавно Борис говорил, что не хочет снова ехать туда, где кто-то может стрелять из окна, а теперь отец положил перед ним бумагу и ожидал согласия, будто они обсуждали поход в собственный гараж.

— Что на посту говорить? — спросил Борис. — Если фамилию назову, они сразу нас пустят?

— Не знаю. Фёдор ждёт ремонтников, так и скажешь. Не пустят — возвращайся. С человеком с автоматом за двигатель спорить не надо.

— А Дениса к своим отправлять зачем? — спросила Варя.

Связист сидел у двери. От слов «к своим» он поднял голову, но Максим ответил прежде, чем тот успел вмешаться:

— Ему проще будет понять, что на посту говорят. И больше некому в дороге связью заниматься, пока Мила здесь у пульта.

— У него нога болит. И что будет, если они его забрать захотят?

— В батальон я не вернусь, — сказал Денис. — На посту скажем, что у вас после ранения лечился. Посмотрим технику и уедем. Только что нам ответят, заранее не знаю.

Николай сухо заметил, что уехать получится, если им разрешат. Денис не стал возражать. Борис наконец отложил лист и посмотрел на отца.

— Мы вдвоём. Если они прикажут развернуться, развернёмся. Если прикажут остаться, что?

Максим не нашёл хорошего ответа. Он мог дать запасную рацию, отметить дорогу, объяснить условия торговли, но не мог приказать неизвестному командиру пропустить сына. Отправить Николая было бы легче по привычке, только без него они не подняли бы установку. Семён нужен был и здесь, и собственному больному ребёнку. Сам Максим с плечом не заменял ни одного из них.

— Начнут уводить вас с дороги — прекращай переговоры, — сказал он. — Не пытайся доказывать, что мы правы. Как сможешь, сразу сообщи домой. Спокойной дороги я не обещаю. Поэтому сейчас спрашиваю тебя, а не приказываю.

— Поеду, — ответил Борис после паузы. — Только потом по рации не заставляй меня спорить с ними до победы.

— Не буду.

Варя отвернулась к окну, потом подошла к столу и взяла маршрут. Она попросила сына передать сообщение до подъезда к посту и ещё раз, когда пустят или развернут. Борис ответил, что понял с первого раза, но лист забрал без раздражения. Жена больше не спорила, хотя вопросы у Максима остались те же, что и у неё. Называя поездку обычным осмотром, он и сам старался меньше думать о встрече с военными.

Перед выходом они ещё раз прошли по условиям обмена. На месте Борис мог согласовать очередность работ и посмотреть мотор; обещать полную переборку тракторов без Семёна не должен был. Если военные захотят включиться в разговор, разрешалось предложить осмотр их машин. Гриценко уже знал о мастерской, и совсем исключить его из сделки теперь вряд ли получилось бы.

Денис взял средства связи и спустился к «Ниве». Оружия ему не выдавали. Он сел рядом с Борисом, устроил больную ногу поудобнее и проверил короткое шифрованное сообщение на домашний узел. Мила подтвердила приём. Максим дождался, пока машина уйдёт за поворот, затем забрал свою рацию и пошёл к шахте. Хотелось сначала услышать, что сын добрался, но откладывать подъём на несколько часов было нельзя.

***

Генератор переместили к шахте ещё накануне. Утром проверили крепления, и Николай поднялся к лебёдке на крышу. Максим с Семёном работали с лестничных площадок: под груз никто не вставал, внутри шахты оставили только установку и направляющие приспособления. Максим держал связь с отцом и следил за проходом рамы, Семён занимался оттяжками. Левую руку пришлось снова закрепить ближе к телу: после двух дней работы плечо ныло даже без нагрузки.

Первые этажи прошли медленно. Николай выбирал трос только после команды снизу, и на каждой остановке Максим сверял положение установки. В шахте оказалось куда больше пыли, чем они ожидали после уборки; она оседала на лице и мешала разглядеть дальний край станины. Семён несколько раз кашлянул и попросил подержать фонарь выше.

У четвёртого этажа рама зацепилась за выступ металла. Максим увидел, что край перестал двигаться, и сразу передал:

— Стоп. Ничего не выбирай, справа держит.

— Встал, — ответил Николай. — Что там?

Пока Семён смотрел, как освободить раму, Максим злился на себя: этот участок они осматривали, он даже помнил отметку на листе. Значит, либо плохо измерили выступ, либо оставили слишком мало места на перекос. Сверху отец ничего видеть не мог и ждал объяснения, а внизу каждая лишняя попытка тянуть только сильнее зажимала станину.

Они немного подправили положение, и груз прошёл. На площадке Максим прислонился к стене и спросил Семёна, не нужна ли остановка. Тот покачал головой, но сел на минуту, пока Николай проверял лебёдку. Они подняли установку ещё выше, и у пятого этажа одна из направляющих оттяжек соскользнула.

Генератор качнулся и ударил рамой о бетон. Семён отшатнулся от проёма, Максим прижал рацию ко рту:

— Стоп! Держи тормоз!

Лебёдка уже остановилась. Несколько секунд они ждали, пока перестанет двигаться груз. Максим слышал собственное дыхание и скрежет металла о край проёма; рука сама потянулась к тросу, но он отдёрнул её. Удержать такую массу руками было невозможно, и от этой очевидной мысли стало особенно страшно за Семёна, который стоял ближе.

— Цел? — спросил он.

— Цел. Не задело.

— Отец, наверху как?

— Держит. Не трогаю, разбирайтесь.

Максим не разрешил продолжать сразу. Они проверили, что сместилось от удара, осмотрели раму и заново устроили направляющую. Время уходило, но после увиденного торопить Семёна он уже не мог. Когда тот вернулся к работе, пальцы ещё плохо слушались: дважды пришлось поправлять перчатку.

Во время остановки Мила передала сообщение Бориса. Они подъезжали к фермерской дороге и видели пост: грузовик, люди с оружием. Максим попросил дочь держать канал открытым и сообщать, если сын выйдет на связь. Больше сказать было нечего. Нельзя было одновременно подсказать Борису, как пройти неизвестный пост, и вести двухтонный груз мимо стены.

До шестого этажа дошли без нового рывка. Перевести генератор из шахты на площадку оказалось труднее, чем поднять последние метры. Когда установка наконец оказалась на своём месте и её закрепили, Семён снял перчатки и сел прямо на пол. Максим сообщил отцу, что груз больше не висит, отпустил кнопку рации и только после этого позвал Милу. От Бориса пока пришло одно короткое подтверждение: остановились, начинают разговор.

***

Борис остановил «Ниву» перед «Уралом», перекрывшим дорогу, и выключил двигатель. Возле костра грелись трое военных. Молодой лейтенант отошёл от них, поправил ремень автомата и показал, чтобы водитель вышел. Борис успел передать домой короткое сообщение, затем открыл дверь, стараясь не делать ничего резкого.

— Проезд на территорию коммуны закрыт. Карантин, — сказал лейтенант. — Цель визита?

За его спиной двое бойцов продолжали стоять у огня, но теперь смотрели на машину. Борис поймал себя на том, что ищет взглядом окна ближайшего строения, и заставил себя вернуться к лицу командира.

— К Фёдору. Он ждёт нас, договаривались о ремонте тракторов. От «Архитектора» приехали.

Лейтенант посмотрел на «Ниву», потом спросил, сколько их и что везут. Борис назвал инструменты и бумаги. Он мог сейчас развернуть машину и вернуться, если бы ему разрешили, но хотелось сначала понять, здесь действительно не пускают никого или просто ждут нужного объяснения.

— Все технические вопросы теперь через администрацию Северной экономической зоны, — сообщил офицер. — Фёдор этого вам не говорил?

— Говорил, что у вас пост появился. Встречу не отменял.

Денис вышел с другой стороны, придерживаясь за дверцу. Лейтенант перевёл на него взгляд и нахмурился. Связист несколько секунд смотрел на командира, затем окликнул:

— Сергей? Котов?

— Ты кто?

— Денис, из связистов. Учения под Читой, в двадцать четвёртой бригаде, помнишь?

Борис ждал, что офицер подойдёт ближе к Денису или прикажет ему остаться на месте. Тот вместо этого опустил руку с ремня и выругался.

— Денис? Ты же пропавшим числился. Где был?

— Долго рассказывать. Ногу вот долечиваю. Мы сейчас работать приехали: фермерам ремонт, нам запчасти. Обычная сделка. Ты Фёдору позвони, он подтвердит.

Котов посмотрел на больную ногу, затем снова на Бориса. Узнавание помогло, но дорогу он не открыл. Отошёл на несколько шагов, связался с начальством и передал позывной «Архитектор». Борис не слышал ответа. Он стоял у двери и пытался понять по лицу Дениса, не собирается ли тот попроситься к сослуживцу, но связист лишь тихо сказал ему, что Котов всегда сначала докладывает, а потом решает.

Вернувшись, лейтенант позволил проехать. Один из его людей должен был сопровождать их в качестве наблюдателя.

— Без него по территории не ходите, — предупредил Котов. — И переговоры при нём.

Борис спросил, смогут ли они уехать, если не договорятся. Лейтенант ответил, что никто их здесь не держит; насколько это обещание надёжно, проверить сейчас было нечем. Наблюдатель сел на заднее сиденье, поставив автомат между коленями. «Урал» освободил проезд, и Борис тронулся. Отправлять следующее сообщение пришлось уже Денису: водитель старался смотреть на дорогу, хотя всё время хотелось оглянуться на человека сзади.

***

Фёдор ждал у большого амбара. Он оказался крепким мужчиной в старой утеплённой куртке, поздоровался с Борисом за руку и сразу спросил, что сказали на посту. Наблюдатель вышел из машины следом и объяснил, что будет присутствовать при разговоре.

— Ну, присутствуй, — ответил Фёдор. — Только двери закрой. И так тут холодно.

Внутри стояла сельхозтехника. Борис разложил бумаги на верстаке, прижал угол листа коробкой с болтами и передал перечень хозяину. Про какие-либо союзы при человеке с автоматом говорить не было смысла. Возможность вместе работать и так зависела от того, что они сегодня обещают Фёдору и сумеют ли потом выполнить. Борис начал с условий ремонта.

Фёдор показал оба «Кировца» и рассказал, что уже пытались делать. Борис записывал, сверял названия узлов, просил уточнить, после чего появилась каждая неисправность. Один рассказ занял больше времени, чем осмотр: запасные части переставляли между машинами, и даже сами фермеры не сразу вспомнили, что осталось на каждой. Несколько вопросов Борис оставил для Семёна. Он понимал, где искать обычную течь или плохой контакт, но обещать ремонт поршневой по чужому описанию не собирался.

Потом они посмотрели запасной двигатель и генераторное оборудование. Борис переписал таблички, сверил комплект с отцовским перечнем и отдельно спросил о стали. Фёдор подтвердил, что листы можно подобрать на старой молочной ферме.

— Когда ваш мастер приедет? — спросил он. — Мне не бумага нужна.

— Как дома установку закончим. Сегодня поднимают. По этим записям Семён подготовится. Потом возьмёмся за трактор, который быстрее сможем поставить на ход.

— А двигатель?

— Договорились за ремонт обоих, так и остаётся. Только вывозить будем отдельно. В «Ниву» его не погрузим.

Фёдор согласился, но поглядел на наблюдателя. Тот слушал до этого молча, теперь спросил, какие ещё работы может выполнять мастерская «Архитектора».

Борис вспомнил отцовское разрешение и решил попробовать. Если военные сами получат что-нибудь от сделки, возможно, перестанут держать каждого приехавшего под прицелом. В то же время он вовсе не был уверен, что после первого согласия их отпустят работать только с фермерами.

— Дизельные машины тоже смотрим, — ответил он. — Ваш «Урал» на посту сильно дымит. Может, топливо, может, настройка двигателя. Давайте посмотрим, пока мы здесь. За осмотр и небольшую наладку ничего не возьмём. Нужен серьёзный ремонт — скажем какой.

— Сам справишься?

— Отец такие двигатели чинит, с ним свяжемся. Обслужить смогу, а переборку обещать не буду.

Наблюдатель попросил подождать и вышел к двери с рацией. Фёдор переставил коробку, чтобы она не закрывала записи, и вполголоса спросил, хорошо ли Борис подумал. Тот ответил, что пока предложил только осмотр. Хозяин амбара ничего больше не сказал, но лист со списком своей техники забрал к себе.

После переговоров наблюдатель вернулся с разрешением. Работу одобрил «Зевс», результаты следовало сообщить его людям. Для осмотра обещали пригнать тот самый «Урал», сопровождающий должен был остаться рядом, а Фёдор предложил инструмент.

Борис попросил немного времени на разговор с отцом. Грузовик ещё ехал от поста, и наблюдатель разрешил связаться, хотя отходить далеко не позволил. Денис устроился у «Нивы» и подготовил короткий пакет. Борис продиктовал, что договорённость с Фёдором подтверждена, военные согласились на осмотр двигателя и он ждёт дальнейших указаний.

***

На шестом этаже Максим с Семёном заканчивали подключения. Выхлоп вывели наружу, проверили вентиляцию и охлаждение, затем ещё раз прошли по магистралям и креплениям. Николай спустился с крыши и принёс холодный чай в термосе. Выпили и его: за работой Максим совсем забыл, что с утра у него во рту не было ничего, кроме пары глотков воды.

Перед пуском Семён сходил к сыну. Вернулся через четверть часа, сказал, что Серёжа спит и Анна просила зайти вечером. Максим не стал спрашивать, спит ли он теперь иначе. Варя сообщила бы, если бы ребёнку стало хуже; просто ждать таких сообщений всё время было тяжело.

Николай встал у двери, Максим проверил положение выключателей и повернул ключ. Стартер несколько раз прокрутил двигатель. Дизель подхватил на мгновение, но устойчиво не заработал.

Максим отпустил ключ. В голове сразу появились самые неприятные варианты: пропущенная при осмотре поломка, годы хранения, зря потраченный бензин и весь сегодняшний подъём. Семён присел к топливной магистрали и попросил фонарь.

— Воздух, похоже. После подключения не весь выгнали.

Ещё около десяти минут ушло на проверку и прокачку. На этот раз Максим не торопил его, хотя отец дважды спросил, готово ли. Когда Семён отошёл, Николай тихо произнёс своё «ну, с Богом», и Максим повторил пуск.

После нескольких оборотов двигатель заработал. Первое время Максим смотрел только на приборы и слушал, ровно ли идут цилиндры. Семён проверял соединения, отец стоял рядом и ничего не говорил. Потом они начали подключать нагрузку: освещение, воду, радиоузел, дальше остальные нужные линии. Из коридора донёсся чей-то радостный голос, и только тогда Максим позволил себе отойти от установки.

Он сел на стул, который принёс Николай, и почувствовал, как сильно устал. В доме снова был нормальный свет, Мила могла включить аппаратуру без очереди, а в теплицах вернулась вентиляция. Не требовалось выбирать между насосом и станком только потому, что слабый резерв не держит оба. Максим посмотрел на Семёна и улыбнулся; мастер вытер ладонью лоб и сказал, что второй раз сегодня ничего поднимать не будет.

Мила вызвала их, когда они заканчивали запись первого запуска. От Бориса пришёл отчёт об осмотре у Фёдора и разрешение военных работать с «Уралом». В конце сын спрашивал, с чего начинать и что именно отец хочет предложить людям Гриценко.

Максим перечитал сообщение. Возможность добраться до чужой техники с согласия хозяев возникла почти сама собой. Подумать о ней сейчас было неприятно: несколько минут назад он радовался, что дом снова работает, а теперь прикидывал, как использовать похожую уязвимость против полковника. Если машины Гриценко станут чаще нуждаться в помощи, ему будет труднее давить на фермеров и проще соглашаться на условия ремонта. По крайней мере, Максим рассчитывал на это.

Он начал составлять ответ, затем остановился. Борис сообщал, что рядом с ним оставили вооружённого наблюдателя. Любая обнаруженная хитрость прежде всего ударит по сыну, а полковник получит повод считать перемирие нарушенным. Даже удачное вмешательство могло дать совсем другой результат: Гриценко найдёт другого механика или просто потребует, чтобы «Архитектор» исправил всё бесплатно. Управлять им через один двигатель было бы слишком удобно, чтобы в это верить.

И всё же Максим вернулся к ответу. Сначала написал порядок обычного осмотра, потом добавил закрытую часть для Бориса. Он велел после проверки незаметно сбить одну из настроек двигателя: сейчас машина должна работать как прежде, а позднее потребовать новой наладки. Насколько быстро это проявится, он не знал. Сын мог отказаться, если наблюдатель будет следить за каждым движением или если сам не будет уверен, что справится.

Прежде чем отправить пакет, Максим ещё раз прочёл последнюю строку. Разрешение отказаться мало значило, когда в остальном сообщении было так ясно сказано, чего ждёт отец. Он понимал это и всё-таки передал сообщение Миле.

Пока она отправляла его, пришёл ответ из библиотеки. Покровский сможет поговорить завтра в полдень, если состояние позволит; просили подготовить отдельные записи по каждому ребёнку и пригласить на сеанс Алексея. Максим записал время и пошёл к Варе. Впервые за несколько дней её бумаги можно было читать при обычной лампе, но ни работающий генератор, ни назначенная консультация не говорили, почему Серёже не становится лучше.

***

В амбар пригнали «Урал». Фёдор разложил у машины инструмент, Борис начал осмотр; наблюдатель стоял возле открытого капота и следил за работой. Денис держал связь у «Нивы». Когда ответ отца пришёл, он позвал Бориса и дал прочитать текст с экрана.

Сначала Борис пробежал обычный список, затем вернулся к добавленной части. Отец назвал нужный узел, и сын понял, чего тот добивается. От этой ясности легче не стало. До сих пор они договаривались о ремонте и осматривали технику с согласия хозяев; теперь предстояло сделать то, о чём наблюдатель ничего не знал.

— Что там? — окликнул его военный.

— Порядок проверки прислали. Сейчас вернусь.

Борис перечитал разрешение отказаться. Он мог сообщить, что не получается: следят, нет времени, мешает что угодно. Отец обещал не требовать спора с людьми на посту, но эту работу всё же поручил. Борис решил закончить, отдал устройство Денису и вернулся к капоту.

После обычного осмотра он занялся наладкой и внёс скрытое изменение в регулировку топливного насоса. Наблюдатель видел его работу, но отдельных действий, похоже, не понимал. Он спросил, долго ли ещё, получил ответ и остался ждать. Борис продолжал возиться с машиной, стараясь ничего не делать поспешно.

При пробном пуске двигатель звучал привычно. Борис следил за ним, отвечал на вопросы военного и почти не смотрел на Дениса. До возвращения домой оставалось закончить осмотр, передать Фёдору бумаги и снова пройти пост. Он попросил связиста сообщить отцу, что получил указания и выполнил работу; остальное собирался рассказать уже дома.

***

Максим прочёл подтверждение у стола в радиоузле. Мила спросила, когда брат вернётся. Он ответил, что тот ещё на ферме и точного времени не назвал, затем попросил позвать его при следующем сообщении.

Варя ждала в коридоре с записями для профессора. Вместе они сверили симптомы Серёжи и отправили Алексею время завтрашнего сеанса. Потом жена ушла к Анне, а Максим вернулся на шестой этаж. Семён закончил обход установки и собирал инструмент. Николай сидел у стены, задремав прямо в куртке.

Генератор работал ровно. Максим посмотрел на приборы, дописал расход в журнал и оставил его открытым. Бензиновый резерв теперь можно было остановить, связь держать постоянно, а утром Семён сможет заняться деталями для Фёдора. Сын ещё оставался на чужой территории. Максим поставил рацию рядом с журналом и остался ждать следующего вызова.