Четвёртый рубеж. Протокол перемирия

Глава 1

Первую книгу цикла можно прочитать здесь: https://author.today/work/529136

Я сидел у стойки с трофейной аппаратурой и уже третий раз проверял одну и ту же запись. После пожара в мастерских люди Гриценко перебрались на резервную связь, переговаривались коротко и часто переспрашивали друг друга. Иногда в наушниках становилось совсем тихо, но я не снимал их: слишком хорошо помнил, чем могло закончиться пропущенное сообщение.

За окном лежал снег. На крышах он ещё держался ровными пластами, а во дворах был изрыт колеями и следами, которые ветер постепенно заносил. Между досками, закрывавшими окно, оставалась узкая щель; оттуда тянуло холодом, и я придвинулся к столу, стараясь не задеть левым плечом край стойки. Под повязкой тянуло после последнего выхода. Вроде бы ничего особенного не делал, только сел неудобно, а рука сразу напомнила, что считать себя здоровым рано.

Когда-то после «Флюкса» мне казалось, что главное — удержать тепло. Потом пришлось думать о воде, питании, запасах, о людях, которые могли прийти и забрать всё это. Теперь к привычной проверке дома прибавилась ещё и проверка эфира. Генератор работал, стены пока стояли, но за ними кто-то собирал людей и технику, и лучше было узнать об этом до того, как они покажутся у ворот.

Мила дремала на раскладушке возле мониторов, подвернув под голову маленькую подушку. Наушники лежали рядом; один она так и не выпустила из пальцев. Я собирался отправить её в комнату, но всякий раз находилась запись, которую надо было дослушать. Денис сидел у стены, вытянув больную ногу, и держал разобранную гарнитуру. Корпус он открыл давно, а теперь только поворачивал его в руках и поглядывал на экран.

Из динамика прошёл тонкий писк. На спектрограмме появились короткие полосы, затем пропали и возникли уже в другом месте. Я наклонился ближе. Похожие всплески мы ловили и раньше, но тут передачи повторялись слишком аккуратно, чтобы сразу списать их на случайную помеху.

Мила подняла голову, несколько секунд смотрела на монитор спросонья, потом села и потянулась к клавиатуре.

— Пап, это не они, — сказала она, увеличивая участок записи. — Смотри, как перескакивают.

— С «Батальоном» сравнила?

— Сейчас. — Она открыла соседнее окно и придвинула к себе мышь. — Вот их вчерашние. А вот новые. У этих пакеты короче, паузы почти одинаковые. И частота меняется по-другому.

Я посмотрел на обе записи. Мила не пыталась объяснить, что находится внутри пакетов: этого мы пока не знали. Она показывала то, что действительно видела. Сеть работала иначе, и это меня насторожило.

Денис положил гарнитуру на колено и подался вперёд.

— На внешних похоже, — сказал он. — Если это их связь, с ними не так, как с Котовым, разговаривать придётся.

— Знаешь их?

Он покачал головой, не отрывая глаз от экрана.

— Нет. По порядку в эфире сужу. У нас и до этого не каждый так работал. Сначала надо понять, кто старший и чего они хотят.

Ответ пришёл раньше, чем мы успели обсудить, где могли появиться новые люди. На одной из старых полевых частот щёлкнуло, и поверх помех заговорил незнакомый мужчина. Я прибавил звук. Голос был низкий, спокойный; слова он произносил отчётливо, как будто проверял, успевают ли их записывать.

— Всем группам. Повторяю, всем группам. В городе выявлены очаги незаконной автономии. Объекты с генераторами и укреплениями считаются потенциально опасными. Контакт через старших. Срок на ответ два часа. После истечения срока объект считается враждебным.

Денис медленно опустил гарнитуру на табурет рядом с собой. Мила посмотрела на меня и замерла с ладонью на мыши. Сон с её лица исчез окончательно.

Я дождался, пока сообщение закончится, проверил, что запись сохранилась, и убавил динамик. Отвечать человеку, который уже объявил наш дом незаконным, до разговора со своими я не собирался.

— Два часа, — произнёс я, глядя на время записи. — Значит, долго искать они нас не планируют. Карты у них, возможно, уже есть.

— Тепловизором прошли? — спросил Денис.

— Могли. Или наблюдали за дорогами, слушали переговоры. Пока не знаем.

За стеной ровно гудел генератор. Мы давно отвели выхлоп так, чтобы его было труднее заметить, закрыли лишние щели, научились не зажигать свет там, где его увидят с улицы. Всё это помогало, но не делало дом невидимым. Если новые люди успели разобраться, кто ходит сюда, откуда приезжают машины и с кем мы связываемся, одной спрятанной трубой их не обманешь.

Я подошёл к окну и посмотрел в щель. Двор оставался пустым. На ближайшей машине лежал снег, за оградой темнел проход между домами. По этому виду нельзя было понять, наблюдает ли кто-нибудь за нами сейчас.

— Это к нам? — тихо спросила Мила.

Я обернулся. Дочь ждала ответа, и очень хотелось сказать, что пока речь о чужих укреплениях, а до нашего дома ещё надо добраться. Вот только в сообщении не было ничего, что позволяло бы так думать.

— К нам тоже. И к «Маяку», и к «Биофаку». Записывай дальше, Мила. Надо услышать, кому они ответят и кто сам к ним выйдет.

Денис потёр ладонью лицо.

— Гриценко они тоже под себя попробуют взять. Полковник привык, что здесь он старший. А этим, похоже, его порядки не нужны.

Я вспомнил «Зевса» в прежних переговорах: как он требовал доклада, как ждал, что после приказа никто уже не станет обсуждать условия. Теперь в эфире появился человек, который говорил со всеми точно так же. Двое могли договориться, а могли начать выяснять, кто кому должен подчиняться. Если бы они начали воевать, задело бы и нас.

— Открой приём с «Маяком» и «Книгохранителями», — попросил я Милу. — Слушай их и эту частоту. Если понадобится передать предупреждение, коротко, по нашему коду. Без разговоров о том, кто сейчас где стоит.

Она кивнула и надела наушники. Денис осторожно согнул ногу, готовясь подняться, но я показал ему, чтобы пока оставался здесь, и вышел в коридор.

***

Варя раскладывала аптечку в общей комнате. Перед ней лежали раскрытые сумки, использованное она откладывала отдельно. На мои шаги подняла голову и сразу задержала взгляд на лице.

— Опять что-то?

— Новая группа вышла в эфир. Требуют, чтобы старшие с ними связались. На ответ дали два часа.

Она перестала складывать бинт, потом положила его возле сумки и вытерла пальцы о край салфетки.

Николай сидел у стола с ножом и бруском. Услышав про срок, отложил брусок, но нож из руки не выпустил. Семён возился у щитка; он обернулся, держа отвёртку возле груди. В углу Анна негромко говорила с Леной. Девочка отвечала редко, а когда я вошёл, посмотрела на мать, словно ждала, что та сейчас снова попросит её выйти.

После смерти Серёжи Анна старалась держать дочь возле себя. Семён, наоборот, всякий раз находил, что ещё поправить в доме. Я уже видел эту отвёртку у него в руках несколько раз за вечер и не стал спрашивать, давно ли он закончил проверку щитка.

— По связи работают аккуратнее «Батальона», — сказал я, остановившись у стола. — В сообщении нас назвали очагами незаконной автономии. Генераторы и укрепления им мешают. Кто не ответит в срок, того записывают во враги.

— А кто ответит? — спросил Николай.

— Этого не сказали.

Отец усмехнулся и положил нож рядом с бруском.

— Удобно. Сначала согласись, потом объяснят.

Я придвинул карту. Дом мы могли удерживать от наскока, от подготовленного отряда — уже с куда большим трудом. После последнего боя приходилось чинить то, что раньше считалось надёжным, а люди почти не отдыхали. Пробовать по очереди выдерживать всех, кто сумеет до нас дойти, было плохим расчётом.

— Я пойду к Гриценко, — сказал я. — Надо договориться, пока он ещё может выбирать.

Николай поднял глаза и некоторое время смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Ты ему склад спалил. Теперь разговаривать пойдёшь?

— Он тоже помнит, что у нас горело, — ответил я. — Друзьями мы не станем. Но если новые возьмут его связь и топливо, следующий приказ он уже сам будет получать. Ему это понравится не больше, чем мне.

— А тебя пристрелить ему всё равно понравится.

— Поэтому сначала свяжемся. Встречу выберем на открытом месте, с отходом. Борис прикроет.

Варя повернулась к сыну. Он стоял у стены, слушал разговор и пока ничего не говорил. На её взгляд ответил сразу, но от стены не отошёл.

— Ты вернёшься? — спросила она меня.

Я посмотрел на жену. Она ждала ответа, а я всё ещё думал, что сказать про чужого полковника, от которого зависело наше возвращение.

— Вернусь. Без подтверждения встречи не выйдем. Если он привезёт лишних или начнёт менять место, развернёмся.

— Если успеете развернуться, — тихо добавила Варя.

Спорить с ней было не о чем. Я придвинул карту ещё немного, чтобы она тоже видела выбранный участок.

— Здесь гаражи, дальше старая автобусная площадка. К дому его не ведём. Борису есть куда подняться, нам — куда уйти. Николай остаётся старшим. Мила слушает, Семён держит питание и смотрит камеры.

Отец уже открыл рот, но я повернулся к нему:

— Дома тоже могут понадобиться люди. Пока я разговариваю с одним, остальные ждать не обязаны.

Николай посмотрел на карту, затем на Варю. Нож он всё-таки убрал.

— Я понял. Только связь держи. И плечом своим опять всё на свете не открывай.

Семён положил отвёртку возле щитка и подошёл к столу.

— Свет на подходах оставлю готовым. Если возвращаться будете и что-то за вами пойдёт, скажете заранее. Всю улицу без команды включать не буду.

— Хорошо. И радиоприкрытие нужно. Проверим связь до выхода, потом короткие сеансы.

Борис кивнул, когда я показал ему место над площадкой. Подошёл ближе, посмотрел на дорогу и соседние крыши.

— Отсюда не всё видно. Справа корпус закроет.

— На месте проверишь. Если позиция плохая, выберешь другую. Мне важно видеть, что подъезжает, и иметь выход во двор за гаражами.

Из коридора появился Денис. На больную ногу он опирался осторожно, но шёл сам.

— Я с вами, — сказал он.

— Дойдёшь?

— Если не бегом. — Он посмотрел на карту и указал на площадку. — Канал для вызова полковника я знаю. Там сначала его люди ответят, потом передадут старшему. Со мной ему труднее будет сделать вид, что не понял, кто пришёл.

У этого довода была и другая сторона. Гриценко мог захотеть забрать связиста, которого по-прежнему считал своим. Раньше Денис помогал нам с постами и маршрутами; теперь ему предстояло самому сказать полковнику, на чьей он стороне.

— Идёшь, — согласился я. — Но со мной, не впереди. К его людям один не подходишь. Если потребует тебя отдать, отвечаю я.

Денис кивнул. Сказать что-то ещё он собирался, но передумал и провёл ладонью по подбородку.

Мы вернулись к аппаратуре. Мила уже сохранила новые передачи и показала короткий открытый вызов между неизвестными группами.

— Тут старшего «Куратором» называют, — сказала она. — В закрытые пакеты я не залезла. Это они голосом передали. И наш сектор несколько раз вызывали, будто ждут ответа.

— Не отвечай им пока. Денис, давай твой канал.

Он назвал частоту, дождался, пока Мила настроит приём, и объяснил, к кому обращаться. Я передал вызов сам. Разговаривать о перемирии через цепочку посредников не хотелось; попросил только подтвердить встречу у гаражной развязки и сообщил, что выйду с двумя людьми.

Ответил сначала незнакомый дежурный. Велел ждать. Я посмотрел на время, затем на Милу: она уже записывала и этот разговор. Через паузу в динамике появился голос Гриценко.

— Архитектор, ты место выбрал?

— Старые гаражи. Автобусная площадка. Ты со своими, я со своими. Разговариваем там.

Он помолчал, прежде чем ответить:

— Принял.

Я выключил передачу. Уговор получился коротким, но скрытым он от этого не стал. Если «Куратор» слушал старые каналы «Батальона», то теперь мог знать и о встрече. Менять место после подтверждения было ещё опаснее; оставалось быстрее добраться, посмотреть подходы и не задерживаться там дольше необходимого.

Рюкзак собрал с учётом плеча. Провода, изолента, тестер, два запасных аккумулятора и небольшой прибор подавления уложил так, чтобы всё нужное доставать правой рукой. Оружие проверил отдельно, аптечку и жгут убрал ближе к краю. Спички оставил в привычном кармане: искать их на морозе среди проводов мне уже приходилось.

Варя принесла свёрток и сама положила его сверху.

— Что там?

— Соль и сахар. На обмен, если понадобится.

— Мы с полковником встречаемся.

— А до него и после него тоже люди есть, — ответила она. — Не тяжёлое. Возьми.

Я поправил свёрток, чтобы не мешал закрыть рюкзак. Варя помогла убрать лямку с больного плеча, потянула другую и посмотрела, не слишком ли свободно висит сумка. Потом задержала ладонь на моей куртке.

— Долго не стойте. Денису тоже на морозе нельзя застревать.

— Постараемся.

Она отпустила меня только после того, как я посмотрел ей в глаза.

***

Вышли через нижний ход. Семён придержал дверь, пропустил нас и закрыл за спиной. На площадке возле выхода Борис остановился, прислушался, затем показал, что двор пуст. Мы прошли вдоль стены, не включая фонари.

Мороз сразу прихватил лицо. Я натянул воротник выше и подождал Дениса у первого угла. Он старался не отставать, но в рыхлом снегу больная нога слушалась хуже. Борис пошёл немного впереди, проверяя проходы, а я держался так, чтобы видеть обоих.

До развязки добрались за сорок минут. Несколько участков пришлось обходить: открытый проезд хорошо просматривался с крыш, возле другого сугроб скрыл остатки ограды. Двигались без разговоров, а на остановках Денис распрямлял ногу и переводил дыхание. Подгонять его после того, как сам взял с собой, было бы глупо.

Площадка оказалась почти такой, какой я её помнил. Пустое место перед гаражами, бетонная будка, остатки навеса. С боков стояли корпуса, между которыми можно было уйти во дворы. Я проверил ближний проход, посмотрел на открытый участок дороги и позвал Бориса.

— Крыша справа. Дорогу видишь, площадку тоже. Если там не устроишься, сообщи. Сам без команды вниз не спускайся.

Сын посмотрел вверх, поправил оружие на ремне и пошёл к боковому входу. Я следил за ним, пока он не скрылся, затем вернулся к Денису. Тот стоял возле будки, упираясь ладонью в бетон; заметив мой взгляд, выпрямился.

— Пока держит, — сказал он негромко. — Только на одном месте хуже.

— Долго стоять не будем.

В рации отозвался Борис. Позицию он нашёл, площадку видел. Мы ещё раз проверили связь с домом, после чего я поставил возле себя маленькую «пелену». Включил слабый режим на тех диапазонах, где рассчитывал помешать управлению ближним беспилотником. Наш канал оставил свободным. На дальнюю аппаратуру и на любой дрон подряд такой прибор не действовал, но лишние секунды возле укрытия могли понадобиться.

Ждали десять минут. Денис переступал с ноги на ногу, стараясь делать это бесшумно. Я смотрел то на дорогу, то на окна корпуса напротив. Гриценко уже подтвердил встречу, а это совсем не означало, что он приедет только разговаривать.

Сначала послышался двигатель. Машина шла медленно, без привычных резких перегазовок. Я прислушался, но по одному этому звуку решить, кто приближается, не мог. Потом в проходе показались вооружённые люди.

Двое вышли впереди, ещё двое держались дальше. Один остановился возле края площадки, другой посмотрел вдоль гаражей. На наш угол оружие пока не поднимали. В рации коротко отозвался Борис:

— Четверо снаружи. С ними полковник.

Гриценко появился следом. Машину оставили возле въезда, за углом гаража; оттуда до будки было недалеко, но между ними просматривалась полоса снега. Полковник остановился, оглядел площадку, затем перевёл взгляд на меня.

— Архитектор. Живой.

— Пока да. Ты тоже.

Он чуть усмехнулся. Я не стал продолжать обмен любезностями: за спиной у него стояли люди, которые совсем недавно стреляли по нашему дому, а над мастерскими после нашего выхода ещё долго горело.

— «Куратора» слышал?

Усмешка исчезла. Гриценко провёл взглядом по Денису, потом снова посмотрел на меня.

— Поэтому и приехал.

Он сделал знак охране. Двое отступили к машине, остальные разошлись по краям площадки. Мы остались на таком расстоянии, чтобы разговаривать негромко и видеть руки друг друга. Я держал свои на виду, хотя от холода уже хотелось сунуть их в карманы.

— А тебя как понимать, лейтенант? — спросил Гриценко, обращаясь к Денису.

Тот выпрямился, будто услышал команду. Начал отвечать сразу, но на первом слове запнулся.

— Лейтенантом был. Сейчас я с Архитектором.

Полковник посмотрел на его ногу, затем поднял глаза. Губы у него сжались.

— Предатель.

Денис побледнел и отвёл взгляд к воротам гаража. Я шагнул немного вперёд, оставляя его рядом с собой.

— Он остаётся со мной. Мы пришли говорить о твоих людях и моих, а не возвращать тебе связиста.

— Ты мне ещё условия не начал ставить.

— Начну. Только сначала скажи, что у тебя с новой группой.

Гриценко некоторое время молчал. Вопрос ему явно не нравился, но ответить всё-таки пришлось.

— Вторые сутки лезут к складам. По связи работают, топливо ищут. Посты обходят, где могут. Им не участок нужен, им снабжение надо забрать.

Про недавний пожар он не сказал ни слова. Я-то знал, что один из его складов сгорел после нашей работы, а не по приказу «Куратора». Что происходило на остальных, проверить сейчас не мог. Полковник вполне мог преувеличивать потери или складывать вместе нападения разных людей. Но даже по тому, что мы слышали дома, связь «Батальона» уже работала хуже, и причины беречь оставшееся у него были.

— Если они заберут горючее и связь, тебе придётся удерживать город пешком, — сказал я. — Приказ до соседнего квартала ещё надо будет донести. Ты это лучше меня знаешь.

Он подался ближе. Один из охранников повернул голову в нашу сторону, и я остался на месте, не поднимая рук.

— А ты знаешь, сколько у тебя людей? — спросил Гриценко. — По моим складам прошёл, теперь считаешь, что с любым так получится? Эти после первой ошибки учатся.

— Потому я и здесь. У тебя люди и техника. У меня перехват, аппаратура, свои записи. Если каждый будет сидеть отдельно, они начнут с того, до кого проще добраться.

Гриценко посмотрел на будку, потом на крышу справа. Искал Бориса или просто оценивал место — я не знал. В любом случае торопить его было незачем. Он приехал, выслушал и пока не приказал охране взять нас. Для начала хватало и этого.

— Чего хочешь? — наконец спросил он.

— Перемирия на месяц. Без проверок у наших ворот. «Маяк» не трогаешь, на «Книгохранителей» не давишь. Даёшь коридор, чтобы мы могли держать связь с «Биофаком» и добираться туда. Я делюсь перехватом и тем, что установим по новой сети. На моей аппаратуре, у меня, в согласованное время. Дальше вместе решаем, как бить по их управлению.

— То есть твой перехват только у тебя посмотреть можно?

— Основные записи и оборудование остаются в доме. Твоему связисту дадим работать по расписанию. Сводки сможешь получать отдельно. В общий двор твоих людей я свободно не пущу.

Гриценко фыркнул и потёр большим пальцем край перчатки.

— Под камеры меня поставить решил.

— Решил, что мои должны понимать, кто к ним приходит. У тебя на постах тоже не всякого пропускают.

Он не ответил. За гаражом работал двигатель. Денис осторожно переносил вес на здоровую ногу. Полковник посмотрел на него снова, но возвращаться к прежнему разговору не стал.

— Гарантии?

— Ты отводишь отряды за реку, километров на двадцать. Сообщаешь, кто и куда выходит. Я сверяю приказы с тем, что увижу на подходах и услышу в эфире. Одного твоего слова, что всё уже отвёл, мало. Мы открываем общий канал с перестройкой частоты, ключ меняем каждый день. По нему передаём сведения о «Кураторе».

— И без твоего ключа я слепой?

— Без ключа наши сообщения не получишь. Свою разведку никто тебе не запрещает. Я не обещаю читать их закрытую связь: мы пока видим, когда и как они передают, кое-что слышим в открытых вызовах. Это уже позволяет сравнивать движение и предупреждать друг друга.

Я не собирался продавать ему чудо, которое перестанет работать при первой проверке. Слишком многое в новой сети ещё было неизвестно, а Гриценко после неудачи охотно объявил бы, что я специально дал неверные сведения. Лучше пусть сейчас злится на ограничения, чем потом приходит с оружием выяснять, куда делись обещанные ответы.

Полковник склонил голову и посмотрел на меня исподлобья.

— Контролировать меня хочешь.

— Хочу, чтобы твои машины не стояли возле моего дома. Ты получаешь информацию, я получаю время и возможность работать с остальными. Если тебя это не устраивает, скажи сейчас.

Он открыл рот, но вместо ответа повернулся к дороге. Я тоже услышал звук: тонкое жужжание шло сверху, то приближаясь, то пропадая за ветром. Над краем площадки двигалась маленькая тёмная точка.

***

Гриценко поднял руку. Один из охранников уже смотрел вверх, другой быстро сместился к машине.

— Твой? — спросил полковник.

— Нет. В укрытие!

Я схватил Дениса правой рукой за ворот и потянул вниз, под бетонный козырёк будки. Карабин остался висеть на ремне; поднимать его было некогда. Денис подломился на больной ноге и упал тяжело, ударив локтем по снегу. Почти сразу над нами откололся кусок бетона. Следующий удар пришёлся выше, возле края крыши.

Гриценко выругался и перекатился за угол к машине. Его люди сработали быстро: один бросил дым, двое прижались к гаражной стене и начали искать, откуда стреляют. Я видел их только у края козырька и не мог определить, нашли ли они цель.

Денис попытался поднять голову. Я прижал его за плечо.

— Лежи. Ногу потом посмотришь.

Он остался на месте, тяжело дыша мне почти в ухо. Я дотянулся до «пелены» и увеличил мощность. Дрон дёрнулся, ушёл в сторону и на мгновение завис ниже прежнего. Связь ему удалось испортить, но аппарат не падал: автоматика ещё удерживала его в воздухе.

— Борис, дрон над площадкой! — сказал я в рацию. — Справа от будки.

С крыши прозвучал выстрел. Тёмная точка резко качнулась, провалилась за край навеса и ударилась в снег. Я увидел, как возле неё поднялась мелкая белая пыль, затем повернулся к Денису. Он уже подтягивал здоровую ногу, стараясь устроиться ближе к стене.

Подавление убавил сразу и убрал прибор в боковой карман рюкзака. Он грелся, аккумулятор на морозе садился быстрее, а держать полную мощность без видимой цели было бессмысленно. От того, кто стрелял по нам издали, «пелена» всё равно не защищала.

В бетон возле дороги ударило снова. Точка попадания сместилась; стрелок менял угол или работал кто-то ещё. По нескольким ударам я этого решить не мог. Дрон и огонь пришли почти одновременно, и задерживаться, разбираясь, сколько именно людей нас ведёт, не стоило.

Гриценко добрался обратно под козырёк, пользуясь дымом. Лёг у края, приподнялся на локте и посмотрел туда, где упал аппарат. Лицо у него посерело, на щеке прилип снег.

— «Куратор», — сказал он сквозь зубы. — Встречу засёк.

— По нашему вызову мог услышать. Или твою машину провели.

Я оглянулся на открытый участок. Дым разносило между гаражами, и через прорехи уже проступала дорога. Если стрелок ждал, пока мы начнём перебегать к машине, оставаться возле неё было именно тем, что ему нужно.

— Уходим через дворы, — сказал я полковнику. — За будкой проход. Машину выводи на соседнюю улицу, мы к ней выйдем дальше. Тут она у них на виду.

Гриценко посмотрел на меня, затем на охранника у стены. Ещё секунду мне казалось, что он всё-таки прикажет грузиться здесь. Потом он коротко передал команды. Один из его людей ушёл к машине, остальные начали отходить к проходу, прикрывая площадку.

— Борис, снимайся. Встречаемся за гаражами, у выхода во двор.

— Принял, — ответил сын.

Я подождал, пока Денис подтянется ближе. Он поставил здоровую ногу, ухватился за край стены и встал, но сразу качнулся. Пришлось поддержать его под локоть правой рукой. Плечо потянуло даже от этого движения, и я на секунду стиснул зубы.

— Рядом со мной. На открытом месте не останавливаемся.

Денис кивнул, не пытаясь отвечать. До прохода дошёл сам; там я отпустил его и взялся за оружие. Гриценко двигался следом, один из охранников остался возле последнего угла, пока мы не скрылись за стеной.

Борис встретил нас во дворе. Спуститься он успел раньше, чем мы выбрались с площадки, и теперь стоял у прохода, поглядывая назад. На куртке у него белела бетонная пыль. Я увидел его, и только тогда понял, как сильно ждал ответа в рации после выстрела.

— Цел?

— Да. У тебя?

— Тоже. Денис, держишься?

Связист махнул рукой, показывая, чтобы шли. Борис занял место позади нас, а я повёл группу между стенами. Пули ещё дважды ударили в бетон там, где проход ненадолго открывался со стороны площадки. Отвечать в темноту я не стал: цели не видел, а останавливаться ради выстрелов было опаснее, чем добраться до следующего угла.

Узкие проходы чередовались с дворами. Перед одним пришлось подождать, пока последний охранник догонит нас; перед другим я показал Денису идти ближе к стене. Он прихрамывал сильнее прежнего, но не просил остановиться. Жужжания больше не было. Это означало только, что рядом мы не слышим ещё одного аппарата, и я всё равно проверял небо над каждым открытым участком.

Когда вышли к соседней улице, машина Гриценко уже стояла у гаражного ряда. Охранник придерживал дверь, остальные смотрели вдоль дороги. Полковник остановился возле меня и несколько секунд молчал, вытирая перчаткой щёку.

— Договорились, — сказал он наконец. — Месяц. Ты даёшь перехват и общий канал, я отвожу отряды. С «Маяка» давление уберу. По остальным условиям людей предупрежу.

— И «Книгохранителей». Коридор к «Биофаку» тоже нужен сразу, а не когда мы десять раз попросим.

Он поморщился, но кивнул.

— Сказал же, предупрежу.

Гриценко говорил так, словно всё ещё распоряжался нашими действиями. Я не стал добиваться, чтобы он произнёс условия приятнее. Нужно было увидеть, как отходят его люди, и получить возможность связаться с остальными. Пока это оставалось только обещанием.

— Приказы проверю по эфиру и по подходам, — сказал я. — Если вместо отвода начнёшь переставлять машины поближе к дому, перемирие закончится.

— Закончится, — согласился он. — Я тоже понимаю, что ты мне не веришь.

Рация у него на груди щёлкнула. Полковник придержал её ладонью, и из динамика заговорил тот же спокойный мужчина, которого мы слышали дома.

— Полковник Гриценко. Вижу, вы выбрали контакт. Фиксирую. Срок на капитуляцию вашей группировки сокращён до одного часа. Рекомендую сохранить личный состав. Куратор.

Ответить Гриценко не успел. Передача закончилась, и ещё несколько секунд он смотрел на рацию. Я следил за дорогой, но слышал, как рядом тяжело дышит Денис.

— Вот и познакомились, — сказал полковник, поднимая глаза.

Меня злила эта спокойная рекомендация сохранить людей после того, как по нам только что стреляли. Захотелось взять рацию и ответить самому. Вместо этого я поправил ремень рюкзака и посмотрел на Бориса: сын уже ждал, когда мы двинемся к дому.

— Отвод начинай, как доберёшься к своим, — сказал я Гриценко. — Через два часа выйдем на связь, сверим, кто куда ушёл. Людей к ночной операции готовь. Точку дам отдельно.

— Он час дал, Архитектор.

— На капитуляцию. Мы с тобой сейчас другое решили. До нашего сеанса ждать не надо: команды отдавай сразу. Я возвращаюсь к своим, предупреждаю остальных и смотрю, куда он двигается.

Полковник ещё раз посмотрел на рацию и убрал руку.

— И если ты меня кинешь…

— Тогда нам обоим будет не до того, чтобы друг друга искать, — ответил я. — Сейчас лучше каждому сделать свою часть.

Гриценко постоял возле двери, затем сел в машину. Мы дождались, пока она тронется, и пошли обратно через дворы.

***

До дома возвращались медленнее. Денис на остановках упирался ладонями в колени, стараясь не показывать, насколько ему тяжело. Борис держался сзади и помогал ему на неровных участках. Я несколько раз порывался ускориться, но вспоминал, как Денис упал возле будки, и снова ждал у очередного угла.

Мне хотелось оказаться возле карты и услышать Милу. Пока мы говорили с полковником, дома оставались люди, которых «Куратор» мог считать следующим пунктом своего списка. Перемирие уменьшало одну угрозу, но не давало понять, что делать с другой. И всё-таки теперь хотя бы не придётся одновременно ждать машин Гриценко у ворот.

Варя встретила нас у внутреннего прохода. Сначала посмотрела на Бориса, затем на меня и задержалась взглядом на Денисе. Тот пытался стоять ровно, хотя за дверью уже прислонился к стене.

— Садись, — сказала она ему и показала на стул. — Сейчас ногу посмотрим.

Ко мне подошла ближе, провела ладонью по рукаву, где налипла бетонная крошка. Я хотел сказать, что цел, но она уже подняла глаза.

— Стреляли?

— На встрече. Мы ушли. Борис цел, я тоже. Денис упал, ногу поберечь надо.

Жена посмотрела за моё плечо. Борис кивнул ей, убирая оружие, и только после этого она отступила, пропуская нас в комнату.

— Перемирие, — сказал я, опуская рюкзак возле стола. — Вынужденное, но на условиях договорились.

Николай поднялся со стула.

— С Гриценко?

— С ним. Появились те, кто хочет подчинить и его, и нас. На встречу прислали дрон, потом открыли огонь. Полковнику дали час на капитуляцию его группировки.

Отец нахмурился и посмотрел на часы.

— А нам?

— Отдельного срока я не слышал. Общие два часа, которые они дали в начале, уже прошли, пока мы ходили. Не будем рассчитывать, что нас оставят в покое, пока он с Гриценко разбирается.

Мила сидела возле монитора. На раскладушку она больше не возвращалась, рядом с клавиатурой лежал лист с отметками времени. Увидев меня, сняла один наушник, но сразу заговорила о записи.

— Пап, они двигаются. По открытым командам сразу несколько точек называют. Передачи короткие, я всё сохранила. Тут и наш сектор был.

Я подошёл, посмотрел на лист и подвинул к ней карту. Семён остановился рядом с нами, держа кружку, из которой так и не отпил. Варя подвела Дениса к стулу у стены; из коридора выглянула Анна, а за ней появилась Лена.

Очень хотелось сначала сесть и дать плечу успокоиться. Выпить горячего, спросить, как тут было без нас. Но на экране оставалось время первого вызова, и теперь оно значило больше, чем все мои планы на отдых.

— Покажи, в каком порядке называли точки, — попросил я Милу. — И отдельно всё, где слышно Гриценко. Нужно проверить, начал ли он отвод.

Она придвинула лист, а я взял маркер. Условия перемирия ещё предстояло проверить, новую сеть — разобрать, дом — подготовить к следующему удару. Всего сразу я не знал и обещать этого своим не собирался.

— Придётся держаться вместе с остальными, — сказал я, поворачиваясь к людям возле стола. — Если они возьмут по очереди «Маяк», библиотеку, «Биофак», сюда тоже придут. Нам нужен дом и завтра. Поэтому считаем, что ещё можем сделать, и начинаем сейчас. Я буду считать до конца, пока у нас остаётся шанс.

Глава 2

После разговора со своими я спустился к нижнему посту. Николай уже проверял смены, Борис смотрел двор через щель между досками. От Гриценко пока ничего не было; к согласованному сеансу предстояло понять хотя бы, переставили ли его люди машины от наших подходов. Слова про месяц перемирия ещё не давали нам свободной дороги, и отправлять кого-нибудь проверять их ценой собственной головы я не собирался.

Когда вернулся в радиоузел, Мила сидела над записями, подперев подбородок ладонью. На столе возле неё остывал чай. Второй рукой она двигала мышь, возвращая один и тот же участок; заметив меня, убрала ладонь от лица и придвинула лист с отметками времени.

— Пап, послушай. У них опять передачи. Вот эти, короткие. С «Батальоном» не совпадают.

Я сел рядом и надел свободный наушник. В комнате было тепло, от стойки пахло пылью, а из коридора доносился стук посуды: Варя собирала поздний ужин для тех, кто ещё не поел. До нового вызова всё это казалось обычными делами, на которые наконец нашлось время. Теперь приходилось слушать эфир даже за столом, потому что чужие планы могли изменить наши раньше, чем мы успеем допить чай.

— Покажи, что с начала сообщения изменилось.

Мила открыла две записи. Короткие передачи повторялись, между ними станция переходила на другие частоты. У новой сети это происходило аккуратнее, чем у людей Гриценко после пожара в мастерских. Сильный сигнал появлялся не постоянно, и дочь обвела несколько таких участков на листе.

— В открытых вызовах опять юго-восточный сектор, — сказала она. — И примерно в одно время вот эти всплески. Может, машина с ретранслятором ходит по кругу?

— Может. Но сначала проверь период. От одного сильного сигнала машину на карте не поставишь.

Она на секунду поджала губы, затем придвинула к себе клавиатуру.

— Я её и не поставила. Вопросительный знак видишь? Просто если они передают из одного места, почему уровень так гуляет?

— Причин хватает. Кто-то меняет мощность, кто-то закрыт корпусом, условия приёма тоже меняются. По одной нашей записи не разберём. Оставь как версию, а отметки сохрани.

Мила посмотрела на лист, поправила знак и вывела ещё одно окно.

— Содержимое тоже всё время разное. Вдруг ключи меняют?

— Закрытые пакеты и должны быть разными. Пока мы их не читаем, про ключи не скажем. Лучше вытащи все открытые команды, где называют места. Там хотя бы слова можно проверить.

Она вернулась к записи. Я потянулся за кружкой, но снизу раздался дверной сигнал: три коротких, один длинный. Это был оговорённый с Гриценко вызов для срочного курьера.

Дежурный вызвал меня по внутренней связи. Двое у ворот, представились людьми Гриценко. Один с оружием на ремне, второй с сумкой. Дальше внешней линии их не пропустили.

— Держите там. Сейчас спущусь.

Я оставил чай на столе, натянул куртку и позвал Дениса. Он уже проверял станцию у двери; выслушал доклад, сменил частоту и пошёл со мной. Мила осталась на приёме. Разговор у калитки я передавал ей по внутреннему каналу, чтобы потом не восстанавливать чужие слова на память.

Под фонарём стоял высокий сухой мужчина с обветренным лицом. Его спутник был моложе и держал сумку перед собой. Оба смотрели на дом, но, когда мы вышли, старший сразу перевёл взгляд на меня. Я остановился в стороне от прохода, так, чтобы видеть руки гостей; Денис остался ближе к крыльцу. Из окна за нами наблюдали свои.

Варя задержалась у внутренней двери. Я видел, что она хочет что-то сказать, но жена только поправила воротник и посмотрела на сумку младшего. После переговоров ей, как и мне, хотелось сначала понять, что именно полковник решил прислать к нашему дому.

— Архитектор? Кулешов. От Гриценко.

Он говорил без прежней уверенности людей «Батальона», которые являлись забирать чужое. Впрочем, имени полковника ему всё ещё хватало, чтобы ожидать ответа сразу.

— Оставайтесь под фонарём, — сказал я. — Оба. Оружие на ремне, руки на виду. Что в сумке?

Младший расстегнул верх. Кулешов подождал, пока я посмотрю на коробки, и пояснил:

— Перевязочное. Полковник передал. Проверите сами, если берёте.

— У поста оставите. Сначала осмотрят.

Кулешов чуть повернулся к спутнику, тот застегнул сумку. Ни спорить, ни придвигаться к калитке они не стали.

— Условия подтверждены, — продолжил старший. — Приказ на отвод дали. По вашим соседям тоже предупредили. На согласованном сеансе получите доклад, позже ночью полковник поговорит лично.

— По нашей частоте?

— По ней. Только есть дело, с которым он ждать не хочет.

Я заметил, как Кулешов провёл языком по обветренной губе. До этой паузы он передавал готовые слова, теперь ему предстояло просить о том, чего мы ещё не обещали.

— Группа пропала, — сказал он. — Возле бывшей ТЭЦ. Пошли проверить горючее в промзоне, последний доклад дали у склада. Потом связь оборвалась.

В наушнике негромко спросила Мила:

— Где именно?

Я повторил вопрос. Кулешов назвал старую проходную и показал рукой в сторону юго-востока. Жест сам по себе ничего не объяснял, но ориентир Мила услышала и записала.

— Дроны тоже перестали отвечать, — добавил он. — А с соседнего поста видели другой аппарат. Потом толпу между цехами. Её гнали, связь в том районе давили. Полковник считает, что новые работают.

— Моя группа там не была, — ответил я. — Это точно. А что ваши видели, надо разбирать отдельно.

Кулешов посмотрел на меня внимательнее, будто ждал привычного обмена обвинениями.

— Гриценко сказал, что ваш почерк другой.

— Он слишком много мне приписывает. Люди могли просто попасть в засаду. Дай время последнего доклада и место, где их видели после него.

Кулешов достал планшет, открыл карту и поднёс экран к свету. На стекле расходилась трещина; несколько отметок пришлось увеличить, чтобы различить подписи. Он держал планшет снаружи, я смотрел через калитку. Сумку его спутник поставил у ноги и отошёл на полшага.

— Вот здесь, — сказал Кулешов. — Последний выход. Дальше должны были дойти до цистерн. Пока отводили посты, заметили движение вот тут.

Я попросил повторить время. За его плечом темнела улица, и мне не нравилось обсуждать выход под фонарём, но отправить человека обратно, не поняв, кого и куда он зовёт, было бы ещё хуже.

— Мила, сравни с открытыми командами.

— Район совпадает, — ответила дочь. — Точку не подтвержу. Сейчас запись дам.

В наушнике щёлкнуло. Среди помех прозвучало: «…контур… груз… не трогать… уводим в сектор…» Последнее слово закрыл шум. Я попросил пустить ещё раз, но больше из отрывка не узнал.

Передача была голосовая. Закрытые пакеты, которые Мила показала наверху, оставались закрытыми, и выдавать обрывок чужой команды за готовый ответ я не мог. Кто-то в этом районе перемещал людей или имущество. Что именно называли грузом, пока было неизвестно.

— Полковник хочет совместный выход? — спросил я.

— Да. И чтобы вы сами пошли. У вас аппаратура, Денис их связь уже слушал. Нам нужно понять, куда делись наши.

Я оглянулся на Дениса. Он смотрел на карту, не пытаясь сразу обещать, что проведёт нас через всё, что там поставили.

— Подойти с севера можно, — сказал он. — Но перед проходной я бы не полез. Там с цехов всю дорогу видно.

Это означало ещё один выход той же ночью. Мы только вернулись от полковника, дома требовалось готовить защиту, а теперь людей снова надо было уводить наружу. В то же время сведения о пропавшей группе могли показать, кто приходит к нашим воротам следующим. После обстрела на встрече я уже не рассчитывал, что дело ограничится ультиматумом. Сведения о пропавших были нужны и нам.

— Пойду, — сказал я. — Со мной Борис и Денис. С вашей стороны ты и ещё двое, кому доверяешь. Медик нужен отдельно. Всего нас будет семеро.

Кулешов не сразу ответил.

— Фельдшер есть. Громов. Только он людей не любит оставлять.

— Хорошо. Потому и берём. Но до начала договоримся: идём посмотреть последнюю точку и искать живых. Завод штурмовать на ходу не станем. Маршрут выбираю я; своих ты держишь, чтобы никто отдельно не полез.

Он нахмурился и повернул планшет к себе.

— Полковник не говорил, что ты командовать будешь.

— Полковник попросил мой выход. Я тебе сейчас сказал, на каких условиях выйду. Если каждый поведёт своих в другую сторону, лучше и не начинать.

Кулешов некоторое время смотрел на карту. Потом снова показал её мне.

— С севера тут ограда. Дальше коллектор. Выход возле складов ещё есть?

— Проверим. К последнему месту контакта подойдём за корпусами, к дороге сразу не выйдем. Коллектор оставим для отхода, если наверху прижмут. Мне твои люди нужны рядом, а не впереди под окнами.

— Ладно. Согласен.

Я назвал обгоревший автобус у границы и назначил сбор через двадцать минут. Денис уже передавал Борису, что брать; я попросил его проверить общий канал и предупредить дом, если наш сеанс с Гриценко придётся проводить в пути.

Кулешов убрал планшет. На прощание я напомнил, что курьерский сигнал использован, а новый без согласования не сработает. Он повёл спутника обратно, оставив сумку для осмотра у поста. Я подождал, пока оба скроются за углом, и вернулся внутрь.

Варя встретила у двери. До того, как я заговорил, успела спросить:

— Опять выходите?

— В промзону. У них группа исчезла, надо посмотреть. С нами фельдшер и трое Кулешова.

Жена опустила глаза на приготовленный у стены рюкзак, затем подвинула его ногой ближе.

— Поесть хотя бы успеете?

— Возьмём с собой.

— Сядете и поедите. Борис, сюда. Пять минут у тебя есть.

Она сказала это так, что сын, уже появившийся в коридоре с разгрузкой, молча сел к столу. Я сел рядом. Варя поставила две тарелки, Денис взял свою у двери. Пока мы ели, я объяснил Николаю маршрут и оставил время следующего короткого вызова. Отец слушал без спора, только спросил, сколько будем ждать у автобуса, если Кулешов не придёт.

— Пять минут. Потом обратно.

— Тогда и сам это помни, — сказал Николай. — А то чужие всё время находятся, кому ещё надо помочь.

Я посмотрел на него, но отвечать про пропавших не стал. Отец и так понимал, зачем мы идём; хотелось ему, чтобы я хотя бы один раз закончил день дома.

***

У автобуса стояли четверо. Кулешов представил Романова и Литвина; Громов с медицинской сумкой ограничился коротким приветствием и спросил, далеко ли идти. Я показал ему участок на карте, объяснил про коллектор и убедился, что сухие вещи для спасённого у него есть. Фельдшер похлопал по сумке и поправил ремень, не предлагая никому нести его имущество.

Мы проверили связь. Когда подошло согласованное время, Денис вызвал «Батальон». В ответ передали, какие посты начали отход и по какой дороге уходят машины. Полковник коротко подтвердил приказ сам, затем потребовал сообщить, что узнаем возле ТЭЦ. О новой операции сейчас разговаривать было некогда. Я передал сведения домой, чтобы Мила и Николай сверяли их с тем, что увидят на подходах, и сказал Кулешову двигаться.

Город был тёмным. В просветах между корпусами снег отливал тусклым светом неба, во дворах приходилось различать дорогу почти на ощупь. Под ногами хрустела корка, иногда обувь проваливалась в рыхлый слой возле стены. Мы обходили открытые участки; Борис смотрел вверх, Кулешов задерживался перед углами, пока его люди проверяли следующий проход.

Денис держал станцию ближе к уху. Один раз остановил меня за рукав и показал на индикатор.

— Пачки опять есть. По времени с домашними похожи.

— Голос?

— Пока нет. Только передачи. Кто принимает, не скажу.

Я попросил сохранить отметку и пошёл дальше. Само наличие связи не означало, что нас уже обнаружили, но и рассчитывать на тишину в промзоне больше не приходилось.

Возле ТЭЦ снег стал грязнее. Ветер приносил запах старой солярки, между трубами скрипел незакреплённый лист железа. Кулешов остановился у края двора и присел: впереди пересекались следы нескольких людей. Дальше они расходились к дороге и воротам.

Романов провёл пальцем по краю отпечатка.

— Недавно прошли. За ночь ещё не занесло. Может, пару часов.

— Последний доклад примерно тогда и был, — сказал Кулешов.

По одному следу точное время не назовёшь. Здесь ветер мог за пять минут сделать старое место чистым, а за стеной сохранить отпечаток до утра. Всё же к последнему докладу они подходили по этому двору, и Кулешов узнал рисунок подошвы у одного из следов. Дальше смотрели осторожнее.

К дороге вышли за низким корпусом. Перед нами стояли два «Урала»: один боком к проезду, с выгоревшей кабиной, второй лежал на боку возле ограды. Между ними валялись ящики. Вскрыли не все; возле нескольких крышки отложили в сторону, а содержимое убрали. Что там лежало, я по пустому месту определить не мог.

Громов первым заметил тёмный снег у колеса. Присел, посветил сбоку и не стал трогать его голой рукой.

— Крови много.

От пятна тянулась широкая борозда. Рядом виднелись следы обуви; на одном участке они перекрывали друг друга так, что сосчитать людей было невозможно.

— Тащили кого-то, — сказал фельдшер.

Кулешов посмотрел вдоль борозды и провёл ладонью по подбородку.

— Если живых, то недалеко. Надо идти.

— Сначала сверху посмотри, — негромко ответил Борис.

Над трубами висела маленькая тёмная точка. Жужжание я услышал только после того, как поднял голову: ветер почти уносил звук. Аппарат стоял без огней, затем медленно сместился в сторону нашего двора.

Романов начал поднимать автомат. Я удержал его за предплечье.

— Сейчас не трать. Под навес.

Мы отступили к стене. Дрон на несколько секунд остановился над открытым проездом, после чего ушёл вдоль труб. Что он передал, мы не знали. Но группа успела постоять на светлом снегу, и делать вид, будто нас никто не мог увидеть, было уже поздно.

С дальнего края площадки донёсся короткий свист. Потом послышались крики и частый топот. Из-за склада начали выходить люди: первые шли быстро, оглядываясь, задние напирали и сбивали друг друга с шага. Толпа направлялась к дороге возле грузовиков.

— Спутанные, — сказал Денис.

Отдельные спутанные попадались нам и раньше. Кто-то уходил от людей, кто-то вдруг бросался на них, кто-то долго стоял возле одного и того же дома. С такой толпой было иначе: впереди уже не могли просто остановиться, потому что сзади всё время подталкивали. Между складами им оставили один широкий проход, и сейчас мы находились возле его выхода.

— Они так не собираются, — сказал Кулешов, выглядывая из-за стены.

— Кто-то гонит, — ответил я. — Слышишь сзади?

За людскими голосами снова прозвучал свист, затем резкий щелчок. Оттуда мы пока не видели никого, но толпа прибавила шаг. Один человек поскользнулся; двое рядом попытались обойти его и врезались в тех, кто шёл сзади.

Романов выругался и повёл стволом вдоль проезда.

— Их человек сорок. Открыто идут. Сейчас положим, пока не добрались.

Литвин придвинулся к нему.

— Если сюда выйдут, всё равно стрелять придётся.

Я посмотрел на ближайший проход за нашей спиной. До коллектора оставалось недалеко, но сперва нужно было выйти из двора, который видел беспилотник.

— Если прижмут, будем стрелять, — сказал я. — Сейчас есть куда уйти. Они нас тут и ждут: остановимся у машин, начнём отбиваться, тогда к нам спокойно зайдут с цехов.

— Ты откуда знаешь, что там кто-то есть? — спросил Романов.

— Не знаю. Потому и не хочу проверять, стоя под их дроном. Он нас уже видел. Толпа ещё не дошла, а мы выбираем, где остаться и сколько патронов потратить.

Романов бросил взгляд на Кулешова. Тот смотрел на людей между складами; при слове «патроны» привычно проверил рукой подсумок, но решения пока не дал.

— Наших там нет? — спросил он.

— Отсюда не разберём. Если кого-то к ним загнали, начнёшь стрелять вместе с остальными. А следы за грузовиками пока никуда не делись. Уйдём за корпус, обойдём.

Кулешов сжал рот и показал своим двигаться назад.

— Огонь без команды не открывать. Литвин, проход смотри.

Мы уходили вдоль стены. Не бежали кучей: первый проверял угол, остальные переходили за ним, оставляя место следующему. Крики стали ближе. Я пропустил Дениса, оглянулся на грузовики и увидел над трубой аппарат. Он снова появился там, откуда мог смотреть на дорогу.

У бетонного спуска крышка люка примерзла к краю. Борис с Романовым поддели её, потянули вдвоём; после второго рывка металл скрипнул и отошёл. Из щели пахнуло сыростью. Литвин смотрел проход, пока Громов снимал сумку, чтобы не зацепить её на лестнице.

— Романов первым, проверяет низ, — сказал я. — Затем Громов и Литвин. Денис за ними. Кулешов, пропусти своих. Мы с Борисом последние.

Кулешов оглянулся на топот за корпусом, потом кивнул и помог фельдшеру передать сумку вниз. Романов сообщил, что сразу под люком пусто. Я ещё раз посмотрел на дорогу, дождался, пока Борис начнёт спуск, и полез следом.

***

В коллекторе пришлось пригнуться. Под верхним краем бетонной трубы было не больше полутора метров, понизу шла вода; местами она доходила до щиколотки. Фонари держали направленными под ноги, чтобы различать края плит и не слепить друг друга. После первых шагов холод проник через мокрые швы обуви, и очень захотелось выбраться обратно. Наверху крики ещё были слышны даже через перекрытие.

Романов вёл к боковому ответвлению, которое Денис показал на карте. Мы прошли около двадцати метров, когда слева застучало. Не вода и не обломок, который течением прижимало к стене: два удара, пауза, ещё два. Громов остановился, подняв руку. Я выключил свой фонарь и прислушался.

Стук повторился. В неглубокой нише за решётчатой дверью сидел человек в форме «Батальона». Он бил каблуком по нижней планке; руки были стянуты за спиной, рот забит тряпкой. Ленту обмотали вокруг головы, прижав мокрые волосы. На свет он поднял лицо, и Громов шагнул ближе.

— Плотников. Иван, слышишь меня?

Человек кивнул и опять попытался стукнуть. Кулешов подался вперёд, но я придержал его за рукав.

— Дверь сначала.

Романов направил фонарь на край решётки. Висячего замка не было, засов оставили отодвинутым. Мы посмотрели на петли, на пол возле двери и на самого Плотникова; видимых проводов не нашли. Это не делало нишу безопасной, зато открывать её, даже не посмотрев, было бы совсем глупо.

Решётка пошла не сразу: нижний край цеплялся за бетон. Борис приподнял её, Романов потянул на себя. Громов вошёл боком, опустился рядом и осторожно снял ленту. Плотников выдохнул с хрипом и закашлялся, а фельдшер придержал его, чтобы тот не завалился в воду.

— Спокойно. Не вскакивай. Руки сейчас освободим.

Он перерезал стяжки, проверил, как Иван отвечает, и вытащил из сумки сухое покрывало. Плотников дрожал так, что челюсть стучала; попытался сказать своё имя, хотя Громов уже узнал его. Кулешов наклонился к нему, но фельдшер поднял ладонь.

— Коротко спроси. Он сидит мокрый, долго тут не разговариваем.

— Где остальные, Иван?

Плотников посмотрел на Кулешова, затем на нас. Я видел, как он подбирает слова, и ждал, не повторяя вопроса.

— В завод увели. Там свет… генератор слышно. Не ходите туда просто так.

— Кто увёл?

— Белые маски. И спутанные с ними. На цепях… ошейники железные. Они их перед собой гонят.

Громов укрыл ему голову и плечи, оставив лицо открытым. Плотников вцепился в край покрывала. На запястьях темнели полосы от стяжек, пальцы сгибались с трудом.

— Я встану, — сказал он. — Только помогите.

— Сначала посмотрю, — ответил Громов. — Не торопись.

Фельдшер быстро проверил его и позвал Романова. Поднимать стали вдвоём, осторожно; Плотников поставил ноги, но сам удержаться не смог. Громов попросил не заставлять его идти без поддержки. До люка было близко, за ним оставалось выбрать момент, когда нас не прижмут во дворе.

— Нас возле цистерн взяли, — заговорил Иван, пока поправляли покрывало. — Дрон сначала показывал пусто. Подъехали к воротам, пошли смотреть. Потом рации перестали отвечать. Дрон тоже потеряли.

— Подавление было? — спросил Денис.

— Наверное. Я не знаю. Слышали только шум, друг друга вызвать не могли. Потом из цеха вышли эти, в масках. Двоих сразу…

Он замолчал, уткнув подбородок в ткань. Кулешов не стал спрашивать, кого именно, хотя лицо у него изменилось.

— Остальных толпой прижали, — продолжил Плотников. — Мы от них отбивались, а с боков ещё люди подошли. Фонари в глаза, дым. Они уже знали, где мы стоим. Потом руки связали.

Вспоминать ему было тяжело. Он пробовал говорить быстрее, будто хотел закончить, но на длинной фразе не хватало дыхания. Я остановил следующий вопрос Кулешова.

— Дальше дома расскажет. Сейчас выносим.

Плотников поднял голову.

— У них главный — Куратор. Так его по рации называли. Только нас не всех сразу в завод…

— Поняли, Иван, — сказал Громов. — Держись за меня. Остальное потом.

Литвин посмотрел в сторону ответвления, которое уходило глубже под корпуса.

— А остальные? Там же наши.

— Знаем только то, что он успел сказать, — ответил я. — Куда их отвели внутри, не знаем. У нас человек замерзает, и сверху нас уже видели. Если полезем сейчас, даже о нём никто не узнает.

Кулешов провёл перчаткой по лицу и встал возле Романова.

— Помогу. Литвин, впереди проверяй.

Спорить он не стал. Я не пытался объяснять ему ещё раз, почему завод не возьмём семью людьми: там могли находиться его товарищи, и понятный расчёт не делал решение приятным.

Мы повернули к тому же выходу. Дальше идти по низкой трубе с Плотниковым под руками было бы труднее, а другого близкого люка мы не проверяли. Пока Литвин смотрел лестницу, Романов и Кулешов поддерживали Ивана; Громов держался рядом и следил, чтобы покрывало не съехало в воду. Денис слушал станцию, Борис смотрел ответвление за нашими спинами.

У люка Литвин поднялся на несколько ступеней и замер. Сверху не было слышно топота. Он показал мне знак, я пролез выше, приподнял крышку и посмотрел в щель. Снег возле выхода был истоптан, но сразу под стеной никого не оказалось. Толпа прошла вдоль корпуса дальше.

За трубами снова показался беспилотник. Я опустился, передал остальным, где он висит, и попросил сразу уходить под край навеса. Романов с Литвином вышли первыми и приняли Плотникова; Кулешов с Громовым помогали ему на лестнице. Иван пытался помогать ногами, но фельдшер несколько раз просил его не делать резких движений. Мы с Борисом выбрались последними, когда остальные уже отошли к стене.

Под навесом посадили его возле стены. Громов поправил покрывало, посмотрел, как он отвечает, и дал сделать несколько глотков тёплого сладкого питья из фляги. Иван держал её обеими руками, но фельдшер не выпускал из своих. За дальним складом опять закричали.

Борис выглянул из-за угла и тут же вернулся.

— Снова сюда идут. С другого проезда.

Я посмотрел поверх его плеча. Теперь толпу было видно сбоку: люди спешили между бетонным забором и стенами цехов. Несколько человек пытались остановиться, но сзади щёлкнуло, и они рванули дальше. Я разглядел длинный ремень, который ударил одного по спине, затем увидел руку человека, державшего его.

Позади шли четверо. Дистанцию держали, к толпе вплотную не подходили; когда люди сбивались и начинали останавливаться, один махал бичом, другой поднимал оружие. Прозвучал одиночный выстрел. На миг я услышал его отчётливее остальных звуков, потом людские крики снова всё перекрыли.

— Их гонят, как скот, — сказал Денис.

Романов подался к краю стены, но Кулешов отвёл его назад.

— Из-под навеса не лезь.

Борис смотрел на людей в проходе. Руки на оружии у него напряглись; сын перевёл взгляд на тех, кто шёл сзади, и снова на Плотникова.

— По этим четверым можно было бы, — сказал он тихо.

— Если останемся, Иван тут и останется с нами, — ответил я. — Надо вынести.

Мне тоже хотелось остановить тех, кто щёлкал ремнём над чужими спинами. Но до них ещё надо было достать, а после первого выстрела мы задержались бы здесь всерьёз. Громов уже поднимал Плотникова, Кулешов подставил ему руку. Для короткого боя у нас не осталось даже свободного выхода на дорогу.

Пастухи направляли толпу по широкому проезду между складами. К прежнему входу в коллектор отсюда пришлось бы вернуться на открытое место; пока мы снова опускали бы туда Ивана, аппарат успел бы нас увидеть. Я показал на щель между стеной цеха и трубами: технологический проход уходил за корпус. Литвин проверил первый поворот и дал знак, что пусто.

— Туда. Романов с Кулешовым ведут Плотникова, Громов рядом. Борис, смотри сзади.

Проход оказался завален у края мелким железом. Пришлось ставить ноги между обломками, пропуская друг друга возле выступов. Плотников несколько раз зацепился покрывалом, Громов помогал его освобождать; я шёл позади них и следил, чтобы не оставили человека у стены, когда впереди ускорятся.

За первым поворотом основную дорогу уже не было видно. Крики всё ещё доносились оттуда, но толпа шла дальше между складами. Мы прошли за цехом, вышли в другой двор и остановились только у следующего корпуса, откуда можно было проверить дорогу к границе.

Дрон сделал круг над широким проездом, поднялся и ушёл в сторону заводских труб. Борис проводил его взглядом, затем посмотрел на крыши впереди. Почему аппарат улетел, мы не знали. Считать, что нас потеряли окончательно, никто не предложил.

Промзону покидали молча. Плотников держался между Романовым и Кулешовым; когда шаг у него сбивался, Громов просил остановиться и помогал устроиться удобнее. Долго стоять фельдшер не давал. Мы выбирали короткие переходы за стенами, каждый раз проверяя, есть ли куда уйти с человеком, который сам почти не идёт.

Я возвращался к увиденному, стараясь отделить то, что действительно произошло, от того, что хотелось дорисовать. Мы видели погонщиков и толпу, аппарат над нашим выходом. О потере связи рассказал Плотников. Всё это хорошо складывалось в засаду. А вот кто сидел в заводе, сколько там людей и почему Ивана оставили за незапертой решёткой, оставалось неизвестным.

В работе я привык искать, что задаёт движение и где его можно остановить. Здесь закрыли удобные выходы, давили сзади, а сверху наблюдали. Если убрать погонщиков или открыть толпе другой путь, загон изменится. Я понимал это, но всё ещё видел перед собой человека, который падал возле грузовиков, и ремень над его спиной. До сегодняшнего выхода спутанные были для нас прежде всего опасностью. Теперь оказалось, что и их кто-то умеет заставить бояться.

У границы Кулешов остановился, передав Плотникова Литвину, и негромко спросил меня, чтобы Иван не слышал:

— Полковник захочет понять, почему ты считаешь их серьёзной силой. Если это просто люди с глушилкой?

— Глушилка у них работает вместе с остальным. Ваших сначала пустили к цистернам, потом лишили связи и навалили на них толпу. Мы тоже пришли на место, которое смотрели сверху, и нас там пробовали удержать. Плотников говорит, остальных увели. Нужное из ящиков забрали, всё подряд жечь не стали. Это уже повод разбираться, кто ими командует.

Кулешов посмотрел на Ивана, затем на дорогу за нашими спинами.

— Передам. И про остальных. Не хочется их там оставлять.

— Мне тоже. Но если полезем второй раз так же, искать потом придётся ещё одну группу.

Он нахмурился, не возражая. Я попросил его отправить Романова и Литвина к полковнику с первым докладом. Самому Кулешову и Громову разрешил довести Плотникова до буферной комнаты у нас. Внутрь они войдут вместе со мной, оружие оставят на посту. Фельдшер посмотрел на Ивана и согласился сразу; Кулешов после паузы тоже кивнул.

— Полковник может подумать, что ты его людей себе оставляешь.

— Передадим ему по связи, где они. И что ты здесь. Я не стану таскать замёрзшего человека ещё дальше только ради того, чтобы Гриценко было удобнее считать своих.

Романов помог переложить покрывало на Плотникове и отступил. Литвин на прощание тронул товарища за рукав, сказал, что вернётся узнать, как он, и пошёл следом за Романовым. Дальше нас было шестеро. Кулешов поддерживал Ивана с одной стороны, Громов с другой; Борис шёл впереди, Денис проверял связь, я замыкал.

***

Дом отозвался на наш вызов сразу. Николай открыл нижний ход, пропустил Бориса и пересчитал вошедших. Варя уже ждала у внутренней решётки. Я заранее передал, что ведём спасённого, и попросил приготовить отдельную комнату, куда не будут ходить дети.

Плотникова провели туда, минуя общую кухню. Громов и Кулешов отдали оружие на посту; Борис оставался возле двери. Варя принесла сухую одежду, помогла фельдшеру убрать мокрое, потом укрыла Ивана. Кровать стояла в стороне от горячих труб. Громов негромко разговаривал с ним, проверяя, как он отвечает, и время от времени просил открыть глаза.

Николай остановил меня возле лестницы.

— Кто это?

— Из пропавшей группы. Нашли в коллекторе, связанным. Остальные, по его словам, в заводе.

Отец посмотрел на дверь и убрал руку с ремня.

— Сюда его специально могли оставить, чтобы забрали?

— Могли. Поэтому отдельно и держим. Вещи проверим. Медика пока оставим, потом решим.

Николай не стал говорить, что я опять принёс в дом чужую проблему. По его лицу было видно, что думает об этом, но он уже пошёл проверять, как закрыли наружный ход.

Громов вышел через несколько минут. Пока Варя оставалась с Плотниковым, он вытер руки, убрал салфетку в приготовленный пакет и позвал меня дальше от двери.

— На руках проколы, — сказал он. — Похожие на следы уколов. Что вводили, я по коже не узнаю. Иван говорит, их после захвата кормили и поили, какое-то время держали в тепле. Потом его отвели отдельно.

— Он понял зачем?

— Нет. Говорит, спрашивали, кто что умеет. Подробно пока не допрашивайте, ему и так досталось.

Кулешов стоял возле стены. Услышав про вопросы, сдвинулся ближе.

— Может, раненых лечили.

— Может, — согласился Громов. — А может, что-нибудь другое. Откуда он знает, что ему дали? Я тоже пока не знаю.

Варя вышла на последней фразе. Поправила рукава, посмотрела на фельдшера, затем на меня. После болезни Серёжи она слушала такие разговоры совсем иначе, и мне не хотелось приносить ей готовую страшную догадку, которую ещё нечем подтвердить.

— Он сейчас с нами разговаривает, — сказала жена. — Уже лучше отвечает. Давайте дальше без него обсудим.

Мы прошли в радиоузел. Мила сидела перед записью, рядом лежал исписанный лист. При нашем появлении сняла наушник и позвала меня к экрану.

— Тут ещё голос был. Сразу после нашего последнего вызова. Слушай: «Сектор три, груз принят, Куратор доволен. Объект доставлен».

Она пустила короткий отрывок. Слова разобрали все; имя Куратора я услышал второй раз и попросил сохранить отдельную копию. Кулешов перестал вертеть в руках перчатку.

— Плотников? — спросил он.

— Не обязательно, — ответил я. — Там имя не называют. Но время мне не нравится.

Денис придвинул лист и сравнил отметки.

— Мы его забрали. Потом пришли сюда и дали доклад. Если за нами смотрели, могли сообщить после него.

Борис негромко выругался.

— Как троян. Сами занесли.

Варя повернулась к двери. Я понимал, почему она теперь хочет ещё раз проверить, кто остался с Иваном. Человек мог нуждаться в помощи и одновременно оказаться частью чужого плана; выбрать одно объяснение и успокоиться не получалось.

— Пока версия, — сказал я. — Решётка была открыта, связан он так, что мог стучать. Передача по времени рядом. Это надо проверить. Но говорить, что мы уже поймали их передатчик, не будем.

— Ему могли что-то ввести, — сказала Варя.

— Громов посмотрит то, что можно увидеть. Вещи проверим отдельно. Если есть метка или передатчик, надо искать; если они просто надеялись провести нас по следу, с этим тоже разберёмся. До детей его не допускаем, выход из комнаты только с нами.

Громов опустил глаза на свою сумку, потом на Кулешова.

— Я с ним останусь. Осмотр закончу. Только по очереди над ним не стойте, пока он не отогрелся.

— Хорошо. Николай поставит дежурного. И нам сообщай, если что-нибудь изменится.

Кулешов проводил фельдшера взглядом. Я ожидал, что он возразит против отдельной комнаты для своего солдата, но вместо этого он спросил, где можно передать полковнику, что Иван жив.

Денис дал ему станцию. Кулешов сообщил о спасённом, коротко перечислил, что увидели, и подтвердил, что Громов пока остаётся у нас. Подробный разговор отложили до личного сеанса с Гриценко. Полковник через своего дежурного велел не терять записи и дождаться связи; других приказов нам пока не передали.

Мила открыла карту, и мы отметили места, которые назвал Кулешов, наш путь через коллектор и завод, куда, по словам Плотникова, увели остальных. Чуть дальше стояли подстанция и старый диспетчерский пункт. Всё располагалось близко, но между зданиями хватало глухих стен, дворов и переходов, где можно было потерять целую группу.

— Здесь штаб поместится, — сказала Мила, показывая на диспетчерскую. — И труба высокая. Антенну на неё поставить можно.

— Дронам крыши удобны, — добавил Денис. — Только мы площадку сверху не видели.

Я отметил обе версии другим цветом. Из того, что здание удобно для штаба, ещё не следовало, что противник устроился именно там. Но искать связь и питание разумнее было с этих мест, чем снова ехать к цистернам по открытой дороге.

— На следующем сеансе предложу полковнику разведать узел, — сказал я. — Отдельно питание, отдельно ретранслятор. Если найдём, чем их связать с заводом, будем выбирать, куда бить.

Варя остановилась у стола, не садясь.

— А если он захочет сразу идти за своими?

Кулешов ответил раньше меня:

— Захочет. Люди уже спрашивают, куда делись остальные. Увидит на карте завод и решит, что надо брать.

— Ему и покажем, как его туда зовут, — сказал я. — Мы сами едва вышли, хотя не шли штурмовать. Если подаст машины к воротам, получит ту же связь, тот же дым и толпу. Сначала надо понять, где у них наблюдение и кто отдаёт команды.

Кулешов провёл пальцем по отмеченной дороге.

— Полковник скажет, что пока мы считаем, их там убьют.

Мне нечем было обещать обратное. Я посмотрел на дверь буферной комнаты и вернулся к карте.

— Такое возможно. Но новых людей он туда отправит своими приказами. Пусть сначала даст посмотреть подступы и послушает, что Иван расскажет. Тогда будет с чем выбирать.

Мила подвинула ко мне лист с передачами.

— А машина? Если ретранслятор всё-таки на ней?

— Продолжаем искать. Период из записей узнаем. Маршрут придётся проверять наблюдением, одного расписания мало. Если стоит на высоте, найдём антенну, посмотрим, куда идут кабели. До этого на карте машина остаётся с вопросом.

Я обвёл район рядом с диспетчерской.

— Питание тоже выясняем. Генератор мы только со слов Плотникова слышим, подстанция на плане старая. Что там работает теперь, никто из нас не проверял. Если найдём один дизель и остановим, это даст время, но запасные аккумуляторы у них могут быть. Дрон от одной оборванной линии сразу не упадёт.

— И спутанные сами не разбредутся, — сказал Денис. — Четверо с бичами никуда не денутся.

Я посмотрел на него и кивнул.

— Да. Поэтому после первого удара считать всё законченным не будем. Нам надо нарушить их управление и вытащить людей, а не устроить ещё один пожар ради красивого доклада.

Кулешов постоял у карты, потом поправил куртку.

— Это я передам. Ещё полковник спрашивал: если «Куратор» потребует ответ от всех, ты готов за всех говорить?

— Он уже потребовал. И нам, и полковнику сроки дал. Ты хочешь знать, стану ли я общим старшим?

Кулешов отвёл глаза к станции, где горел индикатор приёма.

— Он хочет знать, на кого рассчитывать. Чтобы каждый не отвечал отдельно.

Сказать «на меня» было бы легко. После этого на карте появилось бы много чужих людей, за которых я якобы мог решать, хотя не знал ни их домов, ни запасов, ни того, согласятся ли они вообще меня слушать. Своим я мог объяснить расчёт и получить возражения сразу. С остальными ещё предстояло договориться.

— За свой дом я отвечаю, — сказал я. — И за то, что сам обещал. С остальными надо сначала договориться: «Маяк», библиотека, «Биофак» сами решат, что могут сделать. Если согласимся на общий план, буду его держать. Но пусть полковник за нас ничего не обещает.

Кулешов выслушал, немного помолчал и убрал перчатки в карман.

— Так и передам.

Я проводил его до поста. Борис вернул ему оружие, Николай проверил наружный проход. Кулешов спросил напоследок, когда сообщим о состоянии Ивана, и договорился с Денисом о коротком вызове. Потом ушёл. Громов остался в буферной комнате с Плотниковым.

***

В радиоузле Мила снова показала повторяющиеся всплески. Между ними выходило около сорока минут, но не каждый участок записи получился чистым. Она отметила пропуски и попросила Дениса посмотреть один из них.

— Здесь передача могла быть слабее, — сказал он. — Или её не было. Без второй записи не решим.

— Пока оставлю пропуск, — ответила дочь. — Когда накопится больше, сравню.

Я стоял возле стола, слушал их и наконец почувствовал, как сильно хочется спать. До выхода всё держалось на срочности, в промзоне — на необходимости смотреть по сторонам. Теперь я дважды прочитал одну пометку и всё равно попросил Милу повторить, что там написано.

— Пап, если они завтра сюда придут? — спросила она, не закрывая окно.

— Могут и раньше. Потому Николай посты проверяет, а мы соседей предупреждаем. Записи отправим, что увидели, расскажем. Одному дому с ними будет трудно.

Она опустила взгляд на руки и убрала со стола пустую кружку.

— Я ещё вот это дослушаю.

Варя подошла сзади и посмотрела на экран, потом на меня.

— Денис здесь останется. Вы с Милой хотя бы немного поспите.

— Сначала к Плотникову зайду. На пару минут.

— Тогда на пару. Громов сам позовёт, если нужен будешь.

Спорить я не стал. После короткого отдыха ошибок могло стать меньше, а если бы я сейчас продолжил чертить до утра, бодрее от этого не стали бы ни посты, ни приёмник. Денис взял лист с отметкой времени следующей связи и придвинул к себе стул.

Плотников лежал под сухими одеялами. Громов сидел возле него, записывал что-то в тетрадь; на мой шаг поднял голову и показал, что можно войти. Я остановился у двери, не нависая над кроватью.

— Как ты, Иван?

Он повернул лицо. Голос оставался хриплым, но слова теперь произносил понятнее.

— Живой. Только они говорили, что мы им нужны.

Я посмотрел на Громова. Фельдшер не остановил разговор, только остался ближе к кровати.

— Для чего?

Плотников сглотнул и поправил пальцами край одеяла.

— Спрашивали, кто чинить умеет. Кто руками работает. Кто со связью, с генераторами. По одному выводили, вопросы задавали. Про инженеров спрашивали. И про вас. Про Архитектора.

Мне стало не по себе. Плотников мог ошибиться, услышать не всё, но позывной он повторил отчётливо. За стеной ровно работал генератор; у приёмника оставались Мила и Денис. Если тем людям нужен был специалист, они могли попробовать взять меня живым. Я посмотрел на Громова, затем снова на Ивана, стараясь не торопить его следующими вопросами.

— Кто спрашивал?

— Женщина. Без маски. Она записывает всё. На людей смотрит, потом опять в лист. Знак на руке был… круг и четыре линии. Как на документах старых. Я недолго видел.

— На коже или на рукаве?

Он нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Не скажу. Руку подняла, я увидел. Они свет в лицо держали.

Я не стал подсказывать ему, на что мог быть похож знак. Запомнил описание, попросил Громова записать его отдельно и оставил следующий разговор на потом. Плотников уже начал закрывать глаза между ответами; заставлять его снова искать в памяти всё, что произошло у цистерн, было бессмысленно.

— Отдыхай. Завтра, если сможешь, поговорим ещё.

Я вышел, прикрыл дверь и напомнил дежурному, что без Громова или Вари никого к Ивану не пускают. В общей комнате ещё горела лампа. Из кухни донёсся тихий разговор, затем Варя попросила кого-то убрать посуду, чтобы утром не искать свободную кружку.

Мила успела задремать над столом. Я снял с неё наушники и позвал по имени. Она подняла голову, сразу потянулась к мыши, но я придержал её руку.

— Денис дослушает. Ложись на раскладушку.

Дочь несколько секунд смотрела на экран, потом уступила. Я дождался, пока она устроится, поправил одеяло. Денис проверил питание станции и ненадолго подошёл к окну.

— Они сюда придут, — сказал он, глядя во двор.

— Если рассчитывают забрать то, что мы держим, придут. Вопрос, откуда и с чем.

— И когда у них следующий приказ.

Я посмотрел на лист возле приёмника. Если порядок сохранится, следующую передачу будем ждать в отмеченное время. Денис положил карандаш рядом со станцией, проверил громкость и повернул стул к столу. Теперь записи мог продолжать он, и я наконец позволил себе отойти.

— Если найдём, чем они держат связь, попробуем сбить им порядок, — сказал я. — До этого слушаем и не обещаем себе лишнего.

Я лёг неподалёку и попросил разбудить перед сеансом. Сон пришёл почти сразу; во сне снова были трубы, мокрый бетон и лицо человека за решёткой. Проснулся я от писка станции, ещё не понимая, сколько успел пролежать.

Мила уже сидела у клавиатуры. Денис держал один наушник и слушал, не возвращаясь к записи. Я поднялся, подошёл к столу.

— Пап, полковника вызывают, — сказала дочь. — Раньше его сеанса. Открытым голосом.

— Кто?

Она посмотрела на меня.

— Куратор. Представился сам.

Я взял рацию и проверил, на каком канале идёт вызов. Потом придвинул карту, оставленную на столе, и попросил Милу включить запись с самого начала.

Глава 3

Я дослушал запись до конца. Мила сидела рядом, поджав под себя ногу, и смотрела на меня, а не на экран. По голосу Куратора я не мог понять, видел ли он нашу вылазку, знал ли о Плотникове и сколько вообще ему было известно о доме. Он вышел на связь раньше назначенного срока. Всё остальное мы пока додумывали сами.

— Сохрани отдельно, — сказал я. — И дальше пиши весь канал. Если Зевс ответит, мне нужен разговор целиком.

Мила кивнула и потянулась к клавиатуре. Возле её локтя лежал раскрытый журнал Дениса; последняя строка ещё не успела подсохнуть. Я посмотрел на время и спустился к Плотникову.

В буферной комнате было тепло, но от пола всё ещё тянуло холодом. Под матрас подложили второй слой одеял, мокрые вещи убрали в сторону, а самого Плотникова укрыли до подбородка. Громов сидел возле него на низком табурете. Когда я вошёл, он поднял глаза, приложил палец к губам и только потом осторожно отпустил запястье больного.

Екатерина поправила край сухой простыни, закрывавшей ему голову и плечи. На столике стояла кружка с тёплой сладкой водой; по тому, как мало из неё было выпито, я понял, что здесь никто не пытался поскорее привести человека в чувство целой кружкой.

— Просыпался? — спросил я вполголоса.

— Ненадолго, — ответил Громов. — Узнал меня, ответил на два вопроса. Несколько глотков сделал сам. Потом опять задремал.

— Как он?

— Пока ровнее. Дышит спокойно, пульс я проверяю. Но одного пробуждения мало, чтобы сказать: всё, вытащили.

Мать отодвинула кружку от края столика.

— Холодный ещё. Особенно руки. Ты его пока не тряси расспросами.

Я присел у матраса. Плотников лежал на боку, подтянув колени, и даже во сне держал пальцы сжатыми, будто боялся выпустить что-то из ладони. На скуле темнело пятно, над бровью засохла кровь.

— По нему самому что-нибудь понятно? — спросил я у Громова.

Тот наклонился ко мне, чтобы не говорить над ухом спящего.

— Ушибы есть. Когда пришёл в себя, жаловался на боль в боку. Снаружи ничего такого, что объясняло бы всё его состояние. Но руками рёбра насквозь не увидишь. И вот здесь, на предплечье, след прокола.

Он показал место, не вытаскивая всю руку из-под одеяла.

— Кололи?

— Похоже. Чем и когда — не скажу. Замёрз, намучился, мог ещё получить какой-нибудь препарат. Сейчас это друг от друга не отделишь.

Я хотел спросить, через сколько он сможет говорить, и удержался. В радиоузле можно было дождаться следующей передачи, поставить отметку и получить число. Здесь Громов следил за человеком, который то узнавал его, то снова проваливался в сон. Требовать от него точного срока было бессмысленно.

— Если станет хуже, зови сразу. Варя знает, что у вас?

— Заходила. Мы договорились, кто сменит меня. Пока я здесь.

Я прикрыл дверь и задержался в коридоре. При спасении Плотникова слишком многое сложилось нам на руку, а потом в эфире прозвучало это «объект доставлен». Можно было решить, что нас уже провели, и дальше видеть ловушку в каждом его движении. Можно было обрадоваться, что удалось вернуть живого человека.

Наверху Денис стоял за Милой, опираясь ладонью о край стола. Андрей пристроился сбоку с блокнотом и механическим секундомером; когда на экране появлялась очередная короткая передача, он нажимал кнопку и сразу записывал время. По соседству лежали предыдущие записи, скреплённые зажимом.

— Покажи, что изменилось после промзоны, — сказал я.

Мила подвинула ко мне журнал.

— Основные сеансы всё ещё примерно через сорок минут. Раньше начало гуляло секунд на двадцать. После нашего возвращения получается семь, самое большое десять. Но новых сеансов пока мало.

— Перестали двигаться? — спросил Денис.

— Может быть. Или перестали пропускать начало. Раньше часть мы слышали хуже.

Андрей посмотрел на меня и добавил:

— Если машина каждый раз встаёт в одном месте, у неё должно получаться ровнее. Как генератор, когда обороты больше не плавают.

Он произнёс это торопливо, а потом закрыл ладонью верхнюю строку блокнота, словно хотел спрятать свою догадку вместе с записями.

— Для генератора мы знаем, что именно измеряем, — сказал я. — Здесь видим начало передачи. Машина может стоять, а расписание всё равно гулять. Может ехать и передавать точно по часам.

Андрей помолчал, переложил карандаш в другую руку.

— То есть по этому её не найти?

— По одному этому — нет. Но ты правильно заметил изменение. Записывай дальше, потом сравним с остальным.

Я наклонился к экрану. Под основным каналом вспыхивали короткие сигналы, которые Мила начала выделять в отдельную дорожку. Раньше на их фоне мы ловили голос и пытались понять порядок сеансов. Теперь нужно было разобраться, кто кому отвечал.

Из коридора донёсся крик.

***

Мы спустились почти одновременно. Екатерина уже сидела возле Плотникова; Громов поддерживал его за плечо, не давая скатиться на пол. Спасённый рвался приподняться, запутывался в одеяле и шарил рукой по воздуху.

— Не в свет… Там белые… Не открывай ворота… Объект доставлен…

— Иван, — позвал Громов, стараясь поймать его взгляд. — Смотри на меня. Ты в доме. Тебя привезли свои.

Плотников замер на вдохе. Глаза у него ещё бегали от одного лица к другому, но руку он опустил. Мать поправила одеяло, и только тогда он узнал меня.

— Я не сказал им, — выдохнул он. — Максим, я не сказал.

Я присел так, чтобы ему не пришлось задирать голову.

— Что они спрашивали?

Он облизнул губы. Громов поднёс кружку, помог ему сделать глоток и забрал её, когда Плотников отвернулся.

— Где ты живёшь. Где девчонка с аппаратурой. И бывший лейтенант… Где он теперь.

Денис, вошедший вслед за мной, остановился у двери.

— Меня называли по имени?

Плотников посмотрел на него, нахмурился, пытаясь припомнить.

— Нет. Кажется, нет. «Лейтенант». Всё время так. Я говорил, что не знаю, где вы сейчас.

— А про дом?

— Что знаю дом. Но не знаю, пустили бы меня… Не могу вспомнить, как сказал. У них свет в лицо, потом опять темно. Я уже не понимал, сколько там сижу.

Последние слова дались ему с трудом. Громов поднял ладонь, останавливая Дениса, и тот отступил от матраса.

Плотников дёрнул ногой под одеялом.

— Сапоги где?

— Вещи отдельно. Их проверяют, — ответил я.

— Не выбрасывайте. Там войлок. Я сам сшивал, всю зиму в них…

Он с усилием приподнялся на локте, будто собрался искать сапоги прямо сейчас. Громов помог ему лечь.

— Никто не выбрасывает, — сказал я. — Отдохни.

Семён разбирал вещи в служебном закутке возле буферной комнаты, под северным вентиляционным каналом. Куртка уже была вывернута, шапка и ремень лежали отдельно. На столе стояла лампа; её свет падал на распоротый край подкладки.

— До обуви дошёл? — спросил я.

— Снаружи посмотрел. Сейчас собирался вкладыши вынуть.

— Давай вместе.

Борис подошёл с лестницы, молча положил рядом нож и присел на корточки. Я надел перчатки, вынул из правого сапога войлочный вкладыш. Сшит он был грубо, нитка потемнела от влаги. Однако снизу, ближе к пятке, нашёлся ещё один слой, и шов у него был мелкий, ровный, совсем другой.

Семён подвинул лампу.

— Это уже не его работа.

Я надрезал несколько стежков и раздвинул войлок. Внутри лежал плоский чёрный прямоугольник, чуть меньше спичечного коробка. По краю корпуса поблёскивала смола.

Борис перестал вертеть в руках ножны.

— Маяк?

— Проверим. Мила, приёмник сюда! — позвал я, подняв голову к лестнице.

Варя появилась раньше дочери. Осмотрела стол, остановила Семёна, который потянулся к находке.

— Через перчатки. И ничего с этого стола больше не несём к еде.

Я положил прямоугольник на чистый металлический поднос. Пока Мила включала переносной приёмник, Варя прошла к Громову, а Борис отнёс нож для обработки. Одной находкой осмотр вещей не закончился: Семён собрал всё обратно на отдельную подстилку и отодвинул к стене.

Мила повернула ручку настройки. На экране появилась знакомая короткая вспышка; следом — ещё одна, ниже по частоте.

— Вот, — сказала она. — Это у нас было в записи. Короткий ответ после запроса. Поднеси ближе, только к антенне не прижимай.

Я передвинул поднос. Следующая вспышка стала заметно сильнее. Мила записала время, потом попросила меня отойти к другому концу закутка и дождалась нового ответа.

— Теперь в короб, — сказала она.

Стальной ящик, в котором я хранил чувствительную электронику, Семён принёс из кладовки. Я уложил находку внутрь и закрыл крышку. Запрос мы услышали, ответа не увидели. Подождали следующего: опять только запрос. Когда я чуть приподнял крышку, на экране снова появился короткий ответный сигнал.

Денис наклонился через плечо Милы.

— Значит, сейчас запираем. И проверяем на том месте, где будем держать. Вон тот угол всё равно ближе к окну.

Я закрыл ящик, повернул его и прижал защёлку. Мила ещё раз посмотрела на экран, потом на часы.

— Здесь не слышу. А основной канал идёт как шёл. Они не всё передают через эту штуку.

Семён выдохнул сквозь зубы.

— Принесли в дом вместе с человеком.

— Да, — сказал я. — И могли ждать именно этого.

Чужой шов был хорошо виден рядом с грубыми стежками Плотникова. Сапоги вскрывали, это мы уже знали. Оставалось выяснить, что при этом видел их хозяин. Мне хотелось вернуться к нему и сказать, что всё объяснилось, но для такого разговора одной находки было мало.

Я вернулся в буферную комнату. Плотников лежал с открытыми глазами и прислушивался к звукам за дверью.

— В сапоге нашли передатчик, — сказал я. — Под вкладышем. После того как тебя забрали, обувь снимали?

Он медленно кивнул.

— Всё сняли. Отдали уже перед тем, как вывели. Я рад был, что отдали… Там ноги совсем…

Он не закончил и посмотрел на меня с таким испугом, что я уселся обратно у матраса.

— Не знал я, Максим.

— Понял. Вещи остаются отдельно, Громов — рядом. Если что-нибудь вспомнишь, скажешь ему. Даже если тебе кажется, что это ерунда.

— Вы теперь думаете, я сам к вам…

— Сейчас мы проверяем, что они сделали. И тебя отсюда на холод не выставляем.

Громов дождался, пока я встану, и тихо сказал у двери:

— Разговаривать дальше не надо. Он опять вымотался.

Я кивнул. На лестнице Варя взяла меня за локоть.

— Он хотя бы согреваться начал. Не отдавай его никому на допрос.

— Здесь останется.

Она отпустила руку, но наверх пошла вместе со мной.

***

В радиоузле Андрей уже разложил записи по времени. Ему хотелось показать их сразу, и он то поднимал голову, то опять сверял цифры, боясь перебить разговор взрослых.

— Говори, — сказал я, усаживаясь рядом.

— Вот тут между ответами на восемнадцать секунд больше. Я записал ещё до того, как вы короб принесли. Это когда вещи перенесли с прохода к столу.

Мила придвинула лист к журналу приёмника.

— Вижу. Первый запрос, потом пауза, потом повтор. Ответ только после повтора.

— Значит, не сразу дошло? — спросил Андрей.

— Или первый ответ мы не приняли, — сказал Денис. — Или сама метка не услышала запрос. Стены, железо рядом, люди ходили.

Я провёл пальцем по двум отметкам.

— Здесь ждали повтора. До соседнего дома сигнал дойдёт почти мгновенно. По восемнадцати секундам между запросами машину на карте не поставим.

Андрей потёр ластиком край страницы, но цифру стирать не стал.

— Тогда надо помечать повторы отдельно.

— Надо. И где в это время была метка — тоже.

Мила открыла запись с двумя дорожками и убрала громкость. Негромкий треск в комнате сменился шумом вентилятора. Денис остался у её стола; я подвинул к лампе закрытый ящик.

— Что умеем сделать с этим? — спросил я.

— Сначала открыть, — ответила Мила. — Если смола только по шву, доберёмся до платы. Если всё залито, придётся брать ответ из записи.

— Нам ведь не нужно разговаривать с ними обо всём подряд.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Хочешь, чтобы они услышали ту же метку в другом месте?

— Хочу проверить, придёт ли на неё тот, кто её опрашивает.

Денис отодвинул табурет и сел возле ящика.

— Ответить можем нашим модулем. Если запросы одинаковые и ответ не меняется каждый раз. Сначала сравним записи. Иначе они услышат старый пакет и просто выбросят его.

Я оставил их за столом и связался с Кулешовым на согласованной частоте. Майор ответил после второго вызова; за его голосом слышалось, как кто-то передвигает стул.

— Нашли передатчик в сапоге Плотникова, — сказал я. — Сейчас разбираем. Отсюда ничего больше не вывозите без проверки. Одежду своих людей тоже посмотрите.

— Полковнику передать?

— Да. Скажи, что мне нужно около часа. У нас может получиться ответчик на их запрос, тогда будет о чём говорить предметно.

Кулешов понизил голос:

— Он уже ждёт. Куратор вышел раньше. Вы слышали?

— Запись прослушал.

— Полковник злой.

Я посмотрел на Милу. Она придерживала корпус метки пинцетом, а Денис осторожно скалывал смолу по тонкому шву. Ни один не поднял головы.

— Выйди к нему сейчас. Согласуй задержку и возвращайся на канал.

Пока я ждал, Андрей принёс из мастерской коробку с платами и поставил её на свободный край стола. Варя убрала оттуда кружку, осмотрела скатерть под инструментами и застелила место чистой тканью. Корпус оказался склеен по краю; внутренняя плата была доступна, хотя разобрать его без повреждения шва уже не получилось бы.

Кулешов вернулся через несколько минут.

— Час даёт. Потом выходи сам. Просил передать, что война ждать не станет.

— Передай: мы как раз этим и заняты.

Я отключился и присел на подоконник. В комнате пахло флюсом и нагретым пластиком. Когда-то дома я ворчал, если кто-нибудь приносил чай к разобранной аппаратуре. Сейчас Мила работала после почти бессонной ночи, Андрей стоял рядом с грязной коробкой, а Варя собирала маленькие обрезки провода, чтобы они не оказались в чужой ладони или ноге. Я смотрел на них и хотел просто выключить лампу и отправить всех спать.

— Пап, — позвала Мила. — Смотри сюда.

На экране она развернула три короткие записи.

— Основной сеанс длиннее. А это обмен с меткой. Запросы здесь одинаковые, ответы тоже. Вот эта часть вообще не изменилась. Может быть номер, но сейчас нам это не нужно.

— Заряд она сообщает? — спросил я.

— По одной серии не скажу. Надо было бы менять питание и смотреть. Внутри всё просто, только от этого вся сеть простой не становится.

Денис показал плату из Андреевой коробки.

— Есть передающий модуль на нужный диапазон. Мы его уже гоняли. Подадим тот короткий ответ, который записали. Частоту и задержку выставим как у родной.

— Сколько времени?

Мила поморщилась, продолжая смотреть в экран.

— Если не полезут новые запросы — минут двадцать на сборку. Потом проверить. Если полезут, с нуля шифр за час я не разберу.

— Сначала собери. Проверка обязательна.

— Я знаю.

Она сказала это резче, чем хотела, и сразу опустила глаза. Я отодвинул её локтем задетую катушку припоя, а Денис молча поставил справа от клавиатуры кружку с тёплым отваром. Здесь Мила не задевала её рукавом. Дочь сделала два глотка, подержала кружку в ладонях и вернулась к работе.

Андрей перебирал детали. Каждый раз, когда ему хотелось спросить, он сначала смотрел, не держит ли Мила щупы на плате. Потом Денис попросил его найти старый корпус брелка и батарейку; сын ушёл в мастерскую с таким видом, будто ему наконец дали дело, от которого что-то зависит.

К сороковой минуте рядом с разобранной меткой лежал самодельный ответчик. Плата не поместилась в корпус брелка целиком, и Денис стянул её вместе с батарейкой полоской изоляции. Всё устройство входило в ладонь. Для переноски я принёс второй металлический ящик, поменьше.

Оба прибора одновременно наружу не выпускали. Родную метку закрыли, запрос взяли из записи и подали на столе. Ответчик отозвался. Мила совместила его передачу с прежней на экране, проверила частоту, ещё раз поправила задержку. Во второй попытке Денис держал модуль подальше от антенны: впритык можно было услышать и плохо настроенную плату.

— Здесь совпало, — сказала дочь. — На приёмнике видим тот ответ, который хотели. Приняла ли бы его их станция — узнаем только там.

— А если завтра они поменяют запрос?

— Будет молчать. Или даст бесполезный ответ. Я дальше этой записи ничего не обещаю.

Я закрыл маленький ящик. Денис проверил защёлку и поставил его возле своей разгрузки.

— Для одной попытки хватит, — сказал он.

— Если запрос окажется тем же, — напомнила Мила.

— Услышал.

До конца часа, который дал Гриценко, ещё оставалось несколько минут. Я успел снова спуститься к Плотникову. Он дремал, уже не дёргаясь при каждом звуке; возле матраса сидела Варя, а Громов негромко объяснял ей, на что смотрел за последний час. Екатерина складывала сухие одеяла на стуле.

— Сможешь выйти с нами? — спросил я у Громова в коридоре.

— Если к сбору будет так же. Сейчас передам всё вашим. Но сначала ещё раз его посмотрю.

— Если не сможешь, скажешь до выхода. Медика мы из-под человека не выдёргиваем.

Он кивнул и вернулся к матрасу.

***

На связь с Гриценко я вышел из общей комнаты, включив внешний динамик. На столе разложили карту; Варя отодвинула патронную коробку и поставила свою кружку на подоконник, освобождая место у юго-восточного сектора. Мила принесла журнал, Андрей — листы с отмеченными сеансами.

— Архитектор, — произнёс полковник.

— Готов. Кулешов про метку доложил?

— Доложил. У меня бы за такой сапог его хозяин рядом с воротами висел.

Семён, стоявший у двери, отвернулся. Я прижал ладонью угол карты, который всё время загибался.

— Человека пока лечат. А метку проверили и собрали ответчик. Предлагаю поискать того, кто её опрашивает.

— Говори.

Я объяснил, что удалось увидеть в эфире и чего мы пока не знали. Полковник слушал без замечаний, только в середине спросил, можем ли мы передавать приказ от имени Куратора.

— Нет. Один короткий ответ метки. Шифрованный обмен по основной сети мы не расшифровали.

— Тогда где ставишь приманку?

— Старый мясокомбинат. Юго-восточный сектор, у подъезда к подстанции. Там можно спрятать ответчик во дворе и смотреть на насыпь. Если у них подвижная станция, ей там удобно поднять антенну и выйти на кольцо. Трубу тоже придётся проверить.

— Удобно им — неудобно тебе.

— Поэтому идём снизу. И сначала смотрим, появилась ли там вообще техника. От одного пика в эфире стрелять не начнём.

Денис ткнул пальцем в дорогу возле насыпи. Я обвёл её карандашом, чтобы не забыть второе направление отхода.

— Ваши наблюдатели смогут снять направление? — спросил я. — Нужен приёмник с направленной антенной и человек, который умеет с ним работать. Наш дом сообщит начало обмена, ваш пост уточнит сектор. По одному направлению точку не поставим, дальше проверяем глазами.

— Найду, — ответил Гриценко. — Проще бы дать взвод и прочесать район.

— Там спутанные. Если снова окажутся ошейники и люди в белом, взвод начнёт стрелять, а станция уйдёт. Мы с вами ещё топлива на это сожжём и людей потеряем.

— Предлагаешь ходить на цыпочках?

— Предлагаю сперва увидеть, во что бить.

В динамике что-то щёлкнуло. Полковник отдал короткое распоряжение в сторону, потом снова заговорил со мной:

— Допустим. Сколько людей?

— Шесть. Я, Борис, Денис. От тебя Кулешов, Громов и ещё один, кто умеет молчать. Громов сейчас смотрит Плотникова; если не сможет передать его нашим, предупредим.

— Романов идёт шестым.

Я посмотрел на Бориса. Тот помнил двор возле ТЭЦ не хуже меня и едва заметно качнул головой.

— Тот, что хотел открыть огонь по толпе?

— Горячий, — сказал Гриценко. — Зато под огнём не побежит. Я за своих отвечаю.

— Мне там нужен человек, который дождётся команды. Если он начнёт раньше, мы выдадим себя, даже не найдя станцию.

— Я сказал: Романов.

Возразить ещё раз было легко. Найти бойца полковника, которому я мог бы довериться больше, — гораздо труднее.

— Хорошо. Тогда Кулешов объяснит ему до выхода: на месте работаем по моему плану, огонь по моей команде. При прямом нападении защищаемся, но начинать бой из-за каждого движения в кустах нельзя. Согласен?

— Согласен, — ответил Гриценко после паузы. — Дальше.

Мила положила журнал поверх края карты.

— По нашим записям плотный обмен идёт около шести минут, — сказал я. — Основные сеансы примерно через сорок. У нас будет промежуток, чтобы сменить место метки, и короткое время, чтобы увидеть ответную станцию. Сбор через час у южной границы. Кулешов принесёт время выбранного сеанса, сверим часы на месте. Если не успеем скрытно пройти, берём следующее окно.

— Ещё сорок минут подаришь им?

— Если придётся. Прибежать к закрытому сеансу и шуметь по двору смысла нет.

Полковник тихо выругался. Я дождался, когда он закончит.

— За семь минут до нашего выхода на позицию твои люди показываются на западном секторе, — продолжил я. — Дизель, свет, движение. Без стрельбы. Пусть наблюдатели смотрят туда. Время заранее отдадим Кулешову вместе с окном, чтобы никто не включил прожектор по своему усмотрению.

— Сделаем. Южную границу к тому часу освободят.

— И к мясокомбинату никакой колонны. Если увидим машину с мачтой, нужно будет забрать у неё связь. Питание тоже проверим, но надеяться только на подстанцию нельзя: у них могут быть аккумуляторы или свой генератор.

— Ты хочешь сначала машину, потом склад?

— Если это действительно их станция — сначала она. Склады никуда не денутся. Записи по твоему каналу продолжаем, как договорились.

— Про договорённость я помню, — сухо сказал Гриценко. — Кулешов будет на месте. Конец связи.

Динамик зашипел. Я выключил его и несколько секунд смотрел на карту. После нашего возвращения она почти не изменилась: те же улицы, пустые дворы, дорога вокруг промзоны. На краю карты, возле отмеченного мясокомбината, стоял маленький металлический ящик. Денис забрал его, проверил защёлку и поставил перед собой.

Николай, до этого молчавший, наклонился над столом.

— Вот эта башня, холодильная. С неё двор весь как на ладони. Если там сидит стрелок, вы до погрузчика не дойдёте.

— Проверим ещё до выхода во двор, — сказал я. — Подойдём через кабельный коллектор. Вход возле старого резервуара, выход под административным корпусом.

— Ты давно там был?

Я провёл карандашом по знакомому ходу.

— Давно. Поэтому сначала смотрим вход и проход. Если завален или кто-то держит выход, назад. Через открытый двор обходить не будем.

Борис придвинул карту к себе.

— Я могу раньше выйти на крышу, посмотреть…

— На крышу сейчас пойдёт смена поста. Ты идёшь с нами. По дороге прикрываешь, в коллекторе не обгоняешь первого. У выхода осмотримся вместе.

Он открыл рот, потом закрыл и опустил глаза на маршрут. После вылазки ему трудно было ждать в доме, когда дело уже начиналось.

— А если станция не на насыпи? — спросил Денис.

— Не бросаемся за первым слабым сигналом. Дом сообщит начало сеанса, пост полковника — направление. Если в этом секторе ничего не увидим, снимаем метку и уходим. В чужую засаду за восемь минут не забегаем.

— Почему восемь? — спросил Борис.

Мила развернула к нему лист.

— Шесть минут мы видели в записи. Но это время обмена, а не обещание, что они будут ждать нас столько же. Могут закончить раньше.

— Шесть закладываем на работу, — сказал я. — Ещё две оставляем себе на отход из двора. Это наш предел. Если нас заметят, ждать конца этих минут никто не будет.

Андрей посмотрел на маленький ящик возле Дениса.

— А родная метка? Они же услышат две одинаковые.

— Не услышат, если сделаем по порядку, — ответил Денис. — Сначала здесь закрываем настоящую. Только после подтверждения включаем нашу. До этого она молчит.

Я позвал Семёна ближе и показал оба ящика.

— Большой остаётся здесь. Пока мы идём, родная метка отвечает из служебной комнаты у северного вентиляционного канала. Приём там проверили. За десять секунд до выбранного сеанса закрываешь крышку и защёлку. Мила скажет время, проверит на приёмнике и передаст нам подтверждение. Не получим его — нашу метку не включаем.

— Крышку кто держит? — уточнил Семён.

— Ты. Не Андрей. Закрыл, защёлку проверил — больше не трогаешь без нас.

Сын поднял глаза, собираясь возразить, но я не дал ему начать:

— У тебя время, журнал и запасная рация. Если рабочий канал пропадёт, повторишь сообщение на нашей запасной частоте. Это нужно сделать точно, без догадок.

Андрей взял карандаш и записал. Мила следила за его рукой, потом добавила сбоку время, которое ещё предстояло согласовать с Кулешовым.

Варя потёрла переносицу.

— Плотников остаётся в буферной. Я с ним. Екатерина меня сменяет, если надо. Кто тогда будет кормить дежурных?

— Семён после метки. Анна поможет. Отец принимает смену у входа, дежурных с постов не снимаем. Мила с Андреем — связь. Если у Плотникова что-то меняется, зовёшь меня по рации и действуешь здесь, не ждёшь разрешения из промзоны.

Николай поднял со стола свой нож и убрал в ножны.

— У входа разберёмся. Только возвращайтесь по тому же ходу, пока он ваш. По двору после шума не гуляйте.

Я кивнул. Семён подхватил большой ящик обеими руками; Мила пошла с ним, не выключая переносного приёмника. Андрей остался у стола и ещё раз переписал порядок переключения в чистую строку.

Громов поднялся минут через десять. Остановился возле Вари, негромко повторил, что наблюдал у Плотникова и когда следует звать его по рации. Потом сказал мне:

— Сейчас ровно. Ваши остаются с ним, можно идти.

Я сверил время. До сбора ещё успевали; у остальных это время уже было занято ремнями, магазинами, водой и проверкой раций.

Варя подошла ко мне вплотную и оглядела разгрузку.

— Жгут где?

— Слева, в подсумке.

Она открыла клапан, попробовала ухватить свёрток и качнула головой.

— Глубоко. Одной рукой не достанешь. Переложи сюда. И второй возьми.

Я переставил жгут, затянул резинку. Варя вложила второй в соседний карман, проверила, не закрывает ли его ремень, и убрала аптечку так, чтобы её можно было снять, не разбирая всю разгрузку.

Она всё делала быстро, без обычных замечаний про мои потерянные вещи. Когда закончила, ладони задержались у меня на груди. Я накрыл их своими; Варя посмотрела на меня, и на несколько секунд мы оба перестали торопиться.

За дверью Борис спросил Дениса, куда лучше крепить маленький ящик. Тот ответил вполголоса. С лестницы донёсся голос матери: она звала Варю обратно к Плотникову.

Варя поправила мне воротник, коснулась пальцами шеи и отступила.

— Постарайся вернуться целым.

— Постараюсь.

Глава 4

Через час мы встретились у южной границы, как и договорились. Кулешов пришёл с Громовым и Романовым; последнего я ещё раз попросил проверить ремень, чтобы автомат не болтался на груди. Он молча подтянул пряжку. Спорить при Кулешове ему, видимо, не хотелось, и я надеялся, что этого хватит хотя бы на дорогу.

Часы сверили возле стены, закрывавшей нас от ветра. Западная группа полковника уже заняла своё место и ждала времени запуска. На посту с направленной антенной тоже уже дежурили люди. Мы выбрали ближайший сеанс, до которого успевали добраться к административному корпусу, и только после подтверждения Кулешова пошли к старому входу в кабельный коллектор.

Перед спуском Денис отдал мне плоский пакет из наших запасов. Магнитное крепление, защитная крышка, отдельный пульт у него в подсумке. Семён проверил его ещё дома, вместе с тем, что я взял для повреждения питания.

— Если доберёшься до машины, закрепишь, — сказал Денис. — Раньше твоей команды не трону.

Я убрал пакет так, чтобы достать его, не снимая рюкзака. Подходить к машине любой ценой мы не собирались: сначала нужно было её вообще увидеть. Но возвращаться к ней после первого выстрела было бы поздно.

В коллекторе тянуло ледяной сыростью. Вода пахла тухлятиной, ржавчиной и гнилой изоляцией. Я шёл впереди, проверяя повороты по схеме; за мной Денис с ответчиком в жестяной коробке, потом Борис, Кулешов и Громов. Романов замыкал. Светили коротко и только себе под ноги. Луч выхватывал кабели в потемневшей оплётке, мокрый бетон, ржавые скобы, потом всё снова уходило в темноту.

Романов уже дважды задел стволом стену. Второй удар отдался впереди так отчётливо, что я остановился и подождал, пока стихнет эхо.

— Тише, — сказал я через плечо.

— Тут и без того тише некуда, — буркнул он.

— Ствол придержи. Если впереди кто-то есть, он нас уже услышал.

Кулешов обернулся. Что он показал Романову, я не видел, но дальше тот шёл аккуратнее. Под сапогами чавкала вода, где-то ровно капало, и каждый такой звук хотелось проверить раньше, чем сделать следующий шаг. На одном из поворотов я заметил в грязи след подошвы. Вода уже размыла края; определить, когда здесь прошли, я не мог. Борис присел рядом, посмотрел вдоль трубы. Мы переждали в темноте, прислушались и пошли дальше.

За семь минут до выбранного сеанса Мила сообщила, что западная группа запустила дизель. До нас сам звук ещё не доходил. Кулешов подтвердил сообщение на своей рации, и я сверил часы: пока всё укладывалось.

Под пол административного корпуса выбрались за пять минут до окна. Борис первым проверил пролом и пространство за ним. Внутри лежал снег, нанесённый через разбитые окна; дальше темнела лестница. Никаких свежих следов возле нашего выхода он не нашёл. Я подошёл к окну первого этажа, не высовываясь выше подоконника.

Снаружи ветер тянул по двору позёмку. Слева торчала холодильная башня, справа стоял навес для грузовиков. За ним белела насыпь с дорогой к подстанции. Под навесами темнели занесённые снегом кузова, у ворот чернели старые следы гусениц. Пока я рассматривал двор, ветер заносил их новой полосой снега. Пустота здесь ничего не обещала: из корпуса напротив наш пролом просматривался почти целиком.

Денис поднялся к разбитому окну на втором этаже. Оттуда было видно двор и гребень насыпи. Романов остался внизу, за колесом старого погрузчика у края навеса; до стены корпуса от него было несколько шагов. Кулешов сам указал ему место и велел дальше колеса не выходить.

Ответчик закрепили на раме погрузчика. Тонкий провод Денис заранее вывел из коробки, а теперь протянул вдоль стены к своему окну: включить устройство он мог оттуда. Я помог убрать свободную петлю из прохода. Металлическую крышку над ответчиком оставили приподнятой, как при домашней проверке, чтобы коробка не глушила обмен.

Громов устроился у пролома со стороны внутреннего коридора. Отсюда он видел нижний пост, а до спуска в коллектор мог добраться за несколько секунд. Я показал ему запасной выход на схеме; он провёл пальцем по линии и спросил, цела ли боковая ветка.

— На плане цела. Вживую не проходили, — ответил я. — Без нужды туда не полезем.

Мила снова вышла на внутренний канал:

— Западный прожектор отработал. У нас до сеанса минута.

Я посмотрел на Бориса. Он стоял у стены, удерживая автомат так, чтобы ремень не стукнул о пряжку. Под большим пальцем у него медленно двигалась застёжка перчатки. Я коснулся его локтя, и он убрал руку.

— Только по команде, — напомнил я всем. — Если нас просто заметили, ещё не стреляем. Если открывают огонь, отвечаем и уходим.

Романов не возразил. Из-за колеса было видно только край его шапки.

— Десять секунд, — сказала Мила. — Семён закрывает.

Я держал рацию у уха и смотрел на стрелку часов. Коробка дома стояла в отдельной служебной комнате; сейчас от того, как защёлкнулась её крышка, зависела вся наша работа здесь.

— Закрыто, — донёсся голос Семёна.

Ещё несколько секунд Мила слушала приёмник.

— Ответа из дома нет. Можно.

— Денис, включай.

У его окна едва слышно щёлкнул переключатель. Внизу, за погрузчиком, ничего не изменилось. Борис посмотрел на часы и затем снова на насыпь. У меня почему-то пересохло во рту, хотя до этого хотелось только согреть пальцы.

Первый короткий запрос пришёл примерно через двадцать секунд.

— Обмен есть, — сказала Мила. — Ответчик ответил тем, что записали.

Кулешов прижал наушник своей рации плотнее.

— Пост даёт юго-восточный сектор. Точку пока не ставят.

Я подполз к краю разбитой плиты и поднял бинокль. На насыпи пока ничего не было. Потом из темноты вышла машина без фар, с низким кунгом. Она остановилась на гребне, развернувшись вдоль дороги. Из крыши поднялась тонкая мачта. Рядом показался человек, а в кабине на секунду мелькнул свет.

— Вижу машину, — сказал я. — Около двухсот тридцати метров. Один у мачты, движение в кабине. Остальных не вижу.

— Работаю? — шёпотом спросил Борис.

— Пока нет.

Машина появилась вскоре после ответа нашей метки. Совпадение было слишком удобным, чтобы сразу считать его успехом. Я поискал другую антенну, людей вдоль дороги, свет у ворот. Если они ждали нас здесь, фургон мог оказаться приманкой получше нашей.

У основания насыпи поднимался слабый пар. Он расплывался над бетонным колпаком и сразу уходил в сторону. Сквозь бинокль удалось различить тёмную полосу, тянувшуюся от колпака к дороге, а рядом с ней — протоптанную в снегу дорожку.

— Денис, правее машины, внизу бетонный колпак. Видишь?

— Вижу пар. Может быть, вентиляция. Кабель отсюда не разберу.

— Я с Борисом и Кулешовым проверю. Вы держите машину и двор. Громов остаётся у выхода.

Сам по себе фургон мог работать от бортового питания. Мне требовалось понять, что шло от колпака: кабель, труба или просто забытый шланг. От этой разницы зависело, стоит ли вообще подходить к люку.

***

Мы вышли через нижний пролом и ушли вдоль стены. До насыпи было дальше, чем казалось из окна. Приходилось огибать груды железа, останавливаться перед просветами между кузовами, пропускать вперёд Бориса, чтобы он проверил дорогу. Кулешов держался сзади и всё время смотрел к воротам.

Снег под навесом почти не хрустел; на открытых участках лежал тонкий наст. Я переносил ногу медленно, стараясь не проломить его сразу всей подошвой. После одного особенно громкого хруста мы замерли возле перевёрнутого кузова. Человек у мачты продолжал возиться с креплением. Голову в нашу сторону он не повернул.

Колпак оказался старым служебным приямком с металлическим люком. Новый замок, свежие следы сапог, кабель поверх снега. Теперь его можно было проследить: он шёл вверх по пологому склону и уходил под заднюю часть фургона. До неё оставалось метров пятнадцать. Машина стояла над нами боком; человек у мачты работал со стороны кабины, и кунг закрывал его от нашего взгляда.

— Две минуты сорок, — негромко сообщил Андрей. Он передавал время с домашнего поста, как мы договорились. — До конца работы три двадцать.

Я прижал перчатку к люку. Под металлом чувствовалась мелкая вибрация, снизу доносился ровный моторный гул. Борис показал на замок; я покачал головой и указал ему на гребень.

— Сначала прикройте. Я до машины и обратно.

Кулешов посмотрел вверх, потом на меня.

— Долго там не торчи.

Я поднялся вдоль кабеля, используя углубление в снегу как укрытие. Последние метры пришлось проползти. Под задним свесом кунга пахло соляркой; рядом стоял закрытый ящик с канистрами. Я закрепил принесённый пакет под кузовом и сразу отполз к склону. Из кабины хлопнула дверь. Мне пришлось прижаться к снегу и переждать, пока по другую сторону машины пройдут тяжёлые шаги.

Вернувшись к люку, я только тогда выдохнул до конца. Борис смотрел на меня, не задавая вопросов. Кулешов продолжал следить за гребнем.

— Пакет на машине, — сказал я Денису. — Пока не трогай.

— Понял.

На замок ушло больше времени, чем я хотел. Борис удерживал инструмент обеими руками, я придерживал дужку, чтобы отломанный кусок не упал в приямок. Когда люк подняли, из щели ударил тёплый запах масла и выхлопа. Внизу виднелся небольшой дизель в кожухе, рядом щит и кабель, уходивший к машине. Кто-то устроил здесь питание и прикрыл его старым бетоном.

— Есть, — прошептал Борис.

Я достал подготовленные термитные заряды. Спускаться в приямок целиком не стал: с земли можно было дотянуться до нужных узлов. Борис держал люк, я работал, стараясь не зацепить ничего раньше времени. Ещё оставалась возможность повредить питание и уйти, пока люди наверху будут разбираться с тёмным щитом.

В этот момент со стороны погрузчика хлопнул выстрел. Потом второй.

Я остановился с рукой над люком. Кулешов уже разворачивался к нашему корпусу.

— Контакт, — сказал Денис. — Человек у мачты посмотрел на нижний пост. Романов приподнялся и выстрелил. По нему пока не стреляли.

Романов. Я выругался сквозь зубы и наклонился к рации:

— Нижний пост, назад к стене! Денис, прикрывай его отход.

С насыпи ударила очередь. Пули защёлкали по бетону. Борис выпустил люк и рухнул рядом со мной; Кулешов перекатился за старый компрессор. Его короткая очередь заставила стрелка наверху уйти за машину. Я привёл заряды в действие и оттолкнулся от края приямка.

— Вниз!

Мы укрылись за бетонным блоком. Над люком вспыхнуло белое пламя; снег рядом осветился так ярко, что я невольно зажмурился. Почти сразу раздался металлический треск. На фургоне погасли наружные огни, но мотор внизу ещё работал. Я слышал его сквозь стрельбу и собственное дыхание. Потом гул сбился, над приямком пошёл дым, и я уже не мог отличить работу дизеля от шума наверху.

У мачты мелькнула фигура. Денис выстрелил со своего окна; человек исчез за бортом. Мачта оставалась видна на фоне неба.

— Последний запрос был перед стрельбой, — сообщила Мила. — Нового пока нет. Продолжаю слушать.

— Уходим, — сказал я. — Все к пролому.

Из ворот противоположного корпуса выбежали спутанные. Десять, двенадцать, может, больше. Металлические ошейники поблёскивали на шеях; двое в белых масках подгоняли их к нашему навесу. Теперь я видел, что за пустыми воротами всё это время могли держать людей. Ждали ли они именно нас или поднялись на стрельбу, разбирать было некогда.

Борис подался в сторону, откуда ему открывался проход между кузовами. Кулешов придержал его за ремень и первым проверил просвет. Мы ушли от насыпи вдоль тех же укрытий, которыми подходили, только теперь на коротких перебежках. За спиной стреляли, впереди через шум прорвался голос Дениса:

— Романов у погрузчика. Назад не идёт.

До него я добрался взглядом раньше, чем ногами. Он сидел у колеса, прижимая ладонь к левому бедру. Автомат лежал поперёк колен. Тёмное пятно расползалось по штанине; Романов попробовал встать, дёрнулся и снова осел на снег.

— Борис, дым к насыпи! — сказал я. — Денис, двор!

Борис уже доставал гранату. Дым пошёл между фургоном и нашим навесом, постепенно закрывая гребень. Он не защищал от пуль; зато стрелок перестал видеть нас целиком. Кулешов бросился к Романову первым, я пошёл за ним. До пролома было всего несколько шагов, но сам раненый их пройти уже не мог.

— За ремень бери, — сказал Кулешов.

Романов оказался тяжёлым. Он цеплялся рукой за колесо, потом за мой рукав и пытался подставить под себя раненую ногу. От этого его разворачивало обратно.

— Ногу не ставь! — я перехватил его выше. — Руками держись.

Он втянул воздух сквозь зубы, отпустил колесо и вцепился в мою разгрузку. Кулешов подхватил его с другой стороны. Мы потащили его к стене. Где-то рядом ударило по железу, мне за воротник посыпалась бетонная крошка. Я пригнул голову, не выпуская Романова.

Громов встретил нас в проломе. Оттащили раненого за внутреннюю стену, уложили. Фельдшер разрезал ткань у бедра, прижал к ране перевязочный пакет и попросил Кулешова удерживать его, пока сам доставал бинт.

— Дави здесь. Не поднимай, — сказал он. Затем обратился к Романову: — На меня смотри. Слышишь?

Тот кивнул. Губы у него побелели, но материться он ещё мог.

— Кровь пока удаётся удержать, — сказал Громов мне. — С ногой неясно. Не даём на неё вставать. Дальше несём.

Из-под разрезанной штанины виднелась только часть бедра. Я хотел спросить, насколько всё плохо, но Громов уже затягивал бинт и одновременно проверял, отвечает ли Романов. Жгут лежал под рукой. Я придвинул его ближе и следил за повязкой, пока фельдшер её закреплял.

Денис спустился по лестнице и присел у дверного проёма. За время, пока мы тащили Романова, он успел снять коробку с погрузчика. Оборванный провод волочился за ней; Денис обмотал его вокруг корпуса и заткнул под крышку.

— На машине возятся, — сказал он. — Один пытается складывать мачту вручную. Второй ушёл к люку. В эфире другой канал появился. Что передают, не разобрал.

— Наш ответчик выключен?

— Да.

Я вызвал Милу:

— Домашний ящик держать закрытым. До возвращения не открывать.

— Поняла.

Андрей сообщил, что шесть минут закончились. Мы по плану уже должны были отходить, а Громов ещё удерживал повязку и проверял пальцы на стопе Романова. Кулешов смотрел через пролом. В дыму на другой стороне двора двигались тени; времени у нас осталось столько, сколько Денис и Борис могли удержать проход.

— Пакет на машине запускай, — сказал я Денису. — Мы снаружи больше не остаёмся.

Он достал пульт, нажал кнопку, подождал подтверждения.

— Принял. Девяносто секунд.

Я кивнул Громову. Тот подложил свёрнутую куртку под повреждённую ногу и помог нам приподнять Романова. Борис забрал его автомат. Кулешов с Громовым понесли раненого к спуску; я пошёл впереди, Денис остался последним, следя за проломом.

***

Здоровый человек спустился бы здесь боком, придерживаясь за стену. С Романовым приходилось останавливаться на каждой площадке и переносить его дальше так, чтобы не задеть ногой бетон. Он закусил край перчатки. Громов разговаривал с ним негромко и всё время держал повреждённую ногу; Кулешов ни разу не попросил сменить его.

Мы прошли сервисный коридор, потом опустились в кабельный лаз. Я помог принять Романова снизу, Борис спустился следом. Денис задержался наверху, дождался, пока освободится проход, и только тогда ушёл за нами. За стенами кричали, щёлкали бичи, кто-то бил по железу. По звуку я не мог понять, насколько близко погоня. В этом бетоне даже наши собственные шаги возвращались с чужой стороны.

Вода сразу пропитала колени. Я развернулся, чтобы подхватить Романова, и увидел, как его лицо дёрнулось от боли. Громов придерживал повязку. Кулешов переставил ногу на сухой выступ, подтянул раненого к себе и выдохнул сквозь зубы. Мы наконец оказались в трубе, где можно было двигаться во весь рост, но от этого идти намного быстрее не получалось.

Сверху донёсся приглушённый хлопок, затем ещё один. Чуть позже через вентиляционную щель потянуло гарью. Я посмотрел на часы. Девяносто секунд уже прошли. Что именно горело на насыпи и остался ли от фургона работающий передатчик, мы из коллектора не видели.

— Сработал? — спросил Борис.

— Похоже. Подтвердим снаружи.

Остановиться и подождать он не предлагал. Забранный у Романова автомат бил его по боку; Борис подтянул ремень и пошёл перед Кулешовым, подсвечивая низ трубы.

На прямом участке я вызвал дом. Ответа не разобрал: сквозь треск прошёл обрывок голоса, потом канал замолчал. В журнале у Андрея сейчас, наверное, уже стояло наше восьмиминутное время. Мы до выхода ещё не дошли. Я хотел передать хотя бы, что все шестеро живы, но в следующем изгибе приём стал ещё хуже, и пришлось убрать рацию.

Перед развилкой я остановился. Из основной ветки донёсся металлический стук, затем короткая фраза. Слов я не разобрал, только голос. Мы шли сюда тихо; наши люди были все за моей спиной. Я погасил фонарь, поднял руку и дождался, пока остановятся остальные.

У стены сохранилась табличка с номером развилки. Я проверил её по бумажной схеме. Слева уходил узкий служебный ход к старому клапанному узлу, за ним был выход у прачечной. Мы видели эту ветку, когда шли к мясокомбинату, но не проверяли её до конца. Основная труба возвращала нас к тому выходу, через который мы вошли.

Ещё один стук. Впереди на мокрой стене мелькнул слабый отблеск и пропал. Кто-то светил из-за поворота.

— Влево, — сказал я Кулешову. — За мной. Борис, проверь первый изгиб.

Сын протиснулся в боковой ход. Через несколько секунд коснулся моего плеча: близкий участок был свободен. Я пропустил раненого, помог Громову поддержать ногу на узком повороте. Денис оставался у развилки до последнего.

Очередь ударила по основной трубе, когда он уже отходил к нам. Пули чиркнули по краю прохода, и крошка посыпалась ему на спину. Денис пригнулся и ответил из-за бетонного выступа. Кто стрелял впереди и сколько их было, мы так и не увидели.

— Близко, — сказал он, догоняя нас.

— По прямой больше не идём.

На следующем повороте рация снова ожила. Мила вызывала нас, повторяя позывной. Я прижал её к уху и сообщил номер развилки.

— Уходим левой веткой. Проверьте по схеме выход у прачечной.

Ответ пришёл не сразу. В треске удалось разобрать голос Андрея:

— На плане она туда выходит. После клапанного узла подъём. Про завалы…

Последние слова пропали. Я повторил только номер ветки. Андрей подтвердил его, и связь снова оборвалась. О том, что ждало впереди, сын не знал больше нас. Зато я теперь был уверен, что в темноте не перепутал две соседние линии на старом листе.

Служебный ход оказался теснее основного. На одном участке над водой свисала сорванная кабельная петля; Борис удерживал её, пока мы переносили Романова. Тот перестал ругаться и только хрипло втягивал воздух, когда приходилось менять хват. Громов попросил его назвать своё имя. Романов ответил, затем сердито добавил, что никуда ещё не делся.

— Вот и разговаривай, — сказал фельдшер. — Не засыпай у меня тут.

У клапанного узла было сухо. Люк над лестницей не поддался с первого раза. Я упёрся плечом в край, Борис помог снизу. Под крышкой осыпался спрессованный снег. Мы подняли её, переждали, прислушались. Над нами шуршал ветер, где-то далеко трещало горящее железо.

Я выбрался первым и осмотрел двор. Развалины прачечной закрывали насыпь. В стороне темнели гаражи, за ними начиналась улица, по которой можно было уйти к южной границе. По другую сторону крыши стояло красноватое зарево. Самой машины я не видел, но поднимающийся дым шёл от её места.

Романова вытаскивали вдвоём, а Громов снизу следил, чтобы нога не задела край люка. После подъёма мы уложили его у стены на расстеленную куртку. Фельдшер проверил повязку, укрыл раненого, затем занялся фиксацией ноги. Полосы для шины у него были с собой; под них пошла мягкая прокладка из перевязочного запаса.

— До дома понесём, — сказал он. — Никаких попыток идти. Если кость повреждена, сейчас только хуже сделаем.

Романов дёрнул головой, будто собирался возразить. Громов положил ладонь ему на грудь.

— Я видел, как ты вставал у колеса. Хватит на сегодня.

Борис с Денисом принесли из ближайшего пустого гаража узкое полотно снятой двери. Проверили, выдержит ли оно вес, обмотали острые края найденной ветошью. Для удобных носилок не хватало ручек, зато ногу можно было удержать неподвижно. Громов помог переложить Романова, прикрыл сверху и забрал у Бориса его автомат.

Кулешов вытер лицо рукавом. На ткани остался грязный след.

— Я с ним сам поговорю.

— Когда вернёмся, — ответил я. — Сейчас меняемся через квартал. Ты и я несём первыми.

Он кивнул и взялся за край двери. Я подхватил с другой стороны. Романов смотрел куда-то мимо нас; в свете фонаря он казался старше, чем у погрузчика.

Дом вызвали уже на улице. Мила ответила почти сразу. Я сказал, что все шестеро вышли, один ранен, нужен подготовленный вход и место для него. Варин голос появился на канале раньше, чем я закончил.

— Кто и куда?

— Романов. Левое бедро. Кровь удержали, ногу зафиксировали. Несём.

Она попросила Громова подойти к рации. Он передал, как сильно шла кровь, чем её остановили и что происходит с Романовым сейчас. Варя уточнила, менялась ли повязка после выхода, сообщила, что они с Екатериной будут внизу, и отключилась.

Дальше мы шли с частыми сменами. Борис проверял улицу впереди, Денис замыкал; потом они брали носилки, а мы с Кулешовым переходили в прикрытие. Громов держался возле головы Романова. Изредка наклонялся к нему и задавал вопрос, на который требовалось ответить. Снег на открытой улице был глубже, и края двери начинали резать пальцы уже через несколько минут.

На одном из привалов Мила сообщила, что пост полковника видит огонь на насыпи. Прежний обмен не возобновился. Западная группа уже убрала прожектор и сворачивала отвлечение.

— Но в эфире есть другой короткий сигнал, — добавила она. — Повторяется. Записываю. Денис, потом послушаешь.

Он ответил, что понял, и наклонился за нашим краем носилок. До разговора о том, что у Куратора осталось после потери машины, нужно было донести Романова домой.

***

У ворот нас встретили Николай и Семён. Внутреннюю дверь открыли сразу; проход уже освободили. Романова внесли в буферную комнату, подготовленную отдельно от Плотникова. Варя велела поставить носилки у лежака, Екатерина принесла чистое бельё и таз. Громов остался с ними.

Кулешов снял перчатки. На правой ладони у него была содранная кожа; он посмотрел на неё и снова натянул перчатку.

— Докладывать буду отсюда, — сказал он мне. — Пока ногу ему не посмотрят, никуда не пойду.

Я разрешил короткий сеанс с полковником на их канале. Оружие сдали у входа, как договорились раньше. Только после этого отец пропустил нас наверх.

В радиоузле было тепло. Я снял сапоги возле двери, стянул куртку, с которой ещё сыпался снег, и повесил её на спинку свободного стула. Пальцы плохо слушались; пришлось две пуговицы расстёгивать ногтем. Мила не повернулась. На столе перед ней лежал журнал Андрея с новыми строками и пометкой, обведённой дважды: «Выход подтверждён».

— Что у тебя? — спросил я.

— Старые запросы оборвались, когда вы работали у питания. С тех пор не было ни одного. Пост видит горевшую машину. Значит, эту линию мы, похоже, сняли.

Она подвинула мне лист со временем. Я присел, чтобы посмотреть, а она уже включила новую запись.

— Вот что появилось потом. Другая частота, короткий импульс примерно раз в девять минут. Пока три повтора. Всё пометила, где слышно ясно, где плохо.

Денис подошёл к столу. Снял один наушник с крючка, выслушал запись и попросил повторить последний участок. Мила отмотала его без объяснений, которые он и так уже понял.

— А направление? — спросил я.

— Кулешов передал ответ поста. Другой сектор, северо-восточнее их позиции. Широко. Я нанесла его на карту, но здесь ещё погрешность самой антенны и отражения от застройки.

— Сам сигнал что даёт?

— Что кто-то продолжает передавать. Больше пока ничего. По полоске на экране я тебе ни этаж, ни мощность генератора не скажу.

Я придвинул карту. В отмеченный сектор попадали больница, старый узел связи, телецентр и два высотных дома. Всё ещё слишком много бетона, крыш и помещений, куда мы давно не заходили. Машина на насыпи была понятной целью. Здесь от цели пока оставался только широкий карандашный угол.

Денис положил наушник на стол.

— Выбили руку, — сказал он. — Остальное работает. Это может быть постоянная станция, а может быть ещё одна машина.

— Сравним со старыми записями, — ответила Мила. — Может, раньше она просто попадала под основной обмен.

Я кивнул. Мне хотелось, чтобы после сегодняшнего выхода враг стал заметно меньше. На столе он пока только расползался по новой карте.

Варя вошла, когда Денис слушал запись в третий раз. На щеке у неё была тонкая полоска чужой крови. Она даже не заметила её, пока я не показал. Вытерла рукавом, посмотрела на мои руки, потом подняла взгляд к шее.

— Романов сейчас в сознании, — сказала она. — Громов с ним. Кровь пока остановили, ногу трогать не даём. Больше станет ясно не сразу. У тебя здесь порез. Сядь ровно.

— Я и так сижу.

— И всё равно вертишься.

Она взяла чистую салфетку. Я вспомнил бетонную крошку у погрузчика: тогда под воротником щипнуло, но смотреть было некогда. Теперь порез неприятно тянул, когда Варя отодвинула ткань. Ничего большого; именно такие мелочи замечаешь, когда уже добрался до тепла.

Она обработала кожу, закрыла её и только после этого спросила:

— Стоило?

Мила перестала двигать мышью. Андрей сидел рядом со своим блокнотом, стараясь не смотреть на нас слишком явно. Семён остановился в дверях. Николай вошёл за ним и остался возле стены.

— Мы убрали один передатчик и увидели, как они его обслуживают, — сказал я. — Для следующего выхода это нужно. Но по плану мы должны были вернуться без раненого.

— Он там застрял из-за своей стрельбы? — спросил отец.

— Да. Денис видел, как началось. Романов открылся и выстрелил раньше приказа.

Кулешов ещё оставался внизу, и за его спиной было легко сказать всё, что накопилось у меня возле люка. Я посмотрел на дверь, выдохнул и продолжил спокойнее:

— Полковнику скажу то же самое. В следующий раз он присылает людей, которые выдерживают команду. Я не могу рассчитывать минуты, если кто-то начинает стрелять, потому что ему надоело ждать.

— Тогда скажи до сбора, — ответил Николай. — А не когда опять полезете в трубу.

Варя убрала салфетку в пакет. На вопрос, стоило ли, я так и не дал ей удобного ответа. Она тоже не стала требовать его второй раз.

Рация на столе щёлкнула раньше, чем мы успели закончить разговор. Мила подняла руку: открытая частота, голос. Затем включила запись.

— Архитектор, — сказал знакомый низкий голос. — Считаю, знакомство состоялось. Вы испортили мне один узел и сожгли машину снабжения. Это досадно.

В комнате никто не шевельнулся. Варя держала в руке свёрнутый пакет и смотрела на рацию. Я протянул руку к тангенте, но нажал не сразу. Он сам называл потерянное узлом; это хотя бы совпадало с тем, что мы успели увидеть. Остальное ещё могло быть способом заставить нас поверить в его оценку.

— Зато я понял, что вы слушаете внимательно, — продолжил Куратор. — Это полезное качество. Редкое.

— Если хотите торговаться, называйте предмет, — сказал я.

— Торговаться? Нет. Я оцениваю. Вы умеете считать. Полковник умеет давить. Девочка умеет слышать. Бывший лейтенант умеет ломать чужие протоколы. Из вас получился бы крепкий отдел.

Денис выпрямился у двери. Мила опустила глаза к экрану; ладонь у неё осталась на мыши, хотя двигать её уже было незачем.

— У меня отдел уже есть, — ответил я. — Дом.

— Дом — слабая форма организации. Он хорош для начала мира. Я строю следующую ступень.

— Тогда стройте без меня.

Пауза длилась несколько секунд. Снизу донёсся голос Громова, просившего подать ему что-то из сумки. Я различил отдельные слова и снова повернулся к рации.

— Уже поздно, — сказал Куратор. — После сегодняшней ночи вы в контуре. И полковник тоже. Следующее окно будет коротким. Советую использовать его лучше, чем первое.

Связь оборвалась. Мила дождалась ещё нескольких секунд тишины и сохранила запись. Я положил рацию на стол. После его голоса в комнате особенно хорошо слышалось, как скрипит стул под Андреем.

— Знает о нас больше, чем хотелось бы, — сказал Денис.

— Или хочет, чтобы мы так думали, — ответил я. — Про тебя он сказал громко. А что именно ты сделал с ответчиком, мы ему не сообщали.

— Он мог его услышать.

— Мог. И мог назвать это взломом, чтобы мы сами дорисовали остальное.

Денис провёл пальцем по краю наушника и промолчал. Я не собирался убеждать его, что всё безопасно. Но и отдавать Куратору лишние возможности за несколько уверенных фраз было слишком щедро.

Мила посмотрела на мать.

— Он обо мне теперь прямо говорит. Даже не прячет.

Варя положила ладонь ей на плечо. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Мила отвернулась к столу, и мать не стала разворачивать её обратно.

— Я слышала, — сказала Варя. — Будем учитывать. Тебе одной с этим разбираться не придётся.

— Мне кажется, он вообще не считает, что здесь люди, — негромко ответила Мила. — Только кто что умеет.

Варя сжала её плечо. Я хотел что-то добавить, но не нашёл слов лучше и остался рядом.

Борис вернулся снизу с маленьким блокнотом в водонепроницаемой обложке. Остановился у стола и подождал, пока Мила отодвинет карту.

— Романов попросил достать из подсумка, — сказал он. — Пока Громов проверял повязку, написал. Велел тебе передать.

Я взял блокнот. Несколько старых страниц были заполнены секторами, временем, расходом патронов. На новой строчке неровный почерк уходил вниз; видно было, как ручка соскользнула и её вернули на место.

«Архитектор был прав. Полез вперёд — открылся первым».

Борис ткнул в запись пальцем.

— Хоть что-то дошло.

— Это ещё проверим, — сказал я и закрыл блокнот. — Сейчас пусть лежит.

Я оставил блокнот возле карты. При следующем разговоре с полковником покажу ему эту запись.

Мила вывела на экран новую карту. Красным отметила место фургона, жёлтым — точки в секторе нового сигнала, синим — наш дом и посты. Андрей принёс мой старый планшет с городскими схемами теплосетей и кабельных коллекторов. До сегодняшнего выхода мы смотрели на них только возле мясокомбината. Теперь пришлось развернуть северо-восточную часть.

— Он грозит новым окном, а в эфире уже другая передача, — сказала Мила. — Возможно, резерв. Но из этих пяти мест выбрать по одному сигналу нельзя.

— Больницу сначала посмотрите, — сказал Денис. — Там и подвалы, и служебные въезды. Машину можно спрятать во дворе, людей держать внутри. По рассказу Плотникова это хотя бы подходит.

— Телецентр тоже подходит для связи, — заметил Семён.

— Поэтому его не вычёркиваем, — ответил я.

Я нашёл больничный квадрат на старой схеме. От котельной шли линии к корпусам, возле служебного двора был обозначен подземный ввод. Я помнил аппаратные и верхние этажи телецентра, но больница давала больше закрытых помещений рядом с подъездом. Если там держали людей, к ним могли заходить с хозяйственной стороны, не открывая главный вход. Это согласовывалось с рассказом Плотникова о сортировке, хотя названия больницы он не слышал.

Мила увеличила участок. Мы с Денисом ещё раз сравнили схему с картой сектора. Ни одна линия не приводила нас прямо к Куратору. Я поставил рядом с больницей вопросительный знак и обвёл его: место для первой проверки. Остальные метки оставил на экране.

Николай сел и потёр лицо ладонью.

— Опять город. Опять чужие коридоры.

— Сначала узнаем, что там, — сказал я. — Всех подряд туда не поведём.

Он посмотрел на блокнот Романова, потом на меня.

— Вот с этого и начни разговор с полковником.

Я кивнул. Варя всё ещё стояла возле дочери; Андрей подвинул свою тетрадь и записал номер нужного листа со схемой. Борис прислонился к стене, закрыв глаза. Снизу позвали Громова, затем послышались шаги. Кулешов по-прежнему оставался с Романовым внизу.

За стенами ровно урчал генератор. Я прислушался к знакомому звуку и снова наклонился над больничным квадратом.

Глава 5

До рассвета в доме так никто толком и не лёг. Борис успел подремать у стены, но проснулся, когда Мила подвинула стол и зацепила ножкой его ботинок. Внизу Варя и Громов возились с Романовым; иногда оттуда доносилась просьба принести воду или чистую ткань. Я несколько раз собирался спуститься, однако Варя сама поднялась, сказала, что сейчас я там только мешаю, и отправила меня обратно к карте.

Генератор работал ровно. Свет не мигал, мониторы не гасли, и Семён наконец оставил щиток в покое. Хорошо хотя бы, что собственное хозяйство пока не требовало немедленного ремонта. После мясокомбината сил на ещё одну аварию у нас не осталось бы.

Мила сидела перед экранами в шерстяной кофте, натянутой поверх обычной одежды. Волосы она убрала кое-как, и выбившаяся прядь всё время лезла в глаза. Дочь отводила её тыльной стороной ладони и снова принималась за записи. На карте северо-восточного сектора появились три контура: жёлтый вокруг больницы, красный возле старого узла связи и синий у телецентра. Остальные точки она оставила, только уменьшила метки.

Рядом лежал мой старый планшет с городскими схемами теплосетей и кабельных коллекторов. Когда-то я спорил с начальством, почему их надо обновлять после каждого ремонта, а не раз в несколько лет. Теперь с удовольствием выслушал бы привычное «денег нет». Главное, чтобы после этого кто-нибудь принёс свежий исполнительный чертёж.

— Смотри, — сказала Мила, заметив меня за спиной. — Я сравнила новый сигнал со старой записью. Он повторяется примерно через девять минут. Не точно по секундомеру, но промежутки близкие.

Она вывела рядом два фрагмента и ткнула в один курсором. Я наклонился, придерживая край стола, чтобы ненароком не сдвинуть чашку на клавиатуру.

— Это тот, который появился после машины?

— Да. По форме обмена похож, но источник другой. Или у прежнего изменились условия передачи. Отсюда я этого не разделю.

Денис, стоявший возле окна, подошёл к ней и опёрся ладонью на спинку свободного стула.

— На посту полковника направление тоже осталось северо-восточное, — сказал он. — Только сектор широкий. Больница в него попадает, телецентр тоже.

— А по высоте что-нибудь видно? — спросил я.

Мила покачала головой, не отрываясь от графика.

— Нет. Можно придумать красивое объяснение, что антенну подняли, но проверить его нечем. Между нами и ними дома, железо, отражения. С одного места это не считается.

Николай сидел у стола и переворачивал закрытый нож между пальцами. Услышав ответ, он перестал вертеть его и посмотрел на Милу.

— Тогда почему больница первая?

— Потому что там можно держать людей и машины, — ответила Мила. — И потому что папа нашёл подземный ввод. По радио я её не доказала.

— Вот так уже понятнее, — буркнул отец и положил нож перед собой.

Я подтянул планшет. Больничный двор на старой схеме был разделён между приёмным отделением, хозяйственными постройками и котельной. Отдельно стоял инфекционный корпус. К нему вела служебная дорога, по которой можно было проехать, не показываясь перед главным входом. Плотников рассказывал о сортировке, о людях, которых уводили по профессиям, и о женщине со знаком на руке. С больницей это согласовывалось, хотя назвать её он не смог.

— Подъезд у них здесь, подвалы здесь, — сказал я, отмечая места пальцем. — Если всё ещё цело, приёмное можно использовать отдельно от основных палат. Пленных приводить с хозяйственной стороны, осматривать и отправлять дальше. Не нужно весь комплекс занимать.

— И дизель там должен быть штатный, — добавил Семён. — Только «должен» не значит «работает». После того, что в городе творится, лучше на него заранее не рассчитывать.

— Мы и не собираемся от него запитываться.

— Да я не про нас. Если у них там всё светится, значит, кто-то топливо возит. Это снаружи тоже можно увидеть.

Денис кивнул и придвинул стул, но садиться не стал.

— Больница объясняет, зачем им столько разных людей. Можно посмотреть, кто способен работать, кому сначала нужна помощь. Если Куратор действительно собирает специалистов, ему такое место пригодится.

— Приёмный покой, — мрачно усмехнулся Николай. — Только после приёма домой не отпускают.

Варя стояла у дверного косяка с кружкой иван-чая. Она давно уже слушала, однако вмешалась только теперь:

— Вы там и обычных больных можете найти. Не все, кто остался в больнице, работают на него.

Я посмотрел на неё и убрал палец с экрана. Об этом мы говорили так мало, будто за воротами комплекса обязательно начиналась сплошная вражеская территория. А ведь среди людей в медицинской одежде могли быть те же пленники, только пока без стяжек на руках.

— Учтём, — сказал я. — Сначала смотрим. По зданию никто стрелять не будет.

Мила взяла рацию, проверила положение переключателя и протянула мне.

— Полковник на связи. Кулешов только что говорил с его постом. Он пока внизу, с Романовым.

— А Громов?

— Варю спроси, — ответила дочь и наконец потёрла глаза обеими ладонями.

— Через несколько минут поднимется, — сказала Варя. — Романов сейчас лежит спокойно. Дальше за ним здесь присмотрим. Но обратно в город его, конечно, никто не понесёт.

***

Я кивнул и ушёл в боковую комнату. До этого мы вместе обсуждали карту, и каждый видел свои причины идти или оставаться. С Гриценко лучше было сначала договориться самому, а потом уже сообщать остальным условия. Иначе он услышал бы по рации половину наших споров и выбрал ту половину, которая ему понравилась.

Полковник ответил сразу:

— Архитектор. Что решил?

— Сначала проверяем больницу. Она подходит под рассказ Плотникова, и есть подход снизу. Сигнал попадает в тот же сектор, но это пока всё, что у нас есть.

— Уверен, что там они?

— Нет. Поэтому и проверяем. Если увидим сортировку и аппаратуру, будем решать дальше. Главного центра там может вообще не быть.

На той стороне несколько секунд молчали. Я слышал слабый треск и чей-то голос вдалеке, слов разобрать не мог.

— Состав? — наконец спросил Гриценко.

— Я, Борис и Денис. От тебя Кулешов, Громов и ещё один человек, который умеет ждать команды. Шесть всего.

— Романова не дам.

— Я его не просил. Он у нас лежит, Варя с твоим медиком за ним смотрят. Но про прошлый выход всё-таки поговорим.

— Кулешов доложил.

— Тогда знаешь, почему мы не уложились в отход. Романов открыл огонь раньше команды. Второй раз я людей с таким поведением не возьму.

Гриценко тяжело выдохнул. Мне не хотелось сейчас разбирать, испугался Романов или решил отличиться. Он был ранен, ему помогали, и это не мешало признать: стрельба началась из-за него.

— Есть Шатунов, — сказал полковник. — Старый сержант. С ним такого не будет.

— Кулешову скажи то же самое. Внутри идём одной группой, порядок действий согласуем до выхода. Под землёй командую я. Если увидим пленных, не бросаемся за каждым без оглядки.

— Там могут быть мои.

— Могут. Ходячих, до которых доберёмся, заберём. Если они за охраной на другом этаже, придётся сначала понять, как туда пройти и как выйти. Я не обещаю вытащить всех.

— Умеешь ты обнадёжить, — сухо сказал он.

— После мясокомбината лучше так.

Он не ответил сразу. Потом назвал место, откуда придёт Шатунов, и спросил о времени.

— Через сорок минут у северной теплотрассы, — сказал я. — Камера возле развалин прачечной. Кулешов покажет ему место по схеме. Оттуда будем искать проход к больничному вводу.

— «Будем искать»?

— Чертёж старый. На нём коллектор проходит, но я там после обвала не был. Если ход забит или залит, разворачиваемся. По поверхности вслепую не полезем.

— Принял. Связь с постом оставлю. Перед входом отметьтесь.

Я подтвердил и отпустил тангенту. Полковник хотя бы согласился на разведку вместо немедленного удара. Остальное зависело уже от того, что мы найдём внутри.

***

Николай ждал меня возле двери. Он стоял, скрестив руки, и по этому виду я сразу понял, о чём будет разговор.

— Меня берёшь?

— Остаёшься дома.

— Тесно, темно, железо кругом. Как раз моя работа, — сказал он и нахмурился. — Или я уже только нож на столе могу крутить?

— Здесь Романов и Плотников. Варя одна за ними присмотрит, но у неё ещё дом и дети. Семён останется у питания. Кто займётся всем остальным?

Отец посмотрел через моё плечо в общую комнату. Мила снова склонилась над записями, Андрей сидел рядом со схемой и выписывал обозначения камер. Борис поднялся от стены и собирал инструмент, не обращая внимания на наш разговор.

— Найдётся кому, — сказал Николай, уже без прежнего нажима.

— Если что-то случится сразу в двух местах, искать будет некогда. Ты нужен здесь. Проверь посты, людей, запасной выход. Мы оттуда по рации домом управлять не сможем.

Он недовольно потёр подбородок. Я ждал, не добавляя ничего: ещё одно объяснение выглядело бы так, будто я сам сомневаюсь.

— Ладно, — наконец сказал отец. — Только связь держи. Не потом, когда уже вылезли.

— Перед входом и после выхода отметимся. Внутри может не пройти.

— Знаю. Всё равно проверяйте.

Он отошёл к столу и забрал свой нож. Я проводил его взглядом, затем повернулся к Варе: она уже держала мою разгрузку за лямку.

— Второй жгут закрепи снаружи, — сказала она. — В сумку не убирай.

— Хорошо.

Она проверила крепление первого, затянула резинку на подсумке и на секунду остановилась, глядя мне в лицо.

— И перевязочный пакет положи туда, где достанешь сам. Громов может быть занят другим человеком.

Я переставил пакет. Варя проследила за движением, после чего подала мне тонкие трикотажные перчатки.

— Под рабочие. В подвале холодное железо, а ты опять начнёшь всё трогать голыми руками.

— В толстых винт не удержишь.

— Значит, снимешь их на минуту. А не на весь выход.

Она расправила манжету на моём запястье. Я мог бы отшутиться, но Варя была слишком усталой, и мне самому сейчас не хотелось изображать, будто для нас это обычные сборы на работу.

— Вернёмся, — сказал я тихо.

— Я слышала. Проверяй проходы, Максим.

Она отпустила рукав и пошла к лестнице. На ступеньках задержалась, подождала Громова. Они обменялись несколькими словами о Романове; медик показал рукой, что именно оставил возле койки, и только после этого поднялся к нам.

Мила развернула на планшете отдельный лист. Андрей уже отметил на нём нужную развилку и номер следующей камеры.

— Пап, про женщину помнишь? Круг и четыре линии на руке, — сказала дочь. — Плотников это видел. Но не хватай первую, у кого татуировка.

— Сначала посмотрим, кто она и что делает.

— И не пытайся в темноте угадать по голосу. Он про голос толком ничего не сказал.

Денис принёс ей кружку. Мила взяла её за ручку, и их руки на секунду соприкоснулись. Он убрал пальцы не сразу, она подняла на него глаза, затем снова повернулась к планшету.

Я занялся ремнём. Здесь дочь без меня разберётся, а вот подземный ход стоило проверить ещё раз. Борис присел рядом с сумкой и показал, что положил внутрь. Инструмент, запасные батареи, небольшой резак. Последний мне особенно не понравился.

— Шуметь им будем только если иначе никак, — сказал я.

— Я и не собирался концерт давать, — ответил Борис, закрывая сумку. — Но чужие замки почему-то нашу осторожность не уважают.

***

Через сорок минут мы добрались до камеры у прачечной. Шатунов уже ждал возле развалин вместе с бойцом с поста полковника; тот проводил нас взглядом, когда мы по одному начали спускаться. Перед входом Кулешов сообщил по рации, что группа в сборе, и получил короткое подтверждение.

Сержант оказался невысоким, широким в плечах, с седой щетиной и потёртым ремнём автомата. Когда Кулешов представил его, Шатунов только кивнул и посмотрел на люк.

— Кто здесь проходил последний?

— По этому участку никто из нас, — ответил я. — До больницы дойдём, если коллектор цел. На схеме проход есть.

Он присел у края, посветил вниз и выключил фонарь.

— Тогда сначала ты. Я замыкаю.

Под землёй название улицы уже не помогало. Важнее было, куда уходит труба, где оставлен проход и не перекрыли ли его во время ремонта. На схеме рядом шли теплосеть и кабельная линия; для них когда-то устроили общий обслуживаемый коллектор. В обычный канал, забитый трубами и утеплителем, шестерых людей я бы не повёл. Здесь между коммуникациями оставался проход, хотя после первого же поворота нам пришлось идти боком.

Борис спустился за мной. Дальше шли Денис, Кулешов и Громов с медицинской сумкой; Шатунов прикрыл люк и пошёл последним, оглядываясь назад. Фонари мы включали ненадолго, направляя под ноги. На первых метрах ещё тянуло холодом от входа, потом воздух стал неподвижным и сырым.

У правой стены лежали две толстые трубы в разлохмаченном утеплителе. Слева на кронштейнах тянулись кабели. Вода на полу кое-где схватилась тонким льдом, и Борис придержал меня за сумку, когда подошва поехала у ступеньки.

— Осторожнее. Тут дальше стекло.

Я посветил вниз. Лёд был натянут над лужей, а рядом торчал обломок металлической полосы. Перешагнув его, я передал предупреждение остальным. Обратный путь мог оказаться гораздо быстрее нынешнего, и лучше было заранее запомнить, где мы начнём падать.

В первой камере коллектор разветвлялся. Денис развернул бумажную копию схемы, прикрыв её ладонью от света.

— Этот ход к административному корпусу, — сказал он и указал налево. — Справа старый хирургический. Дальше есть ответвление к инфекционному.

Я сравнил расположение труб с условными обозначениями. На стене под грязью сохранилась стрелка; она подтверждала хотя бы направление ввода.

— Нам сначала хозяйственный подвал возле приёмного. Идём налево до кабельного узла, там смотрим лестницу.

— Здесь отмечен перепад уровня, — напомнил Денис.

— Вижу. На месте проверим.

Он сложил лист и убрал в нагрудный карман. На втором повороте пришлось пригнуться под опущенным коробом, а дальше пройти по одной стороне камеры: другая была завалена кусками старой теплоизоляции. Я задержался, пока Громов переправил сумку, и дождался Шатунова.

Труба под ладонью была чуть тёплой. Это не обещало нам работающей больницы, но означало, что в контуре ещё ходит теплоноситель. Кто-то поддерживал котельную или хотя бы циркуляцию. Я снял руку, натянул перчатку и пошёл дальше.

В следующей камере из-под потолка доносился глухой ровный гул. Когда я присел возле бетонной опоры, вибрация стала заметнее. Сверху работало какое-то тяжёлое оборудование, по звуку похожее на дизель.

Кулешов подошёл ко мне, не наступая на кабель, лежавший поперёк прохода.

— Генератор?

— Похоже. Значит, хозяйственная часть живая. Осталось понять, кто её занял.

Он поднял голову и прислушался. Охраны мы пока не слышали, но от этого мне легче не стало. Гул мог закрывать разговоры и шаги так же хорошо, как наши собственные движения.

За поворотом коллектор упирался в служебную стену. Над нами проходила лестница, а под её площадкой остался зазор вокруг старого кабельного ввода. Раствор выкрошился, и сквозь щель падала узкая полоска света. Я остановил остальных ладонью, присел на выступ и осторожно приблизился к отверстию.

За стеной была освещённая комната. Я видел часть прохода и дальнюю стену, вдоль которой поставили старые каталки с ящиками. Плитку вымели, на одной каталке лежала раскрытая папка. Двое в белых масках сидели сбоку от двери: у первого был планшет, второй держал короткий автомат на коленях. Возле уха второго темнела гарнитура с проводом, уходившим под воротник.

Я отодвинулся и дал посмотреть Борису. Он придержал карабин, чтобы не стукнуть прикладом о бетон, затем наклонился к щели.

— Двое. Вход справа не вижу, — прошептал он, вернувшись.

— Я тоже. Дальше отсюда не просматривается.

Денис подошёл третьим, глянул и уступил место Кулешову. Теперь хотя бы стало ясно, что предположение о больнице не было пустым. Те же маски, оружие, рабочий стол. До ответа, что именно здесь делают, оставалось дождаться движения.

Оно началось почти сразу. Из-за двери послышался скрип колёс, затем кто-то отдал короткую команду. Я вернулся к отверстию и прижал плечо к стене, удерживая неудобное положение.

Женщина в тёмной куртке поверх медицинского костюма остановилась возле человека с планшетом. Рукав у неё был подтянут; когда она потянулась к папке, на внутренней стороне запястья стал виден знак. Круг и четыре короткие линии по сторонам. Я успел рассмотреть его, прежде чем женщина опустила руку.

Лицо узкое, волосы убраны назад. Возраст я бы не назвал уверенно: свет шёл сверху, под глазами лежали тени. Она говорила негромко, но охранник с автоматом сразу поднялся.

— Следующую партию в третий блок. Механиков отдельно, медиков отдельно. Остальных вниз до решения по транзиту.

Из прохода привели троих. У двоих мужчин и женщины руки были стянуты спереди. Первый мужчина оглядывался, пока охранник не толкнул его между лопатками. Второй хромал. Женщина держалась ровнее, хотя пальцы у неё всё время двигались возле стяжки.

— Профиль? — спросила та, что стояла у стола.

— Электрик, водитель-ремонтник, лаборантка, — ответил человек с планшетом. — Осмотр прошли.

— Лаборантку на второй уровень. Остальных на первый. Ведомость передать с сопровождающим.

Ей подали лист, она быстро посмотрела и вернула его. Никто из троих не пытался заговорить с ней. Только хромой мужчина открыл рот, но охранник развернул его раньше, чем я услышал слова.

Женщина ушла вслед за ними. Я отодвинулся от щели, чтобы распрямить затёкшую шею, и оказался почти вплотную к Кулешову.

— Знак на руке видел, — сказал я ему. — И людей распределяют по специальностям.

Он снова наклонился к отверстию, однако проход уже пустел. Кулешов выпрямился с таким видом, будто я нарочно показал ему всё на секунду позже нужного.

— Тварь, — выдохнул он.

Я был с ним согласен. Когда она смотрела в ведомость, на людей почти не взглянула. Их могли сейчас отправить неизвестно куда, а она проверяла, совпадает ли число со строкой.

— Здесь их сортировка, — сказал я. — Нужно найти оборудование и проход наружу. Если встрянем у этого стола, нас зажмут между дверьми.

— Кабели уходят ниже, — шепнул Денис. — Может, аппаратура там. Через стену я её не вижу.

Мы вернулись к лестничному ответвлению. Сетка на служебной двери проржавела, зато навесной замок был новый. Я посветил на петли, затем на скобу. Под креплением открылась щель, которой раньше, похоже, не было: дверь перекосило вместе с рамой.

Шатунов достал короткую монтировку и показал на нижний край скобы. Я кивнул. Борис прижал дверь, сержант медленно нажал, и крепление вышло из старого шва с негромким щелчком. Мы замерли. За стеной продолжал гудеть дизель; никто не окликнул и к лестнице не подошёл.

— Держи, — шепнул Шатунов Борису.

Тот принял дверь, не дав ей удариться о раму. Я прошёл первым и посветил на ступени. Ниже виднелся ещё один проход, ведущий к хозяйственным помещениям.

***

В нижнем подвале было заметно теплее. Генератор стоял за свежей перегородкой из листового железа; у потолка тянулись новые короба, а на старых остались местами открытые крышки. Дверь в генераторный отсек закрыли, однако гул проходил через стену, и разговаривать можно было чуть свободнее.

Денис задержался возле места, где несколько трасс поднимались в шахту. Он поднял фонарь, провёл лучом по креплениям и сразу убрал его.

— Туда что-то добавили недавно. Видишь, хомуты новые?

Я видел. Один кабель был закреплён поверх старых линий и уходил вверх, но сказать по нему, где стояла антенна, мы пока не могли.

— Запоминаем шахту, — ответил я. — На крышу ещё успеем захотеть.

Слева, за решёткой, раздался стон. Громов обернулся первым, а Шатунов шагнул к стене и присел, всматриваясь в полумрак.

В отсеке сидел человек в куртке цвета хаки. Руки у него были связаны спереди, голова опущена. Второй лежал на боку возле стены и не двигался. Фонарь прошёл по лицу сидящего, и сержант тихо выругался.

— Савчук.

Человек поднял голову. Несколько секунд он смотрел на нас без узнавания, потом подался вперёд и закашлялся.

— Серёга? Ты…

— Тихо. Сейчас, — сказал Шатунов и ухватился за край решётки.

Кулешов встал возле прохода, контролируя лестницу. Я попросил Дениса посмотреть соседнюю дверь, а сам занялся креплением ограждения. Свежая сварка держала запорную планку только с одной стороны. Замок был крепкий, петли тоже; зато строили эту клетку явно в спешке.

— Борис, вот шов, — сказал я. — Подлезешь?

Он снял сумку и достал резак. Мне очень хотелось обойтись без него, но Шатунов уже проверил монтировкой стойку: та не подалась. Савчук попытался встать, опёрся плечом о стену и снова сел. Ждать, что он вылезет сам через какой-нибудь узкий промежуток, было бессмысленно.

Гул дизеля прикрывал нас лишь отчасти. Борис вставил под планку кусок резины, чтобы она не звякнула после реза, и включил инструмент на несколько секунд. Я придерживал металл через перчатку и смотрел на Кулешова. Тот не менял положения, только повернул голову, прислушиваясь к лестнице.

Запахло нагретой краской. Борис выключил резак, отвёл планку в сторону, а Шатунов открыл створку ровно настолько, чтобы пройти внутрь. Сержант подхватил Савчука под мышки; Громов помог посадить его на ящик возле стены и сразу разрезал стяжки.

Я шагнул к лежавшему человеку, но медик остановил меня ладонью. Сам наклонился, проверил его, затем коротко покачал головой.

— Этого уже не заберём.

Савчук повернул лицо к стене. Шатунов остался рядом с ним, держа ладонь на плече, и ничего не сказал. Я тоже промолчал.

Громов осмотрел Савчуку руки и попросил взглянуть на него. Тот подчинился не сразу; дрожали и пальцы, и нижняя челюсть.

— Что давали? — спросил медик.

— Укол… Не знаю. После него спать тянуло.

— Сейчас голова кружится?

Савчук кивнул. Громов убрал ножницы, ослабил ему ворот и попросил пока не вставать.

— Химия, усталость, обезвоживание — всё может быть, — тихо сказал он мне. — Ходить попробует с поддержкой. Быстро не побежит.

Я посмотрел на лестницу, затем на путь, по которому мы вошли. В коллекторе хватало низких мест, и одного человека ещё можно было провести между нами. Если найдём десяток таких же, вывести сразу не сумеем. Говорить об этом при Савчуке мне не хотелось, хотя он наверняка и сам видел нашу маленькую группу.

— Сколько вас привели? — спросил я, присев перед ним.

— Из наших пятеро. Двоих наверх увели. Третий… — Он повёл подбородком в сторону отсека. — Один со мной сидел. Потом забрали, больше не видел. И я.

Кулешов повернулся от прохода.

— Когда забрали?

— Не знаю, сколько прошло. Света здесь нет нормального. Меня самого водили, потом обратно. Говорили, что на осмотр.

— Наверху куда?

Савчук сглотнул и попробовал вытянуть онемевшие пальцы.

— Через ту лестницу. Дальше двери, я не видел. Ещё связист городской рядом. В соседнем отсеке. Его к генератору таскают и на кабели.

Денис вернулся от двери и наклонился ко мне.

— Там человек. Похож на того, о ком он говорит. Дверь без охраны, закрыта с этой стороны.

Я оставил Шатунова с Савчуком, Бориса поставил у развилки и прошёл за Денисом. В маленьком помещении возле стены сидел седой мужчина лет пятидесяти. На нём была рабочая куртка с вытертыми локтями; губу разбили, на подбородке засохла кровь. Услышав засов, он поднял голову, посмотрел сначала на автоматы, потом на наши лица.

— Вы чьи? — спросил он.

— Пришли отсюда выйти, — ответил я. — Если можешь идти, пойдёшь с нами.

Он слабо улыбнулся и сразу поморщился: разбитая губа, видимо, мешала.

— Идти могу. Только руки освободите.

Денис достал кусачки. Когда стяжка лопнула, мужчина прижал кисти к груди и осторожно разогнул пальцы. На запястьях остались глубокие красные полосы.

— Как зовут?

— Корнеев. Пётр Ильич. Городской узел связи. Работал там, пока было где работать.

— Что у них здесь?

Корнеев взглянул в открытую дверь, словно проверяя, не слушает ли кто-то снаружи. Я подвинулся, чтобы он видел Бориса у прохода, и повторил вопрос уже тише.

— Нам нужно понять, что они заняли и как отсюда уходят. Всё, что видел сам.

— Здесь сортируют. Осмотр, потом спрашивают, где работал, что умеешь. Кого берут, тех отмечают в ведомости и ведут дальше. Меня пока оставили, потому что питание собирают на ходу, а с кабелями у них некому возиться.

Он говорил торопливо, временами облизывая разбитую губу. Я вывел его к остальным. Громов посадил Корнеева рядом с Савчуком и подал немного воды. Только после этого связист продолжил спокойнее:

— На крыше аварийная мачта. Они поставили на неё свою антенну. Кабель спустили по старому каналу из рентгеновского отделения в нижнюю аппаратную. Питание взяли рядом со щитовой. Я его проверял, сам туда водили.

— Куда антенна смотрит? — спросил Денис.

— На северо-восток. Я наверху был один раз, когда крепление поправляли. Примерно в сторону телецентра. Но что у них на другом конце, не знаю. Передачу мне не показывали.

Я присел у кожуха старого насоса и развернул схему. Телецентр всё ещё оставался направлением, не найденным штабом.

— Значит, это промежуточная точка, — сказал Денис. — Людей собирают здесь, связь дальше.

— Так и есть, — ответил Корнеев. — Постоянно кого-то приводят, кого-то уводят. Но куда увозят, мне никто не докладывает.

— Моих тоже на осмотр забрали? — спросил Кулешов.

Связист посмотрел на него, затем на Савчука.

— Если они из одной партии, скорее всего. Военных отдельно спрашивают. Что потом — я не видел.

Кулешов прижал губы и отвернулся к лестнице. Я понял, что ещё немного, и он пойдёт туда даже без нас. На мясокомбинате Романов решил, что ждать незачем; сейчас у капитана была куда более понятная причина нарушить план.

— Слушаем сюда, — сказал я. — Савчука и Корнеева выводим. До выхода готовим путь. Потом отключаем их связь, если сможем сделать это быстро. На жилые этажи сейчас не идём.

— Там двое моих, — ответил Кулешов, повернувшись ко мне. — Может, ещё третий. Мы уже здесь.

— Мы в подвале. Наверху у них посты, двери и люди, которых мы не считали. Если застрянем на лестнице, потеряем и этих двоих.

Он посмотрел на Савчука. Тот попытался выпрямиться, но Шатунов придержал его за плечо.

— Заодно можем взять ведомость, — продолжил я. — Там хотя бы будет, кого и куда отправляют. Тогда за твоими пойдём с пониманием, где их искать.

— А если их уведут раньше?

Я не ответил сразу. Удобного обещания у меня не было: капитан спрашивал о людях, а не о красивом порядке действий.

— Если увидим и сможем добраться, заберём. Но сейчас наугад по палатам не пойдём. Ты со мной или возвращаешься с Савчуком?

Кулешов некоторое время смотрел на меня. Потом оттянул воротник, будто тот стал тесным, и повернулся к проходу.

— Со мной это заранее обсуждать надо было.

— Мы обсуждали.

— Одно дело по рации. Другое — здесь.

— Знаю, — сказал я. — Но группа от этого больше не стала.

Он молча проверил магазин и кивнул. Я не стал благодарить. Согласился он с порядком действий, а не с тем, что его людей можно оставить наверху. При следующей возможности вытащить их капитан обязательно напомнит об этом разговоре.

***

Корнеев наклонился к схеме. Руки ещё плохо слушались, и он придержал лист ребром ладони.

— Здесь щитовая, — сказал он. — За ней аппаратная. Основное питание на старом вводе, резерв на новом блоке. Красная метка возле автомата, под пломбой. Только аппаратура у них через аккумуляторы, если вы просто свет выключите, связь сразу не пропадёт.

Денис присел рядом, чтобы рассмотреть место.

— Фидер где доступен?

— В основании шахты. Отсюда по проходу направо, потом к лестнице. Кабель отдельный, свежий. Но возле него могут сидеть двое. Когда меня водили, сидели.

Борис поднял голову.

— Отсюда до них сколько?

— Один поворот и нижняя площадка. Увидишь дверь с обломанной табличкой рентгеновского. За ней шахта.

Я провёл пальцем по схеме. Все нужные места оказались близко, однако это не означало, что мы успеем до них добраться одновременно. Особенно с двумя освобождёнными, один из которых пока не мог стоять без поддержки.

— Сначала посмотрим оба ввода и кабель, — сказал я. — Если всё сходится, отключаем питание аппаратуры и антенную линию. Больничный ввод целиком не трогаем. Там могут быть люди, которым электричество нужно, чтобы дышать.

Громов коротко посмотрел на меня и снова повернулся к Савчуку. Даже если остальные палаты были пусты, проверять это за счёт тех, кто мог там остаться, я не собирался.

Корнеев поднял руку, привлекая внимание.

— Ещё паровая линия есть. На стерилизационную. Они после переделки слив толком не закрыли, оставили сброс в старом проходе возле приёмного. Я говорил, что так нельзя, они отмахнулись.

Я нашёл на схеме границу хозяйственного подвала, но саму линию здесь не обозначили. Корнеев заметил это и показал в сторону щитовой.

— По стене идёт, рядом с дверью. Ручной обход там же. Если пустить, в верхнем коридоре быстро ничего не будет видно.

— А люди там? — спросил Громов.

— Ну, идти неприятно будет, — ответил связист. — Жарко.

— Можно и обвариться, — сказал медик. — Особенно у самого выхода. Это не дым, через который голову пригнул и пробежал.

Корнеев замолчал. Он искал для нас способ уйти и, похоже, только сейчас задумался, что в том проходе окажутся те же пленники, которых мы хотели забрать.

Я посмотрел на лестницу. Над нами опять скрипнула каталка; кто-то потребовал подать списки. Там продолжали работать, и времени на подробный спор у нас не было. Но отправлять Дениса открывать незнакомую линию по одному чужому слову я тоже не собирался.

— Сначала посмотрим, куда сбрасывает, — сказал я. — Если рядом люди или нам самим через это идти, не трогаем. Пять минут безопасности от пара никто не обещает. Вообще ничего от него не обещает.

Корнеев кивнул и убрал руку со схемы. Он говорил бодро, но сидел всё ниже, понемногу сползая к стене.

— Я вам лучше щит покажу, — произнёс он. — Там хоть знаю, что к чему.

— Пока сидите с Громовым. Покажете на листе.

Денис достал карандаш. Корнеев отметил нужную дверь, два ввода и место, где уходил антенный кабель. Почерк получился неровный, но разобраться можно было. Я попросил его повторить, что он видел сам, а о чём только слышал. Он уточнил расположение аппаратной и убрал своё прежнее предположение о втором выходе: туда его не водили.

Борис вернулся к сумке, проверил кусачки и резак. Кулешов всё ещё смотрел на лестницу, Шатунов оставался рядом с Савчуком. Получалось, что половина нашей группы уже занята проходом и пленными. Самое время было бы уходить, но наверху лежала ведомость, а связь больницы продолжала работать. Если мы уйдём только с двумя людьми, Куратор потеряет двух работников и скоро приведёт новых.

— Задачи такие, — сказал я, расправив край листа. — Вывести двоих. Прервать передачу отсюда. Если будет доступ к столу сортировки, взять документы. Без носителя мы не узнаем, куда они отправляют людей, но за папку всю группу не кладём.

Кулешов повернул голову ко мне.

— Порядок?

— Денис со мной в щитовую. Борис смотрит подход к фидеру, один ни с кем не связывается и ничего не режет до команды. Ты с Шатуновым держишь лестницу и проход сюда. Громов готовит Савчука и Корнеева к выходу. Если они не смогут идти, сразу скажи: поменяем всё до того, как начнём.

Громов кивнул. Шатунов помог Савчуку подняться; тот устоял, держась обеими руками за рукав сержанта. Корнеев тоже встал, опёрся о ящик и подождал, пока перестанет кружиться голова.

— Этих проведём, — сказал медик. — Но на обратном пути помощь понадобится.

— Будет, — ответил я. — Последним отсюда выходит прикрытие. В коллекторе не растягиваемся. Если потеряли связь, не начинайте по собственному плану: возвращайтесь сюда.

Денис проверил наш внутренний канал. Борис ответил с нескольких шагов, затем Кулешов. Через бетон сигнал мог пропасть уже за следующим поворотом, и рассчитывать на рации как на постоянную нитку между нами не стоило. Я показал на кожух насоса: собираемся здесь, возле освобождённых. Все подтвердили.

Сверху послышалась команда, следом захлопнули дверь. Кулешов придвинулся к лестнице, опустив ствол так, чтобы не задеть Шатунова. Борис взял сумку, дождался моего кивка и ушёл к шахте. Я сложил схему нужным сгибом наружу.

— Идём, — сказал я Денису.

Он пропустил меня в проход и прикрыл фонарь ладонью. Возле двери щитовой по стене шла труба к стерилизационной. Я остановился у порога и прислушался, прежде чем коснуться ручки.

Глава 6

Дверь щитовой подалась без скрипа. Я придержал её ладонью, дал Денису посмотреть поверх моего плеча и только потом вошёл. В тесной комнате стояли две стойки, старый рубильник и новый блок автоматов, который явно добавили уже после остановки городского электроснабжения. На стене висели выцветшие таблички, но возле одного из вводов краснела свежая метка — та, о которой говорил Корнеев.

Денис направил фонарь на кабели. Из щитовой они уходили за перегородку, к аппаратной; другая трасса продолжалась вдоль служебного прохода. Я развернул лист с пометками связиста и сравнил его с тем, что было перед нами. Пока совпадало. Однако подпись на старом щите могла означать совсем другое после последних переделок, и трогать общий ввод я не собирался.

— Вот их отдельное питание, — тихо сказал Денис. — Основная ветка и резерв. Но аккумуляторы в аппаратной всё равно останутся.

— Борис займётся антенной линией. Палаты не гасим.

Я отодвинул край схемы. Если здесь ещё лежали больные, им и без нас хватало неприятностей. Нам требовалось прервать передачу из этого узла, а не оставить весь корпус без света и заставить людей искать выход в темноте.

Денис проверил трассу до двери аппаратной, затем вернулся. Я достал из инструментальной сумки два небольших термитных заряда, которые мы принесли для кабелей. Установили их на проверенные линии питания связи, не трогая соседнюю больничную разводку. Запуск оставили до общей команды: раньше времени устраивать переполох было нельзя, пока Борис не добрался до фидера, а Громов не подготовил людей к отходу.

— Отсюда уходим сразу, — напомнил я. — Защита может сработать не так, как мы рассчитываем.

Денис кивнул и убрал фонарь. Внизу щита что-то негромко потрескивало; ещё одна причина не задерживаться рядом после начала.

Труба к стерилизационной шла по стене возле двери. Я провёл по ней лучом до места, где она поворачивала в проход, и остановился у ответвления. Корнеев называл его обходом. Рядом сохранился старый штурвал, ниже темнела труба сброса, заведённая в хозяйственный коридор.

Я посмотрел через приоткрытую служебную дверь. Проход тянулся вдоль стены приёмного отделения; до поста охраны оттуда было несколько метров, а наша лестница оставалась с другой стороны. В полу виднелась решётка, над ней — конец трубы. Под ней блестела вода, и на потолке отслоилась краска. Здесь уже выпускали горячий конденсат и пар, но насколько далеко он расходился, по пятнам не определишь.

— Сюда говорил? — спросил Денис, заглянув мне за плечо.

— Похоже. Проверь, нет ли кого за дверью. И где можно закрыть проход.

Он осторожно выглянул, задержался на несколько секунд и вернулся.

— Пусто до поворота. Дальше не видно. На эту лестницу отсюда напрямую не выйти, надо через приёмное.

Я снова посмотрел на трубу. Открыть её и получить белую завесу звучало удобно только на словах. Если пар ударит не туда или дойдёт до пленных, придётся спасать людей ещё и от ожогов. А идти через сам сброс мы не могли, сколько бы секунд это ни сэкономило.

— Дверь закроем, — сказал я. — Пойдём с другой стороны. Если завеса доберётся до нашей лестницы, разворачиваемся. Денис, в струю не лезь и ничего не пытайся потом поправить руками.

— Понял. Только долго она нас не прикроет.

— На долго и не рассчитываем.

Я вызвал Бориса. Он ответил с помехой, но слова разобрать удалось:

— Фидер нашёл. В основании шахты пост: двое. Планшет, автомат. Отсюда кабель не достану, придётся пройти ближе.

— Пока оставайся где стоишь. Один на них не выходи.

— Принял.

Следующим отозвался Кулешов. Он подтвердил, что нижняя площадка свободна, а Шатунов держит проход к Громову. Савчук смог пройти несколько шагов с поддержкой. Корнеев двигался сам, хотя ему тоже требовалось время после каждого подъёма.

— Пост у прачечной предупредил, — добавил капитан. — Наши остаются возле выхода. Под землёй с ними не свяжемся.

Я подтвердил и убрал рацию.

***

Сверху донёсся знакомый женский голос. Слов я поначалу не разобрал, но Кулешов, стоявший ближе к лестнице, повернул голову и поднял руку, останавливая нас.

— Вторую группу через двенадцать минут в накопитель, — повторила женщина громче. — Закончить маркировку. Ведомость передать на вывод.

По коридору прокатился скрип колёс. Кто-то спросил о количестве сопровождающих, однако ответ заглушил генератор. Я посмотрел на Дениса. Теперь стало понятно, что людей собирают к следующей отправке, и бумаги со стола скоро уйдут вместе с ними.

Без ведомости мы вернулись бы с двумя освобождёнными и очередным предположением о телецентре. Корнеев видел антенну, но не знал, куда увозили пленных. Планшет у охраны и папка на каталке могли дать больше — если мы успеем забрать их и не останемся возле стола под огнём.

— Мне нужны документы из приёмного, — сказал я.

— Стол возле того поста? — Денис посмотрел в сторону лестницы. — Помню. От двери слева.

— Поднимемся до нижней площадки. Сначала увидим, что там осталось. Если папку унесли, по комнатам за ней не бегаем.

Он подтянул ремень автомата и освободил место в сумке. Я вызвал Кулешова, попросил его спуститься на несколько ступеней и быстро объяснил порядок. Через рацию часть слов терялась, а один неверно понятый поворот мог оставить человека совсем не в том проходе.

— Ты держишь верхнюю лестницу, — сказал я. — Шатунов прикрывает снизу. Громов с освобождёнными у насоса, потом назад в коллектор. Мы с Денисом к столу. Борису подадим команду, когда начнётся переполох у шахты: двое оттуда могут уйти к сбросу.

— А если не уйдут?

— Сам на них не лезет. Если связь не получилось перерезать, значит, не получилось. До сих пор выход есть.

Кулешов нахмурился и проверил взглядом площадку над собой.

— Моих увели дальше по этому коридору.

— Если будут рядом — вытащим. На другой этаж без прохода назад не идём. Помнишь, сколько человек у Громова?

— Помню, — ответил он. — Давай уже.

Я вернулся к Денису. Он стоял возле двери, держа руку на штурвале, но не трогал его. Времени на ещё одно совещание не оставалось. Я проверил, что служебный проход пуст до поворота, и дал знак.

Штурвал пошёл туго. Денис повернул его, сразу отступил, а из-за двери донеслось шипение. Оно быстро усилилось, в металлическом коробе что-то ударило, и по проходу поползло белое облако. Мы закрыли дверь и отошли к лестнице. Тепло потянуло даже через щель; теперь я особенно хорошо понимал, почему Корнеев не должен был обещать, что там можно спокойно дышать.

Почти сразу сверху закричали. Кто-то потребовал перекрыть линию, хлопнула дверь, затем послышался кашель. Я привёл в действие подготовленные заряды и отступил от щитовой. Из-за её двери вспыхнул резкий свет. Ближайшие лампы в служебном проходе мигнули, но над нашей лестницей остался гореть тусклый светильник. Общий ввод мы не трогали, и больница целиком в темноту не провалилась.

В наушнике треснуло:

— Один ушёл, второй за ним к двери. До кабеля добрался, — сказал Борис. — Режу. Назад тем же ходом.

— Не задерживайся.

Мы с Денисом поднялись на полэтажа. Из хозяйственного коридора в приёмное тянуло белой дымкой, но у самой лестницы ещё можно было видеть двери и каталки. Под ногами намокла плитка. Я подошёл к косяку, задержался, чтобы не выскочить вслепую, и только потом шагнул к столу.

Папка лежала там же. Возле неё светился планшет; человек, который работал за ним, успел оставить его на каталке и теперь ругался у двери сбросного прохода. Женщины возле стола не было.

Я сгреб бумаги вместе с планшетом. Денис держал соседний проём, пока я открывал сумку. Экран погасить не стал: на нём оставался журнал с заполненными строками. Пусть сначала связист посмотрит, что мы вообще унесли.

Из боковой двери вышел охранник. Он увидел меня раньше, чем я успел застегнуть сумку, и потянулся к автомату, висевшему на груди. Денис толкнул его в стену, ударил прикладом и прижал ствол к полу. Охранник выругался, попытался вывернуться. Я отшвырнул оружие, и Денис ударил ещё раз. Тот сполз вдоль дверного косяка, но шевелился; времени проверять, что с ним, у нас не было.

Слева, возле лифтового холла, я заметил два ограждения на колёсах. За решётками сидели связанные люди. Один был в знакомой форме полковничьих бойцов, второй — худой гражданский в рабочей куртке. До них оставалось несколько шагов, и между нами пока никто не стоял.

— Кулешов! Слева, у лифта!

Капитан обернулся с лестницы, увидел клетки и подошёл, не опуская автомат. Я держал боковую дверь, пока он разбирался с запором. Ограждение стянули пластиком; Кулешов достал кусачки, разрезал крепление и открыл створку. Боец попытался подняться, однако связанные руки помешали ему ухватиться за край.

— Ноги слушаются? — спросил капитан, поддерживая его за локоть.

— Да. Руки только…

— Сейчас.

Стяжка лопнула. Кулешов передал ему маленький нож и показал на лестницу:

— Второму помоги. Потом вниз, к медику. Не в другой коридор, слышишь?

Боец кивнул. Я подтянул гражданского к открытой створке, а освобождённый разрезал ему стяжки. Мужчина опёрся на мою руку и попытался встать, но колени у него подломились.

— Как зовут? — спросил я, подхватывая его под мышку.

— Алексей… Лифтовое хозяйство. Они меня к щитам…

— Потом расскажешь. Сейчас до лестницы.

Я перекинул его руку себе на плечо. Он был лёгкий, но почти не помогал ногами, и нести его одному через весь подвал я бы не смог. Денис подхватил с другой стороны. Сумку с планшетом он уже забрал у меня, затянув ремень так, чтобы она не билась об ограждения.

Сверху ударили выстрелы. Кулешов прижался к стене возле площадки и ответил короткой очередью. Плитка у двери раскрошилась, я почувствовал под ботинком скользкие обломки. Началось. Теперь ограждения уже закрывали нам путь назад к столу, а из бокового коридора мог появиться кто угодно.

— Вниз! — крикнул я. — Денис, держи его!

***

Женщина вышла со стороны служебного прохода, когда мы уже разворачивали Алексея к лестнице. На лице у неё был респиратор, в левой руке фонарь. Белая дымка двигалась у неё за спиной; она держалась ближе к чистому коридору и не пыталась пройти через сам сброс.

Фонарь скользнул по стене, затем остановился на моём лице. Женщина задержалась возле дверного выступа. Я увидел пистолет раньше, чем услышал её голос.

— Архитектор.

Она произнесла это без вопроса. Откуда знала, как я выгляжу, выяснять было некогда: рука с оружием уже поднималась.

Я передал вес Алексея Денису и выстрелил. Не успел даже толком прицелиться, просто стрелял по человеку с пистолетом, который вышел нам сбоку. Фонарь ударился о дверную коробку, свет качнулся и упал на пол. Женщина отступила за выступ. Денис, оперший Алексея о перила, тоже выстрелил; пистолет звякнул по плитке и остался возле косяка.

Попали ли мы в неё и насколько серьёзно, я не видел. В следующее мгновение справа ударила очередь. Пули прошли по стене над нами, и я присел, потянув Алексея за собой. На нижней площадке появился Шатунов. Сержант ответил из-за угла, затем отступил ровно настолько, чтобы дать нам пройти.

— Давай сюда! — сказал он Денису.

Женщина исчезла за дверью. Я успел увидеть край её куртки и опять повернулся к лестнице. Если сейчас побежать за ней, Алексей останется у перил, Кулешов — под верхним огнём, а Шатунову придётся выбирать, кого прикрывать. Мне очень хотелось догнать её, и именно поэтому я заставил себя смотреть под ноги.

Мы спустили гражданского на площадку. Его ботинок зацепился за ступень, Денис придержал ногу, и несколько секунд мы потратили только на то, чтобы не уронить его вместе с собой. Освобождённый боец уже был внизу. Громов забрал его, коротко осмотрел, затем показал в сторону Савчука.

— К нему. Поддержишь слева, я справа. Сможешь?

— Смогу, — ответил тот и пошёл к знакомому, растирая онемевшие пальцы.

Кулешов отступил последним с верхней площадки. Не спускался лицом вперёд: шёл боком, оставляя ствол на коридоре, пока Шатунов не дал ему пройти. Внизу Борис уже ждал возле насоса.

— Фидер перерезан, — сказал он. — Рядом ещё одна свежая линия была, её тоже. Что по ней шло, не знаю.

На щеке у него темнела тонкая царапина. Я посмотрел на руки и убедился, что сумку с инструментом он не потерял.

— Оба ушли от шахты?

— Да. Услышали крики, рванули к проходу. Я за ними не пошёл.

Сверху хлопнула дверь. В коридоре снова загорелся более яркий свет, и кто-то громко потребовал закрыть нижний выход. Возможно, охрана включила другой участок освещения, возможно, сработало резервное питание. О работе связи это ничего не говорило, но время нам отсчитывали уже их шаги.

— Громов, Савчука ведёте вдвоём. Корнеев за вами, — сказал я. — Денис, мне с Алексеем. Кулешов и Шатунов прикрывают. Борис впереди, до первой камеры. Не растягиваться.

Я ещё раз посмотрел на людей возле насоса. Двоих мы нашли в нижних отсеках, двоих вывели от лифта. Теперь с нами было десять человек, четверых мы выводили из плена.

***

До решётчатой двери мы дошли быстро, но за ней пришлось замедлиться. Алексей едва переставлял ноги. Денис перехватил его выше, я придержал голову на низком участке, а Корнеев, шедший впереди, посветил под ноги. Савчука вели медик и освобождённый боец; я видел, как тот держится за их плечи, стараясь хотя бы не виснуть всем весом.

Сзади затопали. Кулешов остановился у двери, прижал её к раме, но сломанное крепление уже не держало. Через несколько секунд створку ударили с другой стороны. Шатунов оттянул капитана в проход, и они начали отходить к нам по очереди.

— Слева ещё шум, — сказал сержант. — Через соседний ход гонят.

Я оглянулся. В верхнем проходе мелькнул человек без маски, с металлическим ободом на шее. Он бежал, глядя прямо перед собой, и даже не пытался заслониться от света. Спутанный. За ним кто-то крикнул, послышался удар о железо. Охрана выпускала их нам вслед.

Борис вернулся к двери, когда первый спутанный пролез между створкой и стеной. Прикладом ударил его в лицо, оттолкнул, но тот успел ухватиться за ремень сумки. Борис дёрнулся, вырвал ремень и отступил к Кулешову. Это заняло больше секунды, и второй уже оказался рядом.

Шатунов встретил его у узкого места. Я увидел резкое движение руки, человек навалился на сержанта и сполз на бетон. Шатунов оттолкнул его от прохода. Сколько ещё шло за ними, отсюда не разглядеть.

— Не стойте! — крикнул Кулешов.

— Сами сюда! — отозвался Громов, поднимая Савчуку ноги через порог. — Я вам его по воздуху не перенесу!

Корнеев отодвинул короб, мешавший пройти, и медик с бойцом протащили Савчука дальше. Я пытался не смотреть назад каждую секунду. Пока мы с Денисом держали Алексея, у нас не оставалось свободной руки даже для фонаря; если начнём одновременно разворачиваться на выстрелы, уроним человека в лёд.

В первой камере Борис поднял ладонь. Мы остановились так резко, что Алексей тихо застонал у меня над ухом.

Со стороны основного подъёма падал свет. Сверху слышалась команда, потом по ступеням застучали ботинки. Люди у выхода ещё не видели нас, но спускались в ту часть коллектора, через которую мы пришли. Я узнал место по трубе с ободранным утеплителем и посмотрел на боковое ответвление.

На схеме оно соединялось с соседней камерой возле прачечной. Мы проходили мимо его устья по дороге сюда и видели, что первые метры свободны; дальше никто из нас не ходил. Возвращаться под лестницу с охраной было хуже, но говорить себе, что новый ход непременно выведет нас наружу, я не стал.

— Борис, налево. До поворота, проверь. Корнеев, свет ему.

Он ушёл первым, связист за ним. Я опёр Алексея на стену, пока Кулешов и Шатунов занимали развилку. У капитана на рукаве была пыль, рот приоткрыт; дышал он тяжело, хотя говорить старался всё так же коротко.

— Дальше есть ступени! — донёсся голос Бориса. — Проход целый.

— Пошли.

Мы подняли Алексея. В ответвлении пришлось идти согнувшись, и мышцы на спине начали сводить. Я передвинул ладонь под его локоть, получил чуть больше опоры и продолжил двигаться. Денис молчал, только один раз попросил меня подождать, пока поправит ремень сумки.

Сзади глухо бахнуло. Воздух толкнул в спину, с потолка посыпалась пыль. Алексей дёрнулся между нами, и я прижал его к себе, чтобы не ударился о выступ.

Что именно взорвалось в больничном подвале, я не знал. Повреждённое питание могло дать пожар, рядом работал дизель, в аппаратной стояли аккумуляторы. Причин хватало, а тратить время на выбор одной мы не могли. Шаги позади не прекратились: рассчитывать, что теперь все заняты тушением, было бы слишком удобно.

Борис добрался до ступеней. Сверху потянуло холодным воздухом, затем кто-то окликнул его. Он ответил, назвав Кулешова, и только после этого поднялся ещё на две ступени. Боец полковничьего поста уже держал люк, второй смотрел за служебным двором.

Выход оказался в соседней камере, за обломанной стеной прачечной. До нашего первого люка было недалеко, однако между ними лежал завал, и по поверхности нас отсюда не сразу заметили бы.

Кулешов передал наверх, что из основного входа могут выйти преследователи. Пост развернулся к развалинам. Когда с другой стороны двора ударили несколько выстрелов, мы уже поднимали Савчука. Один из бойцов ответил из-за стены и снова помог Громову, не уходя со своего места.

Алексея вытаскивали втроём. Я передал его Денису и человеку сверху, затем сам выбрался из люка. Мороз ударил по мокрому воротнику. Дышать стало легче, но ноги не сразу согласились держать вес, и я присел возле стены, пока Шатунов закрывал створку за последним.

— Четверо с нами, — сказал Кулешов бойцу на посту. — Все живые. Внутрь не суйтесь.

Тот кивнул и передал короткое сообщение по рации. Теперь до дома хотя бы успеют предупредить, что медицине работы прибавилось.

***

За стеной прачечной Громов уложил Алексея на освобождённую от снега площадку и попросил принести подстилку. Корнеев снял с плеча свой свёрнутый плащ, Борис подал ему часть ткани из сумки. Медик проверил, отвечает ли Алексей, затем поднял голову к нам.

— Этот дальше так не пойдёт. Нужны носилки. Пусть хоть простые принесут, с поста или из машины.

— Он в сознании? — спросил я.

— Отвечает. Но слабо. Причину здесь не выясню.

Пока боец связывался со своими, Громов осмотрел Савчука. Тот сидел, закрыв глаза, и держался ладонью за локоть освобождённого товарища. Корнеев стоял рядом, переводя дыхание. Из всех четверых увереннее остальных на ногах оставался боец, но и он не выглядел человеком, готовым снова идти в больницу.

Кулешов смотрел на служебный двор. Я подошёл к нему, оставляя Громову место возле людей.

— Ещё двоих видел за дверью, — сказал капитан. — Когда отходили с верхней площадки.

Я этих двоих не видел. Человек в белой маске, очередь справа, Алексей на ступеньке — этим мой обзор тогда и заканчивался.

— До них мог добраться?

— Если бы осталось полминуты… — Он сжал челюсть и замолчал. Потом покачал головой. — Не знаю. Дверь прикрыли, охрана ушла за неё.

— С полковником расскажем, где именно. Они могут остаться там или попасть в следующую группу.

Кулешов повернулся ко мне. На мгновение показалось, что он опять начнёт требовать немедленного возвращения, но капитан посмотрел на Савчука и опустил глаза.

— Сначала этих доведём.

Я кивнул и вернулся к Громову.

Шатунов подошёл к Денису и указал подбородком на сумку.

— Унесли?

Денис расстегнул молнию. Папка была помята, угол одной карточки намок. Планшет ещё работал; в коллекторе связист несколько раз касался экрана, не давая ему уйти в блокировку.

— Журнал открыт, — сказал он. — Больше пока не трогал. Радиомодули отключил, чтобы не связался с ними, когда выберемся. Содержимое посмотрим дома.

Шатунов наклонился, увидел заполненные графы и выпрямился.

— Не пустая железка, значит.

— Пока не пустая, — ответил Денис и закрыл сумку. — Только батарея садится. Лучше идти.

Носилки принесли с ближайшего полковничьего поста. Громов и Борис уложили Алексея, закрепили ткань, затем боец прикрытия помог нам поднять его. Теперь идти стало проще, хотя медленнее: у каждой стены приходилось разворачиваться и смотреть, не задеваем ли ногами завал.

Возвращались мы долго. Сначала нас провели за ближайшие дворы, затем люди с поста остались на своих местах, а мы пошли к дому. Носилки несли по очереди. Савчука поддерживали Громов и его товарищ; Корнеев шёл рядом с Кулешовым, время от времени останавливаясь у стены, чтобы перевести дыхание.

Я несколько раз ловил себя на том, что шагаю, глядя только под ноги. Приходилось поднимать голову усилием: впереди мог быть кто угодно, и усталость нас от этого не защищала. Когда наконец показался знакомый поворот, я посмотрел на часы и понял, сколько времени мы потеряли, хотя большую часть пути никто не разговаривал и не задерживался без причины.

Ворота открыли, как только нас узнали. Семён держал створку, Николай стоял за ним и считал входивших. Увидев носилки, отец подвинул в сторону ящик, который мы раньше оставили возле стены. Я обогнул его и только тогда позволил себе отпустить ремень автомата.

Варя ждала внизу. Она не стала спрашивать, нашли ли мы Куратора и почему привели ещё людей. Подошла к Алексею, посмотрела ему в лицо и сразу позвала Екатерину.

— В свободную комнату. Лена, одеяла. Анна, тёплую воду поставь рядом, пока никого не пои. Громов сначала посмотрит.

Медик попросил оставить проход свободным. Савчука усадили возле двери, Корнеева — рядом. Кулешов повёл освобождённого бойца за чистой тканью, затем вернулся к своим. Варя проверила руки Корнеева, спросила о голове и помогла ему снять куртку, не дёргая повреждённые запястья.

Каждого осмотрели отдельно. После истории с Плотниковым мы не могли просто выдать чужому человеку одеяло и забыть об одежде, обуви и том, что на нём могли оставить. Романов по-прежнему лежал в своей комнате, Плотников — в другой. Смешивать их с только что приведёнными Варя не разрешила.

Шатунов задержался возле двери, спросил у Николая, где оставить оружие так, чтобы оно не мешало, и сел на ящик. На периметр он не пошёл: там уже стояли наши, а сержант сейчас и сам нуждался хотя бы в нескольких минутах покоя.

Борис остался на лестнице. Когда я обернулся, он сидел, опустив локти на колени, и смотрел в пол. На моё движение отозвался коротким кивком.

— Сейчас поднимусь.

— Не спеши. Посиди.

Я хотел сказать ещё что-нибудь, но Денис уже нёс планшет наверх. Если экран заблокируется, мы получим незнакомое устройство с неизвестным паролем вместо открытого журнала. Отдыхать пришлось бы после того, как сохраним хотя бы видимые записи.

***

Мила освободила стол, сдвинув наши карты к стене. Она смотрела на экран планшета так внимательно, что я сначала подумал, будто уже прочла что-то неприятное. Однако дочь только считала строки и искала, где кончается текущая ведомость.

— Не нажимайте выход из журнала, — сказал Денис. — Сеанс ещё открыт. Пароль я не знаю и проверять наугад не буду.

— Сначала сниму то, что видно, — ответила Мила. — Потом файлы.

Она взяла наш планшет, сделала снимки страниц и проверила, читаются ли мелкие надписи. Денис подключил питание. Передачу по беспроводным интерфейсам он выключил ещё у прачечной, теперь убедился, что они не включились снова.

Я тем временем расправил папку под лампой. Внутри лежали карточки: номер, имя, специальность, состояние, решение. Несколько листов промокли по краю; я разделил их, чтобы не слиплись. Сверху на каждом был отпечатан знакомый знак, круг и четыре короткие линии.

Мила подвинула мне одну из карточек.

— Здесь инженерный приоритет. И одинаковая отметка об отправке, смотри.

Я прочёл строку вслух:

— «Транзитный контур Б. Приоритет инженерный. Окно 4–06».

— Четыре ноль шесть утра, — предположил Денис, наклонившись к листу.

— Или номер, — сказал я. — Они всё называют окнами, но это не делает каждое обозначение временем.

Мила взяла другую карточку, сравнила поля и повернула к нам планшет.

— Здесь отдельные графы: номер партии и плановое время. У этой партии в строке времени стоит 04:06. В бумажной карточке они просто написали короче.

Денис провёл пальцем по нужной строке, затем сверил имя.

— Совпадает. Значит, отправка в четыре ноль шесть. Пока по плану.

Я посмотрел на часы. До этого времени оставалось чуть меньше двух часов. В больнице мы слышали, что вторую группу через двенадцать минут переводят в накопитель; это была подготовка к выводу, не момент отправки из комплекса. Если ведомость ещё действовала, часть людей теперь ожидала именно этой партии.

Дочь продолжила листать. Электрики, связисты, медики, механики, лаборанты. На одних карточках стояла пометка «локальный ресурс», на других — «транзит». У двух имён в графе решения написали «утилизация».

Я отложил эти листы отдельно. Одного из людей мы могли видеть в нижнем отсеке, другого — вообще не найти. Сравнивать предстояло потом, с Корнеевым и Савчуком, когда они смогут говорить. Сейчас я лишь старался не потерять имена в куче чужих обозначений.

— Вот маршрут, — сказал Денис. — Больница, потом ТЦ-2. В следующей строке узел связи. Ещё ниже возврат сюда.

На экране была простая таблица, и в одном столбце короткие названия сменялись полными. Мила нашла запись, где ТЦ-2 раскрывалось как пункт при телецентре, и сохранила её вместе с соседними строками.

— Значит, Корнеев направление видел правильно, — сказал я.

— Да. Но это ещё не весь маршрут, — ответил Денис. — Есть места, где только код. И заявки на сопровождение отдельные.

Борис вошёл, когда мы уже сравнивали журнал с городской схемой. Остановился за спиной Милы и посмотрел на отмеченный сектор.

— Телецентр?

— Туда принимают часть партий, — ответила дочь. — По журналу больница их собирает, потом отправляет дальше. Узел связи используется как резерв. Что именно в телецентре, здесь не написано.

— Зато связь к нему идёт, — сказал Денис. — В служебном журнале после отправок с больницы есть подтверждения от ТЦ-2. Частоты указаны, их можно сравнить с нашей записью. Связь с телецентром есть. А где сидит Куратор, по этим записям не понять.

Я отметил ТЦ-2 рядом с телецентром на карте.

Денис открыл список заявок на транзит. Пролистал, остановился и несколько секунд молчал. Я заметил, как он убрал руку с экрана, хотя до этого касался его при каждом новом столбце.

— Максим. Вот это прочти.

Внизу стояла строка без имени:

«Объект А-17. Профиль уточняется. Захват живым. Приоритет повышенный. Передача только в центр».

Мила подалась ближе. Борис тихо выругался и отодвинул от края стола кружку, мешавшую посмотреть. Мне сначала захотелось спросить, почему Денис сразу обратился ко мне, но после разговора Куратора ответ и так напрашивался.

— Думаешь, я? — спросил я.

— Очень похоже, — ответил связист. — Плотников говорил, что спрашивали про Архитектора. Куратор перечислял, что мы умеем. Теперь здесь отдельная заявка: живым, только в центр. Может быть другой человек, но я бы исходил из того, что речь о тебе.

— Привязки к имени нет?

— В этой строке нет. Смотри: профиль ещё уточняют.

Мила увеличила запись, словно имя могло обнаружиться на полях. Его там не было. Дочь сделала снимок, положила наш планшет и продолжила смотреть на меня.

— То есть убивать тебя им нельзя?

— По этой заявке хотят взять живым, — сказал я. — Это не значит, что охрана в коридоре не выстрелит. Они сегодня стреляли.

Она кивнула, но взгляд не отвела. Я потянулся к карточкам и увидел, что ладонь лежит поверх двух имён с пометкой «утилизация». Убрал руку. У них для одного человека мог быть высокий приоритет, для другого — слово в графе, и рассчитывать на защиту такого порядка мне совсем не хотелось.

***

Варя вошла без стука. Манжета у неё была мокрая; она вытерла руки о чистую ткань, задержалась возле двери и посмотрела на нас по очереди.

— Алексей отдыхает, Громов рядом. Савчука тоже уложили. Корнеев и боец пока сидят, поели понемногу. Романова проверили. Плотников просыпался, но расспрашивать его сейчас не будем.

Она подошла к столу, увидела чужую папку и взяла верхний лист.

— Что нашли?

Мила показала записи о профессиях и отправке. Варя прочла одну карточку, потом ещё две. На листе с пометкой «локальный ресурс» остановилась дольше остальных.

— Они людей по работам распределяют, — сказала она. — Как будто уже знают, кому какие мастерские и отделения отдавать.

— Собирают хозяйство, — ответил я. — Только специалистов спрашивать не собираются.

— Город строят? — Варя посмотрела на карту, затем снова на ведомость. — Или большой лагерь, который сам себя обслуживает?

— Куратор говорит про следующую ступень, — напомнил Денис. — Что это у него означает, мы пока видим только снизу.

Я не стал выбирать за него правильное название. Дизель, сортировка и ведомости доказывали, что работа устроена, но не показывали, какой именно порядок он собирался установить во всём городе.

Варя заметила снимок заявки А-17. Прочла его, затем посмотрела на меня.

— Ты?

— Похоже.

Она положила лист на стол. Несколько секунд стояла рядом, не касаясь ни карты, ни кружек. Потом спросила:

— Следующая отправка когда?

— По журналу в четыре ноль шесть, — ответила Мила. — Но после нашего выхода время могут поменять.

Николай появился в дверях вместе с Кулешовым. Отец ещё держал в руке рацию: видимо, только что закончил говорить с постом. Капитан подошёл к столу и нашёл глазами знакомые фамилии на карточках.

— Двое, которых Савчук назвал, здесь есть, — сказал он. — На транзит. Третьего пока не нашёл.

— Покажешь Гриценко, — ответил я. — Только сначала сохраним записи.

Николай посмотрел на телецентр, обведённый карандашом.

— Значит, сразу туда?

— Нет. Мы знаем, куда идёт часть груза, но не знаем, что нас встретит у дверей. Сначала проверим колонну.

— Ту, что в четыре ноль шесть? — уточнил Борис.

Я кивнул и повернул к нему журнал. Здесь хотя бы были люди, время и пункт назначения, а не один сигнал, вокруг которого можно нарисовать любое удобное объяснение.

— Если партия выйдет, попробуем взять сопровождающего и его маршрут. Живым. Или хотя бы заберём устройство с маршрутом, если его несут. По этим бумагам видно, что они ведут людей между точками, но часть адресов записана кодами.

Кулешов отодвинул стул и сел. Он всё ещё смотрел на две фамилии.

— В движении их проще разбить, чем в корпусе.

— Проще выбрать место, — ответил я. — А разбивать там особенно нечего: впереди и сзади охрана, между ними пленные. Если сразу начнём стрелять во всё, кого мы потом освободим?

Капитан поднял глаза.

— Знаю. Я не про это.

— Тогда сначала смотрим, как они идут. Сколько сопровождающих, чем везут слабых. Если вместо колонны будет закрытый грузовик с охраной, план меняем.

Мила уже накладывала журнал на старую карту путей. Основная магистраль подходила к больнице с одной стороны, трамвайная дуга огибала котельную с другой. Дочь провела курсором по двум возможным выходам.

— В маршрутах есть хозяйственные ворота и этот проезд, — сказала она. — Не во всех записях, но повторяется. От ворот можно идти по магистрали или вдоль котельной. Прямой путь короче. На дуге больше закрытых участков.

— После подвала могут отправить раньше, — заметил Денис.

— Могут, — ответил я. — А могут задержать, пока проверяют, что у них осталось. Ждать ровно до четырёх ноль шести нельзя. И считать, что обязательно поторопятся, тоже.

Николай опёрся на край стола.

— Когда собираешься выходить?

— Через сорок минут. Нужно поесть, сменить мокрое и понять, кто вообще ещё может идти. Наблюдение у больничных ворот полковник пусть выставит сейчас. Тогда увидим отправку, даже если её перенесут.

Кулешов взял рацию, но прежде чем нажать тангенту, спросил:

— Что ему передать про нас?

— Четверых вывели. Узел повреждён, связь ещё нужно проверить по эфиру. Папка и журнал у нас, есть отправка на ТЦ-2. Следующий выход готовим на колонну, не на штурм телецентра. По его людям фамилии назови сам.

Он отошёл к двери. Я слышал, как капитан связался с постом, затем дождался Гриценко. Разговор начал с Савчука, и голос у него на этом месте стал чуть свободнее. Про остальных говорил уже сухо, перечисляя фамилии.

***

Я наклонился над трамвайной дугой. Возле поворота справа был бетонный откос, слева — теплотрасса и глухой двор. Если маршрут через хозяйственные ворота ещё использовали, колонна могла выйти именно сюда. Старые рельсы проходили вдоль котельной; дальше проезд вёл к сервисной части телецентра.

— Здесь можно посмотреть их до поворота, — сказал я. — И отход есть через двор. Но на бумаге всё свободно. На месте проверим, чем завалено.

Борис провёл пальцем вдоль полосы путей.

— Если они пойдут магистралью, мы отсюда не успеем перехватить.

— Значит, не успеем. Оставим наблюдение и не будем догонять колонну сзади по открытой дороге.

Он кивнул, хотя ответ ему явно не понравился. Мне тоже. Только мы уже дважды успели убедиться, как быстро удобный план перестаёт иметь отношение к тому, что творится за очередной дверью.

— Главная задача — маршрут и сопровождающий, — продолжил я. — Освобождать людей будем, если сможем довести их до выхода. Сначала видим колонну, потом решаем. Время на карте не заменяет глаза.

Варя поставила возле меня кружку и придержала лист, который подогнулся под дном.

— А та женщина? Если опять выйдет к тебе?

Я посмотрел на неё. У больничной лестницы мне пришлось выбирать между погоней и Алексеем, и я всё ещё помнил, как легко она исчезла за дверью.

— Если смогу взять — возьму. Но отдельно за ней не побегу.

— Тогда и возвращайся вместе со всеми, — сказала Варя.

Она села возле Милы и подтянула чужие карточки ближе к лампе. Я отпил. Чай был уже почти тёплый, зато впервые за весь выход не приходилось держать чашку так, чтобы немедленно освободить руку для оружия.

Кулешов вернулся. Полковник согласился прислать наблюдателей к воротам и держать пост у прачечной. О людях на следующий выход капитан пока говорил только за себя и Шатунова.

— Громова берём? — спросил он.

Я посмотрел на лестницу. Медик ещё был внизу, и решать за него, что четверо освобождённых уже способны обойтись без помощи, было рано.

— Сначала пусть скажет, в каком состоянии Алексей и Савчук. Если их нельзя оставить, Громов остаётся. Тогда проси у полковника другого медика. Без него на колонну не идём.

— Спрошу.

— И Шатунову дай поесть. Он на ногах стоял, потому что надо было, а не потому что выспался.

Кулешов коротко усмехнулся.

— Сам ему скажи. Меня старик слушает выборочно.

Николай сел на свободный стул и протянул руку к блокноту Андрея. Сын уже принёс его наверх и стоял у стены, стараясь не мешать разговору.

— Дом на мне, — сказал отец. — Посты на местах. Корнеева я посажу внизу, пока Варя не закончит осмотр. С ним потом о сетях поговорите, сейчас нечего снова заставлять его стоять над столом.

— Хорошо. Семён остаётся у питания и аварийной линии. Варя с Екатериной — за людьми. Лена и Анна помогут, насколько хватит сил. Мила — связь. Андрей, ты с дедом, периметр и отметки времени. Если на приборе что-то непонятное, сначала показываешь ему.

Сын кивнул. Я не отправлял его угадывать количество людей за бетонной стеной. Снаружи у постов было чем смотреть и у кого спросить, а прибор, который показывал тёплое пятно, не объяснял сам по себе, кто пришёл к дому.

— Плотников остаётся отдельно, — добавил я. — Пока не окрепнет, длинного разговора с ним не будет. А одежду новых проверьте до конца. Не хочу второй метки у нас под кроватью.

Варя кивнула, не поднимая головы от карточки. Она уже записывала, кого нужно осмотреть повторно и кому первым подать еду, когда Громов разрешит.

Борис потянулся к сумке с инструментом, потом остановился и сел обратно. Я видел, что он готов собираться немедленно, если услышит команду. Денис тоже оставался возле экрана, хотя снимки журнала уже лежали на нашем планшете и больше не могли исчезнуть вместе с чужим сеансом.

— Сорок минут, — повторил я. — Едим, переодеваемся, проверяем оружие и батареи. Кто после этого не может идти — говорит до сбора. Менять человека у ворот больницы поздно.

Николай поднялся первым. Позвал Андрея и ушёл вниз проверить, что нам подают горячее. Кулешов задержался у двери, пропустив его.

— За Савчука спасибо, — сказал он.

— За четверых, — ответил я. — Остальных пока не нашли.

Он кивнул. На этот раз я не стал прятать ответ за обещанием следующего выхода. Савчук уже был дома, и это не зависело от того, что мы сумеем сделать с колонной.

Мила отодвинула клавиатуру и наконец взяла кружку. Денис подвинул к ней тарелку, которую принесла Лена, а сам продолжил переписывать коды маршрутов.

— Сначала ешь, — сказала дочь.

Он посмотрел на экран.

— Ещё две строки.

— Они уже сняты. Вот же.

Мила показала наш планшет. Денис проверил снимок, отложил карандаш и взял ложку. Я почувствовал облегчение от этой маленькой победы сильнее, чем следовало: хотя бы здесь мы могли остановиться, не теряя человека и не отказываясь от задачи.

Я сложил городскую схему так, чтобы нужный поворот оказался сверху. Карточку с заявкой А-17 оставил возле рации. Борис посмотрел на неё, потом на меня, но спрашивать ничего не стал.

Снизу позвали к еде. Я убрал схему в сумку и пошёл на лестницу. Перед следующим выходом нам ещё предстояло выяснить, что видно у ворот больницы и по какой дороге поведут людей.