Четвёртый рубеж. Эшелон с востока

Глава 1

На девятый день я заметил, что Андрей больше не ставит на стол лишнюю тарелку. Впервые это случилось на третий день, а может, на четвёртый, я уже путаю. Он молча поставил тарелку и положил рядом ложку, как делал в крепости, когда за столом ждали Николая. Тогда я ничего не сказал, хотя видел, для кого он накрывает. А когда перестал, даже не заметил. Хотел спросить об этом за завтраком и не решился. Андрей ел свою кашу, и мне было страшно снова напоминать ему о деде.

Двенадцатое марта. Снаружи уже должно было светлеть раньше, только под горой этого не замечаешь. Свет ламп не менялся, вентиляция гудела и днём и ночью. Если бы не часы, я легко пропустил бы время подъёма. Приходилось следить за распорядком, отмечать, какой сегодня день, и напоминать себе, что мы живём здесь всего девять суток. Иногда казалось, гораздо дольше.

Встал в половине шестого. В крепости было небо — выходишь на периметр и видишь, светло или темно, и по этому одному уже знаешь, где ты во времени. Здесь вместо неба потолок из армированного бетона, и утро отличается от ночи только тем, что в столовой начинает пахнуть едой. Я умылся, оделся, вышел в коридор и пошёл туда, куда шёл каждое утро, — тело уже само знало маршрут.

В столовой дежурный из людей Ильи мешал кашу в большом котле. Пшёнка и свиной жир — за девять дней я привык к этому запаху и замечал его только по утрам, когда выходил из кубрика. На потолке горели три лампы ЛБ-40, одна мигала. Похоже, плохой контакт, надо проверить. Мысленно добавил к остальным делам и пошёл дальше.

В радиорубке тоже горел свет.

Мила сидела боком к пульту, поджав под себя ногу, точь-в-точь как дома над учебниками на нашем диване. Только теперь перед ней был монитор со спектрограммой, а под ней жёсткий казённый стул. Я остановился на пороге. Рядом с пультом лежал блокнот с её мелким прямым почерком, карандаш, стояла кружка с тёмным ободком по краю. Чай давно остыл. Мила забывала о нём только тогда, когда в эфире происходило что-то важное.

— Спала?

— Да, часа два. — Она не обернулась, но заговорила чуть бодрее. Я этот приём знал: так она старалась меня успокоить. — Частоту меняли около пяти, хотела поймать маяк.

— Поймала?

— Пока не уверена. — Она обернулась и потёрла глаз кулаком, как в детстве. — Пап, там кипяток, если хочешь.

— Сначала сама выпей горячего. И ложись, Денис придёт к семи.

Я налил чаю и пошёл к медпункту.

Варя приоткрыла внутреннее окошко медпункта, выходившее в коридор. Говорила, что так меньше духоты, даже при работающей вентиляции, и делала это каждое утро. На ближней койке, под двумя одеялами, лежала Екатерина.

После переезда Варя ещё раз осмотрела её и сказала, что пока ничего обещать не может. Сознание могло вернуться, но насколько мать восстановится, оставалось неизвестным. Я знал, что она может и не очнуться. От Вари всё равно хотелось услышать что-нибудь определённое, и каждый раз приходилось удерживаться, чтобы не спросить снова.

Варя кормила её через зонд, отмеряла порции, следила за временем. Я смотрел, как она поправляет одеяло, и ждал, пока отойдёт от койки.

— Доброе утро, мам.

Екатерина не повернула головы. Я ещё немного постоял у окошка, ожидая хоть какого-нибудь движения. Хотелось позвать громче, будто она просто крепко спала, но тревожить Варю опять тем же вопросом я не стал.

Потом опять подумал об отце. Живым он сюда не добрался, умер раньше, чем мы нашли эту гору. У матери я ещё мог постоять, сказать что-нибудь, дождаться хотя бы небольшого изменения. Отец мне уже не ответит. Я держал кружку и вспоминал, как Андрей клал рядом с лишней тарелкой ложку. Не забыл ни в первый раз, ни потом, пока ещё накрывал для деда.

Я сделал глоток чая и отошёл от фрамуги.

***

Борис сидел на койке с книгой — советский справочник по военной топографии, нашли на складе. Он читал всё подряд: техническую документацию, инструкции, справочники. Это был его способ не лежать без дела и не думать о том, что за стеной идёт жизнь, в которой он пока не участвует.

Ходить Варя не разрешала: слишком рано, шов не выдержит. Сидеть уже разрешала, и он садился при первой возможности.

— Как ты, сынок?

— Нормально. — Он сразу отложил книгу, даже не заложив страницу. Похоже, давно уже читал одну и ту же строчку. — Температуры нет. Мама говорит, ещё неделя.

— Слушай мать.

— Я и так слушаю. — Он помолчал, посмотрел в потолок, потом на меня. С детства так делал, когда хотел о чём-то попросить и заранее готовился к отказу. — Сегодня совет?

— В два часа.

— Хочу присутствовать.

Я покачал головой и уже собирался возразить, но он меня опередил:

— Пап, я не выдержу ещё неделю на этой койке, не зная, что происходит. — Говорил негромко, но с тем упрямством, которое я иногда замечаю у себя. — В медпункте есть инвалидное кресло. Я буду сидеть и молчать.

Он ждал ответа и больше ничего не добавлял. Ещё неделю просидеть здесь, слыша новости только от нас, я бы тоже не выдержал.

— Хорошо. Но если Варя запретит, я не вмешиваюсь.

— Договорились.

Когда я выходил, он снова взял книгу и принялся искать страницу. Теперь, кажется, собирался всё-таки читать.

***

Совет собрался в половине третьего. Ковалёв задержался — проверял посты, и это всегда занимало у него больше времени, чем у других, потому что он разговаривал с каждым часовым, спрашивал про здоровье и про сон, и часовые ему отвечали честно, а не по уставу.

Нас собралось семеро. Борис сидел в кресле у дальнего края стола; Варя разрешила ему пробыть с нами два часа. У дверей она задержалась, но оборачиваться не стала. Сын проводил её взглядом, потом придвинул кресло поближе к столу. Я подвинул ему карту, чтобы не пришлось тянуться.

Я разложил три листа. Карта района — от руки, по памяти и по данным Милиных перехватов, потому что никаких других карт у нас не было. Таблица ресурсов. Третий лист — чистый.

— Конгломерат прочёсывает город квадратами, — начал я. — Учёт, распределение, «протокол». По последним перехватам, три поселения в восточном секторе уже под контуром. Дают еду, ставят охрану, а потом из-под этой охраны попробуй уйди. Конвои с востока идут раз в двое суток, по объездной вдоль реки. Три грузовика, «Тигр», десять-двенадцать бойцов. Охраны немного. Похоже, они пока не ждут сопротивления.

— Потому что думают, что Архитектор сгорел, — сказал Ковалёв, не поднимая глаз от карты.

— Вот именно.

Я взял чистый лист и написал три слова: ТОПЛИВО. СВЯЗЬ. МАРШРУТ.

— Первый удар — по топливному конвою. По перехватам, на базе в телецентре основного запаса горючего дней на семь, резерва ещё на пять. Если перебьём подвоз, через двенадцать суток им придётся урезать выезды и искать, где заправиться. Одним рейдом их без топлива не оставишь, но начать надо. Пусть тратят время на свои машины, а не на наши поиски.

— Откуда выходим? — спросил Шатунов. Коротко, по делу — он так и разговаривал всегда.

— Через Енисей, по льду. Ночью. На противоположном берегу полоска леса, дальше через распадок к трассе. Возвращаемся тем же путём.

Громов наклонился над картой, Шатунов проследил пальцем путь до берега. Илья к карте не придвинулся. Я посмотрел на него и подождал, что он скажет.

Потом он снял очки, протёр стекло краем футболки и положил их перед собой.

— Логику я понимаю. Только зачем нам сейчас их трогать? — Илья посмотрел на меня. — Нас для них нет. Конгломерат нас не видит, не ищет. Мы в горе, еды на пять лет, своя вода, семена, дизель. Через год здесь будет работающая колония. А мы сами напрашиваемся.

Громов кивнул Илье, давая ему договорить.

— Пока отсиживаемся, они подомнут весь район, — сказал Денис. Он говорил спокойно и смотрел на Илью; за этим столом только он знал Конгломерат изнутри. — Сначала пряник: еда, порядок, контур лояльности. Потом учёт. Человек уже у них на крючке, а сам ещё думает, что просто получает паёк. Через год вокруг нашей горы не останется независимых поселений. Ещё через год поставят тепловизоры вдоль реки. Нас могут и не искать специально. Просто дойдут сюда при очередной проверке.

— И найдут, — коротко сказал Борис.

— Куратор спрятал гору хорошо, — ответил Илья.

— Куратор мёртв, — напомнил я. — Рано или поздно они пришлют кого-нибудь разобраться, почему провалился Узел четыре. Если этот человек начнёт проверять старые документы и маршруты, может добраться и до того, что Куратор скрывал.

Илья опустил глаза к карте. Я помолчал, но он больше ничего не добавил.

Ковалёв покашлял в кулак, привлекая внимание.

— Слушайте, мы ведь об одном говорим. Илья не хочет, чтобы нас нашли. Денис считает, что всё равно найдут, если дать им обжиться. Макс предлагает бить так, чтобы нас не заметили. Что именно тебя не устраивает, Илья?

— Следы, — ответил тот. — Каждый рейд оставляет след, как ни старайся. У них аналитики умеют складывать такие вещи, мимо которых мы с вами пройдём.

— Поэтому рейд должен выглядеть как обычная поломка. — Я повернулся к Денису. — Неисправность двигателя, плохое горючее на заправке. Как они разбираются с такими случаями?

— Один случай спишут на фильтр. Если начнут вставать другие машины, возьмутся за поставщика топлива. Три случая в разных точках за месяц — запрос на расследование.

— Значит, начинаем с одного случая. Потом пауза. Если повторять, то в другом месте и по другой причине, чтобы это не складывалось в серию. Надо, чтобы их люди искали неисправность, а не диверсантов.

Громов откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Сколько человек?

— Трое. Я, ты, Шатунов. Борис — как встанет. До этого — в штабе.

Борис открыл рот, но спорить не стал. Опустил глаза на свои руки, потом кивнул. Я понимал, что штаб сейчас для него слабое утешение, но Варин запрет оставался в силе.

— Выход шестнадцатого. Готовимся четыре дня. Мороз нам на руку, наст держит. Но на то, что ветер быстро заметёт следы, рассчитывать не будем. — Я посмотрел на Илью. — Ещё возражения?

Он долго смотрел в стол, потом надел очки и поднял голову.

— Возражений нет. Только одна просьба: когда начнём, не забывать, ради чего всё это. У нас сорок восемь человек, семеро детей. Им здесь расти. Они должны видеть, что мы что-то строим, а не только воюем.

Я невольно посмотрел на Бориса. Ему бы сейчас тоже заниматься чем-то другим, а он выпросил у матери кресло, чтобы посидеть с нами за этим столом. Илья был прав.

— Поэтому гидропоника и важнее этого рейда, — сказал я. — И школа работает каждый день. Мы ведь для того сюда и забрались, чтобы жить, а не считать, сколько ещё налётов выдержим. Но дать им спокойно обложить нас со всех сторон тоже нельзя.

Илья помедлил, потом кивнул и подвинул мне карту.

***

Расходились молча, по одному. Громов собрал листы, проверил, не осталось ли чего на столе, и убрал бумаги. Шатунов вышел не попрощавшись: у него через сорок минут начиналось дежурство, а на пост он всегда уходил заранее.

Борис поехал обратно в лазарет. Я проводил его взглядом: спину держал прямо, поворачивал кресло осторожно. Хотелось пойти следом, помочь у порога, но я остался. Он и так каждый день слышал, чего ему пока нельзя.

Денис задержался у дверей. Взялся за ручку, отпустил и повернулся ко мне.

— Макс.

— Да.

— Илья правильно говорит. — Денис помолчал. — Я хочу, чтоб ты понимал: я знаю, как они думают. Но я здесь. С вами.

Я поднял на него глаза. Он говорил это не впервые, и мне было неловко, что ему опять пришлось объясняться. Денис работал рядом с нами, перебирал наш дизель, дежурил в рубке, а теперь стоял у двери и ждал, поверю ли я ему.

— Знаю, Денис.

Денис кивнул и вышел.

Я остался один. Убрал кружки, сложил карту. На полке в дальнем углу стоял маленький детский ботинок с липучкой. Должно быть, Лена оставила. Я его не тронул, здесь найдут.

В глубине горы гудел дизель. Денис перебрал топливный насос три дня назад, и теперь двигатель работал ровно. Я привык прислушиваться к нему, даже когда занимался другим: от этого гула у нас зависело слишком многое.

***

В радиорубке Мила показала мне журнал перехватов, разложила распечатки. Конгломерат развернул в городе три ретрансляционных узла: два на крышах высоток, один на опоре ЛЭП у объездной. Частоты меняли по расписанию, каждые четыре часа. Связь у них была налажена неплохо, но расписание облегчало Миле работу: она знала, когда ждать перехода на следующий канал.

— Вот здесь. — Она указала карандашом на строку. — «Данные Куратора». Они до сих пор на него ссылаются.

— Что это значит?

— Кто-то у них ещё не знает, что он мёртв. — Мила потёрла переносицу. — Или знает, но продолжает работать по его документам.

Я перечитал строку. Одно упоминание ещё ничего не доказывало: они могли просто пользоваться старыми сведениями. Вот только нам от этого не легче.

— Или пришёл кто-то новый и взял его файлы.

Мила помолчала, потом подняла на меня глаза.

— Тогда у этого кого-то есть обрывки данных по минус-четвёртому.

Я не ответил. Мы не знали, что Куратор успел сохранить и кому передавал сведения. Даже обрывков могло хватить, чтобы вывести чужих к горе.

— Следи за упоминаниями. Всё, где ссылаются на данные Куратора, собирай в отдельную папку.

— Уже завела.

Она снова склонилась над блокнотом и зажала карандаш зубами, пока перелистывала страницы. Варя делала так же. Мила покосилась на меня: я всё ещё стоял у пульта, хотя с перехватом мы уже разобрались. Мне хотелось сказать ей что-нибудь хорошее, пока мы опять не разбежались каждый по своим делам.

— Мила.

— Угу.

— Ты молодец.

Мила подняла голову и отложила карандаш.

— Пап, ты разговариваешь со мной как с ребёнком, которого надо похвалить.

— С оператором, который за ночь поспал часа два, а всё равно заметил то, что мы могли пропустить.

Она посмотрела на меня, потом отвернулась к экрану, пряча улыбку.

— Ладно, пап. Иди отдохни.

— А ты?

— Я в порядке.

— Мила.

Она помолчала, глядя на открытую страницу.

— Ещё час — и ложусь.

***

Около полуночи Барсик нашёл меня у медпункта.

Я сидел у медпункта с техническими записями. Дверь была открыта, Варя меняла Екатерине капельницу и тихо рассказывала ей, что делает. С пациентами без сознания она разговаривала всегда. Я не знал, слышит ли мать, но радовался, что рядом с ней не молчат.

Кот прошёл мимо, даже не взглянув на меня, обнюхал дверной косяк медпункта и сел. Посидел с минуту, потом поднялся и направился к лестнице на минус-первый. Шёл деловито, ни на что больше не отвлекаясь.

Я смотрел ему вслед и ни о чём не думал ещё несколько секунд.

У лестницы он остановился перед низкой вентиляционной решёткой в стене. Её раму мы в первый же день приварили по всему периметру поверх штатной сетки. Барсик сел, прижал уши и уставился в темноту за ней. Не шипел, не пытался пролезть внутрь. Слушал что-то, чего я не слышал.

Я встал и подошёл к нему.

За решёткой было темно, ни движения, ни звука. Из щелей ровно тянуло холодом, посторонних запахов я не почувствовал. Двери на нижние уровни мы заварили, забили клиньями, питание Денис обрезал в первую же ночь. Я не видел причин для тревоги.

Барсик не уходил.

Я поднёс руку к решётке, подержал на сквозняке. Ничего, кроме холодного воздуха.

— Барсик, там ничего нет.

Он медленно покосился на меня жёлтым глазом и снова уставился в решётку. Успокаивать меня явно не собирался.

Я постоял рядом, прислушиваясь, потом выпрямился. Стоять здесь до утра было глупо, а просто уйти и забыть почему-то не получалось.

Вернулся к записям, посидел над ними, не прочитав ни строчки. Потом отложил и пошёл к Денису.

— Что с датчиками на нижних уровнях?

Он оторвался от паяльника.

— Обесточены. Вместе со всем остальным.

— Поставь один пассивный. Тепловой или акустический, как хочешь. Один, на батарейке, без подключения к общей сети.

— Что случилось?

— Барсик сидит у вентрешётки возле лестницы на минус-первый. Смотрит внутрь и не уходит.

Денис отложил паяльник и несколько секунд смотрел на меня.

— Кот смотрит на решётку, и ты пришёл ко мне за датчиком? — переспросил он.

— Да.

— К утру поставлю.

***

Варя вышла из медпункта, когда я уже возвращался к кубрику. Закрыла дверь и медленно стянула перчатки, одну за другой. После ночных процедур она всегда немного медлила, прежде чем заговорить о чём-нибудь другом.

— Как она?

— Рефлексы чуть живее, чем вчера. — Она устало прислонилась плечом к стене. — Это не гарантия, Макс. Но всё-таки лучше.

— Хорошо.

— Ты не спал.

— Скоро лягу.

— Максим. — Она взяла меня за руку. — Папа знал, что делал. Он сам принял решение ехать к нам.

Я молчал. Знал ведь, что она права, и сам себе говорил то же самое. Но стоило вспомнить отца, как опять начинал перебирать, где ошибся, чего не предусмотрел, когда ещё мог успеть.

— Знаю.

— Но ты всё равно думаешь, что мог сделать иначе.

— Думаю, — признался я. — Хотя понимаю, что его уже не вернуть.

Она немного сжала мою руку и отпустила.

— Пойдём спать. Завтра нужна светлая голова.

До кубрика мы дошли вместе. Я снял сапоги и лёг не раздеваясь. Варя устроилась рядом и вскоре затихла. Было слышно её ровное дыхание, гул дизеля и бормотание дежурного в конце коридора. Я лежал и слушал, стараясь больше ни о чём не думать.

Барсик пришёл через пять минут, прыгнул на кровать и потоптался, прежде чем улечься мне на ноги. Я осторожно подвигал ступнёй, устраиваясь под его тяжестью. Кот даже не обернулся. Через одеяло чувствовалось тепло, и я больше не стал его тревожить.

Я лежал и смотрел в потолок, которого не было видно в темноте.

Снаружи было минус двадцать восемь. По сибирским меркам март — ещё зима, хотя наст уже держит человека. Где-то на востоке двигалась машина Конгломерата. Под горой, за заваренными дверями, оставались твари; мы рассчитывали, что холод не даст им подняться. За стеной дышала мать. Может быть, слышала, как Варя с ней разговаривала. Утром я опять к ней зайду.

Пятый рубеж стоял.

Четыре дня до рейда. Неизвестное число ночей до того момента, когда Денисов датчик что-нибудь поймает. И одно место за столом, куда Андрей больше не кладёт столовые приборы, — место, которое я всё ещё не разрешал себе считать пустым.

Время до рейда я мог рассчитать. Всё остальное приходилось ждать.

Мало. Но работа уже шла, и останавливать её было незачем.

Глава 2

Снаружи пахло снегом и смолой. После тринадцати дней под горой я остановился у выхода, хотя Громов с Шатуновым уже спускались по тропе. В бункере вентиляция работала исправно, но этого запаха там не было. Я постоял, вдыхая холодный воздух, потом оглянулся на дверь.

Мы вышли вечером шестнадцатого марта, как договорились на совете. Четыре дня ушли на подготовку. Теперь Громов ждал ниже на тропе, а Шатунов смотрел в сторону леса. Я и сам понимал, что задерживаться нельзя.

Небо было чистым, в просвете между скалами виднелись звёзды. Я уже отвык, что над головой может быть столько места.

Я притянул створку. Изнутри её заперли. Замаскированный под бетон наружный щит лёг на место, и с тропы вход почти не выделялся. Я убрал руку и спустился к остальным.

***

До Енисея от горы было четыре километра лесом. Шли гуськом, ступая в следы Громова: наст держал не везде, и там, где он уже провалился, мне хотя бы не приходилось проверять снег заново. Рюкзак цеплялся за ветки, приходилось пригибаться и следить, куда ставишь ноги.

Громов сам встал первым. Он был тяжелее нас обоих, проверял дорогу своим весом и время от времени оглядывался, не отстали ли мы. Я шёл за ним, Шатунов замыкал.

Передо мной в темноте двигалась широкая спина в белом маскхалате. Варя сшила его за два вечера из ткани, найденной на вещевом складе. Сначала спросила мой размер и размер Громова, потом нашла машинку. Когда принесла готовое, я стал выяснять, успела ли она хоть немного поспать, а она велела сперва примерить.

Перед выходом Варя подошла ко мне в тамбуре и проверила застёжки на разгрузке. Один ремень сполз; она подтянула его, прижала пряжку, потом посмотрела мне в лицо. Я накрыл её пальцы ладонью. Она подержала руку ещё немного и отпустила.

Я так и не сказал ей, во сколько вернусь. Хотелось назвать срок, но она сразу спросила бы, откуда я его знаю. Теперь под курткой чувствовался подтянутый ремень, и я опять вспомнил её руки.

Шатунова я почти не слышал. Иногда оглядывался и видел его в нескольких шагах за собой. Снег у меня под ногами хрустел гораздо громче; до его сноровки мне было далеко.

В лесу было тихо, ветра почти не чувствовалось. Изредка с ветки срывался комок снега, и я всякий раз поворачивал голову на этот звук. Потом сердился на себя: так можно было дёргаться до самого берега.

До Енисея добрались за полтора часа.

***

Снег на реке казался ровным, но я ещё по рыбалкам с отцом помнил, как мало об этом можно судить с берега. Здесь было течение, а стоял уже март. Мы держались намеченного участка. Я смотрел на тёмную полосу другого берега и старался не думать, сколько воды сейчас под нами.

Громов вышел первым, проверяя дорогу посохом. Я дождался, пока он отойдёт, и ступил на лёд. Под подошвами глухо отозвалось. Я прислушался и сделал следующий шаг, хотя ничего обнадёживающего в этом звуке не находил.

До противоположного берега было примерно с километр. Лес на нём едва различался; иногда я терял тёмную полоску из виду. Оглянулся на Шатунова. Тот шёл следом.

Мы продолжили переход, не сбиваясь в кучу.

Ближе к середине под ногой хрустнуло. Я остановился, Громов тоже замер и посмотрел на меня. Потом продолжил путь. Я подождал и двинулся за ним, глядя только на снег впереди и его следы.

На другом берегу я разжал пальцы, которыми сжимал ремень рюкзака, и перевёл дыхание. Громов уже смотрел в сторону леса.

***

Конвой должен был остановиться у бывшей базы дорожников, в трёх километрах от трассы. По Милиным перехватам выходило, что здесь у них ночная стоянка. Я сопоставил переговоры с картой, и теперь перед нами оказался одноэтажный кирпичный дом с выбитыми окнами в половине рам. Во дворе можно поставить машины, людей убрать с ветра. Оставалось проверить, правильно ли мы поняли маршрут.

На позицию вышли за час до предполагаемого прибытия колонны. Залегли за соснами, в редком кустарнике, откуда видели въезд и часть двора. Шатунов справа, Громов слева. Я лёг между ними, чувствуя, как от земли тянет холодом.

Колонна пришла почти в расчётное время: три грузовика, между ними «Тигр». Машины поставили во дворе, броневик развернули у въезда. Двое часовых разошлись по углам. Никто не толкался, не спорил, куда ставить машину, и я ещё раз подумал, что с обычной бандой было бы проще. Эти люди знали, что делают, пусть пока и не ждали нас.

Из кабины первого грузовика вышел человек в бушлате, закурил, помочился за сараем и вернулся к дому. Часовые топтались на своих местах. Чаще смотрели на дорогу, но иногда поворачивались и к лесу. Я всякий раз опускал голову, хотя из темноты они вряд ли могли разглядеть меня.

Мы наблюдали ещё минут двадцать. Потом я повернулся к Громову и кивнул.

Он ушёл вправо, в темноту, обходить базу. Шатунов остался со мной.

Мы ждали.

***

Под жестяным навесом у стены стояли две двухсотлитровые бочки с горючим. Если машины заправлялись здесь перед дальней дорогой, нам не пришлось бы лезть к каждому грузовику. Но сначала надо было добраться до бочек и вернуться, а потом увидеть, воспользуются ли ими водители.

Минут через десять Громов показался с другой стороны двора и дал знак из-за угла. Один из часовых сместился ближе к въезду. Громов остался на той стороне; я видел, что он смотрит на двор. Шатунов лежал рядом со мной и следил за ближним углом.

Я достал из рюкзака термос.

Термосом он только выглядел: контейнер из нержавейки, внутри приготовленная накануне смесь солярки с мелкой металлической пылью. Я рассчитывал, что грязь нарушит работу топливной системы, а причину будут искать в горючем. Где именно начнутся неполадки и как быстро, заранее сказать было нельзя. Сейчас мне оставалось выполнить свою часть и потом дождаться сведений.

Я поставил контейнер рядом и ещё минут пять смотрел на часовых. Руки мёрзли, хотелось поскорее встать и сделать всё, ради чего пришли. Пришлось заставить себя подождать.

Потом поднялся и пошёл.

На карте это было короткое расстояние от укрытия до стены. Теперь я шёл по двору и никак не мог перестать думать о том, как хорошо меня будет видно, если часовой повернёт голову. Мне было страшно. Я смотрел под ноги, потом на угол дома, снова под ноги и старался не ускоряться только потому, что хотелось скорее оказаться обратно возле Шатунова.

Часовой у угла смотрел на дорогу.

До бочки добрался быстро. Открыл горловину, перелил содержимое контейнера и вернул крышку на место. На это ушло совсем немного времени, хотя мне казалось, что вожусь недопустимо долго. Прежде чем отойти, я ещё раз посмотрел на край навеса, потом пошёл обратно. Подгонять себя уже не приходилось.

Никто меня не окликнул.

Я опустился рядом с Шатуновым и убрал пустой контейнер в рюкзак. Он коротко посмотрел на меня, затем снова перевёл взгляд на двор. Громов вернулся через три минуты и лёг с другой стороны. Только теперь мы опять были втроём.

Оставались ещё около часа. Я видел, как к бочкам вышли водители и потянули заправочный шланг к машинам. Что именно попало в каждый бак, отсюда было не разобрать, но горючим со стоянки они пользовались. Потом в доме погас последний свет. Часовые ещё походили у въезда, затем сошлись ближе к углу.

Мы дождались, пока можно будет отползти, и ушли тем же путём.

***

Обратно шли быстрее: уже знали, где обходить деревья и где наст проваливается. Шатунов встал первым, я шёл за ним, Громов замыкал. Ни обсуждать результат, ни переговариваться мне не хотелось. Пока мы не добрались до горы, выход ещё не был закончен.

На льду Громов остановился.

— Моторов не слышишь?

Я тоже остановился и прислушался.

Со стороны базы было тихо. Я постоял ещё немного, стараясь различить хоть какой-нибудь звук за нашими шагами.

— Нет.

— И я не слышу, — сказал он. — Хорошо.

Больше до самого леса мы не разговаривали. Громов поправил рюкзак, пропустил меня вперёд и снова пошёл последним.

В лесу на нашем берегу я поднял голову. Звёзды были теми же, что перед выходом. Мы успели перебраться через реку, залезть к чужим машинам и едва не окоченеть, а над нами всё оставалось по-прежнему. Меня всегда успокаивало это небо: смотришь и ненадолго перестаёшь считать свои дела самыми большими на свете. Только до горы ещё надо было дойти.

Вернулись перед рассветом. Дежурный впустил нас; я последним вошёл в тамбур и задвинул засов. Здесь пахло дизелем и пшённой кашей. Пока Громов выбирался из лямок, я прислонился к стене. Теперь можно было подумать, что снаружи всё обошлось.

***

В коридоре уже ходили люди.

Под дверью радиорубки виднелась полоска света. У медпункта горел дежурный плафон.

Варя вышла из нашего кубрика, когда я снимал маскхалат в тамбуре. Посмотрела на Громова, на Шатунова, задержала взгляд на мне. Я кивнул. Она повернулась и ушла, а через минуту вернулась с кружками.

— Горячее, — сказала она. — Пока больше ничего не спрашиваю.

Громов взял кружку обеими руками и закрыл глаза. Шатунов прислонился к стене, выпил половину и выдохнул. Я только сейчас заметил, что он тоже устал: снаружи по нему этого было не видно.

Я держал кружку и чувствовал тепло через металл.

— Спасибо, любимая, — сказал я.

Варя посмотрела на меня.

— Потом расскажешь, как всё прошло.

— Потом расскажу.

Она ушла спать.

***

Кулешов пришёл, когда я сидел в столовой с записями. Ещё до выхода ему не нравилось, как мы собираемся действовать. Человек из отряда Гриценко предпочёл бы увидеть добычу, которую можно принести домой, а не ждать чужих переговоров.

Он поставил кружку на стол и сел напротив. Я подвинул свои листы, освобождая ему место.

— Сработало? — спросил он.

— Днём узнаем. Когда они выйдут на маршрут.

— Ты видел, что они заправлялись?

— Видел.

Он кивнул. Помолчал, потёр большим пальцем край кружки.

— Не понимаю я, зачем так, — сказал он наконец. — Этот фокус с топливом. Взяли бы грузовик, у нас была бы солярка. Оружие с них сняли бы. И они бы знали, что здесь ездить небезопасно.

— Вот этого нам сейчас и не надо, — ответил я.

— А надо, чтобы их механик решил, что фильтры грязные?

— Именно.

Кулешов отпил чай и поставил кружку, не сводя с меня глаз. Похоже, именно такого ответа он и ожидал, но не собирался его принимать.

— Архитектор, мы сидим в горе с оружием на два батальона. — Он постучал пальцем по столу. — А там ездят их грузовики. Взяли бы один, увели в лес и разобрали до последнего болта. Топливо, патроны, рации. Вот это был бы результат.

— А через двое суток здесь будет их поисковая группа. — Я отложил карандаш. — Найдут место, где брали машину. Следы боя, следы отхода. Поймут, что у них под боком люди с оружием, и займутся нами всерьёз. Я не хочу, чтобы из-за одного грузовика пришлось опять собирать всех и уходить. Нам сейчас важнее остаться незаметными.

Кулешов не ответил сразу.

— Сломанные грузовики — тоже след, — сказал он. — Разберутся.

— Могут. Но сначала полезут в топливную систему и возьмутся за поставщика. На это и рассчитываем. — Я посмотрел на него. — После боя им не пришлось бы гадать, что случилось.

— Пока не будет нескольких таких случаев.

— Верно. Поэтому следующий выход придётся планировать иначе. Сейчас сначала дождёмся, что покажут перехваты.

Он помолчал, повертел кружку между ладонями.

— Мы могли взять больше, — сказал он наконец. Уже тише. Не как возражение, а как мысль вслух.

— Могли, — согласился я. — Только потом за этот грузовик пришлось бы платить. И неизвестно сколько.

Я видел, что его не убедил. Отмахнуться тоже было нельзя: горючее и исправные машины нам пригодились бы. Кулешов предлагал понятный результат, а я пока не мог показать даже то, что наш расчёт сработал.

— У тебя военного опыта больше, спорить не буду, — сказал я. — Но оружие со склада нам армию не заменит. Я уже видел, чем кончается оборона дома против тех, кто может прислать ещё людей и ещё технику. Теперь хочу мешать им так, чтобы они не знали, кого искать. Пусть их машины ломаются, а они ищут причину у себя. Получится — сможем выйти ещё раз. Не получится — будем менять план.

Кулешов поднялся, взял кружку, но уходить сразу не стал.

— Посмотрим, что покажет разведка, — сказал он. И вышел.

Он так и не согласился. До результата спорить дальше было незачем, и я вернулся к записям. Только карандаш ещё немного подержал над пустой строкой.

***

Миле я написал записку: «Послушай, что у них на объездной. Если колонна встанет, отметь время и место по переговорам». Под дверью радиорубки уже не было света. Я сунул записку в щель, чтобы не будить дочь, и пошёл к себе.

Сам лёг около шести утра.

Семнадцатого марта проснулся в половине первого: за стеной стало тише. Похоже, часть нагрузки сняли, и дизель теперь гудел иначе. Я полежал, прислушиваясь. Работал ровно. Посмотрел на часы и сел на кровати.

Умылся, оделся и вышел в коридор.

Записки под дверью уже не было. Я наклонился проверить, не унесло ли её сквозняком, и услышал шаги.

Дверь открылась, и Мила вышла с раскрытым блокнотом. Увидев меня, сразу перевернула страницу к нужной записи.

— Две машины встали в одиннадцать сорок три, — сказала она. — Тридцать два километра от их базы. Третья взяла одну на буксир, но через шесть километров тоже заглохла. «Тигр» остался с ними. Сейчас вся колонна стоит.

— Связь у них?

— Запрос на базу дали в двенадцать ровно. Ответ пришёл через восемь минут. — Она нашла строку в блокноте. — Вот дословно: «Отказ топливной системы, предположительно фильтры, запрашиваем техника и буксир». — Мила подняла на меня глаза. — Про диверсию пока ни слова.

Я посмотрел на неё.

Она чуть улыбнулась. Я снова перечитал запись. Мы вернулись, а машины теперь стоят там, где нас уже нет. Кулешов хотел увидеть результат — вот он. Только что именно сломалось у каждой машины и сколько займёт ремонт, мы ещё не знали.

— Хорошо, — сказал я. — Запиши отдельно. Время, место, что именно передавали. Потом будем сравнивать с другими случаями.

— Уже начала журнал.

— Я знаю, родная.

Я пошёл в столовую. Надо было поесть и спокойно подумать о следующем выходе, пока радость от первого удачного не заставила меня торопиться.

***

За обедом Андрей спросил:

— Пап, вы давно вернулись?

Он смотрел на меня, отложив ложку. Похоже, долго ждал ночью, а сам наш приход всё-таки проспал. Я сел напротив, чтобы он не заглядывал на меня снизу, пока я стою у стола.

— Под утро.

— Всё нормально?

— Всё нормально, соколик.

Он кивнул и принялся за кашу. Потом, через минуту, не поднимая головы:

— Когда Борис выздоровеет, ты возьмёшь его с собой?

— Возьму.

— А меня?

Я посмотрел на сына. Тринадцать лет. Стрижка под машинку, упрямый лоб; спрашивал серьёзно, без прежних уговоров. Можно было ответить «потом посмотрим», и он, наверное, успокоился бы. Но обещать выход, на который я его не собирался брать, не хотелось.

— Нет, — сказал я. — Пока нет.

Он снова кивнул и потянулся к ложке. Спорить не стал, а я всё равно увидел, как ему обидно.

— Андрей. — Я подождал, пока он поднимет голову. — Когда мы уходим, за выходом тоже надо смотреть. Ты можешь три часа просидеть у перископа и не бросить дело через полчаса. Борис пока не может, Мила в эфире, Громов с нами. Мне нужен здесь человек, на которого я могу положиться. Это ты.

Он немного помолчал, потом посмотрел мне в лицо. Хотелось добавить что-нибудь, чтобы он перестал расстраиваться, но я выдержал его взгляд.

Его помощь была нужна. И я хотел оставить его под защитой горы. Было бы нечестно делать вид, что второй причины нет.

— Ладно, — сказал он, чуть махнув ложкой.

Я тоже взял ложку. Некоторое время мы ели молча.

***

К вечеру Мила поймала ещё один перехват — короткий, технический, между их базой в телецентре и каким-то транспортным узлом восточнее. Слово «поставщик» встретилось трижды. Слово «фильтры» — дважды. «Диверсия» — ни разу.

Я прочитал распечатку и вернул ей.

— Отлично.

— Они злятся на поставщика, — сказала Мила, глядя в записи. — Получается, кому-то достанется из-за нас. За то, чего он не делал.

Я помолчал.

— Да, — сказал я. — Может достаться.

Она посмотрела на меня и подождала. Мне хотелось объяснить, что нам тоже не оставили выбора, напомнить о доме, о том, кто там погиб. Только к человеку, на которого сейчас спишут чужую поломку, это отношения не имело. Мы даже не знали, кто он.

— Я не знаю, как ударить по их снабжению, чтобы вообще никого не задело, — сказал я. — Но если ничего не делать, они придут сюда. Мы начали, Мила. Значит, и это тоже придётся помнить.

Она медленно кивнула, потом снова посмотрела в блокнот.

— Ладно, — сказала она. За обедом я слышал то же слово от Андрея. Сейчас ответить на него оказалось ещё труднее.

Из радиорубки я пошёл в дизельную проверить запас фильтров и посмотреть, всё ли в порядке у генератора. Можно было поручить кому-нибудь, но сейчас хотелось самому заняться обычным делом. Открыть ящик, сверить, что лежит внутри, и хотя бы здесь получить ясный ответ.

Внизу, за заваренной дверью, оставались шестьдесят тварей. Мы рассчитывали, что холод их удержит.

На трассе стояли три грузовика с отказавшими топливными системами.

Я осмотрел запасной фильтр, проверил упаковку у остальных. Всё сухое и чистое. Пересчитал и уложил обратно. Дизель работал ровно; ни свежих подтёков, ни постороннего стука я не заметил.

В бункере было тепло. Нас оставалось сорок восемь: кто-то спал, кто-то нёс дежурство, в коридоре негромко переговаривались. Я закрыл ящик и задержал на нём ладонь. Сегодня мы вернулись втроём, как и вышли.

Завтра надо думать о следующем.

Глава 3

Денис позвал меня в радиорубку поздно вечером. Когда я вошёл, он даже не обернулся, только провёл пальцем вдоль полосы на спектрограмме. Наклонился так близко к монитору, что синий свет падал ему на скулы.

— Звал? — спросил я.

— Сядь, — ответил Денис. — Лучше сам послушай. Я пока толком не понимаю, что это.

Мила спала у стены на раскладушке, в одежде, подложив под голову сложенную куртку. Я сел осторожно, чтобы не скрипнуть стулом. Сквозь бетон доносился гул дизеля, и от привычного звука становилось немного спокойнее. Вот если он замолчит, тогда нам всем придётся проснуться.

— Я записи за три дня поднял, — начал Денис. — Город, «Ассимиляция», конвои. У них всё по расписанию, как я тебе и докладывал. Но есть ещё кое-что.

— Показывай.

Он переключил окно и включил запись. Внизу на графике появилась тонкая полоса: сигнал то пропадал, то возвращался. Из динамика коротко зашипело, потом опять остался только ровный шум.

— Вот это. — Денис указал на полосу. — На наших обычных городских каналах такого нет.

***

Мила проснулась, села на раскладушке и несколько секунд смотрела на нас, ещё не совсем понимая, что происходит. Потом увидела запись на экране.

— Низкая полоса? — спросила она хрипло. — Денис вчера нашёл, когда записи разбирал. Думала, за ночь хоть что-нибудь вытащим.

— Не вытащили, — сказал он. — Твоего папу вот позвал.

Она подошла к пульту, придвинула свободный стул и надела наушники. Слушала с закрытыми глазами, прижав ладонью один наушник. Мне хотелось отправить её досыпать, но сейчас она разбиралась в происходящем лучше меня. Пришлось подождать, пока дослушает.

— Похоже, это запрос, — сказала Мила. — Короткая передача, потом долго молчат. И так раз за разом.

— Что спрашивают?

Она сдвинула наушники с одного уха и повернулась ко мне.

— Само сообщение пока не разобрать, пап. Слишком слабый сигнал. Я только про порядок говорю: передали, выждали, снова передали. Как будто кого-то вызывают и ждут ответа. Ответа у нас на записи нет. Может, мы его просто не слышим, но на обычный разговор это не похоже.

Я посмотрел на Дениса, надеясь, что он возразит. Он молчал. После всего, что мы узнали о Конгломерате, мне очень не нравился этот настойчивый вызов в пустоту.

— Откуда идёт сигнал?

— По этой записи не скажу, — ответил Денис. — С теми городскими передачами, которые мы знаем, не совпадает. И слабее их. Но это ещё не значит, что источник дальше. С координатами врать не буду, пеленга у нас нет.

Куратор перед смертью сказал, что те, кому он отправил данные, придут с востока. Я тогда надеялся, что у нас есть месяцы. Теперь смотрел на график и пытался понять, не их ли мы уже слышим. Пока связать одно с другим было нечем, кроме его слов, но отмахнуться я тоже не мог.

***

— Покажи целиком, — попросил я. — Все записи, где это есть.

Денис вывел их на большой экран и растянул по времени: три ночи одна под другой. Обнаружив сигнал вчера, он потом нашёл его и в более ранних записях. В радиосвязи я разбирался куда хуже Дениса, зато сравнить интервалы мог и без наушников.

Всплески повторялись почти через равные промежутки. На второй записи один пришёл примерно на минуту раньше и тянулся дольше остальных.

— А здесь почему длиннее? — Я показал на него.

Мила наклонилась к экрану. Денис вернул этот кусок, они прослушали его ещё раз.

— Может, повторили запрос, — сказала она. — Первый послали, ответа не дождались и следом второй. По крайней мере, на записи это выглядит так.

— Значит, вызывают определённого адресата? Не «всем, кто слышит»?

— Возможно, — ответил Денис. — Только я бы не поручился, что им никто не отвечает. Может, мы слышим только одну сторону.

Я посмотрел на него. Он говорил осторожнее обычного и всё время возвращался к одному и тому же участку. До того как оказался с нами, Денис работал в структурах, связанных с Конгломератом, и знал их порядки изнутри. Хотелось понять, узнал он что-то или просто разделял мою тревогу.

— Тебе это знакомо?

— Похоже, — сказал он не сразу. — Когда у системы пропадает узел, она не обязательно орёт «всем, всем». Могут долго вызывать по одному адресу, проверять, кто отзовётся. У нас так бывало. Здесь тоже могут проверять, что уцелело после разгрома четвёртого узла.

— Которым управлял Куратор.

— Да.

— А кое-что из его хозяйства осталось у нас под ногами, на минус-четвёртом.

Денис отвёл глаза от экрана. Я и сам не хотел напоминать о нижних уровнях, но для того и пришёл сюда, чтобы разобраться, а не выбрать объяснение поспокойнее.

***

Я встал и отошёл к мнемосхеме вентиляции на стене. Несколько секунд смотрел на линии воздуховодов, пытаясь собрать всё, что мы знали. Хотелось сразу спросить, как далеко передатчик и когда ждать людей, только ответить мне всё равно никто не мог.

В карточке проекта стояло: «В общий реестр не включать». Куратор скрывал свою работу с мутантами, и пока это помогало нам прятаться. Но из одной пометки не следовало, что в Главном центре совсем ничего не знают о горе. В тех архивах мы не бывали.

Город уже был у Конгломерата, искать его не требовалось. А вот материалы по «Идеальному солдату», образцы мутагена-С и сами нижние лаборатории могли интересовать тех, кто теперь разбирал наследство Куратора. Если сохранились сведения о расходах на этот объект, кто-нибудь рано или поздно спросит, куда всё делось. А если уцелели резервные архивы, поиски станут гораздо проще.

Я обернулся к пульту.

— Если они ищут спрятанный объект Куратора, то ищут и наше убежище. О нас самих могут пока не знать. Но если найдут лаборатории, выйдут прямо на нас.

Мила подтянула к себе блокнот, хотя ничего ещё не записала. Денис ждал, что я скажу дальше. Я вдруг пожалел, что начал с этого вслух: до сих пор мы хотя бы могли говорить о каком-то чужом передатчике.

— Сколько у нас времени? — спросила Мила.

— Не знаю, дочь. Даже не знаю, правильно ли мы поняли, кого они вызывают. Могут долго ждать ответа. А могут прислать людей проверять старые объекты, не дождавшись ответа. Я бы не рассчитывал, что нам обязательно дадут несколько месяцев.

— А понять, что они перешли к поискам, мы можем? — спросил Денис.

— Будем слушать. Но я сейчас ещё про наш рейд думаю. Мы испортили им топливо, они пока говорят про грязную солярку. Один такой случай ещё можно списать на поломку. Начнём повторять — кто-нибудь сопоставит аварии. А у них уже был противник, который любил выводить из строя снабжение и связь.

— Архитектор, — негромко сказал Денис.

— Мы же слышали перехват: они оценили вероятность моей гибели в девяносто процентов. Значит, окончательно со счетов не списали. Повторные аварии могут заставить их проверить оставшиеся десять. И тогда тот, кто сейчас разбирается с хозяйством Куратора, получит ещё одну задачу: найти нас.

Денис помолчал, глядя на карту возле пульта.

— Будут искать, где мы скрываемся. И за старые объекты возьмутся внимательнее.

— Именно. То, что мы живы, ещё не значит, что мы нашли эту гору. Но сорока восьми людям нужно укрытие. И после каждого выхода мы возвращаемся туда. Даже если мы не оставим следов на месте, у них останутся сведения, где и когда вышла из строя машина. После второго и третьего рейда это уже можно будет нанести на карту.

Я понимал, что пока соединяю догадки, но ждать, когда всё подтвердится, было нельзя. Мы собирались мешать их снабжению, а кто-то уже проверял уцелевшие связи Куратора. Оба поиска могли привести к этой горе. Чем чаще мы будем выходить, тем больше дадим им материала, даже если ни разу не попадёмся на глаза.

***

— А служебную часть пакета разобрать можно? — спросил я. — Метку отправителя, что-нибудь такое? Может, хоть она читается.

Денис открыл окно разбора, Мила придвинулась к клавиатуре. Начало передачи повторялось, и его оказалось легче восстановить по нескольким записям, чем основное сообщение. Минут через десять она вывела на экран небольшой фрагмент и перестала печатать.

— Пап, посмотри.

— Что там?

— Знак. В служебном блоке. Я увеличу.

На чёрном фоне появился круг с четырьмя короткими линиями по сторонам, похожий на обозначение узла на схеме. Такой знак я уже видел на запястье женщины в подвале больницы, где живых людей распределяли по уровням и отправляли на транзит.

Ингеборга.

Я произнёс её имя вслух. Саму Ингу мы встретили позже, на Х-1, и такого знака на ней я не видел. Но медицинская часть Конгломерата была её работой, как и резервные архивы.

— Ты уверен, что это она? — спросила Мила.

Я ещё смотрел на круг и четыре линии. Вспомнил голос Николая, когда он перед смертью говорил об Инге, и Варю над нашим сыном. Хотелось ответить «да», а дальше уже думать, как до неё добраться.

— Нет, — ответил я. — Один знак ещё не доказывает, что передаёт она. Но проверить эту версию надо первой.

Денис откинулся на спинку стула.

— Если она уцелела после удара по телецентру…

— По словам Куратора, она ушла ещё до штурма, — напомнил я. — Отвечала за медицинскую часть и резервные архивы. Если кто и мог увезти сведения о минус-четвёртом, то она. Не обязательно все документы, хватит и части.

— И теперь может вызывать оставшиеся узлы по старым адресам, — сказал Денис. — В том числе гору.

— Может. Поэтому будем считать, что у передатчика есть эти сведения, пока не выясним обратное.

***

Мила сняла наушники и положила их на пульт. Несколько секунд смотрела на восстановленный знак, потом повернулась ко мне.

— Что мы делаем, пап?

Я придвинул к себе край её блокнота. Мы могли ещё долго гадать, кто кого вызывает, но кое-что требовалось сделать независимо от ответа.

— Первое. Из горы ничего не передаём. Только слушаем. Ни на один такой вызов не отвечать, что бы там ни оказалось. Денис, внешние линии ещё раз проверь. У внешних антенн оставь только приёмники. Всё, что может само начать передачу, отсоедини.

— Проверял, — сказал он. — Ещё пройду.

— Второе. Мила, записывай каждый всплеск: время, длину, частоту и паузы между передачами. Если станут вызывать чаще или перейдут на другие частоты, сразу скажи.

— Я уже таблицу начала, — сказала она. — В блокноте, на следующей странице.

— Хорошо. — Я перелистнул и увидел несколько заполненных строк. — Продолжай. Будет с чем сравнивать.

— А третье? — спросил Денис.

Я подошёл к карте у свободного края пульта. Рука сама легла на голенище, туда, где был отцовский нож, но вынимать его я не стал.

— Рейды мы не останавливаем.

Денис выпрямился и посмотрел на меня.

— Макс, ты только что сам объяснил, чем это кончится. Мы дадим им повод искать нас. И район покажем.

— Можем дать, — согласился я. — Этот риск никуда не делся.

— Тогда зачем продолжать?

Я не стал отвечать сразу. Денис спрашивал именно то, на что мне самому хотелось получить ответ попроще. Отмахнуться от него здесь было легко, только на следующем выходе этот вопрос пришлось бы задать самому себе.

— Потому что нас могут найти и без рейдов. Куратор передал отчёт в Главный центр, а у Инги могли остаться архивы. Мы не знаем, что в них. Перестанем выходить — сведения от этого не исчезнут. А Конгломерат тем временем займёт дороги и поселения вокруг, как мы на совете и говорили.

— Но время-то мы выиграем, если не будем лезть наружу.

— Может, и выиграем. Только они за это время тоже станут сильнее. Пока мы выбираем, где мешать их снабжению. Когда нас обложат постами, выбирать будет гораздо труднее. Я уже верил, что дома семью удержат стены и договорённости. Отец погиб, Бориса Варя до сих пор поднимает. Снова сидеть и убеждать себя, что до нас не доберутся, я не могу.

Я замолчал. Сказал про отца и понял, что этим ничего Денису не доказал. Он тоже видел, кого мы вынесли из дома. Я отпустил голенище и положил руку на край пульта, дожидаясь ответа.

— То есть рассчитываешь, что мы их ослабим раньше, чем они нас найдут? — спросил Денис.

— Рассчитываю, что мешать поискам полезнее, чем просто ждать. Ей нужны машины, топливо, связь, люди. Всё это даёт Конгломерат. Чем больше неполадок со снабжением, тем труднее выделить машины и людей ещё и на поиски. Но каждый выход должен этот риск оправдывать. Впустую светиться я не собираюсь.

***

Перед уходом я задержался у пульта. Знак всё ещё оставался на экране, а я уже представлял Ингеборгу по ту сторону связи. Снова вспомнил её голос на заводе и потянулся закрыть окно, но остановился: Миле ещё работать с этой записью.

— Пап, — сказала Мила. — Она ведь знает, как ты думаешь.

Я остановился у двери. До сих пор мы обсуждали, что можно узнать о ней. А она могла знать о нас гораздо больше, чем хотелось бы.

— Кое-что знает, — ответил я. — На заводе она видела, как мы до неё добрались. Куратор сам сказал, что отправил в Главный центр данные обо мне. Она может ждать, что я опять полезу к снабжению, буду искать слабое место, а не идти в лоб.

— Значит, именно там нас и станут ловить.

— Могут, дочь. — Мне не хотелось признавать, насколько мы предсказуемы. — Поэтому нельзя повторять один приём только потому, что он сработал. В какой-то момент придётся сделать то, чего она не ждёт. А что именно, я пока не знаю.

Мила посмотрела на Дениса, потом снова на меня. Я ждал ещё вопроса, но она только вернулась к своей таблице. Обещать ей, что обязательно что-нибудь придумаю, было бы легко. Хотелось сначала придумать.

***

Перед сном я ещё раз дошёл до заваренной двери у лестницы на минус-первый. Особой причины не было: так я обходил дом, прежде чем лечь, ещё в крепости. Теперь привык проверять и этот спуск.

Барсик сидел в трёх шагах от стали, мордой к шву. Уши торчали вперёд, хвост лежал вдоль лап. В последние дни я часто заставал его здесь. Кот не шипел, не скрёб дверь, просто слушал и не обращал на меня внимания.

Я остановился рядом и тоже прислушался. Сквозь бетон доносился дизель, в решётках шуршал воздух. Больше ничего я не услышал, хотя постоял дольше, чем обычно.

С Ингеборгой было хоть что-то знакомое. Я видел её, разговаривал с ней, знал, чем она занималась. Это не делало её менее опасной, но позволяло прикинуть, где она может ошибиться. А о тех, кто остался внизу, я знал только из старых записей и того немногого, что мы успели увидеть.

Мы отключили питание и рассчитывали, что холод удержит их в анабиозе. Проверять это я бы никого не послал. За сталью было тихо, а мне нужна была уверенность, которой эта тишина не давала.

Наверху работал дизель, мы готовили еду, грели жилые помещения. Я не знал, сколько нашего тепла добирается вниз и может ли оно что-нибудь изменить. Стоял рядом с котом и думал, что за одним врагом мы хотя бы можем следить по радио, а от другого пока отделены дверью и собственным расчётом на холод.

— Пошли, — сказал я Барсику.

Он встал не сразу, ещё с минуту смотрел на шов. Потом потёрся боком о моё голенище, возле ножен, и пошёл рядом по коридору. У жилых отсеков я замедлил шаг, чтобы не стучать каблуками: люди уже спали.

Я шёл и пытался прикинуть сроки. Илья рассчитывал получить первый урожай в гидропонике примерно через сорок дней. Сколько будет молчать нижняя дверь и сколько ещё тот передатчик будет ждать ответа, я не знал.

Перед кубриком Барсик обогнал меня и сел ждать у двери. Я открыл её, пропустил кота и вошёл следом.

Глава 4

Швы Борису сняли двадцатого марта. Варя сделала это утром, в медпункте, при свете настольной лампы. Я стоял в дверях и смотрел, как сын следит за её руками, стараясь не шевелиться. Когда последний обрезок нитки упал в лоток, он сразу поднял на неё глаза.

— Готово, — сказала Варя. — Теперь попробуй встать.

Борис ещё несколько секунд смотрел на неё, будто ждал продолжения.

— Уже можно?

— Можно. Сначала посиди, потом встанешь. Сегодня по коридору, понемногу, с отдыхом. Лестницы пока оставь в покое.

Он повернулся, спустил ноги с койки и посидел, держась за край. Я уже шагнул к нему, но Варя остановила меня ладонью. Подождала, пока он сам упрётся ногами в пол, потом помогла подняться. Борис выпрямился не сразу и так крепко держался за её руку, что я снова захотел подойти.

Несколько шагов он сделал сам, а у стены остановился. Потрогал ладонью косяк, словно проверял, далеко ли отошёл от койки. Я успел отвыкнуть от него стоящего и не знал, что сказать, чтобы он не услышал жалости в моём голосе.

— Спасибо, мам.

— Пожалуйста. — Варя улыбнулась и тут же подвинула к нему стул. — Теперь сядь. То, что сняли швы, ещё не значит, что можно наверстать всё за один день.

Он сел без спора. Варя убрала инструменты и ещё раз объяснила, сколько сегодня можно ходить. Я слушал вместе с ним: вечером собирался взять его на совет и не хотел потом выяснять, что неправильно понял Варю.

***

Из медпункта мы вышли вдвоём. Борис шёл медленно, я держался рядом, хотя он уже попросил меня не помогать. В коридоре мы остановились плечом к плечу, и я заметил, какой он высокий. Конечно, он не вырос, пока лежал, просто я привык разговаривать с ним, склонившись над койкой или придвинув стул к его креслу.

— Сегодня в семь совет по рейдам, — сказал я. — Будешь участвовать в планировании.

— Понял.

— Пока только в планировании. Через неделю мать тебя осмотрит, тогда и решим насчёт выхода. Сначала пойдёшь с опытным старшим, потом посмотрим, когда сможешь вести сам.

Он посмотрел на меня и уже собирался что-то сказать. Я ждал обычного «пап, я нормально», но Борис промолчал. Видимо, пять шагов по медпункту дались ему тяжелее, чем он хотел показать.

— Хорошо.

— Иди в столовую. Поешь, потом отдохни. Тебе сейчас это полезнее справочников.

Справочник по топографии он всё-таки взял с собой. Зажал под мышкой и осторожно пошёл вдоль стены.

***

Вечером собрались в столовой. Борис дошёл до стола сам, сел на стул со спинкой и убрал книгу на колени. Я убедился, что он удобно устроился, и разложил карту. Сын тут же придвинулся ближе, чтобы видеть все отметки.

С первого выхода прошло четыре дня. На карте стояли три крестика: у бывшей базы дорожников, возле поста ГИБДД на сорок втором километре и у заправки на пересечении объездной с лесной дорогой. В двух последних рейдах участвовал Кулешов. Места и ночи были разные, но все три раза мы били по топливу. Надеяться, что этого никто не сопоставит, было бы глупо.

— Давай итоги, Денис.

Он открыл блокнот и нашёл нужную страницу.

— По перехватам первый случай прошёл как засорение фильтров. Во втором ругали поставщика. После третьего поставщика сменили. Значит, случаи уже связывают, но пока разбираются со снабжением. По крайней мере, в тех переговорах, что мы слышали.

— По машинам что? — спросил Ковалёв.

— Всего шесть грузовиков сняли с рейсов и отправили в ремонт. Одну машину пока восстанавливать нечем: по их докладу, нужны форсунки, а замены нет. Расписание конвоев на восточном направлении изменили: теперь раз в трое суток вместо раза в двое.

— На треть реже, — сказал Кулешов. — Уже что-то.

Он смотрел на три крестика. После нашего первого выхода ему хотелось пригнать грузовик, а не возвращаться с пустыми руками.

— Что ещё? — спросил я.

— В последней сводке появилась новая метка. — Денис перелистнул страницу. — Раньше отказы шли в общей рубрике «происшествия снабжения». Теперь часть записей отнесли в отдельный регистр. Название: «контур наблюдения два».

Ковалёв перестал помешивать чай.

— Нам это о чём говорит? — спросил Илья.

— О том, что эти случаи решили разбирать вместе. У нас такой регистр заводили, когда подозревали связь между происшествиями, но ещё не понимали причину. Туда заносили время, место, тип отказа, кто был рядом и кто ремонтировал. Возможно, они всё ещё проверяют поставщика. Но если увидят намеренное вмешательство, искать станут уже тех, кто его устроил.

— И когда начнут? — спросил Шатунов.

Денис опустил глаза в блокнот.

— Я бы не рассчитывал больше чем на две-три недели, если будем продолжать так же. Но это моя прикидка, а что они решат — не знаю. Могут начать раньше. Может, уже начали, только в открытый обмен это не попало.

***

Илья снял очки и положил их рядом с картой.

— Тогда снижаем темп, — сказал он. — Раз в неделю, не чаще. Меньше случаев — меньше материала для сравнения. Хоть немного времени выиграем.

— Я бы не снижал, — сказал Борис.

До этого он только слушал. Кулешов повернулся к нему, а Илья подождал, не надевая очков.

Борис передвинул книгу с колен на край стола и наклонился над картой.

— Уже собранные сводки никуда не денутся, — продолжил он. — Новые они, конечно, будут копить дольше. Только пока мы ждём, у них снабжение опять пойдёт нормально. Машины отремонтируют, людей подвезут. Мы выиграем несколько дней, а за эти дни они займут ещё одно поселение.

— А почему нельзя пока совсем остановиться? — спросил Илья.

— Потому что потом выходить будет труднее. Сегодня между нами и дорогой лес, а через месяц могут быть их посты. Поселения втянут в «Ассимиляцию», туда подвезут еду, наладят связь, назначат старших. Когда начнут искать нас, там уже будет кому отвечать на вопросы. Если за передатчиком действительно Ингеборга, ей даже не придётся посылать своих людей в каждую деревню.

Он говорил без спешки, иногда останавливался, подбирая слова. Я слышал знакомые доводы, но Борис привязывал их к дороге на карте, прикидывал, где нас могут отрезать. Очень хотелось ему помочь, добавить то, чего он ещё не сказал. Я промолчал.

Илья посмотрел на меня.

— В этом я с Борисом согласен, — сказал я. — Дороги им спокойно забирать нельзя.

— Тогда тем более надо менять способ, — ответил Илья. — Другой отказ, другое время, другая дальность. Нельзя всё время портить топливо и надеяться, что они будут ругать только поставщиков.

— Места мы меняли.

— А отказ все три раза один, — сказал он. — Следующий выход должен быть не по топливу.

С этим спорить было нечего. Мы уже заставили их присмотреться к одной части снабжения, и продолжать ровно там же только потому, что получилось, было нельзя.

***

— Что предлагаешь? — спросил Громов.

— Связь. Один из трёх городских ретрансляторов стоит на опоре ЛЭП у объездной, в лесополосе. Постоянной охраны у него мы не заметили. Питание от ветрогенератора и солнечных батарей, запас на аккумуляторах. Если станция начнёт отключаться, им придётся отправлять ремонтников и выяснять, что случилось.

— Питание испортить? — уточнил Шатунов.

— Аккумуляторы, — ответил я. — Испортим электролит, чтобы батареи перестали держать заряд. Когда не хватит ветра и солнца, ретранслятор начнёт отключаться. Рассчитываем, что сначала это сочтут неисправностью питания.

— Сами найдут?

— Могут найти, если проверят батареи и электролит, — ответил я. — Тут обещать, что никто ничего не заметит, я не стану. Если окажется, что незаметно к батареям не подобраться, ломать корпус или взламывать шкаф не надо. Вернёмся и выберем другое место.

Громов подвинул к себе карту.

— Кто идёт?

— Я с Кулешовым, — сказал Борис.

Я посмотрел на него. Утренний разговор он явно помнил, потому что сразу добавил:

— Когда мама разрешит. До этого подготовлю всё здесь.

— Кулешов эту дорогу уже два раза прошёл, — сказал я. — Маршрут знает.

— А я могу заняться питанием. Здесь проверим, что и как делать, чтобы на месте не разбираться с нуля.

Я перевёл взгляд на Кулешова. Тот сидел, обхватив кружку ладонями, и ждал. Пойти вместо сына было бы проще всего, но сегодня я сам позвал Бориса планировать. Вопрос был не в том, хочет ли он выйти, а в том, сможем ли мы выпустить его, когда придёт время.

— Хорошо, — сказал я. — После осмотра решим по состоянию. Старший в паре — Кулешов. У него военный опыт, он дважды ходил по нынешним маршрутам, а ты после ранения наружу ещё не выходил. Твоя работа — оборудование. Кулешов решает, когда отходить и надо ли вообще продолжать. Сам командовать начнёшь, когда будешь готов. Срок наперёд я тебе не назначаю.

Кулешов поднял глаза.

— Понял. Сначала посмотрим подходы, потом полезем к шкафу.

Борис кивнул. Ему явно хотелось большего, но теперь у него была работа, которую можно делать здесь, не нарушая Вариного запрета.

***

После совета мы втроём пошли в радиорубку: Денис, Мила и я. Она вывела на экран ночные записи. Они подняли архив за более ранние ночи, и знакомый сигнал нашёлся там тоже. Теперь перед нами было восемь ночей: короткие запросы, паузы, снова запросы.

— Что-нибудь изменилось? — спросил я.

— Длина посылок, — сказала Мила и открыла таблицу. — На третью ночь выросла на семь процентов, на пятую ещё на четыре. Последние две ночи почти одинаковые. Интервалы между вызовами те же.

— Из этого что-нибудь понять можно?

— Пока только то, что передача стала длиннее. Могли повторить запрос внутри посылки, могли добавить новые данные. Повтор иногда помогает разобрать слабый сигнал, но по одной длине мы не узнаем ни мощность, ни состояние того, кого вызывают.

— Может, зовут кого-то, кто остался на резервном питании, — сказал Денис. — А может, у него вообще всё выключено. Пока ответа не слышим, это только варианты.

— Или уже некому отвечать, — сказал я.

Мила посмотрела на меня и вернулась к таблице. Обсуждать это дальше было не на чем, а перечёркивать версию о поиске горы из-за отсутствия ответа я бы не стал.

— Сколько постоянных источников сейчас ведёшь?

— Три городских и этот четвёртый. Подвижные отдельно, по мере того как ловим.

— Четвёртый пиши отдельно. Если поймаешь ответ, сразу зови, в любое время.

— Уже отдельно пишется, — сказала она. — С самого начала.

***

Мила вышла из рубки, а Денис задержал меня у двери.

— Макс.

— Да?

— Ещё один момент. На совете не стал говорить.

Я вернулся к пульту и сел.

— Слушаю.

Он не сразу продолжил. Повернул к себе блокнот, но открывать не стал, только провёл пальцем по обложке.

— Три дня назад у них мелькнул старый позывной. Я его слышал ещё до того, как пришёл к вам. Из соседнего узла, не из четвёртого.

— Знакомый человек?

— Если позывной до сих пор у него, то да. Он меня тоже знает. По имени, по голосу, по тому, как я вёл обмен.

Денис смотрел на закрытый блокнот. Я ждал, не подгоняя: раз решил сказать без Милы и остальных, значит, для него это было важно.

— Сейчас мы только слушаем, — продолжил он. — Но если на выходе придётся передавать и они меня услышат, могут узнать. Или позывные старые сопоставят. Тогда искать будут уже не просто группу с Архитектором. Заинтересуются, кто с ним ушёл и что я мог сюда принести из прежней работы.

— Насколько это вероятно?

— Не знаю. Позывной могли отдать другому. Могла вообще остаться одна автоматическая станция. Но если там тот самый человек, я бы не хотел проверять, насколько у него хорошая память.

— Спасибо, что сказал. Два вопроса. Первый: можем поменять позывные и порядок обмена для выходных групп, чтобы старые привычки тебя не выдали?

— Можем. Я уже прикидывал. Надо только всем объяснить новые правила, чтобы в нужный момент никто не перепутал. Голос, конечно, этим не спрячешь.

— Подготовь. Второе: кто-нибудь ещё знает про этого человека?

— Нет.

— Пока оставим между нами. Правила группам дадим, а пугать людей одним позывным рано. Если появится что-то определённое, вернёмся к разговору.

Денис убрал руку с блокнота, выпрямился. Кажется, именно этого ответа он и ждал.

— Денис.

— Да?

— Ты мог промолчать. Хорошо, что сказал сам.

Он посмотрел на меня, коротко кивнул и вышел.

***

К полуночи я снова дошёл до заваренного спуска у лестницы на минус-первый. Это уже стало частью обхода перед сном.

Барсик сидел на прежнем месте, в нескольких шагах от стали. Я уже перестал считать, сколько вечеров заставал его здесь.

Хвост лежал вдоль тела, уши были направлены к двери. Он не шипел и не двигался. Я остановился рядом, ожидая, что кот хотя бы обернётся на шаги, но он продолжал смотреть на сварной шов.

— Ну что, слышишь?

Барсик медленно повернул голову, посмотрел на меня и опять уставился в дверь.

От лестницы донеслись негромкие голоса: менялась смена. Сквозь бетон гудел дизель, в решётках ровно шуршал воздух. Я постоял, прислушиваясь, но ничего нового не уловил.

Положил ладонь на холодную сталь. По всему периметру тянулся шов; я сам видел, как Громов его варил. Клинья оставались на месте, утром я уже проверял их и сейчас всё равно оглядел ещё раз.

Сбоку от рамы висел Денисов датчик, маленькая чёрная коробочка на батарейке, без подключения к общей сети. Денис снимал показания раз в сутки. Пока, по его словам, заметных изменений не было: температура держалась, необычных вибраций прибор не отмечал.

Барсик, в отличие от меня, сводок не читал и сварку не проверял. Сидел перед дверью, будто там было что-то важное, и я никак не мог решить, сколько значения этому придавать.

Может, его привлекал обычный шум трубы или скрип металла, которого я не слышал. Я мог проверить шов и клинья, но не то, что происходило за ними.

— Завтра ещё раз посмотрим записи с датчика, — сказал я коту.

Он остался сидеть. Я тоже не ушёл, хотя собирался только проверить дверь. Минут через десять поймал себя на том, что уже второй раз прислушиваюсь к тому же гулу дизеля, надеясь различить в нём что-нибудь ещё.

— Пошли.

Барсик поднялся не сразу. Потом подошёл, потёрся боком о сапог и пошёл рядом. Несколько шагов я подстраивался под него, чтобы ненароком не наступить на лапу.

***

Варя спала, когда я вернулся в кубрик. Я разделся и осторожно лёг со своей стороны, ближе к стене. Ей оставалось место с краю, где удобнее было дотянуться до пейджера, по которому её вызывали из лазарета.

В темноте я опять принялся считать. Четыре дня с первого выхода, три отметки на карте. Восемь ночей чужих запросов. Отдельный регистр у противника, о котором мы узнали, и ещё неизвестно сколько распоряжений, которых не слышали.

Сегодня утром Борису сняли швы. Через неделю Варя снова его осмотрит, и, если разрешит, он выйдет с Кулешовым. Я сам согласился, сам объяснил, кто будет старшим, а теперь лежал и вспоминал, как он держался за её руку, поднимаясь с койки.

Я хотел бы, чтобы он закончил школу, поступил, думал о том, о чём положено думать в семнадцать-восемнадцать лет. А он изучал дорогу к ретранслятору и собирался портить чужие аккумуляторы. Я мог отложить выход, заставить слушаться мать, назначить ему старшего. Вернуть ту жизнь, в которой ничего этого не требовалось, я не мог.

На совете я гордился тем, как он рассуждал. Теперь от этой гордости становилось тяжело. Хотелось, чтобы он вырос самостоятельным, умел принимать решения, а когда услышал эти решения, захотелось снова усадить его на койку и закрыть за ним дверь.

Я повернулся на спину и смотрел в темноту. Представлял, как кто-нибудь в штабе Конгломерата сейчас разбирает сводки по тем же трём случаям. Я искал, куда ударить дальше, а он мог искать, откуда мы приходим. В какой момент ему хватит сведений, я не знал.

Варя шевельнулась рядом, и я замер, чтобы не разбудить её. До подъёма в пять оставалось немного. Я поправил одеяло, закрыл глаза и быстро уснул.