Честное пионерское! Часть 3

Глава 1

Я вышел из подъезда, поёжился от резкого порыва ветра. Поздним вечером и ночью уже отчётливо ощущалось наступление осени: земля сейчас теряла накопленное за день тепло быстрее, чем летом, а температура воздуха к утру опускалась едва ли не до однозначных чисел. Я придержал дверь (не позволил ей с грохотом захлопнуться): пожалел жильцов квартир первого этажа. Сощурил глаза, попытался рассмотреть не освещённый фонарями участок двора. Заметил рядом с тополями очертания знакомого автомобиля («ВАЗ-2101» – на похожем меня летом подвозил Юрий Фёдорович Каховский). Я понял, что не обознался, когда тёмная (зелёная?) ВАЗовская «копейка» подмигнула мне фарами.

Ещё в десятке шагов от машины я унюхал запах табачного дыма (тот смешался в воздухе с запашком бензина и ароматом, что источали выставленные между нашим и соседним домом контейнеры для мусора). Подошёл ближе – заметил серебрившийся в лунном свете дымок: тот будто призрачный змей выползал из приоткрытого окна «копейки» и тут же рассеивался, подхваченный ветром. Увидел я внутри автомобиля и крохотный огонёк – кончик прикуренной сигареты. А вот лицо Зоиного отца я разглядел, лишь когда приоткрыл дверь и заглянул в заполненный дымом салон. Я поздоровался. «Дядя Юра» буркнул приветствие в ответ и махнул рукой – пригласил меня присесть на пассажирское место.

Дверь я захлопнул со второго раза: всё ещё не привык к нынешним автомобилям.

- Рассказывай, зятёк, - велел Юрий Фёдорович. – Как ты дошёл до жизни такой?

Я пожал плечами.

- Стреляли.

Каховский положил руки на рулевое колесо (змейка дыма поднималась от его сигареты, уползала к окну, частично рассеиваясь в воздухе салона).

- Где стреляли? – спросил он. – Кто?

- Это я ответил на вашу цитату Некрасова – цитатой из кинофильма.

- Ты совсем дурак? – сказал Каховский.

Он затянулся дымом, на вдохе покачал головой и выдохнул в приоткрытое окно.

- Иванов, ты считаешь: я примчался к тебе на ночь глядя эрудицией мериться? Прошли только сутки, как ты зарезал девчонку! А ты уже шутки шутишь?!

Мне почудилось, что от громкого голоса Каховского салон «копейки» стал ещё более тесным. Зевать расхотелось. Я вскинул в защитном жесте руки.

- Дядя Юра! Что вы несёте? Какая девчонка? Кого я зарезал? Да вы пьяны! Ну-ка… дыхните!

- Сейчас я тебе как дыхну!..

Каховский сунул мне под нос свой кулак (с зажатой между пальцев сигаретой) – я отшатнулся, помахал рукой, прогоняя от лица дым.

- Только не надо мне рассказывать сказки про серого бычка! - сказал он. – Два десятка человек видели вчера днём рядом с квартирой Локтевых светловолосого большеглазого паренька лет десяти. Описали они его довольно подробно – наверняка опознают при встрече. Некоторые назвали парня наглым: побеседовали с ним. И почти все указали, что мальчишка держал в руках толстую книгу. С десяток свидетелей вспомнили и какую книжку он читал: роман Достоевского «Идиот»!

Каховский покачал головой.

- Я как услышал это название – сразу же подумал о тебе, - заявил он.

Юрий Фёдорович стряхнул пепел в забитую окурками пепельницу, что обнаружилась на панели, между печкой и бардачком.

- Дядя Юра, не говорите ерунду, - сказал я. – Признаю, «Идиота» я читал. Но никого не убивал.

- Следователю будешь это рассказывать.

Я махнул рукой.

- Да какой следователь? Не нужно меня пугать. Мне десять лет. До совершеннолетия ещё куча времени. В моём возрасте можно людей десятками на кусочки крошить…

Каховский подавился дымом, закашлял.

Я выждал, пока Зоин отец успокоится.

Уточнил:

- Дядя Юра, это я так: чисто теоретически рассуждал. Но я никого не убивал – это правда. Честное пионерское!

На всякий случай я вскинул руку в пионерском салюте.

- Десять лет ему, - прошипел Каховский. – Где ж ты взялся такой грамотный на мою голову? Считаешь, что если тебе не грозит уголовка, то система и общество тебя за убийство по головке погладят? Да как бы ни так! Не дождёшься. Из пионеров ты, сучонок, мигом вылетишь! Это я тебе гарантирую. И вернешься в больничку – с твоим прошлым ты там надолго пропишешься. Но только в дурке, а не в педиатрическом отделении. Будешь там не книжки вслух читать, а мычать и пускать изо рта пену после уколов и таблеток. Да и мама твоя немало горя хлебнёт…

От сигареты оторвался огонёк – крохотным метеором он упал на брюки майору милиции. Каховский прервал свой монолог, выругался, отряхнул штанину. Я помахал руками.

- Дядя Юра, прекращайте! Сами-то понимаете, что говорите? Хватит нести чушь. С чего вы взяли, что я кого-то убил? Кто вам такую глупость сказал?

Каховский фыркнул.

- Будешь доказывать, что не был около квартиры Локтевой? – сказал он. – Молодец, что не явился туда ещё и в этой своей белой рубашке с логотипом «Адидас». Хоть в этом ты не лопухнулся. Тогда бы твоя мама уже этим утром давала показания: вспоминала, кому она продала рубашки, сколько штук, и когда это было. Ничем хорошим бы для неё эти разговоры не закончились, можешь мне поверить. Ей светила бы статья не только за незаконную торговлю – ответила бы и за незаконное пользование товарными знаками.

Юрий Фёдорович хмыкнул.

- Ладно, я допускаю, что ты не убийца, - сказал он. – Только потому, что уже изучил твои повадки. Не верю, что ты полез бы вот так вот… в лоб. Ты бы схитрил – если бы пытался угробить девку. Яду бы ей в еду подмешал. Или камень на голову сбросил. Но не вот так… М-да. Вот только расскажи мне, зятёк, какого чёрта ты ошивался вчера около квартиры Локтевых. Есть уже у меня мыслишки на эту тему. Но я хочу выслушать твою версию – сравнить её со своими умозаключениями. Сразу предупреждаю: не ври мне!

- Дядя Юра, я…

- Признаёшь, что был там вчера?!

Я пожал плечами.

- Мне нечего вам сказать.

Каховский дёрнулся – кресло под ним заскрипело.

- Вот как? - сказал он. – Зря играешь в молчанку, Иванов. Ты это был. Ты! Этот момент у меня сомнений вообще не вызывает. Зоя говорила, что ты вчера уходил из квартиры Солнцевых – на несколько часов, примерно в то время, когда свидетели видели пацана рядом с дверью Локтевых. К тому же, моя дочь по фотографии узнала убитую. Она сказала, что третьего сентября вы преследовали Оксану Локтеву около школы. Потом ты схватил девицу за руку и упал без чувств. Было такое?

Я не видел в полумраке выражение лица Зоиного отца – лишь заметил, как тот взмахнул сигаретой (будто дирижёрской палочкой).

- Мы с тобой, зятёк, понимаем, почему это произошло, - заявил Юрий Фёдорович. – Ты уже тогда знал, что девчонка умрёт. И даже выяснил, когда её убьют – иначе бы не дежурил вчера в её подъезде. Я правильно понимаю? Правильно – у тебя на роже это написано. Радует, что ты пошёл туда один, а не потащил на поиски приключений всю вашу компанию. Не соображу только, чего ты хотел добиться этим своим поступком? Пришёл туда из любопытства? Или собирался сам поймать преступника?

Я молчал.

Потому Каховский продолжил:

- Я… правда, не думаю, что это ты, зятёк, убил ту девчонку. Верю, что ты хоть и малолетний идиот, но всё же сообразил бы перед убийством не мозолить глаза такому количеству свидетелей. Так неужели ты не подумал, что станешь главным подозреваемым? Да, Миша, да. Не смотри на меня с таким удивлением. Версия, что сидевший в подъезде мальчишка убил Оксану Локтеву, рассматривается сейчас, как основная. Если ты можешь предложить другую – сейчас самое время это сделать.

Юрий Фёдорович затянулся сигаретой, выпустил из ноздрей дым.

- Что ты видел? – спросил он.

Я потёр нос.

- Ничего.

- Что ты видел во время своего приступа – тогда, третьего сентября, - уточнил Каховский.

- Ничего, - повторил я.

Описал майору милиции увиденное глазами Оксаны Локтевой. Подробно: всё, что запомнил. Упомянул о телевизоре, где пела Алла Пугачёва. Сообщил о деньгах, которые пересчитывала девятиклассница. Описал запомнившиеся мне детали обстановки в комнатах: сервант, диван, ковры, календарь, фотообои. Добавил, что не заметил чужого присутствия в квартире – если там и прятался посторонний, то девчонка не подозревала об этом. Сообщил, что девятиклассница очень хотела спать, будто наглоталась снотворного. И уснула быстро, едва прилегла на диван. Юрий Фёдорович выслушал меня молча – не перебивал вопросами. На время моего рассказа позабыл о сигарете. Он лишь изредка кивал, будто сверял мои слова с собственными наблюдениями или выводами.

- …Понял, что Оксана умрёт во сне, - сказал я. – Мне это показалось очевидным: иначе бы не случился приступ. Вот только я не знал, по какой причине она умрёт. Что это будет? Сердечный приступ? Или отравление? Мне стало интересно. Подумал: может, я смогу ей чем-то помочь? Ну там… скорую вызову, или кого-то из взрослых на помощь позову. Думал даже с вами о Локтевой поговорить – потом, ближе к этому воскресенью. Я узнал, где и с кем эта Оксана живёт. Пару раз сходил к её дому на разведку…

Развёл руками.

- Дядя Юра, в тот раз я действительно не видел ничего для вас интересного или значимого. Клянусь. Потому сразу вам ничего и не рассказал – ведь там не было очевидного криминала. Ну а потом подумал, что… говорить-то уже и не о чем.

Каховский дёрнул рукой, но не донёс её до лица: заметил, что сигарета истлела до фильтра – бросил окурок в пепельницу, постучал по рулю.

- Ну, не скажи… - произнёс он.

И тут же повторил:

- Не скажи…

Юрий Фёдорович вздохнул.

- Говоришь: девчонка спала? - сказал Зоин отец. – Вот почему мы не увидели следов борьбы. Интересно…

Он посмотрел на меня.

- Считаешь: её усыпили?

Я пожал плечами.

- Может быть. Но я не уверен. Я не видел, как это сделали.

Каховский кивнул.

- Выясню этот момент, - сказал он. – Завтра же…

Старший оперуполномоченный вновь задумался – предоставил мне возможность рассмотреть его профиль (с римским носом, как сказала Надя).

И вдруг он повернул ко мне лицо.

- Ты сказал: в тот раз, - произнёс Каховский. – Я правильно тебя услышал? Получается: был и другой?

Я повел плечом.

- Можно сказать… что и не было.

- Поясни.

- Несколько дней назад я прикоснулся к ней снова, - признался я. – Хотел кое-что уточнить, до того, как пойду её спасать… или попрошу вас вмешаться. Но ничего не произошло.

- Что значит: ничего? – спросил Юрий Фёдорович.

- Приступа не было, - уточнил я. – На этот раз у меня даже голова не закружилась. Честное пионерское! Вот я и подумал: это потому, что всё уже изменилось – девчонка не умрёт. И вам ничего говорить не нужно. А сам… все-таки пошёл туда. Вспомнил, какое видел число на отрывном календаре у неё в квартире. Уже выяснил, что её мать работает по воскресеньям. Ну и торчал в подъезде, пока Оксанина мама не вернулась домой. Подождал немного – в квартире было спокойно. Подумал: обошлось, и скорая не понадобилась.

Вздохнул.

- В квартире Локтевых было тихо. Поэтому я ушёл. Вот и всё.

Я посмотрел на Каховского.

Спросил:

- Дядя Юра, а вы уверены… что её убили. Может, всё же она сама… умерла?

И тут же вспомнил о ноже, зарытом на берегу реки.

Я скорее услышал, а не увидел, как Зоин отец усмехнулся.

- Такое убийство трудно спутать с сердечным приступом, - сказал Юрий Фёдорович. – На её теле насчитали семь колотых ран. Понимаешь, что это значит?

- Зарезали, - сказал я.

Каховский кивнул.

- Именно. Тут и гадать о способе убийства не пришлось. А вот о том, что она перед смертью спала, я не догадался.

- Но… почему в квартире была тишина? – спросил я. – Если мать нашла Оксану мёртвой… Она не закричала. Упала без чувств? Я не услышал звуков падения.

Юрий Фёдорович ответил не сразу. Он выждал, пока мимо машины пройдёт шумная компания молодёжи. Проводил взглядом наряженных в короткие юбки девиц.

- Оксану Локтеву убили уже после того, как её мать вернулась с работы, - сказал Каховский. – Локтева-старшая утверждает, что заглянула в комнату дочери сразу, как только вошла в квартиру. Но ничего подозрительного она не увидела: девчонка спала на том самом диване, о котором ты упоминал. Я вчера видел место преступления. Можешь мне поверить, зятёк: если бы школьницу к тому времени уже зарезали, то мать бы это заметила. Она и заметила. Но позже: примерно через час.

- Как это? – спросил я. – Почему через час?

Юрий Фёдорович откашлялся.

Сказал:

- По словам гражданки Локтевой Веры Ильиничны, вернувшись с работы, она переложила в шкафы и холодильник привезённые домой продукты и отправилась выносить мусор. Спустилась во двор, к стоящим там мусорным контейнерам. Мусоропровод в их подъезде, как и в соседнем, не работает и никогда не работал. А во дворе она повстречала подругу – болтала с ней примерно три четверти часа. Подруга её слова подтвердила. Светловолосого мальчишку, к слову, Вера Ильинична не видела ни когда выходила с мусорным ведром, ни когда возвращалась.

- Говорю же: я ушёл.

- Показания гражданки Локтевой твои слова не подтверждают и не опровергают. Потому что в это время мальчишка мог подняться на этаж выше – чтобы не попасться на глаза Оксаниной матери. Ну а потом парень воспользовался тем, что дверь осталась незапертой: вошёл в квартиру, взял на кухне нож и зарезал Оксану Локтеву – такова сейчас основная версия следствия. Мотивы мальчика следствию пока неизвестны. Выясняем и причастность к преступлению матери убитой, которую вчера госпитализировали с диагнозом инсульт.

- Вера Ильинична в больнице? – переспросил я.

- Что тебя удивило? – сказал Каховский. – То, что вчера довелось пережить Локтевой, и молодого на больничную койку свалит. А Вере Ильиничной уже больше сорока – Оксана была поздним ребёнком. Локтева не так давно пережила смерть мужа. Теперь вот – дочь… Но ты не о том думаешь, зятёк. Здоровьем Локтевой занимаются врачи. А вот твои проблемы накапливаются. Подруга убитой вчера заявила, что видела тебя раньше – возле семнадцатой школы. Объяснить тебе, что это значит?

- Меня будут искать в школе?

- Какой догадливый мальчик. Возьми с полки пирожок. Завтра мои стажёры вместе с подружками убитой пройдут во время уроков по кабинетам, где занимаются четвёртые и пятые классы. Если их поход не увенчается успехом – навестят и шестые. В третьи они не пойдут: девчонка припомнила, что около школы ты был в пионерском галстуке. Глазастые у Локтевой подружки. Так что уже завтра они тебя опознают. А потом на тебя укажут пальцем и прочие жильцы подъезда, что видели тебя с книжкой в руках. Поверь мне, зятёк: ты идеальный кандидат на роль убийцы.

- А как же презумпция невиновности? – спросил я. – Мою вину ещё доказать нужно. Сделать это будет непросто – потому что я девчонку не убивал, и даже не заходил в её квартиру. Кроме рассказов о том, что я читал в подъезде книгу, вы ничего не найдёте. У вас нет против меня никаких улик. Точно так же в убийстве девчонки может быть виноват любой, кто проживает в том подъезде. Особенно те, чьи окна выходят во двор. Убийца увидел, как ушёл я. Потом заметил около мусорных контейнеров Веру Ильиничну. А если ещё и квартира не была заперта…

Я замолчал.

Потому что услышал, как Каховский усмехнулся.

- Всё забываю, что тебе, зятёк, всего лишь десять лет, - сказал Юрий Фёдорович. – Спасибо, что напоминаешь об этом. Рассуждать, как ты, может только глупый мальчишка. Вот объясни мне: зачем следственной группе изобретать велосипед, если у неё уже есть идеальный кандидат в преступники? Даже два: о Вере Локтевой тоже стоит помнить. У вас обоих была возможность зарезать девчонку. Вот в этих двух направлениях моя группа и будет копать прежде всего. Но и других соседей проверим – не переживай.

- Тётки, что сидели у подъезда, видели, как я уходил.

- Видели. Вот только они путаются во времени. Трое утверждают, что ты ушёл до того, как Вера Ильинична вышла с мусорным ведром в руках. Две говорят, что ты появился, когда Локтева уже болтала с подружкой. Одна и вовсе считает, что ты «выскочил» из подъезда перед самым приездом машины скорой помощи. Так что их показание можно трактовать не только в твою пользу. То же самое, кстати, они говорят о Локтевой – разберись теперь: вышла та в хорошем настроении, или «выбежала, как ошпаренная».

Каховский вынул из пачки сигарету, закурил.

- Ты пойми главное, Михаил, - сказал он. – Мы обязаны найти преступника. Начальство уже торопит: убийство в нашем городе – не рядовое преступление. А потому нет смысла искать чёрную кошку в тёмной комнате – особенно если все уверенны, что её там нет. Подозрительный мальчишка – это замечательный кандидат в убийцы. Мы обязаны отработать эту версию. И мы её отработаем. Не сомневайся, зятёк: найдется много желающий закрыть дело убитой школьницы в ближайшее время. А значит: на тебя и твоих родителей будут давить – пока ты не сознаешься.

- С чего бы это мне сознаваться? – спросил я. – Вы, правда, считаете: я признаюсь в том, чего не делал?

Я отогнал от своего лица дым.

Каховский пожал плечами.

- Не ты первый, зятёк, не ты последний. Ты просто пока не представляешь, как на тебя навалятся. И на твою маму – тоже. Чем можно надавить на неё, я тебе уже описал. А ведь ей будет грозить реальное наказание: она давно уже совершеннолетняя. Вам это всё объяснят. Пообещают, что твою маму не тронут, если ты признаешься в убийстве. Скажут, что тебе только десять лет, поэтому за преступление тебе почти ничего не будет. Пообещают, что ты отделаешься осмотром у врачей – расскажут, что тебя пока нельзя даже в закрытую школу отправить.

Юрий Фёдорович вдохнул новую порцию дыма.

- Вполне возможно, что даже не обманут, - сказал он. – Поначалу. Все порадуются быстрому закрытию дела. А твоя мама, быть может, сохранит работу и не обзаведётся судимостью. Но это в лучшем случае. Не советовал бы тебе, Михаил, надеяться на такой исход. Потому что сразу после суда твоя мать станет родителем малолетнего убийцы. Её судьба уже ни у кого не вызовет сострадания. А заработать за её счёт галочку в личном деле захотят многие мои коллеги. Почти не сомневаюсь, что ей отмерят «подарков» по полной программе.

Каховский заскрипел ручкой стеклоподъёмника – сплюнул на землю через вдвое увеличившуюся щель в окне.

- Ты тоже не отделаешься только беседами с психологами и психиатрами, - продолжил майор милиции. – В палату с решётками может и не угодишь. Но и в покое тебя не оставят – это я тебе обещаю. Как тебя в школе обзывали раньше?

- Припадочный, - сказал я.

- Это прозвище обретёт новый смысл, когда тебя признают виновным в убийстве, - сказал Юрий Фёдорович. – Родители твоих одноклассников не захотят, чтобы их дети учились вместе с убийцей. И я их прекрасно понимаю: у меня тоже есть дочь – я не хотел бы ежедневно видеть её рядом с уже однажды слетевшим с катушек психом. В школе тебя затравят. И во Дворец спорта дорожка для тебя тоже закроется. В Великозаводске будущего у тебя не будет – будешь мечтать о том, чтобы стоять на входе в Московский кремль и пожимать старикам руки.

Мимо нас через двор проехал автомобиль. На секунду он осветил фарами осунувшееся лицо Каховского, обогнул мусорные контейнеры и замер на углу дома. Его водитель заглушил двигатель.

А я не удержался – зевнул (и тут же на отцовский манер потёр рукой нос).

- Дядя Юра, - сказал я. – Можете не сомневаться: ваши доводы правильно повлияли на мою неокрепшую психику. Я трепещу и рыдаю – в душе. И вижу в вашем лице защитника.

Новый зевок я не прятал от своего собеседника.

- Но… оставим в стороне лирику, - сказал я. – И перейдём к главному. Иначе я сейчас усну прямо у вас в машине. Дядя Юра, признайте: вы ведь примчались ко мне не только для того, чтобы запугивать. А расспросить о моих видениях могли бы и завтра утром. В то, что я убил девчонку, вы не верили – своими оправданиями я не сказал вам ничего нового. Я понял и осознал всю глубину собственного падения. Как выбираться из этой задницы я подумаю завтра, на свежую голову. Так что говорите по делу, Юрий Фёдорович. Что вам от меня нужно?

Глава 2

В разговорах с Юрием Фёдоровичам Каховским я всё реже изображал ребёнка. И не только потому, что мне это надоело. Если первое время я ещё старался «не рвать шаблоны», то вскоре признал свои действия по маскировке под десятилетнего школьника вредными и бесперспективными – при общении с «дядей Юрой». Потому что помнил: к любым уродствам люди быстро привыкали. А вот «на равных» общаться с глупым собеседником получалось не у всех (пусть та «глупость» и объяснялась возрастом). Потому в беседах с майором милиции я если и «тупил», то не нарочно. Как и не специально совершал опрометчивые поступки – те были следствием непривычной обстановки и моей собственной самоуверенности.

Я не однажды наблюдал за тем, как Юрий Фёдорович объяснялся со своей дочерью, пару раз видел, как Каховский разговаривал с Вовчиком. И в том, и в другом случае это было почти стандартное общение «старшего» с «младшим». В словесных перепалках с детьми «дядя Юра» по обыкновению сыпал шуточками (вот только следил за их содержанием), демонстрировал почти искренний интерес, проявить заботу и участие в делах собеседника. Однако всегда выдерживал «дистанцию» и не допускал в своей речи «непристойных» выражений. Я не представлял, чтобы в ответ на слова дочери или рыжего Вовчика, Юрий Фёдорович (вот так же, как он это сделал сейчас) мог покачать головой и заявить: «Всё же не мешало бы тебе хорошенько всыпать ремнём, зятёк».

Зоин отец не сразу ответил на мой провокационный вопрос. Около минуты он молча курил (сообщив о желании отлупить меня ремнём), посматривал на меня сквозь клубы табачного дыма (словно перекраивал в уме заранее составленный план нашего разговора). Я поторопил его затяжным зеванием, вдохнул порцию пропитанного дымом воздуха (будто сам затянулся сигаретой), прокашлялся. Полученная от старшего оперуполномоченного Великозаводского УВД информация осела в моей памяти. Но я пока не спешил её анализировать. Потому что дожидался продолжения беседы с майором милиции: полагал, что тот сказал мне не всё, что собирался – чувствовал, что Юрий Фёдорович выдал пока лишь вступительную речь.

- Меня устраивало наше сотрудничество, Михаил, - сказал Каховский. – И я бы хотел, чтобы оно продолжилось.

Он протянул руку, постучал сигаретой по краю пепельницы – сделал это словно для того, чтобы дать себе ещё пару секунд на «подумать». По двору проехали мотоциклисты, нарушили тишину рычанием моторов. Я опять зевнул: намекнул Юрию Фёдоровичу, что бы он не затягивал с «признанием».

- Мы с тобой делали хорошее и нужное дело, - заявил Каховский. – При этом каждый из нас трезво оценивал собственные возможности. И всё было хорошо, пока ты ни полез спасать эту девицу.

- Я уже понял, что сглупил, - сказал я. – И раскаиваюсь в содеянном.

Зоин отец вздохнул, покачал головой.

- М-да, наломал ты дров, зятёк, - сказал он. – Хреново это. Очень хреново. Ремнём тут уже не поможешь.

Я не уловил в его голосе ноток иронии.

- Но я чувствую, - сказал Каховский, - что ты далеко не всё мне рассказал о своих видениях. И что ты ещё не раз поможешь советской милиции и советскому народу.

- В этом можете не сомневаться, дядя Юра, - сказал я.

Скрестил на груди руки.

- Это хорошо, - сказал Юрий Фёдорович.

Он задумчиво посмотрел на светящийся кончик сигареты – тот отразился в его глазах.

Я молча ждал продолжения разговора.

Зоин отец поёрзал в кресле.

- Михаил, - сказал он, - я не хочу, чтобы ты попал в жернова наших репрессивных органов. Понимаешь? Тем более, не желаю, чтобы ты угодил туда по ошибке – по твоей, в первую очередь, ошибке.

- Я тоже этого не хочу, дядя Юра, - заверил я. – И признаю, что накосячил со своим походом к квартире Оксаны Локтевой. Но повторю снова: девчонку я не убивал.

- Верю.

Каховский вновь задымил.

А я всё же сообразил: приоткрыл окно рядом с собой – сразу стало легче дышать.

- Моих следов рядом с убитой не было, - сказал я. – Не утверждаю, что их не найдут: понимаю, что найти можно всё и везде, если задаться такой целью.

- Я рад, что ты это понимаешь.

Каховский вздохнул.

- Дядя Юра, повода… или мотива, как вы говорите, для убийства у меня тоже нет. И кто убил девчонку – я даже не представляю. Но вот другие… интересные истории у меня есть – тут вы не ошиблись.

- По Великозаводску что-то вспомнил? – спросил Юрий Фёдорович.

Он деловито кашлянул.

Я не увидел – скорее представил, как Каховский сощурил левый глаз.

- Вспомнил, - сказал я.

- Расскажешь?

Я пожал плечами.

- Конечно, расскажу, дядя Юра. Но не сейчас. То дело подождёт.

Юрий Фёдорович тряхнул головой.

- Это понятно, - сказал Каховский.

Он посмотрел на меня.

- Ты правильно сообразил: я приехал к твоему дому не только для того, чтобы тебя пугать. Да я тебя и не пугал… пока. А просто объяснил тебе расклад, чтобы ты увидел свои перспективы.

- Хреновые у меня перспективы, дядя Юра. Я это понял.

Я почувствовал, что злюсь: не только на себя, но и на затягивавшего нашу позднюю беседу Каховского.

- Молодец, зятёк, - сказал Юрий Фёдорович. – Я знал, что ты здравомыслящий человек.

Он приподнял подбородок.

- Но сразу давай договоримся. Я помогу тебе выпутаться из этой заварушки. Но не за просто так. Взамен ты мне подкинешь интересную историю. Согласен?

Я пожал плечами.

Ответил:

- Это уже деловой разговор. Не вопрос, дядя Юра – сделаю.

- Но только историю не о том, что случилось где-то в Сибири или на Кавказе, - уточнил Каховский. – Хочу услышать от тебя информацию о наших делах. Как тебе, зятёк, такая сделка?

- Рассказ о взорванной машине на Суворовской улице вам сгодится? – спросил я.

Юрий Фёдорович встрепенулся, едва не выронил сигарету.

- Это когда такое случилось? – спросил он.

Я покачал головой.

- Пока ещё не случилось, дядя Юра. Но случится. Скоро, в октябре.

- Теракт? – сказал Каховский. – У нас?

- Ну, почему теракт, - ответил я. – Простое заказное убийство. Но только при помощи самодельной бомбы.

Майор советской милиции выругался.

- Рассказывай, - потребовал он.

- Дядя Юра, октябрь ещё не наступил, - сказал я. – А ваши стажёры явятся в школу уже завтра.

Каховский шумно вздохнул.

- Ты прав, - сказал он. – Явятся. Вот только ты, зятёк, завтра в школу не пойдёшь…

- Почему это?

- Я обещал, что помогу тебе…

- Это и есть обещанная помощь? – спросил я. – Дядя Юра, вы предлагаете мне спрятать голову в песок? Ну… не знаю. А какой в этом смысл? Так я только оттяну неизбежное. Подружки Локтевой меня всё равно увидят: не завтра, так послезавтра…

- Да помолчи ты!.. – сказал Каховский. – Дослушай.

Он указал на меня сигаретой.

- Разумеется, они тебя увидят, - сказал Юрий Фёдорович. – И обязательно сообщат об этом мне в отдел. Но это будет уже другая история. Случится она не на глазах у всей школы, что для тебя тоже немаловажно. А после опознания девицами проверкой твоей причастности к убийству Локтевой займусь я – лично. Понимаешь?

- Не совсем, - сказал я.

Прикоснулся к кончику носа тыльной стороной ладони.

- Это потому, что ты не видишь пока всей картины.

Каховский вновь ткнул сигаретой в мою сторону.

- Завтра утром ты пойдёшь не в школу, - сказал он. – А отправишься по адресу: улица Первомайская, дом тридцать семь, квартира три – к Фролу Прокопьевичу Лукину. Генерал-майор уже будет тебя ждать: я договорился с ним, что ты явишься. Фрол Прокопьевич пообещал напоить тебя чаем…

Я расхотел зевать; выпрямил спину.

- Юрий Фёдорович! – сказал я. – Мы ведь с вами договаривались!..

- О чём мы договаривались?! – не позволил мне продолжить Каховский. – О том, что ты будешь совать свою голову в петлю, а я стану её вытаскивать? Или о том, что я с твоей подачи полезу в дела, за которые можно запросто схлопотать от начальства по шее?

Он развёл руками, хмыкнул.

- Ну, прости зятёк: я не созваниваюсь с министром внутренних дел Белорусской ССР. А без его одобрения дело твоего Михасевича не сдвинулось бы с мёртвой точки. А вот Фрол Прокопьевич за пару дней добился того, что Виктор Алексеевич Пискарёв взял дело твоего витебского серийника под свой личный контроль.

Каховский указал пальцем вверх.

- Такое не случается, как ты понимаешь, по просьбе никому не известного провинциального майора милиции, - сказал он. – Чтобы Пискарёв решился ворошить грязное бельё в своём министерстве, ему должны были позвонить с самого верха: как бы ни из ЦК КПСС. Чувствуешь масштаб событий?

Юрий Фёдорович затянулся сигаретой.

- А Фрол Прокопьевич всё это провернул, - сказал он, выпустив струю дыма в окно. – Назначили даже нового начальника УВД Витебского облисполкома. Это после того, как следователь по особо важным делам прокуратуры БССР объединил схожие дела об убийствах женщин в Витебской области.

Каховский вновь взглянул на меня.

- Я как узнал обо всех этих движениях в Белоруссии, - сказал он, - сразу вспомнил твои слова о десанте из Центрального аппарата МВД СССР, что мог высадиться у нас в городе после убийства генерал-майора. Да уж. Знатно бы они встряхнули нашу богадельню. Пронесло.

Я услышал, как Зоин отец хмыкнул.

- Так что не сомневайся, зятёк. Если Фрол Прокопьевич скажет, что ты вчера весь день пересаживал вместе с ним кактусы – подозрения с тебя снимут. Даже если не только подруги убитой, но и все жильцы того дома на тебя укажут пальцем. Ни к чему, кроме как к обвинению в лжесвидетельстве и сговоре в преступных целях, их слова не приведут – это я тебе обещаю.

Юрий Фёдорович вновь продемонстрировал мне на фоне окна свой «римский профиль».

- А разве кактусы пересаживают не весной? – спросил я.

- Вот завтра ты у генерал-майора сам это и спросишь, - сказал Каховский. – Уж о кактусах он любит поговорить – в этом я убедился. Многое о них узнаешь. А ещё наслушаешься о космосе и авиации. Только о войне его не спрашивай: Фрол Прокопьевич не любит о ней вспоминать.

К профилю Зоиного отца приблизилась сигарета – «римский» нос выпустил в лобовое стекло две струйки дыма.

- Что вы рассказали Лукину обо мне? – спросил я.

- Ничего такого, - сказал Зоин отец.

Он повертел кистью руки.

- В Москве тебя пока не ждут – об этом не переживай, - заверил Каховский. – А в Московском кремле всё ещё не расписывают, в какой очерёдности члены ЦК КПСС будут пожимать тебе руку. И даже чеками из «Берёзки» тебя соблазнить не попытаются.

Мне послышалась в его словах нарочитая издёвка.

- И он поверил вам на слово? – сказал я. – Без всяких доказательств? Дядя Юра, я говорю о деле Михасевича. Как вы убедили Лукина вам помочь? Только не говорите, что вы просто явились к генералу с просьбой – и он тут же напряг свои связи, чтобы взбаламутить МВД БССР?

Юрий Фёдорович дёрнул плечом.

- Пока тебе достаточно знать только то, что Фрол Прокопьевич нам помог, - сказал он. – И с делом того афериста, что выдавал себя за разведчика, и с делом Михасевича. Лукин обеспечит тебе железное алиби – вот что важно. Сейчас не время для объяснений и рассказов, зятёк. Как, зачем и почему – об этом мы побеседуем в другой раз.

Зоин отец помахал сигаретой.

- Явишься с утра к генерал-майору…

- Дядя Юра…

- Явишься, я сказал!

Каховский ударил рукой по рулевому колесу.

- Сделаешь, как я тебе говорю! – сказал он. – Своими выкрутасами ты уже устроил проблемы всем, кому только мог. Причём, на пустом месте. Просто заруби себе на носу: без участия Лукина в этот раз нам не обойтись – и точка. Смирись с этим, как с меньшим злом. Ты меня понимаешь?

Юрий Фёдорович будто позабыл о пепельнице: щелчком выбросил в окно окурок – тот ярким крохотным метеором улетел в кусты.

- Не слышу ответа, зятёк! – сказал Каховский.

- Понимаю, дядя Юра, - сказал я. – Понимаю, что вы уже всё решили за меня.

Сам удивился тому, насколько по-детски прозвучали мои слова.

Юрий Фёдорович фыркнул.

- Это потому что ты уже нарешался, Иванов, - сказал он. – Так нарешался, что теперь твои решения без помощи генерал-майора не разгребёшь. А о взрыве на Суворовской ты мне расскажешь завтра. В квартире Лукина. Я обещал Фролу Прокопьевичу, что на четверть часа вырвусь с работы и заскочу вас проведать.

Каховский повернул ключ в замке зажигания – двигатель «копейки» закашлял, но тут же заглох.

- Твою ж… - пробормотал Зоин отец.

Мотор автомобиля завёлся лишь со второй попытки.

Каховский вновь взглянул на меня.

- Не подведи меня завтра, зятёк, - сказал он.

«Дядя Юра» похлопал меня по плечу.

И добавил:

- Если тебе снова придут на ум мудрые мысли – гони их прочь. Думай не только о себе, Михаил, но и о своей матери. Помни, что от твоего упрямства и твоей глупости пострадает, прежде всего, именно она. Больше не играй в сыщика, зятёк. Делай то, что у тебя хорошо получается: читай детям книжки. И обязательно слушайся старших.

***

Я не сомневался, что проведу бессонную ночь (когда прощался с Зоиным отцом). Но ошибся. Провалился в небытие едва ли ни сразу же, как только вернулся в кровать и коснулся головой подушки: усталость прекрасно справилась с бессонницей. Вечером я пребывал в замешательстве из-за «предательства» Каховского. А утром взглянул на происходящее под иным углом. Завести знакомство с человеком, способным «свернуть горы», теперь казалось мне неплохой идеей (уж точно не худшей, чем довериться болтливому майору милиции). Я ещё толком не разодрал спросонья глаза, а уже прокручивал в голове воспоминания о тех самых «горах», «свернуть» которые ещё вчера даже не надеялся.

Я не чувствовал страха перед возможными допросами в милиции (помнил о своём «привилегированном» положении несовершеннолетнего). Однако сознавал и ту опасность, что грозила по моей вине Надежде Сергеевне. Чем конкретно для простой швеи обернётся в нынешнее время обвинение в незаконной торговле, я представлял весьма смутно. Но понимал, что ничем хорошим (пусть и не тем же, чем и убийство). Поэтому меня даже радовало, что Каховский не оставил мне выбора. Юрий Фёдорович уже договорился о моём визите к генерал-майору Лукину – до нашего вчерашнего разговора. Мне оставалось лишь проведать ветерана войны и понять, во что выльется его участие в решении моих проблем.

Утром в компании Нади Ивановой я сделал зарядку. Ничем не выказал ей своего волнения. И не сообщил о своём решении прогулять школу. На Надином лице то и дело расцветала мечтательная улыбка – я не решился прогнать её с лица Мишиной мамы упоминанием своих передряг (тем более что те пока существовали только в теории – я надеялся, что там они и останутся). Разделил с Надей Ивановой завтрак, проводил её до двери (заверил, что выглядела она сегодня «просто чудесно»). Подбросил я пару комплиментов и Зое Каховской, дожидавшейся меня на углу дома (в компании споривших мальчишек) – сработал по принципу «лести много не бывает». И лишь потом объявил детям, что не пойду сегодня в школу.

- А чё такое? – спросил Вовчик.

У него ещё с вечера под правым глазом красовался «фингал» – рыжий заверял, что «заработал» его на вчерашней тренировке по боксу.

Я сообщил приятелям, что должен («вот прямо сейчас») проведать одинокого пенсионера, ветерана Великой Отечественной войны («того самого, к кому я бегал в воскресенье, когда мы собирались у Павлика»). О пересадке кактусов говорить не стал. Но наплёл с три короба о том, что переживаю за здоровье старика. Намекнул Зое, что тоже участвую в шефской помощи ветеранам («той самой, приуроченной к ноябрьским праздникам, о которой говорили на классном часе»). И в очередной раз для себя отметил, насколько просто общаться с детьми. Мои юные приятели не набросились на меня с вопросами «зачем» и «почему». Они лишь деловито покивали головами и поинтересовались, не нужна ли мне (и «тому ветерану») их помощь. Я заверил детей, что справлюсь сам.

А Зое Каховской шепнул:

- Классухе скажи, что у меня сегодня утром случился припадок.

***

В составе привычной компании я дошёл до семнадцатой школы. Слушал рассказы Вовчика и короткие замечания Павлика Солнцева (не знал, что в детстве я любил «язвить»), ловил на себе Зоины задумчивые взгляды (председатель Совета отряда четвёртого «А» класса будто заподозрила меня во лжи, но не спешила с обвинениями). Если я чем-то и выделялся в толпе бредущих на занятия школьников, то только тем, что не прихватил с собой сумку с учебниками (я всё же нарядился в школьную форму и отглаженный ещё вчера пионерский галстук). Но почувствовал себя белой вороной, когда проводил приятелей взглядом (до дверей школы) и зашагал «против течения» - в сторону улицы Первомайская.

Как и в прошлый раз, двор дома тридцать семь прятался в тени деревьев. Солнце сейчас освещало лишь окна верхних этажей – на тех плясали яркие блики. Я прикинул, что до оконных стёкол квартиры Лукина прямые солнечные лучи доберутся не раньше, чем через час. Не спеша прошёлся мимо висевшего за стеклом кашпо: полюбовался на сделанную моими руками подвеску, что по-прежнему маячила в окне (за прошедшие с моего прошлого визита недели шарообразный кактус уступил место в кашпо своему дальнему родственнику – небольшому, росшему в виде куста с толстыми остроконечными полосатыми листьями). На подоконниках генерал-майора я рассмотрел ещё с десяток цветков – распознал лишь «денежное дерево».

У двери подъезда я задержался. Поправил воротник рубашки, ощупал узел пионерского галстука. С удивлением отметил, что нервничаю. Вспомнил суровый взгляд генерал-майора Лукина – того седого остроносого и темноглазого мужчины, что смотрел с чёрно-белой фотографии, которую я раздобыл для демонстрации в своём видеорассказе о преступлениях «врача-убийцы» Тёткиной. Покачал головой. «Детский сад, штаны на лямках… - мысленно произнёс я. – Разволновался, как подросток на пороге борделя». Взглянул на циферблат часов – минуту назад начался первый урок. Я постарался не думать о том, что классная позвонит на работу Наде, проверит слова Каховской о моём приступе. Решительно распахнул дверь и шагнул в полумрак подъезда.

Смутно припомнил, что генерал-майор авиации проживал один в четырёхкомнатной квартире. Пенсионера ежедневно проведывала невестка, вдова его старшего сына (та, что в моей прошлой жизни заявила об убийстве генерал-майора). Женщина жила на этой же улице, в четырёх кварталах от дома Лукина. Дети Фрола Прокопьевича (младший сын и дочь) в Великозаводске не проживали – их биографиями я не интересовался. Не выяснял я и количество внуков Лукина: ведь я снимал ролик о «враче-убийце», а не о её жертвах. Короткий рассказ о личности убитого Тёткиной ветерана Великой Отечественной войны в том моём рассказе не занял и минуты – я вкратце пересказал то, что за четверть часа нарыл о Лукине в интернете.

Я взобрался по ступеням, понуро опустив голову. И тут же отметил, что показывал зрителям своего канала вовсе не эту дверь, украшенную декоративными гвоздями с жёлтыми шляпками и узорами из толстой лески (та была из тёмного металла, массивная и тяжеловесная на вид, похожая на дверцу банковского сейфа). Я не выяснял, кто проживал в бывшей квартире генерал-майора в то время, когда вёл съёмки: эти факты к сюжету моего ролика отношения не имели. Запоздало сообразил, что пришёл в гости к Фролу Прокопьевичу с пустыми руками, не прихватил даже конфет к чаю. И тут же нашёл причину своей забывчивости – я воспринимал свой поход к генерал-майору не как визит вежливости, а как навязанную Юрием Фёдоровичем повинность.

Вдавил кнопку звонка – услышал за дверью ставшее уже привычным после походов к Каховским громкое и модное сейчас «птичье кудахтанье». Моё воображение тут же нарисовало интерьер прихожей в квартире генерал-майора. Я представил, что увижу на стенах те же полосатые обои, что и в жилище Елизаветы Павловны, и обязательно – люстры с хрустальными висюльками. Прислушался. Не различил ни бормотания телевизора, ни музыки, ни топота шагов. Увидел, как светлое пятно внутри дверного глазка на секунду исчезло, будто подмигнуло. И тут же загрохотали замки, зазвенела цепочка. Дверь содрогнулась, издала симфонию из скрипов и шорохов, пришла в движение. Но не ударила меня по лбу, а открылась внутрь квартиры: сразу же настежь.

Мой взгляд уткнулся в окрашенную бежевой краской стену – там, где я рассчитывал увидеть лицо хозяина квартиры (того самого сурового офицера, которого видел на фотографии). Я успел разглядеть зеркало и пожелтевший плафон светильника, прежде чем посмотрел на лицо Фрола Прокопьевича. Генерал-майор авиации оказался остроносым, седовласым и кареглазым – в этом найденная мной когда-то в интернете фотография не обманула. Вот только она не донесла до зрителей того, что Фрол Прокопьевич Лукин обладал совсем не богатырским телосложением (худой, узкоплечий, тонкокостный) и невысоким ростом (даже пониже Нади Ивановой). Зато старый снимок хорошо передавал выражение глаз генерала: там оно было столь же строгим, как в реальности.

- Михаил Иванов?! – громко, будто на плацу, спросил Лукин.

Его голос походил на скрип несмазанных дверных петель.

Я кивнул.

- Иванов.

- Громче говори! – потребовал генерал-майор.

Фрол Прокопьевич крепко стиснул челюсти – на его обтянутом тонкой белой кожей лице вздулись бугорки мышц, а уголки рта капризно опустились вниз.

- Иванов! – повторил я. – Михаил Иванович!

И добавил:

- Здрасьте.

Лукин не ответил на моё приветствие (я заподозрил, что он его не расслышал). Генерал-майор, провёл по мне взглядом (будто просветил рентгеновскими лучами). Повёл косматыми седыми бровями. И громко хмыкнул, словно сообщил мне об «окончании проверки».

- Ну, здравствуй, Михаил!

Фрол Прокопьевич продвинулся на полшага вперёд (наступил на порог) и протянул мне свои тонкие длинные пальцы – те заметно подрагивали.

- Здравствуйте, Фрол Прокопьевич! – повторил я.

Схватил пенсионера за руку. Отметил, что рукопожатие у худощавого генерала неожиданно крепкое. Лукин похлопал меня по плечу – при этом пристально смотрел мне в глаза.

- Смотри-ка, Мишаня, ты не упал, - произнёс Фрол Прокопьевич.

Он по-доброму улыбнулся – будто при долгожданной встрече с любимым внуком.

- Это хороший знак! – сказал Лукин. – Если Юра мне не наврал, конечно. Честно скажу, Мишаня: страшновато было с тобой ручкаться. Боялся, что ты сорвёшься в штопор. Да и я… следом за тобой. Но ты порадовал старика. Ой, порадовал! Знать, поживу ещё месяцок-другой. И за то спасибо.

Генерал-майор выждал ещё секунду (сжимал мою руку и придерживал меня за плечо). Выпустил мою ладонь, лишь убедившись, что я крепко стоял на ногах. Он всё ещё следил за мной, точно готовился мгновенно подхватить моё оседающее на пол тело.

«Значит, ничего ему не сказал, дядя Юра? – отправил я мысленный упрёк Зоиному отцу. – «Ничего такого»? Ай да Каховский! Ай да…»

Фрол Прокопьевич попятился вглубь прихожей.

- Проходи, Мишаня, - сказал пенсионер. – Давно тебя жду.

Я послушно шагнул в квартиру генерал-майора, и тут же уловил в воздухе аппетитный аромат выпечки.

- Чайник уже закипел, - сообщил Лукин. – Сейчас мы с тобой, Мишаня, позавтракаем. Старшая невестка мне вчера свежего мёду принесла. Ей этот мёд из Краснодара привозят – от знакомого пасечника. И блинов напекла. Готовит она отвратительно, но вот блины у неё получаются – на загляденье. Скоро убедишься. Любишь блины с мёдом, Мишаня?

- Люблю, - сказал я.

- Громче говори.

- Люблю!

Фрол Прокопьевич мастерским ударом подбросил к моим ногам домашние тапки – неновые, с потёртыми носами и стоптанными пятками. Я брезгливо поморщил нос. Но переобулся.

- Вот и замечательно! – проскрипел генерал. – Я тоже блины очень уважаю. Каждую неделю их ем. И ведь не надоедают! Дочка говорила, что мне нужно потреблять больше сладкого. Ем его, ем – и не толстею. Но блины люблю. Видишь, Мишаня: уже нашлось у нас с тобой кое-что общее! Как говорит мой сын, это хороший признак! Это значит, что мы с тобой обязательно подружимся.