Честное пионерское! Часть 2

Глава 1

«Буквы разные писать тонким пёрышком в тетрадь учат в школе, учат в школе, учат в школе…» – звучал из динамиков тонкий детский голос. Сегодня утром я уже слышал эту песню, но только в исполнении Эдуарда Хиля. Слышал и «Дважды два – четыре» (её тоже пел Хиль) и «Наша школьная страна». Слушал и запись голоса Серёжи Парамонова: «Сегодня я в школу иду не один, а с младшей сестрёнкой моей…». «Наташку-первоклашку» я услышал и перед школьной линейкой – она прозвучала сразу же после «Чему учат в школе». Как и герой песни «Наташка-первоклашка», я тоже следовал к школе не один.

По правую руку от меня вышагивал Вовчик – с новеньким ранцем на спине и с букетом гладиолусов в левой руке. Рыжий всё же сменил свою любимую «адидасовскую» тенниску на школьную форму. Изредка вздыхал, поглядывая на мой пионерский галстук (пионерский узел у меня сегодня получился идеального качества). Шаркал туфлями по асфальту, пересказывал нам «Одиссею капитана Блада», словно это не я ему её читал (эту книгу рыжий вспоминал чаще других). И здоровался за руку едва ли не со всеми встречными мальчишками, будто был самой известной личностью в городе.

Слева от меня шла Зоя Каховская – серьёзная, сосредоточенная (в другой раз я бы решил, что она направлялась в школу сдавать зачёт или экзамен). Зоя цокала каблуками, то и дело поправляла школьное платье (его подол почти на ладонь возвышался над коленками) и накрахмаленный белый фартук. Непривычно было её видеть в пионерском галстуке и с двумя большими бантами на голове. Каховская перед школьной линейкой тоже не осталась незамеченной: она нередко улыбалась незнакомым мне детям, кивала тем в знак приветствия – с некоторыми обменивалась короткими фразами.

А вот я с незнакомыми детьми не здоровался (сегодня мне все встречные казались незнакомыми). Да и ко мне не лезли с приветствиями (и не протягивали руки). Меня вообще замечали не многие (будто я шёл в шапке-невидимке). В основном на меня бросали взгляды пионеры (примерно моего нынешнего возраста). Они поглядывали на меня с любопытством, настороженно. Остальные либо смотрели «сквозь» меня, либо вовсе не поворачивали лица в мою сторону. Сегодня, первого сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, моей личностью мало кто интересовался (я не был школьной знаменитостью – это точно).

На площади около семнадцатой школы Великозаводска гудели бесчисленные детские голоса, пестрели букеты цветов в руках школьников, алели пионерские галстуки, а белые банты сливались в единое белое пятно (издали мне показалось, что я подходил к одуванчиковому полю). Около школы Вовчик с нами попрощался, махнул букетом, поправил лямки ранца – направился к компании хмурых молчаливых третьеклашек (при виде рыжего те заулыбались, бросились пожимать Вовчику руку). Мы с Зоей подошли к детям из своего класса (отличавшимся от младших школьников наличием пионерских галстуков).

Четвёртый «А» класс столпился между двумя другими классами своей параллели и пятиклассниками (в этом году переставшими быть самыми юными учениками в старшем корпусе, а потому поглядывавшими на пионеров из четвёртых классов свысока, слегка покровительственно и пренебрежительно). На мой взгляд, ученики четвёртых классов мало чем отличались от прочих школьников (дети – они и есть дети). Однако они в свою очередь тоже горделиво задирали подбородки и фыркали, посматривая на октябрят. Некоторые детские лица я узнал (видел на фотографиях), промелькнули в памяти и имена «опознанных» одноклассников

- Привет, Каховская! – встретил нас нестройный хор из голосов мальчишек и девчонок.

«Привет, Припадочный, не сказал никто», - отметил я.

Мишины одноклассники на меня лишь косились, удивлённые тем, что я пришёл «будто бы» вместе с Зоей (а некоторые – тем, что вообще пришёл). Я был уверен, что дети сейчас убеждали себя: наше с Каховской совместное шествие им просто померещилось. Слегка посочувствовал Зое: ведь я ей своим присутствием подпортил имидж. Девочки шагнули Зое навстречу; расспрашивали ту, «как она провела лето». Я отделился от девичьей компании, но не поспешил и к пожимавшим друг другу руки десятилетним мальчишкам. Подошёл к белой линии, вдоль которой строились школьники. Взглянул на первоклассников.

Самые младшие ученики школы стояли на «привилегированных» местах – рядом с деревянной трибуной, с которой будет вещать директор школы (впервые поздравит детей с Днём знаний), и по соседству с будущими выпускниками. Детишки пугливо озирались по сторонам, некоторые держались за руки (помнили команду учителей «разбиться на пары»). Я быстро отыскал взглядом Павлика Солнцева. Нашёл его в толпе не только по большому букету георгин. До сих пор не забыл, что «тогда», первого сентября, я стоял рядом с молодой учительницей, державшей в руке табличку с номером класса (тогда это был первый «Б»).

Я усмехнулся: заметил, что все три больших цветка в руке Павлика ещё целы. Вспомнил, что к окончанию линейки один цаеток надломится в стебле, а стебли цветов подрастеряют листья (опавших листьев на площади после линейки останется много). Отметил, что Пашин букет сильно выделялся среди бесчисленных гладиолусов (я заметил это ещё «тогда» - когда георгины были «моими»). А вот чего я не знал – так это того, что у меня (у Павлика Солнцева) перед линейкой в первом классе был очень растерянный вид (Паша сейчас походил на выпавшего из гнезда взъерошенного птенца, пытавшегося понять, где он очутился).

«Павлик на месте, - мысленно отметил я (будто гроссмейстер, проверял расстановку фигур перед игрой). – А вот отца пока не вижу». Я пробежался взглядом по лицам взрослых (их на линейке оказалось немного). Никого не узнал: «тогда» я проучился в семнадцатой школе лишь одну четверть. Я не заметил среди учителей Виктора Егоровича Солнцева. Хотя не сомневался, что папа сейчас где-то здесь, в этой толпе («тогда» мы пришли с ним сюда вместе). Классного руководства в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году у Виктора Егоровича Солнцева не было. Потому он не должен был сейчас прятаться в гурьбе учеников.

Девятый «В» класс, где учились Оксана Локтева и Нина Терентьева, с моего места рассмотреть не удалось. Зато я полюбовался на десятиклассников. Понял, почему так расстроилась Зоя Каховская из-за длинного платья: подолы школьной формы старшеклассниц были далеки от девичьих колен (я бы даже сказал: края юбок находились ближе к трусикам, чем к коленкам). Я приподнял брови (от изумления) при виде ряда оголённых женских ног. И усомнился, что во времена, когда учились в школе мои сыновья, девчонок допустили бы к школьным занятиям в такой одежде. В нынешние времена подобный «стриптиз» словно никого и не смущал.

Я по-отцовски потёр рукой нос (смотрел на девчонок оценивающе, будто состоял в жюри конкурса «Стройные ноги»). И тут же наткнулся взглядом (когда перестал пялиться на загорелые девичьи ляжки) на знакомые по старым фотографиям лица братьев Миллеров. Невысокие светловолосые парни стояли сейчас в первом ряду будущих выпускников. Никто из их одноклассников пока и не подозревал, что подростки вскоре станут настоящими знаменитостями. Я едва не ударил себя ладонью по лбу. Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год! Как я позабыл?! Ведь сам снимал ролик о похождениях троицы «великозаводских немцев»!

Валерий и Семён Миллеры (сейчас они ученики десятого «А» класса) – этнические немцы. Восьмого августа тысяча девятьсот восемьдесят пятого года (примерно через одиннадцать месяцев) они вместе с двоюродным братом (тот окончил школу в позапрошлом году, сейчас работал слесарем) захватят самолёт, следовавший из аэропорта Великозаводска транзитом через Краснодар в Сочи. Мужчины ранят из огнестрельного оружия одного члена экипажа и двух пассажиров. Вынудят лётчиков сменить курс и посадить Ан-24 в турецком городе Синопс; где все трое угонщиков сдадутся турецким властям.

Я порылся в памяти. Тут же выудил оттуда ещё несколько подробностей об этой парочке немцев. Родители парней с тысяча девятьсот семьдесят девятого года пытались легально эмигрировать из СССР в ФРГ. Однако не смогли выплатить пошлину («налог на свободу»). Тридцать первого марта тысяча девятьсот восемьдесят первого года отец и мать братьев Миллеров участвовали в демонстрации на Красной площади в Москве (держали транспарант «Мы хотим жить на своей родине в ФРГ») – после того, как ОВИР отказал им в выезде уже пять раз. За что были осуждены на лагерные сроки: девять и пять месяцев.

- Охренеть, - пробормотал я.

- Миша, что ты там увидел? – раздался у самого моего уха голос Зои Каховской.

Я повернулся к девочке. Председатель Совета отряда четвёртого «А» класса выглядела (уже) уставшей (хотя мы только пришли на линейку); на её висках блестели капли пота. Каховская то и дело поправляла банты в волосах (я подозревал, что она не могла смириться с их наличием); размахивала букетом розовых гвоздик, будто веером; прижимала к бедру новенькую сумку с яркой надписью на иностранном языке (точно не на английском). Не заметил, когда Каховская отделилась от толпы одноклассников. Не услышал, когда она подошла ко мне. Я встретился с Зоей взглядом, изобразил удивление. Кивнул в сторону старшеклассниц.

- Видела? – спросил я. – У этих коленки точно неприкрытые. Их не ругают за короткие юбки?

Зоя посмотрела на десятиклассниц (с нескрываемой завистью), фыркнула.

- Конечно, ругают, - сказала Каховская. – И родителей к директору вызывают – старшие девочки мне об этом сами рассказывали. Взрослым ведь нравятся платья до колен – такие, как были в древние времена. Будто они сами никогда не были молодыми.

Дёрнула плечами.

- Хотя я видела мамины фотографии, - сообщила Зоя. – Старые. Школьные. Там она в таких же коротких платьицах, как и эти девочки. И на каблуках! А теперь она меня пытается запихнуть в эти страшные старушечьи наряды. И даже свои духи от меня прячет!

Девочка взглянула на меня – с вызовом.

Ветер пошевелил её бантами и косичками.

- Я в старших классах тоже буду с коротким подолом ходить, - заявила Каховская. – Ноги у меня ровные – стыдиться мне нечего. И пусть ругают меня – на здоровье. Я буду взрослой – как эти девчонки. Вон, посмотри: они и лица подкрасили.

Ткнула в сторону девиц пальцем.

- Видишь, какие тени над глазами у той черноволосой девки? И ведь никто из учителей не требует, чтобы она умылась. Я тоже так буду делать. Вот увидишь. Не собираюсь в пятнадцать лет ходить по школе в длинных юбках, как старое чучело.

Девочка распрямила спину, вскинула подбородок (будто уже вообразила себя старшеклассницей). А мне вдруг вспомнились одноклассницы моего младшего сына – девицы с чёрными ногтями и тёмной губной помадой, в странной бесформенной обуви и мешковатой серой одежде (прятавшей не только колени, но и щиколотки). Сейчас не верилось, что такие школьницы могли существовать. Вообразил в подобном образе Каховскую – вздрогнул. Решил: короткое платьице Зое подойдёт больше, чем «ведьмовская» юбка (короткие юбки смотрелись хорошо на всех девушках).

На площади перед школой притихла музыка (мне показалось, что детские голоса от этого стали громче), прозвучали строгие оклики учителей. Толпы разновозрастных детей пришли в движение – выравнивались в ряды по нарисованным на асфальте белым линиям. Активизировалась и классная руководительница четвёртого «А» класса – немолодая пышнотелая женщина, которой мне предстояло передать купленные на автобусной остановке гладиолусы (Надежда Сергеевна буквально насильно «втюхала» мне этот страшненький букет). «Мишутка, - заявила она. – Так положено».

Я не уточнил у Нади, «кем и куда положено». «Классная» (как мысленно я её обозвал) выстроила нас в соответствии с ростом. Пробежалась по нам взглядом, словно подсчитывала детей «по головам». Сейчас она была не в роли учителя – выполняла обязанности пастуха. Следила, чтобы «овцы» не разбежались и не смешались с соседней «отарой». Женщина мало говорила. Но то и дело дёргала детей за одежду – будто расставляла на полке кукол. Я решил, что без стеснения отдам этой тётке свой страшненький «веник». Пожалел лишь о потраченных на него деньгах (не любил «бросать деньги на ветер»).

Справой стороны к моему плечу прижался один из тех парней, что спёрли у меня в мае «Юный техник» (он со мной тоже не поздоровался, хотя и оглядел меня с ног до головы – из любопытства). Слева от меня застыла темноволосая девчонка – громко сопела и тыкала в мою щёку гладиолусами. Я очутился в первом ряду. Хотя и не был самым маленьким в классе (среди парней – так уж точно) – в этом я убедился, когда взглянул на стоявших по обе стороны от меня одноклассников. А вот девчонки обогнали Мишу в росте – ниже меня выглядели лишь три или четыре девочки, в том числе и Света Зотова.

Света ещё на подходе к школе поприветствовала Каховскую, будто лучшую подругу; девочки обменялась подчеркнуто дружескими улыбками, разве что не расцеловали друг друга. Но я заметил, что эта встреча испортила Зое настроение. А вот Зотову рандеву с Каховской будто бы действительно обрадовало. А присутствие моей скоромной персоны рядом с председателем Совета отряда четвёртого «А» класса привело девочку едва ли не в восторг. Света, пожалуй, единственная, кого заинтересовало моё появление. Или же её заинтриговало неожиданное внимание ко мне со стороны Каховской.

Поразмыслить о женских интригах я не сумел. Потому что задвинул на задворки сознания эту не самую интересную для меня тему – в тот самый миг, когда заметил в группе десятиклассников (справа от братьев Миллеров) рыжие волосы Ивана Сомова. Мне показалось, что Сомов – едва ли не единственный из будущих выпускников, кто улыбался, а не посматривал по сторонам со скучающим видом. Но заинтересовал меня не старший брат Вовчика (и не его улыбка). Я засмотрелся на его соседку: о локоть парня опиралась невысокая худощавая брюнетка – Екатерина Удалова.

Раньше я упускал тот факт, что братья Миллеры, Ванька-дурак и Катя Удалова учились в одном классе. Впрочем, жизнью Сомова я в прошлом не интересовался. А вот ролики о Миллерах и об Удаловой я снимал – с разницей всего лишь в полтора года. Вот только те были о совершенно разных, ничем не связанных между собой событиях. Однако связь между ними, как оказалось, всё же существовала: Валерий и Семён учились с Катей в одном классе. Вот только «прославились» нынешние школьники в разных историях. Парни захватили самолёт, стреляли в людей. А Катю Удалову зарезали. Как и девятиклассницу Оксану Локтеву (в убийстве которой обвинили моего отца).

***

Линейка длилась невыносимо долго. Я видел, что подобные мысли витали не только в моей голове – они читались и в глазах стоявших рядом со мной детей (которые всё чаще зевали и потирали глаза). Вслед за длинной, но громкой речью директора школы я выслушал монотонный монолог сутулой женщины из ГОРОНО. Отметились бойкими выступлениями вожаки комсомола и пионерии. Промаршировали по площади мимо меня бравые ребятки в пионерских галстуках и красных пилотках – торжественно пронесли на коротком древке алое знамя. «Как повяжешь галстук, береги его: он ведь с красным знаменем цвета одного», - воскресли в моей памяти строки советского поэта.

Ещё вчера я думал, что поход в школу будет забавным приключением. Однако пока ничего забавного не замечал. Не казалось забавным постанывание в коленках (от долгого стояния на одном месте); не забавляла прилипшая к вспотевшей спине рубашка; да и припекавшие голову солнечные лучи намекали на то, что дело может завершиться совсем уж не забавно. А уж до чего меня измучили гладиолусы соседки по строю то и дело клевавшие мою щёку – словами не передать! Мысленно я уже сотню раз вырвал из рук девчонки её букет и отстегал одноклассницу по спине её же «веником». Врезал бы пару раз гладиолусами и другому соседу – просто, чтобы «спустить пар» (да и отомстил бы за кражу «Юного техника»).

Я не меньше других детей ликовал, когда под конец линейки прозвучал «первый звонок» (Ваня Сомов пронёс на плече испуганную первоклассницу, с трудом удерживавшую в руках большой колокольчик). Поднадоевший всем своей болтовнёй директор школы снова удержал нас на местах «пламенными» напутствиями (явно рисовался перед тёткой из ГОРОНО). Но потом главный школьный начальник всё же вспомнил о совести (а может, кто-то из детишек всё же грохнулся на землю от солнечного удара, но я этого не увидел). Он объявил, что «никто никуда не расходится» - «классы в порядке очереди следуют в школу», где ученикам предстояло высидеть первый урок в новом учебном году – «Урок мира».

А меня в школе ждало знакомство с Мишиными одноклассниками.

Глава 2

Четвёртый «А» класс показался мне дружным коллективом: все «дружно» обходили меня стороной, будто боялись испачкаться или заразиться проказой. Зою Каховскую взяла в оборот классная руководительница: лила девочке в уши бесконечные нотации, точно перекладывала на хрупкие плечи председателя Совета отряда класса все мировые проблемы. Дети разбились на группы. Самая большая из которых окружала классную и Зою. Вторая по величине ватага вилась вокруг Светы Зотовой – в основном девчонки (но были рядом со Светой и мальчики). Заметил я и пару отдельных стаек из мальчишек (в основном – квартеты и трио). Но увидел и несколько «мелких брызг» - одиночек, подобно мне шагавших следом за основной толпой.

В класс я вошёл одним из последних (как истинный джентльмен, пропустил вперёд даже шагавшую позади меня девицу с «коровьими» глазами). Смахнул со лба пот… и замер у порога с приоткрытым ртом. Потому что увидел на окнах и стенах классной комнаты подозрительно знакомые подвески (с разномастными комнатными растениями в кашпо). Подвески красовались на каждом из трёх окон, на стене около классной доски, в просветах между шкафами. Всего я насчитал семь штук. И тут же сообразил, какие именно траты подразумевала Елизавета Павловна Каховская, когда (как глава родительского комитета) собирала в августе с родителей учеников четвёртого «А» класса по рублю на «благоустройство классной комнаты».

- Миша! Иванов!

Я оторвал взгляд от висевшей в самом центре оконного стекла герани (поморщил нос, вспомнив запах её листьев: был такой же «вонючка» и в коллекции у моей супруги). Скользнул взглядом по помещению. Поток десятилетних школьников растёкся по классной комнате. Ученики распределились по партам. Никаких «мальчик-девочка», как в моей прошлой школе, я не увидел (или учителя рассадят детей в соответствии со своими представлениями о «правильном» позже?). Вообще не заметил за ученическими партами разнополых пар. Мальчики оккупировали задние парты – девчонки расселись на местах, что ближе к доске и к учительскому столу. Лишь Зоя Каховская оставалась в одиночестве (занимала первую парту около окна). Она махала мне рукой.

- Миша! – снова крикнула Каховская. – Иванов! Иди сюда! Я заняла нам места.

Последнюю фразу Зоя произнесла едва ли не в полной тишине. Потому что школьники замолчали, повернули лица в сторону председателя Совета отряда – потом (мне почудился скрип детских шейных позвонков) едва ли не все ученики четвёртого «А» класса посмотрели на меня (и учительница – тоже). Я услышал шелест шепотков: «Припадочный». Отметил: меня заметили. Все, кто находился сейчас в классе. Даже Света Зотова пробежалась по моему лицу оценивающим взглядом (будто прикидывала: стоит ли брать такую игрушку или лучше вернуть её обратно в чулан). Вот только я этому событию не обрадовался (да и не расстроился). Потому что всё ещё не представлял себя вовлечённым в общественную жизнь и интриги четвероклассников.

Я не взял театральную паузу (хотя мелькнула такая мысль). Поправил на плече лямку, поспешил к Каховской. Переступил через чью-то выставленную ногу (в следующий раз обязательно на неё наступлю). Улыбнулся следившей за моим «торжественным шествием» классной – учительница нервно дёрнула щекой. Прочёл в её взгляде настороженность: женщину явно уже оповестили, кто такой Миша Иванов (Припадочный) и какие могут быть из-за него проблемы. Подумал: «Да разве ж это проблемы? Ей бы сюда нескольких одноклассников моего старшего сына – тех, что дышали клеем. Или парней из класса моего младшего – тех, что угробили себе психику компьютерными играми. Миша Иванов показался бы ей идеальным учеником».

Зоя Каховская сдвинула свой стул ближе к окну, предложила мне присесть около прохода. Я не возражал. Бросил на парту сумку – рядом со стопкой потрёпанных учебников (ради них я сумку сегодня и взял), поправил съехавший набок узел пионерского галстука. Зоин выбор парты не одобрил, но и не раскритиковал (хотя раньше рядом с учительским столом не сидел). Но мысленно похвалил девочку за храбрость: Каховская не побоялась «засветиться» рядом с Припадочным (хотя наверняка уже представляла, как на её поступок отреагирует та же Света Зотова). Не удержался – показал Зотовой язык (в моём репертуаре подобных чудачеств не было – похоже, что я воскресил один из жестов Миши Иванова). Света ошарашенно выпучила глаза.

А я уселся на старенький деревянный стул (помнил такие – ёрзать на них опасно: в штаны впивались занозы). Отметил, что поступок Каховской вызвал у некоторых учеников (в основном, у девочек) ехидные улыбки, породил удивлённые шепотки. Но ни я, ни Зоя на поведение детей внимания не обратили. Каховская не замечала реакцию одноклассников демонстративно – разглядывала обложки учебников. А меня совершенно не интересовало мнение десятилетних детишек. Мои мысли сейчас были вне этого класса – там, в учительской, где мой отец беседовал с коллегами (я сомневался, что он будет сегодня вести «Урок мира»). На линейке я его пару раз всё же увидел (мельком, когда школьники дружной гурьбой топали к входу в школу).

Я подсчитал (теперь уже свои) учебники. Обменялся короткими фразами с Зоей Каховской. Бросил взгляд за окно – оценил вид (трава, кусты, небо). Бегло просмотрел подтёртые надписи на парте – узнал об интересах современных школьников (ни одного слова из трёх букв не обнаружил – не увидел даже «мир» или «май»). Отсутствие «мая» меня насторожило (голос Юрия Шатунова тут же затянул в моей голове песню о «белых розах»). Прикинул, когда образовалась группа «Ласковый май». Дату её основания не выудил из памяти. Но не припомнил, чтобы мне о ней говорили Вовчик или Зоя. А это значило, что нынешняя молодёжь ещё не слышала о том, что сделали «снег и мороз» с «беззащитными шипами белых роз».

Прозвенел звонок. Теперь уже настоящий, а не звон колокольчика, зажатого в руке испуганной первоклашки. Ученики четвёртого «А» класса неохотно поднялись на ноги, поприветствовали учителя. Я встал со стула одним из последних: позабыл об этой школьной традиции. Чем подтвердил догадки классного руководителя о том, что ничего хорошего от Припадочного ждать не стоило. Классная разрешила нам присесть, в очередной раз представилась, отметила в классном журнале присутствие учеников (а заодно попыталась «состыковать» имена и фамилии учеников с нашими лицами). Эта процедура оказалась полезной и мне: я вертел головой – разглядывал одноклассников, запоминал их имена.

Процедура знакомства плавно перешла в тот самый «Урок мира», который нам пообещал директор школы. Дети шепотом обменивались историями своих летних приключений, пока классная рассуждала вслух «о мире и дружбе». А мне вспомнились строки из стихотворения Самуила Маршака (заучивал их, будучи учеником советской школы – «тогда»): «…А на доске и в тетради школьники строят слова. Чёткая в утреннем свете, каждая буква видна. Пишут советские дети: «Мир всем народам не свете. Нам не нужна война!» Примерно об этом же и вещала нам учительница. Вот только говорила она без уверенности в голосе, будто просто отбывала номер – старалась поскорее закончить «обязательную программу».

Я не понял, когда завершился «Урок Мира», а когда начался классный час (или это было собрание пионерского отряда?). В лучших традициях демократического общества мы подавляющим большинством голосов переизбрали председателя Совета отряда – продлили полномочия (и обязанности) Зои Каховской. Случилось это буднично, без ругани, споров и дискуссий. «Кто за… – принято, поехали дальше». Выбрали и трёх звеньевых (оставили прежних). А вот потом начались настоящие выборы: выбирали «крайних» - тех, кто в новом учебном году взвалит себе на плечи те или иные «общественные нагрузки» (ответственных за сбор макулатуры, тимуровцев, следопытов, вожатых у октябрят…). Я вызвался вести политинформацию.

Всех настолько удивила моя поднятая рука, что конкуренцию за «должность» политинформатора мне никто не составил. Классная поначалу решила, что я тяну руку, чтобы отлучиться из класса «по нужде». Но я озвучил своё предложение – и уже через минуту был едва ли не единогласно выбран на желанный пост. Пост действительно был неплохим: я пришёл к такому выводу, когда Зоя Каховская вчера подробно объясняла мне обязанности всех этих «тимуровцев» и прочих вожатых. Я чувствовал, что если не в этот раз, то уже со второго полугодия без «общественной нагрузки» точно не останусь. Потому по собственной инициативе взвалил на себя минимальную: решил раз в неделю на «классном часе» проводить политинформацию.

Подобную должность в пионерском отряде класса я занимал и раньше (в бытность Павлом Солнцевым). Тогда меня этим почётным назначением осчастливили в добровольно-приказном порядке. Лишь после я понял, как мне повезло, и какие «халявные» обязанности на меня повесили (когда сравнил их с суетой тех же вожатых у октябрят и тимуровцев). И после держался за этот «пост» четыре года (пока не распустили пионерскую организацию). Ведь от меня всего-то и требовалось: утром перед классным часом пробежаться взглядом по передовице газеты «Пионерская правда», а после пересказать её ещё не продравшим глаза одноклассникам. Ерундовое дело. Но оно спасало меня от всех прочих пионерских забот: ведь я уже был занят важнейшим делом.

- Ты действительно хочешь этим заниматься? – шепнула Зоя Каховская.

Она сидела за партой, как прилежная ученица: сложив перед собой руки и выпрямив спину. Укороченный подол платья прятался под столешницей (да и не казался он таким уж коротким после того «школьного стиля», что продемонстрировали на линейке старшеклассницы). Я скользнул глазами по Зоиным косичкам, по её белым бантам и по нарядному фартуку. Отметил, что Каховская сегодня походила на примерную пионерку с агитационной открытки. Прекрасно дополнял этот образ и её «горящий» взгляд. Вот только я усомнился, что от «примерных пионерок» с открыток так вкусно пахло духами (сегодня Елизавета Павловна не уберегла от посягательств дочери свой парфюм).

Я взглянул на Зоину родинку (ту, что с правой стороны, над губой) пожал плечами.

- Нет, конечно.

- Тогда зачем…

- Ты разве забыла? – спросил я.

- Что?

- Я обещал тебе, что стану отличником и возьму на себя «общественные нагрузки». Было такое?

Зоины брови вздрогнули.

- Ну… было, - сказала Каховская.

- Вот, - сказал я. – Пожалуйста. Одно своё обещание я выполнил.

Строгий взгляд классной руководительницы прервал наш диалог. Зоя сжала губы, точно бесстрашная патриотка на допросе. Я ответил учительнице улыбкой («радостной» - «виноватая» у меня не получилась). Классная нахмурилась. Уселась за стол, вооружилась карандашом. И приступила к опросу детей на тему внешкольных занятий учеников вверенного ей класса. Зачитывала фамилии четвероклассников в алфавитном порядке. Помечала: кто, куда, по каким дням, какую именно секцию (или кружок) посещал. Подробностями она не интересовалась. Мишины одноклассники отвечали охотно; хвастались достижениями: посвящали классную в подробности своей внешкольной жизни.

Тема опроса меня заинтересовала. Потому что позволила лучше понять, кто есть кто в четвёртом «А». Отчасти я понял и принципы деления класса на группы. Четверо гандболистов шли в школу с линейки своей отдельной компашкой. Подобным образом отделились и трое пловцов. А вот девочки из кружка юных натуралистов не выделялись (сегодня) – присоединились к свите Зотовой (которая оказалась гимнасткой). С удивлением узнал, что Зоя Каховская занималась танцами – эту информацию председатель Совета отряда неохотно процедила сквозь зубы, точно созналась в преступлении. Обнаружил среди учеников четвёртого «А» и трёх шахматистов (двух мальчиков и девочку). Но в классе не оказалось ни одного боксёра или самбиста – это меня порадовало.

Потому что я всё ещё помнил, что представлял собой детский коллектив. Понимал, что школьники бывали злыми и жестокими. И часто выбирали своими жертвами таких «странных» и нелюдимых детей, каким был Припадочный Миша Иванов. Отправляясь сегодня в школу, я не рассчитывал стать душой детской компании (да и вообще: пока я не смирился с тем, что половину дня буду проводить в компании малознакомых десятилетних детишек). Однако не намеревался терпеть подножки, тычки в спину и оскорбления. Миша Иванов оставил мне в наследство хилое детское тельце, которое за лето я слегка укрепил. Научился подтягиваться на турнике; и даже тридцать два раза отжимался от пола!

Но знания о том, как нужно проводить поединки на ковре, не делали меня великим бойцом. Я не сомневался, что в умении драться пока уступал борцам и боксёрам с трёхлетним стажем (обычно в секцию борьбы и бокса шли с первого класса). Но у гандболистов и шахматистов в схватке со мной не было шансов на победу. Потому что опыт боёв пусть и не заменял навыки, но всё же давал мне немалое преимущество перед десятилетними мастерами штрафных бросков с семиметровой дистанции. У пловцов и юннатов тоже не получится уложить меня на лопатки. И это меня порадовало: я тут же почувствовал себя «первым парнем на деревне». Всё же обидно было бы «получать по морде» от десятилетних детишек.

«Урок мира» (он же собрание пионерского отряда, он же классный час) завершился тем, что учительница продиктовала нам расписание уроков на понедельник. И обрадовала недавних младших школьников, что недельное расписание – отныне явление не постоянное: некоторые уроки могли замещать другие (и об этих «замещениях» нас будут информировать в объявлениях на «информационной доске»). Четвероклассники возмущённо зашептались. Но высказать возмущение вслух никто из них не решился. Я успокоил Зою Каховскую обещанием: «Привыкнем». Не вспомнил, были ли подобные «замещения» в моей прошлой школьной жизни. Пришёл к выводу, что они если и случались, то не регулярно.

Через приоткрытые форточки в класс почти не поступал свежий воздух: межу показаниями термометра в помещении и на улице (в тени) разницы сейчас не было. Я заметил, что по вискам Каховской всё чаще скатывались капли влаги. Да и у меня под мышками и на спине намокшая рубашка прилипла к телу. Пиджак (или куртку, как именовала эту деталь школьной формы Надежда Сергеева) я повесил на спинку стула ещё в начале урока (моему примеру последовали все без исключения одноклассники). Полчаса назад разулся (понадеялся, что Зоины духи заглушат… все прочие ароматы). А к концу урока готов был скинуть с себя и остальную одежду (даже пионерский галстук!). Потому обрадовался, когда классная разрешила нам расходиться по домам.

***

Во второй половине дня маленький отряд пионерлагеря вновь собрался у меня дома. Мы обсудили первый школьный день. Отметили День знаний чаепитием и поеданием блинов со сметаной и мёдом. Блины мне помогла печь Зоя Каховская (она же принесла от родителей мёд). После школы девочка «забежала» к себе домой, чтобы переодеться – я дожидался её около подъезда (не желал сегодня беседовать с «дядей Юрой» и «тётей Лизой»). Потом мы направилась в квартиру Нади, где нас уже дожидался Вовчик. Книги не читали: и без костыля в виде художественной литературы хватало тем для обсуждения.

Надежда Сергеевна пила чай (без сахара) вместе с нами; но к выпечке не прикоснулась: свою диету Мишина мама соблюдала с фанатичной строгостью. Она уже выяснила, что за август похудела на четыре килограмма. Этот факт вдохновил её на новые свершения и придал ей решимости терпеть диетные невзгоды дальше: Надя поставила себе цель до конца года втиснуться в своё свадебное платье. Надежда Сергеевна развлекала нас недолго. Потому что её комната давно превратилась в швейное ателье. А по субботам Надя работала теперь даже усерднее, чем по будним дням; потому что хотела выполнить заказ Елизаветы Павловны до зимы.

Под аккомпанемент из грохота швейной машины мы болтали то в моей спальне, то возвращались на кухню (когда чувствовали, что в животах вновь появилось место для блинов). «Мы болтали» по большей части состояло из монологов Вовчика. На которые я и Зоя реагировали короткими фразами: всё больше отвечали на вопросы. Рыжий лил на нас информацию, словно воду из пожарного шланга. К вечеру мне казалось, что он за утро сумел побеседовать со всеми учениками школы – выяснил «кто, когда, куда и зачем». Вскоре я перестал вникать в его рассказы – поэтому часто отвечал Вовчику невпопад (чего рыжий не замечал).

Ну а вечером я узнал, что весь сегодняшний день «терзало» Зою.

Случилось это, когда рыжий мальчишка в очередной раз помчался готовить в животе место для нового чаепития.

- Светка Зотова за лето стала ещё красивее, - сказала Каховская. – Видел, как она подстриглась? А мама запретила срезать мои дурацкие волосы. Кто посмотрит на эти идиотские детские косички? А вот на Светку сегодня все смотрели… даже ты.

Девочка вздохнула, посмотрела на своё отражение в зеркале, подёргала себя за косы (белые банты она оставила дома). Смотрела на свою причёску: поворачивала голову то вправо, то влево. А я разглядывал её затылок. Силился понять, чем короткая стрижка «круче» косичек. Мне вдруг вспомнилась моя жена (давно я о ней не думал) – та тоже частенько вертелась около зеркала: искала недостатки в своей внешности (которых, к слову, хватало). И она тоже требовала от меня подтверждений своей «неотразимости». Но только прямым текстом, а не намёками, как Каховская.

Зоино отражение поглядывало не только на косички, но и на меня: с затаенным вопросом.

- Вот уж враньё! – ответил я. – Сегодня чаще смотрел на тебя и на классную. На Зотову если и взглянул, то один-два раза. Смотрел на неё не чаще, чем на других одноклассников. Потому что там и смотреть не на что. А уж какая у Светки причёска – я даже и не запомнил.

Зоя повернула ко мне лицо.

- Правда? – спросила она.

Подпёрла кулаками бока. По-птичьи наклонила голову, сощурила левый глаз.

Я пожал плечами.

- Естественно, правда. Правда и то, что её причёска мне совершенно не интересна. И то, что мне начхать на эту твою Свету Зотову. Зачем мне смотреть на её причёску? Да пусть хоть лысая ходит. Меня не интересуют глупые маленькие девочки.

Зоя ещё пару секунд сверлила меня серьёзным взглядом.

Потом вдруг хихикнула.

- Представила Зотову лысой, - сказала она. – Здорово было бы на такое посмотреть. Правда?

Я не ответил: меня отвлёк вернувшийся в комнату Вовчик. И я был ему за это благодарен. Потому что не горел желанием беседовать о Свете Зотовой. В королеве красоты четвёртого «А» класса я сегодня не заметил ничего интересного. К тому же, ей едва исполнилось десять лет. Я сомневался, что девчонка могла бы развлечь меня историями из своей жизни или анекдотами; и плохо представлял, интерес какого рода мог бы проявить к такой малявке (ведь она даже не моя родственница). Если не считать Зою Каховскую, к щебету которой я за лето привык, Мишиных одноклассники меня скорее раздражали, чем интересовали.

Рыжий вновь привлёк к себе моё внимание: заявил, что «поставил» чайник.

И уже в кухне, намазывая на хлеб мёд (блины закончились), Вовчик сообщил, что в понедельник после школы ко мне не придёт.

- На треню пойду, - пробубнил он с набитым ртом. – На бокс. Бате обещал, что в сентябре снова туда вернусь. Летом я сказал, что у меня каникулы. В школу не хожу – и на трени не буду. Батя поорал тогда немного. Но потом успокоился. А теперь всё.

Рыжий вздохнул.

- Три дня в неделю, - сказал он, - вместо того, чтобы слушать про пиратов и разбойников, я сам буду морды бить. А в декабре на соревнования поеду – как всегда. Радует, что хоть пару дней школы из-за них пропущу. Как думаешь, Миха, бокс мне пригодится, когда я стану капитаном?

- Обязательно пригодится, - ответил я. – Очень даже. Ты ведь должен быть не просто капитаном – настоящим вожаком. И всех матросов в узде держать, чтобы и не думали тебе возражать. Представь: а если бунт на корабле? Пара ударов по лицам самых буйных – и проблема решена.

Рыжий ухмыльнулся, облизнул ложку.

- Бить по морде – это не сложно, - сказал он. – Тут, как ты говорил, особого ума не надо. И у меня это дело хорошо получается, если тренер не врал. Дома у меня уже две медальки есть. Ну а вы что в понедельник читать будете? Снова эти ваши… «Красные паруса»?

- В понедельник мы читать не будем, - сказал я. – Потому что пойду заниматься спортом. Запишусь на самбо. Давно подумывал заняться борьбой. Вот: решился. Тоже буду получать медальки. И готовиться к бунтам на кораблях. Так что к чтению вернёмся во вторник – после того, как сделаем уроки.

- На самбо? – переспросил Вовчик. – А чё не на бокс? Боксёр самбиста в два счёта уделает! Мне так батя всегда говорил. Он у меня в детстве тоже на ринге бился. Миха, приходи к нам! Тренер из тебя быстро бойца сделает! Может, зимой вместе на сорики поедем!

Я покачал головой, отодвинул от себя пустую чашку.

- Мне на бокс нельзя.

Постучал себя пальцем по лбу.

- Я ж Припадочный. Или ты забыл? Мне удары в голову получать нежелательно: там у меня и без того… не всё нормально. А вот борьба – совсем другое дело. Там по башке меня не стукнут. Могут, конечно, чайником о пол ударить – но правилами такое запрещено.

- Везёт вам! – вклинилась в разговор Каховская.

Она бросила на блюдце испачканную мёдом ложку.

- Бокс, самбо…

Зоя плаксиво скривила губы.

- А я в понедельник снова танец ромашек разучивать буду, - сказала она. – Как дура! Тьфу. Гадость какая. Кому вообще эти танцульки нужны? За что я люблю лето – так это за то, что хоть эти три месяца не должна изображать порхающую бабочку или цветочек.

Девочка нахмурилась.

- Лучше бы я морды била, - заявила она. – Или чайником об пол кого-нибудь ударяла. Всё ж интереснее, чем держать на лице улыбку и задирать ноги. Я бы тогда и Светку Зотову в тёмном уголке подкараулила. И… хрясь! Нос бы ей и расквасила. Чтоб не лыбилась мне больше.

Мы с Вовчиком переглянулись.

- Ну а кто тебе мешает пойти на бокс? – спросил я. – Или… хочешь: вместе послезавтра запишемся на самбо. Туда девочки тоже ходят – это я точно знаю. Никаких танцев бабочек и плясок цветочков там не будет. Зато сможешь Зотову отправить в партер, да взять её на болевой.

Зоя свела брови к переносице.

- Что я с ней сделаю? – переспросила она.

- Больно ей сделаешь, - сказал я. – Ты же этого хотела?

Девушка вздохнула.

- Хотела. Да кто ж мне позволит.

Указала на стену.

- Тебе хорошо, - сказала она. – Тётя Надя замечательная: она тебе ничего не запрещает. Хочешь, друзей домой приводи. Хочешь, сам еду готовь. А если желаешь, можешь и на борьбу записаться. Я тебе даже завидую. Мне бы такую маму – чтобы хоть иногда спрашивала, что мне нужно.

Каховская покачала головой.

- А я своей уже говорила, что не желаю танцевать. Ещё во втором классе! И выслушала тогда от неё… всякого. О том, что я девочка, а не мальчишка. Что танцы подарят мне красивую фигуру, а драки – превратят мой нос в картошку. И что быстрее выйду замуж, если буду хорошо плясать.

Зоя покрутила пальцем у виска, посмотрела мне в глаза.

- Вот скажи мне, Иванов, - попросила она. – Ты бы спрашивал у своей невесты, знает ли она танец ромашек? Или ты женился бы на ней только потому, что она умеет плясать в костюме одуванчика? Ведь глупость же все эти танцульки! Разве я не права?!

- Танцы – это фигня, - согласился Вовчик. – За них даже медали не дают. Мне об этом девка из класса говорила. А у неё старшая сестра на танцевальный кружок всю жизнь ходит. И за всё время только несколько грамот домой принесла – ерунда, а не награды.

- Вот-вот, - поддакнула Каховская. – У меня пока и грамот никаких нет. А Светка Зотова на своей гимнастике уже две серебряные медальки получила! Она ими в школе хвасталась – я видела. Девочки шептались, что ей «чуть-чуть» весной до первого места на городских соревнованиях не хватило.

У Зои влажно блеснули глаза.

- А я осенью снова буду хороводы водить и носочек тянуть, - сказала она. – Разве это справедливо? Я хоть и девочка, но ведь не дурочка. Если я вырасту комсомольским вожаком, как хочет мама, то зачем мне эти танцы? Лучше бы я умела… буйных… по лицам…

Каховская махнула кулаком, будто забила молотком в стол гвоздь. И тут же смахнула с глаз слёзы. Насупилась.

Я посмотрел на Вовчика – тот пожал плечами.

- Ну… так я и говорю: давай вместе пойдём на самбо, - сказал я. – Если ты этого хочешь. Попробуешь – может, тебе понравится. В костюм ромашки тебя там точно не нарядят. А с твоей мамой я завтра поговорю. Объясню ей… что именно привлекает мужчин в женщинах.

Зоя улыбнулась, вытерла со щеки слезу.

- Представляю, что она тебе ответит.

Хмыкнула.

- Не переживай, Каховская, - сказал я. – Я неплохо договариваюсь с женщинами. Объясню и Елизавете Павловне… правила детского воспитания. Так что ты подумай. Время до понедельника ещё есть. Хочешь заниматься борьбой – мы это устроим. Учись настаивать на своём!

- А что тут думать? – спросила Зоя.

Шмыгнула носом.

- Нос картошкой я, конечно, не хочу, - сказала она. – Но Светку Зотову с удовольствием… чайником на пол уронила бы. Только не говори с мамой – это бесполезно. Лучше уж объясни всё папе. Если папка со мной согласится, то мама никуда не денется – поорёт, поохает, поплачет и успокоится.

Девочка махнула рукой.

- Это ей только кажется, что она дома главная, - сообщила Зоя. – А на самом деле… я не помню, чтобы она хоть раз отговорила папу. Вот и в прошлом месяце он её не послушал: уехал. Папка у меня спокойный. Но если уж что-то решит, то его уже не переубедить. Миш, так ты поговоришь с ним?

Я развёл руками.

Сказал:

- Да какие проблемы?

И пообещал:

- Завтра же с ним побеседую!

Глава 3

Я не сказал своим малолетним приятелям, что запишусь на секцию самбо вовсе не ради медалей.

В ДЮСШ я надеялся вновь увидеть «старых друзей» – познакомиться с ними заново. А ещё там я намеревался встретить… Павлика Солнцева. Это был второй пункт моего своднического плана (второй – после Надиной диеты). Потому что лучшего варианта для того, чтобы познакомить Мишу Иванова и Виктора Егоровича Солнцева я не придумал. А вот чем заинтересовать в себе себя же (но пока семилетнего) я уж наверняка найду. Ну а там… глядишь, похудевшая и похорошевшая Надя Иванова и Витя Солнцев снова встретятся.

Сегодня, первого сентября, Пашу Солнцева поколотил второклассник – случилось это неподалёку от школьной теплицы. Старший мальчишка ударил меня тогда в подбородок и в живот. На глазах у одноклассников. Было не слишком больно. Но очень обидно. Досадно было и от того, что я не дал обидчику отпор (даже не попытался): то ли растерялся, то ли испугался – я до сих пор не понимал, почему так произошло. Мелькала у меня сегодня мыслишка накостылять тому второкласснику. Руки так и чесались макнуть малолетнего гадёныша носом в траву.

Но я запретил себе вмешиваться в ту стычку. Потому что она пошла мне на пользу: вечером того же дня я заявил отцу, что запишусь в секцию бокса. Почти не сомневался, что именно сейчас папа с Пашей спорили на эту тему. Я сказал тогда отцу, что обязан научиться защищаться. Вот только папа не поддержал моё намерение. Он меня отговаривал; говорил, что маме бы моя затея не понравилась (я до сих пор не понял, почему маму расстроило бы моё умение драться). Но я в тот день проявил упрямство и решительность (мечтал начистить второкласснику физиономию).

Однако отца не переубедил.

Именно по просьбе папы я не стал боксёром – пошёл в секцию самбо к Денису Петровичу Верховцеву.

***

В воскресенье, как и обещал Зое, я оправился на встречу с её отцом.

***

Запах кофе вскружил мне голову ещё на пороге квартиры Каховских. Я повертел головой, принюхался. Не часто я вспоминал о кофе вне стен квартиры Зоиных родителей. Надежда Сергеевна этот напиток не пила (я не интересовался, почему). А я хоть и порывался купить домой кофейные зёрна, но постоянно переносил эти планы на «потом». Сейчас в прихожей Каховских снова о них вспомнил. Точнее, о них мне напомнили запахи. Я чуть зажмурил глаза, набрал в лёгкие воздух, наполненный ароматами кофе, табачного дыма и женских духов. Мой живот вместо приветствия издал тоскливый стон.

- Заходи, Иванов, - сказала Зоя. – Мамы дома нет: она поехала к подруге. А папа сейчас не занят: курит на балконе. Он только что сварил себе кофе. А это значит, что никуда не спешит. Настроение у него хорошее. Не прогонит тебя… сразу. Вовремя ты пришёл. Вот, держи. Переобувайся.

Девочка поставила передо мной уже почти родные красные тапки. Я не отказался от них (не предал родню). Да и не отрицал их удобства (хотя больше привык к своим домашним – со стоптанными задниками). Бросил взгляд в зеркало, пригладил рукой свою короткую стрижку (в сравнении с пышными шевелюрами своих одноклассников я казался едва ли не лысым; но к коротким стрижкам привык в девяностых годах – как и не избавился с тех пор от любви к чёрным кожаным плащам и курткам). Из Зоиной комнаты доносился знакомые звуки из мультсериала о вечной борьбе кота с мышонком.

- Каховская, ты меня любишь? – спросил я.

Зоя отшатнулась от меня, упёрлась спиной в стену. Будто я толкнул её в грудь. Прикрыла рукой горло (то ли у неё запершило горло, то ли приняла меня за Отелло). В спальне снова ожил телевизор: музыка известила, что на экране снова кто-то куда-то мчался (убегал или догонял). Я поправил воротник тенниски. Отметил, что Каховская взглянула мне в лицо с возмущением, будто я вломился к ней в туалет. И снова порадовался, что воспитывал пацанов, а не девочек (посочувствовал «дяде Юре»). Но от своего замысла не отказался. Я не позволил Каховской высказать негодование вслух.

- Зоя, - сказал я. – Твой друг погибает. Ещё чуть-чуть… и всё.

Театрально всплеснул руками.

- Только тебе по силам меня спасти. Ну, или Елизавете Павловне. Вот только её нет дома.

- Маме? – переспросила девочка. – При чём тут… мама?

Зоя нахмурилась.

- Очень даже причём, - сказал я. – Ведь она варит великолепный кофе. Но я уверен, что ты умеешь это делать не хуже Елизаветы Павловны. И не позволишь мне захлебнуться слюной.

- Дурак!

- Согласен. Потому что дурею от этого запаха.

Я помахал руками – будто создавал потоки воздуха около своего лица.

Девчонка подпёрла кулаками бока своего цветастого халата.

- Что ты такое мелешь, Иванов? – сказала она.

- Прошу тебя сварить мне кофе, - сказал я. – Разве не понятно?

Пожал плечами.

- Этот кофейный аромат мешает мне думать, - добавил я. – А для общения с майором советской милиции мне понадобится холодный и трезвый разум. Сама понимаешь, какое трудное дело мне предстоит. Чашка крепкого кофе придала бы мне сил и уверенности в себе.

- Ты клоун, - сказала Зоя.

Она покачала головой и решительно зашагала в сторону кухни.

А я поплёлся в гостиную – к ведущей на балкон двери.

***

Переступил через высокий порог, зажмурился от яркого солнечного света. Осень пока наступила лишь официально (календарная). Листва городских деревьев оставалась зелёной (та, что адаптировалась к палящим лучам солнца и к летней жаре). За густой зеленью с высоты четвёртого этажа сейчас трудно было рассмотреть улицу. Зато небо отсюда казалось ярче и ближе, чем если бы я смотрел на него с земли (так мне показалось после пребывания в сумраке, царившем в гостиной Каховских). Взглядом я тут же отметил новые метки на деревянных поручнях балконного ограждения (оставленные, без сомнения, ворковавшими под крышей голубями).

- Здравствуйте, Юрий Фёдорович, - сказал я.

Близко к ограждению подходить не стал, повернулся к нему спиной – рассматривал сидевшего в кресле мужчину. Римским профилем я не любовался: мой взгляд зацепился за белую тенниску, что красовалась на Каховском. Я посмотрел на чёрные полосы, на вышивку в виде адидасовского логотипа – безошибочно опознал Надину работу (отчасти, и мою: ведь это я карандашом наносил на ткань рисунок). Промелькнула мысль о том, что первую сотню изделий Надежда Сергеевна ещё не передала заказчице (не пошила пока и половину от этого количества). И этот экземпляр (что на Каховском) – явно не из той партии.

«Дядя Юра» тоже не оставил без внимания мою тенниску – мы с ним обменялись понимающими взглядами, словно болельщики одной команды.

- Привет, зятёк, - сказал Юрий Фёдорович.

Прищурил глаз, указал рукой на мой живот.

- Смотрю, ты тоже прикупил рубашку у этого вашего рыжего приятеля, - сказал он. – И сколько такая нынче стоит… для друзей?

Я повёл плечом.

- Ни сколько. Подарок.

Каховский хмыкнул.

- А с меня ваш рыжий мошенник двадцатку стряс, - сказал он. – Никакого уважения к работникам органов внутренних дел. Сто пятьдесят четвёртая статья по этому спекулянту плачет.

Юрий Фёдорович бросил на стол газету «Советский спорт», вынул из пачки с верблюдом сигарету. Закурил. Взглянул на меня сквозь облако табачного дыма.

- По делу к нам пришёл? – спросил он. – Или Зойку снова к себе утащить хочешь? Неужто и правда книжки там с ней читаете? Или это она нам с матерью лапшу на уши вешает?

Я состряпал трагичную мину, развёл руками.

- Читаем, дядя Юра.

С показным сожалением вздохнул.

- Не забывайте, что нам всего лишь по десять лет, - сказал я. – Не до чего более интересного мы пока не доросли. А у меня дома даже видика нет – поэтому и фильмы на немецком языке тоже не смотрим.

Каховский озадаченно кашлянул.

- Вот уж не думал, что порадуюсь отсутствию у тебя видеомагнитофона, - сказал он. – Намекну Лизе, чтобы не продавала его тебе. Хорошо, что хоть книжки у нас… на немецком не печатают.

Юрий Фёдорович придвинул к себе туфлю-пепельницу, постучал по её краю дымящейся сигаретой.

- Ну а когда дорастёшь… до чего-то интересного, - сказал Каховский, – вспомни, что у меня есть хороший ремень – армейский: со срочной его домой привёз. Ну а Зойке я о нём сам напомню.

Старший оперуполномоченный помахал сигаретой – та оставила в воздухе тонкий, похожий на шнурок дымовой шлейф.

- Девочек нельзя обижать, - сказал я. – Так мне мама говорила.

Разогнал рукой подлетевший к моему лицу шнурок из дыма.

- Цените, дядя Юра, что именно я вам об этом напомнил. Ведь сами знаете: гуманный зять – мечта любого нормального родителя… и лучшее средство для спокойного сна.

Юрий Фёдорович откинулся на спинку кресла, забросил ногу на ногу (будто приготовился к долгой беседе). Я понял, что Зоя не ошиблась: Каховский действительно никуда не спешил. Кофе у него в чашке закончился. Да и газету майор милиции, похоже, уже просмотрел. Потому он нашёл себе новое развлечение: решил поупражняться в острословии с десятилетним мальчишкой (со мной). Старший оперуполномоченный Великозаводского УВД неторопливо затянулся табачным дымом (при этом он не спускал с меня глаз, будто настраивался на допрос подозреваемого).

Я опередил его вопрос.

- Дядя Юра, я вот что хотел у вас попросить, - сказал я. – Разрешите Зое бросить танцы. Она их ненавидит. И отпустите её завтра после школы со мной – часиков до девяти.

Каховский хмыкнул. Но ответил не сразу. А только после того, как не спеша выпустил в крону тополя струю серого дыма.

- Приданного за неё не дам, - сказал он. – Даже не проси.

Майор милиции покачал головой. Кончик сигареты обломился – упал Каховскому на штаны. Юрий Фёдорович встрепенулся, стряхнул с треников сигаретный пепел.

И вновь посмотрел не меня.

- А вот выкуп за дочь могу и потребовать, - добавил он. – Не для того красавицу растил, чтобы отдать её… за просто так. Усёк… зятёк?

- Усёк, дядя Юра.

Каховский вновь нарисовал сигаретой в воздухе черту – будто провёл между нами границу.

- Куда собрались-то… несозревшие? – спросил он.

- В наш ДЮСШ пойдём, дядя Юра. Запишемся на самбо.

- Куда?

Юрий Фёдорович навалился на подлокотники – кресло жалобно взвыло. Старший оперуполномоченный подался вперёд, будто хотел лучше расслышать мои слова. Пепел снова свалился ему на штаны.

Каховский дёрнул ногой.

Но на трениках осталась подпалина – очередная.

- На самооборону без оружия, - сказал я. – Это спортивная секция такая. С уклоном в борьбу.

Юрий Фёдорович положил сигарету на пепельницу. Покачал головой (то ли в ответ на мои слова, то ли от досады, что снова прожёг адидасовские портки), потёр пальцем новое пятно на штанах, скривил от досады губы. Взглянул на меня.

- Я знаю, что такое самбо, зятёк, - сказал он. – Причём, не понаслышке. Или ты забыл, где я работаю? Я тебя о другом спросил.

Каховский накрыл подпалину ладонью, снова взял сигарету.

- Зойке-то это твоё самбо зачем?

Над зажигалкой взметнулся язычок пламени.

Майор милиции поднёс к нему зажатую в губах сигарету, подкурил.

- Дядя Юра, - сказал я. – Мне ли вам объяснять, в какое трудное время мы живём? Вокруг всё больше бандитов и маньяков. Честной девушке скоро страшно будет в одиночку ходить по улице!..

Юрий Фёдорович покачал пальцем.

- Запомни, зятёк: маньяков у нас нет, - сказал он. – Совсем нет. Потому что СССР – не какая-то там прогнившая капиталистическая Америка. Запомни это, если не знал. Да, мы ловим иногда серийных убийц. Такое случается. Но очень и очень редко: их у нас тоже почти нет. Понял меня?

Слова Каховского не походили на шутку.

Я кивнул.

- Понял, дядя Юра.

- Молодец, - сказал Каховский. – Да… и насчёт уровня преступности – тут ты, зятёк, тоже заливаешь. Уровень преступности в нашем городе неуклонно снижается. Показатели раскрываемости ежегодно растут. Об этом во всех областных газетах писали. А советские газеты не лгут – сам знаешь.

- Знаю, дядя Юра, - сказал я. – Но это ведь официальная информация…

Развёл руками.

- Понятно, что официальная, - согласился Каховский. – Но этот твой довод всё равно не засчитан. Против официальной статистики голословно не попрёшь. Как и против моей жены. Придумай что-нибудь получше, зятёк. Что бы я мог повторить эти слова супруге.

Он поднёс сигарету к губам.

- То есть… вы не против того, чтобы Зоя занималась спортивной борьбой? – спросил я.

Юрий Фёдорович выпустил через нос дым, пожал плечами.

- Если она сама этого хочет – то пусть занимается, - сказал он.

И уточнил:

- Однако Елизавета Павловна видит будущее нашей дочери несколько иначе. В этом её видении Зойка обязана хорошо танцевать. А это уже проблема, зятёк. Для тебя и для Зои. Потому что мне пока нечего противопоставить доводам супруги – очень убедительным и логичным доводам, скажу я тебе.

Юрий Фёдорович вновь затянулся дымом.

Я возразил:

- Но ведь… Зоя не любит танцы.

Отогнал от себя дым.

Каховский хмыкнул, дохнул дымом вслед спланировавшему с крыши голубю. Не поспешил с ответом – склонился над столом, заглянул в кофейную чашку (пустую). Вздохнул.

- Знаю, что не любит, - сказал он. – И посещать школу ей тоже не нравится. Скажу тебе по секрету, зятёк: я тоже ненавидел учиться. И с удовольствием проводил бы в детстве дни напролёт на футбольном поле – гонял бы с приятелями мяч. Но это ничего не значит.

Юрий Фёдорович усмехнулся, затушил в хрустальной туфельке истлевшую почти до самого фильтра сигарету.

- Ну а ты как хотел? Это жизнь. Тут одного «хочу» недостаточно.

Каховский взмахнул рукой.

- Елизавета Павловна доходчиво обосновала необходимость танцев, - сказал он. – К её доводам не подкопаешься. И там не простые «нравится, не нравится». Да я и сам считаю, что когда девчонка красиво танцует, то это привлекает внимание потенциальных женихов. Или ты испугался конкуренции, зятёк?

Юрий Фёдорович в очередной раз испытал на прочность спинку кресла – кресло не оставило его действие без внимания: ответило скрипом и потрескиванием.

- Не без того, - сказал я. – Честно признаюсь. Вот только…

Замолчал.

Потому что дверь приоткрылась. На балкон из-за гардинной ткани выглянула Зоина голова (Каховская выглядела испуганной, словно ныряла зимой в прорубь). А потом появилась и рука девушки – протянула мне чашку с парящим напитком. Зоя стрельнула в отца настороженным взглядом и тут же спряталась обратно в гостиную (словно мышь при виде кота). Я поднёс чашку к лицу, вдохнул кофейный аромат. Юрий Фёдорович взглянул на чашку (которую я держал в руках). Задумчиво насупил брови. Идея эксплуатировать для варки кофе дочь ему раньше в голову явно не приходила. Я тут же мысленно извинился перед Зоей.

И сказал:

- Дядя Юра, как видите, я плату за свои труды уже получил. Отступать мне теперь нельзя. Может, и мы с вами договоримся? Ведь вы же лучше знаете свою супругу. И хорошо представляете, как её убедить в расцвете городского криминала и необходимости женской самообороны.

Я крохотным глотком снял пробу с напитка. Ощутил во рту приятную горечь, одобрительно кивнул. Зоя при варке кофе не использовала ни соль, ни сахар. Не уловил я и запах корицы. Но признал, что Зоин «рецепт» тоже имел свои прелести («полностью натуральный аромат»). Лишь пожалел, что напиток не сохранил пенку (видимо всё же закипел в турке). Зато молотых зёрен Каховская не пожалела: гуща заполнила едва ли не четверть чашки. По такой «кашице» особенно не погадаешь. Если только не размазывать её по тарелке. Каховский печально вздохнул, взглянул на свою пустую чашку.

- Чем возьмёте плату за помощь, Юрий Фёдорович? – спросил я. – Борзыми щенками?

- Я мзду не беру, мне за державу обидно, - ответил Каховский цитатой из фильма «Белое солнце пустыни».

Он ухмыльнулся.

Я сказал:

- Ладно. Могу расплатиться именем ещё одного маньяка.

Ухмылку с лица майора милиции будто волной смыло.

- Это такая шутка? – сказал Каховский. – Или ты говоришь серьёзно?

Он сощурился.

- Шутка была о борзых щенках, - сказал я. – Потому что их у меня нет. Да и где их можно достать – я плохо представляю.

Дёрнул плечами.

- А вот имя маньяка я вам и так собирался назвать. Раз уж с прошлым вышло так… удачно. Вот только в этот раз всё будет сложнее, дядя Юра. Потому что знаю я об этом товарище – кот наплакал. Не уверен даже, сколько за ним… как вы выразились: эпизодов. Тридцать – точно. А может, и больше сорока. Записывать будете?

Юрий Фёдорович пару секунд пристально смотрел мне в глаза – потом повернулся к двери.

- Зоя! – рыкнул он. – Доча, ручку принеси и тетрадь.

Я заметил, что гардинная ткань за стеклом вздрогнула, словно кто-то отпрянул от окна вглубь гостиной.

- И поторопись, дочь! – добавил Каховский. – Я прекрасно знаю, что ты меня услышала.