Честь императрицы
Пролог и Глава 1
Сергей Челяев
Цикл: Детективы под вуалью - I
Честь императрицы
Роман
«...Если царствовать значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сём отношении Екатерина заслуживает удивления потомства. Её великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало её владычество. Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве».
А.С. Пушкин
Пролог
Очаровательная молодая женщина свесила руку с постели и осторожно нащупала бокал вина на прикроватном столике. Ее нежная грудь, округлая и крепкая — французский стиль! — при этом коснулась грозди винограда, и розовый сосок вздрогнул и отвердел.
Вот еще новости, усмехнулась про себя дама, оглаживая свою шелковистую кожу и презрительно косясь назад, в глубину алькова. Там, разметавшись на перине, громко посапывал молодой человек — мускулы рельефно бугрились на его руках молотобойца, расшитый воротничок был разорван, а на щеках медленно увядал румянец греховной ночи. Женщина некоторое время с сожалением рассматривала спящего любовника, после чего сокрушенно поджала губы.
— Телок... право, чистый телок!
И лениво шлепнула кавалера по губам — пора просыпаться, милый.
Графиня Наталья Казарина, статс-дама и первая красавица императорского российского двора, чувствовала себя прескверно. Ее очередной кавалер, поручик Быков, которого привела верная товарка, княгиня Изотова, оказался в полном соответствии со своей незатейливой фамилией скучным, однообразным и с полным отсутствием любовного воображения — все лишь одно и тоже норовит, прости господи! В итоге ночь неуемных, безудержных ласк обернулась головной болью, а тело болело, точно Казарину до утра валяли по холодному каменному полу. Ох уж эти мне офицерики!
— О, несравненная... Нателла...
Быков тем временем проснулся и попытался вновь, в который уже раз за ночь увлечь свою прелестную подругу на атласные подушки. В настойчивости и мужской силе-доблести ему не откажешь, а вот галантности и политесу, который не только на паркетах надобен, но и в пылу любовных сражений необходим как воздух — с этим у поручика заминка вышла. Одно слово, новгородская медвежья натура да сеновальные привычки, пентюх онежский...
Кое-как отбившись и оттолкнув норовившего облапить ее поручика, Казарина с неудовольствием соскочила с кровати и скрылась за перегородкой. Быков с обиженным видом попытался, было, последовать и туда за прелестницей, однако немедля схлопотал увесистую затрещину и был с позором изгнан из кабинета. Ничего, утешится с Изотовой — у этой хромоножки Софьи ни один бросовый товар вовек не пропадет!
А как бы сейчас хотелось изящества, утонченных манер, осторожной нежности — легких прикосновений, полунамеков плоти, движений души. То, что умеют лишь они, францу...
— Чер-р-рт!!
Казарина от злости едва не заскрежетала зубами. Столь велика была ее ярость, тщательно скрываемая от мира и все еще никак не способная умереть в ее пылающем гневом сердце.
— Он нейдет из моего сердца... — прошептала она, отчаянно растирая виски. Плеснула в лицо воды с розовыми лепестками из царскосельских оранжерей. Взъерошила свою знаменитую густую каштановую гриву — оттого и прозвали львицею придворные острословы и записные пошляки. Налила и залпом осушила бокал мозельского...
Ничего не помогло. На душе, с самого ее дна медленно поднималась тяжелой мутной зыбью тоска и вожделение. И отчаяние, от несвершившегося, невозможного и желанного, пуще жизни.
— Он нейдет из моего сердца...
Причиною ее сердечной тоски был мужчина. Из тех, что встречаются женщине в жизни лишь раз, и оттого, пересекутся ли их пути, зависит все ее дальнейшее существование. Либо оно обласкано светом и теплом сбывшейся любви, либо отравлено ядом разочарования и обиды. А в этом горниле женского сердца неизбежно вызревает зерно величайшей жажды — жажды мести, и она, увы, всегда сильнее и крепче любви.
Блестящая придворная дама, приближенная императрицы Екатерины, графиня Казарина издавна славилась своими любовными победами при дворе. С некоторых пор она буквально жаждала заполучить в свою коллекцию французского дипломата, маркиза Огюста де Куртэне. Однако маркиз вовсе не спешил в объятия графини, предпочитая ее страсти, как казалось оскорбленной женщине, мелкие, ни к чему не обязывающие интрижки. И однажды дал это ей понять в открытую — отказав женщине в любви и тем самым, подвергнув себя великой опасности.
Ибо нет никого опасней раненой, разъяренной львицы. А рана сердечная — самая болезненная, оттого что никогда не заживает и вечно кровоточит горечью обиды и жаром будущей мести. Потому что этого требует львиная натура. Не зря же при дворе Екатерины II графиню Казарину за глаза прозывали львицею. Природу не скроешь, и она рано или поздно прорвется наружу — точным ударом острых гибельных когтей.
Глава 1. Капитанская дочка и семеновский покровитель
Удивительной и поистине неповторимой выдалась санкт-петербургская осень 17** года! В здешних краях, где и в августе-то дождь заряжает по десять раз на дню, нынче стояли теплые, солнечные и сухие дни. Точно лето решило напоследок взять реванш за холодный июнь, скоротечный июльские каникулы на гатчинских дачах и чахлое, чахоточное солнышко, что в последнее время редко пробивалось сквозь бастионы туч, неутомимо ползущих с запада по серому, безрадостному небосклону. А теперь глаз ликовал при виде березок, нет-нет, да и поблескивающих осенним золотом, красных кленовых эполетов и тучных садов по обе стороны дороги, усеянных наливными яблоками, крепкими, хрусткими грушами и особенными, желтыми сливами сорта необычайной величины и сладости, завезенного из Пруссии и голштинских земель.
Но вся это красота и плодовое изобилие вовсе не радовали Катю Михайлову, хмуро поглядывавшую из окна тряской кареты на тянувшиеся мимо выгоны и луга, нарядные палисадники господских усадеб и покосившиеся избы деревенек, фасады которых по высочайшему указу спешно красили в яркие, аляповатые цвета — дабы не смущать убогостью и беднотою своей взоры проезжавших мимо высоких господ. Катя, всю свою юность просидевшая в крохотном городишке Белорецке, в крохотной усадьбе тетки папеньки, пехотного капитана, выслужившегося из низших чинов, разумеется, не могла причислить себя к высшему свету и в мечтах. И теперь она пребывала в полнейшем недоумении: кому и зачем понадобилось посылать за нею фельдъегеря, а потом везти в громоздкой, словно грозящей в любую минуту развалиться, карете. И не куда-нибудь, а аж в Царское Село! Чего, спрашивается, ради?
— Госпоже Михайловой, дочери покойного капитана Семеновского полка, велено тотчас прибыть к его командиру и высокому покровителю. По вопросу пенсии, вспомоществования и подписания всех потребных для того бумаг и артикулов! — сухо отчеканил фельдъегерь, пожилой, молчаливый и неулыбчивый офицер со щегольским белым шарфом и кожаной сумою у пояса — не иначе, для этих самых «артикулов».
— Поезжай, голубушка, — всплакнув для порядку, благословила ее тетка Мавра Никифоровна, давно приютившая дочь своего беспутного двоюродного брата-вдовца. Как смогла, она заменила ей мать, которую Катерина вовсе не запомнила, воспитала и вырастила в отсутствии отца, прослужившего весь свой век и сложившего голову минувшею весною. Славная девушка получилась из Катерины: особенной русской, неброской красоты, при взгляде на которую, однако ж, надолго теплеет на сердце, и приходят странные воспоминания — светлые, потаенные, казалось, уже совсем забытые.
Помолившись, собрали Катю в дорогу, благо сборы были недолги, и вещей — всего-то баул с одеждою да фамильные бумаги, для выправления наследства, буде возникнут неизбежные в таких случаях загвоздки да проволочки. Одно смущало старую тетку: в редких письмах и еще более редких наездах в отпуск ее беспутный братец никогда и словом не обмолвился, что служит в славном Семеновском полку.
— Тяну помаленьку лямку, и ладно, — обычно отговаривался он на вопросы Катеньки про битвы, пальбу, походы и прочие тяготы армейской службы. Пехотный капитан — не велика птица, и вряд ли может мечтать о маршальском жезле в своем кирзовом ранце. Да и пора потрясений и великих государственных переворотов миновала. В Российской империи после великого усмирения разбойного вора Емельки Пугачева тишь да гладь, и все блестящие карьеры уже свершены.
Но беда подкарауливает человека подчас и средь бела дня. Печальное известие о смерти папеньки точно ударило Катерину ножом под сердце — тогда она впервые ощутила свое одиночество в этом мире и смертную тоску.И вдруг — таинственный курьер из самого Санкт-Петербурга!
— А чего они хотят, этот ваш полковой командир и... покровитель? — то и дело спрашивала девушка посыльного офицера. — И где он квартирует, этот полк?
— Насчет господина командира и покровителя — мне то неведомо, — всякий раз отвечал ей офицер, хотя, признаться, и на некий странный манер. Командир — еще ясно. Но причем здесь, спрашивается, покровитель? Он что, святой Георгий-Победоносец? Или какой-нибудь блаженный Семен?
При этой мысли Катя не удержалась и прыснула. Слава богу, вовремя успела прикрыть рот ладошкой! А куда же все-таки держит путь возница?
— В Царское Село, — пробурчал офицер, точно услышав затаенные мысли девушки. И крякнул в седые, вислые усы, делавшие его похожим на знатного польского пана — только еще жупана не хватает, а сабля есть!
Фельдъегерь и впрямь был вооружен, хотя вряд ли он нуждался в особой защите: нападение на государственного курьера — это любому прямая дорожка на плаху, под топор палача. А прежде еще и сведешь знакомство с заплечными мастерами Иваныча — пыточных дел канцлера, как издавна прозвали на Руси Степана Шешковского, главного царского дознавателя и первого кнутобойцу.
Ого, в такую даль!
Катя никогда прежде не бывала в царскосельских краях. Но на все дальнейшие расспросы офицер только молча качал головою и равнодушно глядел в окно. И девушка очень скоро стала задремывать, покуда ее совсем не сморил чуткий, нервный сон. Окончательно она проснулась, лишь когда мимо потянулись аккуратные палисадники, фигурно подстриженные кусты и газоны, удивительно свежие и ярко-зеленые для этого времени года.
Не иначе, поливают по нескольку раз на дню. Да, садовники тут не зря хлеб жуют, решила Катя. А чего ж — здесь ведь где-то, если верить давним отцовым рассказам, имение самой государыни. «Резиденцией» называется!
При мысли о папеньке ей опять взгрустнулось. Катерина вновь ощутила себя одной-одинешенькой в этом странном, огромном мире, конечно, коли не брать в расчет тетку.
Однако долго печалиться ей не дали. Лошади встали у парадного двухэтажного здания красного кирпича, ни дать ни взять присутственный дом для начальственных господ!
— Велено доставить пред их высокие очи прямо с дороги, потому как время зело дорого, — предупредил фельдъегерь и быстро повел девушку по коридорам. Катя только и успела, что в уборной плеснуть в лицо холодной водички да пригладить волосы. А в дверь уже требовательно стучали!
— Вот ведь чертов сухарь... — с досадою прошептала девушка и нарочно громко зажурчала водою из кувшина. Все-таки у этих военных мужланов никакого обхождения с дамами, в особенности — у старых хрычей. Не иначе, выслужился из самой что ни на есть глубинки. Как и мой... мой... батюш...
— Сударыня, поспешите, прошу вас, — на сей раз, уж совсем беспардонно, приотворив дверь, потребовал офицер.
Катерина фыркнула как кошка и, гневно сверкнув очами, бочком протиснулась меж оторопевшим служакой и косяком, основательно притиснув курьера к стене. И зашагала по коридору, печатая шаг каблучками и с любопытством оглядывая убранство.
Однако ковровая дорожка тут же свернула к дверям просторного кабинетика, уставленного дубовой мебелью с резными подлокотниками и ковром на полу с роскошным ворсом, в котором мягко утопали ноги, уставшие после долгой дороги. Едва только Катя опустилась в просторное, удобное кресло, как портьера в углу комнаты колыхнулась, и в кабинет заглянула острая как у крысы физиономия с цепким, внимательным взглядом.
Оглядев девушку и ее хмурого провожатого, мордочка удовлетворенно хмыкнула и тотчас исчезла за тяжелым бархатом. А следом за нею портьера распахнулась, и в комнату царственно и величаво вошла... высокая статная дама в зеленом охотничьем платье, отороченном золотым кружевом, но без особых вычурностей. Это было подобие семеновского мундир, только сшитого на манер амазонки.
— Так ты, значит, и есть — капитанова дочка?
Катя в ужасе пискнула и разом вскочила из кресла как чертик из немецкой табакерки.
— Государыня!.. — прошептала она еле слышно непослушными, дрожащими губами.
Дама самодовольно глянула на гостью и усмехнулась.
— Стало быть, признала? Ну, слава Богу, не забыли меня еще в России ни делами, ни обличьем!
После чего лукаво подмигнула девушке и медленно, обстоятельно опустилась на кушетку. Лицо ее восхитительно обрамляли чуть приподнятые, роскошные волосы цвета спелого каштана. Катя же стояла подле нее ни жива, ни мертва, и ей казалось, что сердце готово вот-вот выскочить из груди.
Вот тебе и святой Семен!
Катя во все глаза смотрела на женщину, правившую одной шестой частью суши. Бедной девушке казалось, что от Екатерины поистине исходило сияние. И не ей одной, между прочим!
«Прежде полагал я, что вы сродни северному сиянию, — когда-то с восторгом писал российской самодержице философ Вольтер, очарованный и слогом, и содержанием ее писем. И тут же поправлялся. — «Вы — самая блестящая звезда Севера, и никогда не бывало в целом свете светила столь благодетельного!»
Австрийский же дипломат князь де Линь удивил как-то всех, не без остроумия назвав Екатерину «Великим». И не без оснований. Незаурядные дарования, по-мужски железная воля, тонкий изобретательный ум — и все это в услужении у великого честолюбия, посредством которого эта удивительная женщина раз за разом добивалась своих целей в интересах не себя — государства! Поистине богом данная России государыня, достойная наследница и продолжательница дел другого Великого — Петра Алексеевича.
А ведь она среднего, не такого уж и высокого роста, думала девушка, испуганно глядя сквозь опущенные ресницы на свою государыню. И грудь гораздо полней, чем требуют того каноны нынешней моды, и телом дебела... Но до чего же велики голубые глаза государыни! А как высок чистый, открытый лоб ее, и как хорош в сочетании с удлиненным подбородком...
— Ну, здравствуй, девица Михайлова, — звучным, полнокровным голосом произнесла Екатерина. Голос ее, благородный стан, гордая поступь, величественные и вместе с тем спокойные черты лица, повелительный взгляд — все говорило о твердом характере государыни.
— Да ведь ты моя тезка, Катерина! — усмехнулась самодержица яркими, сочными губами. — И собой хороша, гляжу — не зря моим именем зовешься!
Куда мне до нее, отчаянно думала девушка, впервые видя эту возвышенную, лебединую шею, особенно заметную, когда императрица изредка делала плавное, изящное движение головою. Точно и впрямь белая лебедушка отряхивается от дождя, дерзнувшего пролить свои недостойные капли на это неземное совершенство!
Закусив губу, Катя глядела сейчас на свою венценосную тезку и чего греха таить — отчаянно, совсем по-женски завидовала и голубизне государыниных глаз, и правильности ее по-императорски римского носа, и очертаниям конфетно-розовых губ, приоткрывавших прекрасные, безупречные зубы, с белизною которых могла сравниться разве что белоснежная кожа Екатерины II. Поистине всем этим можно и должно было возгордиться, и потому, наверное, гордость и была написана на пышущем здоровьем лице этой невероятной женщины.
Глава 2
Глава 2.
Наказ государыни и машкерад с усами
— Ходить тут кругами, вокруг да около, я не стану — первым делом сразу предупредила оторопевшую девушку российская императрица. И вся ее приятность, и внешняя доброта в мгновение ока обернулись вдруг маскою — обычным женским желание нравиться и производить впечатление на всякого. В приятном же голосе Катя явно расслышала вдруг стальные, звенящие нотки, которые обычно сопутствуют опасным намерениям говорящего. — Батюшка твой, моя милая, и впрямь служил в моем Семеновском полку. Оттого и говорю теперь с тобою, как высокая покровительница и державная главнокомандующая сего славного воинского подразделения. Но только...
Екатерина чуть повысила голос, видя еще большее изумление девушки.
— Не пехотным служакою и даже не строевым офицером. Капитан Михайлов служил моим личным, доверенным человеком. Для особенных, — императрица вновь чуточку нажала на последнем слове, — поручений. Достойный был человек, мир его праху.
Обе женщины, зрелая и молодая, не сговариваясь печально вздохнули.
— Коль уж такая беда вышла, и батюшку твово, Петра Никитича Бог призвал, надо нам с тобою, Катя, привести в порядок все дела его, бумаги разные. Теперь тебе пенсион полагается, и уж я о том позабочусь, будь покойна.
Как Катя ни крепилась, но слезы вдруг хлынули у нее ручьем, и она бурно разрыдалась.
— Ну-ну, милая, поплачь, легче станет, — кивнула императрица. И вновь в ее лице и облике наступила очередная перемена. Черные брови Екатерины дрогнули, прелестные глаза, казалось, тоже увлажнились слезами сострадания. Императрица так милостиво смотрела на капитанскую дочь, что Кате захотелось обнять ее как родную матушку, которой наша героиня толком и не помнила, и всласть выплакаться на могучей груди Екатерины. Но разве ж к ней просто так подойдешь, к такой великой самодержице?
Однако Екатерина сама подошла к своей молодой тезке. Ласково погладила плечо, увлекла на кушетку подле себя и кружевным платочком самолично — неслыханная милость! — отерла девушке горестные слезы.
При этом край портьеры шелохнулся, по бархату пробежала волна легкого движения — даже в личных апартаментах бдительная охрана не спускала с императрицы глаз.
— Все знаю, все, милая, верь. И помогу, как смогу. Но только уж и ты сделай милость — окажи мне услугу. Лады?
И очаровательная, прямо-таки ослепительная улыбка вновь обнаружила ряд прекрасных зубов государыни, схожих разве что с жемчугом из теплых китайских морей.
Катерина даже руками всплеснула.
— Да как же это, матушка? Что же это я, дуреха, тут рассиропилась? Приказывай — все сделаю, что велишь! — выдохнула она, точно приготовясь нырнуть в самый темный и глубокий омут, какие только и случаются на белом свете.
— Ишь ты какая! — сощурившись, одним глазом внимательно поглядела на нее Екатерина. Словно намеревалась запомнить на будущее лицо Кати, каждую его черточку.
— Ну, тогда слушай.
И Катя Михайлова, дочь покойного шпиона самой императрицы — а как его еще было теперь называть?! — вся обратилась в слух.
Аккурат накануне своей скоропостижной смерти, сразу вызвавшей у Екатерины помимо печали и немалые сомнения, капитан Петр Михайлов получил от своей государыни некое послание. В нем помимо строк сугубо личного свойства, которое императрица в разговоре с Катюшей сочла нужным полностью опустить, содержались некоторые высказывания государыни о кое-ком из европейских монархов и посольских персон дипломатического корпуса, состоящего при иностранной коллегии внешних сношений.
— Не слишком лицеприятные, — сухо и словно бы вскользь пояснила императрица. — И ежели попадет та записочка на глаза тем, кому оно бы не следовало — большие неприятности случиться могут.
Катя часто кивала, непонимающе глядя на государыню. Так что у той по лицу промелькнула тень досады.
— Загвоздка вся в том, милая, что послание сие после кончины твоего батюшки так и не найдено, — чуть поджав красивые тонкие губы, сухо молвила Екатерина. — Хотя весь дом его перерыли сверху донизу.
И она внимательно посмотрела на девушку.
— Разумеешь, к чему клоню?
— К чему же, государыня? — пролепетала Катя, не в силах взять в толк, чего же от нее хочет эта великая, даже в скромном охотничьем костюме лучезарно сияющая женщина. Она все еще не могла опомниться от столь неожиданной встречи, так что мысли путались, холодело в груди. И вдобавок по спине нет-нет да и пробегала обжигающая ледяная волна. Уж не заболела ли она?
— Похитил кто-то сию записку, не иначе, — вздохнула Екатерина. — С умыслом ли, нет ли — сие мне покуда неведомо. А насчет самого злоумышленника есть у меня догадочка.
Девушка несказанно удивилась этим словам императрицы. Неужто не может она повелеть сыскать и примерно наказать злодея, кем бы ни был?
— Понимаю, о чем мыслишь, — проницательно кивнула Екатерина. — Да только личность та — из дипломатического корпуса. И коли ее тронуть, немалый международный скандалус свершиться может. Такой взрыв грянет, что тебе, голуба, и представить нельзя. А сие мне, как государыне просвещенной и либеральной, никак не желательно.
— Но я-то, я причем тут, матушка? — едва не взмолилась Катя. — С нашим умом малым да обхождением провинциальным я, не гневайся, никак в толк не возьму — что мне надобно-то?
— Тебе-то? — Екатерина впервые взглянула на девушку жестко, так что в ее внимательных и строгих глазах вдруг опять явственно блеснул холодный огонь металла.
— Тебе надлежит у этой личности послание забрать и мне вернуть. Не читая, — назидательно приподняла она холеный указательный пальчик с массивным перстнем, играющим на свету алыми отблесками врезанного в золото крупного ограненного аметиста.
— Да как же я? — помертвела Катя. — Откуда ж мне сыскать-то письмо это?
— Все тебе скажет Павлуша, — кивнула в сторону давешней портьеры Екатерина. — Тот офицер, что тебя сюда доставил. Ему должна отныне подчиняться как мне самой.
И в глазах государыни промелькнула веселая искорка.
— Ты как, голубь, готов уже?
— Сей секунд, ваше величество, — отозвались из-за бархатного занавеса.
Час от часу не легче! Кате и без того за весь их путь до Царского Села осточертел пуще горькой редьки этот фельдъегерь. А теперь и дальше подчиняйся этому старому хры...
Край бархата колыхнулся, и глазам изумленной Кати предстал статный молодой человек — пожалуй, даже слишком молодой! — в облегающем зеленом мундире без эполет и прочих военных смушек. Притом что щеки офицера были покрыты легким юношеским пушком, и вдобавок они горели слабым румянцем — не иначе от присутствия государыни нежели обворожительной молодой девушки, красе и очарованию которой не помеха ни дорожная пыль, ни трехчасовой путь в трясучей карете.
— Сегодня ты меня вконец очаровал своим карнавалом, Павлуша, — усмехнулась императрица. — Скажи на милость, зачем тебе нынче-то понадобился сей машкерад? Да еще и приклеивать эдакие шляхетские усищи?!
— Перевоплощение в особу иного возраста или, к примеру, пола — суть высшее искусство маскировки во всякой секретной службе, государыня, — смущенно улыбнулся молодой человек.
— Ну-ну, — кивнула Екатерина. — А то я уж подумала, не отправить ли тебя в мазовецкие земли? Либо к нашему давнему знакомцу, пану Радзивиллу, хай ему трясцця будет.
Императрица, немка по происхождению, с таким очаровательным акцентом попыталась передразнить неизвестного Кате, но явно заносчивого польского пана, уж коли вздумал подводить турусы к самой российской государыне, что девушка еле удержалась от улыбки. Что не укрылось, однако, от внимания молодого человека.
Юный офицер смерил девушку внимательным взглядом цепких серых глаз. Катя в свою очередь смело выдержала его откровенный, изучающий взгляд.
Так значит, все это был маскарад? Но помилуйте, чего ради?
— Павел некоторое время служил с вашим папенькой, дитя мое, — пояснила императрица. — Можешь ему доверять, он человек надежный.
Удивительно, но теперь, несмотря на ласковое обращение и милостивый взгляд, в манерах государыни появились новые черты: она явно торопилась закончить аудиенцию, движения стали поспешны, даже несколько суетливыми. Это тоже не укрылось от внимания молодого человека. Галантно предложив Кате руку, он быстро увел ее в другую комнату. Там уже был накрыт стол, закуски и самовар.
Уставшая с дороги и от переживаний, девушка не заставила себя упрашивать. Живо ухватила в одну руку куриное крылышко, в другую сдобный калач, и в следующую минуту уже уплетала с аппетитом и беззаботностью молодости. Впрочем, это вовсе не мешало ей наблюдать за Павлушей, который откровенно любовался очаровательной девушкой и все норовил подкладывать ей лучшие кусочки.
Оба молодых человека по большей части молчали. Но чудесные серые глаза доверенного офицера императрицы изредка словно подергивались дымкой печали. И тогда он отворачивался к окну, делая вид, что привлечен осенними пейзажами Царского Села. А когда вновь обращал взор на девушку, тот был исполнен задумчивости и даже тревоги.
Слегка подкрепившись и успокоясь от переживаний после нежданной встречи с самой государыней российской, Катя мало-помалу приступила к молодому человеку к расспросами. И в скором времени почувствовала, как на ее затылке начинают шевелиться изящные завитки волос: то, что ей предстояло, было неслыханно, ужасно и никак невозможно.
Если не учесть одно весьма существенное обстоятельство: приказ исходил от самой императрицы!
Вечером они воротились в столицу. А наутро молодой офицер отвез ее на квартиру папеньки. Там и состоялся главный разговор.
— Батюшка ваш был человек характера спокойного, рассудительного. И лишних людей, случайных не жаловал, не привечал, — с жаром начал Павел. — Оттого и друзей у него почитай что не было. Такова уж занятие его — секретная служба.
Они сидели у окна, в уголке маленькой гостиной белоснежного флигеля, почти сокрытого в кленовой и березовой рощице. Кроны насквозь просвечивало мягкое осеннее солнце, и его лучи бродили по комнате, освещая картинный беспорядок на столах и книжных полках. Повсюду лежали раскрытые толстые фолианты с массивными картонными обложками, бумаги, карты — правда, не игральные, а геодезические, по большей части иноземные. И еще тысяча других мелочей и безделушек, которые можно во все времена увидеть на квартире одинокого пожилого мужчины. И все вокруг было перевернуто вверх дном, картины на стенах висели вкривь и вкось, мебель сдвинута, а иные стулья перевернуты. Сундук за дверьми распахнули и вытряхнули его немудрящее содержимое прямо на пол — платье гражданское, старые мундиры, какие-то овчины, кисло пахнущие и давно пожелтелые, мятые шляпы и пестрые шейные платки.
Кто-то придирчиво и обстоятельно копался в доме. Явно разыскивал лишь одну ему известную вещицу. Или записку!
— Но один приятель все-таки был... — задумчиво произнесла Катя.
— Да, Огюст де Куртэне, — кивнул Павлуша. — Парижский дипломат, блистательный кавалер, разведчик, кстати.
— Ш... шпион? — тонкие бровки девушки поползли вверх.
— Разумеется, — кивнул Павлуша. — Все дипломаты — суть шпионы. И они часто меж собою дружат. Дабы не спускать друг с дружки глаз.
— Как же... как же я у него ту... записку просить стану?
— Как-как? — щелкнул пальцами молодой человек.
Казалось, он тоже был изрядно смущен, потому что в следующую минуту заговорил быстрой, невнятной скороговоркой. Притом потупив взор, явно не желая в эти мгновения встречаться взглядами со своею собеседницей.
— Такой милой и авенантной даме как вы, Катерина Петровна... право, ни один мужчина ни в чем отказать не сумеет. Особливо ежели...
— Ежели что?
Молодой человек, наконец, осмелился поднять на нее глаза — в них застыла боль и неприкрытое страдание.
— Ежели будет рассчитывать на... определенные авансы. С вашей, значит, стороны.
Девушка вспыхнула, но, видя неподвижное, словно заледеневшее лицо офицера, тут же побледнела.
— Нет, — отрешенно покачала она головою. — Это никак невозможно, — постаралась она ответить как можно тверже.
— Увы, Катерина Петровна, — покачал головою офицер. — Сие не моя прихоть, а приказ самой государыни. И ослушаться ее, уж простите меня, я нынче не вижу никакой... вовсе никакой возможности.
После чего наступило обоюдное молчание. В голове девушки теснились странные, мрачные образы; отчаяние наплывало на сердце точно волны невского прилива после холодных осенних ливней. О чем думал в те поры офицер Лисицын — такова была фамилия молодого посланника императрицы Екатерины, догадаться по его непроницаемому лицу было невозможно.
— Что же теперь будет? — наконец, когда молчание стало уже невыносимым, тихо прошептала Катя.
— Велено определить вас на квартиру, Катерина Петровна, — пожал плечами молодой человек. — Там и будете проживать, покуда...
— Покуда что? — в упор спросила девушка.
С минуту молодые люди глядели друг другу в глаза, покуда румянец не стал вновь заливать щеки обоих. И надо отдать должное твердости Кате — первым смущение одолело как ни странно именно молодого офицера!
— Покуда мы с вами не сыщем способа изъять у маркиза злосчастную записку, — наконец вздохнул офицер.
— Ну, уж нет, — решительно отрезала девушка. — Никуда я не поеду, ни на какую квартиру.
— Как это? — удивился офицер.
— Тут жил мой папенька?
Катя обвела рукою все неприглядное окружение комнат.
— Стало быть, тут мне и жить покуда... покуда...
Она замялась, но тут же справилась с минутным замешательством.
— Покуда дело не решится тем или иным образом.
И взглянула на молодого офицера в упор, с твердостью, неожиданной в столь молодой девушке.
Павел Лисицын некоторое время смотрел на нее, после чего вздохнул. Он слишком хорошо знал свою службу, одной из отличительных особенностей которой было умение безошибочно разбираться в людях. И поэтому он лишь покачал головою, а затем утвердительно кивнул.
Ему нравилась эта девушка. И потому хотелось быть ей полезным, услужить хоть как-то. А самое главное — насчет квартиры для ее проживания у офицера Лисицына не было никаких специальных указаний. Поскольку отвечал за все перед государыней он один. А флигель капитана Михайлова в качестве дома для его дочери устраивал любимца российской императрицы как нельзя лучше.
Оставшись в одиночестве, Катерина первым делом огляделась. Что ни говори, а дел тут накопилось — непочатый край!
К тому же девушка с самого начала отказалась от прислуги, которую уже отрядил было ей в помощь молодой офицер.
И тут неожиданная, поистине безумная в своей простоте мысль пришла ей в голову.
А что, если послание, которым так дорожит государыня-императрица, совсем даже и не пропало? И попросту спрятано в доме папеньки!
Но так, что его не сумели отыскать никто — ни этот чертов француз, ни солдаты, ни даже сам Павлуша! — а в изрядных и весьма разнообразных способностях «фельдъегеря» после его дорожного «маскерада» Катерина уже не сомневалась.
И теперь этот конверт или даже обыкновенный листок бумаги — Катерина почему-то именно так себе и представляла записку государыни — преспокойно лежит себе где-то во флигеле. Или валяется в саду, среди куч первой палой листвы!
Это предположение настолько поразило ее, что сердце девушки тут же забилось, стремительно и учащенно. Затем несколько раз ворохнулось в груди как раненый зверек, глухо стукнуло напоследок и вдруг замерло. Прежде у Кати никогда не случалось такой сердечной аритмии, и девушка в страхе замерла, прислушиваясь к новым, непривычным и пугающим ее ощущениям.
А затем пришел покой.
Главы 3-4
Глава 3. Француз
Три последующих часа Катерина аккуратно и методично прибиралась в доме. Поистине, ничто так не лечит нервы, как однообразная и монотонная работа. Перебрать все бумаги, пролистать книги, отряхнуть и вывернуть карманы во всем старом отцовском платье, и. наконец, заглянуть в каждую щель меж половицами — на это не хватило бы и целого дня. Поэтому в вечерний час, когда заявился солдат, посланный заботливым Павлушей с провизией и свежими простынями, девушка так намаялась, что уже крепко спала в креслах.
Осторожно ступая и стараясь не звякнуть ведрами, солдат натаскал воды из колодца в саду, плотно прикрыл за собою дверь и удалился. А Кате всю ночь снились томительные, тревожные сны. И в каждом был один и тот же неизменный финал: она обязательно оказывалась в лапах отвратительного сластолюбца, коварного француза. Того самого, о котором ей говорила государыня, и уже все уши прожужжал ее старательный молодой офицер.
У француза в ее снах имелся отвратительный горб, он тяжело припадал на одну ногу точно хромой бес, изо рта по-волчьи выглядывал длинный и острый клык. Но самое ужасное и уж совсем никак не возможное — у мерзкого французишки было доброе и честное лицо Павлуши.
А еще говорят, что сны с четверга на пятницу — сбываются!
Чтобы немножко отдохнуть на свежем воздухе, — в папенькином доме скопилось изрядное количество пыли, и она лежала буквально на всем, до чего дотягивалась рука! — Катя вышла в сад. Стены флигеля освещало мягкое утреннее солнышко сентября, и листья в его лучах казались прозрачными.
Первым делом Катя отправилась вглубь садовой рощи. Туда, где возвышался сарайчик для инвентаря, а вокруг беспорядочно свалены корзины для мусора и жухлой листвы. Окинула внимательным взглядом темный провал покосившихся дверей, густые кусты, дощатый заборчик, такой длинный, что под ним можно было спрятать не жалкий листок бумаги, а целую библиотеку Ивана Грозного, так, между прочим, и не найденную потомками!
Девушка почувствовала, что у нее опускаются руки. Все настроение, бодрость и свежесть утра вмиг оставили ее при виде этих авгиевых конюшен. Она в задумчивости оперлась на ручки стоявших рядом грабель и тут же услышала позади негромкий голос с мягким, хотя и странноватым акцентом:
— Осторожней, сударыня! Эти русские штуки весьма больно бьются! Ежели на них наступит даже столь прелестная ножка...
Катя вздрогнула в замешательстве и оглянулась.
Невысокий черноволосый человек в черном же камзоле и сорочке, сверкавшей белизною кружев, стоял у забора по ту сторону сада и с интересом наблюдал за ней. Как незнакомец сумел подобраться столь неслышно, девушка не могла взять в толк.
— Что вам угодно? — вспыхнула она, на всякий случай крепче стискивая рукоять грабель.
— О, так вы стали еще красивее, сударыня, — улыбнулся незнакомец. — Ну, положим, если я скажу, что желаю отыскать тут...
Он лениво щелкнул пальцами.
— Ну, к примеру, апельсины. Вы ведь мне все равно не поверите, правда?
«Определенно иностранец», — решила Катя. — «Однако очень хорошо говорит по-нашему... Хотя и всякие глупости. Надо же — апельсины! Да где ж их сыскать в этом саду?»
— А вы, очевидно, Катерина Петровна? — мягко спросил тот, видя, что девушка замялась в нерешительности. И Кате показалось, что при этих словах по лицу незнакомца — довольно-таки симпатичному, надо признать! — пробежала легкая тень.
— Она самая, — недоверчиво протянула девушка. — А вы, сударь, кто такой будете?
— О, ради бога, прошу извинить, — галантно поклонился незнакомец и помахал перед нею легкой треуголкой с плюмажем сугубо гражданского вида — чересчур кудряв и несерьезен. Да вдобавок и в петлице незваного гостя уютно устроилась свежая бледная фиалка. Ишь ты, франт немецкий!
— Разрешите представиться, Огюст де Куртэне, — негромко произнес он.
От неожиданности Катя выпустила из рук рукоять. Однако француз быстрым движением руки над забором подхватил их и аккуратно прислонил к штакетнику.
— Я же говорил — с этим шутки плохи!
«Господи, боже мой — шпион... Тот самый!» — молнией пронеслось в голове Кати. И она машинально отступила от забора, не спуская с француза испуганных глаз.
— Простите, если я напугал вас ненароком, — улыбнулся француз. Улыбка его была такой славной и обезоруживающей, что Катерина невольно улыбнулась в ответ — хмуро, недоверчиво, но все же улыбнулась!
— Ну, вот и отлично, — энергично закивал де Куртэне. — Прежде я часто бывал в этом доме. Но с некоторых пор...
Он помолчал немного.
— Одним словом, теперь тут никто не живет. А я уже привык прогуливаться по здешним улицам. Осенью в вашей столице такой воздух, что хочется дышать им полной грудью и — чтоб никаких карет!
Теперь девушка уже внимательнее взглянула на своего незваного гостя.
— Вы прежде здесь бывали? — покачала она головою. — Зачем же?
— Ну, как вам сказать, — развел руками де Куртэне. — Наверное, затем, что я имел честь был другом вашего отца.
И на сей раз Катерина не смогла скрыть удивления. Положительно, этот странный человек обладал удивительным даром ставить своего собеседника в тупик, быть может, и сам того не желая. А, может, это была просто профессиональная черта, привычка, выработанная годами?
— Единственным другом, сударыня, — осторожно нажал на первом слове француз. — Во всяком случае, он не один раз говорил мне это. А ваш отец, Катерина Петровна, никогда не говорил просто так. Даже самых незначительных слов.
И он слегка пожал плечами, точно и сам недоумевал, как это возможно — отвечать за каждое свое слово, Пусть даже брошенное вскользь, быть может, в излишней горячности или просто — по ошибке.
Глава 4. Le chagrin, la tristesse, la solitude
Что оставалось делать? Пришлось пригласить гостя в дом.
Однако по просьбе де Куртэне они расположились не во флигеле, а на скамеечке маленькой и уютной беседки в глубине сада. И то, что она оказалась расположенной вдали от забора и совершенно скрыта от посторонних глаз густыми кустами сирени с боярышником, конечно же, было чистой случайностью.
Что ж, решила Катерина, уж коли матушка-государыня велела выведать у супостата про ее высочайшую записку для папеньки, все складывается пока как нельзя кстати. А уж за честь свою она как-нибудь постоит. Ведь не будет же этот шпион покушаться на нее среди бела дня, когда вкруг сада расставлены солдаты — так и Павлуша обещал! Хотя не зря о французах идет слава как о коварных обольстителях. И в особенности — провинциальных русских дурочек, ни бывавших нигде дальше собственного имения и не видевших ничего в высшем свете окромя бала на собрании уездного представительства дворянства!
Однако очень скоро француз, опять-таки вроде и сам того не желая, пробудил все ее угаснувшие уже тревоги и опасения.
— Я не был тут уже более месяца, — признался де Куртэне, задумчиво оглядывая сад. — Весною здесь цвела удивительная сирень, прямо как у нас в Париже — белая, махровая.
— Сиреневая пахнет сильней, — возразила Катя, украдкой разглядывая своего гостя. Надо отдать должное французу, он был весьма привлекательной особой. И к тому же интересным мужчиной, если не сказать больше!
Жгучие черные глаза в сочетании с прямым, лишь едва заметной горбинкой носом, высокими скулами и твердым, волевым подбородком делали лицо де Куртэне мужественным и решительным. А очаровательная ямочка над подбородком, которая всегда нравилась Кате у мужчин, придавала ему сходство с героем романов, опять-таки французских. К тому же француз определенно был учтив, скромен и прекрасно говорил по-русски, лишь едва заметно грассируя на «эр» — поголовное свойство нации, привыкшей картавить и говорить в нос, по мнению не шибко владевшей языком заносчивых галлов Кати, каждое третье слово.
— Пожалуй, вы правы, — согласился француз. — Но теперь в этом саду царят сумрак и запустение. Поэтому я был очень рад увидеть здесь живое, человеческое лицо. К тому же столь привлекательное.
Катя слегка покраснела от этого невинного комплимента. И поспешила сменить тему.
— Что же, после... смерти папеньки, вы так ни разу тут и не были?
В этом невинном вопросе таился для француза подвох. Коли он и впрямь похитил послание государыни капитану Михайлову, должен бы обходить сей дом за версту. К чему, спрашивается, навлекать на себя лишние подозрения?
— Напротив, я часто прихожу сюда, — возразил с некоторым удивлением де Куртэне. — Но вот незадача: теперь тут круглые сутки выставлен караул, и солдаты никого не подпускают к дому. Во всяком случае, персон из дипломатического корпуса, таких как я, — уточнил он с явной досадой.
А теперь, значит, пустили, саркастически подумала девушка. Ну, еще бы: она как муха угодила в паутину осиротевшего дома, теперь бессердечный обольститель-француз сам заявился к своей жертве, и коварный Павлуша велел солдатам отныне пропускать сюда маркиза беспрекословно.
И тут, несмотря на то, что это была всего лишь невысказанная мысль, Катерина мгновенно прикусила губу. Она вдруг поняла, что сейчас беседует не с каким-нибудь там чиновником-бумагомаракой, мелкой сошкой из канцелярии крючкотворов, а настоящей заграничной штучкой дипломатического ведомства. И не просто дипломатом, а вдобавок еще и самым настоящим маркизом!
— Признаться, я и сам отчасти удивляюсь, отчего меня тянет снова и снова приходить сюда, — пожал плечами де Куртэне. — Наверное, это то, что у нас во Франции зовется сердечными чувствами — le chagrin, la tristesse, la solitude. Грусть, печаль, одиночество...
Он смущенно улыбнулся Кате.
— И мне очень приятно, что теперь в этом доме появилась живая душа. Это вы, Катерина Петровна.
Теперь настал черед смутиться и нашей героине.
— Я приехала в столицу выхлопотать пенсию за папеньку, — пояснила она. Но получилось как-то слишком уж поспешно. И почувствовав это кошачьим женским чутьем, Катя поскорее продолжила.
— Так что теперь у меня никого в этом городе. Полковой командир отца обещает помочь, а пока пришлось остановиться в этом...
И она в замешательстве обвела рукою сад, точно намеревалась соорудить шалаш, как в детстве, и ночевать тут под открытым небом.
— Ну, полагаю, во флигеле благодаря вашим заботам теперь все блестит, как зеркало, — галантно предположил француз.
— Вовсе нет, — улыбнулась девушка. — Я ведь даже не взяла служанки.
— Вот так? — осведомился француз.
— Да, — на мгновение потупила глаза Катя. — Полковой... покровитель предлагал, но мне так хочется побыть одной. Особенно теперь, когда я впервые очутилась в доме моего несчастного папеньки... Воспоминания охватывают меня, и потому всякий другой человек в этом доме мне пока кажется лишним.
— Полковой начальник Петра Никитича — весьма внимательный и предупредительный человек, — поднимаясь со скамеечки, заметил де Куртэне, воспринявший последние слова хозяйки сада как сигнал, что пора уходить. — Ваш батюшка ведь служил, если я не ошибаюсь, в Семеновском полку?
Это был укол не в бровь, а в глаз! Дипломат, в отличие от нее, дурехи-провинциалки, уж точно знает, кто на самом деле — хозяин гвардейцев-семеновцев. Разумеется, у них есть полковой командир по чину, какой-нибудь полковник или даже генерал. Но истинный хозяин полка, его ангел-хранитель и высокий патрон — государыня-матушка.
И сейчас, прощаясь, француз только что дал ей понять: он все знает. Ну, или почти все.
Теперь Кате необходимо узнать, где же он спрятал злополучное послание государыни бедному папеньке. Ведь ходит же он сюда все это время, даром, что его не пускает часовой. А вот теперь дождался!
Так и есть! У калитки, по ту сторону забора француз замешкался. Катя ждала, что он скажет, с замиранием сердца.
— Катерина Петровна, — начал он. И странно: Катя даже почувствовала какое-то болезненное, усталое облегчение. Вот оно сейчас, сей же час все и начнется!
— У меня к вам просьба.
— Какая же? — тихо спросила она.
Солнце за спиною де Куртэне уже достигло полуденного зенита, и кончики волос маркиза, кудрявых, цвета вороньего крыла, удивительно сияли в его лучах.
— Обещайте прежде, что вы не ответите отказом, — улыбнулся он. Сейчас француз походил на большого и наивного ребенка: добрая улыбка, искренние, честные глаза, а в них — ожидание. Ожидание чего-то большого, неожиданного, нового.
И может быть, поэтому, Катерина не задумываясь, не размышляя о том, что может попросить у нее этот странный, удивительный человек, так внезапно и просто появившийся в ее жизни, словно давно уже поджидал ее — может быть, поэтому Катерина опустила глаза и пролепетала:
— Хорошо. Я вас слушаю.
Вечером заявился Павлуша. Он одобрительно оглядел убранство флигеля — теперь тут действительно можно было худо-бедно принимать гостей.
После его долгих расспросов Катя наконец-то смилостивилась над молодым офицером и рассказала ему о неожиданной встрече с французом. Правда, кое-что из их разговора она утаила, не сочтя возможным посвящать Павлушу в свои тайны сугубо личного свойства.
К ее немалому удивлению Лисицына, похоже, не слишком озадачило столь стремительное развитие событий. Он внимательно выслушал девушку, изредка задумчиво кивая, и вид у него в целом был вполне удовлетворенный. Кате даже показалось, что она неожиданно очутилась в какой-то странной, чужой игре. Причем простою пешкой в индийской игре шахматы, которой папенька обучил ее еще в детстве, в пору своих нечастых отпусков со службы в тетушкино имение.
В мужских играх всякая девушка предпочитает быть королевою, и ни рангом ниже. О чем Катя не преминула язвительно заметить Павлуше. Молодой офицер, похоже, был к ней неравнодушен потому, как часто краснел и отворачивался, оглядывая комнату. Точно опасался обнаружить во флигеле кого-то постороннего.
— Что поделаешь, Катерина Петровна, вы сами слыхали, что велела матушка, — всякий раз отвечал он на язвительные реплики Кати и ее настырные расспросы. — Де Куртэне уже давно кружит возле этого дома. Что у него на уме, мне неведомо. И ваша нынешняя встреча вовсе не случайна.
— Чего же мне теперь делать? — простодушно спросила Катя.
Молодой офицер отчаянно захлопал девически длинными ресницами, закашлялся и лишь после долгой паузы произнес, не преминув в очередной раз отвести взгляд.
— Не перечить треклятому французу и по возможности во всем идти ему навстречу.
Последние слова Павлуша произнес уже совсем неслышно. Однако у женщин всегда отменный слух, особенно когда дело касается их лично.
— Ах, так, — саркастически покачала головою Катя, стараясь вложить в свои слова все презрение, на которое она только была способна. — И вы, Павлуша, говорите это так спокойно? В то время как обеими руками толкаете в объятия этого... этого...
Странно, Катя почему-то не нашла подходящего слова для де Куртэне. Быть может, потому что француз с первых минут произвел на нее впечатление вежливого, внимательного и, что Катя более всего ценила в мужчинах, доброго человека. Но ей вовсе не хотелось говорить сейчас этого Павлуше, который, кажется, и впрямь неровно дышал в ее сторону.
— Простите, Катерина Петровна, — пробормотал Лисицын. — Я офицер и дворянин, и потому обязан исполнять приказания государыни-императрицы. Ежели она велит мне броситься в костер, я шагну туда без тени сомнения. И не заставляйте меня сейчас говорить, как мне тяжело и горестно исполнить повеление государыни касательно вас и этого... лягушатника.
Господи, он, кажется, все-таки и впрямь переживает за меня, решила Катя, пристально глядя на сконфуженного офицера. И вместе с тем ей почему-то было неприятно слышать, как уничижительно отозвался о де Куртэне оскорбленный Павлуша. Все-таки тот был другом ее папеньки.
Если только здесь абсолютно все вокруг не лгут... Разумеется, за исключением матушки!
Главы 5-6
Глава 5. Маменькин сыночек
Нет, положительно, тут надо думать своим умом. Иначе и впрямь окажешься пешкою. А пешку нередко приносят в жертву ради более высоких фигур, так объяснял ей папенька.
Поэтому Катя и виду не подала, что прекрасно видит страдания молодого офицера. И отрешенным, равнодушным тоном сообщила, что завтра поутру де Куртэне приглашает ее на прогулку. Именно об этом дипломат просил нашу героиню, расставаясь с нею несколько часов назад.
— Куда вы намереваетесь отправиться? — живо заинтересовался Лисицын.
— Думаю, просто погуляем, — пождала плечиками Катя, украдкою, вполглаза наблюдая за молодым человеком. — И то сказать, я ведь до сих пор толком еще и не видела столицы. Все разъезды да приказы, один другого страшнее.
— Так ведь это просто замечательно!
У Павлуши был такой довольный вид, словно он готов энергично потереть руки от удовольствия. И улыбка удовлетворения не сходила с его губ, покуда молодой человек не покинул дома этой наивной простушки. Поистине, только в российской глубинке еще рождаются столь простодушные девицы, не способные видеть дальше собственного носика. Сколь бы очаровательным он ни казался!
В скором времени экипаж Лисицын подъехал к роскошному казаринскому особняку. Однако вряд ли можно было узнать молодого человека в степенном благообразном вельможе в богатом камзоле, мягких ботфортах и тщательно напудренном парике. По всему видать, старый вояка, поклонник прусского короля Фридриха, знаток шагистики и муштры, даром что он опирался на крепкую дубовую трость с малахитовым набалдашником, продукт демидовских рудных заводов.
Широко расставив и без того чуть кривоватые ноги, вельможа степенно поднялся по лестнице и прошел в гостиную, не удостоив взглядом вытянувшуюся по обе стороны дверей прислугу. Впрочем, у казаринских ушлых лакеев глаз был наметанный, и прежде чем вельможа пересек гостиный зал, на второй этаж, к почивавшей в своих спальнях хозяйке, уже стрелой летел слуга с докладом.
Графиня приняла офицера, лежа в постели, с разметавшимися локонами чудесных каштановых волос. Рыжеватая от природы, Нателла была поистине кудесницей по части использования восточных мазей, красок и притираний. А ее редкостной иранской хне, из самого Мазандерана, по слухам, завидовала даже сама матушка-императрица, сама имевшая такие же волосы, хотя и не столь густые от природы, как это нередко обстоит у природных немок.
Графиня приняла лениво-расслабленную позу и рассеянно взглянула на гостя. В ее глазах при этом посверкивали игривые огоньки, лицо же выражало негу и покой. Несведущему человеку могло показаться, что графиня весь день нежилась в постели, однако Лисицын, слишком хорошо знакомый с этой энергичной, кипучей натурой, никогда не поддавался первому впечатлению. И он почтительно остановился посередь комнаты, утопая носками оленьих яловых ботфорт в глубоком ворсе персидского ковра.
Казарина некоторое время изучала насмешливым взором фальшивое облачение молодого человека, после чего саркастически фыркнула.
— От вашего кафтана, милый дружочек, за версту отдает пылью елизаветинских сундуков. Вы не могли выбрать для визита ко мне наряд помоднее?
— Сие лишь только видимость, оболочка иллюзий, — почтительно наклонил голову Лисицын. Однако тут же не преминул добавить с нагловатой ухмылкою:
— Где же ваша проницательность? Помнится, вы всегда предпочитали всем моим одеждам, даже самым роскошным, единственный костюм, дарованный мне самою природой, сударыня!
Единственно, на кого решительно не способны долго сердиться зрелые женщины, лучшие времена которых понемногу катятся к закату, так это на красивых и уверенных в себе молодых людей, что значительно моложе их возрастом. В глазах Казариной лишь на мгновение блеснул злобный, хищный огонек и тут же погас. Она одарила офицера самой обворожительной из своих улыбок и по-кошачьи потянулась на кровати, изогнувшись всем своим длинным, гибким и, на лютую зависть дебелым придворным статс-кумушкам, все еще молодым и соблазнительным телом.
— И тут вы правы, мой бестактный рыцарь. Но отчего же вы стоите так далеко от своей прекрасной дамы? Не спешите припасть к ее руке, сложить комплимент? Или отчего же вы стоите так далеко от своей прекрасной дамы? телом.и потянулась на кровати.немногу катятся к закату, так это на об выразить свое почтение иным образом?
И при этих словах округлое плечико графини как бы невзначай выглянуло из пеньюара, а грудь слегка приподнялась, лаская взор офицера восхитительнейшим из абрисов.
— С удовольствием, — кивнул Лисицын и немедля запечатлел на тонких пальчиках графини легкий, ни к чему не обязывающий поцелуй. После чего присел подле капризной прелестницы на мягкий плюшевый пуфик и расстегнул сковывавший его движения камзол. А затем устало глянул на графиню.
Ну, никак не взором преданного любовника, имеющего беспрепятственный доступ в спальню заносчивой придворной красавицы!
Стены спальни графини были обтянуты золотым штофом с кокетливыми букетиками цветов. Ее широкое ложе было устлано фиолетовым бархатом, расшитым рельефными сердечками и серебряными вензелями. Истинное гнездышко любви!
Но у него была лишь одна хозяйка. Как одинокая кукушка, свившая прелестное гнездо, но в саму силы природы своей так и не знающую, что же с ним делать дальше.
Казарина не спускала с молодого офицера пристального взора, умело и привычно маскируясь под личиной капризной кокетки. Ее молодой гость был отнюдь не лыком шит и отлично ориентировался во всех тонкостях дворцовых, а значит государственных интриг при дворе императрицы. К тому же графиня знала наверняка: сама Екатерина, давно разочаровавшаяся в собственном сыне, наследнике престола Павле, также питает к молодому красавцу нежные чувства. Путь и только лишь материнского свойства — любовь и забота самодержицы для фаворита лучшая защита и пьедестал к самым сияющим высотам успешной карьеры.
Чем Павлуша Лисицын, ко всему прочему еще и тайный соглядатай фаворита Потемкина, ловко пользуется! Вот уж поистине, маменькин сынок, прости Господи!
Однако ж ласковый телок завсегда двух маток сосет. И мальчишка надеется в будущем занять место Циклопа в монаршей постели, и это прекрасно понимала графиня Нателла Казарина. Знала она и то, что при российском дворе случались чудеса и похлеще, чем ближе к монаршему алькову. И потому с Лисицыным они — лишь временные союзники, подобно волку и лисе. А значит, всегда готовые предать друг друга.
— Ну, будет, Павлуша, — ласково протянула она. — Право слово, сомлела вся, заждалась. А ты как не родной, право...
После чего тончайший батист ее пеньюара еще дальше сполз по прелестному плечу, открывая все новые, соблазнительные округлости.
Лисицын вздохнул, улыбнулся в сторону собственному отражению в зеркале, — мол, ничего не поделаешь, брат, служба это служба! — после чего решительно рванул крючки камзола, попутно вытирая красивое, безусое лицо от старческих пудр и румян.
Все-таки он удивительный любовник, подумала Казарина, погрузив пальцы в его кудри и отдаваясь ласкам молодого офицера. Осторожный, внимательный, услужливый. И как он тонко знает женское тело! Я даже забываю с ним о... о...
Она вскрикнула и в ярости сжала молодого мужчину в объятиях.
Лисицын вздрогнул: на мгновение ему показалась, что львица обхватила его и выпустила когти. Но это были всего лишь ногти — длинные, холеные, миндалевидные, что и впрямь вонзились в его спину. Однако Павлуша счел это лишь проявлением безумной страсти рычащей под ним женщины. И уже в следующий миг почувствовал, как и его сердце быстро воспламеняется, облитое острым и сладким ядом запретной страсти.
Глава 6. Роковые страсти и сентиментальные прогулки
По-разному начинался этот день у двух молодых и очаровательных героинь этого повествования.
Утомленная ночной страстью и раздираемая душевной неурядицей женщины, которой отказано в любви, графиня Казарина поднялась поздно. Над особняком светило ласковое солнце, редкие облачка мыльными одуванчиками проплывали по небу, а Нателла лишь задумчиво прихлебывала кофий. Изредка она угрюмо поглядывала в окно, откуда доносился тихий, но неумолчный гул большого города.
Петербург радовался жизни, хорошей погоде, горожане отправились за покупками в лавки и просто прогуляться в преддверии долгой дождливой осени — чухонской погоды, как прозвали ее столичные старожилы. Казариной никуда идти не хотелось, мужчины ее утомляли, женщины казались глупыми и скучными, и оставалось лишь раскладывать бесконечный пасьянс, хмурясь собственным безрадостным мыслям.
Хитроумный план с целью уничтожить злосчастного маркиза навсегда, некогда задуманный уязвленной Казариной, сейчас был как никогда близок к осуществлению. Графиня не сразу решилась поручить его исполнение своему любовнику, молодому гвардейскому офицеру для конфиденциальных поручений государыни-матушки. Однако она отлично разбиралась в мужчинах, даже столь скрытных как Павлуша Лисицын, и не опасалась ревности со стороны этого своего партнера по постельным утехам.
— Если я и значу что-либо в жизни этого красавчика, то лишь — как ступенька вверх, к подлокотнику любимого кресла императрицы, — прошептала она, меланхолично тасуя карты. — Облокотившись на эдакую опору в России, можно вершить делами всей империи. А откуда и лежать пути к трону, коли не из спальни, уж коли у нас баба власть взяла?
О том, как немецкая принцесса из захудалой Голштинии взошла на трон Государства Российского, графиня Казарина знала немало. И предпочитала держать язык за зубами, ибо даже малой толики придворных секретов, известных ей, могло вполне хватить, дабы привести графиню в застенок к заплечных дел мастеру Шешковскому. Ей не раз доводилось видеть, хоть и издали, его небольшую, тщедушную фигурку, одетую в серый сюртучок, скромно застегнутый на все пуговицы, с вечно заложенными в карманы страшными руками. От Шешковского всегда веяло холодом тюремного застенка, и глаза его были холодны и пусты.
А там недалеко и до эшафота, который тогда покажется долгожданным избавлением от невыносимых смертных мук, ожидающих всякого, сунувшего нос в тайны петербургского двора.
— Что ж, — покачала она головой, равнодушно глядя на стынущий кофе, — может, так оно и лучше. А ты, де Куртэне...
Графиня судорожно провела рукою по шее, нащупала тончайшей работы серебряную цепочку — золото не любила, вредно для кожи, — и ласково провела пальцем по яшмовой крышечке изящного медальона. Иногда она снимала его в постели, когда принимала мужчин, но чаще всего он был при ней. И никто и никогда не сумел увидеть портрета, что скрывал медальон из индийского самоцветного камня.
— Ты очень скоро пожалеешь, жалкий француз. И будешь помнить Наталью Казарину до конца своих жалких, никчемных дней.
Разумеется, случись сейчас чудо, и очутись перед нею в комнате злополучный француз, графиня забыла бы о своей ненависти и горькой обиде. Скорее всего, она вообще забыла бы тогда обо всем на свете, бросив к ногам де Куртэне и свою честь, и любовь, и, наверное, саму жизнь. Но, к сожалению для несчастной женщины, чудес не бывает, и де Куртэне в эту минуту был не в графском особняке, а совсем в другом месте.
Сегодня перед ним лежал весь Петербург, и он был в нем завоевателем и одновременно — восторженным почитателем, как и полагается его эмоциональной, темпераментной нации. Но прежде всего — верным рыцарем и счастливым спутником милой девушки Кати, дочери его лучшего друга, неброская и нежная красота которой была так схожа с этим мягким и ласковым солнцем, что осветило российскую столицу уже с раннего утра. Поистине, как по заказу!
Что бы ни говорил о собственной столице француз, как бы красочно ни живописал Париж де Куртэне, но даже он должен был признать: этим чудесным сентябрем 177... года Петербург выглядел поистине одним из красивейших городов мира. Хотя у мужского и дамского глаза всегда свое восприятие!
— Ваш город прекрасно расположен, настоящее торжество взвешенности и разумного подхода, — восхищался де Куртэне, обозревая Петербург с берега полноводной Невы. Французу безумно нравились широкие площади и проспекты российской столицы, ее строгие гранитные набережные. На Катю же большее впечатление произвели величественные здания, словно сошедшие с картин немецких и австрийских живописцев.
Сегодня они гуляли с де Куртэне, и погода стояла чудесная как по заказу: мягкое солнце золотило город, оживленная публика привлекала внимание девушки столичными нарядами и роскошными дамскими шляпками самых невообразимых фасонов и расцветок. В тенистых парках и публичных садах, на бульварах повсюду слышался говор, беззаботный смех, оживленные восклицания и даже стихи!
Какой-то чиновник, уже пожилой, явно, как и Катя, приехавший из провинции, на ходу декламировал своей супруге — чопорной даме, затянутой в глухое платье и с неизменным для петербургских мод на все сезоны парижским зонтиком.
— Ах, Настасьюшка, свет мой ясный, что за город! Какое великолепие, строгость какая и величие... Поистине прав был Василий Кириллович Тредьяковский, что начертал еще четверть века назад:
Преславный град, что Петр наш основал,
И на красе построил столь полезно:
Уж древним всем он ныне равен стал;
И обитать в нем всякому любезно!
— Легко ему было писать, твоему стихоплету, — тут же умерила поэтический пыл своего супруга дама с зонтиком. — Тредьяковский, небось, в столице обретался. Ты же, Василий Кириллович, даром что полный тезка своему кумиру, до сих пор в провинции канцелярскою пылью дышишь. Чай, не невский воздух, батюшка, а?
— Погоди, Настасьюшка, — усмехался любитель изящной словесности, — дай срок — будешь столичною дамою. Намедни начальник мой, любезный Петр Порфирьич...
Но тут набежала толпа молодежи с хохотом и прибаутками, и чопорная дама поспешила свернуть за угол, увлекая своего оптимистического супруга.
— А я люблю вирши Тредьяковского, — улыбнулась Катя, мечтательно вспоминая виденные сегодня и уже так полюбившиеся ей многочисленные каналы и живописные острова, придававшие столице ее неповторимое очарование и своеобразие. — Стихи его — как островки или облака...
Она глянула в небо, голубое и чистое, каким оно бывает лишь русскою ранней осенью. Над девушкой и ее кавалером лениво ползли белые хлопья, похожие на причудливых зверушек, слепленных из фантастической заоблачной пены.
— Читаешь, и кажется, точно шагаешь по этим островкам высоко-высоко. Прямо душа парит.
— Не удивительно, — улыбнулся де Куртэне. — Ваш Тредьяковский наукам и изящным искусствам у нас в Париже учился.
— Вы неисправимы, — засмеялась Катя. — О чем у нас не зайдет речь, вечно вы со своим родным, парижским сравниваете! И непременно в свою пользу, хитрец вы этакий!
— Это я только в присутствии вас, любезная Катерина Петровна, — честно признался де Куртэне, откровенно любуясь своею спутницей. — А без вас я прежде всегда в одиночестве гулял, и одному лишь Петербургу в любви признаваясь. Безмолвно, конечно, ибо слова — всего лишь звуки, а поэтического дара, увы, не удостоен.
После чего оба надолго замолчали. Каждый думал о своем, а перед ними уже открывался во всем своем блеске и великолепии, оживленно гудел и шевелился, как живой, нескончаемой чередой гуляющей публики Невский проспект.
Француз отпустил экипаж, и они весело шагали, радуясь возможности размять ноги и почувствовать себя частью города. Или просто двумя капелькой живительной крови, радостно и бодро текущими среди прочих по главной артерии столицы Российской империи.
Глава 7
Глава 7. Роковые страсти и сентиментальные прогулки (окончание)
Де Куртэне не зря отложил посещение Невского на самый конец их приятной прогулки с Катериной Петровной. Только здесь по-настоящему можно было почувствовать полнокровную жизнь, упругий нерв русской столицы. Девушке, совсем недавно потерявшей отца, необходимо было хоть ненадолго окунуться в петербургскую жизнь, забыть о своем горе, обрести новые впечатления. А где еще, как не на Невском!
Главный проспект Петербурга, всемирно известный и неизменно привлекающий к себе всех гостей столицы империи, в жизни города на протяжении всех лет его существования был тем же, чем, например, парижские Елисейские поля для де Куртэне. Когда в следующем столетии сюда приедет соотечественник маркиза, Теофиль Готье, он увлеченно будет описывать свою жизнь в Петербурге и его главную улицу.
— Невский проспект — все равно, что улица Риволи в Париже или улица Толедо в Неаполе, — был уверен известный французский писатель и путешественник. — Это поистине главная артерия города, самое людное и оживленное его место.
— Много ли отнимает у вас служба? Случаются ли часы, свободные от забот? — спросила Катя маркиза, быть может, только сейчас, впервые за день, вспомнив о приказе императрицы.
— Не так часто, сударыня, как желалось бы в этом преславном городе, — ответил де Куртэне. Он вынул из кармана монетку и, не замедляя шага, на ходу купил у маленькой девочки, бульварной цветочной торговки, букетик нежных бледных фиалок. Галантно преподнес его своей спутнице и вздохнул.
— Прежде я немало часов проводил в обществе вашего папеньки. Разумеется, когда и он бывал свободен от служебных дел. Теперь же я гуляю по Невскому, забираюсь изредка на острова, любуюсь здешними каналами и мостами.
— Вам, должно быть, грустно, — с участием молвила Катя и тоже украдкою вздохнула. Ей все больше и больше нравился этот человек, и она старалась не вспоминать о том, чему обязана их совсем не случайному знакомству. Так не хотелось думать о предстоящем решительном объяснении. В конце концов, может она хотя бы день не думать ни о чем и быть... быть...
«Счастливой» — словно шепнул ей внутренний голос. Или это просто подсказало сердце?
«А я ему нравлюсь?» — с замиранием сердца подумала она.
— Ну что вы, Катерина Петровна. В Петербурге невозможно долго грустить.
Голос француза вернул ее из задумчивости
— Эта Нева, она же просто... северная красавица! Чистая холодная вода, светлая и прозрачная, протекает вот тут, под нашими ногами.
Катерина невольно шагнула назад: она вдруг увидела, как на дне канала извиваются пучки бурых и зеленых водорослей. Дурной знак эти водоросли — говорят, они у утопленников и русалок заместо волос!
— Течет она сквозь весь город и наполнена во всякий час различными судами. Точь-в-точь как наша Сена. У нас тоже корабли бесконечно приходят, уходят, сигналят нам. Знаете, Катерина Петровна, реки удивительно оживляют всякий город, в особенности, такой как этот...
Француз мечтательно повел головою, точно сам еще до конца не верил своим же словам.
— Его набережные сложены из крепчайшего гранита. Такова должна быть и сама сущность мужская, Катерина Петровна — надежная и неодолимая. — Да и прочие каналы, глубокие, длинные, в камне прорезаны. Ваша императрица, государыня Екатерина велела проложить их внутри города во множестве. И впрямь — сосуды, что опутывают сердце, не дают ему остановиться, питают его, заставляют стучать.
Катерина почувствовала, как ее собственное сердце начинает бешено и гулко стучать в груди. У этого француза в голосе была какая-то магическая сила. Хотелось слушать его бесконечно, и верить его словам, и просто — прислушиваться к звукам его голоса, и уже не думать больше ни о чем на свете.
— Я люблю бродить по вашему Петербургу летними ночами, — признался де Куртэне. Ветерок ерошил его черные кудри, глаза блестели, и Катя невольно залюбовалась им, благо француз смотрел сейчас куда-то вдаль. Точно провожал глазами темно-зеленую, быстро бегущую воду.
— Вон в той стороне, — де Куртэне махнул рукою, — лежит удивительный мир зодчества. Там, Катерина Петровна, все по одну сторону реки, возвышаются дивные здания. Академия художеств, Академия наук, какие-то другие, неведомые мне. Они и днем живописно отражаются в невской воде. А ночью... Ночью, сударыня, кажется, что нет ничего удивительней и сказочней этих домов. Когда выходит ночное светило, при лунном свете все они подобны древним храмам, которые воздвигли великаны из неведомых стран.
Он заметил легкую улыбку, блуждавшую на губах своей спутницы все время его рассказа. Однако неверно истолковал ее, и принялся убеждать девушку с горячностью, вовсе не свойственной, казалось бы, холодной и расчетливой натуре дипломата.
— Воля ваша, Катерина Петровна, я бывал в разных странах. Видел своими глазами и блестящую Вену, и важный Лондон, и чопорный Берлин, и красавицу Прагу, которая такою же вот осенью кажется буквально золотою. Но никогда — поверьте, никогда не испытал такого ошеломления, когда впервые ехал в открытой карете по улицам Петербурга. Таких широких улиц нет ни в одной столице мира. А ведь еще каких-то полсотни с лишним лет назад этого города просто не существовало!
Де Куртэне не зря восторгался северною жемчужиной могучей России. Государыня Екатерина также любила этот город всею душой и делала все для его процветания. Так еще зимою 1762-ого года столицу стали строить невиданными темпами. Для руководства была специально учреждена «Комиссия о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы». Императрица лично приказала:
— Главнейшей задачей нынче вижу привести любезный нашему сердцу город Санкт-Петербург в такой порядок и состояние и придать оному такое великолепие, какое столичному городу столь пространного государства, как Россия, иметь прилично!
И назначила главою комиссии не кого-нибудь, а талантливейшего зодчего, градостроителя Алексея Квасов. А уж после его смерти это место занял другой архитектор, Иван Старов. Решено было: отныне в Петербурге быть открытым, широким и прямым улицам, а также площадям — на их пересечениях. Так и судьбы людские, подобно простой провинциальной дворянке Катерине и французскому дипломату, красавцу-маркизу, порою встречаются, пересекаются друг с другом, а уж дальше несут их подобно невским водам волны Случая и Провидения.
— А где же государыня-матушка обретается? — спросила маркиза Катя, с любопытством оглядывая широкие столичные панорамы.
— Ну, поскольку она в государстве выше всех, то и место ее резиденции — Зимний дворец, — не то шутя, не то серьезно усмехнулся де Куртэне. — И ни у кого в Петербурге не может быть дома выше самой императрицы.
Маркиз, сведущий в тонкостях дипломатических этикетов, отлично знал, что Зимний дворец в екатерининском Петербурге и вправду считался... эталоном высоты всех гражданских сооружений.
— Не знаю, как насчет выше, но ослушаться ее слова и впрямь не смеет никто из поданных, — вздохнула Катя.
— Милая Катерина Петровна, — ласково сказал маркиз. — Я слышу в ваших словах тайную печаль, которая тревожит меня, признаться, сильнее нежели грусть в столь чудесных глазах. Мне бы очень хотелось развеять вашу печаль. Вы позволите?
— Вам это уже удалось, маркиз, — тихо молвила девушка. — Показали мне этот удивительный город. Столько всего знаете... И мне давно уже...
Она замялась, но глаза француза молили ее продолжать. И Катя сдалась.
— Мне давно уже не было так хорошо... и легко, как сегодня.
Только теперь она взглянула в глаза своему спутнику. Правда, получилось как-то слишком уж строго и испытующе!
— И это благодаря вам, — прибавила она уже почти неслышно.
— В таком случае осмелюсь предложить нечто иное, — с надеждою молвил француз. — Если вы окажете честь быть моим гостем...
Катерина замерла.
Вот оно! Сейчас он скажет.
И ты не сможешь отказаться. Потому что... потому что...
— Потому что это велит государыня... — прошептала она, уже только одними губами. К счастью француз этого расслышать не мог, потому что в ту минуту он говорил ей:
— Тогда я прошу вашего согласия быть на балу, который устраивает наше посольство. Там непременно будет государыня и весь свет столичного дипломатического корпуса.
— Когда? — пролепетала Катерина.
— Третьего дня, — ответил де Куртэне. — И я буду счастлив, если вы позволите сопровождать вас, Катерина Петровна.
Наша героиня почувствовала, как от волнения у нее перехватывает горло. И она не в силах вымолвить ни слова.
Француз по-своему расценил ее молчание.
— Я понимаю ваши чувства, Катерина Петровна, — сказал он и осторожно коснулся ее руки. Пальцы маркиза были тонкие и теплые, а вот Катя вдруг почувствовала, что давно озябла.
— Но мне бы очень хотелось, чтобы вы лучше понимали меня. И потом я, быть может, скажу вам нечто очень важное. Тайну, которая касается гибели вашего отца.
— Папеньки?!
Катя в страхе прикрыла ладошкой рот, точно боясь, что с губ сорвется новый крик.
— Именно. Но прежде чем мы с вами расстанемся...
Позади терпеливо переминался с ноги на ногу бородатый мужик-извозчик в лохматом треухе и толстом армяке, несмотря на теплую погоду.
— Мне нужно задать вам один очень важный вопрос.
— Хорошо, — кивнула Катя. — Говорите же.
— Знаете ли вы человека по имени Лисицын?
Этого наша героиня никак не ожидала. И от такой неожиданности, совершенно захваченная врасплох, никак не могла сообразить, должна ли она говорить правду, или ей придется изворачиваться и лгать этому доброму, симпатичному человеку.
— Значит, знаете, — задумчиво проговорил де Куртэне. — Что ж, этого следовало ожидать. В таком случае...
Он помолчал немного, размышляя о чем-то. И, наконец, решительно произнес:
— Можете ли вы сохранить мою тайну, Катерина Петровна?
— Конечно, — с готовностью ответила Катя. В чем, в чем, а в этом она была в себе твердо уверена.
И вдруг француз крепко ухватил ее за руку и увлек за собою.
— В таком случае немедленно едем. Нам нужно торопиться.
— Как едем? Куда? — разом вспыхнула девушка, тщетно пытаясь освободиться
— Как куда? — теперь уже изумился француз. — Разумеется, к вам. То есть, я хотел сказать, я отвезу вам домой. А дорогою расскажу, что ранее обещал.
Все-таки до чего же сумасшедший народ эти французы! Никогда с ними не знаешь, когда они говорят правду, а когда шутят. А самое главное — совсем не знаешь, что они способны выкинуть в следующую минуту!
К удивлению Катерины, де Куртэне не взял извозчика, что уже битый час поджидал их в надежде на хороший заработок. Напрасно бородач некоторое время плелся за молодыми людьми и уныло бубнил себе под нос:
— Барин, экипаж! С ветерком прокачу, господин хороший...
Однако француз не обратил внимания на возницу, который вскоре отстал, да так и остался стоять, озадаченный и понурый. Экипаж де Куртэне взял лишь за два квартала отсюда, когда Катерина уже основательно запыхалась от быстрой ходьбы.
— А теперь слушайте, — велел он, убедившись, что кучер на козлах при всем желании не мог бы разобрать ни словечка из их разговора. — Только ради Бога не перебивайте, даже если поначалу вас будут одолевать сомнения. Уверяю, скоро все разъяснится.
И он заговорил.
Лошадиные копыта мерно цокали по мостовой, за окном открывались величественные виды соборов и церквей, но Катерина уже ничего не видела и не слышала вокруг кроме француза, сидевшего напротив. И по мере того, как он изливал ей душу, перед Катериной медленно и неуклонно открывалась бездна. Ибо ничего нет ужасней для человека, нежели людское же коварство и предательство.
Они расстались у калитки сада. Де Куртэне молча поклонился, напоследок внимательно заглянул в Катины глаза и мягко сказал:
— Понимаю, вам нелегко сейчас принять все, что я вам открыл. Но полагаю, вместе мы сумеем противостоять козням судьбы. А завтра я пришлю вам служанку, уж простите. Хватит вам, милая Катерина Петровна, гнуть спину в этом заброшенном доме. Вы нуждаетесь в заботе и уходе. И не забывайте: ведь я жду вас на балу!
После чего он сказал самое главное. Потом же просто поклонился и ушел. А Катя еще нескоро вернулась в дом. Там она без сил опустилась в кресло и в изнеможении закрыла глаза. Ей более всего на свете сейчас нужно было успокоиться и собраться с мыслями.
Павлуша навестил ее спустя три часа, когда за окнами уже давно смеркалось. Однако разговор не клеился. Катя лишь поведала деревянным тоном, что приглашена на посольский бал, и потому де Куртэне пришлет завтра французскую служанку.
Ей сейчас было все равно, и далее девушка уже только хранила ледяное молчание, глядя в окно заледеневшим, ничего не видящим взором. Павлуша повздыхал, как всегда непонятно, искренне или же притворно, и удалился, обещав проведать завтра, когда Катя отдохнет и хорошо выспится.
— Ни о чем не беспокойтесь, Катерина Петровна, — напоследок обронил он уже с порога. — Я распорядился удвоить караул вокруг флигеля. Так что можете спать спокойно.
И, постояв еще немного, словно для приличия, ушел. А Катя до полуночи просидела у окна, снова и снова вспоминая мельчайшие детали рассказа де Куртэне.
Хотелось плакать, бежать куда глаза глядят, но ноги точно приросли к полу. И она лишь молча смотрела, как под ветром качаются деревья, теряя желтые эполеты листьев, чувствуя, как горечь поднимается в ее сердце. Так что даже на губах чувствовался полынный привкус!
Катя потянулась к столику, пригубила фужер грушевой наливки — подарок Огюста, но легче не стало.
Впрочем, глаза ее оставались сухи. Дочь капитана Михайлова с детства умела стойко переносить удары судьбы. Хотя разве от этого легче, когда перед глазами неотступно стоит папенькино лицо? А впереди поджидает ужасная, зловещая неизвестность?
В тот злополучный день Огюст де Куртэне нежданно оказался свободен в выборе вечера. Прием у прусского посла расстроился из-за болезни его супруги. Закаленная на суровых северных ветрилах старая пруссачка фрау Берндт слегла с пневмонией из-за обманчиво теплых порывов сырого невского ветерка, который петербургские старожилы прозывали не иначе как «чухонским помелом». И потому маркиз решил заглянуть на огонек к старому другу Петру Михайлову, перекинуться в картишки, а заодно и обмозговать кое-какие перемены в придворном окружении русского трона.
Однако калитка была заперта изнутри, а окна флигеля темнели в глубине сада, освещенного далеким масляным фонарем над старою беседкой.
— Спит он там, что ли? — пожал плечами маркиз. После чего по старой привычке, не слишком-то уместной для титулованной особы, однако вполне органичной для истинного француза, перемахнул забор на задах садика и заглянул во флигель. Дверь оказалась незапертою, а картина, открывшаяся маркизу в хозяйском кабинете, заставила ужаснуться даже его видавшее виды сердце.
Капитан лежал на полу, посреди смятых бумаг. Его распростертое тело при падении задело столик с фруктами — на полу валялось несколько апельсинов, в том числе и один очищенный. Эта деталь неизвестно почему врезалась в память Огюста навсегда.
Он бросился к дверям и запер их — сработала всегдашняя осторожность и предусмотрительность прирожденного дипломата. Затеплить свечи было делом одной минуты.
— Что с тобою, дружище? — бросился он к Михайлову.
Тот открыл глаза и слабо улыбнулся.
— А, это ты, Огюст... Вот что-то живот прихватило. Даже фрукты, что ты прислал мне нынче, не помогают. Но все равно, спасибо тебе за них...
Он бредит, в первую минуту решил маркиз. И причем здесь,спрашивается, фрукты? Никаких фруктов я ему не посылал.
Глава 8
Глава 8. Горечь на губах
Маркиз попытался осторожно приподнять друга, однако изо рта капитана вдруг показалась розовая пена и стала опасно пузыриться в уголках губ.
— Худо мне, Огюст... — прошептал Михайлов. — Горечь какая-то во рту... и в сердце...
Маркиз лихорадочно огляделся, и вновь его взор уперся в полураздавленный апельсин.
— Ты ел это? — осторожно спросил он, указывая на оранжевую мякоть сочного плода.
— Лишь малую толику и пригубил... — с трудом ответил капитан. Его дыхание с каждою минутой становилось все более учащенным. Он приподнял руку.
— Послушай, Огюст... Я, наверное, уже не выкарабкаюсь. Тоска смертная охватывает меня... Пообещай, что возьмешь, в память о своем друге... одну вещицу. Она сох... ранит тебя... ежели что. Это... письмо. Ты найдешь его...
И не взирая на протесты друга, поманил к себе де Куртэне и прошептал ему на ухо два слова. После чего отчаянно закашлялся, и лицо капитана страшно побледнело.
Где-то раздались возгласы, шаги и клацанье оружия. Сюда шли солдаты караула.
Михайлов сжал руку товарища.
— Теперь беги! Иначе... тебя примут за убийцу. Кое-кому сие... очень даже на руку. А пуще всех — Циклопу... Теперь же, добрый друг... про... щай...
И в следующую минуту изо рта капитана неудержимо и страшно хлынула алая, пузырящаяся кровь.
Глаза его закрылись, голова упала набок, а тело вздрогнуло и вытянулось на полу.
Француз в нерешительно огляделся. Что оставалось делать? Человеку его ранга и статуса никоим образом не подлежало угодить в эдакую ужасную историю. Заинтересованных в дипломатическом скандале с Францией при дворе императрицы Екатерины немало. Объявят убийцей, и уж тотчас заварится такая каша!
А самое главное, что де Куртэне уже видел: друг мертв, и ему уже не помочь.
— Прощай и ты, верный товарищ, — прошептал он.
После чего маркиз как заправская кошка взлетел на подоконник и спрыгнул в сад. А в двери уже ломились, с размаху били прикладами.
Де Куртэне без оглядки бросился бежать со всех ног, все еще слыша в ушах хрипящий шепот друга и его последний наказ.
Обогнув сад, француз остановился возле калитки и тут же пригнулся. Сквозь сплетение яблоневых ветвей он увидел, что двери флигеля широко распахнуты, и там вовсю орудуют солдаты в зеленых мундирах с ружьями. На крыльце же стоял человек в длинном плаще и треуголке, фигура которого показалась де Куртэне странной.
Это явно была особа пожилого возраста, согбенная годами в прямом смысле слова. Фигура незнакомца была очень сутулой, так что ее кривые очертания не могли скрыть даже складки широкого плаща. В ней было что-то зловещее, точно орел-могильник нахохлился у смертного одра, коим стал теперь дом капитана Михайлова.
Человек медленно поводил головою, внимательно исследуя взором каждую пядь сада и окрестности забора. При этом он вовсе не спешил зайти во флигель, точно уже заранее зная, что там может увидеть.
Улучив момент, когда незнакомец отвернулся, де Куртэне подобрал фалды сюртука и со всех ног, как заяц, помчался прочь. Лишь забежав в какую-то улочку, с двух сторон укрытую густыми кустами боярышника и бересклета, маркиз с трудом перевел дух.
Спустя несколько минут извозчик уже мчал его по набережной в сторону островов. Ни дома, ни тем паче в посольстве ночевать сегодня де Куртэне вовсе не хотелось. Необходимо было многое обдумать.
Но это было нелегко: сердце дипломата тревожно стучало, дыхание никак не желало восстанавливаться. А в сердце словно навеки поселилась горечь, о которой говорил ему капитан Михайлов в последние мгновения своей жизни. Так что Огюсту казалось, что он поминутно чувствует ее привкус и на своих губах — твердых, плотно стиснутых, в уголках которых резко обозначились скорбные складки.
Как печать о прочувствованном, но еще далеко не пережитом.
Катерина вновь отпила глоток наливки, вовсе не чувствуя ни вкуса, ни аромата золотистого напитка, пахнущего легкой прелью осенних листьев.
«Я знаю, что в этом письме» — все еще стоял в ее ушах голос Огюста, стоящего у калитки сада. «Знаю, чье это письмо. И самое главное — мне известно, что вашего папеньку убили именно из-за него...»
Ей захотелось отворить окно и впустить в комнату ветер. Чтобы он закружил ее, поднял и унес куда-нибудь далеко-далеко. Но к ногам девушки словно привязали тяжелые гири, и сами ноги приросли к полу.
— Это все оттого, что еще ничего не решено... — медленно проговорила наша героиня.
«Будьте в нашем посольстве на приватном дипломатическом балу, и я открою вам тайну смерти вашего отца...»
— Что-о-о?!
— Верьте мне, Катерина Петровна. И ничего не бойтесь. Я — ваш самый преданный и верный друг в этом городе и в целом... целом...
Де Куртэне замялся, однако не сумел, видимо, найти нужно слова, и лишь с досадою махнул рукой. А затем улыбнулся, как умел только он — открыто, по-детски, обезоруживающе. Так что Катя волей-неволей улыбнулась ему в ответ. Хотя ей вдруг стало и весело, и страшно — никогда еще наша белорецкая мадонна не испытывала столь странных и противоречивых чувств.
Потом француз поклонился и быстро ушел. А она тогда еще долго стояла у калитки, глядя ему вслед. И ветер трепал ее волосы, пробирая насквозь тело и душу, холодил сердце, наверное, надеясь поселиться там навсегда.
Все романы развиваются примерно одинаково: романтические прогулки, цветы и разговоры. Поначалу влюбленные всегда так жгуче интересны друг другу, что кажется странным: как я могла прежде жить без этого человека!
И хотя нравы той эпохи были достаточно строги и придирчивы к влюбленным парочкам, Катя и де Куртэне и тут оказались на особенном положении. С одной стороны, то, что девица Михайлова не была вхожа в свет, давало ей известную свободу образа жизни. Кроме того, она была сиротою, жила одна, в уединенном флигеле, не считая служанки, угрюмой и малоразговорчивой. А самое главное — отношения с французом были для Катерины словно освящены высоким монаршим велением матушки-императрицы, а об истинной подоплеке желания государыни видеть их вместе девушка старалась думать пореже. Что поделаешь, влюбленные обычно не только слепы и глухи ко всему, что не составляет предмета их сердечной привязанности, но даже и к доводам рассудка как правило остаются холодны, прежде чем сама жизнь не заставит их хоть чуточку охладить разгоряченные сердца и вернуться в окружающую действительность.
— Кроме того, он так галантен, внимателен и бережен ко мне, — не раз думала вслух Катерина, когда они с маркизом подолгу застывали у каменных парапетов и гривастых львов, любуясь петербургскими каналами. А на деле — наслаждаясь обществом друг друга и украдкой поглядывая на предмет своей страсти. Удивительно, но в обществе де Куртэне Катерина напрочь забывала о коварстве галльской нации, о придворных уловках и всяких коварных приемчиках в делах сердечных, особенно когда дело касается простодушных и наивных провинциалок.
И даже — страшно сказать — о поручении самой императрицы! А между тем день бала неотвратимо близился, и катя старалась не думать об этом. Потому что при одной лишь мысли о бале и том, что последует за ним, у бедной девушки сердечко сжималось как у воробышка, пойманного в сети искусным и безжалостным птицеловом.
Маркиз же, казалось, чувствовал состояние своей спутницы. И старался всячески развеивать ее тягостные мысли, отвлекал подарками и сюрпризами, милыми и вовсе не требующими ответной приязни. А самое главное, де Куртэне вел себя с девушкой подчеркнуто корректно и ни разу не позволил себе вольности большей, нежели рука, протянутая даме дабы опереться, либо осторожное касание рукавов или нечаянное прикосновение пальцев, вкладывающих в руку Катеньки букетика скромных фиалок, милых и трогательных, как и все, исходящее от этого удивительного человека, сильного и беззащитного одновременно. И вы знаете — Кате это сочетание двух противоположных качеств почему-то очень даже нравилось!
Между тем в другом конце Петербурга, в роскошном особняке разыгрывались совсем иные страсти. Представьте себе логово разъяренной львицы, места не находящей себе от злобы и неизбывной жажды мести! Именно эти чувства сейчас испытывала яростная Нателла — графиня Наталья Казарина, статс-дама и первая красавица императорского российского двора.
Верная товарка, княгиня Изотова, бывшая на короткой ноге со статс-секретарем Тайной канцелярии, негласно приглядывавшим за всеми иностранцами в столице, а посольскими — в особенности, держала Казарину в курсе амурных похождений маркиза де Куртэне и регулярно снабжала приятельницу новостями его нового романа с этой дурочкой-провинциалкой. Разумеется, Изотова ничего не знала о компрометирующем письме, и потому приватные, особенно ее интересующие сведения о французе Казарина черпала у Павлуши Лисицына, у которого были свои резоны приглядывать за ветреным французом.
Теперь перед глазами графини словно наяву мелькали одна другой краше сцены ухаживаний проклятого француза, его романтических прогулок по сентябрьскому Петербургу с этой деревенской дурой.
Зарывшись в груду атласных подушек, укутавшись тончайшими, невесомыми простынями, Наталья Казарина тщетно пыталась заглушить в груди отчаянную тоску, пронизывающую, кажется, каждую ее клеточку, холодя все ее существо.
Ее распаленное воображение тем временем дописывало то, что было упущено соглядатаями Лисицына, так что самые развратные сцены в алькове самой Казариной, пытающейся утешиться со все новыми и новыми любовниками и разъяренной тем, что никак не может забыть маркиза, казались, наверное, невинными картинками из жизни голубей. Одному богу известно, что могла представить себе эта женщина, хотя вел ее по этому порочному пути, разумеется, не Господь и даже не его крылатые посланники-амуры, но дьявол. А Князь Тьмы, как известно, горазд шепнуть на ухо либо явить чуть ли не наяву вещи, совершенно невозможные для того, чтобы их стерпело ревнивое женское сердце!
Две анонимных записки, отправленных французу, по текстам которых для такого опытного дипломата как де Куртэне, не составило бы труда догадаться об авторстве, не возымели никакого действия на упрямого маркиза. Очередные призывы раненой в самое сердце львицы де Куртэне оставил без ответа, даром что в их тоне уже явственно сквозили нотки не отчаяния — плохо скрываемой ярости и злобы.
Теперь всякий раз, когда Казарина пребывала в особенно мрачном расположении духа, ее впереди ожидало еще и наиболее ненавистное графиней время — долгая и бессонная ночь. Отныне ночи графини были исполнены столь тягостных и острых душевных мук, рядом с которыми обычные женские физические страдания ревнивая львица готова была бы, кажется, принять как долгожданное избавление. Долгие бдения на холодной и широкой постели ее будуара под бесконечный и навязчивый аккомпанемент-сурдинку ревности и Гордости, опасно уязвленной дерзким маркизом — это было уже превыше ее сил!
Иногда она чувствовала, что желает сразу всех мужчин вместе взятых. Но у всех их неизменно были черты лица де Куртэне и голос проклятого француза! И он все так же, по-прежнему вызывал в ней сладостное томление и неизбывное желание, и в немалой степени причиною тому были мужская красота маркиза и его гармонично сложенное тело.
Поэтому, прекрасно зная, что и сегодня она опять не уснет, Казарина еще с утра взяла за правило, лежа на атласных подушках, перебирать в уме список кавалеров своего сердца и кандидатов в оные. От каждого из них сейчас требовалось только одно: отвлечь графиню хотя бы на ночь от тягостных мыслей и терзаний ревности.
Ну, и, разумеется, впоследствии надежно держать язык за зубами!
В достойных кавалерах и любовниках у такой светской красавицы как графиня Нателла недостатка не было никогда. И почти каждую ночь теперь в постели тоскующей львицы оказывался новый восторженный соискатель неземных страстей и божественного тела любвеобильной графини.
Больше всех прочих кавалеров Казарину сумел развлечь статный гвардейский полковник Соболев, оказавшийся на удивление большим знатоком искусства любви и сладострастных утех. Два часа кряду изнурял он разнежившуюся графиню французскою любовью во всех возможных видах! Так то напоследок у его ветреной любовницы даже возникли некоторые сомнения относительно мужской состоятельности бравого шалуна.
Однако в финале полковник совершил столь решительный и пылкий любовный натиск и кончил так яростно и бурно, что у пораженной таким скрытным темпераментом графини натурально заложило уши!
Чего с ней никогда не случалось в пылу любовных баталий!
А еще более изумило Нателлу, что полковник, наконец-то откинувшись на спину и лихо подкрутив черные тараканьи усы, вдруг... деловито замурлыкал какой-то бравурный военный мотивчик.
— Это еще что за симфония? — озадаченно спросила графиня полковника, чувствуя себя совершенно обессиленной и не ощущая ног.
— Сие есть наш полковой встречный марш, — любезно пояснил вояка, по-прежнему глядя на свою любовницу масляным взором, полным скрытого вожделения.
— Пожалуй, сударь, тебе и ночи мало для амуров, — изумленно протянула Казарина. После решительно указала воинственному и неутомимому любовнику на дверь.
— Надобно до завтра выспаться, — сообщила она озадаченному офицеру. — А с вами сие никак невозможно.
И на этом явном комплименте повернулась спиною к оторопевшему Соболеву и сей же час захрапела.
Проснулась Казарина с болью и ломотой во всем теле, резью в животе и удвоенной ненавистью ко всему французскому. Поэтому весь день лечилась и пила кофей в компании спешно вызванной княгини Изотовой.
Изотова разливалась трескучим соловьем, повествуя подруге Нателле о придворных сплетнях минувшего дня. Графиня же в дезабилье тончайшего шелка с девственно белоснежными кружевами тем временем машинально поглаживала уже известную нам серебряную цепочку тончайшей работы, лаская пальчиком яшмовую крышечку своего любимого медальона. Теперь она его уже не снимала даже в постели — все одно от себя никуда не деться!
Изотова догадывалась, чей портрет скрывает эта вещица, сработанная из индийского самоцветного камня. На словах, наедине с Казариной, она именовала страсть Нателлы не иначе как блажью, поскольку-де в кавалерах при дворе недостатка нет, и есть «очень даже авенантные». В глубине же души некрасивая и уже немолодая Изотова отчаянно завидовала Нателле. В судьбе самой княгини так и не случилось подобного романа, пусть даже покуда и несчастливого. И княгиня готова была многое отдать за муки ревности и тяжелую страсть, которой Господь одарил ее подругу.
О том, что вожделение Казариной к французскому маркизу исходит все же более от дьявола, Изотова и думать не думала. Женщины созданы для любви, в этом она была твердо убеждена. И потому готова была жить даже чужой любовью, лишь бы хоть изредка припадать и питаться этим чудодейственным источником вечной молодости и надежды.
— Покуда нас обуревают страсти, только и живем, — не раз говаривала Изотова. Но о чем она думала и о чем печалилась наедине, графиня Казарина не знала. Она была слишком увлечена своей несчастной страстью к маркизу де Куртэне. Ибо охотничий азарт — величайший инстинкт человека, и дамы его отнюдь не чужды. Разве что сети они расставляют не в пример искусней мужчин, и стрелы их невидимы, раны же, нанесенные ими в самые сердца, не заживают никогда.
Ибо навеки отравлены острым и сладким ядом — ядом безудержной и всепоглощающей женской любви. А сердце и тело, которые отвергли, неизбежно становятся истинными и верными сообщниками мести.
Главы 9-10
Глава 9. Сердца и страсти
Разумеется, маркиз де Куртэне получил обе записки графини Казариной. И он прекрасно понял, кто адресат. Но даже получи он сотню или тысячу пламенных посланий такого рода, француз не ответил бы ни одно. Сейчас в его сердце пришла, как ему казалось, настоящая любовь; чувство, подобного которому маркизу еще не довелось испытывать прежде. И это одновременно радовало и удивляло его, заставляло копаться в собственной, весьма противоречивой душе и вместе с тем — смотреть в будущее легко и радостно, словно не осень стояла в Петербурге, а ранний апрель, солнечный и синий.
Огюст не раз уже ловил себя на мысли, что он постоянно и вроде бы беспричинно думает о Кате. И это не была пустая влюбленность, поветрие сродни сердечному недугу, что приходит и уходит точно вечные простуда и насморк, неизменные спутники здешней чухонской погоды.
Нет, де Куртэне прекрасно понимал, что желание всякий раз снова и снова видеть Катю Михайлову было навеяно могучим и неодолимым стремлением почувствовать вот сейчас, здесь и сейчас, рядом с собою человека тонкого, искреннего, чистого инепосредственного.
— Господи, — подобно Кате не раз думал вслух Огюст, думаю о своей возлюбленной. — Я никогда не думал прежде, что найдется в моей жизни человек, способный возвращать или даровать мне ясность ума и душевный покой одной лишь ясностью своих лучистых, милых глаз! Это и есть русская любовь?
Прежние женщины в его жизни, даже лучшие из лучших, умные и тонкие, все понимающие и умеющие ждать, раньше неизменно тревожили его сердце, бередили душу, порождали волнение в крови и мыслях. Знакомство с Катей же даровало ему, может быть, впервые в жизни странное и удивительное ощущение гармонии. Вот есть он и есть она, и больше уже ничего не надо.
— Не зря, видно, мой учитель и наставник, старый лис парижской дипломатии Франсуа де Керруак всегда говорил мне: мир полон самых разных чудес, дорогой Огюст. Но в России ты найдешь их все, ибо все сокровища земные и небесные заключены в сердце русской женщины, когда она вас любит. И вот теперь я убедился в этом сам. Ну и дела!
В часы свиданий они много беседовали, говоря о разном и внимая друг другу. Но с Катериной было удивительно легко просто молчать — думать о своем, украдкой любоваться ее милым, простодушным лицом и втайне сверять с ее сердцем стук собственного. Огюст и Катя встречались и расставались, он провожал ее и подолгу стоял у калитки сада белого флигеля. После чего, не спеша, возвращался домой, и все время пути на губах француза цвела бесхитростная, глупая улыбка. Так что прохожие из числа знакомых при встрече раскланивались и думали про себя:
— Ну до чего же эта легкомысленная нация эти парижане! Весь день льет дождь, кругом слякоть, грязь... а этому хоть бы хны! Рот до ушей, и над головой не каплет. Одно слово, дети солнца!
И наверное были правы. С одной лишь оговоркою: самое жаркое солнце — то, что у человека внутри. И это всегда чувствуют окружающие, при условии, что сами хотя бы раз любили в своей жизни или хотя бы обманывались в этом перед самими собой.
Шаги француза уже замерли вдали, лишь красные и желтые листья кленов, словно резные эполеты, тихо шуршали над головою. Катя откинула полог кровати, распустила волосы, но спать вовсе не хотелось. Она думала о маркизе, и первым делом, что уже давно называет его только по имени — Огюст.
— Какое же это красивое — и мужественное! — имя... — прошептала она.
— Но как же славно и мягко это звучит — Ка-тя... — тем временем размышлял вслух француз, на ходу размахивая тростью и торопясь к экипажу, который он всегда заблаговременно оставлял подальше от садовых ворот. — Словно маленький котенок! Никогда не слышал имени чудесней, право.
Что ж, их время пришло. Между двумя влюбленными уже протянулась та незримая, но прочнейшая на свете связь, которая позволяет говорить друг с другом сквозь пространство и время, всюду видеть заветный облик и любоваться чертами милого лица, просто глядя в окно, за которым, казалось бы, только косые струи дождя льют всю ночь, не переставая и не зная отдыха.
Они оба, и Катя, и Огюст, чувствовали друг друга, но при встречах оба, словно сговорившись, пока что умалчивали о другом, сладостно-мучительном чувстве, переполнявшем их сердца. Ее удерживала известная скромность и приличия, но более всего — боязни показаться ему навязчивой, ему, столь блестящему кавалеру. А де Куртэне пока еще не мог признаться самому себе, что все еще остерегается и страшится своей судьбы. В прошлом она не всегда была к нему благосклонной, подменяя любовь обычным зовом плоти, а желание нежности и тепла, как он понимал сейчас, исходило от его вечного, прямо-таки космического одиночества.
Де Куртэне было холодно и затхло в мире напомаженных лиц и пыльных париков, где нарисованные рты вели одни и те же картонные разговоры ни о чем, разбавленные разве что свеженькой сплетней или очередной дворцовой интригой. Маркиз уже привык к тому, что судьба не слишком-то щадила его, и теперь, как это часто бывает у влюбленных мужчин, знающих себе цену, боялся ее нового удара. И вместе с тем радостно и жадно наслаждался своим счастьем в эти дождливые и солнечные сентябрьские дни. Счастьем, что пришло к нему негаданно-нежданно, словно и не подозревая о том, что впереди его как всегда поджидают препоны и козни главной соперницы де Куртэне — не самой счастливой в отношении женщин мужской судьбы.
Катя распустила волосы и осторожно легла на постель. Она лежала тихо, стараясь заснуть. Сердце бурно колотилось в груди. И то, что было, и то, что надо подготовить на завтра, что надо продумать, и сладкое волнение от того, что всё так хорошо, просто и гладко вышло, и сознание громадного долга, взятого ею на себя, мешало ей уснуть.
Катя повернула лицо к иконе. Пресвятая Богоматерь ласково улыбалась ей сквозь мерцающее пламя лампады. Глядя неотрывно на свою заступницу и спасительницу, девушка не заметила, как забылась тихим, счастливым сном.
Когда же она вновь открыла глаза, в комнате было уже по-утреннему светло. Сквозь занавеси лился неяркий солнечный свет петербургской осени, и даже косые ветви сада, словно косые взгляды недоброжелателей и завистников, не могли преградить дорогу тонким теплым лучикам нового дня.
Глава 10. Уроки красоты по-парижски
Переживания зачастую благотворно влияют на сон. Всю ночь Катя проспала спокойно и без снов, а наутро начались визиты.
Первым делом заявилась представляться Мари, служанка по найму из французского посольства. Она понравилась Кате, прежде всего уже тем, что была неразговорчива, некрасива и не задавала лишних вопросов. Единственно, что сделала она — это самым внимательнейшим образом оглядела флигель, скептически покрутила носом и с очаровательным прононсом, более похожим на сильнейший насморк, констатировала:
— Будет много работы.
После чего откланялась и ретировалась, обещавшись вернуться после обеда и «как следует тут все вычистить, Езус-Мария и святые угодники». Странно, но у Кати после ее ухода осталось впечатление, что она знает Мари уже тысячу лет, и они непременно поладят.
Следующий визит был неожиданен и оттого приятен. Юный паж привез ей визитку и приветственный адрес от некой графини Склодовской-Керруак. Графиня, отрекомендовавшись «старинной приятельницей милейшего господина де Куртэне», приглашала ее на предстоящий посольский бал и выражала желание быть ее спутницей. А чтобы у нашей героини исчезли все сомнения, Склодовская-Керруак извещала ее, в котором часу она пришлет за Катериной экипаж.
— Этот француз просто неисправим, — покачала головою наша героиня. И вынуждена была признать: внимание Огюста де Куртэне ей приятно. Безотносительно того, связаны ли их судьбы роковою запиской императрицы.
Последние два дня пролетели как сон. Чем быстрее близился час бала, тем тревожней было на душе у Катюши. И немалую толику ее переживаний вызывало обычное женское беспокойство и даже смятение: как она будет выглядеть на балу! Ведь одно дело — предстать пусть даже и перед очами самой государыни в запыленном дорожном платье, с утомленным видом и следами бурного волнения на лице, вызванного тягучей, томительной неизвестностью. Тут, как говорится, простительно, обстоятельства сами стоят за Катерину горой. И матушка-государыня, кажется, вовсе не придала большого значения или даже просто обратила внимания на непарадный, провинциальный вид барышни из Белорецка.
Но огромная доля этих беспокойств и волнений все-таки была связана именно с тем, что Катя мучительно боялась, как тогда выражались при дворе, не соответствовать обстановке. У нее, тихой скромной провинциалки, конечно же, не было ровным счетом никаких шансов на балу против светских львиц. А какая же девушка не хочет блистать на балу, где будут присутствовать самые сиятельные особы, великолепные кавалеры и среди них тот единственный мужчина, при одной только мысли о котором у Катерины сладко и мучительно замирала в испуге сердце?
Ведь одно дело — обстоятельства, а другое — заявиться на дипломатический бал этакой фифой! Небось, эта Склодовская-Керруак — настоящая придворная львица, одевается по последним парижским модам и имеет приличное состояние. А Катя?! Бедна как церковная мышь, и всех нарядов-то — все, что поместилось в дорожный сундучок. Благо ни на какие придворные балы Катя Михайлова и не собиралась, надеясь лишь только выхлопотать сколько-нибудь приличную пенсию за покойного батюшку, и сразу — обратно, в усадьбу к тетке.
Опасения и беспокойство белорецкой барышни были, конечно же, не случайны. По отзывам многих тогдашних современников, вряд ли из числа всех более-менее значимых европейских государынь была хоть одна, у которой имелось больше богатых нарядов и драгоценных уборов, нежели чем у русской императрицы! Российский придворный свет, высшее столичное общество всегда очень быстро перенимало все ухищрения и новшества французской моды, что господствовала тогда повсеместно. Русские графини и княжны блистали на парадных выездах и балах, яростно и самозабвенно соперничали друг с другом красотой драгоценностей и роскошных одежд, изощренностью дерзко взбитых вверх высоких, щедро напудренных причесок и обилием ювелирных украшений, среди которых бесспорно главенствовали крупные и средние бриллианты искусной огранки.
Еще в юности молодая Екатерина, посещая маскарады и балы при дворе государыни Елизаветы, собственными ушами слышала, как придворный российский ювелир И. Позье однажды разоткровенничался на светском дипломатическом приеме:
— Придворные петербургские дамы немало способствуют блеску этих царственных собраний. Не только в Париже, но и в северной русской столице процветает в высокой степени искусство одеваться к лицу — наипервейшее качество всякого уважающего себя человека. И сверх того, русские княгини и боярыни умеют постоянно и ежеминутно поддерживать свою красоту в глазах восхищенных окружающих.
И видя, что кто-то из послов усомнился, авторитетно добавил:
— Они даже в частной жизни никогда не ездят, не будучи предварительно увешанными драгоценными камнями! Им все равно, на прием к государыне, в театр или на мужнину охоту, поразвлечься в поле, на свежем воздухе — завсегда на россиянке хоть одна ниточка бриллиантов, да блестит!
И хотя Катерина не водила знакомств с придворными ювелирами, она твердо знала: на предстоящем балу ей, скорее всего, придется сгореть со стыда и провалиться сквозь паркетный пол, ибо... ибо...
Но словно некий добрый ангел отныне простер свое милостивое белоснежное крыло над бедною провинциалкой. И поскольку его имя было, по всей видимости, Огюст — никак не иначе! — добрые чудеса посыпались на изумленную девушку как из рога изобилия.
Графиня Склодовская-Керруак оказалась сама любезность и с легкостью разрешила добрую часть Катиных беспокойств. Старинная приятельница маркиза де Куртэне явила себя дамой решительной и энергичной. Она прислала экипаж, как и было обещано, но перед тем отправила к девушке опытную камеристку и своего лучшего парикмахера. Ведь француз знал наверняка, что на дипломатическом балу ожидалась сама государыня, и его протеже следовало выглядеть достойно, в полном соответствии с царящими в те годы нравами и модами при русском императорском дворе.
Поэтому следом за служанкой Мари прибыли экипаж и открытая повозка. Внутри экипажа в окружении платяных сундуков, а также шляпных и обувных коробок сидели личная камеристка польской графини, высокая и худая как гвоздь мадам Бойе, в компании с парикмахером, мсье Жаком, оказавшимся милейшим господинчиком. Кроме того, жрецы парижских мод приехали не одни: в специальной грузовой повозке слуги графини доставили в дом Катерины замысловатое сооружение. Большую часть повозки занимал деревянный шкаф чуть ниже человеческого роста и особенной конструкции стул необычной высоты. Как ни странно, именно при виде этой странной мебели у Кати немного отлегло от сердца.
— Слава Богу, — выдохнула она, выходя навстречу камеристке. — Теперь хоть голова у меня будет в порядке.
Чем же так порадовала ее сия диковинная конструкция?
Сегодня уже трудно представить себе истинное предназначение подобного шкафчика и то, какое отношение он мог иметь к образу мыслей и настроению женщины второй половины просвещенного XVIII века. Однако в ту поры уважающая себя дама уделяла вдвое, а то и втрое, и вчетверо больше внимания тому, что сегодня называют затасканными, банальными словами «имидж», «стиль» или, к примеру, «макияж».
Потому что именно тогда, в пору царствования императрицы Екатерины, искусство женской красоты и наведения оной поднялось в России поистине на немыслимую прежде высоту!
Оттого-то и сей загадочный ныне, но такой привычный для любой уважающей себя женщины высшего света екатерининских времен шкаф предназначался для важнейшей и ответственной финальной процедуры в туалете Катерины, отправлявшейся на бал — создания прически и пудрения, непременного атрибута красоты второй половины девятнадцатого века как прекрасных дам, так и благородных кавалеров.
Для Кати придворные моды были внове, и она была вынуждена согласиться с тем, что придется, видно, полностью отдаться в ловкие и умелые, хотя не слишком-то бережные руки мадам Бойе!
Однако перед тем, прежде всех прочих дел, Катя самым внимательнейшим — и весьма придирчивым! — оком исследовала содержимое сундуков и баулов. Вопреки ее ожиданиям, большинство платьев оказались новыми, ненадеванными; очевидно, этот гардероб копился для кого-то из родственниц графини. Вот только фасон и покрой лучшего из платьев, выбранного для бала, показались Кате чересчур откровенным.
— Неужто такое носят? — ужаснулась она, в отчаянии обратившись за помощью к невозмутимой мадам Бойе.
— Непгеменно, — безапелляционно заявила камеристка, сильно грассируя с французским прононсом. Поправила корсетный лиф, долженствующий приподнимать Катину грудь, формами которой наша героиня и без того втайне стыдливо гордилась, разгладила сложные кринолиновые конструкции, бережно уложенные на самое дно сундука, после чего решительно указал на уже знакомый нам шкаф.
— Извольте, мадемуазель, — торжественно объявила она и поджала губы, пристально оглядывая свою клиентку со всех сторон.
Пришлось подчиняться. Ничего не поделаешь: дамская красота — конечно, страшное оружие, однако неизменно требует известных — и немалых! — жертв.
И Катя с головою погрузилась в удивительный, странный и причудливый мир дворцовых мод российского императорского двора.
Глава 11
Глава 11. Фарфоровая пастушка и таинства причесок
Первым делом камеристка велела Кате раздеться и без всякого стеснения оглядела ее всю, особо остановившись придирчивым и цепким глазом на местах, традиционно оголенных у дам, присутствующих на балу.
— Первое правило пгидвогной дамы, — наставляла камеристка свою визави, всячески вертя ее из стороны в сторону без всяких церемоний, — есть чистая кожа. Уи! Сия истина, юная мадемуазель, пгоста и понятна. Если уважающая себя дама может обнажить некие пгивлекательные местечки, — поясняла она, забавно грассируя как истинная парижанка, — откгыть свою нежную и чистую кожу — значит, она вегная жена, добгодетельная мать или...
Она внимательно оглядела Катю с ног до головы и саркастически поджала губы. Все это время девушка робко следила за ней, словно кролик, застигнутый врасплох могучим удавом.
— Или девушка, ведущая пгаведный и тело... цело... цельномудгенный обгаз жизни, — с трудом выговорила камеристка мудреное словечко.
— Отчего же? — удивилась Катя, в наивности своей не связывая такие знакомые каждому, будь он хоть батрак, хоть император, прыщики и угри с нравственностью.
Зато теперь были понятны смелость покроя и игривость фасонов придворных дам. Праведный образ жизни светских красавиц и целомудрие богатых искательниц приключений при дворе — кто бы мог подумать!
Пришлось мадам Бойе прочесть девушке целую лекцию о разновидностях и опасностях кожно-венерических заболеваний. При этом камеристка сопровождала свое повествование столь красноречивыми и ужасающими примерами, что Катя четверть часа просидела, в буквальном смысле открыв рот от изумления, а в особо впечатляющих и ужасающих моментах даже зажмуривалась от страха. Точно боялась даже мысленно представить все, что случается в медицинском смысле у некогда честной девицы после разного рода амурных любопытств, развратных занятий и прочих прелюбодеяний.
— Ох... — только и смогла она вымолвить, когда мадам Бойе завершила свою блистательную лекцию из области дерматологии. Поистине, это было впечатляюще!
Разумеется большая часть почерпнутых Катею интимных сведений от многоопытной камеристки, с точки зрения современной косметической медицины, было полной чушью и глупым следствием домыслов и слухов. Кожа теряет свою чистоту и заболевает по самым разным причинам, среди которых амурные похождения занимают ничтожно малую толику. Но для бедной Кати все, сказанное камеристкой, во многом было полнейшим — и ужаснейшим! — откровением.
Пришлось выпить кофею и сменить столь неприятную тему. Впрочем, какие еще темы в ходу у камеристок во все времена?
Ведь несчастные дамы, у которых кожа не была столь совершенна, уже сотню лет назад вынуждены были придумать искусственные родинки. Считается, что именно отличавшаяся «нечистой» кожей графиня Ньюкастль первой бесстрашно приклеила себе на лицо искусственную родинку. В те времена мушки получили еще одно название — «пластыри красоты».
Однако нынче, в просвещенные времена Екатерины Великой мушки призваны были уже не столько свидетельствовать о «благонамеренности и целомудрии», сколько оттенять красоту и белизну кожи. Не зря мадам Бойе, порывшись в своем ридикюле, извлекла из его объемистых недр фарфоровую фигурку пастушки, выполненную в привычной для той эпохи пасторальной, вычурной манере. Тем не менее камеристка установила ее на полке напротив Кати и важно указала девушке:
— Вот сия персона будет вам образчиком красоты, мадемуазель Кати. Обещая, что сделаю из вас красавицу, достойную бала, так что ни один мужчина не сумеет устоять перед вашими достоинствами.
И со значением посмотрела на девушку. А Катя с удивлением рассматривала фарфоровую статуэтку. Изображенная на ней пастушка имела с нашей героиней весьма отдаленное сходство. А если честно — совершенно никакого!
Фарфоровая пастушка была не просто забавной причудой Мадам Бойе. Для французской камеристки хрупкая статуэтка была тем, что сегодня назвали бы «моделью», своеобразным эталоном красоты!
И это не удивительно: блестящий и галантный восемнадцатый век прославлял женщину как неиссякающий источник истинной красоты и наслаждения. Придворным дамам приходилось прибегать ко многим косметическим ухищрениям и макияжным тонкостям, чтобы блистать на балах и приемах пред восхищенными очами галантных кавалеров. И можно сказать смело: это удивительное, противоречивое и исполнение самых разнообразных страстей время было увенчано величайшим и доселе непогрешимым культом — культом китайского фарфора.
Ветреная и полная интриг Европа уже долгие годы страстно мечтала сотворить свой собственный фарфор. Многие десятилетия европейские мастера пытались изобрести свой фарфор, ориентируясь на известные китайские образцы. А пока возвела на пьедестал восточную статуэтку, обладавшую, как это ни удивительно, всеми качествами истинного, сердечного чувства. О чем чопорная мадам Бойе не преминула поведать озадаченной Катерине в процессе превращения наивной провинциалки в придворную гранд-даму.
— Сей матегиал поистине необыкновенный, — поясняла она, расправляя кринолин и подтягивая корсетный шнур. — Взгляните, багышня: как он завогаживает своей дивной и загадочной природой! Сие есть вечная гагмония пги удивительном изяществе. И хгупкости, пгошу заметить! Истинная, истинная любовь человеческая воплощена в этом чуде — фагфоге...
Поразмыслив, насколько это было возможно под ворохом тяжелых одежд и накидок, Катерина должна была признать, что изделия из Желтой страны мандаринов и вправду можно сравнить с нежной страстью и пылким чувством любви. Хрупкие при неосторожном обращении, фарфоровые изделия каким-то чудом оставались настоящим символом прочности и надежности: не портились от огня, легко выдерживая жару и не боясь холода. Их можно было при неосторожном обращении только сломать — все остальные испытания фарфору не страшны.
— Так и любовь, — прошептала девушка. — Крепка и хрупка одновременно. Не боится никого и ничего кроме измены любимого. А любящее сердце нельзя сломить или согнуть. Только разбить...
Когда процедура одевания, долгая и утомительная, закончилась, разглажена последняя складка и расправлен последний кринолин, наступила очередь парикмахера, мсье Жака, и уже известного нам шкафа. Дело в том, что в екатерининскую эпоху, отправляясь на бал, дамы сначала одевались и причесывались. А уж потом наступала очередь косметики, грима и пудры.
— Какую изволите прическу? — мягко осведомился мсье Жак?
Катерина в нерешительности развела руками. Бог знает, какие прически в ходу при дворе матушки-государыни? Что касается ее тетушки в Белорецке, то та предпочитала...
— Осмелюсь предложить «манчини» или «полонез», — кротко произнес парикмахер, сложив ручки, удивительно короткие для парикмахера, на толстеньком брюшке.
— Это еще что такое? — испуганно покосилась на француза Катерина. Мадам же Бойе при этом саркастически возвела очи долу: ох уж эта «гуская пговинция»!
Парикмахер кратко описал первую прическу, сопровождая свои слова красноречивыми округлыми жестами.
— Парик мы соединим с вашими естественными волосами. Волосы надо лбом приподнимем, ваше милое личико, сударыня, приобретет слегка... эээ... удлиненную форму, что весьма привлекательно выглядит, — завершил мсье Жак. — И, разумеется, два локона будут изящно и плавно струиться и ниспадать вот сюда...
И он осторожно указал на Катину грудь, в волнении вздымавшуюся на протяжении всего этого красочного рассказа.
— А... п-п-полонез? — пролепетала Катя, понявшую речь парикмахера ровно наполовину из-за обилия терминов и прочих мудреных словечек, которых в их Белорецке не слыхали даже на губернаторском балу...
— Можно и «полонез», — кивнул мсье Жак, обменявшись при этом быстрым взглядом с нахмурившейся камеристкой.
— Однако, сударыня Катерина, для сей «модэль» понадобятся страусиные перья и... эээ...
— Что же именно? — в нетерпении щелкнула пальцами Катерина.
Парикмахер развел руками.
— Драгоценности, сударыня. И лучше — бриллианты.
— Бриллианты? — изумилась Катя. — Но ведь они могут... могут упасть? Потеряться во время танца?
Парикмахер и камеристка с интересом смотрели на девушку: по их виду можно было безошибочно прочесть, как этим блюстителям придворной красоты должно быть забавно наблюдать такую неотесанную провинциалку.
Катя даже притопнула каблучком от досады. Но тут же... политесно улыбнулась и приподняла одну бровку.
— Коль у меня бриллиантов нет и не водилось, стало быть, и «полонез» ваш отменяется. Давайте тогда свою «манчиню»!
И милостиво отдалась в умелые руки двух французов.
Наконец ваяние прически нашей героини было завершено. И Катерина некоторое время придирчиво разглядывала себя в зеркальце. Выглядело вполне сносно. Надо сказать, что ей еще повезло: в иллюстрированных альбомах и подшивках миниатюр, которые предварительно предложил ей для ознакомления на выбор мсье Жак, были дамские прически такой невероятной высоты и объемов, что у бедной провинциалки очень скоро глаза округлились словно медные пятачки!
Большинство причесок для благородных дам конструировалось на каркасе из деревянных прутьев, бамбука а то и стальных спиц. Каркас искусно маскировался волосами либо париком, кружевами, фарфоровыми или живыми цветами, — живые розы и маргаритки на рисунках Катерине понравились больше! — а также перьями самых причудливых видов и цветов.
Больше всего Катерину поразило — и напугало! — замысловатое построение на голове нарисованной статс-дамы из голландского альбома, которое было увенчано... чучелом какой-то заморской птицы с длинным хвостом и растопыренными крыльями.
— Страсти какие... — оторопев, прошептала Катя. — Чисто курица какая...
Камеристка и парикмахер обменялись понимающими взглядами, но, понятное дело, промолчали. И следом немедленно настал черед пудры.
Первым делом мадам Бойе должна была основательно забелить Кате волосы, парик, а следом — лицо. Катя с недовольством покосилась на фарфоровую пастушку: в скором времени ей предстояло уподобиться этой глупой и наивной простушке.
Что ж, посмотрим! В конце концов, мягкой тряпочкой, заранее выданной опытной камеристкой своей клиентке, можно будет вытереть лишнюю пудру и румяна. И Катя решила набраться терпения, лишь только крепче сжала в кулачке невесомый фланелевый лоскут.
Лишь единственный раз косметическое искусство мадам Бойе вызвало резкий протест со стороны Кати. Это случилось, когда камеристка закончила «рисовать» Кате лицо. Француженка больно выщипала девушке брови тонким серебряным пинцетиком, подвела глаза, ярко раскрасила губы, после чего несколькими умелыми мазками точно нанесла на щеки перламутрово-розовый румянец.
— Ну нет, это уже получается вовсе не я, — решительно возразила девушка. — А вот эта вот пастушка, дура фарфоровая!
И, невзирая на бурные возражения камеристки и робкие охи и ахи сокрушенного мсье Жака заставила кудесников красоты смыть с нее весь макияж, все эти «угольные финтифлюшки» и «вызывающие краски». После чего Катерина уже сама командовала наведением собственной красоты!
Наконец все множественные плюсы внешности нашей героини были возведены в ранг достоинств изящных, следовательно, почти королевских. А минусы изящно сглажены, тем паче их, судя по объемистости баула камеристки, ожидал еще толстый слой разноцветной пудры. И мсье Жак торжественно установил в центре комнаты, напротив большого зеркала, ту самую обитель пудреного макияжа — Шкаф Пыльной Красоты, как его уже иронически окрестила его Катерина.
Да, такой мебели у Катерины прежде еще никогда не было. Мсье Жак бережно усадил девушку внутрь шкафа на мягкий, обитый плюшем пуфик, нарочно привезенный для пудрения. А мадам Бойе тем временем тщательно задрапировала роскошное платье девушки шелковыми и полотняными накидками.
— Сие есть тончайшая пудгомантель, — деловито пояснила камеристка, осторожно завязывая шнурок от самого длинного пеньюара — так теперь именуют пудромантели — на лебединой шейке нашей героини. — Она пгедохганит вашу шейку и бюст, багышня, от пудгы.
— Вуаля, — известил улыбающийся мсье Жак, закрывая дверцу. Теперь все тело Катерины было сокрыто в шкафу, и лишь ее прелестная головка возвышалась над специальным отверстием в верхней крышке. К тому времени на лице девушки был нанесен тонкий — насколько позволила Катя! — слой грима и несколько мушек, как заверила камеристка — «самого безобидного пгедназначения».
Честно говоря, из всех «пятнышек любви» нашей Кате была по вкусу лишь единственная — крохотная мушечка на круглом, соблазнительном подбородке нашей героини.
— Эдакий комагик! — прокомментировала камеристка, любуясь на дело умелых рук своих. После чего водрузила на Катю объемистый парик.
Ладно, скрепя сердце, подумала наша героиня, хоть волосы останутся чистыми. А потом я энтот парик в случае чего — р-р-раз и долой!!
И вот, наконец, настала очередь пульверизаторов — их мадам Бойе и мсье Жак привезли сюда во множестве! Парикмахер с камеристкой заняли боевые позиции вкруг Катерины — на войне как на войне! — и принялись энергично и тщательно опрыскивать ее голову нежнейшей и душистой пудрой. Каких только оттенков тут не было! Палевые, серые, розовые, голубые...
Правда, всего этого великолепия Катерина разглядеть не могла — слишком узенькие были отверстия у картонной маски с крохотными слюдяными окошечками для глаз. Эту маску, дабы не испортить грим и драгоценные мушки на лице, мадам Бойе велела Катерине держать постоянно.
Наконец пудрение было завершено. Пудромантели камеристка велела покуда не трогать — она снимет их с Кати уже в карете на подъездах ко дворцу.
— Извольте, — поджав губы, предложила она зеркало девушке, другою рукой забирая картонно-слюдяную маску.
Катерина осторожно взяла зеркало, глянула на себя и... ахнула.
Перед нею стояла вовсе не она.
Прекрасная дама из высшего света, ничуть не хуже тех, что были изображены в альбомах мсье Жака, смотрела на Катю с полированного венецианского стекла.
— Это... я?
Ответом ей была сладостная, прямо-таки приторная улыбка мсье Жака. И саркастический вздох камеристки.
— Вы прелестны, сударыня, — убежденно заявил парикмахер. И мадам Бойе проворчала что-то соответствующее.
Но Катя не слышала своих кудесников красоты. Она строго и внимательно вглядывалась в собственное отражение, не в силах оторвать глаз от зеркала. Теперь ей предстояло привыкнуть к себе нынешней. А это, право, было нелегко!
Прежде чем отправить Катю на бал, мадам Бойе заставила ее прямо-таки заучить наизусть наставление о гостевом достоинстве на приемах, балах и прочих «ассамблеях». Дотошная камеристка дважды выслушала волнующуюся барышню-провинциалку, поправила в нужных местах и дала еще несколько дополнительных ценных указаний.
— Сие наставление в госудагстве госсийском идет еще от цесагя-импегатога Петга, — пояснила мадам в ответ на справедливые упреки девушки в архаичности слога и в особенности то, что циркуляр адресован мужчинам. Что же до последнего, то мадам Бойе безаппеляционно заверила Катю:
— Чтобы бить вгага, моя милая багышня, необходимо знать его огужие. Сэ ля ви!
Поразмыслив, Катерина вынуждена была согласиться с камеристкою и всю дорогу до дворца, где давали бал, сбивчиво повторяла про себя забавные строки светских наставлений. Впрочем, надо отметить, что забавными они могли бы показаться современной девушке эпохи интернета и высоких информационных технологий, тогда же, в пору царствования просвещенной императрицы, они выглядели совершенно обыденными и привычными для всякой светской дамы.
Глава 12
Глава 12. Дипломатический бал
"Правила поведения и потребного политесу на ассамблеях, приемах и балах при дворе Российской Империи!
Перед появлением публичным гостю надлежит быть:
— мыту старательно без пропускания оных мест;
— бриту тщательно, дабы нежностям дамским щетиною мерзкою урону не нанесть;
— с голоду наполовину и пьяну малую малость, а то и менее;
— обряженным весьма, но без лишнего перебору, окромя дам прелестных, коим дозволяется умеренною косметикою образ свой обольстительный украсить, а особливо грацией, весельем и добротою от грубых кавалеров отличными быть.
В освещенной зале возникнув вдруг, духом не робей, телом не дубей, напротив — округливши руки изящно и с приятностью на лице, хозяину поклонись, ногу при этом отставив, и не мешкая, в кипение гостевое со рвением изрядным пускайся.
В гости придя, с расположением дома ознакомься заранее, на легкую голову, особливо отметив расположение клозетов, а сведения в ту часть разума отложи, коя винищу менее остальных подвластна.
Яства потребляй умеренно, дабы брюхом отяжелевшим препятствия танцам не учинить.
Зелья же пить вволю понеже ноги держат, буде откажут — пить сидя. Лежачему не подносить, дабы не захлебнулся, хотя бы и просил. Захлебнувшимся слава, ибо сия смерть на Руси издревле почетна есть. Ежели меры не знаешь, на супругу положись — оный страж поболее государственных бдение имеет.
Упитыхскладывать бережно, дабы не повредить и не мешали танцам. Складывать отдельно, пол соблюдая, иначе при пробуждении конфуза не оберешься.
Беду почуяв, не танцуй, но скорым шагом следуй в место упомянутое, по дороге не мешкая, и все силы употребляй на содержание в крепости злодейски предавшего тебя брюха.
Будучи без жены, а то, не дай бог, холостым, на прелести дамские взирай не открытою жадностию, но исподтишка — они это примечают, не сомневайся. Таким манером и их уважишь, и нахалом не прослывешь. Руками же действуй, зело остерегаясь, и только явный знак получив, что оное дозволяется, иначе конфуз свой на лице будешь носить долго, ибо пощады не знают!«
Графиня Склодовская-Керруак оказалась милой и добродушной старушкой. Годы стерли с ее лица следы былой красоты, однако оказались не в силах справиться с душевной добротой и мягкосердечием. Встретившись в назначенный час возле дворца князя Гагарина, где и давал бал дипломатический корпус, она высоко оценила Катино убранство и макияж, не преминув, однако, заметить:
— Согласитесь, душечка, во всем Питербурхе не сыскать такую камеристку, как мадам Бойе! А мсье Жак? Это же просто произведение искусства...
И не дожидаясь ответа своей новоявленной протеже, засеменила мелкой старческой походкой по лестницам прямо в направлении танцевальной залы. А Катерине только и осталось, что поспешать за нею, бережно поддерживая под сухонькую руку, больше походящую на птичью лапку, затянутую в длинную, по локоть, мягкую кожаную перчатку. И гадать, что же имела в виду старая полька под произведением искусства — самого ли мсье Жака или все-таки прическу, возведенную его стараниями на Катиной голове.
К слову сказать, искусство парижского парикмахера и впрямь было отменным: высокая прическа не доставляла Катерине никаких особых неудобств, девушка чувствовала себя вполне комфортно, если не считать робости, которую она испытывала при виде величественных гранд-дам и блестящих кавалеров.
В ту пору Катерина еще не знала, что верным лекарством от всякой робости в таких случаях является Ее Величество Привычка. Будь ее происхождение более знатным, и как знать — быть может, все эти балы и ассамблеи давно бы уже ей порядком наскучили, став занятием обыденным, обязательным к участию, а значит — донельзя утомительным. Но покуда девушке все здесь было в новинку, и она во все глаза смотрела на это собрание великосветских штучек уже с первой минуты ее появления на балу.
Они вошли в залу, и Катерина остановилась чуть ли не на пороге, ошеломленная великолепием убранства, а более всего — огромным количеством гостей. Тут было множество дипломатов: чопорные австрийцы, чернявые, цыганистые испанцы, степенные немцы, расфуфыренные французы и даже китайцы — троица важных мандаринов в цыплячье-желтых шелковых халатах сидела в углу, за маленьким столиком на изогнутых ножках и с достоинством попивала чай из белоснежных пузатых чашек. Девушке они показались существами не от мира сего, полностью погруженными в собственную молчаливую беседу. Так, наверное, умеют разговаривать друг с другом кошки: рассевшись рядком, они не издают ни звука, но при этом каким-то непостижимым образом умудряются обмениваться своими кошачьими новостями и дворовыми сплетнями.
Катя так засмотрелась на мандаринов, что не заметила, как ее кто-то взял под руку.
Она вздрогнула: перед ними стоял улыбающийся де Куртэне. Он был красив, в парадном мундире; и хотя дипломатические службы во все времена не отличаются столь роскошным праздничным обмундированием, как, к примеру, военные, девушка смотрела на маркиза во все глаза. И больше всего ее поразила целая череда наград, среди которых выделялась серебряная звезда, усыпанная алмазами, а в самый ее центр был врезан крупный кроваво-алый рубин.
— Вот это да! — не сдержала восхищения Катя. И тут же, спохватившись, попыталась склониться в приветственном книксене. Но этого у нее не получилось, поскольку француз крепко держал девушку под руку.
— Я счастлив видеть вас здесь, любезная Катерина Петровна, — с воодушевлением произнес де Куртэне, сопровождая свои слова энергичным кивком. — Благодарю вас, графиня, вы поистине мой добрый ангел-хранитель!
С этими словами он почтительно поцеловал сморщенную лапку старой польки.
Та шутливо шлепнула его по губам и погрозила пальчиком:
— Сколько раз я твердила тебе, милый Огюст: никогда не смей расточать комплименты одной женщине в присутствии другой!
И она заговорщицки подмигнула Катерине, так что та не смогла сдержать улыбки.
Графиня привычным взором оглядела залу и уверенно направилась в дальний ее конец. Там она уселась в кресло подле какой-то старой, невероятно худой, точно высохшей дамы, с лицом, напоминавшим сухую грушу, наряженную в платье по моде двадцатилетней давности. Впрочем, издержки внешности и одеяния старуха с лихвой компенсировала длинными нитями жемчуга, которыми она была увешана подобно рождественской елке. Между двумя товарками моментально завязалась увлекательная беседа, и Склодовская-Керруак тут же позабыла и о своей молоденькой протеже, и о де Куртэне.
— Это фрау Баумгартен, немецкая принцесса. Между прочим, старая дева, — понизив голос, шепнул де Куртэне.
И вновь Катя улыбнулась. Она привыкла, что принцессы, во всяком случае, в детских сказках, всегда юные и очаровательные девушки. А уж никак не престарелые бабушки!
— Они всегда встречаются на балах с принцессой. Иногда так и засыпают в креслах, представляете! Так что приходится развозить их домой, а они храпят как извозчики.
Оба прыснули, и тут оркестр заиграл что-то бравурное. Собравшиеся в зале оживились, толпа стала разделяться на кружки и парочки, причем дамы старались держаться отдельно.
Катя очень скоро почувствовала себя неуютно. Она здесь никого не знала. К счастью, де Куртэне даром времени не терял. Не прошло и часа, как он познакомил Катерину с таким количеством придворной и дипломатической знати, что у девушки уже рябило в глазах от обилия париков, бриллиантов, орденов и эполет.
Теперь ее стали приглашать на мазурки и полонезы. Особенно усердствовала компания гвардейских офицеров, черноусых щеголей в расшитых золотым и серебряным позументом венгерках, красных, синих, зеленых. Наша героиня совершенно не разбиралась в цветах полков, кроме разве что гвардейского Семеновского, с чьим высоким покровителем она познакомилась так неожиданно.
— Позвольте!
— Окажите честь!
— Разрешите пригласить на полонез!
Ангажирования на танец сыпались на Катерину со всех сторон. Так что в скором времени де Куртэне пришлось вмешаться, дабы избавить девушку от назойливых кавалеров. Видимо, авторитет маркиза как опытного дуэлянта был достаточно высок среди придворного офицерства, потому что развеселые гвардейцы, пусть и не сразу, но оставили Катю в покое.
И вовремя, потому что, кружась в вихре танцев, девушка так запыхалась, что с трудом могла отдышаться. Огюст нашел в глубине залы уютное местечко, и Катерина осторожно присела, для начала на краешек кресла, с удовольствием вытягивая, насколько позволяли платье и приличия, гудящие, усталые ноги.
Огюст занял удобное место за спинкою кресла, откуда открывался восхитительный вид плеч и корсажа его любимой, и сдержанно комментировал происходящее, называл Кате имена гостей, объяснял сюжеты картин, которыми изобиловали высокие стены танцевальной залы, и комически описывал нравы, царящие при российском императорском дворе.
Внимая любимому, наша героиня тем временем с любопытством разглядывала убранство зала и наряды гостей. Главным образом, дам, поскольку во все времена женские интересы схожи и неизменны.
Впрочем, как и мужские!
В ту пору русский высший свет уже быстро овладел всеми ухищрениями господствовавшей повсеместно французской моды. Дамы и кавалеры соперничали друг с другом на балах красотой расшитых золотом мундиров, роскошью драгоценных платьев и уборов, изощренностью высоких пудреных причесок и обилием бриллиантов.
И у двора было с кого брать пример! Огюст, по роду своей службы бывавший в разных странах, при дворах большинства европейских королей, был убежден:
— Из всех европейских государынь вряд ли была хоть одна, имевшая поболее драгоценных уборов, нежели русская императрица!
Еще со времен Петра Великого русский императорский двор был поставлен на европейскую ногу. Так что маркиз де Куртэне, истый патриот родной Франции, все же признавал, что своими блеском и роскошью Петербург совсем не уступал признанному законодателю дворцовых мод во всей Европе — блистательному Парижу.
Особенное впечатление на маркиза всегда производил Петергоф. Стоя подле Катерины и рассеянно наблюдая за танцующими, француз описывал своей возлюбленной тамошние огромные залы с высокими потолками, цельные, сияющие зеркала во всю стену, разноцветные мозаичные полы.
— Вообразите, Катерина Петровна, кругом, куда ни кинь взгляд, роспись и картины русских придворных живописцев удивительной красоты и тонкости! Поистине, петергофский дворец государыни Екатерины ничуть не менее роскошней версальского.
Катя слушала любимого и представляла себе придворную жизнь, благо все это сейчас было перед ее глазами в яви. На шумных балах и веселых маскарадах шумными толпами теснятся придворные — в бархатных епанчах и камзолах, богато расшитых золотом, в алмазах и изумрудах. Дамы в светлых тонах склоняют обильно напудренные прелестные головки, церемонно и томно обмахиваются веерами; на их щеках французские румяна, заветные мушки привлекательно чернеют в самых сокровенных, соблазнительных местах...
Повсюду гремят оркестры, у дверей бряцают ружьями и палашами почетные караулы. Куда ни кинь взгляд — везде, гайдуки, скороходы, егеря, распорядители, шуты и карлы — поистине, русские балы великолепны, богаты, блестящи!
И сейчас, на дипломатическом собрании в посольском корпусе Катя глядела во все глаза, озирая восхищенным взором мозаичными картины и деревянные миниатюры, исполненными из разных пород дерева, среди которых немало было и работ знаменитого в ту пору французского мебельщика Ризенера, истинного кутюрье от придворной высокой моды. Но, несмотря на явные цитаты парижского стиля, все равно пробивалось родное, русское, куда ни глянь!
Удобные диваны и миниатюрные банкетки, как было принято в канонах русской мебели екатерининской эпохи, обильно украшены причудливой резьбой с росписью и позолотой. Кругом дорогое красное дерево-палисандр и другие ценные породы, на спинках непременный бронзовый декор, орнаменты и сюжетные картины в оригинальной технике «маркетри»...
Поистине, тут было отчего закружиться бедной Катиной головке, не привыкшей к столичной роскоши!
Дальний уголок, где робела Катя, впервые попавшая в такое блистательное общество-ассамблею, был уставлен дежурными бюро. Рядом — комод темного ореха для вееров и бокалов. А по правую руку пораженной девушки простирался необъятный стол, столешницу которого украшали наборными композиции с букетами заморских цветов, — никак из самого рая! — пастельными пейзажами с теми же наивными пастушками, которых так охотно ваяли в фарфоре, и обилием тонких, причудливых орнаментов. Подобным же образом были декорированы и столы поменьше — ломберные, затянутые синим и зеленым сукном.
Катя уже слыхала от де Куртэне, что за такими столами нередко завершала свой многотрудный день и сама государыня-императрица, отдыхая в кругу друзей за игрой в карты и прочими увеселениями.
— Государыня отменно поигрывает и в вист, и в рокамболь, — пояснил ей ранее маркиз, вновь неприметно кося невинным глазом за корсаж своей наивной спутницы.
— Неужто с вами тоже? — вспыхивала от изумления Катя, и честный француз виновато разводил руками.
— Увы, мон шер, это вам государыня устраивает личные аудиенции, — усмехнулся де Куртэне.
— Ну, вы скажете тоже, негодник эдакий, — смущенно махала на него ручкой Катерина, в то время как ее прелестные щечки пунцовели от удовольствия даже под слоем розовой пудры.
— Я слишком мелкая птица для такого карточного полета, — ответствовал он с усмешкой. — Вот господа Чертков или же Строганов, граф сиятельный — вот они частые напарники государыни.
Катерина еще больше удивилась бы, знай она, что многие истинные произведения искусства, о которых рассказывал ей де Куртэне и которые она созерцала сейчас вокруг собственными глазами, создавали отнюдь не руки или кисти прославленных европейских мастеров. Дворцы и усадьбы именитых и богатейших русских вельмож, таких как Безбородко, Куракиных, Шереметевых или Юсуповых, стали подлинными очагами высоких искусств и изящных ремесел благодаря простым русским мастеровым людям. Многие из этих неизвестных живописцев, архитекторов и скульпторов были крепостными людьми, принадлежа своим именитым господам всецело, и душою, и телом, создавая притом подлинные шедевры в изобразительных и прикладных искусствах европейского уровня.
Де Куртэне не сразу сумел понять и принять русскую культуру. Долго привыкал к здешним нравам и придворным обычаям, многие из которых он так и не сумел принять до конца. Но он всегда понимал, что ныне служит своей милой Франции в очень необычной, удивительной и гигантской стране. Богатство же и пышность ее царственного двора, превосходящего самые вычурные описания европейских путешественников, он объяснял Катерине тем, что следы древнего азиатского великолепия в России теперь смешивались с европейской утонченностью.
— Две разных крови всегда дают удивительное сочетание. Россия, мой ангел, это редчайшее соединение разума и сердца, ума и души.
При этих словах Катя с интересом взглянула на де Куртэне. Слова француза показались ей удивительно подходящими для их самих. В самом деле, со стороны мы должны смотреться восхитительной парой, замирая от собственной смелости, думала Катя, прилежно внимая словесным эквилибрам маркиза.
«Он — это, конечно, ум, сила, ловкость. А я — сердце, тонкая душа, красота, наконец!»
Она, лихо подбоченясь, глянула на себя в зеркало.
И чуть не ахнула.
Глава 13
Глава 13. Дипломатический бал (окончание)
На Катерину сейчас смотрела красивая, интересная молодая дама, одетая если и не по последней придворной моде, то, во всяком случае, тщательно и со вкусом — спасибо старой графине Керруак! Ее молодость и красота вовсе не были задрапированы пудрою и прочей косметикой, зато умело подчеркнуты умелою рукою мадам Бойе.
Впрочем, родная тетка не раз говаривала Катерине, собирая ее на очередной бал в Белорецком дворянском собрании, где всех-то кавалеров — помещик Свиньин да отставной капитан Бирюков. Фамилии обоих красноречиво характеризовали каждого кавалера, а прочие «завидные» женихи были либо чересчур молоды, либо уж совсем преклонных лет.
Зато теперь рядом с Катей был человек знатный, умный, благородный, а самое главное — добрый. Доброту Катерина ценила в мужчинах превыше всего, разумно полагая, что красота — дело временное, внешность человека переменчива, характер же сопровождает мужчину до самого смертного одра.
— Моей красоты, тетя, в случае чего и на двоих хватит! — отмахивалась она от своей сердобольной родственницы, когда та снова и снова начинала вести речь о будущем замужестве. — А вот коли бог мужчине не дал ума и эдакого... парения...
Она даже зажмуривалась от удовольствия: вот ведь какое правильное, точное словцо нашла она для всей мужской половины рода человеческого! Должно быть в мужчине высокое паренье души, должно — и весь сказ!
— ... то и проживешь весь век со свиньей али бирюком! — решительно заключала она. И старой тетке только и оставалось, что вздыхать и втихомолку сетовать на ее отца, так и не сумевшего — или не пожелавшего! — забрать свою повзрослевшую дочь в Петербург, поближе к высшему свету, к высочайшему двору.
Зато теперь все в жизни Кати волшебным образом изменилось.
Она приехала и живет в столице, в отдельном доме — так она уже привыкла именовать свой скромный белый флигель. Сама государыня знает ее и поручает ей важное дело. В нее влюблен — конечно же влюблен, и сомнений в том нет! — блестящий кавалер, настоящий мужчина, к тому же иностранец, да еще и француз. Да от одного этого все ее подруги в Белорецке лопнут от зависти!
Остается одно: уговорить де Куртэне вернуть письмо покойного батюшки. Тут наша героиня покраснела и постаралась скорее перескочить эту щекотливую и весьма опасную для ее девичьей чести тему.
А если письмо и вправду пропало, надобно его сыскать — и дело с концом. Упросить помочь Павлушу Лисицына, и втроем они непременно доищутся до истины.
Может, его и вовсе не существует на свете, этого письма!
Настроение Катерины сразу улучшилось, и теперь она с оживлением поглядывала по сторонам, наблюдая за танцами, и все чаще дарила французу благосклонные, хотя и туманные взгляды. Внутри ее все ликовало и пело.
До чего же все-таки прекрасна жизнь!
Бал был в самом разгаре, когда оживление и шумный ропот пробежали по рядам гостей. Дамы зашушукались, с удвоенной энергией обмахиваясь веерами. Кавалеры принялись дружно вытягивать шеи, силясь разглядеть главные, парадные двери.
Наконец, двери распахнулись, и в залу величаво вошла императрица Екатерина. Переступив порог, она как всегда, по своей давней привычке и русскому обычаю, сделала три типично мужских поклона: один направо, другой налево и третий прямо перед собою. Каждое ее движение было плавно, размеренно и привычно.
Рядом с ней, чуть приотстав, степенно шагал ужасный человек, которого боялся весь двор — светлейший князь Потемкин. Катя сразу узнала его по черной бархатной повязке на глазу и поскорее отвела глаза: в народе поговаривали, что у светлейшего бельмо на глазу, дурной глаз, которым князю человека сглазить — раз плюнуть!
Следом шествовали прочие царедворцы, вельможи и статс-дамы, все сплошь Катерине неизвестные. Она могла только догадываться, каких великих людей России видит сейчас так близко. Но все внимание ее, конечно же, было поглощено императрицей.
Катя во все глаза смотрела на государыню. Девушка с трудом узнавала сейчас русскую самодержицу. Та совсем не походила на ту добрую тетушку, с коей ей довелось увидеться в самый первый день ее приезда в Санкт-Петербург.
На императрице было надето очень красивое темно-зеленое бархатное платье, подбитое и отороченное мягчайшим баргузинским горностаем. Белую шею и весьма полную, почти что дебелую грудь Екатерины II окаймляло бриллиантовое орденское ожерелье.
По внешности российской императрице, хорошо известной всякому поданному империи по портретам и описаниям, было очень трудно догадаться о возрасте Екатерины.
Во всяком случае, Катя решила, что императрица дивно хороша и еще более помолодела со времени их первой встречи. Впрочем, женское чутье и врожденная наблюдательность подсказывали нашей героини многие черты Екатерины, которые прежде укрылись от внимания провинциалки из Белорецка.
Так, теперь Катюше было уже видно и понятно, что государыня была скорее мила, чем красива. Выразительные монаршие глаза и приятная улыбка, тихо освещавшая ее уста, несколько уменьшали большой и гладкий лоб женщины, но даже и так было понятно: ум и интеллект Екатерины русским аршином не измерить!
Если бы сейчас Кате вздумалось выслушать мнение де Куртэне о внешности Екатерины II, то дипломат, будучи отменным физиогномистом, рассказал бы своей любимой немало интересного и примечательного.
Те, кому довелось подобно Кате Михайловой, увидеть русскую самодержицу воочию, не скупились на комплименты в адрес хозяйки огромной империи. Огромное впечатление производили справедливость и точность, смелость и глубина, нежность и уравновешенность, спокойствие и твердость характера государыни. И, конечно же, ее необъятный чистый лоб, что вообще редко случается у женщин, свидетельствовал о незаурядной памяти и богатом воображении Екатерины.
В лице императрицы была еще одна характерная черта. Подбородок этой великой женщины, по-немецки отчасти острый, не выдавался вперед, отличаясь вполне благородною формой. У таких людей, полагал де Куртэне, и женщин, в особенности, овал лица не вырисовывается чрезмерно, но пробуждает к себе симпатии окружающих. Маркиз был наслышан о жизнерадостном нраве Екатерины, ее русской прямоте и германской веселости.
Во время бала Катя, не сводившая поначалу глаз со своей благодетельницы, заметила, как Потемкин и несколько других вельмож не раз обращались к Екатерине. Уже тогда Катя поразилась, как внимательно государыня выслушивала каждого, ни разу не перебив и не отвлекшись. Поистине императрица обладала особенным искусство слушать собеседника.
Разумеется, эта простодушная и наивная девочка не могла знать, что самая большая скрытность Екатерины заключалась в том, что она никогда не говорила вслух всего, что думала и знала. Никогда подозрительное или коварное слово, могущее повредить ей, не проронили ее губы. И это прекрасно знал де Куртэне, понимая, насколько опасна вся эта история с компрометирующим любовным письмом для него. А самое главное — для девушки, в которую он был влюблен всем своим легкомысленным французским существом!
Обаяние Екатерины на балу было столь велико, что она с легкостью затмила все свое окружение. И теперь Катя, с жадностью ловя малейшее движение или жест государыни, уже видела, что хоть наряды ее приближенных, придворных дам и одежда кавалеров отличались от прочих гостей бала невероятным богатством и пышностью, но на фоне зеленого платья их госпожи они выглядели вычурно, чересчур блестяще и оттого безвкусно.
— Точно индюки расфуфыренные... — не удержавшись, прошептала она. Де Куртэне, обладавший тонким слухом, услышал замечание девушки и осторожно поднес к губам батистовый платок, дипломатично скрывая веселую улыбку.
Огромная свита придворных в течение всего бала следовала за императрицей, как важная павлинья стая в вольере торопливо шествует по пятам за кормящей их птичницей.
Внимание Кати однажды привлек старичок в огромных седых буклях, поминутно наводивший лорнет на танцующих и все никак не поспешавший за толпою придворных. Его верхнее платье было подбито серебряной парчой, кафтан пошит из серебряной парчи же, а жилет и панталоны золотого глазета довершали красные шелковые чулки и английские туфли на завязках.
Проходя мимо дальнего угла, где обосновались Катя с де Куртэне, старичок прошамкал что-то неодобрительное в адрес молодых людей. Возможно, он считал, что юным девицам на балу надлежит сидеть в окружении не восторженных и галантных кавалеров, а солидных матрон, пекущихся о нравственности своих дочерей, падчериц или протеже.
Но графиня Склодовская-Керруак в ту пору мирно попивала кофий в компании со своей приятельницей, престарелой немецкою принцессой. Они оживленно беседовали, перебирая как в таких случаях обычно, многочисленных общих подруг и знакомых за все время своего долгого знакомства. И графине дела не было до белорецкой барышни — к чему молодым надзор седой старости?
Напоследок грозный старичок даже сердито погрозил Кате короткой тростью с набалдашником. Но спохватился, что придворная волна уже ушла в другой конец зала, переместившись к ломберным и карточным столам. Старичок повел головой, отыскивая глазами государыню, подобрал длинные фалды кафтана и торопливо, вприпрыжку, бросился догонять толпу царедворцев, дабы быть поближе к истории!
— Какой злючка! — совсем не политесно фыркнула Катя. — Из самого уже песок сыплется, а туда же, воспитывать...
— Пожалуй, — согласился де Куртэне. Старичок уже ретировался, а француз все еще глядел ему вслед, пристально и задумчиво.
— И каких таких только держат... подле государыни... — в сердцах проворчала Катерина.
Француз посмотрел на нее как-то странно. Словно слушал любимую, а думал в ту пору совсем о другом.
— Подле государыни? — переспросил он. — Хм...
После чего вновь погрузился в свои мысли, от которых его отвлек подошедший шведский посланник. Времена былых кровавых противостояний с этой суровой скандинавской державой давно канули в Лету вместе с эпохой Петра Великого. И теперь шведские послы и дипломаты старались не пропускать ни одного официального приема, дабы при случае заручиться благоволением «императрицы Катрин» для торговли с российским Севером и выгодных таможенных льгот на морских путях.
Посланник церемонно приложился к пальчикам Кати, после чего взял под локоть де Куртэне.
— Роскошь и блеск нарядов при дворе русской императрицы просто поражают воображение. Вы не находите, маркиз?
Де Куртэне пожал плечами. За годы службы в России он уже привык к блеску и нищете этой удивительной, непостижимой страны. К тому же они совсем недавно уже обсуждали это с Катей.
— Обилие драгоценных камней — вот что меня поражает, — продолжил словоохотливый посланник. — В этом деле русские далеко оставляют за собою великолепие других европейских дворов.
— Вот как? — равнодушно ответил француз.
— Конечно, мсье. Из всех предметов роскоши, что так любит русская придворная знать, ничто так не поражает нас, шведов, как обилие драгоценных камней в костюмах у мужчин. Сами посудите, господин де Куртэне! У нас, в Швеции, да и в большей части европейских стран эти дорогие украшения составляют почти исключительную принадлежность... эээ... женщин!
Посланник сделал большие глаза.
— В России же мужчины в этом отношении не только соперничают с женщинами, но и зачастую превосходят их!
Де Куртэне окинул рассеянным взором клубящуюся вокруг столика императрицы придворную знать. Швед, конечно же, прав.
Некоторые из придворных вельмож почти едва ли не с ног до головы усыпаны бриллиантами. Пуговицы, пряжки, рукояти сабель, эполеты — все это было инкрустировано драгоценностями чистейшей воды. У какого-то высокого и благообразного министра шляпа оказалась унизанной бриллиантами в несколько рядов!
На этом фоне орденские звезды с бриллиантами у военных, включая Светлейшего, уже не казались де Куртэне чем-то особенным!
— И, тем не менее, кисло ответил де Куртэне, — мужчины тут сплошь и рядом облачены во французские костюмы. Я уж не говорю о дамах. Видите во-он там, рядом с графом Куракиным стоит хозяйка салона, княгиня Гагарина?
— О, да, — энергично закивал назойливый швед.
— Как вам ее платье?
Не будучи большим знатоком женских мод, швед, захваченный врасплох, беспомощно развел руками. Что ж, по крайней мере, это честно!
Хозяйка салона, Татьяна Гагарина для торжественного приема государыни облачилась в голубое платье пастельных тонов с небольшими фижмами, длинными висячими рукавами и коротким шлейфом.
— Имейте в виду, последняя парижская мода, — доверительно шепнул шведу де Куртэне. — Ее супруг, известный русский богач Поль Гагарин специально перед каждым балом гоняет в Париж курьера, и тот по меркам покупает мадам Гагариной платья и обувь у лучших парижских портных и обувщиков.
— Что вы говорите? — искренне изумился швед. — Какая богатая страна, какая богатая...
Швед раскланялся и отошел, а в де Куртэне все еще выискивал взглядом давешнего сердитого старичка. Однако тот словно растворился в толпе придворных.
Так вот в чем дело, напряженно размышлял француз, вспоминая этого удивительного придворного. Как там сказал этот швед?
«Из всех предметов роскоши, что так любит русская придворная знать, ничто так не поражает нас, шведов, как обилие драгоценных камней в костюмах у мужчин. Сами посудите, господин де Куртэне! У нас, в Швеции, да и в большей части европейских стран эти дорогие украшения составляют почти исключительную принадлежность... эээ... женщин!»
Вот в чем дело. У сердитого старичка совсем не было бриллиантов. Или, во всяком случае, если и были, то совсем не бросались в глаза. Неужели за столько лет службы русским государям этот старикан не заслужил или не наворовал себе хотя бы горсточки тонко ограненных алмазов? При его-то скверном и желчном характере?
И эта манера поводить головой! Где же я это видел?
Спустя несколько минут он пригласил Катерину на очередной танец. Но в этот раз француз был неразговорчив, погружен в собственные мысли и лишь машинально отмечал про себя счет, дабы не сбиться с размеренного ритма мазурки.
Он вспомнил этого человека. И в который раз подивился его умению маскироваться, хитрости и наглости.
Надо же — он ведь еще погрозил Катеньке своею палкой! Точно был абсолютно уверен: в этом потрясающем гриме его не узнает никто.
Но Лисицын — а это был, конечно же он! — не знал одного. Тогда, на крыльце дома капитана Михайлова, де Куртэне видел его. И если прежде у него еще были сомнения, то теперь маркиз готов был поклясться чем угодно: убийца Катиного отца — Павлуша.
Теперь им предстояло иметь дело со всесильным Светлейшим князем Потемкиным. Ведь Лисицын — его человек. И теперь за развитием этого трагифарса с компрометирующим письмом внимательно следят уже трое человек.
Сама императрица Екатерина, ее первый и единственный на сегодня фаворит Григорий Потемкин и их шпион, слуга двух господ Павлуша Лисицын.
— Значит, самое время пришло нам с Катею сойти со сцены, — прошептал де Куртэне. — Занавес, господа. Желаю вам лопнуть от злости.
Теперь нужно было исчезнуть с этого бала, и по возможности незаметно для всех присутствующих. Хотя сделать это будет нелегко. Де Куртэне догадывался, что на балу за ними наблюдает еще немало внимательных глаз. Но он верил в удачу и, кроме того, мысли его все сильнее занимала чудесная и удивительная девушка, которую он имел честь сейчас сопровождать. И для француза это сейчас было сильнее всех дворцовых интриг мира вместе взятых!
Глава 14
Глава 14. Похищение по-французски
В любовных и нравоучительных романах, на которые столь падки юные девицы во все времена, решительное объяснение между молодыми людьми происходит, как правило, после бала. И лучше — под покровом ночи. Не станет исключением и наше повествование.
На протяжении всего бала де Куртэне ни на минуту не оставлял Катерину без внимания. Маркиз видел, как девушка поначалу жадно внимала всему происходящему вокруг, буквально вбирая глазами кавалеров и дам, наряды, прически и манеры гостей и хозяев бала. Но очень скоро Кате это надоело. Так ребенок устает теребить один и тот же блестящий и аляповатый конфетный фантик и, пресытившись, начинает оглядываться по сторонам в поисках нового развлечения.
К тому времени графиню Склодовскую-Керруак окончательно сморил сон. Она опустилась в кресло, усадив подле себя Катю, смежила веки и стала быстро задремывать. Первое время она еще слышала, что говорила ей протеже «милейшего Огюста» — Катя тем временем увлеченно рассказывала ей, какие замечательные боровики и моховики водятся под Белорецком, в его знаменитых Матюшинских рощах. Она очень скоро Катя осеклась на полуслове: из тонких, сморщенных губ графини раздался отчетливый храп. Увы, светская жизнь утомляет и более молодые организмы, чего уж говорить о престарелой графине!
Катя посидела немножко в креслах, обменялась парой ни к чему не обязывающих вежливых фраз с проходящими дамами — она не знала ни одной придворной особы в лицо, кроме, разумеется, самой государыни! Де Куртэне тем временем издали любовался своей возлюбленной. Впрочем, у него нашлись и советчики.
Знакомая статс-дама, княгиня Воронцова, богатейшая помещица и известная покровительница изящных искусств, тоже обратила внимание на Катерину. Разумеется, от опытной придворной не укрылось то обстоятельство, с каким благоговением симпатичный маркиз пожирает взглядом юную хрупкую девушку в самом углу залы. Явно, провинциалку, и здесь, на балу она под патронажем этой старой польской карги, графини Склодовской!
— Не правда ли, прелестный образчик невинности? — заметила Воронцова, беря де Куртэне под локоть на правах статс-дамы и завсегдатая дворцовых балов. — Какая линия плеч! А посадка головы? Признайтесь, маркиз, где вы отыскали сей чистый и нежный яхонт в наше дамское ожерелье?
Маркиз изящно поклонился Воронцовой и с невинным видом заметил:
— Это госпожа Михайлова, протеже моей старинной знакомой, графини Склодовской-Керруак. Мы знакомы шапочно, княгиня.
— Ну-ну, — шаловливо замахнулась на него веером усмехающаяся Воронцова. Массивная золотая цепочка с миниатюрным крестиком, усыпанном бриллиантами, туго облегала ее холеную, полную шею.
— Я же вижу, маркиз, как на протяжении всего бала вы только и делаете, что танцуете со своей обворожительной «протеже», — прошептала она так, чтобы ее слышал только француз. — А все прочее время буквально пожираете глазами эту юную нимфу.
— Ну, должен же кто-то оказывать знаки внимания заезжим провинциалкам, — развел руками де Куртэне. После чего завел с Воронцовой оживленную беседу касательно последних веяний в парижских модах. Однако нет-нет да и посматривал в сторону Кати, тем паче что ее уже пригласил на танец какой-то незнакомый французу вельможа с огромными седыми буклями густо накрахмаленного парика. Очевидно, это и был новый австрийский атташе, присланный ко двору Екатерины буквально два дня назад.
Отметив про себя с некоторой досадой неплохой вкус австрийца, де Куртэне очень скоро под благовидным предлогом свернул беседу с Воронцовой. Та с понимающей улыбкой распрощалась с маркизом и величаво поплыла в сторону ломберных столов, поближе к императрицыному окружению.
— Всегда вертись вкруг важных птиц, — хмыкнул себе под нос француз и принялся глазами отыскивать Катю. Ее нигде не было — очевидно, вышла на веранду, ведущую в зимний сад — непременный атрибут всякого вельможного дворца в екатерининскую эпоху. Это было как нельзя кстати. И маркиз, лавируя меж танцующими парами и кружками беседующих мужчин, точно юркий ботик среди тяжелых фрегатов и плавучих островков.
Размышляя на ходу, под каким предлогом отшить некстати прилипшего австрияка, де Куртэне с приятным удивлением обнаружил Катю на веранде в полном одиночестве. Мимо прохаживались придворные и дипломаты, сновали энергичные лакеи, у лестницы лихо отплясывали краковяк наиболее разгоряченные вином и близостью друг друга пары, из сада доносились звуки свирелей, и уже разжигали фейерверк и шутихи.
В этот день залы и сад были убраны с поразившей всех гостей изобретательностью и роскошью. Мириады огней в люстрах из черного хрусталя, тысячах светильников и ламп цветного стекла превратили дворец в сказочное видение. В саду среди благоухающих диковинных растений и цветов были расставлены курильницы бил фонтан лавандовой воды, высился храм из мрамора в честь императрицы, играли хрусталями зеркальные пирамиды. Все окна залы были прикрыты искусственными пальмами, листья которых были сделаны из разноцветных лампад. Из таких же лампад по газону графские лакеи загодя расставили искусственные плоды заморских стран — полосатые зеленые арбузы, похожие на огромные шишки ананасы, медовые дыни, связки бананов и лохматые кокосы в обрамлении живых фикусов и агав в больших горшках.
Девушка задумчиво смотрела куда-то поверх танцующих, меланхолично теребя в руке сухой листик. Массивный и широкий веер, дар графини Керруак, потерянно лежал на банкетке; часть пудры уже осыпалась с Катиных локонов, несмотря на искусство мсье Жака и мадам Бойе. И в отсветах факелов в смоляных бочках, освещавших сад вдоль литых стальных решеток, кончики волос девушки сияли огнем, а глаза блестели нездешним, небесным светом.
Несколько мгновений маркиз стоял неподвижно, любуясь своей возлюбленной. Посреди шумного бала, в окружении одинаково-фарфоровых дам и завитых, напудренных кавалеров, Катя казалась сейчас Огюсту настоящим ангелом, тихим островком его души, куда он пока еще неосознанно, подсознательно стремился всю жизнь, презрев шумный свет с его бесчисленными соблазнами придворной жизни и он просто стоял и смотрел на нее, благословляя небо, даровавшее ему новую надежду и радость жизни.
Катя почувствовала на себе взгляд, порывисто обернулась. На ее губах расцвела улыбка облегчения, и она даже встала, порывисто потянувшись к нему всем своим существом. Так цветок тянется к солнцу, интуитивно почувствовав его первые, покуда еще предрассветные лучи.
— Это вы? Как хорошо...
Она прижала руки к груди, лицо ее приобрело виноватое выражение.
— Я тут одна... никого не знаю. Сижу как дуреха, и не знаю, что делать.
— Я знаю, — быстро проговорил де Куртэне, шагнув к ней и сжимая ее руки в своих тонких сильных пальцах. — Мы сейчас же уедем отсюда. Мы не останемся здесь более ни мгновения.
— Вы хотите меня похитить? — улыбнулась она, но глаза Катерины при этом оставались серьезны и задумчивы.
— Непременно! — с готовностью воскликнул француз, так что невозможно было наверняка определить, шутить ли он сейчас или говорит всерьез.
Он крепко сжал ее руку, так что черты лица девушки на миг исказились. Но повинуясь внезапному порыву француза и невольно заражаясь его решимостью, Катерина в ответ сжала его руку, чувствуя, как ее щеки начинают пылать даже под слоем этой проклятой... этой невыносимой пудры!
— Хорошо, я согласна. А куда мы поедем?
Где-то неподалеку в саду с треском вспыхнул еще один факел. Девушка еще сильнее зарделась. Грудь ее учащенно дышала, так что Катя чувствовала, как шевелится точно живой ее нательный серебряный крестик, редкий подарок покойного отца.
«Неужели вот теперь это случится? То, о чем говорила государыня? И о чем ты думаешь все эти дни и ночи?» — спрашивала она себя сейчас всякое мгновение. Но ответом ей был лишь громкий, учащенный стук собственного сердца.
«Могу ли я противиться матушке-государыне? А вольна ли перечить настойчивому зову души? Не слышать стука сердца, который разрывает ее грудь сейчас точно огромный колокол?»
Душа Катерины теперь и вправду разрывалась надвое. И хотя обещание, твердо данное государыне, ни в чем не противоречило предстоящему решительному свиданию ее с маркизом, а напротив, было только на руку, но насколько же разными были сейчас эти тяжкие грузы на весах ее судьбы!
Вот сейчас француз увезет ее к себе на квартиру. И там между молодыми людьми произойдет решительное объяснение. Все — как во французских нравоучительных романах, и сейчас Катя видела себя то Изольдою, чье имя сходно с ледяным холодом, то Клариссою, так и не сумевшую выбрать между доводами рассудка и зовом сердца.
— Так вы согласны?
Она опустила глаза, тихонечко вздохнула и еле слышно прошептала:
— Да...
Пусть навсегда закончится эта двусмысленность! Она потребует у него письмо батюшки к... к... одним словом, известно к кому! Странное дело, но Катерина сейчас почему-то ничуть не сомневалась, что де Куртэне сделает для нее все, чего она пожелает. Так женщина всегда чувствует и осознает свою сладкую и могучую власть над влюбленным в нее мужчиной. И как жаль, как невыносимо жаль, что эта власть не держится вечно!
— В таком случае, поспешим! — воскликнул он, увлекая Катерину за собою.
Темными коридорами, скрипучими ступеньками, а затем — темными аллеями он быстро увел ее с веранды, затем они миновали сад, и вот уже впереди неясно темнеет экипаж, и слышно, как лошади шумно вздыхают в полудреме.
Де Куртэне рывком распахнул дверцу кареты, помог подняться Катерине и усадил ее на подушки. Так она и сталась сидеть в углу, с закрытыми глазами, ни жива, ни мертва.
А маркиз громко и властно крикнул:
— Трогай!
Возница тут же встряхнул вожжами, и кони ходко двинулись, приглушенно постукивая копытами по булыжной мостовой. Очевидно, чья-то заботливая рука заранее обмотала ноги лошадей тряпицами, чтобы подковы не звякали в ночи.
Катя при этой мысли так и обмерла.
Значит, Огюст все знал заранее!
— Боже мой, что я делаю?!
Она остановилась на пороге кабинета маркиза. Она все еще никак не решалась перешагнуть ту тонкую грань, что теперь отделяла ее прежнюю от той новой, удивительной и странной жизни, которая открылась для нее с появлением этого необычного, доброго и одновременно жесткого и решительного человека, каким был Огюст де Куртэне.
Дом француза, конечно же, никоим образом не походил на жилище покойного капитана Михайлова, основательно запущенное и пришедшее в упадок еще при жизни Катиного отца. Умеренность и аккуратность — те черты русского характера просвещенного века Екатерины, которые в следующем столетии столь несправедливо примется высмеивать коллега де Куртэне, русский дипломат Грибоедов — царили здесь повсюду. Широкий дубовый стол с аккуратными папками документов и государственных бумаг, глубокие кресла с мягкими, удобными подлокотниками,
Особое внимание привлекала печь, низкая, но широкая. Сразу было видно, что хозяин дома родом из теплой солнечной Франции с ее мягким климатом и легкими, ласковыми морскими ветерками.
Голландский кафель, которым была обложена печь, были расписаны всяческими пасторальными картинками. Тут были миниатюры с горными пейзажиками, и уже знакомые и до чертиков надоевшие Кате сельские пастушки. А еще — морские волны, все в пенных бурунах, парусники и экзотические пальмы, которые Катя видела в доме у государыни в больших кадках. И еще было много стилизованных изображений дев-воительниц — с обнаженными мечами, — а порою и телами! — распущенными волосами, в окружении сонмов ангелов и умильно-розовощеких детей, похожих на упитанных амурчиков, только без крыл.
Имелось в кабинете маркиза и затейливое бюро, оснащенное потайными ящичками и изощренными техническими «секретами. А также книжный шкаф с десятками толстых корешков. Наряду с Мольером, Мармонтелем, Бомарше, Боккаччо и Шекспиром на полках стояло немало изданий русских авторов. Сумароков и Херасков, Богданович и Княжнин, Новиков и неизвестный автор «Нравоучительных сочинений», под маскою которого скрывалась сама русская императрица. А рядом разумеется — ее сердечный друг Вольтер — целая батарея томов!
На полу Катино внимание привлек роскошный персидский ковер, в длинном и мягком ворсе которого тут же утопала нога. На стенах развешаны натюрморты, литографии и лаковые миниатюры, изображающие опять-таки виды природы — дремучие рощи, светлые поляны, скалистые морские берега и утесы в пене и брызгах прибоя.
— А почему нигде нет портретов? Хотя бы ваших родных, близких? — чтобы хоть как-то поддержать разговор, осведомилась Катерина. — Вас что, совсем не интересуют люди?
— Сами по себе — действительно мало, — с улыбкой признался де Куртэне. — Полагаю, сие обстоятельство есть прямое следствие моей профессии. Мне, сударыня, приходится радеть более о целых государствах и населяющих их народах, печься об их границах и соответствующих договорах. И я все чаще ловлю себя на мысли, что совсем забываю подчас, что все народы, нации и племена состоят как раз из одиночных, живых людей. И у каждого свои печали и заботы, радости и хлопоты. Вот как мы с вами, к примеру.
«Мы с вами» — от этих простых слов у Катерины вдруг сладко защемило сердце, и на душе сделалось тепло и покойно.
— Неужто забываете? — покачала она прелестной головкой. — Нет, не верю. Признайтесь, маркиз, вы так не думаете. Я полагаю, вы совсем не такой человек, коим зачастую желаете казаться.
— Только не в ваших глазах! — поспешно воскликнул француз, подвигая к девушке изящный венский стул с резною спинкой, оббитый бархатом веселых голубых и сиреневых расцветок. — Я желал бы сильнее всего на свете, дабы вы, Катерина Петровна, видели искренность моих помыслов и любых мыслей и поступков касательно вас.
— Что вы имеете в виду?
Катя почувствовала, как краска против ее желания начинает заливать щеки.
— Позвольте быть с вами откровенным? — мягко молвил француз, наливая девушке высокий бокал шампанского из серебряного ведерка. Катя, привыкшая более к деревенским квасам на изюминках и прежде видевшая в лучшем случае наливки да настойки в буфетах соседей-помещиков тетушки, была озадачена и очарована игрою газа в бокале. А пуще того — ведерком. Это ж сколько на него серебра пошло? Да не простого, червленого?
Шампанское прежде Катя Михайлова пила дважды — на теткиных именинах и рождество у губернатора — и от волнения вовсе не распробовала. А тут у нее вдруг закружилась голова, и еще неизвестно, отчего боле — хитрого парижского вина или того, что ей предстояло, ежели...
Впрочем, о том, что с нею может статься и, скорее всего непременно случится тут, в кабинете маркиза, и в самом ближайшем времени, думать Кате не хотелось. Гораздо приятней было сидеть за опрятным столом, потягивая веселящее, игристое вино и смотреть в удивительные, теплые и душевные глаза Огюста.
«Ну, вот, теперь ты его уже и по имени величаешь, запросто и приватно!» — сердито прикрикнула она на себя. И хотя окрик тот был мысленный, француз точно услышал его. Он задумчиво смотрел на девушку, и впрямь раскрасневшуюся от возбуждения, тайного страха и шампанского, и молчал, откровенно любуясь ею.
Любой девушке приятны и желанны такие взгляды в ее адрес при условии, что молчание кавалера не затягивается столь долго.
— О чем вы думаете, господин де Куртэне? — с легким беспокойством спросила она, и оттого переходя на официальный тон. После чего осторожно отодвинула наполовину опустевший хрусталь бокала.
— О вас, разумеется, Катерина Петровна, — после некоторой паузы ответил француз.
— И... что же вы думаете? — уже со страхом переспросила Катя, еле сдерживаясь от желания вскочить из-за стола и броситься из кабинета вон, куда глядят, от ужаса, позора и страха перед тем, что должно случиться.
Вместо ответа француз неожиданно взял Катину руку в свою и осторожно пожал ее. Девушка вспыхнула и сделала отчаянную попытку высвободиться, но ей это не удалось.
«Вот оно... началось!» — жгучей молнией мелькнуло в голове нашей героини.
— Не бойтесь ради бога, дражайшая Катерина Петровна, — тихо произнес де Куртэне. И его спокойный, мягкий тон подействовал на Катю сильнее любых уговоров и увещеваний.
— Я не причиню вам зла. И вам совсем не нужно готовить себя к тому, о чем вы уже давно думаете со страхом и неприязнью к вашему покорному слуге!
Француз осторожно и с явной неохотой выпустил ее пальчики из своей ладони и шутливо постучал кончиком ногтя по краю бокала. Тонкий хрусталь весело отозвался чистым мелодичным звоном.
— Я был бы очень плохим разведчиком и никудышным дипломатом, не догадайся, зачем в дом моего покойного товарища, капитана Михайлова, заявилась его дочь. Заведомо зная, что тут ее никто не сумеет...
Он замялся, подыскивая слово.
— Отыскать.
И не давая возмущенному восклицанию вырваться из прелестных губок изумленной девушки, предостерегающе поднял палец.
— Дело в том, что этот флигель, сад и даже забор вокруг него — это некое... эээ... тайное место. Да, это как раз так и называется, — после минутного размышления подтвердил он собственные слова.
Вот оно что! Теперь она была в полной власти маркиза.
Но удивительное дело: Катерина Петрова отчего-то вовсе не испытывала страха. Может быть, оттого, что совсем иные чувства к Огюсту де Куртэне уже давно и прочно поселились в ее сердце. И теперь, очарование ли петербургской ночи тому виною, или жгучая атмосфера тайны, окружавшая в ее глазах француза, но они впервые вдруг начали обретать над нею власть и сейчас настойчиво требовали выхода наружу!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге