Чертова невеста

Глава 1

– Рада, а ты чертовой невестой будешь! – Восторженно взвизгнула Весняна, плюхаясь на лавку. От смеха и бега щеки у девчонки раскраснелись, а из-под платка выбились по-детски еще жидкие и непослушные волосы.

– Чего? Я-то? – Хмыкнула девушка, с клацаньем закрывая узорчатую, новенькую дверцу печи. – С чего ты такое взяла вообще?

– Я слышала, как тетки говорили! В том году чертовой невестой была Торопова старшая дочка, она так ладно гадала, у всех сбылось! Но она уж больно часто милуется с Горисветом, а тяжелой такое нельзя… Да и непорядок это, дважды к ряду одну и ту же невесту собирать. Из старших дочек во всем селенье остались ты, да Нежа, но ее мать не пускает. Нежу-то, видно, этой осенью замуж отдадут, хе-хе… – Деловито принялась пересказывать сплетни Весняна, довольная тем, что ее слушают. – Так что, завтра вечером ты гадать будешь!

Рада закончила смахивать со стола, обтерла руки о передник, и ухватила сестрицу за щеки:

– Ну-ка, покажись, мышка. Опять чумазая небось ходишь?

– Нет! – Пискнула девчушка, выворачиваясь. – Я чистая!

– И лохматая. – Припечатала Рада. – Неси гребень, причешу.

– Хорошо… – Протянула Весняна, походя обнимая двоюродную сестру, и утыкаясь носом в ее одежду: – От тебя опять тиной пахнет. По болоту шаталась?

– Это ты весь день как неприкаянная шатаешься, да уши греешь, а я делом занимаюсь. Неси гребень, пока предлагаю.

Девчушка вернулась, уселась перед Радой, и замурчала от удовольствия, когда сестрица принялась расчесывать ее длинные, светло-русые волосы. Металлический гребень приятным теплым весом лежал в ладони, разделяя спутавшиеся прядки легко и быстро, и не теряя зубцов, как костяной. Прочесала по всей длине, разделила на три части, и сплела новую косу – тугую, длинную и ровную, как колос.

– Не туго? – Спросила Рада, по-новой повязывая платок.

– Не, хорошо. Спасибо! – Весняна снова обняла старшую сестру, крепко и быстро, и выбежала на улицу.

Девушка только вздохнула, улыбнулась устало, и тоже поднялась с лавки – уже не так резво, с отчетливым хрустом коленей. Непорядок, надо будет еще отвару навести…

В горшочках и узелках на полке нашлось почти все нужное: ивовая кора, сушеные корешки сабельника и аира, ярко-желтые цветочки пижмы. Рада щедро сыпанула всего этого добра в горшок, залила водой, и поставила в печь – кипятиться, а сама вышла на крыльцо.

Жаркое летнее солнце за день прогрело доски и резные поручни, так, что даже сквозь обувь чувствовалось тепло. Воздух был тяжелый, спертый и пыльный – но после духоты закрытого натопленного помещения даже он казался живительно свежим. Рада неторопливо побрела по натоптанной тропинке – к реке, примечая бурно зеленеющую на обочине траву. Вот репейник, цепляет взгляд розово-фиолетовыми цветочками; вон куртинка еще молодой крапивы; а вон там пчелы деловито копошатся на золотистых цветках одуванчика. Девушка заправила подол передника за пояс, и в получившийся карман складывала сорванные бутоны и листья – собирала, и думала.

Чертовой невестой быть – это и почетно по-своему, и ответственно. А что, если нагадает кому неправильно? Скажет: “хороший у тебя год, удачливый” да хоть тому же Горисвету. Парень обрадуется, осмелеет. Примется судьбу дразнить: за медом на высокие деревья лазать, на охоту ходить. И расшибется, или кобан его погрызет. А скажет Рада: “недобрый год, неудачливый” – тоже может нехорошо выйти! Поостережется Горисвет, помедлит, и его ненаглядную батька за другого замуж отдаст. И так, и эдак – выходит, что Рада тоже виновата будет…

– О, дочка, ты чего это тут? – Голос Златослава выдернул ее из размышлений. Широкоплечий мужчина сидел на самом краю речного берега, и ворошил по воде ситом. В небольшой кадке по одну руку от Златослава блестели на солнце железные капельки руды, а по другую руку стояла тележка с болотным илом, почти уже пустая. – Меня домой зовешь? Случилось что?

– Нет, все справно. Обед я приготовила уже, вот, травки собираю. – Пожала плечами Рада, заглядывая в воду. Блестящая темная гладь отражала, словно начищенное медное зеркало, позволяя разглядеть свое собственное лицо.

– Да красавица ты, не сомневайся. – Хохотнул Златослав, устало откидываясь на траву. – Вон, какая выросла, рукодельница и хозяюшка. Жаль, мать твоя не видит, как ты на нее похожа стала…

Смотреться в воду разом расхотелось.

***

– Ну вы чего там возитесь-то? Раздевайтесь живее! – Прикрикнула окутанная клубами пара молодуха, и звучно захлопнула за собой дверь. В предбаннике было шумно: шуршание одежды, перешептывания и хихиканье полдюжины девиц и женщин отражались от бревенчатых стен, делая и без того не самое просторное помещение еще теснее. Легко поскрипывали под ногами половицы. В нос бил запах смолы, выступившей на разогретых сосновых досках, меда, пота.

Сердце Рады медленно и гулко билось о ребра, отдаваясь в висках. На душе было неспокойно – будто вот-вот произойдет что-то эдакое, важное.

– Хи-хи-хи… – Послышалось снизу. Голос скрипучий, как не смазанная дверца, и высокий. Рада, любопытствуя, опустилась на колени и заглянула под лавку.

Из тени между бадейкой и ивовой корзиной на нее глядела пара отблескивающих зеленым глаз. – Чего пригорюнилась, девица?

– А ты кто таков будешь? – Шикнула Рада, нахмурившись.

– Банник я. – Проскрипело существо, словно сотканное из тени, или покрытое густой угольно-черной шерстью. – Пару вам поддать, девоньки? – Заискивающе спросил дух.

Рада быстро сунула руку под лавку и ухватила существо поперек тушки, вытягивая из укрытия, словно кошка зазевавшуюся мышь:

– Врешь!

Девки рядом – кто в сорочке, а кто и вовсе уже голышом – удивленно заохали, и принялись тыкать в шипящий комок черного меха пальцами. Нежа даже вскрикнула от испуга.

– Эта баня новая, в ней еще ни одного ребеночка не родили! А значит, и банника в ней нету. – Объяснила Рада, шагая к печке. – Да и выглядишь ты не как банник, а как… – Девушка распахнула дверцу, чувствуя, как пальцы обдает жаром. – …Самый обычный зловредный дух! – С этими словами она швырнула комок тьмы в печку. Демоненок завопил, прыгая по углям, и, кажется, выскочил через трубу.

Женщины вокруг загудели, кто одобрительно, а кто надменно: “Ишь, выделывается тут! Много ли сил надо, такого мелкого духа спровадить…”. Рада прикусила язык, чтобы не ответить колкостью на колкость, и молча вернулась в свой угол.

По такой жаре душегрею носить было смерти подобно, так что поверх рубахи на Раде обыкновенно были только понева да передник. Девушка распустила завязки, снимая запашную юбку, а за ней за подол стянула с себя рубаху, после и сорочку. Распустила косу. И последней сняла с головы широкую ленту, закрывающую лоб, с весело позвякивающими на висках кольцами – девичий убор, не женский. Уже к завтрашнему вечеру она снова повяжет эту ленту, вернется к привычным хлопотам в отчем доме. Но на одну ночь…

– Ты куда пропала, Радуся? – Проворковала тетка Мирава, и только тут девушка заметила, что осталась в предбаннике одна. – Пошли, обливать тебя будем!

И ее, словно настоящую невесту, поставили на самую высокую лавку, и обливали: так, чтобы вода с Рады скатывалась на других девушек. Чтобы силой и удачей своей поделилась, чтобы остальные тоже поскорее вышли замуж…

***

Погода стояла безветренная, что было весьма на руку: костры раздувать больше нужного не будет, и если что случайно загорится, можно успеть потушить. Мошкара звенела в неторопливо сгущающихся сумерках, изредка шуршали в подстилке мыши да зайцы.

Воцарившийся на опушке покой разрезал пронзительный вопль:

– Ай! Песий ты выкормыш! Ты на меня ворота уронил! – Гаркнул один мужской голос.

– Да как же я уронил, если тебя твоим концом пришибло?! – Возмутился второй голос, принадлежавший парню помладше.

– А вот ты уронил, я и не удержал свой конец! И мне прямиком по ноге ударило, зараза. Держи крепче, и не роняй больше!

Двое снова подхватили деревянную раму ворот и с пыхтением подрели глубже в лес.

– А далеко еще? – Спросил второй голос.

– Да уже пришли почти, вон, видишь: за валуном, на медведя похожим, там лиственница есть приметная. У нее ствол на высоте головы раздваивается. На эту-то развилку ворота и посадим, как всадника на коня! Вот хозяева-то оббегаются, пока сыщут! – Разъяснил первый голос, делая паузы на частые усталые вдохи.

– А-ха-ха, хорошо ты придумал! – Поддакнул ему второй.

В темноте впереди заблестела пара зеленых огоньков.

– Ась? Брат, ты тоже видишь? – Раздался испуганный шепот.

– Чего вижу?

– Глаза! Стой на месте, там глаза блестят…

Из ивовой поросли донеслось низкое фырканье, хруст тонких веточек под кем-то увесистым.

– Мать моя!.. Бросай эти ворота, да легонько, не шуми. И не беги! Ставим, и уходим, тихохонько. От медведя убегать нельзя.

Стоило двоим скрыться в направлении деревни, как из кустов вылез парень: высокий и ладно сложенный, на вид такой же молодой, как рыскающие этой ночью по его лесу недоросли. Глаза его в темноте поблескивали зеленым почти всегда, а морок, изображающий медвежьи звуки, был не сложным – зато выходила отличная пугалка для таких вот, излишне усердных шутников. Жаль только, ворота эти треклятые бросили посреди тропинки: ни самому пройти, не споткнувшись, ни в покое не побыть, завтра хозяева искать придут…

Вздохнув, дух закинул простенькую деревянную конструкцию себе на плечо, и неторопливо побрел вслед за нерадивыми гостями.

Эта ночь была особенная. Раз уж людям разрешается прыгать через костры, гадать-ворожить, и приходить на территорию нежити в поисках волшебного цветка – разве не справедливо будет, если нежить заглянет на огонек с ответным визитом?

***

– Где венок? – Возмутилась Мирава, придирчиво оглядывая результат своей работы. – Ну-ка, обернись вокруг себя, дай со всех сторон осмотреть!

Рада послушно закружилась на месте. Низки бус на шее позвякивали, стукаясь друг об друга – тяжелые, когда так много разом надето. На кистях рук – браслеты из таких же бусин, красных, как брусника. Красивые…

Жаль даже, что это все понарошку.

– Вот венок, вот! – Пискнула Весняна, протягивая тетке конструкцию из листьев, цветков и ниток. – Мы сплели!

– Молодцы… Это еще что такое? – Возмутилась женщина. – Почему звенит?

– Так это, невестин же венок! Мы и вплели бубенцы, как полагается… – Растерялась девчонка.

– Бубенцы вплели, как полагается… – Проворчала Мирава, дергая за металлический шарик. – Вот у тебя, Весняна, голова такая большая. Ешь ты в нее хорошо, а болтаешь еще больше. А уму нету! Радка-то сегодня чертова невеста, так скажи мне, на кой ляд на нее надевать бубенцы, нежить отгоняющие?

– А, ой… Извините… – Промямлила Весняна, потупив глаза и съежившись.

Мирава ловкими движениями выпутала из венка все бубенчики, встряхнула для верности, и устало плюхнула на голову Рады:

– Все, готовая. Иди давай, Радочка, пока любопытные через окно в дом не полезли. Мне еще надо ляльку обиходить…

И верно: выйдя на крыльцо, девушка увидела небольшую толпу зевак, только и ждущих, когда же им приоткроется правда о грядущем.

– Чур я первая, я первая! – Воскликнула румяная и мягкая, как поднявшийся хлеб, девица.

– С чего это ты первая? У тебя и так все понятно, гадать нечего! А вот мне бы… – Перебил ее веснушчатый парнишка лет тринадцати, и ухватил Раду за подол: – Погляди мою судьбу, а, сестрица? Идти мне в ученики, или?..

– А ну-ка все пошли вон! – Закричала вдруг близко-близко… Весняна? – Руки прочь, я сказала! Рада еще не венчана, только собрана. Гадать еще нельзя! – Девчонка уперла руки в боки и, нахмурившись, обвела всех собравшихся тяжелым взглядом. – Ничего-то вы не знаете.

– Ой, ну раз такая умная, сама ее и венчай! – Обиделся парнишка, цокнул языком и затопал прочь.

– Ну и буду! – Плюнула ядом в ответ Весняна, оборачиваясь к Раде: – Нет, ну ты видела, каков наглец, а?

Рада, ошеломленная происходящим, только кивнула в ответ. Неужто в том году Торопову дочку так же донимали?

– Иди-иди отсюда! – Весело захихикала одна из собравшихся у крыльца девиц.

– Ага, больно ты нам тут нужен. – Поддакнула ей другая.

Рада нахмурилась, но опять промолчала. Было время – она была острая на язык, как гадюка. Было, и прошло: отхватывать за свои слова оказалось больно и горько.

– Давайте-давайте, пошлите венчать невесту! – Завела одна из ждущих девушек. Раду подхватили под руки и повели навстречу краснеющему за деревями свету костров.

И, может быть, навстречу чему-то большему, чем праздничные забавы и кривляния.

Глава 2

Гогот и радостные вопли Яр мог расслышать задолго до того, как вышел к домам. Тут и там из наспех развороченной земли вздымались в темный и прохладный воздух языки пламени. От огня блестели металлические подвески на головных лентах смущенно хихикающих девиц, пуговицы на нарядных рубахах храбрящихся парней. Блестели влажные бока кувшинов с медовухой и пивом, блестели звезды в ясном небе. Но пуще всего блестели глаза: широко раскрытые от восторга и легкого испуга, с пляшущими в глубине чертиками.

Этой ночью люди давали этим чертикам волю, выпускали наружу желание проказничать и бесчинствовать, скопившееся за год. Разбирали по колышку соседские заборы, обмазывали двери дегтем. Кто одежду со спины на грудь перекрутит, и ходит задом наперед, на потеху другим. А кто и скотину чужую со двора уведет. Многие испытывают судьбу: бродят по лесу, чтобы в полночь отыскать волшебный цветок, открывающий все двери и дающий безмерную удачу… Наивные глупцы, как будто папоротник цветет каждый год, и в каждом лесу!

Девки, конечно, реже убегают в лес или разбирают соломенные крыши: больше гадают, обливают других водой из горшков, пускают по воде венки с тлеющими лучинками. Загадывают заветные желания, бросая дорогие сердцу безделицы в колодец. Кто посмелее – купаются в реке, когда темно так, что воды от неба не отличишь. Верещат, как резанные, стоит одной из них наступить на рыбу или илистую корягу, и потом так же от всей души смеются.

Яр брел по дороге, с довольной улыбкой наблюдая на беснующимися селянами. Сам он когда-то в таком же празднике жизни участвовал, и не раз: то коней отвяжет, и на реку погонит купаться и пугать девчонок, то золой на стене намалюет что-нибудь эдакое…

– О, а вот и ворота! – Пробормотал Яр сам себе, заприметив то, что искал. Дом добротный, свежевыбеленный, и плетенка кругом справная, а ворот нету – только чернеют в земле ямки от столбов. Прилаживать их на место одному очень уж заморочно, и вообще – он им что, в работники нанимался? Так что парень уложил свою ношу на траву рядышком, отряхнул ладони, и побрел дальше, к реке.

Дедок, с длинной седой бородой и тросточкой, сидел на скамеечке у костра, и пел. Протяжно, умеючи, одну песню за другой: о тоскующей по милому воеводововой дочке, что обернулась птицей и прилетела на поле брани, и спасла любимого, но сама умерла.

Об удальце, что хитростью да словом умелым сумел раздобыть себе богатство и красавицу в придачу.

О воине, смелом и сильном, что не послушал предостережения матери, женился на девице, что на пожарище нашел. Девица та была ласковая и домовитая, но на ночь запиралась в горнице, и никому на себя глядеть не давала. А воин и ее не послушал: приладил на дверь замок вместо засова, и ключ жене отдал. И ночью тайком в скважину замочную подсмотрел, как жена его живым огнем умывается да угли ест, словно малину. Обманом у жены ключ выпросил, сделал копию, и на другую ночь вошел в горницу – подошел, обнял. А как целоваться полез, так обжегся, что весь изнутри и обварился.

Последняя была долгая, не песня даже – сказка. Яр и сам не заметил, как заслушался и остановился, прислонившись к дереву. Но вот дедок замолк, хитро и довольно улыбаясь из-под густых усов. Сидящие вокруг костра загудели, пытаясь повторить и запомнить слова, кто-то протянул благодарному певцу кувшинчик. А Яр обернулся резко, и уставился в темноту, нахмурив брови: в той стороне кто-то только что вскрикнул? Не радостно, а именно так, как кричат об неожиданности и от боли. Дух уже шагнул было навстречу неприятностям, когда из кустов послышались еще звуки: влажные, полные задора и довольства двоих бесстыдников. Совсем срам потеряли…

Парень раздосадованно махнул на них рукой и пошел дальше.

По пути к реке он наткнулся на еще две милующиеся парочки, что… На самом деле, не должно было его так сильно удивлять. Неужто Яр уже стал забывать свою человеческую жизнь?

Трава под ногами стала сочнее, глина под ней – мягче. Вот и берег.

В центре поляны – костер, большой и щедро накормленный дровами, но уже давно горящий. Кругом – юноши и девушки, никаких тебе тут степенно восседающих старушек или ребятни, носящейся кругами под ногами. Одна из девушек поднялась с земли, и, весело скаля блестящие белые зубы, подхватила юбки: задрала свой подол повыше, разбежалась и сиганула над огнем. Толпа одобрительно загудела и засвистела, кто-то начал безудержно смеяться, а кто-то и в открытую расхваливать только что увиденные ноги: длинные, сильные и крепкие в суставах, как у молодой лошади. Девица поправила одежду и принялась стрелять самодовольными взглядами, пока не выбрала, к какому парню под бок пристроиться. Молодец радостно обернул руку вокруг ее талии, будто вьюнок вокруг забора, а девица все продолжала довольно улыбаться. Следующим вышел вперед парень, пытающийся, кажется, прыгнуть дальше всех…

А чуть поодаль послышалось пение. Теперь не абы о чем песни, а… Подождите, сватовство? В такую ночь?

И правда, полдюжины девушек в одних рубахах тесным кругом обступили одну, разряженную на показ многослойно и богато. На груди у нее шуршали-бренчали бусы, волосы были распущены, а голову венчал круг из листьев и цветов. Девушка эта медленно кружилась на месте, а хоровод кружился в другую сторону, скороговоркой пропевая всяческие хвальбы невесте, и зазывая жениха – тоже, разумеется, самого красивого, сильного и умного на всем белом свете.

Яр усмехнулся и присел на корягу, двигаясь по-звериному тихо в густых береговых зарослях. Как хорошо, что он решил заглянуть, тут столько любопытного!

Невесту, тем временем, уже отпели, и теперь лентой за руку привязывали к… А почему не к жениху, а к березе?! Девушка стояла спокойно, все остальные тоже не выказывали возмущения – будто так и надо. Привязали, пропели венчальную песенку наскоро, девица сказала “да” – и девки засмеялись и захлопали в ладоши, даже подкинули в воздух над ее головой пригоршню чего-то мелкого, вроде крупы. И уволокли “невесту” прочь от берега.

Яр только рот разинул от удивления: о таком обычае он прежде не слышал. Это что ж, ее замуж выдали за покойника? Ну нет, тогда бы проводили обряд рядышком с тем самым покойником. Живота вроде не видно было, да и не стали бы ее венчать с пустым воздухом за то, что в подоле принесла… Зачем тогда?

***

– Приходи, забирай,

Деву крааснууюю-ю!

Уноси, увози,

Сердцу миилууюю-ю!

Забирай невестино

Придаанооее-е!

Ну а нам оставь

На откуп подарочек!

Чтобы слезы утереть

Материнские!

Что оторвана от сердца

Кровиночка!

Что не девушка теперь,

А чужа жена!

Ты ее к себеее

Забирай давай!

Холь ее, лелей,

Медом потчевай!

Силушку ей дай,

Что пристааала,

Женушке твоей,

Видеть жизни путь,

Нить судьбы читать,

Словно книиигу!

Правду говорить,

Да всю чиистууюю-ю!

Рада кружилась, и хоровод кружился тоже. Весь мир вертелся вокруг своей оси, ноги заплетались, и со всех сторон слышались голоса, в унисон повторяющие одно и то же. Отражались эхом в мыслях, каждый кусочек – на один и тот же ритм, который кто-то, кажется, принялся отбивать ногой о землю.

А потом – все это разом кончилось, и пошатывающуюся “невесту” обвязали лентой об руку. Пустой конец ленты Весняна, хмыкнув, перекинула через веточку березки, о которую Рада оперлась. Прозвучал речитатив: “...берешь?”, Рада облегченно выдохнула “беру!”.

И все. Теперь, и до ближайшего заката солнца, была она чертова невеста. Если подумать, то могла бы и чертовой женой называться – но прижилось иначе. Наверное, потому, что “невеста” – это обещание, но не такое, которое нельзя забрать. Невест может быть сколь угодно много, и ни одна не станет женой прямо совсем по-настоящему. “Жених” – какой-нибудь достаточно близкий и при том достаточно сильный дух, он ведь не придет в самом деле забирать Раду. На кой ему сдались человеческие женщины? Водяному довольно мавок да русалок, у Лешего есть свои девы-духи… Так что на третий день Раду еще раз “отпоют”, как не мужнюю жену, а стало быть, вдову – и все вернется на круги своя.

– Мне погадай! – Воскликнул кто-то, хватая девушку за ладони. – Радонька, хорошая, посмотри и скажи! Выгорит ли дельце?..

Следующие минуты были беспорядочными, суматошными: Рада слушала рассказы каждого, и изо всех сил старалась дать дельные советы. Отвечать не столько умом или сердцем, но нутром. Черпать Силу из этого теплого клубка, сформировавшегося в животе, пока ее венчали.

– А мне погадаешь, красавица? – Спросил парень, словно из ниоткуда появляясь прямо рядом с Радой.

Парень незнакомый, не с их деревни, и вроде даже не из соседних. Статный – вон, как над ней навис, что плечами обзор закрывает, и красивый на лицо. И ухмыляется так хитро и самодовольно, словно все на свете знает, и глазами по ней шарит вверх-вниз, будто…

– А ты сам кто будешь, мил человек? – Буркнула Рада, нахмурив брови и отступив на шаг назад. А за спиной – забор, ее как раз на дорогу утянули; и не уйти от этого подозрительного, какая досада!

– А разве ты не ведунья? Должна бы сама сказать, кто я есть, и откуда. – Возразил парень, скрестив руки на груди и подперев забор рядом с девушкой.

– Да как же знать, если ты мне ни имени не дал, ни даже ладони не показал? – Рада невольно отзеркалила его позу, скрестив руки на груди и уперевшись спиной в потемневшие от времени и воды доски. – И я чертова невеста, а не просто ведунья! Мое дело – смотреть и зазывать удачу, а не мысли читать.

– Ну, держи тогда, читай. – Хмыкнул парень, протягивая девушке свою раскрытую ладонь. – А звать меня можешь Яром.

Рада нехотя принялась прослеживать линии, хмурясь все больше и больше:

– Ерунда какая-то выходит! Ну-ка, пойдем ближе к свету, заново прочитаю. – И за руку поволокла нового знакомца к ближайшему костру, сама своей храбрости дивясь. И на кой черт он ей сдался, а? Могла бы просто сказать, что все у него будет ладно да складно, или честно ответить, что читается по его ладоням противоречивая чепуха. Нет же, сама поволокла к костру! Зачем, спрашивается? Он же теперь ей заинтересуется, и не отстанет!

– И что же за ерунда, хм? – Спокойно так, будто ожидал такого исхода, поинтересовался Яр, послушно плюхаюсь на скамеечку у огня.

– Да тут все не так. – Шепнула Рада, пальцем прослеживая складки кожи, и проговаривая: – Линия жизни у тебя совсем коротенькая, будто бы ты еще в детстве должен был дух испустить. Но при этом линия судьбы длинная, четкая – у тебя впереди много значимых дел, и путь жизненный долгий, извилистый. Семья тебя вроде как любит, но – девушка схватила парня за вторую ладонь, указывая на небольшое различие: – при этом и ненавидит, тоже. Удача тоже будто раздваивается… Как будто в прошлом было что-то очень плохое, какое-то страшное невезение. Но, в будущем тебя ждет, наоборот, большое и неожиданное счастье!

Яр слушал ее, и выражение его лица потихоньку менялось: из надменно-смешливого сползало в удивленное, обеспокоенное даже.

– А ты хороша… – Протянул он. – А про любовь, про это почему ничего не сказала?

– А про любовь у тебя такая петрушка: ты ее уже встретил, а она тебя – еще нет! – Припечатала Рада, роняя его ладони. – Ну что, доволен? Больше ничего нового не скажу, твоя судьба вся, как нечесаная пряжа, путанная и непонятная. Шел бы ты лучше… Да хоть бы и в баню!

– А что, – просил Яр, уже снова улыбающийся во все зубы, будто и не печалился минуту назад, – Баня помогает распутать нити судьбы? Вот уж не думал…

– Баня помогает вымыть дурь изнутри башки. – Фыркнула девушка. – А это всегда дело хорошее. А теперь ступай, у меня еще дел до рассвета немеренно.

Как по заказу, к Раде подскочила девчушка лет тринадцати и, зардевшись, прошептала:

– Скажи, Радонька, скажи пожалуйста, уживусь ли я с мачехой? Коли не уживусь, так ведь и уйти можно, замуж, но… Но я не хочу пока! Не хочу отцовский дом покидать. Но если с мачехой жизни не будет, то ведь это уже сейчас надо искать, за кого, чтобы по осени обвенчаться!..

Глава 3

Рассвет Рада встретила на берегу, замыленным взглядом провожая уплывающий вниз по течению венок. Венки эти, в Купальскую ночь сплетенные, никогда нельзя оставлять: нужно бросить в костер, или вот, пустить по воде. Речка у них тут хорошая, спокойная и сильная – вытекает из болота, собирается из сотни ручейков и ключей, и тянется сизой лентой на многие дни пути на юг. Говорят, где-то там впадает в море, но это далеко – Рада никогда не видела.

Такой водице венок купальский отдать – самое то. Унесет, далеко-далеко, и притопит где-нибудь тихонько, вместе со всеми нашептанными секретами.

Девушка устало поднялась со скамьи и побрела к дому. Предстояло еще снять с себя все украшения и нарядные одежды, все свернуть-прибрать, и можно будет, наконец, упасть на лавку и поспать. Может, тетки еще сжалятся, и не станут будить уже совсем скоро, чтобы отправить в сарай, доить коз или кормить поросят.

И все-таки, праздник был хорош – утомительный, но оставляющий приятную легкость на душе. И побыть чертовой невестой было весело…

День после Ивана Купалы прошел тихо, и без происшествий. Селяне чинили результаты ночных бесчинств, отмывали, зашивали и похмелялись.

Следующий был такой же, обыкновенный и непримечательный. А вот на третий день…

Как и все последнее время, стояла страшная жара. Полуденница резвилась, навевая мороки и путая сознание неудачливым путникам и излишне усердным работникам, невовремя оказавшимся в поле. Мошкара темными облаками гудела над лугами, так и норовя залететь в дом – только дым специальных травок и спасал.

И вот в таком жарком мареве подкралась беда. Просочилась ли вместе с водой, или прилетела по ветру, прискакала по траве вместе с кусучими насекомыми – непонятно. Да и не важно. Важно, что за день в деревне полегло три коровы.

Одна могла бы околеть от старости – досадно, но не страшно. Если бы в тот же день еще одна корова легла, и больше не встала – было бы подозрительное, но все же совпадение. Но три кряду…

Огнеслава Удаловна, старуха, что еще бабку Рады видела в рубашонке, долго обходила место каждого происшествия, причмокивая беззубыми челюстями и тяжело вздыхая. Мираву долго расспрашивала, помимо прочих. И вынесла вердикт – страшный настолько же, насколько неожиданный:

– Неправильно, вы все неправильно сделали… Обряд нарушили, напутали… Эх, молодежь! Глаза горят, руки делают, а подумать? А спросить? Нет, сами полезли все делать, без спроса, без совета! И смешали все в кучу: и настоящую свадебку, и жертвование, и наговор на жениха, ой-ей! Вот ведь, неучи… Это все из-за вас!

Рада, прежде тихонько стоявшая в стороне, почувствовала, как кровь в ее жилах заледенела, несмотря на жару.

– Вы Черту невесту сосватали, но не отдали. Считай, забрали у нежити то, что больше людям не причитается. – Хриплый голос старухи разносился по двору, во внезапно повисшей тишине. Будто специально подгадав, утих гул ветра, замолчали собаки, оробело замолкли столпившиеся люди. – Нарушили порядок, обманули… И теперича нам за это прилетело: хворь, от которой скот падает.

– И что ж нам теперь делать? – Сурово нахмурив брови, спросил один из мужиков.

– Оно само пройдет со временем, как ненастная погода? – Предположила женка, нервно теребя меж пальцев край платка.

– Не пройдет. – Покачала головой Огнеслава Удаловна, складывая скрюченные пальцы на навершии клюки. – Надобно справедливость восстановить, от нежити откупиться, задобрить… Тогда и хворь уйдет, и дождь наконец пойдет.

– Дождь? – Взволнованно спросил кто-то из толпы.

– А вы и этого не заметили, дураки? – Заворчала старуха. – С неба ни капли уже больше дюжины дней не упало, а солнце все жарит да жарит, словно в печке сидим! Скоро хлеб вянуть начнет, ох…

Огнеслава Удаловна схватилась за сердце, как это обыкновенно делают женщины, когда испытывают сильное душевное томление. А собравшиеся принялись перешептываться. Потихоньку толпа начинала гудеть, словно разворошенный улей.

– А скажи, Огнеслава Удаловна, как нам эту нежить задобрить?..

***

Бухнула, закрываясь, дверь. Златослав удивленно прошел вглубь дома, оглядываясь: ни лучинки в углу не горит, как обычно, ни шорохов присутствия еще одного человека не слышно. Темно, по-жуткому тихо – только мошки гудят под стрехой.

В доме они жили вдвоем с дочкой, уже давно. Отстроили новую избу, как полагается, к свадьбе – Златослав из кожи вон вылез, но сумел заработать достаточно, чтобы красавица-невеста согласилась за него пойти. Справили свадьбу, стали жить наособицу, молодые и счастливые. Родилась Рада. А потом его ненаглядную смерть к рукам прибрала: родильная горячка. Была женщина: улыбчивая, сильная, пышущая жизнью – раз, и нету больше. Только ноющая дыра в сердце осталась, да младенец.

Златослав так и не привел в дом новой хозяйки. Все сам крутился, да сестер своих и невесток просил помочь – и потихоньку, усилиями всей отдаленной родни, девочка выросла, тихо и незаметно. И стала сама хозяйка в отцовском доме, за всем хлопотала, и теткам помогала исправно.

Замуж не торопилась, правда. Не просилась сама, ее и не звали особо рьяно, хоть и красивая на лицо уродилась – а Златослав и сам Раду из гнезда выбрасывать не спешил. Стал больше работать в кузне, скопил денег ей на приданое, но помалкивал. Знал, что дочь сама себе по сердцу найдет дорожку, благо, голова на плечах имеется.

Каждый вечер, к его приходу в горнице тлела лучинка, помогающая сориентироваться в полумраке дома после еще довольно ярко освещенного закатывающимся солнцем двора. Дочка отвлекалась от своего занятия, шла его встречать. А сегодня – ничего, и никого…

Тяжко вздохнув, Златослав обтер лицо полотенцем, и вышел вон. Надобно проверить дом его родителей, где теперь брат за старшего. Могла там Рада зачем-то задержаться. Или, может, у тетки…

Конечно, всегда оставалась возможность того, что Рада милуется с кем-то в укромном углу, но отец об этом старался не размышлять раньше времени: только зря сердиться. Вот найдет дочку, тогда и будет ругать, если будет, за что.

***

К болоту Рада была привычная. С малолетства вокруг отца крутилась, пока тот искал рудные места, выкапывал вместе с илом и тиной крупицы металла. Вместе с тетками ходила собирать бруснику, морошку, клюкву. Как с травами начала возиться – тоже на болото ходила собирать, часто одна.

В солнечные дни на болоте очень красиво: зелень всех возможных оттенков будто светится изнутри, блестит вода, колышутся на ветру травы и ветки. Пищат камышевки и сверчки, время от времени протяжно голосит выпь. Если повезет, можно увидеть, как вороны гоняют сову, или найти шумно дышащего, стоя в воде по самую шею, лося.

Рада любила иногда забыться, часами наблюдая издали за меланхолично жующим сохатым, любуясь солнечно-желтыми кубышками, или подкарауливая у прогретого камня ужей и гадюк. А какие там иногда стрекозы красивые…

Но все эти теплые воспоминания обернулись солью на ране теперь. Когда перед закатом Рада шла не в сторону дома, а прямиком в топь. Когда шла не одна, а вели ее под руки двое крепких мужчин. Позади шагала вереница угрюмых, плачущих, печальных людей, на несколько голосов распевающих свадебные песни. На самом деле, даже подходило очень: перед женитьбой невесту ведь “хоронят”, и она “воскресает” в новой семье уже немного другим человеком.

Раде возможности воскреснуть, видимо, уже не представится.

Ее довели до прогалины на краю болотистого леса и совсем уж жидкой топи, в которой деревья расти не могут – корни гниют. Поставили под старой, черной и скрюченной березой, крепко обвязали руки, а другой конец веревки – об ветку, выше, чем девушка могла дотянуться. Поставили рядышком пару корзин с “приданым”, сказали что-то напоследок – Рада от слез и обиды и не расслышала толком. И ушли.

Ушли, оставив ее одну.

Быстро стемнело. Яркие, сочные краски болотной растительности померкли, подернулись серой дымкой вечернего тумана.

Совсем одну.

Болотные птицы стрекотали, ухали и вопили, как обычно. Но теперь эти звуки казались пугающе громкими и неожиданными, пробирая до дрожи и гусиной кожи на руках.

Оторвали от семьи, от рода. Как кусок хлеба отрезали: сколько ни прикладывай, на место не прирастет.

Без движения, в вечерних сумерках, стало холодно. Рада терпела поначалу, переминалась с ноги на ногу, все еще всхлипывая и давясь воздухом иногда. Плакать она тоже уже устала. И не сесть даже: трава под ногами мокрая от тумана, а под ней влажная болотная почва.

Как глупо. Ее тут оставили на смерть, по сути, а она все по старой привычке боится сидеть на мокром или на холодном…

Махнув рукой на наветы тетушек – тех самых, что ее без сопротивления, вот так запросто, отдали… Говорили, что любят, обнимали, хвалили. А потом ей “приданое” быстренько собрали. – Рада плюхнулась на землю, усмехнувшись едко тому, что длины веревки хватило.

И стала сидеть, во внезапно наступившей тишине. В сгущающейся темноте.

Одна.

В голове, будто обезумевшие белки, сновали туда-сюда мысли. Повторялись из раза в раз, царапали сердце.

О том, как она виновата. Как всех подвела. Как обидно, и горько, и больно ей от того, как все получилось, как ее тут бросили. Как ей жалко, что она теперь пропадет и погибнет тут, ничего толков в жизни не успев. Как ей страшно, и холодно, и плохо…

– Ты чего тут забыла? – Раздался смутно знакомый голос. Где-то рядом, но не понять, с какой стороны.

Рада завертела головой, и от удивления словно из-под воды вынырнула, почувствовала все снова четко и ясно. За спиной – ствол березы, справа – заросли черники, и ивовая поросль вдалеке, а слева – заросшие травой кочки, на много десятков шагов. И не видать никого.

– Онемела, что ли? Еще несколько дней назад, помнится, болтала за милую душу. – Послышался снова этот голос, мужской и явно чем-то недовольный.

И тут на землю перед девушкой спикировал филин: огромная птица с размахом крыльев, кажется, большим, чем рост Рады, беззвучно опустилась на траву, пристально глядя прямо на девушку. После нескольких секунд испуганного молчания филин снова заговорил, подергивая “ушками” из перьев:

– Я спрашиваю, что ты тут забыла? Зачем по моему болоту шарахаешься по темноте? Давно на гадюку не наступала, или на… – Тут филин наконец заметил темную веревку. – О, вон оно как… И за что же тебя, девица, так оставили? – Голос существа жалостливо смягчился, и филин сделал пару шагов навстречу девушке, словно порываясь как-то помочь, но и остерегаясь в то же время.

– Я беду накликала. – Ответила Рада, после слез хрипло и медлительно. – Меня в чертовы невесты неправильно венчали, вот дух и обиделся, и стал нашему селу беды учинять. И, чтобы духа умаслить и дождь призвать, меня… Меня… – Губы ее снова задрожали, а к покрасневшим глазам подступили, казалось бы, иссякшие слезы.

– …Принесли в жертву. – Закончило за девушку волшебное существо, и вдруг начало невесело хихикать: – Хорошо ж выходит! Они сами обряд нарушили и неправильно тебя, что там, венчали? Сами ошиблись, сами себе проблем наделали, а теперь ты виноватая. И, чтобы свои проблемы решить, они тебя же на откуп оставили? А-ха-ха, невероятно! Какие же они самоуверенные глупцы…

– Ну, неправда. – Тихо возразила Рада, сама дивясь тому, как легко у нее язык развязался. Она обычно при незнакомцах молчит и наблюдает, а уж волшебных тварей такой силы и влияния, как этот филин, и подавно еще не видала. И все же, сидит тут, спорит. – Если бы я была совсем не виноватая, люди бы не рассудили, что мне положено “к духу” в топь уйти. Страшно, конечно, до смерти, и горько, но так правильно! Так надо. – Тут девушка хотела было пояснить, почему именно надо, но не смогла найти подходящих слов, чтобы выразить это щемящее чувство обязательства и ответственности.

– Кому надо? – Едко возразил филин, немного нахохлившись. – Ладно, спорить с тобой сейчас – дело гиблое, и вообще, я устал. Какому, говоришь, духу тебя пожертвовали?

Вот тут Рада растерялась.

– А… Не знаю, на самом деле.

– Как так, не знаешь? Разве тебя за него не выдавали замуж, понарошку? – Филин удивленно склонил голову набок, сверля девушку взглядом по-волшебному поблескивающих в темноте черных глаз.

– Ну, мы же только зазывали духа, самого сильного в округе, и всякого там доброго, красивого из себя, и прочее. Мы звали, но не знаем, какой именно дух ответил на зов! – Растерялась девушка. – И вообще, пока беды не начались, никто не думал, что оно действительно так по-настоящему сработало, так что… Я не знаю. – Рада утерла слезы краем передника, и закончила совсем уж слабым голосом, почти шепотом: – Но, учитывая, где мы живем, самым сильным духом в округе должен был стать Хозяин Болот.

Глава 4

– …То есть, ты мне говоришь, что тебя тут привязали, чтобы насильно отдать. В жены. Болотному Хозяину. – Медленно проговорил филин, словно для него это стало потрясением, а не просто подробностями жалостливой истории новой знакомой человечки.

– Ну, да. – Согласилась Рада, с интересом разглядывая, как сменяют друг друга эмоции на совином “лице”. – Кстати, а ты сам кто таков будешь?

– И ты только сейчас у меня об этом спрашиваешь? – Насмешливо отозвался филин, задирая голову и разглядывая хитрый узел высоко на ветке.

– Ты сам из ниоткуда появился, неожиданно так, и начал вопросами сыпать! – Огрызнулась в ответ Рада, и тут же мысленно прикусила себе язык. Она явно с духом беседует, старым и важным, а не брата-разгильдяя окорачивает. Как бы не разозлить!..

– Хм, справедливо. – Фыркнул в ответ филин, и… Перекувыркнулся через голову! Раз, другой, третий – и вот уже по траве катится не комок перьев, а вполне себе человек. Парень, в темной рубахе со светлой вышивкой, и торчащими во все стороны волосами до плеч. И глазищи так сверкают в темноте, как у кошки. – Давай сюда руки, развяжу.

– Спасибо. – Благодарно кивнула девушка. И, разглядев своего собеседника чуточку лучше, когда тот подошел ближе, ахнула: – Т-ты! Это ты был, в купальскую ночь!

– Я? – Фальшиво изумился, улыбаясь, молодец.

– …Яр, верно? – Получив в ответ утвердительный кивок, девушка продолжила думать вслух, пока парень распутывал узлы на ее запястьях: – Неудивительно тогда, почему с твоих ладоней такая ерунда читается, раз ты дух. А кстати, какой?

– Что “какой”? – И отчего ему так любо прикидываться тупым, как пробка? Вон, скалится весело, аж зубы в лунном свете поблескивают!

– Какой ты дух? И, подожди, ты что-то говорил про “мое болото”? То есть, ты тут прямо живешь? – Рада невольно принялась тараторить, стараясь успеть произнести все пришедшие в голову вопросы, пока не убежали. – …А ты, случаем, не знаком ли с Болотным Хозяином, а, Яр?

Парень, кажется, старался сохранить непроницаемое выражение лица, но выходило у него из рук вон плохо: уголки губ то и дело подрагивали, приподнимаясь, и на щеках и висках ходили желваки.

– Ага, знаком. А зачем тебе?

– А ты как думаешь? – Фыркнула девушка, немного больше расслабившись теперь, когда беседу она вела не с очевидно чудной и подозрительной говорящей совой, а с вполне обычным на первый взгляд парнем, вот так запросто с ней себя держащим, словно каждый день на завалинке перемывают кости соседям. – Я, выходит, теперь его жена… Так что, мне надо его найти, и поговорить.

– И о чем же поговорить? Неужто, ты собралась этому неизвестному Хозяину на шею вешаться, только потому, что ваши сумасбродные людишки вас случайно обвенчали? – Фыркнул Яр, раздраженно дергая никак не поддающийся узелок.

– Нет, конечно! – Пискнула Рада, возмущенная тем, что ему такое даже в голову пришло. – Ты за кого меня принимаешь? Вешаться на шею какому-то неизвестному, даже ни разу не встречному… Да еще и духу! Я ж не знаю даже, как он выглядит. Вдруг, какая-нибудь гнилая болотная коряга с мухоморами вместо волос, как Леший? Или весь в чешуе, и с лягушачьей кожей?.. Брр!

Тут Яр наконец перестал хмуриться, и даже не стал сдерживать рвущийся из груди смешок.

– Так вот, мне теперь надо Болотного Хозяина найти, и узнать у него, на что же он обиделся? Отчего у нас в селе поветрие коровьей хвори, и дождя нет вторую седмицу?

– Ну вот, допустим, встретила ты его, и узнала. А что дальше будешь делать? – Сверкнул по-кошачьи зелеными глазами парень.

– Как, что? Постараюсь разрешить обиду, чтобы беду от наших людей отвести. Решу проблему, улажу все… Насколько смогу.

– Все еще вступаешься за тех, кто тебя тут бросил, на съедение комарам да рысям?

– …А потом поклонюсь Болотному Хозяину, и попрошу развод.

– Развод? – Еще сильнее удивился Яр.

– Ага. Это когда муж с женой не ладят, расходятся, и живут каждый наособицу…

– Я знаю, что это такое. Ты правда думаешь, что Болотный Хозяин за чистую монету принял все эти ваши песни-пляски, и всерьез считает тебя своей женой?

– Ну, мне стоит на всякий случай считать, что да. Потому что лучше уж он надо мной посмеется, чем страшно обидится. – Объяснила девушка, и только теперь заметила, что в какой-то момент их затянувшегося разговора Яр распутал веревку, и теперь просто держал ее за руки. Ладони у парня были теплые, широкие, приятным весом лежащие на ее запястьях. – О, спасибо!

– …А потом, когда от Хозяина отвяжешься, ты куда пойдешь? – Тихо и как-то печально спросил Яр. – Небось, к родне этой попытаешься вернуться?

– Ну, а как же… А как же иначе? – Растерялась Рада. – То есть, наверное, не стоит. Просто, я… Куда ж мне еще идти? – Следующие ее слова были горше полыни, долго томившиеся на сердце: – Кроме как замуж, мне из отцовского дома идти и некуда… Так что, если замуж я не хочу, придется возвращаться к родне.

На прогалине повисла тишина, томительная и тяжелая, как окутавший двоих туман.

Наконец, Рада со вздрогом вышла из этого странного ступора, легко поклонилась своему спасителю с еще одним “спасибо!”, и развернулась к оставленным под березой корзинам. Хотелось хоть одним глазком глянуть, что там, и решить, стоит ли таскать с собой это добро, пока будет шататься по болоту в поисках…

– А если я тебе скажу, что Болотного Хозяина ты уже нашла, красна девица? – Вдруг заговорил Яр.

– Да неужели? И где же он, в виде ворона сидит на соседней елке? – Хмыкнула Рада, отчасти на вид, отчасти на ощупь изучая содержимое корзины.

– Стоит прямо перед тобой. – Невозмутимо пояснил Яр, и вот тут Рада подавилась воздухом, и тяжело закашлялась. – Эй-эй, ты чего? Не умирай пока!

– А ты не, кха, не пугай так! – Возразила Рада, пытаясь отдышаться. – …Ты серьезно?

– Да. – Кивнул парень.

– Черт возьми…

– Что взять? – Ухмыльнулся дух, и Раде стоило большого напряжения воли не запустить в него корзиной.

– …Стыда раздобудь, раз своего совсем нету! – Выпалила девушка, и зажала себе рот ладонью: ну почему, почему она все, что в голову приходит, мелет, не подумав? Пора уже брать себя в руки!

– Твоего явно хватит на двоих. – Ничуть не обиделся Яр, прислонившись к стволу рядом. – Не трясись так, я на ерунду не обижаюсь.

– …Так, из-за чего у нас беды случились? Раз ты “за чистую монету не принимаешь” тот неправильный обряд? – Осторожно спросила Рада, оставив корзины в покое и вытянувшись наконец в полный рост рядом с Яром. Чтобы смотреть ему в лицо, ей все равно приходилось немного задирать голову.

– Ну, то, что я не был в курсе “женитьбы”, еще не значит, что ваш горе-обряд не имел за собой никакой силы. – Уточнил парень, глядя в темноту вокруг. Наверняка же все распрекрасно видит. – Я на вас, живых, обиды не таю, это верно. И почему у вас хворь эта завелась, или погода испортилась, я тоже пока не знаю, если честно. Но выясню.

– Выяснишь? – С надеждой в голосе повторила девушка.

– Ага. Раз уж тебя мне на руки сплавили, надо будет по-честному отработать такой “подарочек”. – Хмыкнул парень, и, заметив, как Рада напряглась и защитно прижала руки к груди, добавил: – Расслабься, в качестве жены ты мне совершенно без надобности. Но и к людям тебя пока отпускать нельзя, эти дураки тебя попросту утопят, или еще как со свету сживут. А ты вроде не дура, и вообще, жалко мне тебя. Так что, будешь помогать!

– Спасибо?.. – Рада несколько раз моргнула, стараясь уложить в голове это его заявление. – А с чем помогать?

– Пошли, на месте объясню. – Махнул рукой дух, подхватывая девушку под локоток и увлекая куда-то в сторону топи.

***

Луна зашла за тучи, и в непроглядной темноте мелькающий меж деревьями факел казался ярким, словно смотришь прямо на Солнце в ясный полдень.

Огонек метался, изо всех сил торопясь – сам не зная, куда. По краю поля, напролом сквозь еловую поросль, через березовую рощицу, что одной ногой стоит уже в болоте.

Искал долго, силясь высмотреть среди деревьев человеческую фигуру, надеясь, что заплутал и проглядел. Что вон за тем стволом, за тем вывороченным корнем, за той кочкой – сидит и ждет, живая и невредимая.

Но ее не было.

Златослав тяжело опустился на землю – ноги так дрожали, что уже и не держали вовсе. Кровь шумела в ушах отбойным молотком. Хотелось кричать и звать, продолжать искать в потемках, браниться на чем свет стоит.

В свете факела что-то мелькнуло на краю его зрения – раз, другой. Странно ритмичное, повторяющееся мельтешение, редкое в такую безветренную погоду.

(Словно природа затихла, скорбя вместе с ним.)

Веревка. От высокой ветки тянется змеей к самой земле, покачивается легонько. На конце – ни узла, ни оборванного края, да и длины много. Развязала!

Из груди Златослава вырвался прежде сдерживаемый звук – уже не болезненный стон человека, потерявшего то немногое, что было дорого его усталому сердцу, а смех.

Смех радостный, и нервный, и облегченный разом, громкий – разносящийся по всей округе. Сколько чувства было в этом звуке, сколько боли и счастья, надежды, ожидания – Златослав бы не удивился, если б вместе с этим смехом он испустил дух и упал замертво.

Развязала. Сумела убежать и спастись, не осталась на съедение диким зверям и на растерзание непогоде. Его кровиночка, жива!

Но, где? Куда подалась, где схоронилась?

Дома нету ее, да и не будет – не такая Рада дура, чтобы на селе показываться сразу после того, как ее “жениху” отдали.

Придумали же, дурачье! Прицепились к мелочи, с радостью свалили на девочку всю вину, непонятно даже, за что – и ее же жизнью пытаются откупиться, бессердечные.

Нет же на самом деле никакого “черта” – есть мелкие духи, есть Домовой да Банник, есть Леший, и Водяной, и Болотный Хозяин… Но какое дело этим древним, могучим созданиям до людишек? Возятся там где-то, пляски да песни устраивают, суевериями успокаивают свою тревогу о будущем. Никакой реальной волшебной силы в этом баловстве в Купальскую ночь быть не может. Не станет же человек брать на себя обязательства, возложенные на него муравьями?

Глава 5

В деревне люди на рассвете всегда просыпались – совсем не обязательно вставали и начинали работать, но просыпались. Сложно не проснуться, когда на глаза вдруг падает теплый свет, а за стенкой начинают пронзительно чирикать птицы. Старушки после такой побудки обыкновенно уже не ложились, принимались шуршать себе тихонько по хозяйству. Младенцы просыпались, чтобы поесть, и сладко засыпали снова. Мужчины, которым повезло иметь жену – в притягательном утреннем тепле и мягкости одеял часто начинали распускать руки, ищя женской ласки.

Рада очнулась, открыла глаза… И уставилась на незнакомый потолок. Поверх ее тела лежало непривычно тяжелое одеяло, пахло в доме тоже как-то странно. На дворе не было слышно куриного кудахтанья, вдалеке не вопила ни одна лялька.

Как все странно.

Тихонько выскользнув из-под одеяла, девушка села и принялась осматриваться, вспоминая очень бурное, очень долгое “вчера”. Сколько всего произошло: расскажи кому – засмеют, скажут, плохая из Рады сказочница!

А посмотреть было на что. Девушка проснулась на лавке в просторной комнате со светлыми стенами – видимо, не так давно построен дом, раз дерево еще не потемнело. Внутреннюю стену дома насквозь пронизывала печка, кривоватая и в мало слоев беленая, зато удобно широкая. Вдоль стен стояли сундуки, на крышках которых валялись разнообразные вещи: вон лежит небрежно свернутая рубаха, вон – три ржавых ножа рядком разложены, вон виднеется подозрительно знакомая веревка, а вон там и вовсе лежит …женская коса?

И правда, она самая! Волосы, заплетенные в длинную, тугую косу, скрепленные на концах одной лентой. С одной стороны – обыкновенная “кисточка”, а с другой края неровные – чем же эту косу отрезали?

Осторожность пока пересилила любопытство, и заглядывать внутрь сундуков Рада не стала. Вместо этого поправила одежду, тихо радуясь тому, что во всю эту передрягу она угодила в новой, красиво (по-свадебному) расшитой рубахе, и свежей сорочке – кто знает, сколько времени у нее уйдет на “приключения”, а ходить в приятной к телу одежде все же…

– О! – От удивления проронила девушка, пошатываясь.

Рада была уверена, что только что в комнате она была одна – ан нет, вон, стоит себе в углу женщина, глядит пристально. Глазищи зеленые-зеленые, и блестят, как вода на солнце. Но, вроде, не злые. Волосы из-под платка выглядывают, цвета весеннего мха. Кикимора?

– Ну, здравствуй, девица. – Насмешливо поздоровалась женщина, скрестив руки на груди. – Как звать?

– Рада. А вас как величать? – Постаралась быть вежливой девушка, продолжая рассматривать незнакомку. Лицо строгое, с очень правильными чертами. Одежда диковинная: рукава и ворот, как у обыкновенной рубахи, а вот подола почти и нету, едва до середины бедра достает. Дальше ноги закрыты не юбкой, а короткими штанами, и обувь… Ой! Точно кикимора, значит. Обуви на ней нет вовсе, а ноги, как у цапли – с длинными чешуйчатыми пальцами врастопырку. По болоту на таких, должно быть, очень удобно ходить.

– Ряска. – Приветственно кивнула кикимора. – Пошли, покажу, где тут можно умыться. Что тебе вчера этот оболтус объяснил?

– …Вы имеете ввиду Яра? – Едва не прыснула со смеху Рада. Болотный Хозяин, весь такой могучий и важный, а его оболтусом зовут, ха-ха!

– Он самый. – Кикимора провела девушку из комнаты через, кажется, кухню, на крыльцо, и затем на двор. Там обнаружился колодец – самый настоящий, с каменными стенками по пояс взрослому человеку, деревянной крышкой, а под ней – уходящая вниз веревка. Колодец посреди болота – и чему Рада еще удивляется?

Умываться колодезной водой было холодно – летом-то вода в ведре за ночь нагревается, а тут студеная, сразу из-под земли.

Вечером девушка мало что успела разобрать: даже дорогу от той злополучной поляны до этого дома не запомнила толком. Как в тумане, хоп – и вот она уже сидит на лавке, а Яр сует ей в руки одеяло, бормочет себе под нос что-то про лопухи и упрямцев, и растворяется в ночи.

Ряска оказалась куда более сговорчива. Деловитая кикимора уволокла девушку обратно в дом, сунула ей в руки миску каши и принялась рассказывать.

Рада знала, что болото – место, где обитает нежить и нечисть. Место сильное, само по себе “живое” в каком-то смысле. Так же, как “живо” хлебное поле, или старый лес, или большая и полноводная река. Души людей и животных, погибших на такой земле, часто задерживаются, не уходят дальше, и блуждают по земле среди живых. Некоторые существа родятся сразу нечистью: например, лесные девы появляются из особенно мощных и старых деревьев. Нрав у них озорной, проказливый. Любят аукать, завлекать людей в чащу, водить кругами – пока ноги не подкосятся и глаза не закатятся от усталости.

Русалки, наоборот – духи утопившихся девушек и нерожденных детей. Полуденницы да ночницы – тоже считается, что родятся из душ погибших людей.

Водятся в мире разные волкодлаки и упыри – такие получаются, если зверь сильно страдал перед смертью, или еще, если его неправильно похоронили.

Бывают также разные оборотни – они уже не нежить, потому что такими родятся от живой человечьей крови. Могут даже сами о себе не знать, оборачиваться во сне и думать, что просто видят странные сны.

Всех эти созданий немало, хотя из своих угодий и не высовываются обыкновенно. Обычный человек, работающий на земле и из села своего далеко не выходящий, встречает разве что мелких чертиков – осязаемых клубочков людского раздражения, злобы и обиды, да домашних духов – Банника того же, Домового. И не каждый человек так силен духом, чтобы увидеть и распознать нечисть, даже если ее случайно повстречает.

Все это Рада знала.

Не подозревала она о том, насколько, оказывается, густо населено болото, у края которого всю жизнь жила. В самую топь девушка не ходила никогда – никто из села не ходил.

Теперь же Ряска указывала рукой сквозь стену то в одну сторону, то в другую, перечисляя, кто в этом направлении живет: с дюжину разных кикимор, болотники, летучие мыши, лягушатки, русалки, и слабые привидения…

Чем же эта Топь так особенна, что тут уживается такая тьма волшебных существ?