Чертополох и золотая пряжа

Пролог

«Король умер, да здравствует король!»

Невыносимая в своей абсурдности фраза вошла в сознание, как клинок в мягкую плоть. Сначала с трудом преодолевая сопротивление, но через мгновенье целиком погружая тело в боль. Юноша дернулся, желая бежать, драться, мстить. Но, сделав шаг, остановился, едва совладав с собой.

— Они что, все мертвы?

Маленький растрепанный человечек в коричневом кафтане сокрушенно кивнул, да так и остался стоять с опущенной головой.

— Кто это сделал? — простые слова дались с трудом. Голос предательски дрожал.

— Брат вашей матери, сир.

— И что, никто из лэрдов не пришел на помощь?

Крошечный слуга мазнул кисточкой хвоста по каменному полу и торопливо заговорил:

— Увы, ваш батюшка так активно раздавал, дарил земли, что теперь каждый лэрд считает себя господином своего феода и не желает признавать власть короля. Никто из них не встал на защиту своего сюзерена… И теперь я обязан помочь молодому господину покинуть замок. Прошу, идите, следуйте за мной.

Юный король молча кивнул и поторопился за странным существом, предложившим помощь. Четверть часа понадобилась беглецам, чтобы добраться до подземелья. Их искали, но слуга знал свое дело: путал следы, менял направление эха, отводил глаза стражникам, каждый раз уводя своего подопечного буквально из-под носа. В холодном винном погребе он с легкостью отодвинул тяжелую бочку и нырнул в черный провал прохода.

— Сюда, сюда, молодой господин, и посторонитесь, отодвиньтесь, я поставлю, верну все на место, так меньше шансов, что нас найдут.

Юноша, не веря глазам своим, смотрел, как небольшое по размерам существо без труда возвращает громадную бочку на место.

— Кто ты? — поинтересовался он у своего спутника, когда они двинулись по темному коридору вперед.

— Я Брен Кухул, гроган этого замка, — сказал он с таким видом, словно это все объясняло. — И теперь мне нужно постараться спасти молодого господина. Таков уговор с огнем и с хозяином дома.

Понятнее от объяснений странного провожатого не стало. Но тот молча шлепал босыми ногами по сырой, скользкой земле не пытаясь продолжить разговор.

— А теперь что? — щурясь от яркого солнца, спросил юный король, когда они, словно сиды, вышли из холма посреди леса. На горящую Восточную башню замка юноша старался не смотреть. Ветер и так милостиво доносил маслянистый запах копоти.

Слуга огляделся, повел в разные стороны остроконечными ушами и, выяснив, что в лесу пока безопасно, свернул вбок и резво зашагал в глубь чащи.

— Вот, — наконец произнес он, указывая на дикий чеснок. — Пусть господин натрет, намажет им подошвы, это собьет со следа собак. И пойдемте, пойдемте уже скорее.

— А ты? — поинтересовался молодой король, щедро проходя чесночной травой по кожаной подошве ботинок.

— Духи не оставляют следов и запахов. Молодой господин и этого не знает? — Горько усмехнулся человечек. — Ладно, поспешим. Надо до заката убраться подальше от этих мест.

— А что потом, Брен Кухул?

Но и во второй раз вопрос остался без ответа. Странный помощник молча шел впереди, а юный правитель, лишенный трона и земель, следом. Его одолевали тяжелые думы. Он уже не был младенцем, обязанным носить длиннополую рубаху, но и первый раз на охоту его взяли только в прошлом году в день почитания Пчелиного Волка, предка королей. С тех пор принц имел возможность присутствовать на совете. Право же голоса ему только предстояло заслужить. Но скажите на милость, как молодой тан[1] должен был догадаться о готовящемся заговоре? Из отчетов о количестве ржи, собранной и засеянной, из споров о строительстве двухмачтовых кораблей или из обсуждений претендентов на руку его едва родившейся сестры? Но теперь главное не это, а вопрос, что делать дальше. Кого просить о помощи и, главное, что обещать взамен? Ведь вот потеха: молодому королю сейчас, кроме собственной шкуры, и предложить-то нечего.

— Здесь мы заночуем. Господин умеет, может поставить силки? — спросил человечек, останавливаясь на небольшой поляне.

— Вполне, но сомневаюсь, что в них так сразу кто-то попадется. Так что спать нам сегодня голодными.

— Пусть господин смастерит, поставит силки. У грогана хватит сил заманить в них дичь. Замок недалеко, да и мертвый король хорошо кормил своего слугу.

Солнце медленно катилось за горизонт, позволяя теням господствовать в лесу. На поляне замерцали голубым светом грибы, а в сумеречных шорохах начали отчетливо слышаться голоса и тихий смех.

— А мы можем жечь костер? Люди дяди не найдут нас по нему? — шепотом поинтересовался молодой король, аккуратно ворочая на вертеле зайца.

— Бернамский лес — земля сидов, никто из смертных нас здесь не тронет.

На ветке каркнул ворон, внимательно разглядывая глазами-бусинами странных путников. Чуть выше примостился второй, деловито вычищая смолянистые перья.

— Так, может, у нас получится заключить с сидами союз, и они помогут мне вернуть трон отца?

— Нет. Не помогут.

Он возник словно из ниоткуда. Высокий седовласый старец в синем плаще и войлочной широкополой шляпе, скрывавшей часть лица. Опирался незнакомец на пылающее копье, а у ног сидели две собаки, больше смахивающие на волков, чем на дворовых псов.

— Это почему же? — вскинулся юноша, а Брен Кухул, напротив, сжался весь, слился с лесным пейзажем, даже острые ушки поникли.

— Пригласишь путника сесть? — поинтересовался незваный гость. И, дождавшись кивка, расположился на поваленном бревне, словно на троне.

— Кто вы? И отчего считаете, что сиды не пожелают помочь? Ведь во мне течет их кровь. Моя прабабка по материнской линии была туат де Дананн.

— И что? — слова молодого короля позабавили незнакомца. — Дети богини Дану редко вмешиваются в дела людей и никогда — в дела королей. У тебя, кстати, заяц горит.

Юноша фыркнул и перевернул нехитрый ужин.

— Почти готов, — прокомментировал гость. — Но твоя беда в том, что и люди не придут тебе на помощь.

— Значит, я пойду к богам!

— А не боишься? — спросил старец, доставая из-за пазухи кожаную флягу.

— Я не в том положении, чтоб по волосам плакать.

— Добро… — гость был доволен ответами молодого короля. — Тогда я дам тебе совет. Ты, наверное, знаешь, что в момент появления на свет к каждому человеку приходит норна рода, наделяя его особенной судьбой. Но, помимо родовых норн, есть еще три богини — хранительницы мирового древа и всего сущего. Так вот, они могут соткать ту судьбу, которую ты им сам расскажешь, но для этого она должна им понравиться.

— Мою судьбу? — на выдохе спросил юноша.

— Ты король, мой мальчик, а у королей нет собственной судьбы. Она всегда переплетена с долей тех, кто рядом. Но это не все. Есть еще одно важное правило: по условиям сделки, узор жизни самого рассказчика должен прерваться раньше, чем ему изначально было предначертано.

Молодой король хмыкнул и недоверчиво посмотрел на собеседника.

— Но как мне узнать, сколько жизни отмеряно? Может, и здесь у меня лишь медь в дырявом кармане?

Гость хитро взглянул на дерзкого мальчугана и протянул парню флягу. Надо же, у мальца еще пух на щеках вместо бороды, но уже воин, боец. А боги любят храбрых...

— Норна королевского рода напряла много нитей для твоего полотна. Тебе есть чем расплатиться.

— Отлично, значит, я должен буду рассказать им историю?

— Очень интересную историю, — довольно протянул гость. —Теперь пей мой мед, парень, он тебе пригодится.

-----

[1] Тан — исторический дворянский титул в Средние века в Шотландии вплоть до XV века. Здесь применяется для обозначения феодала, наследника короны.

1.1 Дочь мельника

1.Слово той, что чтит настоящее

Я не заглядываю вперед, как это делает младшая из сестер и не храню в памяти былое, как это умеет старшая. Мое дело — ткать полотно сегодняшнего дня. Здесь и сейчас. Каждое мгновение я выплетаю неповторимый узор судьбы. Потому именно мне дозволили вести рассказ о пряхе из Фортгала и Темном лэрде, умеющем превращать в золото солому. Чем закончится эта история, мне неведомо. С чего она началась, я уже не помню. Но знаю, что это произошло в тот год, когда тис-долгожитель сбросил все свои листья.

1.1 Дочь мельника

Это произошло в год, когда тис-долгожитель сбросил разом все листья и застыл нагой под яростным февральским ветром. В деревне Фортгалл[1] произошла беда — на закате встала старая мельница. Вода бьет в колесо, лопасти скрипят, а жернова не крутятся. Мельник с ног сбился, разыскивая поломку. Вдруг смотрит: на жернове девушка сидит босая, голову вниз опустила и волосы русые чешет. Мельник подивился, откуда здесь взялась такая. Подошел ближе, руку протянул, а дева подняла на него глаза, полные слез, взвыла истошно и растворилась в кисее тумана, словно не было ее. А жернов тут же сам пошел. Решил мельник, что то была Банши — предвестница смерти, испугался не на шутку. Отрубил большому черному петуху голову. Кровью жернова окропил, а тушку под мельницей зарыл. Велел своим домочадцам закрыться в покоях, соль всюду рассыпать и всю ночь огня не тушить. Все окна в доме деревянными створками закрыл, а у дверей сухой чертополох спалил. Под одеяло забрался, холодное железо в руках сжимает, а сам ни жив ни мертв от страха. На улице ледяной ветер волком воет, младенцем плачет, криками гусиными захлебывается, стучит в двери, бьет в окна.

«Иди, иди, вернись к нам, дочь холмов!»

Всю ночь протрясся мельник, а как утро настало, вскочил и, шосс[2] не подвязав, побежал проверять, все ли справно.

В доме, казалось, все шло своим чередом. Слуги открывали ставни да сыпали белый песок на пол. Дочь Айлин чесала своим костяным гребнем большущего лохматого пса, отчего тот сладко посапывал. И только покои супруги оказались пусты. Камин не горел. Ветер гулял по холодной комнате, а на застланной кровати в зеленом шелковом кошельке лежала золотая застежка в форме трилистника и маленькое кольцо с алым, как кровь, рубином.

Ждал мельник свою супругу, ждал, но не дождался ничего, кроме старости. Так и не женился более. Вырастил дочь, и ни в чем не знала она отказа. Дни девочка коротала за играми, а ночи за прялкой. Шли годы, и Айлин выросла, вытянулась, словно ива. Тонкокостная, белокожая, волосы, что пепел костра, глаза, словно море в ясный день. Пляшет, трав не приминая, поет, зарянкой заливается. Пряжу прядет тоньше паутины, лен легче шелка ткет.

Соседки ахали, завидовали да пытались узнать, кто ее мастерству выучил.

— Темный лэрд, — неизменно отвечала Айлин, пряча бирюзу глаз за вуалью ресниц. И кумушки скрещивали пальцы козой, обходя странную мельникову дочь стороной. Ведь каждому известно, что Темный лэрд — это не кудельная фея, а жуткий колдун, от одного вида которого люд замертво падает. Тем не менее Айлин иного ответа не давала, и дело дошло до того, что о словах дочери стало известно отцу.

— Нечего девице на выданье нечисть всякую поминать да за прялкой ночи напролет сидеть, и так люди шепчутся да сейдконой[3] тебя кличут. Уж и не знаю, за кого замуж отдать, чтоб ты беды не хлебнула.

Женихов, обивающих пороги мельникова дома, действительно собиралось немерено. И простолюдины сватались к Айлин, и местные лэрды. Однако старик, словно сидами замороченный, каждого гнал прочь, а после и вовсе при всем честном народе заявил, что лишь королю даст согласие, коли тот попросит ее руки.

— Раньше свиньи полетят по небу, чем я выдам свою дочь замуж за кого-то из этих проходимцев. Лишь истинный король Альбы станет мужем Айлин! — выкрикнул он и в ужасе зажал рот руками.

Королю Гарольду тут же донесли о заносчивом мельнике, и тот приказал схватить старика и привести в свой замок.

Не успели запылать алым пожаром рябиновые грозди на холмах, как несчастного кинули к ногам правителя.

— Ты кто такой и отчего дерзнул помыслить, что твоя дочь достойна стать моей супругой? — прогремел молодой король, и огонь в камине едва не потух — такая сила была в грозном голосе его. А бедный мельник затрясся, словно последний кленовый лист на октябрьском ветру.

— Господин! Мое имя Иден. Иден из Фортгалла. У меня есть дочь Айлин, красотой не уступающая Королеве Сидов, — произнес старик, а после добавил то, чего и в мыслях доселе не держал: — Мастерица же она настолько искусная, что за ночь может из соломы спрясть золотую пряжу!

Подивился король таким речам, задумался. Золото он любил. Много в казне его было дорогих кубков, чаш и мечей. Не закрывались крышки сундуков, наполненных тяжелыми платьями, скрипели сосновые доски пола под грудами монет. Но не было в его коллекции главной жемчужины — королевы не только красивой, но и умелой настолько, что смогла бы за одну ночь солому в золотые нити превратить.

Посмотрел король на мельника, бороду свою рыжую пригладил и произнес:

— Что ж, по сердцу пришлись мне твои слова, а посему не позднее Самхейна жду деву Айлин в своем замке. И если она действительно так прекрасна и умела, как ты сейчас поведал, то я возьму ее в жены. Но если ты посмел обмануть меня, то лучше уж сам удавись.

Понял старик, в какую ловушку угодил, но делать нечего, поклонился и отправился домой.

Коротка ли дорога, длинна ли, но мыслей умных не прибавила. Так и не придумал мельник, как о беде своей дочери поведать, только и смог сказать, что король ее при дворе видеть желает.

Подивилась Айлин, нахмурилась, но отцу перечить не стала, достала платье самое лучшее, заплела косы белыми лентами, надела на палец кольцо матушкино с алым рубином да заколола клетчатый плед золотой застежкой. Собрала еды в дорогу, села на тонконогую лошадь и отправилась в замок.

Король Гарольд принял деву радушно. Выделил ей покои в Восточной башне и велел отдыхать с дороги, а вечером явиться на пир.

В большом зале, освещенном сотней огней, посадил он ее за высокий стол рядом с собой, угощал берниклями[4] тушеными и лично наливал вино в кубок. Отчего мать его, королева Гинерва, не находила себе места в негодовании. Где это видано, чтобы правитель прислуживал мельниковой дочери! Однако долго душить себя злобой ей не пришлось. В самый разгар пира король поднялся со своего места и произнес:

— Дорогие мои подданные, взгляните на эту белокожую деву из Фортгальских земель! Не так давно ее отец поведал нам, что она прекраснее Королевы Сидов, а в рукоделии искусна настолько, что за ночь может из соломы спрясть золотую пряжу. Что ж, вижу, в первом он не солгал, а насчет второго проверим. Дева Айлин, в твоих покоях стоит прялка и лежит мешок соломы. Мы оставим тебя на ночь, а утром хотим увидеть золотую пряжу. Выполнишь урок и станешь королевой.

Зябко сделалось Айлин в натопленном зале, холод проник в самое девичье сердце и дрожью разлился по телу.

— А если я не соглашусь? — едва слышно поинтересовалась она.

Король повернулся к ней лицом, и льдом был скован янтарь его глаз.

— Если же ты откажешься или завтра поутру не будет золотой пряжи, я прикажу отца твоего привязать на ночь к столбу, что растет на перекрестке дорог. Как ты думаешь, обрадуются жители холмов такому подарку?

— Я поняла, господин, — Айлин опустила глаза, и тень от ресниц легла на ее бледные щеки. — Прикажите тогда принести в мои покои мялку да гребни для чесания льна, а также еды и питья вдоволь.

----

[1] В деревне Фортингалл в Шотландии существует тис, примерный возраст которого 2000-5000 лет.

[2] Шоссы — мужские высокие чулки, подвязываемые к поясу брэ (нижние штаны) или к краю пурпуэна (верхняя плечевая одежда)

[3] Сейд — разновидность женского магического искусства, завязанного в первую очередь на рукоделии.

[4] Бернакельские гуси или берникли — гуси, выросшие на дереве.

1.2 Темный лэрд

Король немедленно исполнил все требования, и не прошло четверти часа, как Айлин осталась одна в своих покоях. В бессильном отчаянии она огляделась, дотронулась пальцами до колеса огромной прялки, разворошила носком башмака мешок с соломой.

«Хоть бы крапиву или плакун[1] дал. Их еще с горем пополам обмять можно, а что с этим делать, ума не приложу».

Взяла пучок да прошлась по нему мялкой. Два удара, и солома превратилась в пыль.

— А-а-а-а! — Айлин оттолкнула от себя ни в чем не повинный инструмент. — Да за что мне эта беда?! Я сейчас откуда угодно готова помощь принять! Неважно, с земли ли она будет или с моря, с лесов или с холмов, лишь бы справить работу!

Только сказала, как воздух в комнате уплотнился. Камин вспыхнул и потух, обиженно шипя, а в дверь постучали.

— Айлин! Открой! Помощь пришла!

Девушка удивилась, ведь за дверьми ее покоев стояла стража, которой было велено никого в комнату не впускать и не выпускать. Тем не менее она подошла к дверям и аккуратно их отворила. На пороге топталась самая настоящая фея: в зеленом платье, с высоким колпаком на голове, но совершенно босая. Даже тонких чулочек не было на ее маленьких ножках. Плащом крохе служили сложенные за спиной крылья.

Стража оказалась тут же, на месте. Прильнув к стене, они спали беспробудным сном, и громкий, многоголосый храп, словно спущенный с цепи пес, носился по слабо освещенному коридору.

Фея зашла в комнату, встала за мялку и начала работать. Не успела Айлин закрыть дверь, как в нее вновь постучали.

— Открой, хозяюшка, помощь пришла!

И снова на пороге оказалась маленькая фея. Вошла как ни в чем не бывало и села за гребни. Вновь и вновь повторялся стук в дверь, вновь и вновь приходили феи. Вот уже столько набилось их в комнату, что не сосчитать. Мнут солому, треплют, чешут, прядут нитку, а кричат так, что во всем замке, должно быть, слышно:

— Мы есть хотим! Дай нам еды! Неси сюда мясо и фрукты да побыстрей!

Айлин набрала полный поднос еды и угостила фей, но те и не думали успокаиваться.

— Еще! Давай еще! — голосили они до той поры, пока стол с оставленными на ночь блюдами не опустел.

— Где наша еда? Мы хотим есть! Быстрее, быстрее, дай нам подкрепиться!

Айлин бросилась к сундуку, в котором лежали угощенья из дома, достала оттуда сыр, хлеб и кусок бекона. Феи тут же все умяли, но продолжали требовать, скаля маленькие острые зубки:

— Мы голодные! Неси нам еду! Иначе тебя съедим!

Испугалась Айлин, выскочила за дверь. Прислонилась к ней спиной. Стоит, дышит часто, а что дальше делать, не знает.

«Это же надо было кудельных фей с холма Хилле призвать! Как же теперь быть?»

А феи заметили, что девушка сбежала, расправили крылья, поднялись в воздух, разбросали, разломали вещи, спутали всю пряжу, растрепали кудель. Гул кругом стоит, башня ходуном ходит, ветер поднялся такой, что того и гляди, крышу сорвет.

Тут Айлин пришла на ум мысль, как выпроводить прожорливых рукодельниц. Ведь правду говорят: пока не споткнешься, думать не начнешь. Вдохнув полную грудь воздуха, она отворила дверь в свои покои и со всей мочи прокричала:

— Холм Хилле горит! На холме Хилле огненные цветы выросли! Он весь уже пламенем объят!

Феи тотчас прекратили безобразничать и бросились вон, крича от ужаса и перечисляя все добро, оставленное дома.

Только комната опустела, Айлин мышкой скользнула обратно, захлопнула дверь и задвинула засов. Феи поняли, что их обманули, и разошлись пуще прежнего.

— Пряха Айлин, а ну открой сейчас же!

— Нет, не открою, вы меня съесть хотели! — в ужасе прокричала девушка.

Феи завизжали, завыли, словно метель над вересковой пустошью, и давай грызть дверь. Тут Айлин и поняла, что смерть ее пришла, сползла на пол и горько расплакалась.

— Что здесь происходит? — словно лезвие меча, комнату рассек хриплый мужской голос, и шум за дверью разом стих, только слышно было, как стрекочут сотни крыльев да скрипят сотни зубов.

— Мне приказано солому перепрясть в золотую пряжу, — всхлипнула Айлин, вытирая рукавом нос и во все глаза таращась на темную горбатую фигуру, которой минуту назад тут не было.

Нежданному гостю темнота совершенно не мешала. Он оглядел знакомые покои и поморщился. Взгляд соскользнул с перевернутой мялки, разломанного прядильного колеса, разбросанных вещей и остановился на всхлипывающей девушке. После незнакомец прислушался к шуму за дверью, накинул на голову худ[2] и отворил засов. Айлин не успела даже слова сказать, как мужчина предстал перед разъяренными феями.

— А ну пошли вон! — произнес он негромко, но вспыхнул алым светом коридорный факел, и малышек словно ветром сдуло.

Незнакомец закрыл дверь и повернулся к Айлин.

— Ты что, дуреха, разве не знаешь, что нельзя призывать тех, с кем совладать не сможешь?

В покоях соткалась густая тишина. Казалось, даже ветер за окном стих.

Гость, так и не дождавшись ответа, устало опустился на резной стул у двери.

Айлин посидела на полу некоторое время, потом, превозмогая страх, поднялась на четвереньки и начала собирать разбросанные свечи. Встала, зажгла их, раскрашивая комнату охристыми бликами. Мягкий свет успокаивал, дарил ощущение безопасности. На странного незнакомца дева старалась не смотреть. Хотя тот сидел бездвижно и, кажется, не дышал.

«Может, он помер там. Как я тогда его появление королю объясню?» — размышляла она, ежеминутно бросая опасливые взгляды на стул у двери. Словно надеялась, что гость исчезнет тем же непостижимым образом, коим и появился. Потом, немного осмелев, дева аккуратно подошла ближе, наклонилась, желая коснуться плеча, но мужчина молниеносным движением перехватил ее ладонь.

— Никто не может коснуться меня, не поранившись.

Айлин скосила глаза на чужую грубую руку. На запястье, по которому бурой змеей вился след от оков, на пальцы с вырванными ногтями. Страх мгновенно заполнил сознание жуткими картинами. Дева задрожала. Собеседник заметил это и тут же отпустил. А она, не в силах пошевелиться, продолжала разглядывать то, что было открыто ее взору: высокие сапоги с бронзовыми застежками, шоссы из тонкой шерсти, дублет[3], расшитый золотом, пояс со множеством серебряных накладок. Нет, не разбойник стоял перед ней. Одежда, повадки, речь — все говорило о том, что перед ней знатный господин.

— Лэрд, ваши раны стоит обработать, а дублет почистить и зашить, — проглотив вязкую слюну, наконец произнесла Айлин. В рот словно песка насыпали, язык горел и еле двигался.

— Зачем ты позвала меня? — в ответ прошелестел мужчина.

— Я не звала вас, — дева отступила на шаг, опасаясь вновь быть схваченной.

Незнакомец словно не заметил этого маневра. Прислонил голову к стене и спросил:

— Здесь есть вино? Можешь согреть его? Эти дрянные феи вытянули из меня последние силы. Странно, что они тебя саму не перепряли на нити для платья, как это обычно случается с нерадивыми хозяйками.

Айлин поспешила к столу в надежде найти там хоть что-нибудь, но вся еда была съедена, а питье выпито. Тогда девушка выглянула в коридор, сняла у так и не проснувшихся стражников кожаные фляги и перелила их содержимое в кувшин. Положила в него вересковый мед, мяту, сушеный терн, разожгла камин да поставила поближе к огню. Набрала котелок воды, насыпала туда соли и повесила рядом. Гость все это время так и сидел на невысоком стуле возле стены и, кажется, дремал.

— Лэрд, — едва слышно позвала Айлин, протягивая кубок с горячим пряным напитком, — вина нет, но я согрела эль с травами, позвольте промыть и обработать ваши раны.

Мужчина молча взял питье. Не получив прямого запрета, девушка присела рядом, поставила на колени чашу с теплой водой и взяла руку гостя. Пальцы тут же обожгло мелкими порезами.

«Словно чертополох голыми руками полешь», — подумалось ей.

Несмотря на невидимые шипы, что врезались ей в пальцы, она аккуратно промывала раны на руках странного господина. Одна его кисть была тонкой, жилистой, с длинными крепкими пальцами и грубой кожей на ладони, а вторая висела уродливой плетью. Куски кожи на ней словно переплелись, смялись, а после срослись совершенно причудливым образом, образуя рытвины и рубцы. Скрюченные, узловатые пальцы не двигались.

— Сейдкона… — вязкую тишину пронзил удивленный шепот незнакомца. Он поднес свою руку к темному провалу капюшона, рассматривая, как исчезает с запястья след от железных кандалов, а на пальцах появляются зачатки ногтей. Потом поднял голову и посмотрел на деву.

— А ты выросла, малышка Айлин, — его хриплый голос впервые за вечер прозвучал мягко.

Мельникова дочь вздрогнула, и глаза ее впились во тьму.

— Мы знакомы, лэрд?

— Пожалуй, да, — усмехнулся гость. — Я помню тебя маленькой девочкой, что горько плакала, уткнувшись розовым носом в широкий бок мохнатого пса. Ты звала меня, и я приходил. Рассказывал тебе старые сказки под шелест прялки. Ты смешила меня своими детскими вопросами и совершенно не боялась.

— Я и сейчас не боюсь, — едва слышно произнесла Айлин, а после вскинулась: — Но как так, мой лэрд? Почему вы исчезли и больше не появлялись?.. Меня день за днем убеждали, что все наши встречи — лишь фантазия. Выдумка ребенка, рано потерявшего мать. Прошли годы, и я начала сомневаться, приходили ли вы на самом деле, или мне все пригрезилось. А после… после я и вовсе отреклась от тех воспоминаний. Закрыла их, словно прочитанную книгу, — она подняла глаза, полные слез, но вновь не увидела ничего, кроме тьмы капюшона.

— Ты просто перестала меня звать, малышка Айлин, — мрачно усмехнулся гость, — я стал не нужен тебе.

— Неправда! — Айлин подскочила. Чаша с грохотом упала на пол, вода разлилась темной лужей.

— Ложь! Я звала! Кричала ночи напролет! Даже к озеру ходила, зная, что у вас под уздой келпи… надеясь, что его сородичи приведут меня к вам.

— Глупая! — Темный лэрд тоже поднялся со своего места и теперь возвышался над мельниковой дочерью, словно троллий холм над пенистой волной. — Келпи может привезти только на илистое дно! Ты вообще о чем думала?!

Горячие слезы обожгли щеку, Айлин зло смахнула их и опустила голову.

— Я думала, что это ужасно горько и несправедливо. Сначала мать покинула меня, а потом вы.

— Но я не нянька тебе и не домашний брауни[4]! Я темный колдун без имени, чудовище, сид. И если к глупости ребенка я мог быть снисходителен, то с чего ты решила, что сейчас буду добр с тобой? Отвечай, для чего призвала меня? Как это сделала? Тебе известно мое истинное имя?

Тень за его спиной разрослась, расширилась, заполняя собой всю комнату. Айлин же, вместо того чтобы испугаться, отступить, напротив, подошла ближе, сжала руки в кулаки и с горечью в голосе произнесла:

— Я не знаю вашего имени, а хоть бы и знала, не посмела бы произнести его вслух.

Темный лэрд посмотрел на мельникову дочь. Могло ли случиться так, что деве открыто имя, данное ему матерью? Нет. Откуда? Ведь он даже сам его не знает. Таково его проклятье и… таков ключ к освобождению. Но раз эта девушка не единожды смогла призвать его, быть может, у нее получится помочь? Хотя уже помогла. Ведь он вполне мог не пережить мачехино «гостеприимство».

— Так или иначе, я уже тут, — наконец принял решение он. — А значит, могу превратить солому в золото. От тебя ведь этого ждут, малышка Айлин?

В покоях повисло молчание.

— Что ж, — наконец согласилась дева, — думаю, помощь гораздо лучше горьких воспоминаний и несбывшихся надежд. Но не вы ли, мой лэрд, ослаблены настолько, что едва стоите на ногах?

Колдун открыл было рот, но колючие слова застряли, оцарапав горло. Что это сейчас прозвучало? Забота или насмешка? Взглянул на мельникову дочь, стоит прямо, смотрит мягко, пытливо, едва склонив голову набок.

— Чем дальше я от холодного железа, тем проще мне колдовать, — гость небрежно начертил в воздухе древнюю руну, и в покоях сделался такой порядок, которого со времен первой королевы тут не было.

— Ну все, теперь можно и солому прясть. Итак, малышка Айлин, ты решила, что дашь мне за помощь?

Дева задумалась на мгновенье, после решительно шагнула вперед.

— Вот, возьмите мою застежку от пледа! Это матушкин подарок.

Айлин отцепила золотую фибулу и протянула колдуну. Тот взял подношение, и девушке показалось, что тьма под капюшоном улыбнулась.

— Хорошо, — Темный лэрд прохромал к мешку с соломой. — Садись за прялку, я буду делать золотую кудель, а ты прясть из нее нить. Советую не тянуть тонко, скоро рассвет, а тебе нужно успеть.

Он взял в руки пучок соломы и смял его. На пол посыпалась труха. Когда же колдун разжал пальцы, на ладони у него сияла солнечным блеском золотая кудель.

— Что же ты ждешь? Бери! — каркнул лэрд Айлин, и та принялась за работу.

Весь остаток ночи крутилось колесо, тянулась золотая пряжа. И вот с первыми робкими лучами солнца веретено на старой прялке полностью наполнилось и застыло, а пыльный мешок соломы опустел.

— Прощай, — ответил ночной гость и растворился, как предрассветный туман.

— Спасибо! — прошептала Айлин в пустоту.

«Назови мое имя!» — прошелестел в ответ ветер, прячась в девичьих волосах. Айлин прикрыла глаза, наслаждаясь нежной лаской, купаясь в холодных лучах далекого зимнего солнца. Улыбнулась, позволяя ветру коснуться щеки… и вздрогнула от громкого стука в дверь.

----

[1] Плакун — Иван–чай. Его стебли, как и стебли крапивы можно обмять и спрясть.

[2] Худ — головной убор, изначально в виде капюшона с хвостом.

[3] Дублет — мужская верхняя одежда, распространенная в Западной Европе в период с XIV по XVII век. Первый вид одежды, который плотно сидел на теле.

[4] Брауни — домашний дух (домовой) в мифологии Шотландии.

1.3 Самхейн

Молодой король Гарольд, сверкая камнями на дорогих одеждах, в сопровождении матери и малой свиты вошел в покои, мазнул взглядом по скромному убранству и замер, заметив веретено, полное золотой пряжи. Глаза его алчно блеснули.

— Покажи нам, как ты выполнила задание, — велел он, облизнув пересохшие губы.

Айлин сняла веретено с прялки и преподнесла повелителю. Ухоженные пальцы короля мелко подрагивали от возбуждения.

— И это все? — фыркнула королева. — Мы дали тебе целый мешок соломы и полную ночь, а ты нам спряла всего лишь одно веретено? Чем ты занималась все это время? И почему стража у твоих дверей спала?

Девушка сжалась на мгновение, затрепетала перепелкой, а после вспомнила все те чудеса, что с ней ночью приключились, распрямилась и с достоинством произнесла:

— Мадам, мне дали мешок просто ужасной соломы, у батюшки моего и то лучше была. Виновата ли я в том, что она обмялась вся в труху? Более того, его величество ничего не сказал мне о количестве пряжи. А уж за стражу королевскую я и подавно не отвечаю.

— Как ты смеешь дерзить мне, безродная!

— Матушка! — король гневно сверкнул глазами. — Вы забываетесь. Я обещал сделать эту деву своей женой, если к утру она спрядет мне золотую пряжу. Или вы считаете мое слово лишь эхом в горах?

Гинерва сжала губы так, что из ярко-алых они стали молочно-белыми. Рука ее легла на грудь, туда, где у людей обычно бьется сердце.

— Тебя что, сиды вином опоили, раз ты не видишь очевидного?! — обратилась она к сыну. — Эта девица — обманщица! Золотую пряжу можно из дому привезти, а солому в камине сжечь.

Гарольд перевел хмурый взгляд с матери на Айлин. Королева говорила мудрые слова. Не хотелось пасть жертвой женской красоты и коварства, поверив сладким речам.

— Что ж, да будет так. Пусть мои люди проверят покои, а вечером принесут пять мешков отборной соломы, той, что кидают в стойло моим лошадям. Вас же, леди Айлин, я попрошу подтвердить свое мастерство, перепряв всю солому в золото. Надеюсь, завтра утром увидеть не меньше пяти веретен, заполненных пряжей. — Потом он повернулся к королеве и попросил: — Вы же, матушка, подготовьте моей невесте достойное платье для вечернего пира.

Король удалился, за ним, шурша подолами и сочиняя новые сплетни, последовала свита. Королева окинула Айлин оценивающим взглядом. Дева ей не нравилась. Рядом с ней Гинерва ощущала себя старой и ненужной.

— Я пришлю к тебе служанку, — надменно бросила она и вышла вон.

Айлин вздохнула и поплелась к кровати. О предстоящей ночи и новом испытании она решила подумать после сна.

Тем временем Гинерва направилась в женское крыло замка. В руках она сжимала полное веретено пряжи, и это золото жгло ей руки. Внутри все клокотало. У нее в услужении были лучшие мастерицы страны, некоторых из них учили работе кудельные феи, другие сами были рождены от сидов. Но никто, никто из них не умел прясть золотую пряжу из соломы!

— Бегом сюда! — кликнула она служанку. — Возьми одно из моих прошлогодних платьев, то, с которого еще мех не спороли, отнеси его гостье в Восточную башню да подгони так, чтобы ей подошло. Как закончишь, останься при ней. Будет спрашивать, скажешь, я велела.

— Мне что, прислуживать дочке мельника? — служанка не успела договорить, как хлесткая пощечина обожгла ее мягкую щеку.

— Мари! Видать, стоит тебе напомнить, как еще две зимы назад ты хворост из королевского леса таскала? Смеешь перечить своей королеве? Я сказала, останешься в покоях пряхи и проследишь за ее работой. И если ты завтра утром не скажешь мне, как она делает золотую пряжу, то я вышвырну тебя вон из своего замка!

Служанка накрыла холодными руками пылающую отметину королевской милости и побежала за платьем. Нашла белоснежную котту[1] со множеством мелких серебряных пуговиц на рукавах да темно-зеленое сюрко[2], подбитое лисьим мехом и украшенное золотой вышивкой.

К моменту, когда Айлин проснулась, служанка уже ушила платья и приготовила их для пира.

— Вы, госпожа, решили самый день костров проспать? К нашему королю уже съехались все лэрды с подвластных земель. Никто не рискует в Самхейн сидеть в одиночестве дома или застрять в дороге. Кальех Варе, королева сидов, уже пустилась в путь, и летят перед ней ледяные ветра.

Айлин взглянула в окно. Новорожденное зимнее солнце пыталось дотянуть до горизонта, но запуталось в плотном тумане и повисло масляной кляксой.

«Как только хватает на всех этого скудного света?» — мыслила мельникова дочь, облачаясь в парадные одежды. Потом вспомнила утренний разговор с королем и загрустила. Надежды на то, что удастся позвать Темного лэрда во второй раз, не было. Он никогда не приходил по ее воле, хоть сам и мыслил иначе. А без его помощи ей солому в золото не перепрясть, как ни старайся.

«И не сбежишь в Самхейн. Холмы сидов открыты. Попадешь в дивную страну, не выберешься потом».

— Ее милость, королева Гинерва, приказала мне прислуживать вам, — трещала между тем служанка, — поэтому я останусь в покоях, а вечером помогу разоблачиться и переплести косы.

Айлин на это лишь молча кивнула, не желая разговаривать с подосланной девицей или спорить с монаршей волей. Сердце колотилось о ребра. Она чувствовала себя птицей, пойманной в силки. Чем больше бьешься, тем сильнее запутываешься. Глупая похвальба отца принесла лишь невзгоды. То, что король не женится на мельниковой дочери, было ясно, как то, что ночь темна, а день светел. В королевстве достаточно благородных дам и влиятельных отцов, чтобы не допустить подобного. Да и королева-мать над троном орлицей вьется, единственного сына оберегая. А потому исполнит Айлин наказ короля или нет, итог один — королевой ей не быть. Разница лишь в том, отправят ли ее с позором домой или отдадут в жены кому-нибудь из лэрдов.

«Интересно, мой вчерашний помощник будет среди королевских гостей?»

Собравшись, Айлин спустилась в пиршественный зал.

В огромных чертогах сотней зажженных огней пылал праздник. Играла музыка, раскрашивая ночь звуками. Многочисленные гости сидели за обильно заставленными столами. Пестрые, шумные, в дорогих одеждах. Мужчины с массивными цепями на шеях, женщины в высоких, расшитых золотом и драгоценными камнями головных уборах. Рядом сновали собаки, пытаясь урвать куски посытнее. Одни слуги, юркие, как лесные духи, подносили полные блюда еды и забирали опустевшие. Другие лили эль нескончаемой рекой.

Рыжебородый король Гарольд в дорогих одеждах, с массивной золотой короной восседал за высоким столом. Увидев Айлин, он поднялся. Музыканты тут же смолкли.

— Леди Айлин, приветствую вас, — король вышел из-за стола и, взяв деву за руки, повел на середину зала.

— Здравствуйте, сир, — улыбнулась она в ответ, и Гарольд отметил, что улыбка эта не коснулась девичьих глаз.

— Станцуешь со мной, о прекраснейшая из смертных?

— Не смею вам отказать.

Вновь запели виелы[3], загудела волынка. Им вторила колесная лира, звуки которой походили на женский плач. Айлин вспомнила крики банши в день исчезновения матери и прикрыла глаза, шепча слова приветствия предков. В эту ночь они обязательно будут услышаны.

— Есть к кому обратиться в Самхейн? — Король поднял согнутую в локте руку кистью вверх, начиная танец, Айлин отзеркалила его движение, делая шаг навстречу.

— Каждому, кто не вылизан из куска соли, есть кого помянуть в эту ночь.

— И по ком сегодня плачешь ты? — Гарольд подхватил невесту под тонкую талию, помогая сделать невысокий прыжок.

— Шестнадцать лет назад исчезла моя мать. В селе говорят, что она ушла к сидам, в Холмы, но отец накануне видел, а я слышала банши, потому мы чтим ее как умершую. — Айлин отдалилась на несколько коротких шагов и присела в аккуратном поклоне. Король, не спеша, обошел ее по кругу и вновь подал руку.

— Ты злишься на меня? — спросил он, неожиданно меняя тему. — За то, что я повторил свое испытание?

Сердце Айлин на мгновение застыло, а после забилось ровно в такт танцу.

— Я справлюсь, сир, — ответила она спокойно.

«Назови мое имя!» — прошелестел откуда-то взявшийся ветер и затушил разом в зале весь свет. Музыка моментально стихла.

— Предки услышали наши воззвания! — прогремел Гарольд в полной темноте. — Да славится в веках память о них!

— Да не забудутся их имена! — подхватили гости.

Король сжал руку Айлин и проследовал вместе с ней за стол. В зале постепенно разжигали молодой огонь.

— Ты не ответила мне, — напомнил Гарольд.

— Как я смею злиться на вас, сир? — К их разговору внимательно прислушивалась королева, но Айлин решила не замечать этого.

— Ты была бы в своем праве. Королевское слово ценно именно своим исполнением.

— Что ж, ваша милость, я запомню это.

Правитель раскатисто засмеялся в ответ, и его звучный бас разлетелся по залу, заставляя кубки звенеть.

— Но ведь для умелой мастерицы это не должно быть проблемой, так?

— Ошибаетесь, сир. У каждой магии есть своя цена, и платить ее придется мне.

— Но и награда, согласись, высока. Нечасто судьба дает дочери мельника шанс стать королевой.

Дева хотела было ответить на это замечание, но один из слуг проголосил:

— Спакона[4] Тэрлег стоит у ворот замка.

— Чего же ты ждешь?! — воскликнул Гарольд. — Зови владетельницу судеб, мы окажем ей достойный прием!

Вскоре в зал вошла старая, горбатая, сморщенная ведьма, сопровождаемая слугой. На ней был темно-синий плащ на завязках, голову покрывала шапка из меха черной кошки, на шее мерцали цветные стеклянные бусы, а на поясе висел большой кошель, в котором старуха хранила кости мелких животных, необходимые ей для ворожбы. В руке спакона держала посох с навершием в виде птичьего черепа.

— Садись, спакона Терлэг, ближе к теплу камина, отведай душистый эль да похлебку из сердец всех животных, что есть на пиршественном столе. Обогрейся и отдохни, а после прошу: окинь своим взглядом эту залу и людей, собравшихся в ней, да расскажи всякому, кому посчитаешь нужным, его судьбу. А я щедро одарю тебя.

Рассмеялась спакона, выставив напоказ кривые зубы, достала железный нож с поломанной рукоятью и выудила первый кусок сердца из предложенной похлебки, съела его и, не торопясь, ответила:

— Тебе ли не знать, младший сын короля, что ведуний одаривают лишь за благие вести, но у меня их мало для тебя. А потому сделаем так: сегодня я отвечу любому, кто решится задать мне вопрос, а потом даст то, что я у него попрошу.

Айлин повела плечами, избавляясь от поднявшегося по спине холода. Ведь платой за предсказанный вирд[5] могло быть все что угодно, вплоть до нерожденного дитя.

Желающих и впрямь оказалось немного. Молодой король, дабы своим примером показать подданным, что не страшится грядущего, первым подошел к спаконе.

— Скажи, всеведающая, что ожидает меня в будущем? Долго ли править мне землями отца и когда ждать наследника?

Спакона пожевала губу и задумчиво произнесла:

— Неужто, младший сын короля, ты истинно полагаешь, что самостоятельно правишь землями отца? Увы, тогда у меня нет добрых вестей. Твоя нить спрядена задолго до твоего рождения и оплачена высокой ценой. На троне ты просидишь, пока Бернамский лес не подойдет к воротам этого замка. А чтобы спрашивать о наследнике, нужно хотя бы жениться.

Король усмехнулся: Бернамский лес начинался почти в десяти милях от города и с краев постоянно вырубался, так что вряд ли он когда-либо мог дойти до его замка. Да и с наследником старуха права, сперва нужно разобраться с невестой. Гарольд зацепил взглядом Айлин. Что бы ни думала матушка, он уже считал деву жемчужиной в своей сокровищнице.

— Добро, мудрая Тэрлег. Что ты хочешь в дар за свои слова?

— Отдай мне чашу, из которой поили тебя в тот день, когда ты появился на свет.

— Это семейная реликвия! — воскликнула молчавшая до этого Гинерва.

— Но она уже не пригодна для ритуала, не так ли, королева без сердца? — Ведунья взглянула ясными голубыми глазами на побелевшую женщину и улыбнулась, вновь обнажая кривые зубы. Гарольд сделал знак рукой, и королевский постельничий незаметно удалился из зала.

— А ты, дитя, отчего молчишь? Неужто не желаешь знать, что тебя ждет? — Старуха повернулась к Айлин.

— Нет, почтенная! — было ей ответом.

— Неужели у тебя нет вопроса, на который ты желала бы получить ответ? — не унималась спакона.

— Вопросов у меня, что лососей в пруду, но нет ничего такого, чем бы я могла пожертвовать ради знания судьбы, отвратить которую не в силах.

— А ты умна, — расхохоталась ведьма, и бусы на шее ее позвякивали, соглашаясь. — Знай же, твой вирд еще прядется и краски для нитей на выбраны. Спрашивай, и клянусь самой длинной ночью, что не возьму ничего сверх того, что ты сама мне пожелаешь отдать.

— Будь по-твоему! — Айлин подобралась, как перед прыжком. — Скажи, мудрейшая, быть ли мне королевой?

Старуха покачала головой.

— Ох, не о том ты меня спросить хотела, ну да ладно, встретимся еще, будет время наговориться. Ты станешь королевой, дитя, если назовешь имя и сможешь удержать свое счастье, как бы оно ни выглядело.

Айлин поймала себя на том, что облегченно выдохнула. Предсказание спаконы слышали все, а значит, мало найдется смельчаков, решивших пойти против воли богов. Что ж, значит, надо выполнить обещание и спрясть эту нидхеггову пряжу.

— Спасибо, мудрая Тэрлег, я услышала и запомнила твои слова. Что же ты пожелаешь за них?

— Дай мне шелковый кошель, в котором лежали дары твоей матери. Все равно сегодня последний из них будет отдан, — мягко улыбнулась ведунья, и Айлин молча отвязала от пояса матушкин подарок.

-------

[1] Котта — туникообразная одежда с узкими рукавами. Надевалась поверх камизы (нижней рубахи).

[2] Сюрко — в Европе XIV в. Вид плечевой женской одежды без рукавов с широкими выемками по бокам. Часто подбивался мехом и украшался вышивкой.

[3] Виела — струнный смычковый музыкальный инструмент, широко распространенный в средневековой Европе

[4] Спа — магическое искусство чтения судьбы (вирда).

[5] Вирд — судьба. Судьбой, согласно скандинавской мифологии, заведуют три норны: Урд, Верданди, Скульд.

1.4 Вторая ночь

После беседы со спаконой Айлин покинула пир. В натопленных покоях Восточной башни оказалось тепло и уютно. Возле камина сидела пышногрудая служанка и вышивала шелком кошель. Увидев Айлин, она небрежно кивнула. Делать нечего - перед мельниковой дочерью спину гнуть! Айлин, не говоря ни слова, прошла к своему сундуку, открыла крышку и достала костяной гребень и синюю ленту. Покрутила их в руках, словно собираясь с духом.

«Кажется я знаю о каком имени говорила Тэрлег», — решилась она наконец, развернулась к служанке и спросила:

— Скажи мне, как твое имя?

Служанка бросила короткий, недовольный взгляд в сторону Айлин и назвалась:

— Мари…

Айлин ловит этот взгляд, привязывает к себе, словно шерсть к запрядной нити, и по этой тонкой тропе аккуратно пробирается к чужой воле.

— Мари, милая Мари хочешь, я расчешу твои волосы? — тянет дева.

Простой вопрос заполняет головку служанки плотным молочным туманом.

«Не я ли должна расплести госпоже косы? — вязкая мысль появляется и тут же тонет в белесой мгле. — Хотя…пусть будет наоборот, раз так…».

— Иди, иди сюда, Мари, садись на кровать, — голос Айлин течет медом, стелется золотистым пухом. Служанка послушно подходит и садится на перину. Мельникова дочь берет ее волосы в руки и начинает вынимать булавки из чепца, расплетать тяжелые, богатые косы. Прядь за прядью, пучок за пучком. И вот уже пшеничные локоны рассыпаются по плечам. Айлин ведет по ним гребнем. Раз, другой, третий.

— Скажи мне, Мари, это имя тебе матушкой дано?

Служанка поворачивает голову и осоловело смотрит на Айлин. «Нельзя! Нельзя!» — кричит одурманенное сознание, но гребень дальше и дальше уносит все лишнее, и никто уже не слышит, о чем просит плененная воля. Зубцы приятно царапают кожу, пропускают сквозь себя все новые тонкие пряди.

— Нет.

— Так назови мне свое истинное имя.

— Кенна, — шепчет служанка и спиной чувствует, как плывет гребень по волосам.

— Кенна, красивая, милая, любимая, скажи, зачем ты здесь? — Голос пряхи далекий, спокойный, убаюкивающий, как лесной ручей в жаркий полдень.

— Мне госпожа приказала проверить, как вы пряжу золотую прядете.

Айлин мягко улыбается, делит волосы служанки на три равные пряди и начинает плести косу.

— О, это просто, — шепчет она, — запоминай:

Я мялкой солому мяла,

Я прялкой солому пряла.

Нить золотом сияла,

Ты же рядом стояла.

А теперь спи, Кенна, спи.

Айлин доплетает синей лентой служанке косу, сворачивает ее вокруг головы и закрепляет своим гребнем. Мари тут же падает на кровать…

В покоях сделалось звеняще тихо.

Айлин с трудом поднялась, ополоснула пылающие щеки. Первый осознанный сейд, как первая любовь, вскипятил кровь. Пальцы мелко подрагивали. Край кувшина бился о керамическую кружку, вода расплескалась на стол. С горем по полам Айлин справилась с нехитрой задачей. Прильнула губами, словно в первом поцелуе и жадно, рывками пила, пытаясь потушить внутренний пожар.

«Дело сделано, теперь осталось докричаться до Темного лэрда».

***

Дом мага скрывался в глубине буковой рощи, что располагалась в четырех милях от того места, где в тонком полотне мира зияла дыра колодца. Хозяина дома это нисколько не смущало, напротив, он считал крайне надежным подобный способ уединения.

Во дворе дома, за терновой изгородью, купаясь в малиновых лучах закатного солнца, мирно щипал жухлую травку келпи. Когда окончательно стемнело и духу надоело бродить в гордом одиночестве конем, он громко фыркнул, встал на дыбы и обратился в молодого мужчину с каштановыми всклокоченными волосами. Стряхнул со своей одежды мокрые водоросли, которые всегда появлялись при обороте, и зашагал по каменистой тропинке, ведущей к дому. Внутри, ежась от холода и ругаясь сквозь зубы, он растопил камин, зажег немногочисленные светильники и принялся искать хозяина, такого же негостеприимного, как и его жилище.

Маг нашелся наверху в мастерской. Согнувшись в три погибели, он сидел за рабочим столом и собирал в столбик маленькие круглые пластины.

— Я есть хочу! — Келпи плюхнулся на стул и ткнул пальцем в тушку лягушки, что болталась на латунном крюке.

— Интересно, с чего бы это? Ты же пасся весь день, — не отрываясь от своего занятия, пробурчал маг.

— Так то ж не я, а лошадь твоя! И вообще, ты мне зубы не заговаривай. Сегодня Самхейн, а у нас вино не пито, еда не едена. Молоко для духов и то по чашкам не разлито.

— Это потому, что один конкретный дух его еще с утра все вылакал! — огрызнулся собеседник, раздосадованный очередной неудачей. — Слушай, Калдер, скакал бы ты к сидам, там сейчас свадьбы играют. Они тебя накормят, напоят и затанцуют так, что в ближайшую неделю жаловаться просто не сможешь, — Маг погрузил в чашу с водой маленькие лоскутки ткани. Любопытный келпи тут же сунул туда нос и отпрянул, отплевываясь.

— Серебряные пластинки, соленая вода. Румпель, я не понял, ты на кого охотиться собрался? И почему опять без меня?

— Да ни на кого, — маг устало потер изуродованную часть лица. Перед непогодой кожа всегда натягивалась, как на барабане, зудела и трескалась.

— Серебряных пластин тут только половина. Вторая — латунные. Хочу обуздать ту магию, что есть в природе, и заставить ее служить людям.

— Вот что у тебя за манера такая лишать стихии свободы? — обиженно бросил Калдер.

Маг поднял на друга фиалковые глаза.

— Я не держу, — произнес он спокойно, но келпи всем нутром почувствовал, что перегнул палку. Отчего смутился, перестал раскачивать ни в чем не повинную лягушку, растрепал без того взъерошенную шевелюру и некоторое время сидел молча, наблюдая, как маг чередует серебряные и латунные пластины с солеными кусками ткани.

— Не держит он, как же, — наконец пробурчал Калдер, — без меня ты б давно от голода помер. Давай, убирай со стола свой обуздатель магии, а я пошел за вином, сыром и черным пудингом.

Шумный келпи, громко топая, отбыл добывать хлеб насущный, а Румпель, закутанный в тишину, словно в плащ, продолжил свою работу. Мысли его разделились. Часть ревностно следила за руками, а часть возвращалась к событиям прошлой ночи. Он помог мельниковой дочери перепрясть солому в золото, и если король сдержит слово, то вскоре быть свадьбе.

«Хотя когда это Гарольд или его матушка держали слово? А раз так, то Айлин следует ждать не свадебного пира, но нового испытания».

Мысля так, он скрепил толстой проволокой получившийся столбик и аккуратно погрузил конец ее в чашу с соленой водой. Ничего не произошло. Раздосадованный маг с остервенением вновь растер зудящую половину лица. На коже проступила кровь и испачкала пальцы.

«Что не так?»

Маг, не раздумывая, опустил руку в воду... и исчез.

Вошедший в комнату келпи удивленно хлопнул глазами.

— Кажется, преобразователь сожрал Румпеля! Ничего, подавится… Не он первый. Слишком уж колюч и горек хозяин этого дома. А вот мне теперь как?.. Эх, видят боги, не хотел я к сидам идти, но придется, не одному же в Самхейн напиваться.

***

Четверть секунды понадобилось миру, чтобы сменить декорации. И снова перед глазами Восточная башня, снова тюки соломы, прялка и девушка. Миг, когда Румпель понял, что Айлин видит его лицо, растянулся бескрайним океаном и одновременно схлопнулся до капли падающей воды. Немой крик вырвался из груди и замер, едва коснувшись губ. Утонул в беззвучном стоне. Маг уже воочию видел, как бледнеют алые девичьи губы, как закатываются бирюзовые глаза. Подлетел, чтобы подхватить безжизненное тело, и замер, не понимая, отчего она до сих пор жива. Румпелю показалось, что время специально остановилось, растягивая агонию смерти, позволяя той ядом впитаться в мысли, занять сны. Не веря своим глазам, он поднял руку, провел пальцами по девичьей щеке, вниз к губам, поймал едва ощутимое дыхание и остановился, оглушенный мыслями. В голове стало настолько громко, что он порадовался тишине, царящей вокруг. Все женщины, видевшие его лицо, умирали. Таково было самое жуткое из материнских проклятий, обрушившихся на него. Первой жертвой стала повитуха, слышавшая все, но не успевшая отвести взгляд. После с неумолимой периодичностью несчастья продолжались. Он помнил их всех… женщин, умерших по его вине. Молодые и старые, красавицы и уродины. Кто-то пал жертвой случайности, кто-то поплатился за свое любопытство. За все эти годы только одна оставалась жива, но у той не было сердца, а значит, и нечему было останавливаться.

Бессвязные мысли рождались и умирали глубоко внутри, не имея ни малейшей возможности прорваться к горлу, разлететься стаей слов. Оставалось только молчать… Когда ужас неминуемой смерти схлынул, позволяя вновь ощутить окружающий мир, Румпель вспомнил о своем уродстве. Впился колючим взглядом в лицо Айлин, ища следы страха и отвращения, но наткнулся на широко распахнутые глаза, полные мягкого, как лебяжий пух, интереса. Едва не утонув в бирюзовой синеве, чувствуя, как никогда, свою неполноценность, он отвернулся первым.

***

Айлин не сразу поняла, что произошло, но жадно впитывала каждое безумное мгновение, чтобы потом, позже, в тиши потрескивающего камина распутать этот вечер. Темный лэрд появился неожиданно. Конечно, она думала о нем, звала, но, как в детстве, маг являлся, только когда мысли о нем переставали быть явными. Кажется, в этот раз она размышляла о том, что он похож на чертополох: непритязательный, прекрасный в своей простоте цветок, обрамленный острыми колючками. «Но вчера ничего подобного не было, я прощалась с жизнью, не думая ни о ком».

Мысли разметались снежной бурей, стоило наткнуться на колючий пурпур глаз. Колдун появился посреди запертых на замок покоев, и только это позволило не вскрикнуть от неожиданности. А когда он с совершенно безумным взглядом сорвался к ней и замер каменной скалой, захотелось шагнуть навстречу, разделить это сумасшествие на двоих. Она, словно зачарованная, смотрела в незнакомое лицо, запоминая его, стараясь напиться грубыми чертами. Уродство, от вида которого бросало в дрожь даже храбрейших из воинов, испугало б и ее, если бы не было тех далеких вечеров, наполненных шуршанием прялки и беседами.

«Лэрд, отчего вы не снимете капюшон? Вам же неудобно».

«Я не хочу напугать своим видом одну маленькую девочку».

«Пфф. Вы последний в королевстве, кого бы я стала бояться».

«А зря. Храбрейшие из воинов теряли сознание, видя мое лицо».

«Отлично! Тогда я выйду за вас замуж, и вы станете меня защищать!»

«Вырасти сначала, малышка Айлин».

Воспоминание выпорхнуло птицей. Отстраненно Айлин отметила, что правая половина лица лэрда так же обезображена, как и его рука. Кожа смята, перетянута, сжата, словно кора у векового дуба. Нет ни бровей, ни ресниц. Зато вторая — обычная, простая, как у любого мужа, что носит меч. Широкий, гладко выбритый подбородок, обветренные губы и острые скулы, будто в роду у него действительно были сиды. Черные как смоль волосы, забраны в небрежный хвост.

Хотелось что-то сказать, разбить лед тишины. Но колдун не проронил ни слова, и Айлин безмолвствовала в ответ. Это одно на двоих молчание пряло крепкую нить единения. Та вилась, скручивалась, намертво сплетая две судьбы.

Но Темный лэрд разорвал взгляд, отвернулся, накидывая капюшон.

— Нет! — остановила его Айлин. — Пожалуйста.

— Нравится смотреть на уродство? — Маг попытался сказать это насмешливо, но вышло зло.

— Нет! — Дева выдержала колючий взгляд и не отвела глаз. — Просто… прошу.

— Не стоит придумывать то, чего нет, малышка Айлин, — посоветовал гость, но лицо прятать не стал. Какой смысл, если деве это не вредит. К себе же он давно привык, пройдя периоды слез, проклятий и поиска решений. — Кажется, вчера мы спряли золотую пряжу, так отчего я не в пиршественном зале, а вновь в этих покоях? И вокруг снова солома, а не гости?

Айлин смутилась. Колдун прав, и они вернулись к тому, с чего начали. Прялка, солома и одна на двоих ночь.

Не желая показывать горечь эмоций, дева отвернулась к окну. Там, далеко, среди деревьев Бернамского леса, горели сотни огней. Сиды, жестокие и страшные, нынче отдавались праздничной ночи. Но если люди чтили мертвых, то для бессмертных это была пора любви и свадеб.

«Я же стою посередине этих двух миров, ни к одному из них не принадлежа в полной мере. Люди со своим пиром, волынками и танцами от меня так же далеки, как и сиды с флейтами, песнями и костром. Я никогда не была своей среди деревенских. Они боялись и презирали меня, как все непонятное. Я никогда не стану равной чопорной знати. Хоть сделаюсь трижды королевой, все равно буду слышать шепот за спиной. Что остается? Лес? Его я боюсь сама. Страх заблудиться, пропасть, сгинуть, сильнее презрения и людской ненависти. Так если нет разницы, то лучше страдать в королевских покоях, чем в крестьянском доме. А раз между мной и замужеством стоит Темный лэрд, то я негордая, сделаю шаг навстречу».

Айлин повернулась к магу и обнаружила его внимательно рассматривающим спящую служанку.

— Недурно, — наконец выдал он свой вердикт. — На имени или на крови?

— На имени, — облизав пересохшие губы, ответила Айлин.

— Хм, — маг сложил руки за спиной. — А как узнала?

— Подобралась через повседневное.

— Молодец, значит, мои уроки не прошли зря. Горжусь. Кстати, что за магия сокрыта в фибуле, что ты мне вчера дала? Я чувствую ее, но не могу определить. Поверь, со мной такое нечасто.

Айлин усмехнулась, хотела было съязвить насчет того, что великий и ужасный Темный лэрд не смог разгадать маленькую тайну. Хотела, но не стала. Во-первых, с матушкиными подарками не шутят, а во-вторых, золотой трилистник так и продолжал скалывать ворот дублета, поблескивая в свете свечи.

— Все просто, мой лэрд, — Айлин подошла и коснулась тонкими пальцами застежки, посмотрела в темно-сиреневые глаза. — Вы вчера так уверенно говорили о себе как о чудовище из бездны, что мне захотелось доказать вам, что это не так. Фибула развеет в прах любое порождение тьмы, стоит лишь коснуться ее.

Румпель покачал головой.

— Ничего не стоит мне доказывать впредь. Я не первый год живу на свете и знаю, что самые страшные чудовища — это люди. Но за подарок спасибо. И потому мне любопытно, что ты мне предложишь за помощь в этот раз. А, леди Айлин? Ты ведь теперь леди, не так ли?

Насмешки колдуна ранили не хуже острых листьев цветка, на которые он так походил.

— Да, его величество велел меня теперь так называть. Но между нами ведь ничего не изменится, не так ли?

— Ошибаетесь. Если вам суждено стать королевой, то придется меняться, перекраивать себя и сшивать заново. Учиться сладкой лжи и придворной фальши. Окружать себя верными людьми, но не подпускать никого достаточно близко. Блистать на пирах и знать, сколько стоит каждая пинта эля, поданная на стол. Знать, чем живет столица и что творится на самых отдаленных островах. Слышать, что говорит король и о чем умалчивают придворные. Уметь находить компромиссы, знать, где стоит казнить, а когда помиловать. И главное, каждый светлый день повторять себе, что вы в первую очередь королева и уже после мать, жена и женщина. Тогда, быть может, этой многострадальной стране повезет, и она не скатится в очередную пучину войн.

— Вы поможете мне с этим? — спросила Айлин.

— Нет. Я лишь помогу вам выполнить задание короля. Но сначала подарок!

— Мой лэрд, у меня осталось лишь матушкино кольцо с рубином, оно подходит на любую руку.

— Я принимаю ваш дар, леди Айлин, — Румпель взял кольцо и надел его на безымянный палец. Рубин загорелся алым. Следом за ним вспыхнули и щеки девы.

— Вновь магия? Поведаете мне ее суть?

— Вы просили подарок, и вы получили его, но раскрывать магическую природу вещи я не стану. Скажу лишь, что она не несет для вас ни беды, ни выгоды. Теперь ваша очередь исполнять условия сделки. Ночь длинна, но и соломы целых пять мешков, так не приняться ли нам за работу?

1.5 Утро нового дня

Утро темной части года выдалось на редкость холодным. В камин некогда было подбрасывать дров, и он потух. Но еще до первых лучей вынырнувшего из проруби солнца последнее веретено наполнилось золотой пряжей.

Вместе с работой тянулась и тонкая нить беседы. Большей частью говорили о магии.

— Понимаешь, сейд — это женское искусство, в каждом роду он свой и редко бывает доступен мужчинам. Он передается по наследству от матери к дочери, от бабки к внучке. Но тут одной сидской крови недостаточно, нужны знания. Очень жаль, что у тебя не было наставницы. Ты по природе своей сильная сейдкона.

Айлин глубоко задумалась: «Сидской крови… значит, вправду люди говорили, что матушка моя не человек, и холмы ей дороже собственного ребенка оказались…»

— Но меня учили вы, — ответила Айлин, спрятав грусть в дальний уголок сердца. Она подумает об этом позже. Примет и простит. Сейчас же на это просто нет сил. — И я бы не сказала, что это учение прошло даром.

Маг улыбнулся одними глазами. Он сидел вполоборота, привычно подставив под свет неизуродованную часть лица. Свою наставницу по сейду он не помнил. Знал, что она была. Тепло, которое подарила ему всеискустная за годы обучения, до сих пор грело сердце.

Айлин нравилось наблюдать за скупой мимикой гостя, собирать крупицы знаний о нем. В детстве маг представлялся добрым сказочником, матушкиным подарком, подосланным для присмотра и защиты. Она мечтала, что рано или поздно ночной гость приведет ее к волшебному камню, который запоет, подтверждая ее высокое происхождение. А дальше будет пир и прекрасный принц. Все девочки любят пиры и мечтают о принцах. Но почему-то не все мечты, сбываясь, приносят радость.

— Ты только не говори никому об этом, а то я стыда не оберусь, — с нотками иронии произнес маг.

Дева уставилась на него, прокручивая в голове последнюю фразу, а поняв, вспыхнула, как цветок мака.

— Ой, а я о том, что вы меня рукодельничать учили, рассказала нашим… только мне все равно никто не поверил. Но про сейд я молчала, хотя все и так догадываться стали, когда я своим пледом сына пастуха накрыла, а он исчез.

Собеседник покачал головой и взял последний пучок соломы. Он помнил тот плед…

— Вот и хорошо, что не поверили. Понимаешь, магия этого мира делится на мужскую и женскую. Сейд и спа присущи женщинам. Скальдическая и руническая — мужчинам. Я сейд своей матери получил целиком в противовес проклятию. И все равно нужно было учиться. Потом, намного позже, чтобы постичь мужскую начертательную магию рун, пришлось долго познавать премудрость на севере, у одного саамского колдуна. Зато теперь ни один смертник не рискнет смеяться мне в спину.

Айлин открыла рот, желая спросить, и тут же закрыла его, больно прикусив губу. Она ничего не знала о своем ночном госте, и впервые за их встречи он хоть обрывками, но сказал что-то личное. Подмывало поинтересоваться о детстве, отрочестве и о том, как он получил свои проклятья и увечья. Наверное, сражался в войне с сидами, что закончилась почти тридцать лет назад. Ей вдруг стало интересно, сколько ему? Выглядел-то маг чуть старше короля, но кровь волшебного народа сильно увеличивает срок жизни. И чем большее ее, тем дольше живет человек. Правда, бессмертие получить можно лишь в Холмах и то, пока ешь их хлеб и пьешь их воду. С другой стороны, гостя выдавали глаза, умные, цепкие. Таких не встретишь у юнца, недавно начавшего брить бороду. Да и малышкой маг ее звал еще тогда, в давно забытом детстве. Слова зудели, прыгали на языке. Сотня вопросов роилась в голове, но Айлин не задала ни одного, рассудив, что это не та тема, о которой маг захочет говорить.

— Ночь подходит к концу, пришла пора прощаться. — Румпель поднялся со своего места и, хромая, подошел к пряхе.

— Но ведь это не навсегда? Вы могли бы не исчезать с лучами солнца? — Она подняла на него глаза и теперь смотрела снизу вверх, как, пожалуй, глядит прибрежный цветок на черный утес.

— Зачем это тебе, будущая королева?

Айлин опустила глаза. Она не знала правильного ответа на этот вопрос. А неправильный ее пугал.

— Знаете, я, кажется, нашла разгадку, — сказала она, переводя тему. — Я думаю, что знаю ваше имя. Хотя странно, что мать так назвала своего ребенка, но мне кажется, что вам подходит…

Слова оборвал стук в дверь. Айлин оглянулась на шум, а когда повернулась обратно, колдун исчез.

«Имя. Ты обещала назвать мое имя», — едва слышно прошелестел ветер и стих.

В дверь постучали снова.

Айлин сбросила оцепенение, метнулась к спящей служанке, выдернула из ее волос гребень и принялась тормошить. Растолкав Мари, она отперла засов.

Король, возникший на пороге, сиял ярче зимнего солнца. Рыжая борода вычесана и умаслена. На крепком теле, словно чешуя, плотно сидит короткий узкорукавный дублет. Поверх широкий эскофль[1], подбитый мехом выдры и вышитый красными королевскими львами. Тонкие шерстяные шоссы плотно прилегают к крупным ногам. Высокие кожаные сапоги позвякивают золотыми шпорами. На широком поясе висит небольшой рог и кинжал с богато украшенной рукоятью.

За королем в покои протиснулась свита: пестрая, многоголосая, разряженная в пух и прах, благоухающая потом и розовым маслом. В мгновение ока стало тесно от обилия зеленых котт и широких платьев, цветных перьев на ярких шапках и меховых плащей, шаперонов[2] с длинными хвостами и перчаток из тончайшей кожи. Эта шумная, не останавливающаяся ни на секунду химера со множеством рук, ног и голов одновременно двигалась, говорила, смеялась и шипела десятками голосов.

— Леди Айлин, вы справили пряжу? — спросил король, и в комнате моментально сделалось тихо.

— Конечно, сир, — дева преподнесла правителю небольшой ларец. Когда крышку открыли, двор невольно ахнул, ослепленный блеском золотых нитей. Шепотки, словно мышиное полчище, вновь заполнили пространство.

Король взял в руки увесистое веретено, размотал нить, попробовал ее на зуб.

— Золото! Право слово, это золото! Сегодня же выгоню взашей всех придворных алхимиков! Они столько лет меня кормят обещаниями создать красный магистериум, способный превращать глиняные черепки в благородный металл. А тут вы, леди, за ночь своими ручками творите такое! — Король протянул одно из веретен Гинерве. — Поглядите, матушка, а вы не верили.

Королева поджала губы, отчего они стали похожи на сушеный шиповник, но пряжу взяла.

— Какое сокровище вам досталось, сын мой! — Гинерва улыбнулась так, что единственное окно в спальне покрылось изморосью.

— В следующий раз, матушка, не спорьте со мной. А теперь слушайте меня и донесите всем, кто не слышал. С сего дня леди Айлин нарекается тан Киркоулл и моей невестой. Свадьбу справим в день возвращения Короля Дуба.

— Миледи, — обратился он к притихшей Айлин, — своей милостью я передаю вам в личное пользование замок Киркоулл с землями и угодьями. Советую в ближайшие дни посетить ваш феод, а пока по моему распоряжению матушка подготовила вам платье для охоты. Собирайтесь, у вас четверть часа.

— Но, сир, я бы хотела отдохнуть после бессонной ночи, да и можно ли охотиться в Самхейн? Ведь в эти дни сам Лесной царь со своей свитой и королева Кайлех травят зверя.

Мохнатые брови короля сомкнулись, а на шее окаменела жила.

— Моя дорогая невеста, вы забываетесь. Я ваш король и будущий муж. И я крайне не люблю, когда со мной спорят. Охота — это отдых знати. Что же касается Ноденса Хозяина Холмов и дочери Грианана, то не мне, сыну Николаса, трепетать перед ними. Это пусть они держат своих гончих, завидя нас, и опасаются, кабы я не принял их за свору волков. Поспешите же, леди, я не терплю ожиданий.

Сказав так, он вышел прочь. Двор последовал за своим сюзереном. Тихие, напуганные гневом, направленным не на них. Полные смятения, они покидали Восточную башню. Король назвал невестой мельникову дочь, дал ей титул и богатые земли на севере страны, при этом строго отчитал при всех. Все это делало крайне важным один вопрос: как вести себя с девой дальше? Как с королевой или как с уткой, несущей золотые яйца? Зверюшкой, безусловно, в хозяйстве полезной, но правом голоса не обладающей. Да, спакона Тэрлег сказала, что быть деве королевой, но как долго? У того же короля Николаса было три жены, и лишь последняя его пережила.

Когда покои опустели, королева бросила служанке:

— Следуй за мной, принесешь своей госпоже платье.

Мари, еще не до конца пришедшая в себя ото сна и неожиданного визита монарха, поплелась вслед за королевой.

Гинерва шла молча. Тревога, поселившаяся в груди в день приезда мельниковой дочери, расползлась черной жижей по телу.

«Сначала эта дева с непонятным умением, потом пасынок исчез из темницы прямо на глазах у палача, так и не произнеся нужных слов. Предсказательница еще со своими лживыми намеками, после которых сын остаток ночи терзал расспросами. Все одно к одному, словно невидимый паук пеленает всех в тугой кокон».

Королева зашла в свои покои и захлопнула дверь.

— Ну же, говори, — торопливо обратилась она к служанке, доставая из сундука платье для охоты. — Узнала, как эта Айлин нить прядет?

— Узнала.

— Чего ж ты молчишь? Рассказывай!

— Айлин мялкой солому мяла,

Прялкой солому пряла.

Нить золотом сияла,

Я же рядом стояла.

— Да понятно все. Но как, как она это делала? Какие слова говорила или призывала кого?

— Нет, она просто мялкой солому мяла,

Прялкой солому пряла.

Нить золотом сияла,

Я же рядом стояла.

— Да что с тобой, глупая? — Королева резко обернулась и замерла, глядя на служанку. Глаза той сияли чернотой зрачка. — Это что такое... — пробормотала Гинерва и принялась осматривать Мари, не отыщется ли на той лишняя булавка, веревка или гребень. Развернула и нашла синюю ленту, вплетенную в косу, сорвала ее и бросила в камин. Мари покачнулась, в глаза стал возвращаться свет.

— Вот, значит, как… все же сейдкона… этого я и опасалась…

Королева прогнала Мари прочь, потом кликнула двух фрейлин при опочивальне.

— Быстро взяли платье для невесты короля и помогли ей одеться! Через десять минут она должна быть у конюшен!

Как только покои опустели, Гинерва устало опустилась в резное кресло. Спина ее была напряжена, а взгляд остановился на горящих поленьях в камине. Она давно привыкла, что у нее в руках собраны не только все ключи от замка, но и все нити, позволяющие управлять придворными. И вот теперь одна тонкая лежит на полу, сверкает золотом. Гинерве казалось, что ее пальцы огрубели, скрючились. Скребут по каменному полу и не могут поймать скользкую шелковую дрянь. Привыкшая к власти, она не желала ее делить с кем-либо. Будь то сын, пасынок или невестка.

Пасынок, изуродованный проклятьем, на корону прав не имел, хоть и был старшим в роду. Тут древний закон оставался строг. Король — это лицо государства, подтверждение благосклонности богов. А хороша страна, у которой правитель урод! Хоть и магически одаренный.

Сына в силу возраста волновали лишь три вопроса: война, пиры и охота. Он умело изображал из себя сурового монарха, но не взбрыкивал, соглашаясь с мудрыми советами матери и позволяя ей заниматься скучными бумагами и выслушивать нытье лэрдов. Но с Самхейна его словно подменили, а виновата во всем эта Айлин. Демоны ее раздери! Еще и сейдконой оказалась. Такой проще веретена аконитом пропитать, чем прогнуть под себя. Всеискусные своенравны и хитры, а девица уже показала норов. Да и договоренности с Эринским королем никто не отменял. Весной прибудет юная принцесса, и к этому моменту ничто не должно напоминать о мельниковой дочери. Но сначала надо узнать секрет золотой пряжи.

Королева решительно поднялась, взяла кочергу и раскидала поленья в камине. Огонь, лишенный пищи, спрятался в глубь дерева и недовольно поглядывал красными глазами на то, как Гинерва подвесила медную цепь с крюком над потухшим очагом, а после принялась раскачивать ее. Крюк трижды ударился о заднюю стену камина, прежде чем прилип к ней. Мгновенье спустя на цепи появился лохматый гроган в добротной суконной одежде. Обвив цепь тоненьким хвостом, дух разместился на ней, как на качелях. Одну ногу он согнул в колене, а пальцами другой задумчиво выводил в золе хитрые узоры. Королева молча села в кресло, ожидая, когда хранитель замка закончит свой маленький ритуал.

Более двадцати лет назад молодая Гинерва Мэнская, дочь последнего независимого островного лэрда, прибыла в замок своего мужа с богатым приданым. Среди прочего у нее был свой собственный крюк от каминного котелка, способный призвать грогана.

Гроганы относились к племени брауни, но были далеки от них, как далек простой люд от феодальной знати. Они издревле селились исключительно в замках и заключали договоры с хозяином на крови. Да и оплата у замковых духов была далеко не хлебом со сливками, этого добра и так имелось вдоволь. Зато надежнее существо сыскать было трудно. Присмотреть за неспокойным гостем, рассказать о неверности супруга, проверить, не крадет ли зерно конюх, или вывести детей хозяина замка во время осады — все это легко можно было позволить духу дома. Чаще всего гроган в замке был один, и служил он исключительно главе рода, но бывали и исключения. Так Гинерва Мэнская привезла своего собственного грогана, и в Бренмарском замке появился лазутчик, ставший со временем полновластным духом этого места.

— Кейр Мулах, о чем говорит замок? — наконец не выдержала молчания Гинерва.

— Замок молчит. Он спит, королева. Только кости изменников стонут в овраге да деревянные ступени Восточной башни скрипят. Замок спит, но Кейр Мулах знает, что в канун Самхейна ярились феи. Кудельные феи с Холма Хилле. Это молодая пряха призвала их. Сильна, сильна ведьма. Хороших детей даст, кровь густая, королевская кровь. Много фей прилетело. Но злой хозяин прогнал их.

— Как он вышел из подземелья?

— Кейр Мулах не знает, замок молчит, и моя королева молчит, не велит следить. Но злого колдуна сейчас нет в замке. Потому замок и спит.

Про пасынка слушать было хоть и интересно, но бесполезно. Сбежал и сбежал. Рано или поздно его найдут и заставят отречься полной клятвой, а потом убьют. Хватит уже мучиться несчастному на этом свете. Сейчас было куда важнее узнать секрет пряхи.

— А что феи? Они вчера прилетали?

Гроган посмотрел на королеву мягко, как взрослые смотрят на дите, сказавшее глупость, оттолкнулся ногой от края камина. Цепи противно звякнули, и качели пришли в движение.

— Кого только не было в Самхейн в Замке. Много кто был и живой, и мертвый. Даже вечные пряхи зашли погреться у камина. Но фей, фей прогнал злой хозяин, и они не прилетят более.

«Значит ли это, что феи напряли больше золота, чем нам показали в первый день? Вполне может быть, к тому же сейконе не составит большого труда скрыть что-либо от любопытных глаз. Но раз феи улетели, а запасы, скорее всего, закончились, то и новой пряжи дева спрясть не сможет. Нужно уговорить Гарольда на еще одно испытание да дать столько соломы, чтоб комната в ней потонула».

— Кейр Мулах, у меня есть для тебя работа.

— Работа — это хорошо. Кейр Мулах любит работать. За работу королева накормит Кейр Мулаха?

— Да. С полуночи и до восхода.

Гроган растекся в предвкушающей улыбке и цокнул языком.

— Можно будет выпить всю жертву целиком?

— Если справишься.

— Кейр Мулах справится. По-другому быть не может.

— Ты должен следить за пряхой и узнать, как она прядет золотую нить. В ночь, когда принесут солому, глаз с девицы не спускай. Справишься — получишь любого слугу из замка.

-----

[1] Эскофль — свободная охотничья одежда с широкими рукавами.

[2] Шаперон — средневековый головной убор. Вначале представлял собой капюшон с длинным шлыком (колпаком) и пелериной.

1.6 Королевская охота

В покоях Айлин развернулась самая настоящая битва. Уставшая, голодная, а потому злая, дева совершенно не желала выполнять несуразные требования фрейлин.

— Я не надену кожаную подушку на живот!

Дамы, не привыкшие к отказам и чувствовавшие себя выше по статусу, явно не ожидали такого отпора и в первое мгновение растерялись. Но быстро спохватились и начали подступать с двух сторон.

— Ее величество велела сделать это. Вы теперь невеста короля, а не крестьянка неведомо откуда. Следует выглядеть подобающе.

— Невеста, а не жена, потому ничего подобающего в животе, словно я на сносях, нет!

— Глупая! Беременность – это благосклонность богов!

— Ага, и они были настолько милостивы, что за ночь Самхейна я не только понесла, но и отходила весь срок. Пошли прочь! Я не надену это!

Но дамы уже не слушали ее. Одна схватила Айлин за руку, а вторая за косы, и принялись повязывать подушку. Первую удалось лягнуть, а от второй вывернуться, и прокусить руку. Теплая, солоноватая кровь наполнила рот. Айлин сплюнула ее на пол и прошипела:

— Стой, гадина!

Фрейлина с прокушенной рукой замерла как вкопанная. Что произошло, Айлин поняла почти сразу, и не успела дама открыть рот для визга, как ей прилетел следующий приказ:

— Молчи!

Вторая фрейлина, видя, что творится неладное, метнулась к двери. Однако Айлин оказалась проворней, кинулась к умывальнице, схватила полотенце и бросила его на пол. Ткань разлетелась сотней брызг, во все стороны хлынула вода. В комнате образовалось самое настоящее озеро по щиколотку. Дама не удержалась на ногах и упала. Айлин подлетела к ней, села сверху и схватила за шелковый пояс. Пальцы с ловкостью ласки стали вязать узлы.

— Первый узел обездвижит,

второй волю заберет,

третий память искорежит,

а четвертый гнев сотрет.

Когда последний наузд был сотворен, Айлин сползла с притихшей фрейлины. Пряху трясло. Камиза изрядно вымокла, а время, отпущенное королем, давно истекло. Как отреагирует Гарольд на опоздание невесты, даже думать было страшно.

«Ой, не уживусь я здесь. Со своим характером и с местными порядками... прав Темный лерд, надо наставницу искать, а то сейд на крови творить из прокушенной руки — это ж совсем за гранью».

Дева натянула охотничье платье, схватила две ленты, чтобы по пути переплести косы. Пнула подушку, повернулась к фрейлинам и произнесла:

— Уберете тут все, высушите и постелите мне теплую шкуру на пол. После будете свободны. Давать знать кому-либо о случившемся я вам запрещаю, но урок вы этот должны запомнить.

Сказав это, она отворила дверь и столкнулась нос к носу с королевой.

Гинерва окинула взглядом комнату, задержалась на фрейлинах и выгнув дугой бровь хищно улыбнулась.

«Как вовремя гроган начал следить за девицей».

Королева потеснила Айлин, подняла с пола кожаную подушку и приказала:

— Задирай платье.

Айлин молча повиновалась.

— Раз такая глупая, будешь носить мокрую.

Королева плотно затянула завязки.

— А теперь иди. Мой сын не любит ждать.

Айлин развернулась и пошла прочь. При каждом движении мокрая кожа впивалась в бока. Злые слезы жалили глаза.

Гинерва посмотрела на удаляющуюся деву и покачала головой.

«Ох и норовистая пряха, нельзя такую близко к Гарольду подпускать…»

Одна из фрейлин всхлипнула.

— Мы не можем ослушаться приказа. Руки сами требуют выполнить работу.

— Так вам и надо, идиоткам. Возомнили о себе невесть что. Свару с невестой короля учинили. Завтра же вас замуж выдам. Куда-нибудь подальше, на южную границу…

Дружный вой был лучшей музыкой для королевских ушей.

***

Стоило Айлин скрыться от сверлящего взгляда Гинервы, как ноги понесли прочь. Подгоняемая первобытным ужасом, дева мчалась, перепрыгивая через ступеньки. Вперед, вперед, лишь бы подальше от ледяных глаз, от стального голоса, от цепких пальцев. Эта женщина пугала настолько, что уже ничего не хотелось. Ни замужества, ни высокого статуса. Только бежать.

Миновав очередную лестницу и завернув за угол, Айлин споткнулась и неловко махнув руками, полетела на пол. На мгновенье стало темно, а когда возможность видеть вернулась, дева обнаружила подле себя заплаканную Мари.

— Ты что здесь делаешь? – не скрывая раздражения, спросила Айлин служанку.

— Меня ее милость выгнала. За то, что я приказ не выполнила.

— Ожидаемо, – Айлин медленно поднялась. Паника, бушевавшая внутри минуту назад, отступила.

«Тех двоих она тоже подле себя не оставит», — пришла и согрела злорадная мысль. Айлин терпеть не могла тех, кто упивается своей силой и могуществом, всем своим существом полагая, что подобных нужно не подпускать ближе, чем на полет стрелы.

— Леди! Прошу вас, возьмите меня себе.

— Нет! – Айлин торопилась и не желала тратить время на ту, в чьих мыслях вовремя сейда не прочла ничего, кроме презрения.

— Пожалуйста! — Мари схватила деву за край плаща. – Вы спешите, не желая выслушать меня. Но лошадь короля захромала, и он выбирает нового скакуна. Двор ждет, но не вас.

— И все это ты узнала, пока сидела тут и ждала меня?

Служанка потупила глаза.

— Нет, я слышала шум во дворе и ругань его величества. У него очень зычный голос.

— Ясно.

— Леди, клянусь, я буду верна вам. Стану вашими ушами и глазами. Верной собакой. Только не отказывайтесь! Мне просто некуда больше идти. У родителей еще шестеро детей. Они не примут меня домой.

Айлин покачала головой.

— Ты или очень хитра, или крайне глупа, Мари, раз просишься ко мне на службу. Тут у самой голова исключительно на завязках от плаща держится…Ладно, поедешь со мной на охоту, а там видно будет.

Служанка подпрыгнула и затараторила:

— Спасибо вам, леди, спасибо! Вы не пожалеете. Право слово, не пожалеете, я хорошо умею служить, все тайны и сплетни двора знаю лучше любого брауни.

Айлин кивнула и хотела уже продолжить путь, как Мари остановила ее, вновь схватив за край плаща.

— Госпожа, нельзя в таком виде! У вас же волосы растрепаны, подушка на бок сбилась, а руки в грязи.

***

Король был зол. Утреннее хорошее настроение осело, как пена на эле. Сначала невеста со своими страхами на счет охоты в Самхейн, потом лэрд Сомерленд при всем дворе заявил, что желает купить королевскую ищейку за меру золота, равную ее весу. Золото король любил, но собака была лучшая, отдавать ее не хотелось, даже за такую высокую цену и даже Сомерленду – другу и соратнику.

— Я дам тебе любого ее щенка в знак своей милости, — пообещал Гарольд, но лэрд никак не желал остановиться, все поднимая цену.

— Да она раньше сдохнет, чем достанется тебе! – в сердцах бросил король не унимающемуся вассалу и пошел прочь. Хоть цена и была хороша, но продавать ищейку перед охотой – дурной знак.

Потом прибежал конюший с вестью, что королевский жеребец захромал.

Не помяни Айлин поутру Короля Ноденса с Холмов да Королеву сидов нечестивого двора, плюнул бы Гарольд на все, продал бы собаку Сомерленду да пошел пировать, оставив охоту до лучших времен. А тут взыграло ретивое, закусило. Неужто он в собственных лесах гон устроить не может только потому, что жалкие нелюди, решили раз в году вылезти из своих холмов?!

Поэтому Гарольд упрямо отправился на конюшни искать себе подходящего скакуна, быстрого и выносливого.

«У брата келпи под уздой ходит, а у меня все как одна клячи обычные», — подумал он, когда ему привели темно-гнедого мерина.

— Седлайте этого, — недовольно бросил король. – И так уже задержались.

Вышел во двор, нашел глазами Айлин, гладившую спокойную низкорослую кобылу с длинными красивыми перьями на ногах. Залюбовался тем, как дева ловко проверяет подпругу.

«Зато моя невеста – прекрасней нет во всем королевстве, а он даже с пастушкой быть не может».

Оглядев свой двор: дам с ловчими птицами, лэрдов с рогатинами наперевес, псарей, лучников, загонщиков и егерей, Гарольд вдохнул полную грудь воздуха и прогудел в свой рог.

Все тут же пришло в движение. Завелось, закрутилось. Заржали лошади, залаяли собаки, раздался смех и восторженные крики. Влекомая королем, началась охота.

Улюлюкая и перекидываясь гудками рожков, всадники добрались до леса. Ворвались в его чащу, как стрела врывается в плоть. Зашелестел старый лес, зашуршал опавшей листвой. Взмыли вверх встревоженные птицы. Собаки, почувствовав зверя, натянули веревки.

— Есть след! – один из егерей ткнул древком копья во взрытую землю. Псарь подвел к рытвине персиковую ищейку, ту самую, которая не досталась лэрду Сомерленду. Король потрепал собаку по загривку и сам лично спустил ее с поводка. Ищейка сорвалась и понеслась вперед, словно легкий парусник, поймавший попутный ветер. Королевская охота устремилась за ней. Завертелась, понеслась безудержная свора. Ржут лошади, лают ищейки, дуют в рожки люди. Только успели разогнаться, как собака остановилась возле двух поваленных дубов и глухо зарычала. Внезапно из своего логова вылетел кабан и одним ударом вспорол ей брюхо. По поляне растекся тяжелый железистый запах крови. Гарольд зарычал не хуже своего пса. Метнул в кабана короткое копье и промахнулся. Зверь блеснул черными глазами и бросился в кусты.

Свора собак тут же сорвалась в погоню, лэрды во главе с королем помчались следом.

— Дамы, предлагаю черную охоту оставить мужчинам, а нам остановиться здесь и попытать счастья с ловчими птицами, — леди Сомерленд натянула поводья, придерживая гарцующего коня. Женщины оказались не против: мало кого из них интересовали неистовые скачки через лес, когда злой ветер бьет в лицо, а хищные ветки так и норовят выцарапать глаза.

В скором времени слуги нашли подходящую ровную поляну и разбили небольшой лагерь, чтобы утомленные дамы могли отдохнуть и выпить горячего эля.

Тем временем охотники преследовали добычу. Кабан несся, не скрываясь из виду и не подпуская к себе близко. Король видел его на расстоянии в пол полета стрелы. И этому видению не мешали ни сухая трава, ни голые деревья. Черная лоснящаяся шерсть зверя, словно знамя вражеского отряда, приковывала взор. Гарольд, не жалея коня, летел вперед, и только когда туман лизнул его сапоги, заметил, как остался один. Другие наездники или отстали, или сбились со следа, сманенные дичью попроще. Лишь только он, как зачарованный, продолжал преследовать кабана.

Вскоре белесая мгла поглотила наездника, и уже не было видно ни дикого зверя, ни собак, воющих неподалеку. Гарольд осадил коня, пуская его шагом. Зимний лес, голый, бесснежный, скрипел, стонал, перешептывался. Вдруг, откуда ни возьмись, возникла охота. Всадники в пестрых одеждах летели сквозь туман. Красноухие белые гончие звонко лаяли. Призывно гудел рог. Король, решив, что это его свита, ударил шпорами коня и влился в шумный поток. Огляделся, пытаясь узнать меж пестрой толпы своих подданных, но не увидел ни одного знакомого лица. Среди прекрасных дам и статных юношей не было ни одного, кого б он знал при своем дворе. Гарольда пробрала дрожь, он дернул поводья, пытаясь увести коня, но тот, притянутый неведомой силой, гнал вперед, не замечая своего наездника. Вдруг туман закончился, а вместе с ним исчезла и охота. Конь влетел на поляну и остановился. Гарольд перевел дух и огляделся. Кругом зеленела трава, в ней, сверкая голубыми шапками, ровными кругами росли грибы. Черный кабан, как ни в чем не бывало, рыл землю неподалеку. Король спешился, поудобнее перехватил рогатину и направился к зверю. Животное заметило движение и вперило в охотника маленькие глазки. Легкий хруст ветки прогремел на всю поляну. Кабан, обезумев, сорвался и понесся на короля. Гарольд сжал покрепче рогатину, но, когда она переломилась, так и не пробив шкуру животного, понял: это конец. Желтые клыки вспороли живот, и Гарольд увидел, как его красная кровь льется на зеленую траву, превращаясь в маленькие ярко-голубые грибы. Гарольд зажмурился, прощаясь с жизнью, а когда открыл глаза, то обнаружил себя вновь скачущим среди странных охотников. Взглянул на свой живот, но тот был цел и даже эскофль блестел золотыми львами. Слева раздался заливистый смех. Король повернул голову и утонул в льдистых глазах.

— Ты будешь танцевать со мной? – хохоча, спросила незнакомка.

— Я гоню зверя.

— Ты уверен? – красавица указала за спину Гарольда. Тот обернулся и оцепенел, увидев, как за ним мчится огромный разъяренный кабан. Глаза его пылали красным, а из пасти летела слюна. Гарольд хотел было предупредить спутников, но никого подле себя не обнаружил. Только он и дикий зверь. Но теперь добыча с охотником поменялись местами.

Обезумевший от страха конь гнал, не разбирая дороги. Налетев в тумане на поваленное дерево, он споткнулся и, ломая передние ноги, рухнул на землю. Гарольда выбило из седла. Король пролетел несколько ярдов и упал, ступня хрустнула и вывернулась. Превозмогая боль, он поднялся и огляделся. Вокруг сияла изумрудной зеленью та же поляна с сияющими грибами, а на краю стоял взбешенный кабан. Отступая назад, Гарольд споткнулся о поломанную рогатину. Удивиться тому, как она тут оказалась, не успел. Зверь кинулся на добычу. Охотник выхватил рондель[1] и приготовился к схватке.

Кинжал, нацеленный в шею, даже не оцарапал животное. Уткнулся в жесткую шкуру, выгнулся, словно лук, и разломился надвое. И вновь Гарольд увидел острые желтые клыки и собственную кровь, толчками льющуюся из горла. Вцепился в жесткую щетину и прохрипел:

— Тебе не совладать со мной, тварь!

Осознание этого и покой, опустившийся следом, накрыли мягким покрывалом. Веки отяжелели и сомкнулись.

— Эй! Ты что спишь на ходу?! – раздался знакомый девичий голос. Гарольд сдернул с себя оцепенение и чуть не выпал из седла. Во рту было солоно. Голубоглазая красавица хохотала. Охота летела сквозь туман.

— Ну что, младший сын короля, ты потанцуешь со мной?

— Дааа, — собственный голос показался шипеньем змеи.

— Тогда возьми мою руку! – Смех струился, смешивался с туманом, оседал блестящими каплями на лошадиных крупах. Гарольд протянул руку и коснулся тонких девичьих пальцев. Вмиг раздался гул рожка, и странная процессия остановилась. Охотники спешивались, привязывали коней, весело переговариваясь. Туман рассеялся и король, холодея, увидел ту же самую поляну. Ему показалось, что в зеленой траве блеснули обломки ронделя.

— Ты обещал танцевать со мной, — дева обвила его шею тонкими белыми руками.

— Кто ты? – Гарольду нравилось тонуть в синеве ее глаз.

— Я сон меча, прощальное пламя, пища ворон. И ты обещал сегодня танцевать со мной.

Девичьи глаза сверкали, алые губы манили, а тонкие пальцы холодили шею. Король расстегнул ворот дублета, вдохнул холодный воздух и неожиданно для себя рассмеялся.

— Я ничего не понял, о прекрасная дева, но я готов танцевать с тобой, целовать твои губы, ласкать твое тело. Этой ночью я целиком твой.

— Да, люби меня, охотник, люби сегодня, как в последний раз. Пей меня, дыши мной, согрей мое холодное тело.

Гарольд приник к девичьим губам, как жаждущий путник к кубку, накрыл широкими руками хрупкие плечи. Ручьем стекло шелковое платье. Жаром страсти обожгло короля.

— Тут…есть…холм, — дева тяжело дышала, жаля поцелуями, — в нем можно укрыться от посторонних глаз. Пойдем! – Она потянула короля к краю поляны. Махнула рукой, и Гарольд увидел, как раскрывается холм, поросший изумрудной травой. А внутри горят факелы и в отблесках огня видны залы, наполненные золотом.

— Пойдем…— завороженно повторил Гарольд. И в тот момент никто не мог сказать, что прельстило его больше: белизна девичьей кожи или блеск сокровищ. Залюбовавшись, он не заметил, как что-то попало ему под ногу. Споткнулся, опустил глаза и увидел поломанную рогатину.

«Опять ты здесь», — со злобой подумал он, переступая древко.

Спутница заметила это, усмехнулась, протянула руку, чтобы увлечь короля за собой, но застыла с ужасом в глазах. Хрип сорвался с алых губ, и они растаяли, потекли красным потоком на подбородок, шею, грудь… Гарольд неотрывно смотрел на девушку, силясь понять, откуда меж ее двух белых холмов приютилась черная стальная змея.

Меч победно блеснул в лунном свете и скрылся в ране, а дева начала заваливаться вперед. Гарольд подхватил ее, силясь удержать, но тело стало расти, наливаться тяжестью, чернеть и покрываться грубой щетиной. Король не смог удержаться на ногах и упал, придавленный огромной кабаньей тушей. Цвета вмиг поблекли, трава пожухла и покрылась изморосью. Воздух сделался затхлым. Смрад убитого зверя наполнил легкие. Кашляя и отплевываясь, Гарольд попытался выбраться из-под туши. Тщетно. Вдруг чьи-то крепкие руки подхватили его и потянули. Общими усилиями удалось выбраться из смертельного плена.

Отдышавшись, король поднял голову и узнал своего спасителя. На него, скаля свою страшную рожу, смотрел старший брат.

Слова благодарности застряли в горле, а рыжая борода надменно оттопырилась. Неистовая злость затопила сознание.

— Ты убил ее? – прорычал Гарольд.

— Дочь Грианана? В темную часть года? Не смеши меня! – Горбун уселся на кабана. Достал из складок своего плаща промасленную шерстяную тряпицу и принялся вытирать меч. – А вот ты вполне мог не пережить ночь с ней. Что, решил поразвлечься перед свадьбой?

— Откуда ты знаешь?! – вскинулся Гарольд, но напоролся на насмешливый взгляд пурпурных глаз и замолчал.

— Глупо в дни Самхейна затевать охоту. Или ты не знаешь, какое было заключено соглашение между нашим отцом и Ноденсом? Неужто твои учителя настолько зря получают содержание?

— Не смей меня отчитывать, сидское отродье! – проорал Гарольд и стих, разбившись о спокойствие брата.

Горбун поднялся, со щелчком вставил меч в ножны и похромал к своему коню, что мирно пасся за границей поляны.

— Твои люди ищут тебя. Думаю, звук рога они уже смогут услышать. Славная была охота! Доброго пира, ваше величество. И да, не советую разделывать этого кабана у подножья холма Дин Ши.

Брат ушел. Ярость схлынула, оставляя лишь пустоту. Голубые девичьи глаза резали сердце на куски, ее звенящий смех отдавался эхом во вмиг опустевшей голове. Ничего этого больше не будет, никто не позовет танцевать его, не поцелует жарко.

«Ты убил ее, что бы ты ни говорил, братец, но я видел, как ты убил ее, не дав завершить начатое. Как же я благодарен тебе за это и как же я тебя за это ненавижу!»

[1] Рондель – кинжал 14-15 веков, призванный пробивать броню. У данного кинжала дисковидная гарда, которая позволяет держать упор при колющем ударе.

1.7 В мыльне

Охота длилась весь день и торжественно завершилась к утру следующего с появлением короля.

Как положено, самого лучшего зверя загнал монарх.

— Боги благосклонны к вам и нашему королевству, сир! – кричали восторженные придворные, глядя на огромную освежеванную тушу кабана.

Однако Гарольд, несмотря на крупную добычу и поздравления, был молчалив и задумчив. Он то и дело оглядывался и с тоской всматривался в глубь леса, потом, словно согнав оцепенение, хмурил густые брови, растирал могучей рукой грудь и гнал коня прочь.

В замке, сгрузив дичь и отдав распоряжения о вечернем пире, он ушел в свои покои. Там, не снимая сапог и дублета, рухнул на кровать и забылся тревожным сном.

И вновь перед ним сверкала зеленью поляна, снова мерцали круги из грибов. Прекрасная дочь Грианана, королева нечестивого двора, манила внутрь холма, полного золота.

«Я сон меча, прощальное пламя, пища ворон. И ты отныне будешь танцевать со мной, младший сын короля».

***

Айлин поднялась в свои покои. Все тело ломило. Многочасовое пребывание в седле и сон в холодном, переполненном дамами шатре вымотали неимоверно. Казалось, ее кинули в яму со змеями. Женщины, утомленные соколиной охотой и страдающие от отсутствия внимания мужчин, упражнялись в высокой словесности.

«А в вашей деревне все дамы сидят в седле по-мужски? Ах, простите, я забыла, что в вашей деревне нет дам!»

«А как вы охотились, леди Айлин? У вас нет ни ловчей птицы, ни дубинки. Неужто единорога приманивали? Хотя, судя по вашему животу, уже вряд ли».

«Не могу понять: раз вы умеете золотую нитку прясть, то почему ваш отец арендует землю, а не выкупит ее?»

И так далее. Были б это деревенские соседки, можно было бы затеять драку или спустить собак, а как обезвреживать благородных дам, Айлин не знала. Приходилось улыбаться, молчать и учиться. Под конец дня лицо ломило от прилипшей гримасы, а из-за обилия колючих взглядов чесалось между лопаток.

— Мари, прикажи согреть воды, я хочу помыться и отдохнуть перед очередным пиром, — устало попросила Айлин, развязывая шнурок плаща.

Служанка застыла, недоумевая, а потом, вспомнив, что госпожа при дворе меньше недели, затараторила:

— Леди Айлин, не надо воды. Сир Гарольд всегда прием после охоты устраивает в натопленных мыльнях.

— Чего?!

— Ну, из леса все грязные возвращаются, конским потом пропахшие, вот его величество своих людей в купальне и собирает. Вы не переживайте, там королевская бадья большая стоит, человек шесть легко помещаются. Все кадки специально в ряд устанавливают и доски поверх кладут, льняной скатертью покрытые. Что б на них яства, как на стол, поставить. Одни слуги эль да вино наливают, другие следят за водой, чтоб не остыла. Играет музыка, поют менестрели, шуты задают загадки.

— Подожди Мари, подожди! Оставь шутов в покое, а дамы как? Нагие?

— Конечно! И дамы, и девы. Вы что в бане никогда не были?

— Да была я в бане! У моего отца собственный горячий источник на земле имеется, но у нас женщины отдельно моются от мужчин, и только супруги ходят вместе.

Мари прыснула.

— Вы еще скажите, госпожа, что никогда обнаженного мужчину не видели.

— Я не собираюсь с тобой это обсуждать! – отчеканила Айлин. – Принеси мне кипятка и можешь быть свободна. Будут спрашивать, скажешь, я занемогла. Завязки от живота спину натерли!

Мари тяжело вздохнула. Объяснить госпоже, сколько та всего важного пропускает, потакая надуманной добродетели? Нет, не станет. За такое и по щекам схлопотать можно. Лучше уж она, Мари, сама сходит в мыльни. Вдруг кто из благородных без спутницы окажется и будет рад тому, что угодливая служанка разомнет натруженные плечи. А если удастся услышать, чего полезного и госпоже передать, так вообще замечательно. Ведь пока Айлин подле короля, то и Мари не пропадет.

Банный пир проходил в обширном зале под первым этажом замка. В полутемной мыльне витали мелодии и дурманящий запах дичи. Гости оставляли одежду на специальных лавках погружались в застланные белыми полотнами и наполненные горячей водой бадьи. То там, то тут раздавались довольные вздохи и слышались хвалебные слова в адрес короля. Клубился белый пар. Прислужницы не жалели горячей воды и ароматных масел.

— Поможешь помыться, красавица? – эрл Гарен, старший лесничий, подозвал Мари. Служанка кротко улыбнулась и поклонилась. Все складывалось как нельзя кстати. В честь удачной охоты мужчина сидел в королевской бадье. Рядом расположились оба величества и лэрд Сомерленд с супругой.

— Конечно, господин. А еще у меня есть прекрасное мыло из Средиземноморья, сделанное на основе трех масел. Хотите, я натру им вашу спину?

— Я, кажется, отослала тебя из замка, — королева бросила на Мари гневный взгляд.

— Меня приняла на службу тан Киркоулл, — служанка склонила голову, наблюдая из-под ресниц за полыхнувшей гневом Гинервой. Дернуть львицу за усы оказалось на удивление приятно.

— Где же моя невеста? – поинтересовался король.

— Ооо, ваше величество! Пока вы добывали этого славного кабана, леди Айлин угодила в яму со змеями. Не переживайте, ни одна из них госпожу не укусила. Леди оказалась на редкость искусна в сцеживании яда.

— Змеиный яд крайне полезен и мало кто в королевстве может собирать его! Вам несказанно повезло с супругой, сир, — лэрд Сомерленд одобрительно покачал головой, а леди Сомерленд спрятала улыбку в чаше с горячим сидром.

— Все это хорошо, но где моя будущая жена?

— Она утомилась, ваше величество. Сначала ночь за прялкой, после неистовая охота, борьба со змеями и, наконец, сон в общем шатре на кроватях без перины. У бедняжки вся спина в синяках! Как пришла, обмылась, так и уснула, едва голова коснулась подушки.

— Очень жаль. Передайте леди Айлин, что я был чрезмерно расстроен ее отсутствием.

Мари кивнула, налила из бутылочки немного мыла, за которое в свое время отдала месячное жалование, и принялась растирать широченные плечи лесничего. Мужчина довольно фыркнул и прикрыл глаза.

— Эрл Гарен, — король с удовольствием наблюдал за разомлевшим вассалом, — как обстоят дела с вырубкой Бернамского леса?

— Как и было завещано вашим батюшкой, в наказание за похищенное королевское дитя каждый год вырубаются священные деревья сидов. В прошлом году мы очистили восточную часть леса от дубов. В этом планируем вырубить западную часть от ясеня. Тонкие деревца пойдут на луки, а на широкие доски поступил заказ из Ксимулского замка. Хотя откуда у нас толстый ясень?! Тридцать лет лес изводим, скоро ни одного священного деревца не останется, — Гарен задумчиво потер подбородок, — за остальным мои люди следят. Молодняк сами рассаживаем. Валежник и сухостой расчищают крестьяне.

— Добро, — Гарольд взял кусок кабана и, погруженный в свои мысли, положил его в рот. Вкус был странный. Ни одна свинина, будь то дикая или домашняя, не походила на это. Нежное мясо буквально таяло во рту, оставляя на языке едва заметную горечь. При этом Гарольда посетило нестерпимое желание выплюнуть его и прочистить рот крепким вином.

«Не может быть дикий кабан таким нежным, каким бы искусным ни был повар. Заморочили проклятые сиды!.. Посмотрим, как они заговорят, когда на их холмах не останется ни единой травинки. Тогда, быть может, она сама придет в мои объятья». Шею запекло, король провел по ней рукой. Под пальцами четко нащупался выпуклый шрам. Гарольд, холодея от ужаса, опустил глаза на свой живот и едва удержал кубок в дрогнувших пальцах. На боку белел криво заросший рубец от кабаньего клыка. Король сглотнул и поднял хмурый взгляд на лесничего.

— Эрл Гарен, я бы хотел, чтобы вы начали полную вырубку Бернамского леса. В первую очередь - со стороны Бренмара. Город вокруг растет. Людям нужны пашни и пастбища.

— Но, Гарольд! – королева всплеснула руками, от чего брызги полетели во все стороны. — Мы с тобой не обсуждали это! Такой серьезный шаг, все нужно хорошо обдумать.

— Вот и обдумайте, матушка. Не зря же ваши высокие лэрды брэ просиживают в зале совета.

Королева гневно взглянула на сына. Его неуместное своеволие злило. И ведь понятно, откуда рога растут. Спакона и ее глупое предсказание о конце правления. Заморочила юнцу голову шарлатанка! Ведь и так понятно, что никакая магия холмов не может оживить обычные деревья и привести их под стены замка, а священные все вырублены. Сиды слабы и разрозненны.

Гинерва полагала, что хорошая охота проветрит голову сына от лишних мыслей, но не тут-то было. Однако спорить с правителем при вассалах она не стала, лишь скривила губы в пародии на улыбку и произнесла:

— Сын мой, оставь серьезные дела до утра и отдайся магии праздника. Сегодня к нам прибыл скальд Льюис Молчун. Он не успел на вчерашний пир и Самхейн провел вне домашнего огня.

Гарольд удивленно вскинул брови и подозвал скальда поближе. Даже в скудном свете было видно, что человек совершенно сед и болезненно бледен. В руках он сжимал тальхарпу[1].

— Здрав будь, Льюис мак Дьюол! – пробасил король, заставляя воду в бадьях подняться волной.

— И ты живи во здравии сотни лет, правитель Альбы, — едва слышно прошелестел скальд.

По залу прошлись редкие смешки. Не каждый день встретишь песнопевца, которого мыши под полом перекричат. Но короля, кажется, ничего не смущало.

— Скажи, не ты ли был со мной в прошлом году, в походе, когда восстали южные земли?

— Да, ваше величество, — голос скальда был все так же тих и невзрачен.

— Помнится мне, тогда твои волосы были цвета летней пшеницы.

— Верно, сир, но все поменялось вчера после захода солнца. Я не успел вернуться домой и не был впущен ни в одно жилище. Всякий страшился открыть даже ставни, ибо сиды в эту ночь покидают холмы. Но не мне бояться волшебного народа, ведь я играл в их подземных залах семь дней, а когда закончился славный пир и меня с дарами отправили наверх, то оказалось, что прошло семь долгих лет. Увы в этот раз удача отвернулась от меня, ибо перешел я путь Нукелави. Именно взгляд его огненных глаз и высеребрил мои волосы.

— Расскажешь? – Король протянул скальду свой личный кубок с пряным вином. Скальд принял его, поклонился и тихо-тихо произнес:

— Вы ж знаете, сир, что говорить я не мастер. А потому единственный из скальдов ношу имя Льюис Молчун, но если ваша милость будет не против, то я могу спеть гальдр, и вы увидите все своими глазами.

Купальня дружно загудела. Гальдр – магия вис – была самой удивительной из всех известных. Умелый скальд мог сдвинуть горы, заговорить раны, вдохновить воинов на бой или проклясть великого героя. А еще скальды могли петь так, что все слушавшие видели происходящее как наяву.

— Что ж, Льюис сын Дьюола, покажи нам свою встречу с Наклави! – позволил король.

Скальду принесли небольшую скамью. Певец сел, положил тальхарпу на колени, провел пару раз смычком по струнам, подтянул колки и заиграл. Громкий, звучный голос разлетелся во все стороны, ударил о каменные стены и вернулся живыми картинами.

— Богами отверженный выходец бездны,

На дне морском прозябал Нукелави,

Изгнанный собственноручно

Мужем храбрейшим из ныне живущих,

Старшим по крови детей королевских.

Не чуя участи страшной, я ночью Самхейна

Домой торопился. Дорогой короткой

Вдоль берега моря мой путь пролегал.

Вдруг кожи лишенный, демон смрадный

Восстал из земли кораблей.

Я в жизни не видел чудовища злее,

Чем жуткий наездник, примерзший к коню.

Короны морей копытами топча,

Вздымая соленую воду,

Он рвался, копье опустив.

Страхом ведомый, бежал я от смерти.

Подарком богов блеснул в лунном свете ручей.

Его пересек и рухнул на землю,

Слушая бурное ржанье коня,

Не смевшего в пресную воду вступить.

Мари показалось, что грань мира порвалась. Подул холодный морской ветер, луна осветила узкий край суши, и она воочию увидела страшного всадника с содранной кожей. Огромные копыта коня, блеск копейного острия, страх и отчаяние…

Когда скальд смолк, в мыльне повисла тишина.

— Значит, он вновь вернулся, — наконец проговорил Гарольд. Придворные зашептались, обсуждая новую напасть. — Что ж, мы прогнали его на дно морское один раз, сможем сделать это снова! Занятную спел ты песню, скальд. Прими же заслуженный дар от меня! — Король снял с мизинца небольшое кольцо и протянул гостю. Тот поклонился и отошел в дальний край мыльни, где сидели не наделенные даром гальдра менестрели. Вскоре оттуда полилась мягкая сладкозвучная музыка и гости успокоились, вновь отдавая предпочтение еде, элю и горячей воде.

— В прошлый раз с Наклави смог справиться лишь тан Румпель, — хмуро отозвался лэрд Сомерленд.

— Да, но мы так и не дали ему то, что он просил. – Король угрюмо посмотрел на мать, — И вряд ли брат согласится помочь нам вновь. Я соберу людей и отправлюсь в поход. Пора уж и самому славы сыскать, а то лишь о брате легенды слагают.

— Без мага вас раскидают, как щенят! – Гинерва словно не заметила издевки в голосе сына.

— Конечно! Просто воины ничего не стоят. Нужно обязательно уметь колдовать, как мой братец, тогда все чудовища разбегутся в страхе. Но скажи мне, не наш ли славный предок победил двух великанов-людоедов и дракона лишь силой своего оружия? Отчего же я только и слышу от тебя: «Пошли Румпеля да пошли Румпеля»?! Кто победил троллиху Грюлу? Брат. Кто отвадил от берегов марула? Тоже брат. И Наклави скрылся от него, и дочь Грианана хрипела, пронзенная его мечом, и келпи ходит под его уздой, словно обычный конь! Мне надоело, что он во всем лучше меня! Как ты думаешь, чья слава останется в веках? И кто из скальдов вспомнит о его смятой проклятьем роже? Я тоже хочу слышать хвалебные песни в свою честь! Хочу погибнуть в бою как мой отец!

— У твоего отца были наследники!

— Отлично! Значит, я женюсь на леди Айлин завтра же!

— Нет! — прошипела Гинерва, позабыв, что не собиралась спорить с сыном при посторонних и, тем более, обсуждать его невесту, когда рядом ее служанка.

— Вода остыла, принеси кипятка! – бросила она Мари и, убедившись, что та скрылась из виду, повернулась к сыну.

— Гарольд, ты не можешь взять леди Айлин в жены. Она дочь мельника, и даже если ее отец продаст все свои земли и мельницу в придачу, то все равно не даст за нее достойное приданое. К тому же мы заключили брачное соглашение с королем Эрина, и его дочь прибудет не позже Белтайна. И если мы ее отошлем обратно, то король посчитает, что мы нанесли ему жуткое оскорбление. А оскорбленный сосед непременно развяжет войну. Воевать же одновременно с демоном из морских глубин и Эринским королем мы не сможем.

Гарольд насупился и пробарабанил пальцами по столу.

— Что ж, значит, тан Киркоулл придется спрясть себе столько приданого, чтоб нам даже на откуп от Эринской принцессы хватило! А на счет ее знатности, раскройте глаза, матушка, и посмотрите на волосы девицы. Только в одном роду такой цвет, и род этот не людской.

***

— Леди Айлин, просыпайтесь! Да просыпайтесь же, наконец! – Мари трясла хозяйку, выуживая ее из страны снов. Новости, подслушанные в купальне, не могли ждать, а потому, как только лесник покинул кадку и проследовал в свои покои, Мари побежала в Восточную башню. А могла б остаться - эрл Гарен приглашал.

— Леди Айлин, ну вставайте уже! Ее величество королева Гинерва запретила его величеству вас в жены брать, так как у вас приданого нет!

— Ну и отлично, пусть теперь сама свою подушку носит, — Айлин отвернулась и накинула одеяло на голову.

— Да нет же! Сир Гарольд решил, что вы приданое напрядете!

— Что?! Я пряха, а не кошель Фортуната! – Айлин подскочила, словно в постель ей налили кипятка.

— Сказал, что даст вам соломы полную комнату, чтоб вы ее в золотую пряжу переработали, — Мари достала из сундука теплый шенс и протянула хозяйке.

— Вчера такое было, такое было! Сначала скальд Нукелави показал, потом король пожелал сам на демона идти, а королева хотела как обычно тан Румпеля отправить. А его величество как разозлится. Почему, говорит, все подвиги моему брату - уродцу. А ее милость в ответ: ты сначала наследниками обзаведись, а потом ступай куда хочешь! На что король: «Вот и обзаведусь. Завтра же женюсь на тан Киркоулл…»

— Погоди, Мари, не части, — Айлин подошла к умывальнице, смочила льняное полотенце и начала обтирать лицо и шею. – Что за Нукелави? И кто такой тан Румпель?

— Да как же так, госпожа?! — служанка приложила руки к груди. — Вроде бы не из глухой деревни, а что вокруг творится, не знаете! Десять лет назад из Северного моря, вышел огромный всадник. Человеческих ног он не имел, и тело его переходило в круп коня, кожа была содрана, а глаза полыхали огнем. Где бы ни ступал демон, всюду выгорала земля. Люди в ужасе срывались с насиженных мест, бежали в города, взывали о помощи. Их мольбы были услышаны. Спакона Терлэг провела ночь на кургане первого короля, и Пчелиный Волк раскрыл ей тайну появления Нукелави. Он сказал, что это проклятье, самого Николаса объединителя, и лишь истинный наследник рода Хредель сможет изгнать демона. Вот тогда и послали тан Румлеля – старшего брата нынешнего короля.

— Это которого сиды похитили? – припомнила Айлин.

— Нет, забрали первенца, и вроде как там по доброй воле все было… вначале, а тан Румпель - старший из живых наследников, от поверженной сиды нечестивого двора, рожденный. Правда, править он не может, так как матушка его прокляла, от того страшным стал, что богл. Я сама-то не видела, ведь от его взгляда девки замертво падают, но при дворе шепчутся, что сер Метью Грегор, предводитель отряда рыцарей, когда взглянул на королевского братца, визжал хуже нашей свиноматки, а потом и вовсе чувств лишился. Так или иначе, а тан Румпель после смерти батюшки своего в замке долго не появлялся. А тут разыскали, сулили золотые горы за изгнание чудовища. Говорят, он попросил лишь показать могилу Николаса и ему обещали это. Но когда тан Румпель вернулся с победой, королева Гинерва отказалась от данного слова. Тогда маг сказал, что Нукелави рано или поздно появится вновь. Многие тогда решили, что именно тан Румпель призвал демона, чтобы расквитаться с мачехой и младшим братом. А другие, напротив судачат, что Нукелави появляться будет до той поры, пока трон не займет истинный король.

«Храбрейшие из воинов теряли сознание, видя мое лицо», — вспомнила Айлин. — Это не может быть совпадением. Выходит, тан Румпель — это имя Темного лэрда, и все его знают. Но зачем тогда нужно было, чтобы я сказала его вслух? Что бы снять привязку, и он больше не являлся ко мне по первой прихоти. Хмм, но как я тогда призывала его? Видимо действительно не именем, а лишь волей. Хорошо, что вчера ни чего сказать не успела, иначе такой бы глупой себя выставила».

Ее мысли были прерваны стуком в дверь. Мари открыла и впустила слугу, который, кланяясь, передал требование короля явиться к завтраку в большой зал.

«Еще сделать ничего с утра не успели, а уже животы набивают», — недовольно подумала Айлин, усаживаясь на свое место за высоким столом.

Когда с едой было покончено, Гарольд поднялся и произнес:

— Мои подданные, вчера вы все слышали и знаете, что жуткий демон вновь поднялся из глубин и грозит смертями нашим подданным. Я, как ваш король, не могу стоять в стороне, поэтому хочу отправится в поход против монстра. А потому жду к концу празднования Самхейна от каждого лэрда, владеющего родовым замком, десять человек конных, десять лучников и тридцать пеших. Через неделю мы выйдем в поход. А потому свою свадьбу с тан Киркоулл я решил отпраздновать завтра, пока вы, мои дорогие подданные, не уехали к себе. Ты же, моя любимая невеста, в эту ночь должна спрясть золотых ниток на приданое, достойное королевы.

Внутри Айлин все вспенилось, заклокотало, тем не менее она не стала спорить. Спасибо Мари, предупредила, дав время подумать. Поэтому дева медленно поднялась и, глядя Гарольду в глаза, произнесла:

— Я услышала вас, сир, и не стану противиться монаршей воле, хоть и не представляю, насколько высока будет моя плата в этот раз. Но вы как-то сказали мне, что королевское слово ценно исполнением. Если это действительно так, то я прошу, тать мне клятву: отныне и впредь не требовать от меня более садится за веретено или прялку.

Скулы короля окаменели, а брови сомкнулись в единую дугу. Он понимал, что дважды попросил сверх положенного, но надеялся, что жена и дальше будет прясть ему золотую пряжу. Цена, которую вынуждена каждый раз платить Айлин, его не волновала. Однако Айлин потребовала дать обещание перед всеми лэрдами королевства, и он не мог игнорировать эту просьбу.

— Будь по-вашему. Я, Гарольд Хредель клянусь, что после сегодняшней ночи я не стану требовать от своей супруги, леди Айлин Киркоул садиться за прялку или браться за веретено!

На улице, подтверждая Слово короля, трижды прогремел гром.

[1] Тальхарпа – 4-х струнный смычковый музыкальный инструмент, бытовавший в скандинавских странах. Советую послушать звучание. После него волынка покажется вам усладой для ушей.

1.8 Красота невесты в ее приданом

Завтрак окончился, и лэрды повалили во двор, желая размяться. Еще вечером слуги собрали ристалище и засыпали землю внутри белым песком, дабы благородные мужи могли порадовать себя пешим турниром. Появление на границах Наклави не омрачило веселого настроения знати. Многие из них не помнили о тех бедах, что принес демон десять лет назад. Другие думали, что жуткий всадник не дойдет до их земель, ведь по пути встанет королевский замок. Третьи мыслили, как бы изловчиться и известить недругов короля Гарольда о тяготах, постигших королевство.

Лесничий эрл Гарен не собирался оставаться ни на турнир, ни на свадьбу. Распоряжение короля, равно как и появление на границах страны Наклави, вынуждали его спешно отбыть в свои владения. Дел предстояло много. Мужчина привычным движением откинул на спину вьющиеся каштановые волосы, которые так и не просохли после мыльни, и привязал свою поклажу к седлу. Пробегавшая мимо по поручению хозяйки Мари остановилась, залюбовавшись красавцем, потом всплеснула руками и убежала прочь. Эрл Гарен фыркнул. Хорошая девчонка, хитрая, ловкая, как ласка. Вроде в хозяйском доме живет и при этом сама себе на уме.

Лесничий кинул последний взгляд на двор, ухватил поудобнее поводья, чтобы вскочить на коня, но был остановлен той, которая только что занимала его мысли.

— Сэр, погодите! – Мари, не замечая косые взгляды королевских подданных, ланью неслась через двор.

— Вы это мне, прекрасная леди? – Гарен недоуменно вздернул бровь.

— Да. Только я не леди, а Мари, служанка тан Киркоулл, я вчера вечером вам в мыльне помогала.

— Помню, — прервал ее мужчина, — вы за подарком пришли? – его рука привычно потянулась к украшенному жемчугом кошельку на поясе.

— Нет! – Мари зарделась.

Эрл Гарен застыл, изумленно глядя.

— Тогда, наверное, ваша госпожа просила что-то передать?

Служанка отчаянно замотала головой и протянула сверток.

— Что это?

— Шаперон, сер.

— Шаперон? – удивлению лесничего не было предела. Мари замялась, а потом, подняв на мужчину свои хитрющие глаза, произнесла:

— Вы волосы не просушили, застудитесь, чего доброго, по дороге, сляжете.

— Я застужусь? – Не выдержал мужчина, запрокинул голову назад и рассмеялся на весь двор громко, заливисто. Мари замерла на мгновенье, затем дернула плечом и развернулась идти прочь. Но тут же была схвачена за руку.

— Ну, ну, не обижайся на меня, ясноокая. Не болею я, но за заботу спасибо. Наденешь?

Мари хмуро посмотрела на лесничего. Вот зачем, спрашивается, пошла, вещь хорошую, отцу в подарок купленную, отдала? А вчера мыло на него перевела. Не иначе сиды попутали. Ну, приглянулся ей господин, и что с того. Мало ли таких при дворе ходит, кудрями трясут, что за душевные порывы?

— Вообще-то я хотела, чтоб вы меня до Прилесья подвезли, там у меня родители живут, — вздернув нос, нашлась с ответом она.

Эрл Гарен прищурился.

— Договорились. Мне по дороге. Так что, наденешь на меня шаперон?

Мари подошла ближе и со всех сил натянула капюшон на лесничего.

— Вы что на сеновале ночевали? У вас трава в волосах! – спросила она, выбирая из каштановой гривы длинные, сильно смахивающие на водоросли стебли.

— Вас хозяйка-то отпустила, Мари, которая не леди? – скаля белые ровные зубы, поинтересовался эрл.

— Да. Ей сегодня ночью сейд творить, а он, как известно, не любит посторонних глаз, вот она меня и отослала, велев с утра быть.

— Как интересно, расскажете по дороге? – лесничий посадил девушку в седло и резво вскочил сам.

***

Айлин смотрела, как слуги вносят в комнату мешки с соломой и опустошают их на пол. Вскоре вся дальняя стена скрылась под королевскими «дарами». Паломничество прекратилось лишь на закате.

«Чтоб тебе чешуей покрыться, любитель золота!» — пожелала в сердцах дева, вытягивая из-под соломенной кучи прялку. Настроение после известия о скорой свадьбе стремительно летело под гору. Все естество закручивалось в тугой узел, рождая единственное чувство – отчаяние.

«Даже если я понесу с первой ночи, жить мне позволят лишь до появления наследника. Своим требованием дать клятву я сама же себе эль на тризну и сварила. Но и иначе никак. Уж слишком настырен король в своем желании получить золото. Дальше только хуже будет. Ладно, теперь что локти кусать, думать надо, как жизнь свою спасти… А может, ну его, пусть себе женится на ком хочет, а меня отпустит на все четыре стороны. Найду себе наставницу, познаю сейд… Хотя вряд ли мне по доброй воле уйти дадут, да и отца в покое не оставят, если сбегу. Можно, конечно, попробовать вызвать тан Румпеля и попросить помочь, но мне нечего дать этому колючему чертополоху взамен, а без вознаграждения…»

— О чем задумались, леди Айлин?

Дева от неожиданности вздрогнула.

Посреди комнаты, сложив руки на груди, стоял Темный лэрд.

— Понять не могу, то ли покои с каждым разом все меньше, то ли аппетиты Гарольда все больше, — насмешливо произнес он, разглядывая горы соломы.

Айлин против воли улыбнулась. Нет, все же не прав маг, не она зовет его. Сам приходит в нужную минуту.

— Его величество решил, что мне положено подготовить себе достойное приданое, — опустив голову, произнесла она.

— А ты решила вновь призвать меня на помощь? Может, уже проще научить тебя солому в золотую кудель превращать, чем появляться по три раза на седмице? У меня дома дистиллятор на огне остался, а затушить некому.

Айлин хлопнула глазами, давя улыбку. Мгновенья, в которые Темный Лэрд становился обычным живым человеком, хотелось превращать в бусины, низать на нитку и носить на шее.

— Я взяла с короля клятву, что он больше не будет принуждать меня прясть. Поэтому постараюсь не тревожить вас более. А что, дома совсем-совсем некому потушить огонь, вы один живете?

Маг молча покачал головой, нашел глазами кресло, прохромал к нему и сел, вытянув уставшие ноги. Калдер ускакал к сидам еще в ночь Самхейна, и за домом следить некому. Стол, конечно, испещрен охранными рунами и пожар не начнется, но эксперимент придется повторять заново. Румпель вздохнул, разглядывая огромную кучу соломы и застывшую Айлин у прялки. Его раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, маг был рад увидеть мельникову дочку вновь, но при этом досадовал, что его каждый раз выдергивают, словно редьку из грядки. Не важно, где он в этот момент находится и чем занят. Хотелось понять, как это удается пряхе. Румпель надеялся, что призывает его Айлин именно истинным именем. Тем самым, коим прокляла его мать в час рождения.

Беда в том, что на раскрытие истинного имени нельзя заключать договор о магической помощи. Только обещанный предмет…или человек. Имя же должно быть произнесено бескорыстно, и при этом нужно суметь удержать. «Кого удержать? Свалившегося от счастья в обморок мага? — Румпель хмыкнул. — Нет. Не о том думаю, нужно срочно решить, что просить у малышки Айлин в подарок. Чтобы переработать такую тьму соломы, это должен быть очень ценный дар для нее. Неужели Гарольд в магии совсем ничего не смыслит? Полную комнату тресты перепрясть за ночь! Ведь чем сложнее сейд, тем выше плата. Не понимает, чем это грозит его невесте? Хотя…может, вся суть именно в том, что история должна повториться?» — Маг украдкой взглянул на кольцо с алым рубином. Камень мягко светился в полутьме, и от этого света согревалось сердце…Понимание того, что он попросит, пришло само собой.

«Ведь проклятье, может, и вовсе не удастся снять, а так мой ребенок сядет на престол, хоть и будет считаться наследником Гарольда. Круг замкнется. А еще она единственная, кто смотрит на меня без страха, жалости и отвращения. Да еще так, словно любуется».

«Ага, уродом и горбуном, — встряла едкая часть сознания. — Лучше не начинай выдавать желаемое за явное».

«А может, в качестве платы взять ее саму? Например, приказать год прожить в моем доме».

«Неужели ты такое чудовище, что лишишь девочку мужа и короны?»

«Может, я тем самым спасу ее от ужасов двора?»

«Ага, заменишь один кошмар другим», — зло хохотнул внутренний голос.

За две ночи, что Румпель провел с Айлин, он не мог не заметить, что из светлого пытливого ребенка она превратилась в нежный цветок крокуса, прекрасный и ядовитый одновременно. Пряха шаг за шагом уверенно шла к своей цели, не считаясь с ценой. Он знал еще одну такую женщину, для которой не существовало препятствий, лишь помехи. Знал и поражался сходству характеров. Вот это сходство его и страшило.

«Что ж, пора узнать, насколько далеко ты готова зайти, малышка Айлин, в своем желании стать королевой».

— Ну, вы могли бы отказать Гарольду или рассказать ему правду, — наконец прервал молчание маг.

— Боюсь, король не тот человек, который легко примет отказ или обрадуется тому, что я водила его за нос. Да и ваше участие в моей жизни я не хотела бы ему раскрывать. А так у меня, как минимум, будет два пути: стать королевой и попытаться выжить или выкупить себе свободу и найти сейдкону – наставницу.

Румпель криво усмехнулся. Ни один из этих путей не предполагал наличие его рядом.

«Странно б было, если бы она воспринимала меня иначе, чем как инструмент для достижения цели», — неожиданно эта мысль обдала горечью.

— Честно говоря, мне кажется, что у вас все получится с браком, леди Айлин. Но мне любопытно, чем вы готовы заплатить за возможность стать королевой? И осознаете ли, какой опасности будете подвергаться постоянно? Знаете, в жизни, в отличие от сказок, не существует никакого «долго и счастливо». Вы замечали, что все волшебные истории заканчиваются свадьбой прекрасной дамы с благородным принцем и водворением обоих на престол? А дальше тишина. Вы думаете, рассказчики не знают, что творится за каменными стенами замков? Сколько интриг плетется ежеминутно, сколько смертей происходит ежедневно? Отнюдь. Просто эти сказки не расскажешь детям. Но добро в них все равно побеждает зло. А думаете почему? – Маг осклабился и посмотрел на Айлин так, что в животе у нее стало холодно. – Все очень просто. Сказки рассказывают победители, выставляя себя в белом свете. Поверженные же молчат, и нет среди них тех, кто мог бы поведать свою историю.

— Просто им нечего сказать в свое оправдание! Но, думаю, на каждом их погребении стоит один и тот камень с надписью: «Я сдался, не пожелав идти до конца», – раздосадовано бросила дева, разговор зашел совсем не в то русло, куда она хотела. Словно маг, как и спакона, отрубали ей иные пути, оставляя лишь участь королевы.

Румпель хмыкнул и поднялся. Подошел к так и не присевшей Айлин, легонько коснулся ее подбородка, наслаждаясь иллюзией близости. В это мгновенье ему захотелось оказаться на зачарованной лесной тропинке, той самой, которая петляет вне времени. Но горечь приготовленных и пока не произнесенных вслух слов уже осела на языке.

— Что ж, леди, тогда давайте перепрядем эту солому в блестящее золото, — нарочито бодро произнес он. — Но вот вопрос: что вы мне подарите за помощь в этот раз?

Дева отвела взгляд.

— У меня ничего не осталось, кроме себя самой, — сказала она тихо.

Румпель отстранился. Вот они и дошли до самого главного. Назад уже пути не будет.

— Вы не представляете, насколько это много, леди Айлин. Зачастую, обретая богатство, власть, почет, люди теряют самих себя, и внутри образуется такая зияющая дыра, что ее уже ничем не закрыть. Прошу, постарайтесь сохранить себя и не потерять в пучинах бытия. А в подарок от вас я хочу дитя. Подарите мне своего первенца.

Айлин закрыла глаза. Мелкая дрожь родилась у корней волос и рассыпалась по телу. Миллион мыслей заполнил голову, и все они голосили, толкались, мешали друг другу. Не желая слушать ни одну из них, дева медленно кивнула.

— Сейчас? – свой голос ей показался чужим и далеким.

— После. Пока достаточно лишь обещания.

— Оно есть у вас, мой лэрд. Мы можем начать работу?

Румпель кивнул и поковылял к соломе. Следовало торопиться. Ночи темной половины года длинны, но и король от щедрот своих заполнил трестой всю комнату.

«Эх, братец, позарился ты на приданое и не ведаешь, что у богатой невесты из постели шипы растут. Кабы ты об эту деву зубы не переломал. От сиды я тебя спас, но от нее не буду. Тем более, когда родится наследник. Мой ребенок от твоей жены, на твоем троне. Смешно, не правда ли».

Хотя смешно Румпелю не было. Маг до последнего надеялся, что Айлин откажется. Не согласится быть с горбуном и уродом ради золотой пряжи и короны, которую она сулит. Но теперь он точно знал - нет больше малышки Айлин, есть лишь очередная королева без сердца, готовая на все ради власти.

***

Айлин молча пряла. Предложение Темного лэрда выбило почву из-под ног.

«А чего ты хотела, для такого знатного господина ты всего лишь дорожная пыль», — звенел сталью внутренний голос.

«Нет! Не правда, он всегда был добр ко мне. И если бы я отказала, он бы отступил», — отвечал ему мягкий, бархатный.

«Глупая! Не глядящая дальше собственного носа крестьянка! Ты первая, которая не упала замертво от его вида, конечно, он захотел обзавестись наследником, раз сам права на престол лишен».

«Лучше б он хотел не наследника, а просто ребенка».

Колесо прялки жужжало, золотая нить блестела в свечном свете. В камине трещали дрова, а под полом скреблась мышь. Ветер стучал в деревянные ставни, пел сотней голосов. И все вместе это рождало удивительное благозвучие, дарило иллюзию уюта.

— А на него не перейдет проклятье?

— Нет, оно касается только меня. Личные проклятья не наследуются.

Айлин вздрогнула. Оказалось, что свой вопрос она задала вслух, а молчащий все это время маг ответил.

«Это хорошо. Отчего только плохо-то так?»

«Потому что я по-иному себе это представляла. Мечтала, глупая, что буду нужна кому-то, сама по себе. Не за золото или неведомые способности, а как человек…»

«А что ты за человек, Айлин? Что в тебе есть такого человечного?»

Увы, этот вопрос остался без ответа. Пряха подняла глаза и посмотрела на мага.

— Мой лэрд, — наконец произнесла она, — могу я узнать, вы заберете ребенка?

— Нет ничего хуже лишать матери дитя. Но почему вы спрашиваете об этом?

— Просто, — Айлин замялась, — Вы рассказывали о том, что творится в стенах этого замка. Я не хочу, чтобы наш…мой ребенок был таким же, как они. Злым, алчным, завистливым и тщеславным.

Маг впервые с того момента, как они сели за пряжу, засомневался, правильным ли было его предположение и верным ли вывод.

— Не переживайте, леди Айлин, я позабочусь о нем… и о вас, если будет такая необходимость. Хотя мне странно слышать от вас такое. Вы пробыли здесь достаточно, чтобы понимать происходящее и осознавать тот факт, что королевский замок не похож на сад с феями, тем не менее пошли на все, чтобы задержаться здесь: отдали материнское наследство, обманули своего жениха и короля, призвали темного мага, использовали сейд во вред, а теперь согласились, чтоб вашим первым мужчиной был жуткий горбун.

Айлин вскочила, оттолкнув от себя прялку, та с грохотом упала на пол.

— Ах, вот как вы это воспринимаете! В каком свете видите?! – голос дрогнул, но она не позволила ему сорваться и проговорила с холодным спокойствием: — Уходите прочь! Забирайте свою пряжу и не появляйтесь здесь никогда более! – Солома в комнате начала тлеть и осыпаться пеплом. Воздух в покоях уплотнился. – Вы, тан Румпель, упиваетесь своей болью, раните других словами и не желаете видеть ничего кругом. А стоило всего лишь открыть глаза и посмотреть, как горит алым пламенем ваш рубин, ведь его питает мое сердце, которое давно отдано вам без остатка! Но проще рассуждать о человеческих слабостях и мерить всех известной вам длиной, чем предположить очевидное! Да будет огонь мне свидетелем, не желаю я быть королевой, покуда мой король не вы!

Пламя камина вспыхнуло и погасло, принимая клятву. Мигом стихли все звуки. Даже ветер перестал стучаться в окно. Айлин осталась в темноте и одиночестве. С потолка черным пеплом оседала сгоревшая солома. Жгучие, соленые слезы, копившиеся весь вечер, наконец нашли выход, вырисовывая белые дорожки на почерневших щеках.

— Судьба, — зло прошептала Айлин, — а не для того ли существует эта самая судьба, чтобы противиться ей?! Хегга с два я стану женой Гарольда и буду еще хоть раз плясать под чью-либо дудку!

***

Мир качнулся, и Румпель оказался у колодца вблизи собственного дома. На горизонте расползался рваной раной восход. Ноги не держали. Маг сделал пару шагов и сел на промерзшую траву. Оперся спиной о холодные гладкие камни. Он уже ничего не понимал. Голова, переполненная калейдоскопом видений, воспоминаний, образов, гудела. Дева Айлин в одночасье смела и разметала осколками все то спокойствие, что он так долго выстраивал внутри себя. В эту самую минуту Румпеля даже не интересовало, как она смогла не только призвать его, но и прогнать, не назвав при этом истинного имени и не позволив завершить договор. «Лишь бы та пряжа, что мы сделали, осталась цела!» — взмолился маг и замер, разглядывая пылающий алым рубин.

Румпель впился взглядом в кольцо, ожидая, что оно вот-вот потухнет. Удар сердца, еще один, но камень так и светился ровным красным светом. «Светлая Дану, как можно быть таким идиотом?!» От ужаса и безысходности ситуации маг всадил кулак в каменную стену колодца. Посыпалась крошка, но боль в руке не принесла желаемого облегчения.

— Теперь ты, наконец, насладилась своей местью, Кам Воронье Крыло? Довольна, мать моя, сида нечестивого двора?! – прокричал он в пустоту, но лишь тишина была ему ответом.

Интерлюдия 1

Очаг медленно догорал и не давал уже прежнего тепла. В дымной темноте сидела Та, что знает будущее и смотрела сквозь тлеющие угли. Губы ее беззвучно шептали разрозненные слова, а глаза видели далеко за пределами крохотного жилища. К ней, бесшумно ступая по земляному полу, подошла Та, что чтит настоящее, села на колченогий стул, протянула костлявые руки к огню. Пламя вспыхнуло и застыло, не смея коснуться скрюченных пальцев.

— Время пришло, полотно истории почти готово, — протянула она.

Та, что знает будущее, молча кивнула.

— Но скажи мне откуда в нем взялся демон? – спросила Та, что чтит настоящее. – Кажется его не было в узоре.

— Его точно не было в узоре, — из тьмы соткалась фигура Той, что помнит прошлое. – Он появился из узла на основе и продолжает путать нити.

— Узор ведет. И мне не нравится то, что я вижу в конце, — Та, что знает будущее задумчиво вглядывалась в рыжеющие угли.

— Основу снуют боги, — протянула Та, что помнит прошлое. - Кто-то вмешался. Тем не менее надо завершить работу, хоть она и не будет столь аккуратной, как планировалось вначале.

— Потому я здесь, — наконец отозвалась первая из сестер. — Нужные слова сказаны, и малые тропы отсечены. Осталось не так много дорог, по которым можно пройти.

— И все эти дороги узки, тернисты и круты, — уронила слова Та, что чтит настоящее.

— Как сама жизнь, сестрица, как жизнь. — Та, что помнит прошлое тяжело вздохнула. – Но, прежде чем срезать основу, нужно разобраться откуда в узоре взялся демон и как ошибку превратить в задумку.

Интерлюдия 2

В огромных, богато обставленных покоях, у самого камина стояла королева Гинерва. Ее темные длинные волосы не тронула седина, а белое лицо не рассекла ни единая морщина. Казалось, время огибает ее, боясь коснуться.

Взгляд женщины был прикован к песочным часам, что стояли на полке камина. Верхний сосуд почти опустел, на дне образовалась крохотная воронка, вытягивающая песок. И вот в миг, когда последняя песчинка сорвалась и полетела в пропасть, королева резво перевернула часы и спешно от них отошла. Несколько мгновений она стояла, выравнивая дыхание, потом вытерла вспотевшие руки о подол платья и опустилась в резное, богато украшенное кресло. Прикрыла ноги теплым пледом, взяла со стола книгу и погрузилась в чтение, более ни разу не взглянув в ту сторону.

Ближе к рассвету огонь в камине вспыхнул и погас. Гинерва удивленно выгнула бровь и захлопнула книгу. Через несколько минут возле ее кресла раздалось предупреждающее покашливание.

— Кейр Мулах выполнил приказание, моя королева. Кейр Мулах знает, как делает золотую пряжу леди Айлин. Ей помогает Тан Румпель. Он превращает солому в золотую кудель, а леди прядет из нее нить.

— Как интересно, значит, эти двое сговорились...?

— Кейр Мулах думает. Нет, Кейр Мулах уверен, что леди Айлин имеет власть над старшим сыном короля. Именно по ее воле он появляется и уходит.

— Даже так, — протянула королева. То, что пасынок является по первому чиху мельниковой дочери и выполняет ее желания, было крайне необычно. И даже могло принести некую пользу.

«Или сразу приказать ему произнести фразу отречения, а потом всадить нож в сердце. Нет, в свете новых данных, лучше пусть будет цепным псом у трона, так куда занятней».

— Что ж, в таком случае в существовании леди Айлин есть смысл.

— Да, моя королева, — гроган мялся, переступая с ноги на ногу. По-хорошему, клятву, сказанную у очага, разглашать было нельзя, но дух уже нарушил столько правил, что больше или меньше сути уже не меняло, да и замок спит и вряд ли планирует покарать своего хранителя. И он решился:

— Но это еще не все. Леди Айлин поклялась очагом этого дома, что не станет супругой сира Гарольда.

— Какой опрометчивый шаг, — королева хмыкнула и поднялась со своего места, — Ну ничего, эту проблему я знаю, как решить. – Гинерва сняла с пояса небольшой ключ, достала из-под кровати неприметный ларец и раскрыла его. – Жаль, конечно, переводить приворотное зелье на мельникову дочь, но так у нас в руках появится поводок от хозяйки ручного Румпеля. Кейр Мулах, ты всецело заслужил свою награду. Этой же ночью оставлю для тебя лакомство на кухне.

Интерлюдия 3

Под мерный топот коня Мари рассказывала лесничему события последних дней. Появление в королевском замке дочери мельника вызвало столько сплетен и пересудов, что бедной служанке даже придумывать ничего не пришлось. Попутчик слушал внимательно, изредка задавая вопросы:

— Из Фортгала дева, говоришь? Любопытно…а ты сама как в Бренмаре оказалась?

— Ее величеству, королеве Гинерве, понравилось мое смазливое личико, — хмыкнула Мари. — А дальше, главное, быть достаточно глупой, чтобы не замечать очевидных вещей, достаточно умной, чтобы выполнять указания, и достаточно расторопной, чтобы не попасть на обед к грогану. До недавних пор мне это удавалось, но потом вышел промах, я не разглядела в леди Айлин сейдкону. Мне даже в голову прийти не могло, что сида может полюбить мельника, а не рыцаря или менестреля! Да еще и родить от такой любви дитя.

— Да, странно, не похоже это на туат де Дананн…но пепельные волосы твоей госпожи о многом говорят, слишком о многом, чтобы это было простым совпадением, — пробормотал мужчина, придерживая коня и вглядываясь в женскую фигуру, идущую навстречу. Он готов был поклясться всеми озерами мира, что еще мгновение назад никого на дороге не было. Как, впрочем, и тумана, расплывшегося по дороге молочной рекой.

«Эх, на все бы мои вопросы так бы быстро находились ответы», — хмыкнул он про себя и спешился. Кем бы ни была эта женщина, встречать ее в седле было бы верхом неприличия.

— Пусть не пересохнут озера в твоих угодьях, — первой поздоровалась она.

— Да расстелятся дороги ровными нитями под твоими ногами, почтенная Эйнслин, дочь Лесного царя.

Мари во все глаза глядела на стоящую перед ней женщину. Высокую, тонкокостную, с удивительно пепельными волосами, собранными в тугой узел, с поразительно знакомыми бирюзовыми глазами, обрамленными сетью мелких морщин.

— Куда путь держишь, дитя глубин?

— К хозяину своему, покорителю и поработителю, важные вести везу, — с несвойственной лесничему дурашливостью произнес эрл Гарен. Мари молча перевела взгляд на него и от удивления вцепилась онемевшими пальцами в поводья. Знакомый образ смылся с эрла, словно грязь с витражного окна. И вот уже перед ней не знатный широкоплечий господин, а незнакомец красоты невероятной, стати неписаной. Глаза что ночные озера, улыбка что ясный день. А из волос каштановых, растрепанных, вновь водоросли торчат.

Девушка так восторженно смотрела, что келпи не выдержал и беззлобно поддел:

— Муха залетит.

— А…? Ты кто?

— Зови меня Калдер, — подмигнул он Мари и повернулся к стоявшей женщине.

— Прошу простить мою неучтивость, госпожа лесных троп. Чем могу быть полезен?

— Ты - нет, — горько усмехнулась сида. — Можешь идти, рассказывать своему хозяину и другу дурные вести, у него их и так полное решето. Несет и боится расплескать. Одной больше, одной меньше - невелика разница, а я не к тебе, к спутнице твоей пришла. Знала, что вы одной дорогой движетесь.

Калдер нахмурился, а Мари нашла в себе силы спуститься с лошади.

— Чем могу быть полезна, госпожа? – из-за накатившего страха вместо слов получился скрип, но сида довольно кивнула.

— Храбрая девочка. Келпи не испугалась, к страшной сиде подошла, за холодное железо не хватаешься, соль перед собой не сыпешь, без чувств не падаешь. Молодец.

— Вы не страшная, — только и нашлась, что сказать Мари.

— Да, а так? – Туман поднялся с земли, заклубился, обнял почтенную Эйнслин и отступил на край дороги. И вот перед Мари стоит лохматая старуха в рваных одеждах.

— Зачастую внутреннее уродство прячется за внешней красотой и редко бывает наоборот, – проскрипела сида. Мари сглотнула. Сильно хотелось сорваться и бежать без оглядки. Ведь каждый знает: от волшебного народа добра не жди. С другой стороны, худого ей ничего не сделали. А оскорбишь непочтением дочь Лесного царя и всю жизнь будешь на прямой дороге плутать.

— И что, никогда не бывает так, чтобы наперник соответствовал содержимому? – поинтересовалась она, метнув быстрый взгляд на смурного келпи. «Эх, расчесать бы ему кудри», — пришлась не ко двору мысль.

— Бывает, — согласилась сида. — Только вот какая беда. Самые ядовитые цветы одновременно и самые прекрасные. А то, что не вянет, как правило, давно мертво. Истинная красота, она в душе того, кто смотрит. Запомни это и ничего не бойся. Ладно, не о том с тобой толкую, а времени между тем мало. Чай не на зачарованной тропе стоим. Хозяйка твоя огнем поклялась, что за короля Гарольда не пойдет. Да еще много чего перед светлым пламенем наговорила, не захлебнуться бы, расхлебывая. А потому как из замка бежать надумает, ты ей от меня клубок-то передай, да скажи, пусть как из города выберется, кинет этот клубочек на дорогу, а сама следом пойдет.

Мари приложила ледяные руки к пылающим щекам.

«Да как же так от брака с королем отречься?! От жизни сытой, безбедной и ради чего? Что за ночь приключиться такого должно? И мне теперь как быть? Где защиту искать?» — девушка вновь посмотрела на келпи. Позовет с собой, нет? Но Калдер молчал, погруженный в собственные мысли. «Ладно, вывернусь. Что-нибудь придумаю. Не в первый раз».

— Спасибо за науку, госпожа, я передам Айлин клубок.

Сида довольно кивнула.

— И еще, Мари, запомни хорошенько: отданное по доброй воле гораздо ценнее взятого силой. А страх - плохой союзник. Прямой дороги.

Дочь Хозяина Холмов растаяла, словно и не было ее никогда, а Мари уткнулась лбом в лошадиную шею.

— Правду люди говорят: встретил сида – жди беды.

— Зря ты так, гораздо хуже было бы, если бы она не вышла к нам, — Калдер зарылся пальцами в волосы. — Но, видать, материнское сердце болит… надо же, верна догадка оказалась. Знаешь, бери моего коня, да возвращайся в замок.

— А ты? – Мари не удержалась, протянула руку и выудила из мокрой вьющейся шевелюры келпи длинную водоросль. Мужчина прикрыл глаза, принимая заботу, и произнес:

— А я на своих четырех быстрее доскачу. Береги себя, может, свидимся еще.

После отошел на пару шагов, топнул и обратился в жеребца черногривого с золотой уздечкой. Вымылся, встрепенулся, да только его и видели.

Долго смотрела Мари вслед, да кроме клубов пыли ничего и не разглядела. Утерла предательски увлажнившийся нос и пошла своей дорогой.