Чертополох

Пролог

Поезд отошел от станции, оставив пассажирку одну на перроне.

Тишина провинциального городка в восемь вечера оглушала. Воздух пах жженой резиной и сигаретным дымом, от которого сжималось горло. Приступ сухого кашля нарушил тишину станции. Блеклый, желтоватый свет фонарного столба падал на полуразбитый асфальт перрона и облупившуюся краску скамейки.

Аглая провела рукой по коротким волосам. Стрижка каре, спортивные штаны, кеды и футболка вернули ей внешность школьницы. Только в глазах так и остались боль и усталость.

Небольшой пластиковый чемодан на едва целых колесиках с легким хрустом скользил по земле, с него все норовила съехать спортивная сумка, но Аглая крепко держала багаж до побелевших пальцев одной руки.

Аглая вернулась в родной городок — Живицу.

Прошлое тянулось за девушкой шлейфом из призраков.

Об отце напоминала медаль, лежащая глубоко в кармане сумки, единственное, что Аглая не смогла отнести в ломбард, и женские часы с потертым ремешком. Мамины, чья жизнь оборвалась под колесами автомобиля в один зимний день.

Пачка денег за моральную компенсацию от водителя. Затем и урна с прахом. Девочка осталась с бабушкой, пока отец не вернулся из плавания. Он отвез урну на кладбище близ села Чертополох. После чего отдал дочери почти все деньги, документы, ту самую медаль и ушел. Возвращался домой в редкие вечера с отчетливым запахом перегара, осунувшийся, немытый. Он заваливался спать прямо в прихожей, но рук не распускал. А затем и вовсе пропал. Куда он исчез, Аглая не знала, однако на вопросы сердобольных соседок отвечала, что снова уплыл на заработки. Моряк есть моряк.

Бабушкиной пенсии на двоих не хватало. Родительские сбережения тоже потихоньку заканчивались. В ломбард были сданы обручальные кольца, любые вещи, которые могли помочь с покупкой продуктов и лекарств. Аглая заботилась о бабушке как могла, лишь бы та дожила до совершеннолетия внучки.

Соседка тетя Клава помогла девочке устроиться на работу. И по утрам вместе с девушкой лет двадцати школьница торговала в палатке на рынке турецкими джинсами, а по ночам занималась учебой.

Шаг за шагом, все быстрее, девушка едва ли не вбежала с чемоданом на плохо освещаемую улочку.

В замутненном стекле оконца виднелся обеденный стол, накрытый потертой клеенкой. Маленькой Аглая любила прятаться под ним от мамы, когда бабушка сидела на лавке и лепила вареники или пельмени, подол ее сарафана и длинного фартука отлично скрывали внучку от зоркого взгляда дочери. Уже тогда Аксинья стала жаловаться на боль в суставах и ухудшившееся зрение. Бывало даже падала в огороде, кулем валясь на грядку с капустой. Так длинный подол сарафана стал короче, колени обмотаны тряпками, под которыми лежали лопухи или тянуло горьким запахом мази. Спина сгорбилась, ее укутала теплая шаль, которую бабушка не снимала даже летом, а вместо мягкого матраса — старая тахта, похожая на каменную плиту. Твердая и неудобная для Аглаи. И все-таки частенько, когда ей снились кошмары, она выскальзывала из-под материнской руки и на цыпочках пробиралась в соседнюю комнату, ложилась на накрытые парочкой одеял деревянные доски, утыкалась в колючую материю шали и спокойно засыпала.

Дом ее ждал: темный, полный воспоминаний. Однако даже такой, сейчас, спустя год ее отсутствия в Живице, Аглае он показался уголком тепла и уюта.

Клавдия — женщина лет пятидесяти — суетилась у плиты, когда девушка переступила порог.

— Ну слава тебе господи, — выдохнула соседка, встретив ее в фартуке и с растрепанным пучком волос на голове. — А я уж думала, поезд пришел с опозданием.

Аглая поставила чемодан в прихожей, скинула кеды и прошла в комнату.

Бабушка сидела на тахте, укрытая шалью до подбородка, лицо бледное, под глазами синева.

— Бабуль, — тихо сказала Аглая, опустив сумку на пол, присаживаясь рядом и беря ее сухую, горячую руку в свою.

— Вернулась, — голос Аксиньи дрожал, она обняла внучку, прижав к колючей шали, и погладила по голове. Затем отстранилась и вгляделась в девичье лицо повнимательнее. — Уставшая и исхудала совсем…

— Все хорошо, ба. Не волнуйся, — Аглая осторожно взяла руку бабушки, уткнулась в нее и приложила к своей щеке. «Так тепло и хорошо», — подумала она, а затем вытащила из внутреннего кармана куртки конверт и положила Аксинье на колени. — Это за работу в антикварной лавке.

Клавдия приблизилась к ним, села рядом и с позволения девушки пересчитала деньги.

— Ох, девонька. Что ж ты себе ничего не купила? Вон кеды поношенные совсем. Опять подклеивала трещины в подошве. — Соседка хоть и ворчала, но в ее взгляде вперемешку с пониманием была и гордость за Аглаю.

— Это на лекарства, продукты и остальное. Нам хватит надолго.

Аксинья тяжело вздохнула:

— Меня тут Клавка уговаривает на море с ней поехать, к родне. Будет где жить бесплатно, а я все отказываюсь.

Внучка удивленно вскинула брови и перевела взгляд на соседку:

— Правда? — Она широко улыбнулась. — Теть Клав, берите сколько надо. Поезжайте на отдых и бабушку с собой заберите! Даже не слушайте ее отказов. — Строго, по-учительски, распорядилась девушка.

Соседка усмехнулась и похлопала Аглаю по плечу:

— А знаешь, милая, так и поступлю. Нече мне терпеть упрямство этой старой калоши. Слышала, Ась? Едем. Никаких отказов не принимается. А теперь надо дите с дороги накормить. Садись, милая, я как раз свежие щи сварила.

Клавдия оставила конверт рядом с Аксиньей и принялась хозяйничать по дому: поставила на стол тарелку с ароматными щами, нарезала широкий ломоть мягкого черного хлеба и поставила кружку компота.

Аглая ела медленно, чувствуя, как тепло расходится по телу, и впервые за долгое время ощутила зверский аппетит. Одной порцией не обошлось.

Бабушка присела напротив и, прижав ладонь к щеке, с умилением наблюдала за аппетитом внучки.

— Ну прямо зверек, ты глянь на нее, Ась, — с усмешкой пробормотала Клавдия.

Покончив с ужином, Аглая с жадностью осушила третью кружку компота и услышала стук в дверь.

Клава неспешно убрала щеколду и впустила гостью:

— Леокадия Валентиновна! Вы прям чувствуете, когда ваши ученики возвращаются в родное гнездышко.

Учительница сняла туфли на толстом каблуке, стянула платок с макушки седых волос и, оставив авоську со школьными тетрадями на полу, рядом с кедами своей ученицы, присоединилась к сидящим за столом:

— Всем добрый вечер! Костерова! Ну ты бы хоть весточку прислала, чтобы тебя Сан-Саныч встретил. Нечего по темным улицам одной бродить, — отчитала по привычке Леокадия Валентиновна и потрепала Аглаю по макушке, словно она была не совершеннолетней девицей, а младшеклассницей.

— Здравствуйте, — поприветствовала бывшую классную руководительницу девушка.

— Документы привезла?

Аглая помедлила, потом вытащила из сумки прозрачный файл и вручила Леокадии Валентиновне.

Учительница надела очки и принялась внимательно изучать бумаги.

— Замечательно! Только приходи завтра пораньше. Я подготовлю справку и выдам тебе аттестат об окончании одиннадцатого класса экстерном.

— Спасибо, — тихо сказала Аглая.

— Не благодари. Ты одна из моих лучших учениц. — Леокадия Валентиновна встала, поправила юбку. — Кстати, мы с Сан-Санычем на лето волонтеров собираем, чтобы поехать в село Чертополох на стройку церквушки. Не хочешь с нами? Если бабушка не против, — она перевела взгляд на Аксинью.

— Конечно нет! Мы с Асей на море едем, так что забирайте девочку, Леокадия Валентиновна, нече ей в Живице торчать, дома одной сидеть. Пусть тоже отдохнет, сменит обстановку. Правда, Ась? — затараторила Клавдия.

— Если сама захочет, я не возражаю, — спокойно ответила Аксинья, глядя внучке прямо в глаза.

Аглая пожала плечами:

— Я… подумаю, — тихо сказала она и подавила зевок.

— Завтра жду тебя. Простите за поздний визит, отдыхайте, — Леокадия Валентиновна пожала всем руки и быстро ушла.

Следующие дни Аглая помогала бабушке, готовила ту к поездке на море, получила в школе аттестат — тихо, без выпускного.

За год без хозяйки дом успел соскучиться по женским рукам. Нужно было навести порядок и Аглая взялась за дело с той же одержимостью, с какой когда-то училась реставрации. Она мыла окна — мутные, в разводах, с засохшими мухами на подоконниках. Ведро с водой, тряпка, старая газета, чтобы не оставалось полос. В первом окне стекло жалобно скрипнуло под ее напором, и Аглая испуганно отдернула руку. Но стекло выдержало. Бабушка Аксинья сидела в плетеном кресле на крыльце, укрыв ноги пледом, и командовала:

— Сильнее три, дочка, сильнее. Вон в углу муха присохла, отмочи сначала. Да не дергай так, разобьешь ведь. Осторожнее.

Аглая вздыхала, мочила тряпку и терла снова. Потом перешла к рамам: счищала старую, облупившуюся краску, чтобы после можно было покрасить заново. Руки гудели, спина ныла, но от работы становилось легче на душе.

После окон взялась за цветник. Маленькая клумба, где мама когда-то сажала бархатцы и ноготки, заросла лебедой и крапивой. Аглая надела перчатки, вооружилась маленькой тяпкой и принялась выпалывать сорняки. Бабушка Аксинья пристроилась рядом, в тени старой яблони. В одной руке она держала потрепанный зонтик от солнца, а в другой трость, которой указывала на самые упрямые сорняки:

— Вон тот, с колючками, не трогай, обожжешься. Это чертополох, он живуч как… — она не договорила, махнула рукой. — Лучше под кустом сирени погляди, там лебеда распушилась, вырви с корнем.

Аглая послушно лезла в кусты, выдирала полынь, какую-то цепкую траву, что обвивала стебли пионов и прочие сорняки. Потом полила цветник из старой, жестяной лейки с длинным носиком и насадкой-душем, которая протекала с двух сторон.

— Хорошо идет, — одобрила бабушка. — Отдохни теперь.

Из-за угла дома показалась Клавдия. В руках она несла поднос, на котором стоял запотевший кувшин с морсом и тарелка с пирогом, накрытая льняной салфеткой.

— Ну что, труженицы? — пропела она, ставя угощение на колченогий столик. — Перерыв, красавицы. Пейте морс, ешьте пирог. Сама пекла, по новому рецепту, в журнале вычитала. Клюква в этом году уродилась — пальчики оближешь.

Аксинья отставила зонтик и потянулась к пирогу. Клавдия отрезала по куску каждой, налила морс в граненые стаканы — холодный, терпкий, с медовым послевкусием.

Аглая опустилась на табурет рядом с бабушкой, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и с наслаждением сделала глоток.

— Устала? — спросила Клавдия, принеся из дома стул и поставив на мягкую траву.

— Немного, — призналась Аглая. — столько всего еще надо успеть сделать.

— А ты не надрывайся, — наставительно сказала бабушка. — Потихоньку, иначе будешь потом страдать, как я со своими руками да ногами. У нас в доме одного инвалида хватает.

— Это точно, — кивнула Клавдия. — Я вон, пока ты окна мыла, в доме проветрила, половики вытряхнула, на кухне порядок навела.

Аксинья фыркнула, но без обиды.

— Я бы и сама управилась, если б не треклятые ноги.

— Управилась бы. Так бы под сиреневым кустом и завалилась, зато надышалась бы аромата, как в прошлый раз, когда шейку бедра чуть не сломала, Господь миловал, — усмехнулась Клавдия.

Аглая слушала их дружелюбную перебранку и улыбалась.

Морс приятно освежал, а от сладости пирога хотелось улыбаться. Лучше любых столичных десертов.

— Завтра еще клумбу подровняю, — отметила девушка, доедая. — И забор подкрашу. У вас краска осталась, теть Клав?

— Осталась, в сарае, — кивнула соседка. — Только ты осторожнее, старая она, комками. Разведи сначала.

— Разведу.

Солнце клонилось к закату, и тени от яблонь удлинялись, ложась на траву полосами. Аглая сидела между двумя женщинами и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Клавдия собрала посуду, унесла в дом, а через минуту выглянула из окна:

— Глаш, ты это, иди отдыхай. Завтра еще день будет. И не забудь — послезавтра нам с Асей на поезд. Все должно быть готово.

— Будет, — ответила Аглая.

Бабушка Аксинья взяла ее за руку и тихо сказала:

— Спасибо тебе, детонька. За то, что ты у меня есть.

У Аглаи защипало в глазах. Она прижалась щекой к бабушкиной щеке и прошептала:

— Это тебе спасибо, бабуль, что ты рядом. Я бы пропала без тебя.

Они еще долго сидели молча, глядя, как солнце садится за крыши домов, а потом Аглая помогла бабушке подняться и увела ее в дом — ужинать, пить чай и собирать чемодан на море.

Когда Леокадия Валентиновна во второй раз спросила девушку о поездке в Чертополох, та согласилась не раздумывая. Главное бабушка в надежных руках: Клавдия заберет ее с собой на море, а там соленый воздух, южное солнце и долгожданный отдых.

Глава 1

В последний раз Марк видел Аглаю в школе в середине учебного года. Девятый класс, еще не выпускной. Тогда одноклассница казалась ему неказистой девчонкой.

Изредка появляющаяся в школе и сидящая на задней парте, отвечающая на вопросы учителей, никакого активного участия в школьной жизни не принимающая: разве что на субботниках макушка ее темных волос, остриженных под каре, выглядывала из-за берез, где одноклассница подметала двор. Еще Марк примечал девушку в библиотеке, где она глухо чихала, сортируя старые, запыленные учебники.

По вечерам после тренировки в спортивном зале, проходя мимо темных окон здания школы, Марк не раз видел Аглаю в кабинете истории. Рядом с девушкой сидела Леокадия Валентиновна и при желтоватом свете настольной лампы что-то объясняла ученице.

В отличие от сверстниц, которые давно щеголяли ярко накрашенными ногтями, завитыми кудрями, пышными ресницами и не только, носили непростительно короткие для школы юбки (некоторые специально обрезали подол, чтобы торчали нитки, как на картинках модных журналов), Аглая носила свободный спортивный костюм. Вместо туфель или босоножек — туго зашнурованные высокие кеды.

Ногти — всегда коротко острижены, как у парней. Движения… отрывистые, будто она экономила каждое усилие. Темные, почти черные глаза, чей пронзительный взгляд завораживал Марка. Девушка превратилась для него в загадку, так и манившую парня раскрыть ее.

Марк знал, что одноклассница жила в деревенском домике с покосившейся крышей и самостоятельно ухаживала за плохо ходящей, почти слепой бабушкой. Отец — моряк дальнего плавания. Несколько раз Марк с друзьями видел этого здоровяка сидящим на какой-нибудь лавочке в мрачном сквере, с бутылкой водки в руках, пьющий прямо из горла, а затем неровно бредущим в сторону дома.

Друзья смеялись над пьяным мужиком, особенно сильно потешался Женька, местный хулиган со светлым ежиком волос и голубыми глазами. Артем Певчих, негласный лидер их футбольной команды, отмалчивался, сурово глядя на алкоголика. А заучка Сашка щурился без привычных очков и бормотал:

— Не повезло Глашке с отцом… Такую махину попробуй в хату затащи.

— Шура! Там сразу в глаз получишь, знаем, проходили, — горделиво выпятив грудь, сострил Женя, сунув руки в карманы джинсов-варенок и сплюнув в сторону. — Мне как-то досталось от сослуживца отца. С матерью потащились на чьи-то поминки. Так и хотелось наорать на них, что… — он осекся.

Марк, с темными короткими волосами и серо-зелеными глазами, отливающими в полумраке желтизной, обменялся с Артемом молчаливыми, но понимающими взглядами. У них отцы были живы и пили только по праздникам. Интеллигенция.

Если бы не футбол и упрямство Сан-Саныча, такие разные парни никогда бы не собрались в одну команду. Физрук, бывший десантник, знал толк в дисциплине и умело приманивал школьников для участия не только в различных областных соревнованиях, но и не давал своим ученикам болтаться по улицам без дела. Конечно, с ними играли мальчишки и из других классов, но ближе всего этот квартет общался только друг с другом.

— Городишко у нас небольшой, скоро все будут знать, что папаша Костеровой пьет не просыхая. Хорошо, что наш дом на соседней улице, не видно и не слышно этого алкаша, — продолжил Женя, невольно коснувшись золотой цепочки с крестом на шее. Своего отца Евгений Белых помнил как веселого и хозяйственного, нежно любящего маму. Но уже давно по вечерам его никто не встречал, только фоторамочка с черной лентой с портретом бати в военной форме, губы сжаты, но глаза все равно веселые. Мама тщательно протирала рамку от пыли и целовала. Она так и не вышла замуж, много работала и незаметно упустила сына: вырос хулиганом да грубияном, но девочек никогда не обижал, разве что мог подразнить или потянуть за косичку. Были у Жеки свои понятия о мужской чести и достоинстве, которые никак не сходились с видом пьяного отца Аглаи.

Марк вспомнил, как здоровяк Костеров в прошлый раз пытался застегнуть пуговицу на гимнастерке, и у него не получалось из-за дрожи в пальцах. «Не смешно и унизительно».

— Горе у них, — коротко пояснил Саша, вынимая очки из футляра и протирая краем рубашки в клетку. Спорт он терпеть не мог, но отец с матерью настаивали, надеясь, что тщедушный сын окрепнет, заведет друзей, а не будет просиживать все каникулы и вечера дома, обложившись книгами.

Артем с Марком остановились, Женя достал пачку сигарет «Ява» из кармана косухи, купленную на свои кровные (помогал матери на овощной базе таскать пустые ящики и коробки). Закурил, неотрывно глядя на зануду.

— И все-то ты знаешь, сорока. В книге, что ль, прочитал? — зубоскалил Женя по привычке, но в глазах читалось любопытство.

Саша Сорокин, или как его дразнили — «сорока», зачесал прядь светлых волос назад, открыв чистый светлый лоб. За стеклами очков, блеснувших в полумраке улицы, угадывались яркие серые глаза. На прямом носу темнела россыпь веснушек. Он облизнул тонкие, шершавые губы и обвел товарищей равнодушным взглядом:

— Жену Костерова машина сбила. Мне бабушка рассказала, а той якобы по секрету подруга подруги, соседка соседки…

— А-а-а, почесали языками, — понял Женя, затянувшись еще глубже.

— Денежную компенсацию выплатили? — подал строгий голос Артем, нахмурившись и взлохматив темно-русые волосы. Он был на голову выше Сорокина и Белых.

— Конечно. Только Аглае это мать не вернет, — ответил Саша, смотря в ярко-голубые глаза Певчих.

— У нее ведь еще больная бабушка… — напомнил Марк, застегнув куртку от прохладного ветерка, скользнувшего по влажной от тренировки шее. Новость о семейной трагедии одноклассницы заставила его сердце забиться быстрее. Даже стало трудно дышать.

«Она никак не показывала свое горе. Странная…» — подумал он. Однако теперь до Марка стало доходить, почему взгляд Аглаи изменился.

— Здоровых нет, — снова брякнул Женя, уже раздражая парней своим саркастичным тоном. — Что ж об этом в школе не рассказали? Или народу плевать?

— А чего рассказывать? — по-простецки ответил ему Сорокин. — Что девчонка почти сирота? Да и никому до других нет дела. Своя рубашка ближе к телу.

— Ближе, — прошептал Артем, смахнув с тренировочных брюк след от побелки. Его, как старшего брата, больше всего волновали заботы о младшем — Владиславе. Родился Влад не слишком здоровым мальчиком, и Артем не понаслышке знал, каково это, просиживать ночами у постели нездорового близкого человека, еще и малыша. Поэтому отец ударился в работу, чтобы лишний раз вывозить всю семью на море, свежий воздух — самое то для бронхов Владислава. Артем в свою очередь помогал матери по хозяйству, учился на отлично, старался уменьшить ее заботы и волнения, особенно когда отца подолгу не было дома и он оставался на хозяйстве в небольшой квартире.

— Ясно, почему она прогуливала занятия, — сказал самому себе Марк, а затем опомнился, что произнес это вслух.

— Не совсем. Я точно знаю, что наша классная, Леокадия Валентиновна, с ней усердно и бесплатно занималась по вечерам, почти до ночи. Да и Сан-Саныч тоже в курсах. — Слышать от Саши жаргонные выражения, которых он понахватался от Женьки, было забавно и льстило самому Белых, в чем он никогда бы не признался товарищу. — Там и директриса не прошла мимо. Так сказать, долг и честь — необходимо помочь сироте, не оставлять на произвол судьбы.

— Ладно, парни, я домой, мне еще мелкого из бассейна забирать. — Артем первым махнул им рукой и свернул к соседнему дому.

— Кретов, а ты чего? Интересуешься этой мазелью? — Женя докурил сигарету и бросил окурок на землю, задавив толстой подошвой почти новенького кроссовка.

Марк равнодушно на него взглянул и, пожав Сашке руку ответил:

— Много будешь знать, скоро состаришься. Адье, хулиганье, — шлепок по ладони Жеки, и парень растворился в ночи.

— С какими же хамами мне доводится общаться, — наигранно фыркнул Белых, но, взглянув на наручные часы, легонько толкнул Саню в плечо и поторопил: — Пошли быстрее, мне еще мамку на станции встречать, опять набрала продуктов. А ты поможешь, поднимешь что-нибудь тяжелее книги и спортивной сумки.

Только вот домой Марк не пошел, а свернул в сторону улочки с единственным горящим фонарем, где должен был находиться дом Аглаи. Да. Вот он: с покосившейся крышей, маленький, с давно нуждающимся в починке деревянным забором, неухоженным палисадником. В окошке мелькнул свет настольной лампы, и парень увидел сквозь кружевную занавеску старую женщину. Та двигалась вдоль стола так медленно, будто перед ней рассыпали железные кнопки. Широкая ладонь скользила по клеенчатой скатерти, пока пальцы не уперлись в кружку. Посуда была опрокинута, а вода разлилась.

— Чего смотришь? — зашипели на Марка, и из полумрака кустов к калитке выступила Аглая, держа за плечами потрепанный рюкзак, а в другой руке авоську с продуктами.

— П-привет, — пробормотал парень и миролюбиво поднял ладонь, приветствуя девушку.

Сегодня она выглядела иначе: лицо отливало нездоровой бледностью, словно она перепачкалась в мелу, на скуле алела свежая ссадина, под глазами залегли темные круги. Плечи опущены от тяжести рюкзака. Вся фигура девушки говорила об усталости, какую обычно Марк видел только у отца после тяжелых рабочих смен.

— Знаю о твоей матери, подумал, может, помочь… — начал было Марк, но девушка грубо оттеснила его в сторону, прошла через скрипнувшую калитку и захлопнула. А затем обернулась и процедила:

— И без знающих справляюсь, разве не видно? — Она кивнула на авоську, забитую консервами, мешком с овощами и пакетом с мясом, из которого подтекала алая жидкость, капая на кеды Аглаи, но девушка этого не замечала.

В ее пристальном суровом взгляде Марк не увидел злобы. Понятливо качнув головой, он молча развернулся и побрел к свету фонарного столба.

Аглая вжала голову в плечи, стиснула до скрипа зубы и, сделав вдох, потянулась за ручку двери.

— Ба! Я дома!

На следующий день девушка не пришла в школу и пропала для Марка на целый год.

Частенько после тренировок Марк обходил дом Аглаи стороной. Сначала — с надеждой, потом по привычке. Ее бабушку он видел несколько раз: Аксинья медленно ковыляла по двору, опираясь на палку. А однажды возле калитки стояла тетка в цветастом халате и вытряхивала половик. «Глашка уехала в город, на учебу, — коротко бросила она в ответ на его робкий вопрос. — А меня зовут Клавдия Степановна, я соседка, присматриваю за Аксиньей Харитоновной». Марк кивнул и ушел, так и не узнав, когда же Аглая вернется в Живицу. Выбросить девушку из головы ему никак не удавалось. Весь день занятий отгонял мысли о ней, но во снах он вновь и вновь встречался с ней у той калитки…

***

После выпускных экзаменов физрук Александр Александрович Брусникин вместе с Леокадией Валентиновной сообщили классу новость о поездке группы волонтеров в село Чертополох для восстановления небольшой церквушки. Поехать согласились немногие.

На следующий день, ближе к вечеру, Сан-Саныч, в армейской куртке, туго зашнурованных берцах и кепке, прохаживался вдоль ряда школьников:

— Едем в Чертово… тьфу, простите, в село Чертополох. Там на месте разрушенной церкви собирают маленькую, деревянную. Наша задача — помочь с расчисткой завалов и не только. Работа грязная, тяжелая. Есть где ночевать, питаться. Кто еще не передумал, берем рюкзаки и вперед, — он указал на стоящий у дороги ПАЗик.

Марк вошел первым и раскрыл рот от удивления.

На заднем сиденье, забившись в угол и прикрыв кепкой лицо, дремала Аглая.

И пока присутствующие спорили, кто какое место займет, Марк быстро очутился рядом с вернувшейся одноклассницей, закинул рюкзак на полку и тихо опустился рядом с девушкой.

Даже тряска на дороге не разбудила ее. Только девичья голова клонилась из стороны в сторону, пока не легла Марку на плечо. Не успел парень отреагировать, а перед ним уже возник Сан-Саныч.

— Спит? — тихо спросил мужчина, заглядывая под козырек девичьей кепки.

— Походу, — в тон ему ответил Марк, стараясь не шевелиться и ловя на себе взгляды одноклассниц: староста — Оля Никитина, аккуратная и строгая в своей неизменной белой блузке и синих брюках, тут же презрительно отвернулась, уткнувшись в книгу. За ней хихикали, оглядываясь на Марка, рыжеволосая и веснушчатая Ритка, уже вовсю красившая губы перламутровой помадой, а ее спутница, первая красавица класса — Наталья, демонстративно глядела на мелькающие за окном поля. Ее идеально уложенные светлые волны, легкий загар и дорогие (по меркам Живицы) джинсы говорили сами за себя. Она ехала, вероятно, только чтобы отметить галочку «участвовала в благом деле», — для анкеты или просто для разговоров. Их с Риткой поездка — возможность пофлиртовать и посмеяться над остальными.

В самом начале автобуса, за Леокадией Валентиновной, которая уже дремала, сидели Саня и Женька. Саня, как обычно в очках, что-то увлеченно чертил в блокноте. Женька скучающе барабанил пальцами по спинке сиденья классной.

Тихоня Лена, хоть и сидела почти рядом с Марком, на него совсем не смотрела, ее взгляд был направлен на Артема.

«Почему собрались именно мы?» — промелькнула у Марка мысль. Староста, красотка, насмешница, хулиган, умник, тихоня, строгий, но заботливый Артем… и они, Марк и Аглая — самая загадочная из всех.

— Умаялась, бедная, ну ничего, потом полегчает, — голос Сан-Саныча вернул парня к действительности. — Вернулась из города. И Лека, в смысле Леокадия Валентиновна, предложила ей поехать с нами.

Физрук приоткрыл окошко, и Марк блаженно вдохнул глоток свежего воздуха. Мужчина вернулся к водителю и сел рядом с классной.

За окном мелькали бескрайние поля, кое-где усеянные васильками и ромашками. Темные островки лесов. Проселочная дорога вилась меж берез.

Через два часа асфальт сменился на глиняную колею, ухабистую и пыльную, а потом и она кончилась, упершись в высокую стену бурьяна и крапивы.

Автобус, оставив за спиной пыльные городские трассы, добрался до Чертополоха уже в сумеречный час. Длинные тени от берез ложились поперек дороги, а небо на западе тлело малиново-золотыми полосами. Воздух наполнился вечерней свежестью и ароматом мокрой земли. Село притаилось в пологой лощине, встретив школьников громадой полуразрушенной усадьбы.

Каменные стены потемнели от времени. Мох и лишайник пятнами покрывали кладку, словно проказа. Кровля провалилась в нескольких местах, обнажив искривленные, почерневшие ребра стропил, похожие на скелет гигантской рыбины. Башенка, некогда горделивая, склонилась набок, и ее проемы зияли пустотой.

К краям села подступал молодой березняк и ольшаник. Лопухи теснились вместе с зарослями густой крапивы на когда-то утоптанной улочке.

Покосившиеся избы, некогда крепкие, теперь одичали: стекла в окошках выбиты, и черные проемы смотрели на приезжих своей пустотой. Легкий ветерок трепал паутину, свисающую с резных наличников.

Автобус, кряхтя, выплюнул клуб дыма и замер, похожий на усталого железного жука. Дверь со скрежетом открылась, и на землю спрыгнул Сан-Саныч.

— Приехали! Не задерживаемся и выходим! — гаркнул он так, что несколько ворон вспорхнуло с ближайшей сосны, взметнувшись в багровеющее небо. — Выгружаем багаж и строимся!

Из недр автобуса начали выползать школьники.

Сумки, рюкзаки и один старомодный чемодан на колесиках с грохотом посыпались на траву. Шеренга молодежи получилась кривой, ребята сонно позевывали.

Водитель загнал ПАЗик под крышу одной из жилых изб.

Леокадия Валентиновна, поправила очки. Ее взгляд метнулся к группе взрослых, приближающихся к ним.

Впереди шла высокая женщина, а следом за ней — крепкий старик в рабочей одежде, его седая борода отчетливо белела в сгущающихся сумерках

— Здравствуйте, — широко улыбаясь, выступил Сан-Саныч, протягивая руку женщине. — Александр Александрович, физрук. Это наши волонтеры, а это Леокадия Валентиновна, классный руководитель.

— Батюшка Феофан, — представился старик со всей доброжелательностью. Он был одет в прочные, потертые штаны и темную футболку, на плече небрежно висела телогрейка. — Главный затейник и прораб нашей стройки. Рад, что доехали благополучно.

— Раиса Воронцова, — женщина крепко пожала руку физруку, затем, легче, учительницы. — Заведую хозяйственной частью и охотой, если что, — она чуть скривила губы в подобие улыбки. Ее глаза, узкие и очень светлые, быстро осмотрели школьников. — Добро пожаловать в Чертополох.

— Очень приятно. Спасибо, что встретили, — поблагодарила Леокадия Валентиновна.

— Пустяки, — отрезала Раиса, ее голос был негромким, но таким четким, что его было слышно даже тем, кто стоял в хвосте шеренги. Она повернулась к школьникам, засунув руки в карманы штанов цвета хаки. На ней была синяя клетчатая рубаха и стоптанные берцы. — Я Раиса! Здесь вас ждут четыре хаты, баня раз в неделю по субботам, туалет на улице — для девочек, кстати, кое-что приспособили. Вода из колодца. Есть газовая плитка. — Она сделала небольшую паузу, Сан-Саныч согласно кивал, Леокадия Валентиновна выглядела слегка ошеломленной.

— Сейчас разместим мальчишек, — отметил отец Феофан. — Ребята, за мной. Александр Александрович, а вы поживете со мной и моим племянником Димой, он у нас и шофер, и грузчик. Хата у нас просторная, рядом со стройплощадкой, с большими холодильниками. — Отец Феофан жестом пригласил парней следовать за собой в сторону дальней, чуть менее покосившейся избы.

Раиса же повела девочек. Леокадия Валентиновна не отставала от них.

— С завтрашнего утра за работу. Нужны те, кто сможет помочь разобрать архивы в сельском краеведческом музее. Другие на стройку: собирать, сжигать мусор, разносить воду для питья. А сейчас отдыхайте. — Раиса махнула рукой на сохранившуюся получше других избу. — Вот ваша хата, — женщина вошла внутрь, остановившись посреди просторной горницы.

В избе пахло старым деревом и сухой травой.

— Есть сени, там банька холодная, но спать тоже можно. Две железные койки, — она ткнула пальцем в сторону скрипучих конструкций. — Печь в этот раз растопили, дальше учитесь сами. На ней можно спать, тепло. И полати, — кивок на деревянный настил. — Пять вас. Четыре места. Разбирайтесь сами, кто где. Главное — без драк. Удобства, как говорила, на улице. Но для вас, — в голосе Раисы мелькнула насмешка, — постарались. Там деревянное кресло. Цивилизация.

Ольга Никитина уже успела оценить избу. Наталья и Рита переглянулись — печь выглядела самым теплым и престижным местом. Лена задрала голову, рассматривая полати, — уединенно. Аглая, стоя в дверях сеней, уже смотрела вглубь прохладной баньки.

— Все понятно? — спросила Раиса, оглядев школьниц. — Тогда устраивайтесь. Пойдемте, Леокадия Валентиновна, напою вас чайком на травках да с медом.

Женщины вышли, оставив девочек в звенящей тишине.

Две железные койки, занятые по праву сильных, стояли напротив друг друга. Ольга Никитина, уткнувшись в учебник по истории при свете фонарика, пыталась выучить даты. Мысли путались. «Зачем я поехала? Марк даже не посмотрел в мою сторону». Она с неприязнью посмотрела на Аглаю, которая, не сказав ни слова, утащила свой спальник в баню.

На соседней койке Наталья Камышова намазывала на руки крем с запахом персика.

— Рит, ты точно уверена, что у него были такие же кроссовки? — прошептала она, глядя в потолок.

С печи, с ее теплого, царственного ложа, донесся голос Риты Новиковой:

— Абсолютно. И смотрел он явно в мою сторону, когда мы выгружались.

— Полная ерунда. Он смотрел на озеро, — парировала Наталья, но в голосе зазвенела привычная нотка соперничества. Ната приехала в эту дыру только чтобы не киснуть у бабушки в деревне.

— Ты ревнуешь, — с наслаждением констатировала Рита, поворачиваясь на бок. Внутри печи уютно потрескивало.

С полатей доносилось тихое, прерывистое дыхание. Елена Захарченко лежала, уставившись в непроглядную темноту перед собой. Она мысленно повторяла диалог у автобуса: «Артем, ты поможешь с сумкой?» — «Ага». Всего одно слово. Но как оно грело девичье сердце, сильнее, чем печь. Ленка приехала, чтобы завтра снова услышать голос одноклассника.

В прохладе бани на жестком полу лежала Аглая. Ее не смущали ни холод, ни запах плесени и березового веника. Она смотрела в маленькое запыленное окошко, из которого открывался вид на кусочек ночного неба, и ощущала… свободу.

Она слышала каждый звук избы: шепот девчонок, скрип пружин кровати, шелест страниц учебника.

Вдруг раздался голос Ольги, громкий и четкий:

— Завтра подъем в семь! Умываемся, завтракаем и на работы.

— А если я хочу в девять? — громко, на всю избу, спросила Рита.

В хате повисла напряженная пауза.

— Размечталась, — сухо парировала Ольга.

Две старые хаты, притулившиеся друг к другу, светились в темноте желтыми точками окон, будто догорающие угли.

В комнате пахло табаком. Раиса Воронцова, уже скинувшая ботинки, сидела на краю скрипучей кровати и наматывала портянку на сухую, жилистую ногу.

— Леокадия Валентиновна, не тужите. Завтра с утра распределим ваших девчат по фронтам работ. Дел — по горло.

Учительница расстилала на узкой койке привезенную из дома простыню. Ее взгляд скользнул по стоящему в углу дома ружью, по рюкзаку с красным крестом.

— Я не тужу, Раиса. Волнуюсь. Пятеро городских девочек, в таких условиях… ваньки-встаньки.

— Условия — отличные, — коротко бросила Раиса, щелкая зажигалкой. Огонь осветил ее резкие черты лица. — Воздух, труд, ответственность. Лучше любых дискотек. Печку истоплю на ночь, чтобы вы не замерзли. Я-то и без нее могу спать. Привычная.

— Ну что вы, Раиса… не стоит… — промямлила Леокадия.

— Стоит еще как. Вы, простите, не девушка и не валькирия, надо здоровье поберечь.

Она потянулась, хрустнув суставами, и принялась за дело.

Отец Феофан, неспешно ступая в стоптанных рабочих ботинках, повел шеренгу парней к их избе.

— Вот ваше пристанище, богатыри, — сказал он, останавливаясь у низкой, но крепко сбитой избы. — Строили на совесть. — Старик толкнул дверь, и она мягко открылась, обдав гостей ароматом сушеной лаванды и перечной мяты.

— Заходите, осмотритесь. Печь есть, нары и полати для сна. Окна на озеро выходят, поутру красота. — Батюшка шагнул внутрь, и мальчишки нерешительно потянулись за ним. Он обвел комнату медленным, хозяйским взглядом, будто проверяя, все ли на месте.

— Чертополох — место сильное, — заговорил отец Феофан, пока парни разглядывали свое новое жилище. — Церковь тогда построили все вместе, хотели, чтоб века простояла, но человек предполагает, а Бог располагает.

Сан-Саныч стоял в дверях, прислонившись к косяку, и одобрительно кивал, осматривая массивные потолочные балки, добротно сколоченные нары.

— Условия что надо, батюшка, — одобрил физрук. — Чисто, сухо, по-спартански. Армейскую молодость вспомнил. Лучше всяких пятизвездочных отелей.

Он прошелся по комнате, потрогал рукой прохладную печную плиту, постучал костяшками пальцев по стене. В душе шевельнулась знакомая, почти забытая радость от простого деревенского быта.

— Ну что, мужики, — обернулся физрук к ребятам, уже с командной ноткой в голосе, — слышали батюшку? Дом — ваша крепость. Обживайтесь.

Отец Феофан довольно улыбнулся и перекрестил комнату:

— Завтра увидимся. Под окном стоит питьевая вода, колодезная, — он ткнул на железное ведро с крышкой. — Да убережет отец небесный ваши сны. — И вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Александр Александрович, уходя вслед за батюшкой, в последний раз обернулся и с ухмылкой глянул на своих подопечных.

На мгновение в хате воцарилась тишина, которую первым нарушил Артем Певчих. Он опустил свой огромный армейский вещмешок на пол и начал распределять постели:

— Саня, ты на печи.

Марк открыл дверцу и заглянул внутрь «теплого великана» — там весело трещали поленья, еще несколько были аккуратно сложены на полу, чтобы подбрасывать, когда одни прогорят. В уголке рядом с веником стояла угольно-черная кочерга.

— А я вот на печь тоже заявку подаю, — тут же вставил Женя Белых, саркастически щурясь. Он расстегнул кожаную куртку. — По медицинским показаниям: спина болит от сквозняков.

Артем фыркнул, даже не глядя на него:

— Показания у тебя, Жень, только от «Явы». Ты у нас закаленный. Тебе, считай, в сенях почетный пост. Там воздух свежий, покурить можно выйти. И за девчонками присматривать.

Женя хотел было парировать, но лишь презрительно сморщил нос.

«С другой стороны, можно и на свидание позвать… Ритку например».

— Так и быть, уговорил, — задрав нос, согласился Белых.

Саша Сорокин тем временем молча и с некоторой опаской взобрался на кирпичный выступ печи.

— И правда, тепло — тихо согласился он, поглаживая шероховатую поверхность своей «кровати». Здесь же оказалась кем-то заброшенная перьевая подушка и не одна. Пахло сеном. Мысленно Саша представил, как завтра якобы случайно окажется рядом с Ритой, когда та, например, будет у колодца.

— Марк, — Артем повернулся к молчавшему товарищу.

Тот стоял у стены, разглядывая узкую, почти незаметную лестницу, ведущую на чердак. — Не хочешь на полати к окну?

Марк оторвал взгляд от лестницы и медленно перевел его на Артема.

— Я на чердак, — невозмутимо ответил он и двинулся к лестнице.

Артем удивленно поднял бровь. Чердак, по его мнению, был тесным местом.

— Дело хозяйское, — пожал плечами Певчих. — Только смотри, не просыпься на нас всей этой трухой. — И занял полати.

Так все и решилось. Саша, захватив тонкий походный матрас, устроился на теплой печи. Женя, ворча, потащил свой матрас, набитый сеном в прохладные сени. Артем разложил спальник на широких деревянных полатях под окном, откуда открывался вид на темный силуэт усадьбы и бледнеющую полоску озера.

Марк тем временем обживался на крохотном чердаке. Лунный свет, проникая через маленькое окошко, ложился на пол серебряной нитью.

Парень расстелил матрас поверх сена на дощатом полу, подложил под голову скрученное вместо подушки полотенце и прислушался к тишине, о которой давно мечтал, но больше всего ему было интересно, как устроилась в женской избе Аглая. Какое место она выбрала? Есть ли у них чердак?

Внизу Артем громко сказал:

— Всем спокойной. Утром разбужу. Кто проспит — моет котелок за всеми неделю.

В темноте хмыкнул Женя из сеней:

— Да усните вы уже, товарищ генералиссимус!

Первый день ушел на расчистку внешнего периметра. Работы хватило всем — и парням, и девушкам, причем Сан-Саныч распределил обязанности с военной точностью, чтобы ни у кого не было соблазна отлынивать.

Мужская половина, вооружившись топорами, сучкорезами и огромными садовыми ножницами, взялась за молодую поросль клена и орешника, что вплотную подступила к фундаменту.

Артем, скинув футболку, орудовал топором так, что щепки летели во все стороны. Женя, сначала кривившийся и ворчавший, что его «кожанка не для этого», быстро разогрелся и даже вошел в азарт — особенно когда Сан-Саныч пообещал, что тот, кто наколет больше дров, первым пойдет в душ вечером. Саня Сорокин, непривычный к такой работе, пыхтел, но старался не отставать — таскал срезанные ветки в общую кучу, периодически поправляя сползающие очки.

Девушкам досталась крапива и бурьян. Ольга Никитина с суровым видом сгребала сухую траву в валки, то и дело поглядывая на Марка, но тот, увлеченный работой, не замечал ее взглядов. Рита и Наталья работали в перчатках, борясь со жгучей крапивой и вскрикивая от ожогов. Лена Захарченко молча срезала серпом высокие стебли полыни и только изредка поднимала голову, чтобы посмотреть на Артема.

Марк, вспотевший и уже уставший, ловил себя на том, что время от времени ищет среди присутствующих Аглаю, но девушка всегда ускользала от его взгляда: то ее спина мелькнет за спиной Сан-Саныча, когда девушка помогала тому оттаскивать ветки, то одноклассница и вовсе уйдет к колодцу — таскать воду для всех. Он заметил, как она, ни слова не говоря, подхватила два полных ведра и понесла их к треноге с умывальником.

После обеда, когда прямо на свежем воздухе под тентом ребятам подали наваристый борщ, а затем второе из тушенки с картофелем и салат, народ набросился на еду так, будто неделю не ел. Аглая ела вместе со всеми, но так мало, будто каждое движение ложкой давалось девушке с трудом. Похрустев редиской, она осушила железную кружку с компотом из лимона и мяты, убрала за собой посуду и ушла мыть к небольшому рукомойнику у дома Раисы и Леокадии Валентиновны. Туда от колодца был протянут шланг с холодной водой и лежали необходимые предметы для мытья.

— Аппетит у нее, как у воробья, — хмыкнул Женя, доедая уже вторую порцию.

— Отстань, — коротко бросил Марк.

Одноклассник удивленно поднял брови, но промолчал.

После обеда работа закипела с новой силой. Теперь взялись за разбор завалов от старой церкви — того, с чем не успели расправиться прошлые волонтеры. Гора битого кирпича, ржавой арматуры, гнилых досок и кусков штукатурки высилась у края расчищенной площадки. Сан-Саныч, как опытный командир, быстро разделил отряд на группы:

— Певчих, Белых, Кретов — вы с ломами и кувалдами. Расковыриваете крупные куски. Сорокин, Захарченко — на подхвате, таскаете мелочь в тачки. Девчата, — он обвел взглядом Ольгу, Риту и Наталью, — сортируете: дерево в одну кучу, кирпич в другую. Металл отдельно, потом пригодится.

— А нам перчатки выдали только одни на двоих! — возмутилась Рита, демонстрируя тонкие ладошки.

— Руки береги, — усмехнулся физрук. — А перчатки… потом докупим. Работайте пока так.

Стоял дробный стук ломов, скрежет лопат о битый камень, грохот падающих в тачку обломков. Воздух наполнился известковой пылью, от которой першило в горле.

Артем выворачивал из земли огромные куски фундамента, а Саша с Леной едва успевали оттаскивать их в сторону. Женя, несмотря на свои хулиганские замашки, работал на совесть — видно было, что физический труд ему даже в радость.

Марк то и дело поглядывал в сторону Аглаи. Девушка, словно чувствуя его взгляд, все время оказывалась в другом месте: то помогала Ольге сортировать кирпич, то уходила к колодцу за водой, то исчезала за грудой досок. Парень злился на себя за это навязчивое внимание, но ничего не мог с собой поделать.

— Кретов, ты чего встал? — крикнул Сан-Саныч. — Работай давай!

Марк очнулся и с новой силой набросился на глыбу бетона.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, площадка преобразилась. Завалы заметно поредели, обнажив фрагменты старого фундамента. Посреди расчищенного места чернело пятно кострища, где жгли ненужные доски и сухие ветки. Усталые, перепачканные известкой и землей, школьники сидели прямо на бревнах, пили воду и молчали. Говорить не хотелось — сил хватало только на то, чтобы дышать.

Сан-Саныч, проходя мимо, довольно крякнул:

— Молодцы, орлы. Завтра так же продолжим. А сейчас — мыться и отбой. И чтоб никаких гулянок!

Женя, который еще полчаса назад клялся, что «ноги его здесь больше не будет», сейчас довольно щурился и похлопывал себя по натруженным плечам.

— Ничего, — сказал он, обращаясь скорее к самому себе, — полезно иногда… землю попинать.

Артем только усмехнулся и хлопнул его по спине, отчего Женя аж присел.

Марк смотрел, как Аглая, поднявшись первой, молча направилась не к рукомойнику с летним душем, а в сторону озера.

Чистое, глубокое, с темной, почти черной водой, отливающей на закате густой синью. А главное — холодное даже в самый жаркий день. В него впадал ручей, бивший ключом из-под холма, где когда-то стояла церковь. Местные поговаривали, что вода в ручье целебная — «от ста болезней», и волонтеры, обосновавшиеся здесь еще прошлым летом, сколотили на берегу небольшой деревянный ставок с лесенкой из широких ступеней, чтобы можно было заходить в воду, не скользя по глинистому дну.

На мостках стояла Леокадия Валентиновна, закутанная в длинный халат поверх купальника, и держала наготове большое махровое полотенце. В воде, пофыркивая и охая от удовольствия, плавала Раиса. Ее жилистое, загорелое тело мелькало в темной воде, оставляя за собой расходящиеся круги.

— Для вас очень холодная, Леокадия! — крикнула Раиса, на миг остановившись и отфыркиваясь. — Не дай бог судорога — мигом на дно!

— Будьте осторожны, Рая! — с искренней заботой отозвалась учительница. — Вы хоть вылезайте иногда, отдохните!

— А я что, по-вашему, делаю? — Раиса перевернулась на спину и раскинула руки, глядя в темнеющее небо. — Красота-то какая! Воздух, вода — благодать!

Аглая подошла к мосткам, скинула кеды, стянула через голову пропотевшую за день одежду и на секунду замерла в одних трусах и топе, глядя на воду.

Леокадия Валентиновна хотела что-то сказать ученице, но девушка уже сделала шаг вперед и нырнула.

— Господи! — ахнула учительница. — Костерова, ты с ума сошла?! Вода же ледяная!

Но Аглая уже вынырнула неподалеку от мостков, тряхнула головой и спокойно, без тени дрожи в голосе, ответила:

— Ничего. — Она перевернулась на спину и поплыла, глядя в небо.

Леокадия Валентиновна только покачала головой и плотнее запахнула халат.

— Девка кремень, — одобрительно хмыкнула Раиса, подплывая к мосткам. — В нашей воде только такие и держатся.

Аглая тем временем сделала еще пару кругов вдоль берега, привыкая к холоду, который сначала обжигал, но принес облегчение. Казалось, вода смывает с нее не только дневную грязь и пыль, но и ту тяжесть, что она таскала на душе целый год.

Выбравшись на мостки, Раиса тут же подхватила девчонку под локоть:

— Давай-ка, милая, сейчас мы тебя в порядок приведем.

Она усадила девушку на край деревянного настила, взяла кусок мыла — темно-коричневого, с вкраплениями травы, пахнущего дегтем и мятой, и принялась намыливать ей голову.

— Натуральное, — похвасталась Раиса. — Сама варила. В деревне без этого никак. И голову моет, и от перхоти помогает, и кожа потом гладкая, как у младенчика.

Аглая зажмурилась, когда мыльная пена потекла по лицу. Пахло резко, но приятно.

— А это, — Раиса достала из висящей на перилах сумки мохнатую варежку, — мне из Турции привезли, подруга с курорта передала. Хороша, чертовка! Аж кожа скрипит после нее. — Она с силой провела варежкой по Аглаиной спине. — Да ты худая-то какая! Кожа да кости. Не кормят тебя, что ли?

— Кормят, — тихо ответила Аглая, вздрагивая от энергичных растираний. — Я просто… жилистая.

— Жилистая! — передразнила Раиса беззлобно. — Работать надо много, аппетит и придет. Купаться в озере: вода силы дает, всю хворь душевную и телесную исцеляет.

С мостков было видно, как в сумерках зажглись первые огни в избах. Откуда-то тянуло дымком и ухой.

Леокадия Валентиновна, успокоившись, присела на лавочку у воды и смотрела, как Раиса хлопочет над Аглаей, как плещется вода, и удивительно, ни одного комара не прилетело.

— Готово! — махнула рукой Раиса, закончив с растираниями и быстро помывшись, приняла у Леокадии полотенце. — Завтра снова вкалывать.

Аглая натянула футболку прямо на влажное тело, сунула ноги в кеды, подхватила запыленные вещи и двинулась вместе с женщинами вверх по тропинке.

Леокадия Валентиновна догнала ее уже у самой избы, тихо спросила:

— Не замерзла? Может, зря в душ не сходила вместе с девочками? Там вода теплая, за день нагрелась.

— Нет, в озере просторнее, — Аглая обернулась, и в сумраке учительница разглядела на ее лице искреннюю улыбку. — Спасибо вам, за все.

— Сан-Саныч, а мыться где? — жалобно протянул Женя, растирая шею. — У нас в избе только рукомойник.

— А баня с дровами на что? — физрук хитро прищурился. — Попариться самое то. Или баню не умеешь топить?

Женя хотел огрызнуться, но вместо этого только устало махнул рукой.

Парни потянулись за тренером к своей хате.

Сан-Саныч, скинув армейскую куртку и оставшись в одной майке-алкоголичке, колдовал у топки, подбрасывая березовые поленья.

— Эх, красота! — крякнул он, когда из приоткрытой дверцы полыхнуло сухим жаром. — Минут через сорок можно заходить. А ну, мужики, тащите воду! Белых, попроси у отца Феофана веников и пусть сам приходит.

Артем с Саней и Марком, кряхтя, приволокли несколько тяжелых ведер из колодца.

Женя, прижимая к груди веники — березовый и дубовый, связанные грубой бечевкой, — топтался у порога с таким видом, будто его сейчас на эшафот отправят.

— Слышь, Сан-Саныч, — неуверенно начал он, ощущая жар в помещении. — А это обязательно? Я, может, лучше на улице, из шланга?

— Обязательно, Белых, обязательно, — физрук даже не обернулся. — Заходи давай, не трусь.

Женя вздохнул и, набравшись храбрости, скинул одежду на лавку, взял полотенце и первым нырнул в парилку. Ароматы разогретого дерева, березы и дымка вмиг окутали его. Внутри баня оказалась небольшой: под потолком клубился белесый пар, ложась на узкие полки.

— А-а-а! — заорал Женя, когда Сан-Саныч, плеснув ковш воды на каменку, заставил воздух раскалиться и обжечь присутствующих. — Глаза! Глаза выело!

— Во артист! — заржал физрук, довольно потирая руки.

Артем, стиснув зубы, взобрался на верхнюю полку и замер, стараясь дышать ровно.

Саня, как самый благоразумный, уселся внизу, боязливо косясь на каменку. Марк, войдя последним, сразу пристроился у двери, где было чуть прохладнее, но жар все равно обволакивал со всех сторон.

— А ну-ка, — Сан-Саныч взял в руки березовый веник, хлестнул им себя по ладони, проверяя упругость, и повернулся к Жене с хитрой улыбкой. — Ложись, болезный. Сейчас я тебя вылечу.

— Не надо! — Женя попытался увернуться, но Артем и Марк, не сговариваясь, придержали его за руки. — Предатели!

— Лечиться надо, Женечка, — назидательно сказал Сан-Саныч, взмахивая веником. — А то спина-то у тебя, говоришь, болит. Щас мы ее, родимую, вылечим.

С первым же ударом Женя взвыл так, что, вероятно было слышно в женской избе.

Веник хлестал по спине, по плечам, по ногам, и с каждым ударом Сан-Саныч приговаривал:

— Это чтобы мышцы не забивались! Кровушка активнее по венам бежала и чтобы ты, Белых, меньше курил! Легкие чистить надо!

— Я больше не буду! — орал Женя, пытаясь вывернуться. — Честное слово, брошу курить! Сан-Саныч, помилуй!

— Поздно, брат, — с притворным сочувствием вздыхал физрук и снова взмахивал веником.

Саня, глядя на эту экзекуцию, попытался улизнуть в предбанник, но был пойман за костлявое запястье и водворен на место.

— Сорокин, ты куда? Сейчас и до тебя очередь дойдет.

— У меня спина не болит, — жалобно пропищал Саша, щурясь без очков.

— А профилактика? — Сан-Саныч был неумолим. — Ложись давай.

Когда с вениками было покончено, физрук отдал команду — обливаться водой.

Парни вылетели из бани и с шипением да криками стали выливать на себя воду прямо из ведер.

— С ума сойти! — Женя, красный как рак, стоял на деревянной ступеньке, придерживая рукой полотенце на бедрах, и довольно улыбался. — А ничего так, бодрит!

— То-то же, — усмехнулся физрук, окатывая себя ведром ледяной воды. — А ты боялся.

Обратно в избу они заходили уже затемно, распаренные, с приятной расслабленностью во всем теле.

— Ну что, мужики, как банька? — встретил их отец Феофан, сидевший за столом с глиняной миской, в которой дымилась какая-то травяная масса.

— Огонь! — выдохнул Артем.

— Еще бы, — физрук самодовольно поглаживал распаренную грудь.

— Давайте-ка сюда, — батюшка поманил их к столу. — Теперь моя очередь лечить.

Он взял миску и принялся втирать пахучую зеленоватую мазь в плечи Сорокина, который морщился и ойкал, но терпел.

— Это, ребята, чудо-средство, — пояснял отец Феофан. — Моя бабка еще рецепт знала. Тысячелистник, зверобой, конский каштан и мед. Завтра встанете, и косточки скрипеть не будут.

— Суставам помогает? — заинтересовался Женя, подставляя распаренные плечи.

— Помогает, милый, помогает. — Старик умело массировал ноющие мышцы, и боль, накопленная за день, буквально таяла под его руками. — Ты, главное, не дергайся. Сейчас потерпи немного, а завтра спасибо скажешь.

Артем, глядя, как ловко управляется батюшка с его плечами, спросил:

— Отец Феофан, а вы где так научились?

— Война, сынок, — коротко ответил старик. — Там всему научишься. И лечить, и хоронить, и… жить дальше.

На мгновение в избе повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в печи.

— Ладно, — прервал молчание Сан-Саныч. — Завтра рано вставать. Давай, отец Феофан, последнего и спать.

Когда все уже разошлись по местам — Саня на печь, Женя в сени, Артем на полати, Марк на чердак, — в избе еще долго пахло березовым паром и травяной чудодейственной мазью.

Марк лежал на спине и глядел в маленькое окошко слипающимися от сна глазами.

Завтра он снова увидит Аглаю.