Чертоги. Цена возвращения.

Глава 1

«Любая посадка, после которой ты можешь уйти своими ногами, считается успешной. Даже если ноги чужие, а идти приходится от разъярённой толпы».— Из неписаного кодекса дирижаблистов Нижнего Предела

0.1

В Центре всегда пахло хлоркой, дешёвым кофе и чужим страхом.

— Тридцать шестой, ты опять разобрал тостер? — Голос Дока звучал устало, словно он в сотый раз объяснял коту, почему нельзя жрать новогодний дождик.

Пациент за столом не поднял головы. На клеёнке перед ним в идеальном геометрическом порядке лежали пружинки, нихромовая нить и пара обгоревших винтов. Руки в серых больничных манжетах двигались быстро, почти механически.

— Он следил за мной, Док. Подмигивал красной лампочкой. Морзянкой.

— И что же он тебе наморгал? — Док присел на край стула, пряча в ладони диктофон.

— Что двери на третьем этаже ведут не в процедурную. И что Безликий уже купил билет на утренний обход. — Пациент наконец поднял взгляд. Один зрачок был шире другого, но в глубине глаз не было безумия — только холодный, вымороженный расчёт человека, который прячет заточку в матрасе. — Кстати, не советую сегодня пить из кулера у поста медсестры. Там плавает что-то с лишними хромосомами.

Док вздохнул, делая пометку в блокноте. Он ещё не знал, что через четырнадцать минут охрана найдёт дежурного санитара в бельевом шкафу — связанного собственным халатом, без единой царапины, но с намертво заклеенным строительным скотчем ртом. А из динамиков громкой связи на весь корпус заиграет бодрый старый рок.

(Автор советует слушать: AC/DC — Highway to Hell, но желательно на патефоне, падающем с колокольни)

Знаете, почему я не люблю бесплатные порталы от древних первородных тварей? У них совершенно наплевательское отношение к сервису. Ни тебе мягкой посадки, ни горячих полотенец, ни даже элементарной таблички «Осторожно, внизу твердь».

Легион не просто вышвырнул нас с Полигона. Он пнул пространственную ткань так, будто закрывал дверь холодильника ногой, пока руки заняты кастрюлей с борщом.

Меня выплюнуло из фиолетовой вспышки примерно в четырёх метрах над землёй. Погасить инерцию? Как же. Я летел вперёд спиной, отчаянно размахивая руками и пытаясь сообразить, где верх, где низ, и почему воздух пахнет не родным перегаром трактира Трога, а прелой хвоей, болотной тиной и озоном.

Хруст. Ветка. Ещё одна.

Моя многострадальная тушка прошила крону какого-то развесистого дерева, собрала спиной все сучки по пути и с глухим, сочным шлепком впечаталась в мокрый вереск.

Вы получили 115 ед. урона от падения!На вас наложен дебафф: «Буратино в щепки» (-5% к скорости передвижения на 10 минут, занозы в самых нежных местах).

— Ух, бл… — выдохнул я, глядя в свинцовое, абсолютно незнакомое небо.

И тут же сверху, ломая остатки веток, с коротким обиженным «Уф!» мне прямо на живот приземлился Тсор. Восемьдесят килограммов жилистого молодого демона в походной амуниции.

Воздух из лёгких вышел со звуком сдувающейся волынки.

Вы получили 90 ед. урона от падения товарища!Внимание! Ваш позвоночник официально подал прошение об отставке.

— Живой? — просипел я, когда перед глазами перестали плясать разноцветные круги.

Тсор неуклюже скатился с меня в грязь, тут же вскочил на одно колено и выставил перед собой костяной посох. Глаза сына Ардума бешено вращались, ноздри раздувались, втягивая холодный сырой воздух.

— Во имя Пепла… — выдохнул он на наречии степей, но тут же перешёл на всеобщий, как мы и договаривались перед прыжком. — Где солнце, Демониил? Почему небо течёт водой? И что это за уродливые зелёные палки вокруг нас?!

— Эти палки называются соснами, юный натуралист, — кряхтя, я сел и принялся вытряхивать хвою из своих новых костяных «дредов». Причёска, надо сказать, пережила межмировой перелёт лучше, чем моя поясница. Костяные трубочки тихонько побрякивали друг о друга, а вот непривычно гладкий лоб — без привычных рожек — неприятно холодило ветром. — А вода с неба — это дождь. Добро пожаловать в мир за пределами твоей уютной песочницы.

Я быстро хлопнул себя по груди, проверяя самое главное.

Под рубахой, прямо у рёбер, глухо колотилось сердце. И чуть правее — едва уловимое эхо второго ритма, подарок от достижения «Два Сердца». А вот за лопатками неприятно чесалось и зудело. Я скосил глаза, заглядывая через плечо. Так и есть: призрачный контур перьевых крыльев уже начинал слегка мерцать сквозь ткань плаща.

Чёрт. Маскировочные чары Алтаря обновляются раз в семь дней. А сколько мы вообще проболтались на Полигоне и в межмировой трубе? По ощущениям — пару недель, но у местных пространственных дыр со временем отношения сложные, как у пьяного счетовода с дебетом и кредитом.

И главное — в подпространственном кармане прямо сейчас очень недобро вибрировал Философский камень. Если крылья просто выдадут во мне помесь крылатого недоразумения с демоном, то голодный Камень способен устроить локальный апокалипсис отдельно взятого кармана.

— Тсор, прикрой, — бросил я, ныряя рукой в разрез воздуха. — Мне нужно срочно покормить одного очень капризного тамагочи, пока он не начал откусывать от моей души по кусочку.

Мой новый инвентарь — Подпространственный Карман — теперь вмещал ровно двести пятьдесят один с половиной килограмм барахла. Не спрашивайте, откуда взялась половина, математика Системы делит три тысячи двадцать единиц моей маны на двенадцатый уровень с точностью до аптекарских весов.

Я нащупал холодный, пульсирующий багровым светом свёрток. Камень не просто голодал — он был на стадии «сейчас сожру обои вместе со штукатуркой». Просрочка в несколько дней давала о себе знать: пальцы мгновенно обожгло ледяным спазмом, а полоска маны перед глазами дернулась вниз.

Внимание! Симбиотический артефакт «Философский камень (незавершённый)» испытывает критическое истощение!На вас наложен дебафф: «Кто не кормит котика, того жрёт котик» (постоянная утечка 10 ед. Маны в минуту до насыщения объекта).

— Подавись, проглот, — проворчал я, скармливая Камню пару мелких трофейных ядер духов с Полигона и щедро вливая сверху три сотни собственной маны.

Камень удовлетворённо вспыхнул, чавкнул — честное слово, я услышал этот звук прямо в собственной черепушке — и утих, приятно согревая ладонь. Вслед за этим я достал первый осколок Алтаря — свой законный кусок древнего гранита с прожилками — и прижал его к груди, пропуская короткий импульс силы. Зуд между лопаток тут же стих, фантомные перья снова растворились в небытии. Ещё неделя спокойной жизни без вопросов от инквизиторов: «А не пернатый ли ты часом, мил человек?».

Кстати, о подарках.

Я выудил из кармана кожаную скрутку, которую сунул мне Зорг перед самым моим эпичным побегом. Три стеклянных флакона, запечатанных сургучом с оттиском черепа. «Откроешь по прибытии», — сказал тогда старый прохиндей. Ну что ж, мы прибыли. Куда-то в мокрую глушь, но формально условие выполнено.

Аккуратно сковырнув ногтем печать с первого — мутно-зелёного, — я поднёс его к носу. Запахло тухлой рыбой, болотной ряской и почему-то жареным луком. Внутри плавала свёрнутая в трубочку непромокаемая записка:

«Если ты это читаешь, значит, Легион тебя не сожрал, а Ардум не пустил на бубен. Зелёный — выпей сразу, это собьёт твой демонический след для ищеек Света на трое суток. Синий — отдай пацану, чтобы у него кровь не вскипела от плотного эфира вашего мира. Красный — не трогай, пока не прижмёт совсем. Там жидкий "Разрыв Контракта" одноразового действия. С тебя сто золотых за тару. Зорг».

Я невольно хмыкнул. Вот за что я люблю деловых демонов — даже спасая тебе шкуру, они выставят счёт за стеклотару.

— Держи, — я кинул синий флакон Тсору. — Пей до дна. Иначе через час твои лёгкие решат, что местный воздух слишком густой, и ты начнёшь кашлять собственной печенью.

Тсор поймал пузырёк, подозрительно понюхал, но спорить не стал — опрокинул в горло одним движением. Тут же закашлялся, вытаращил глаза и глухо стукнул себя кулаком в грудь.

— На вкус как… как моча старого слоновика, настоянная на пепле! — прохрипел он, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Поверь, мой маленький друг, у меня букет ничуть не лучше, — я зажмурился и залпом осушил зелёное варево.

Пищевод обожгло так, словно я проглотил живого ежа, предварительно обвалянного в горчице. В ушах зазвенело.

Вы употребили «Концентрат тухлой невидимости Зорга»!На вас наложен бафф: «Пахнет как местный, выглядит как никто» (Маскировка ауры Демонолога от заклинаний поиска Света и Безумия на 72 часа. Побочный эффект: собаки и светлые эльфы в радиусе десяти метров начинают чихать).

Прекрасно. Осталось только понять, в какую именно географическую задницу нас занесло.

— Стай! Сапо! На выход, дармоеды! — негромко позвал я, активируя кольца призыва.

Мана мягко ушла в контуры контрактов. Из тени под корнями сосны тут же выткался Стай. Бывший Мелкий за время наших приключений и эволюции в Демона-Хранителя пятнадцатого уровня раздался в плечах, обзавёлся костяными наростами на предплечьях и смотрел на мир с тем специфическим выражением лица, какое бывает у вышибалы в портовом кабаке в вечер получки.

Следом из-под влажного мха бесшумно выскользнул Сапо — полутораметровый сегментированный червь цвета мокрого асфальта. Точнее, пять червей, сросшихся в единый коллективный разум десятого уровня. Его слепая на первый взгляд башка тут же завертелась, сканируя эфир на предмет ловушек, невидимок и чужих следов.

— Хозяин, — Стай коротко кивнул, поправляя пояс, и тут же покосился на лес. — Пахнет железом. И людьми. Много железа. Мало мозгов.

Сапо в подтверждение его слов дважды щёлкнул жвалами и ткнулся носом в сторону пологого холма на востоке, передавая мне по ментальной связи картинку: примятая трава, следы подкованных сапог, остатки магии Света на ветках и четыре живых тепловых контура за гребнем.

— Только приземлились, а встречающий оркестр уже на месте, — вздохнул я, поправляя новую, непривычно короткую бородку. — Тсор, сиди тихо и не отсвечивай шаманскими бубнами. Сапо — под землю, зайди им за спину. Стай — бафф на скорость и в тень. Проверим, насколько ласково родина встречает блудных сыновей.

Демон-Хранитель Стай применяет умение «Пенок под зад»!Ваша скорость передвижения и реакции увеличена на 15% на 5 минут!

Я скользнул вверх по склону, пригибаясь к мокрому папоротнику. Знаете, что самое странное после смены природы характеристик? Раньше я бежал, потому что у меня в табличке было написано «Ловкость: дохрена». Теперь же мои статы зависели напрямую от запаса жизненных сил, маны и энергии. Пока я полон здоровья и маны — тело двигалось как смазанный ртутью механизм, лёгкое, злое и пугающе быстрое. Стоило бы мне просесть по ХП до половины — и я бы начал ползать как сонная муха в декабре. Зато амулеты на плюс к здоровью, которые я нацепил на себя перед уходом, теперь работали с двойным коэффициентом.

Тысяча двести двадцать единиц чистого здоровья. Попробуй прокуси.

На вершине холма я замер за поваленным дубом и осторожно выглянул.

Внизу, у разбитого каменного верстового столба на обочине старого тракта, горел костёр. Вокруг него сидели четверо в характерных белых плащах с вышитым золотым солнцем Орбода на плече. Вот только плащи были заляпаны дорожной грязью по самое не балуйся, а на нагрудниках красовались свежие вмятины и следы когтей.

Погодите-ка. Я прищурился, активируя «Глаз Врага».

Младший дознаватель Ордена Солнечного Копья. Уровень 11. ХП: 640/640.Латник Храма Орбода (х3). Уровень 10. ХП: 750/750.Отношение к вам: Подозрение (Достижение «Не ангел»).

Ага, значит, не по мою душу засада. Просто патруль на тракте. Но куда интереснее было то, что висело на кривой деревянной доске объявлений рядом с верстовым столбом.

Я напряг зрение, разглядывая мокрые от дождя листовки. На самой верхней, отпечатанной жирной типографской краской, красовался… мой старый портрет. Рожки, наглая ухмылка, подпись: «Разыскивается живым или мёртвым еретик, похититель паладинов и осквернитель устоев Треч. Награда — 500 золотых от Канцелярии Инквизитора Кристиана».

Пятьсот золотых! Да я за такие деньги сам бы себя сдал, предварительно побрив и упаковав в подарочную бумагу! Хотя постойте — рожек-то больше нет, лицо другое, а благодаря достижению «Чистый Лист» даже родная мама при встрече спросила бы у меня дорогу до булочной, пока я сам не ляпну своё старое имя.

Но гораздо больше меня заинтересовала вторая листовка, наклеенная поверх старых указов. Огромный штамп с расколотыми весами и надпись:

«Именем Священного Синода Света! В связи с Великим Смещением Пьедестала и возвращением Безымянных Старых Идолов, на всей территории Восточных Баронств вводится военное положение. Любые контакты со жрецами Всеизменяющего, Великого Кузнеца и последователями Безумных Культов Ловайда караются очищением на месте. Комендантский час — с заката до рассвета».

Внизу стояла дата. Я быстро прикинул в уме местный календарь и тихо присвистнул.

Меня не было в этом мире ровно сорок два дня. Почти полтора месяца, мать его за ногу! На Полигоне прошло от силы дней пять!

— …говорю тебе, Ганс, они идут со стороны Старой Пади, — донёсся снизу раздражённый голос дознавателя, который палкой ворошил угли в костре. — Третья деревня за неделю. И ладно бы староверы Ривера — те хоть тихо сидят, соблюдают свой годичный договор и храмы не строят. Так нет же, выползли прихвостни Сукси и Ловайда! Прямо посреди площади режут скот и открывают щели для мелких бесов. А нам разгребай!

— Так сожгли бы их всех к праотцам, господин дознаватель, — буркнул один из латников, натягивая поглубже железный шлем. — И староверов, и безумцев. Чего верховный жрец ждёт?

Дознаватель устало потёр переносицу. В отсветах костра его лицо казалось серым и осунувшимся — не лицо фанатика-живодёра, а лицо участкового, которому на участок завезли цирк с конями, цыганский табор и чуму одновременно.

— Ты дурак, Томаш, и шлем тебе жмёт, — беззлобно огрызнулся дознаватель. — Орбод потерял треть силы, когда Пьедестал просел на три ступени. Если мы сейчас ударим по староверам Ривера Гатса, Всеизменяющий ответит так, что от столицы останется воронка. А у нас на севере прорывы демонов, на юге — сектанты Безумия. Света на всех не хватает. Приказ Верховного прост: держать дороги, защищать паству и не лезть в драку со Старой Верой, пока не истечёт год перемирия по договору о той девчонке-паладине… Как её… Себен.

У меня внутри что-то неприятно ёкнуло. Полтора месяца. Легна оставалась у Трога, Ривер выкупил её душу… Что с ней стало за эти шесть недель? А Мел? А Хаг?

Я так задумался, что не заметил, как Тсор, решивший получше рассмотреть живых людей в железных банках, чуть сильнее опёрся коленом о трухлявый пень.

Пень предательски, на весь сырой лес, крякнул и развалился.

Внизу мгновенно наступила мёртвая тишина. Четыре головы синхронно повернулись в нашу сторону.

— Кто там?! — Дознаватель вскочил, и на его ладони тут же вспыхнул слепящий белый сгусток «Ока Истины». — Выходи к свету, именем Орбода! Назови себя!

«Только не говорите им моё старое имя, идиоты», — промелькнуло у меня в голове, хотя Тсор и знал меня только как Демониила и Сэмаила.

Но драки было уже не избежать: в следующую секунду один из латников заметил торчащий из-за кустов костяной посох Тсора с характерными черепами степных тварей.

— Демонопоклонники! Безумцы Ловайда! — заорал латник, выхватывая широкий меч. — В цепь! Живьём брать старшего!

Ну, за «безумца Ловайда» было даже немного обидно. Мы, между прочим, приличные гости из параллельного измерения.

Время переключилось. Мир сузился до четырёх мишеней и полосок маны.

Прыжок через бревно. Ещё в воздухе пальцы складывают печать.

— Стай, левый! Сапо, подсечка! — выкрикиваю я.

Белый луч дознавателя бьёт в то место, где я был долю секунды назад. Мимо. Сучья сосны вспыхивают белым пламенем.

Приземляюсь на одно колено. В левой руке уже крутится тёмно-багровый сгусток — «Шарик Рорк». Не убивать. Мне не нужны трупы патрульных Света в первый же час возвращения, иначе ищейки Кристиана возьмут след быстрее, чем высохнут мои портки.

Бросок. Сфера врезается под ноги двум латникам. Взрыв чистой кинетической тьмы!

Вы нанесли 180 ед. дробящего урона (х2)!Цели оглушены на 3 секунды!

Латников разбрасывает в стороны, как кегли. Третий заносит алебарду над Тсором, но из-под земли прямо между его сапог с влажным хрустом вырывается Сапо. Пять сросшихся тел червя обвивают стальные поножи, рывок — и бронированный мужик с грохотом кузнечного цеха летит мордой в придорожную грязь.

Стай работает ещё проще: возникает из тени за спиной у поднявшегося второго латника и отвешивает ему короткий, выверенный лещ костяным налокотником прямо по затылку шлема. Гулкий звон — как в колокол к вечерне ударили. Минус ещё один.

Остаётся дознаватель. Уровень одиннадцатый, не мальчик. На губах уже последние слоги боевой молитвы, вокруг фигуры разгорается золотой купол щита.

Хрен ты у меня допоёшь, золотце.

Рывок вперёд — «Прорыв»! Расстояние в десять шагов схлопывается в один миг. Щит дознавателя вспыхивает, пытаясь отбросить меня магической отдачей.

Достижение «Побратим Демона» поглощает 25% магического урона!

Золотая вспышка обжигает костяшки пальцев, но я уже внутри его защитного контура. Свободной рукой перехватываю его запястье со светящимся знаком, а второй — вбиваю рукоять кинжала ровно в солнечное сплетение, поверх стёганого поддоспешника.

Удар. Выдох. Свет в его ладони гаснет.

Дознаватель сгибается пополам, хватая ртом воздух, и я аккуратно, почти нежно добавляю ему коленом в подбородок. С легким щелчком зубов служитель Орбода оседает в траву рядом с доской объявлений.

Бой окончен. Двенадцать секунд. Ни одного трупа, только четыре очень гудящие завтра с утра башки и слегка помятое самолюбие Восточного Баронства.

Вы одержали победу в стычке без убийств!Получено 400 ед. опыта!Божество Умиротворения Тевса одобряет ваш гуманизм (или вашу лень копать четыре могилы в каменистом грунте).

Я выпрямился, переводя дыхание и отряхивая налипшую на штаны грязь. Посмотрел на свой статблок — мана просела всего на пару сотен, здоровье почти полное. Всё-таки двенадцатый уровень Демонолога с привязкой к жизненной силе ощущался чертовски приятно.

Тсор стоял над поверженным латником, с искренним недоумением разглядывая его стальной нагрудник.

— Демониил… — задумчиво протянул юный шаман, тыкая посохом в кирасу. — Зачем ваши воины носят котлы для варки мяса прямо на животе? В этом же неудобно бегать по степи!

— В наших краях, Тсор, чаще бегают не по степи, а от кредиторов и инквизиции, — усмехнулся я, подходя к доске объявлений и одним движением срывая листовку со своим старым рогатым портретом. — А котёл на пузе отлично спасает от случайной вилки в таверне.

Я скомкал бумагу и бросил её в догорающий костёр патрульных. Нарисованный Треч на мгновение криво улыбнулся мне сквозь языки пламени, почернел и рассыпался пеплом.

Того парня с рожками больше никто не помнил. Ни эти четверо в белых плащах, ни стража у городских ворот, ни даже мои собственные друзья. Для всего мира я был чистым листом по имени Сэмаил — заезжим бродягой с костяными дредами, странным южным акцентом и парой ручных тварей за пазухой.

До ближайшего города и таверны Трога оставалось полдня пути по раскисшему тракту. Там были Легна, Мел, Ривер и ответы на то, какого дьявола произошло с этим миром за сорок два дня моего отсутствия. И там же мне предстояло решить самый паршивый вопрос: кому первому я назову своё старое имя, сжигая за собой идеальную маскировку?

Я поправил лямку сумки, покосился на восточную кромку неба, где сквозь тучи уже пробивалась бледная полоска рассвета, и махнул рукой своим демонам:

— Уходим с тракта в подлесок, парни. Сегодня нам предстоит очень долгая прогулка, а завтра… Завтра будет новый день. И очень хотелось бы встретить его за кружкой нормального эля, а не на костре.

Глава 2 — Охота на пустое место

«Если у вас паранойя, это ещё не значит, что за вами не следят. Впрочем, если за вами следят профессионалы, паранойя вам уже не поможет — только хорошая лопата и умение не дышать по сорок минут кряду».— Из записок коменданта Восьмого карантинного сектора

0.2

В процедурной пахло озоном и палёной шерстью — верный признак того, что старый аппарат ЭКГ снова коротило на корпус.

— Ты когда-нибудь задумывался, Док, что остаётся от человека, если стереть из домовой книги его фамилию, из паспорта — фотографию, а из головы соседа — память о том, как вы пили портвейн на лестничной клетке? — Пациент №36 лежал на кушетке, закинув руки в серых больничных рукавах за голову, и сосредоточенно разглядывал трещину на побеленном потолке. — Остаётся дырка в воздухе. Сквозняк. Все идут мимо, ёжатся, запахивают пальто, ругают коммунальщиков за не проклеенные рамы, но никто не видит самого окна.

Док сидел спиной к нему, набирая что-то в терминале. Старая клавиатура щёлкала сухо, как затвор несмазанного карабина. На экране строчка за строчкой ползли зелёные системные логи, которые не должен был видеть ни один врач обычной городской психиатрички.

— Ты сегодня слишком поэтичен для человека, который утром пытался выменять у санитара пачку соды на самодельный компас из намагниченной иголки и хлебного мякиша, — не оборачиваясь, отозвался Док. — Зачем тебе сода, Тридцать шестой? Изжога замучила?

— От казённой овсянки у любого нормального организма открывается язва размером с Марианскую впадину, — охотно согласился пациент. — Но вообще я просто проверял, следят ли за инвентарём. След-ят. Наш новый мальчик из шестой палаты — тот, который во сне дёргает пальцами, будто жмёт на невидимые кнопки геймпада — вчера во время прогулки дважды запнулся на ровном месте и уставился в пустой угол над беседкой. Знаешь, куда он смотрел?

Док остановил пальцы над клавишами, но не повернулся.

— В лог-чат, Док, — тихо, без малейшей тени привычного паясничанья произнёс Тридцать шестой. — Он читал чужой системный лог. И знаешь, почему у него к ужину тряслись руки? Потому что когда на карте появляется «пустое место», которое не считывается ни одним радаром, Система считает это ошибкой геометрии. А ошибки геометрии выжигают вместе с куском локации. Безликий уже не просто идёт по коридору, Док. Он несёт с собой ластик.

(Автор советует слушать: Massive Attack — Angel, желательно в наушниках, когда за спиной в тёмном переулке кто-то очень старательно попадает с вами в шаг)

Первые два часа после нашей маленькой утренней разминки у верстового столба я чувствовал себя почти королём жизни. Ну, таким — слегка помятым королём в изгнании, у которого вместо мантии промокший плащ, а вместо свиты — молодой степной шаман с квадратными от культурного шока глазами, полутораметровый пятиголовый червяк под землёй и мрачный демон-телохранитель в кустах.

Лес вокруг Старого тракта стоял густой, угрюмый, насквозь пропитанный холодным туманом. Папоротник бил по коленям, с еловых лап за шиворот регулярно срывались увесистые ледяные капли, но внутри у меня теплилось почти забытое ощущение правильности. Я дома. Ну, насколько вообще можно называть «домом» мир, где тебя за сорок два дня успели объявить во всеобщий розыск, оценить в пять сотен полновесных золотых и заодно пришить похищение бывшего паладина Света.

Зато теперь мои характеристики работали по совершенно новой, дивной схеме. Я шёл по вязкому суглинку, перепрыгивая через гнилые валежины, и буквально кожей ощущал, как три тысячи единиц маны и тысяча двести двадцать хитов гудят в жилах плотным, горячим током. Никаких больше глупых цифр «Силы» или «Выносливости» на шмотках. Всё просто, как удар табуреткой: пока ты цел и полон энергии — ты быстр, зол и можешь свернуть шею среднему быку.

Правда, у этой медали имелась оборотная сторона, о которой я старался лишний раз не думать: если меня начнут системно просаживать по мане и здоровью, я буду слабеть не только магически, но и физически. Прямо посреди боя. Но кто же нас догонит в этом тумане, верно? На нас же фирменный «Концентрат тухлой невидимости» от старого пройдохи Зорга и моё собственное достижение «Чистый Лист»!

Как выяснилось чуть позже, именно с этой мысли во Вселенной обычно и начинается самый отборный, концентрированный звиздец.

Мы остановились на короткий привал в ложбине под вывороченными корнями векового граба. Дождь наконец перешёл в мелкую противную морось, а Тсор уже последние полчаса так выразительно косился на мою походную сумку и так громко урчал животом, что Сапо под землёй дважды принимал эти звуки за приближение пещерного медведя.

— Садись, горе луковое, — вздохнул я, скидывая на сухой мох охапку тонких берёзовых веточек, которые мы насобирали по дороге. — Сейчас я проведу для тебя вводный курс «Как выжить в мире людей и не превратиться в злого тролля от голода».

Разводить открытый огонь при военном положении в Баронствах было верхом идиотизма, но на что человеку магия? Я достал из Подпространственного Кармана закопчённый котелок, брусок вяленой солонины, пару сморщенных луковиц и горсть серой перловки, чудом пережившей все нашистранствия. Поставил котелок на плоский камень, зажал его между ладонями и выдавил на кончик пальца крошечную, размером с горошину, капельку «Инфернального Камня» — без выброса в эфир, чистый внутренний нагрев на минимальных оборотах.

Вода со снегом в котелке зашипела и побежала мелкими пузырьками уже через полминуты.

Я мелко-мелко, почти в прозрачную стружку нашинковал ножом солонину, бросил туда же раздавленный плоской стороной клинка чеснок, луковицу и крупу. Постоянно помешивая деревянной ложкой, чтобы ни одна крупинка не пригорела к тонкому дну, я смотрел, как мутная вода постепенно превращается в густой, наваристый, одуряюще пахнущий дымком и специями кулеш.

Знаете, за что я на самом деле держусь, когда вокруг рушатся пьедесталы богов, а в собственной голове закрыты на амбарные замки двери в лабиринт памяти? Вот за это. За то, как шипит лук на сале. За то, как крупа разбухает в кипятке. Рамиль, наш гениальный повар с его рецептами-заклинаниями, как-то сказал мне за кружкой пенного: «Треч, боги не умеют готовить. Они умеют только принимать жертвы — сырым мясом или дымом с алтаря. Потому что кулинария — это искусство смертных, у которых мало времени и слабые зубы, но очень большая тяга к жизни».

Когда ты режешь лук и следишь за бульоном, ты не «Пациент №36», не «Демониил» и не «пешка в игре Всеизменяющего». Ты просто уставший мужик с ложкой. И это чертовски прочищает мозги.

Вы приготовили походное блюдо: «Кулеш параноика на демонической тяге»!Качество: Выше среднего (Рамиль бы не плюнул, но бровь бы приподнял).Эффект при употреблении: +2 к регенерации ХП и Энергии в минуту на 2 часа. Накладывает микро-бафф «Жизнь-то налаживается» (+5% к устойчивости против паники и уныния).

Тсор принял свою деревянную миску обеими руками, как святыню. Дунул на пар, зачерпнул полную ложку, отправил в рот — и замер. Его широкие, чуть раскосые скулы дрогнули, а глаза сделались совершенно круглыми.

— Что это за трава, Демониил? — благоговейным шёпотом спросил он, проглотив первую порцию. — Она щиплет язык, как мелкий огненный дух, но внутри от неё становится тепло, как у костра отца в зимнюю бурю!

— Это чеснок и чёрный перец, дитё природы, — усмехнулся я, с наслаждением выскребая собственную порцию. — Главное достижение человеческой цивилизации после колеса и тёплого сортира. Ешь быстрее, пока не остыло. И, кстати, пока мы не вышли к людям, давай-ка решим вопрос с твоим внешним видом.

Сын Ардума выглядел так, что любой стражник на воротах даже проверять документы не станет — сразу побежит за святой водой и вязанкой дров. Сероватый оттенок кожи, слишком острые скулы, специфический разрез зрачков и вся эта шаманская бижутерия из клыков и костяшек.

— Сними ожерелья и спрячь в заплечный мешок, — скомандовал я, откладывая пустую миску. — Посох я пока уберу к себе в Подпространственный Карман — не хватало ещё, чтобы ты этим тотемом каждого встречного дознавателя по лбу крестил. Будешь моим глухонемым племянником с дальних южных хуторов. Переболел в детстве болотной лихорадкой, оттого бледный и молчишь. Понял?

Тсор нахмурился. Рука его непроизвольно сжала древко отцовского посоха.

— Шаман без посоха — как воин без рук, Демониил. Отец говорил…

— Твой отец, Тсор, взял с меня слово, что ты останешься жив, — жестко оборвал я его, глядя прямо в глаза парню. — А я свои обещания Ардуму и самому себе привык держать. В том городе, куда мы идём, сейчас три пантеона делят шкуру неубитого медведя, а четвёртый — Безумный — вовсю режет народ по деревням. Если ты хочешь хоть когда-нибудь узнать, выжили ли наши в степи и можно ли остановить Легиона, ты сейчас молча отдашь мне палку, натянешь на нос вот этот серый капюшон и будешь изображать самого тихого деревенского дурачка во всём Восточном Баронстве. Вопросы?

Сын шамана выдержал мой взгляд секунды три, потом тяжело выдохнул через ноздри и протянул посох.

— Нет вопросов, Демониил. Прячь. Только… не сломай его там, в своей пустоте.

— Обижаешь, — я аккуратно отправил костяное древко в пространственный разрез и достал оттуда склянку с простой маскировочной грим-мазью, припасённой ещё со времён моих старых похождений. — А теперь подставляй физиономию, будем делать из тебя румяного крестьянского отрока.

Именно в этот момент воздух над нашими головами странно, почти неуловимо дрогнул.

Ни звука рога. Ни лая гончих. Просто капли воды, висевшие на хвое сосен, вдруг перестали падать вниз — они замерли на долю секунды, вытянулись в идеально ровные вертикальные иголки и с тихим стеклянным звоном рассыпались в мелкую водяную пыль.

Сапо вылетел из-под корней граба так, словно его вытолкнуло поршнем из кипящего котла. Все пять сегментов червя бешено извивались, сжимаясь в тугой узел, а по ментальному каналу мне в виски ударил не образ даже — сплошной, визжащий ультразвуком вой животного ужаса:

«ПУСТОТА! ИЩУТ НЕ НАС! ИЩУТ ДЫРУ! СЕТЬ! СЕТЬ СВЕРХУ!»

Я ещё не успел до конца осознать, что пытается проорать мне червь, как Стай в один прыжок преодолел пять метров разделявшего нас бурелома, схватил меня за шиворот и рванул прочь из-под корней дерева.

Секунду спустя с низкого, затянутого свинцовыми тучами неба ударил столб бледно-молочного, абсолютно беззвучного света.

Он не обжигал и не слепил. Он падал сверху широкой, в полверсты шириной полосой — словно кто-то в небесной канцелярии вёл гигантским сканером по пергаменту леса, сверяя каждую травинку, каждого жука и каждую белку с эталонным списком мироздания.

И когда край этой молочной пелены коснулся наших следов, произошло то, от чего у меня внутри всё покрылось ледяной коркой.

Зелье Зорга сработало идеально. Даже слишком идеально.

Оно наглухо отрезало мою демоническую ауру. Достижение «Чистый Лист» стёрло мою личность и историю из памяти мира. А чары осколка Алтаря скрыли перьевые крылья. В результате для поискового купола высокого ранга я и прикрытый мной Тсор перестали существовать как живые объекты.

Мы стали пустым местом. Дырой в ткани реальности размером в два человеческих тела, которая перемещалась по лесу, приминая папоротник, но не отражаясь ни в одном регистре Света!

Молочный луч споткнулся о нас, как игла патефона о глубокую царапину на пластинке. В небе глухо, с каким-то чугунным надрывом ухнул невидимый колокол, и белая пелена мгновенно налилась тревожным, ядовито-багровым багрянцем.

Внимание! Глобальное заклинание территории «Опись Праведных (Инквизиторский круг)» обнаружило неучтённую пространственную аномалию!Ошибка идентификации объекта «Сэмаил» (Зелье Зорга + Достижение «Чистый Лист»).Внимание! Сработал ваш пассивный навык достижения «Ломастер» (Шанс 17%)!Поисковый массив Инквизиции не смог классифицировать вашу маскировку и автоматически переключился в протокол «Выжигание некротического прорыва / Карантин Высшей Угрозы»!

— Да чтоб меня черти в аду покрасили в розовый цвет… — только и успел прошептать я, глядя, как багровеет небо над всем лесным массивом.

Вот вам и семнадцать процентов! Хотели пройти незамеченными мимо обычной облавы на мелких бесов Ловайда? Получите, распишитесь: мы так качественно спрятались, что поисковая сеть решила, будто в лесу открылась дыра в Нижнее Ничто, и вызвала на наши головы тяжёлую артиллерию!

С трёх сторон — от тракта, со стороны болота и с северной вырубки — ударили боевые рога. Но не те медные дудки, какими перекликались обычные разъезды латников. Это пели длинные серебряные трубы «Безмолвных Псов» — личного карательного корпуса канцелярии Кристиана.

Их звук не просто бил по ушам — он ложился на плечи мокрой свинцовой плитой.

Вы попали в зону действия хоровой литании «Тяжесть Небесного Свода»!Скорость восстановления Маны снижена на 50%! Расход Энергии на рывки и прыжки увеличен вдвое!

— Бегом! — рявкнул я, хватая Тсора за запястье и увлекая его вниз по заросшему ежевикой оврагу, на северо-запад, к старым торфяным выработкам. — Сапо — в авангард, ищи любую щель в камнях или старые штольни! Стай — замыкаешь, руби любые сигнальные маяки!

Лес вокруг нас буквально взбесился.

Туманы больше не прятали — они светились изнутри мерзким золотисто-розовым сиянием, проявляя каждое движение воздуха. Сзади, ломая молодой подлесок с треском падающих мачт, уже неслись гончие. Но не обычные собаки, которые должны были чихать от нашего зелья — нет, по нашему следу шли «Гончие Чистоты», искусственно выведенные храмовые химеры из белого камня, сухожилий и жидкого солнечного огня, которым было глубоко плевать на запахи. Они шли на саму аномалию — на то самое «пустое место», которое коробило геометрию их поисковой сети!

Хруст веток справа. Прыжок через гнилое бревно.

Тсор не отстаёт — длинные ноги степняка несут его легко, но лицо парня уже заливает серый пот: плотный эфир нашего мира под давлением храмовой литании давит ему на грудь даже сквозь зелье Зорга.

Сзади, метрах в ста пятидесяти, из сияющего тумана вылетают первые три силуэта. Белые полумаски без прорезей для рта, длинные посеребрённые глефы на перевязи, а впереди на длинных цепях рвутся вперёд две белокаменные твари с горящими глазницами.

Гончая Чистоты (х2). Уровень 14. ХП: 1100/1100.Загонщик Безмолвного Хора (х3). Уровень 13. ХП: 920/920.На вас наложена метка сектора: «Пятно на скатерти» (Скрытность невозможна до выхода из радиуса Печати).

Семьсот шагов до края торфяных болот. Если выскочим на открытую топь — нас расстреляют световыми копьями, как куропаток на жнивье. Нужно сбить темп погони прямо здесь, в буреломе!

На бегу разворачиваюсь вполоборота. Левая рука уже чертит в сыром воздухе дугу.

— «Шарик Рорк»! — срывается с губ вместе с облачком пара. — И второй вдогонку!

Две чёрно-багровые сферы уходят назад, огибая стволы сосен, и с глухим, выворачивающим внутренности грохотом схлопываются прямо перед мордами каменных гончих. Вверх взлетает фонтан из мёрзлой глины, корней и осколков белого камня. Первая тварь с визгом точильного круга кубарем катится под откос, ломая лапу, но вторая перемахивает через воронку прямо сквозь дым!

Она в прыжке. Четыре метра до горла Тсора.

— Стай, перехват!

Мой Хранитель вырастает из тени между парнем и летящей тушей. Удар навстречу — костяные щитки на предплечьях демона с искрой бьют в каменную челюсть твари. Хруст! Обоих отбрасывает в кусты орешника. Полоска здоровья Стая в углу моего зрения проседает сразу на четверть — на зубах гончей горит освящённое серебро.

Но главная беда не в собачках. Главная беда выходит на гребень оврага секундой позже.

Высокая фигура в узком тёмно-синем плаще поверх вороненой кирасы с выгравированным на груди перечёркнутым кругом. В левой руке — тяжёлый шестигранный фонарь на короткой цепи, внутри которого вместо свечи бьётся и мечется ослепительно-синяя звезда. В правой — длинный костяной жезл с навершием в виде стилизованного камертона.

Я замираю на долю секунды, чувствуя, как по позвоночнику пробегает ледяная судорога, а второе сердце в груди делает лишний, судорожный удар.

«Глаз Врага» даже не может толком пробить его защиту — строчки перед глазами плывут и рассыпаются:

Старший Архивариус Отдела Изъятий (Канцелярия Кристиана). Уровень 19. ХП: ???/???.Внимание! Уровень противника значительно превышает ваш! Рекомендуется немедленное тактическое бегство (или написание завещания мелким почерком).

Девятнадцатый уровень! Да вы издеваетесь?! Откуда в захолустном приграничном лесу целый Старший Архивариус?!

— Любопытно, — голос сверху звучит сухо, размеренно и совершенно безэмоционально, словно лектор в анатомическом театре комментирует вскрытие лягушки. Благодаря акустическому заклинанию каждое его слово отчётливо слышно даже сквозь треск ломаемых кустов. — Полное отсутствие кармического следа при явном присутствии двух низших контрактов и одного неклассифицированного гуманоида. Господин Кристиан предполагал, что после просадки Пьедестала из щелей полезут реликты Старого Договора, но чтобы настолько наглые… Запечатать контур. Живьём можно не доносить, достаточно головы носителя для снятия слепка коры.

Архивариус поднимает камертон и с коротким, чистым звоном ударяет им о грань своего синего фонаря.

Я знаю этот жест. Я не помню, откуда я его знаю — видимо, это знание осталось за одной из запертых дверей моих внутренних Чертогов, — но моё тело реагирует раньше разума.

— В землю! — ору я не своим голосом, вжимая Тсора в грязь на дне оврага и одновременно отзывая Сапо и Стая обратно в контрактные кольца, но не успеваю на полвздоха.

От фонаря Архивариуса расходится не луч и не взрыв. Расходится Абсолютная Нота Порядка — концентрическое кольцо густого, вязкого, как застывающий янтарь, синего свечения. Оно проходит сквозь стволы деревьев, не ломая ни единой веточки, и накрывает наш овраг.

Удар!

Меня не отбрасывает и не режет на куски. Ощущение такое, словно в мою нервную систему, в каждый магический канал и в каждое кольцо призыва одновременно залили расплавленное олово, а потом резко остудили в ледяной воде.

Крик застревает в горле сухим спазмом. Перед глазами взрывается целый фейерверк из красных, мигающих, наслаивающихся друг на друга системных плашек, которые трещат и идут трещинами, как битое стекло:

КРИТИЧЕСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО!Вы поражены высшим инквизиторским вердиктом: «Интердикт Тишины и Печати (IV ранг)»!Ваше достижение «Побратим Демона» (25% сопротивления) и достижение «Ломастер» вступили в конфликт с архитектурой проклятия!Расчёт последствий… Ошибка! Ошибка!ВНИМАНИЕ! На вас наложен комплексный статус: «Подрезанные крылья / Карантин Системы»!1. Магическое ядро переведено в аварийный режим: 85% максимального запаса Маны заморожено (Доступно: 453 / 3020 ед.).2. Контрактный контур повреждён: кольца призыва Стая и Сапо заблокированы! Внешний резерв (Легион) недоступен!3. Подпространственный Карман запечатан! Извлечение и помещение предметов невозможно!4. Активные классовые заклинания («Прорыв», «Инфернальный Камень») недоступны!Срок действия блокировки: НЕОПРЕДЕЛЁН (До снятия печати источником или… навсегда?).

Я рухнул лицом в ледяную жижу на дне ручья, хватая ртом воздух.

Тело, ещё секунду назад лёгкое, пружинистое, налитое силой трёх тысяч единиц маны, мгновенно превратилось в мешок с мокрым песком. Помните правило моей новой жизни? Характеристики зависят от доступных жизненных сил и маны. И когда Архивариус одним ударом камертона заморозил восемьдесят пять процентов моего магического резерва, моя физическая сила, скорость и реакция рухнули следом в глубокую, тёмную шахту!

Руки дрожали так, что я едва смог опереться ладонями о камни. В груди глухо, с перебоями колотились оба сердца, пытаясь прокачать по венам остатки густой, словно замерзающей крови. Полоска здоровья от шока и отката просела до четырёхсот единиц из тысячи двухсот двадцати.

Стая и Сапо выдернуло в межпространственный отстойник прямо на полушаге — в сознании на месте нашей бодрой ментальной связи зияли две глухие, запаянные серым сургучом воронки. Я даже не знал, живы ли они там, за гранью печати, или их контракты медленно тлеют в темноте!

Карман не открывался — пальцы просто скользили по пустому воздуху, натыкаясь на невидимую стеклянную стену. Ни зелий, ни свитков, ни запасного оружия, ни даже проклятого Философского камня — всё осталось там, за намертво заклиненной дверцей инвентаря.

Из всей магии в моём распоряжении остался только жалкий, урезанный до базового уровня «Шарик Рорк» да простейшая бытовая иллюзия, на которую в нынешнем состоянии едва хватило бы моих четырёхсот пятидесяти капель маны!

— Демониил! — Тсор схватил меня под мышки, с пугающей для его комплекции силой вздёргивая меня на ноги. Из носа юного шамана текла густая тёмная кровь — его задело краем «Интердикта», но поскольку своих системных контрактов и инвентаря у парня ещё не было, основной удар приняла на себя моя многострадальная тушка. — Вставай! Они спускаются в овраг! Вставай, иначе мы умрём на коленях!

Я сплюнул кровью на палую листву и заставил себя шагнуть вперёд. Ноги слушались отвратительно, будто чужие, деревянные протезы.

Сзади, в пятидесяти шагах вверх по ручью, сквозь синий туман уже мелькали белые маски загонщиков. Вторая гончая, та самая с перебитой лапой, глухо рычала, скребя когтями по глинистому откосу.

Бежать? С моей нынешней скоростью от тринадцатых уровней и девятнадцатого Архивариуса? Да меня догонят через сто метров и аккуратно отстегнут башку для следственного эксперимента!

Значит, бежать нельзя. Нужно исчезнуть прямо у них под носом, пока действует первая фаза «Интердикта» и сам Архивариус уверен, что дичь уже спеклась на дне канавы.

Мозг, лишённый привычной магической подпитки, вдруг переключился в тот самый холодный, вымороженный режим — режим человека в больничной пижаме, у которого в руках только пружинка от тостера, за спиной санитары, а жить почему-то всё равно очень хочется.

Я лихорадочно огляделся. Ручей на дне оврага уходил под нависший карниз из старого, подмытого водой известняка и переплетённых корней огромной чёрной ольхи. Под самым берегом вода крутила бурую пену вокруг полузатопленной бобровой хатки или старого завала из плавника, за которым темнела узкая промывина в торфяном пласту.

Но просто залезть туда недостаточно — «Пятно на скатерти» всё ещё висит на мне! Поисковая сеть Архивариуса ведёт нас по аномалии от зелья Зорга!

«Погоди-ка… — мелькнуло в гудящей голове. — Сеть ищет не меня. Сеть ищет пустое место, которое даёт в эфире Концентрат тухлой невидимости, привязанный к моей крови и поту!»

На поясе у меня — слава всем старым и новым богам, не в заблокированном инвентаре, а в обычных кожаных ножнах на ремне! — висел мой рабочий кинжал.

Время снова сжалось в тугую пружину. Только теперь без красивых спецэффектов — на голом адреналине и злой упрямости.

Полосонуть лезвием по собственной ладони. Не глубоко, но так, чтобы густая, пропитанная алхимией Зорга кровь залила пальцы.

Одним движением срываю с плеч свой тяжёлый, насквозь промокший дорожный плащ, густо мажу его изнутри своей кровью и остатками маны вплетаю в ткань простейшую, копеечную «Малую Иллюзию Движения» вместе с последним «Шариком Рорк» на замедленном в десять секунд взводе!

— Тсор, — хриплю я одними губами, срывая с парня его верхнюю кожаную безрукавку, тоже пачкая её своей кровью и связывая узлом со своим плащом. — Сейчас по моей команде ныряешь под корягу в ручей. Дышать через камыш. Не двигаться, даже если на голову наступит сам Орбод.

— А плащ?.. — выдыхает он, глядя на окровавленный узел.

— А плащ сейчас побежит дальше по оврагу!

Из тумана в тридцати метрах позади вылетает первое копьё света и с шипением вонзается в глину в двух шагах от нас. Загонщики уже видят наши силуэты сквозь кусты!

— Пошёл!

Я со всей оставшейся в ослабевших руках дури швыряю скрученный из плаща и безрукавки «муляж» вниз по сухому рукаву оврага, задавая иллюзией вектор бегущего, спотыкающегося человека. На ткани — литр моего пота, полстакана моей крови с зельем Зорга и тикающий в сердцевине сгусток тёмной магии!

Для поискового купола и каменных гончих эта тряпка сейчас — точно такая же «дыра в реальности», как и я сам, только гораздо более яркая и шумная!

И в ту же секунду мы с Тсором без единого всплеска, головой вперёд уходим в ледяную, пахнущую гнилым торфом и тиной жижу под корнями чёрной ольхи.

Вода обжигает так, будто мы нырнули в чан с битым стеклом. Руками нащупываю узкую щель между склизкими валунами и старым бревном, протискиваюсь внутрь, обдирая в кровь плечи и скулы, и втягиваю за собой за шиворот Тсора.

Над водой под самым сводом вымытой под корнями пещерки — жалкая воздушная подушка шириной в четыре пальца. Мы вжимаемся затылками в сырую глину, погружённые по самые ноздри в чёрную торфяную воду, которая глушит тепло тела и любой запах лучше любого свинцового саркофага.

Я зажимаю ладонью рот Тсору и закрываю глаза, оставляя только миллиметровую щёлку, чтобы следить за полосками интерфейса.

Вы погружены в среду «Болотная жижа Старой Пади».На вас наложен дебафф: «Симулянт в морге» (Температура тела стремительно падает. Ваша заметность для теплового и эфирного зрения снижена на 90%, но каждые 3 минуты вы теряете 15 ед. ХП от переохлаждения).

Наверху, прямо над нашими головами, по корням ольхи с тяжёлым чавканьем проносятся кованые сапоги загонщиков. Глина сыплется нам прямо на лбы.

А через три секунды дальше по оврагу, метрах в сорока от нашей норы, глухо ухает отложенный «Шарик Рорк», разрывая мой пропитанный кровью плащ в мелкие клочья и разбрасывая капли алхимического зелья по кустам!

— Там! — раздаётся сверху приглушённый окрик одного из загонщиков. — Он подорвал артефакт прикрытия! Уходит к старой гати! Гончие взяли след!

Тяжёлый топот и скрежет каменных лап смещаются влево, вниз по сухому руслу.

Но я не смею даже выдохнуть. Потому что прямо над нами, на самом краю обрыва, шаги вдруг замирают.

Тишина. Только дождь шуршит по мёрзлой листве да вода булькает у моего подбородка.

Я не вижу Архивариуса сквозь толщу земли и корней, но я кожей, затылком, каждым позвонком чувствую, как в двух метрах надо мной качается на цепи шестигранный фонарь с синей звездой. Свет его проходит сквозь воду тонкими ледяными иглами, шаря по дну ручья.

Полоска моего здоровья медленно ползёт вниз: 385... 370... 355...

Если он сейчас ударит камертоном ещё раз — просто для профилактики, по площади, — свод этой глиняной норы сложится внутрь и похоронит нас заживо. С моими нынешними статами я даже двухпудовый корень с груди не спихну.

Тсор рядом со мной не дышит вообще. Его пальцы мёртвой хваткой вцепились в моё плечо под водой. В этот момент парень из дикой степи, впервые увидевший сосны два часа назад, ведёт себя лучше любого ветерана имперской разведки.

Секунда. Десять. Сорок. В висках стучит так громко, что мне кажется — этот стук слышен даже в столице.

— Господин Архивариус! — доносится издалека голос старшего загонщика. — На гати нашли клочья одежды в крови и следы боя! Магический фон рассыпался по болоту, но мы нашли вторую тропу — ведёт к заброшенным торфяникам!

Над нашей головой раздаётся сухой, недовольный щелчок пальцев.

— Идиоты, — холодно резюмирует голос Архивариуса прямо над корнями ольхи. — Это сброс следа. Но с четвёртой печатью «Интердикта» в ядре он далеко не уползёт. С закрытым резервом такие живут в лесу не дольше суток, пока внутреннее отторжение контрактов не выжжет им печень. Развернуть цепь веером до самой Старой Пади. Выставить посты у всех мостов и колодцев. Если это отродье выползет к людям — мы узнаем об этом раньше, чем оно успеет попросить воды.

Шаги наверху мягко зашуршали по мху, удаляясь в сторону гати. Синее свечение погасло, и на овраг снова опустилась серая, промозглая полутьма.

Мы просидели в ледяной воде ещё сорок минут.

Когда я наконец решился выползти из-под корней ольхи и затащить за собой совершенно посиневшего, стучащего зубами Тсора в сухую барсучью рытвину под поваленным стволом вековой ели, меня трясло так, что костяные трубочки в волосах выбивали мелкую барабанную дробь.

Ваше текущее состояние: Тяжёлое.ХП: 210 / 1220. Мана: 85 / 453 (Остальные 2567 ед. ЗАБЛОКИРОВАНЫ). Энергия: 40 / 500.Активные негативные эффекты: «Интердикт Тишины и Печати (IV ранг)», «Системный карантин инвентаря», «Отторжение контрактов (Слабое)», «Ледяной колотун».

Я привалился спиной к шершавой коре, стянул промокшие сапоги, вылил из них чёрную болотную жижу и бессильно уронил голову на согнутые колени.

Приехали, господин Демонолог. С возвращением на родину.

Ни плаща. Ни котелка — он так и остался там, у граба. Ни инвентаря, где лежали все наши деньги, свитки, артефакты, осколок Алтаря и Философский камень. Ни Стая, ни Сапо — их иконки в углу интерфейса висели серыми, перечёркнутыми крест-накрест силуэтами, и от каждой такой иконки раз в минуту по моим собственным нервам пробегал тупой, ноющий спазм: заблокированные контракты тянули жилы из хозяина, требуя маны, которой у меня больше не было.

Тсор подполз ближе и без лишних слов прижался своим холодным мокрым плечом к моему боку, отдавая остатки тепла, как делали охотники в его степи во время снежных бурь.

— Демониил… — его губы едва шевелились, запёкшаяся под носом кровь потрескалась. — Тот человек с синим огнём… Он не убил нас оружием. Он просто… закрыл небо. Как такое возможно? Разве смертные могут запретить шаману говорить с духами?

Я криво, одними уголками побелевших губ улыбнулся, глядя на мигающую красным предупреждающую строчку перед глазами: «Срок действия блокировки: НЕОПРЕДЕЛЁН».

— Это не совсем магия, малой. Это бюрократия Света, возведённая в ранг чуда, — тихо просипел я, растирая онемевшие пальцы. — Они не отняли у меня силу. Они просто повесили на неё казённую пломбу и унесли ключ в архив.

И самое страшное было даже не в том, что вокруг нас на десять вёрст рыскали гончие Кристиана, а у меня осталось двести хитов и один рабочий кинжал на двоих. Самое паршивое заключалось в том, что я понятия не имел — рассосётся ли этот проклятый «Интердикт» сам через неделю, или я теперь до конца своих дней останусь калекой с запертым карманом и медленно умирающими за глухой стеной демонами.

Чтобы снять печать четвёртого ранга, нужен был либо сам Архивариус, либо кто-то, кто разбирается в архитектуре новых и старых богов не хуже него. Кто-то вроде Ривера Гатса или Архитектора Йег Реса.

Вот только чтобы добраться до них в городе, оцепленном военными патрулями, полумёртвому бродяге без гроша в кармане придётся пойти на самый отчаянный шаг. Придётся найти кого-то из старых друзей, посмотреть ему в глаза и произнести вслух имя «Треч» — не зная заранее, подадут ли тебе после этого руку… или сразу крикнут стражу за пятьсот золотых награды.

Я прикрыл глаза, прислушиваясь к далёкому вою гончих на болотах и глухому, упрямому стуку двух своих сердец.

— Спи вполглаза, Тсор. До темноты мы из этой ямы всё равно не вылезем. А ночью… ночью пойдём проверять, сколько на самом деле стоит старая дружба в твёрдой валюте.

Глава 3 — Чужой среди своих, или Скользящий по крышам

«Ничто так не укрепляет веру в человечество, как вид старого друга, который не пытается продать твою шкуру страже. Впрочем, если он тебя не помнит, лучше всё-таки держать руку на рукояти ножа, а кошелёк — во внутреннем кармане».— Из мемуаров контрабандиста Одноглазого Пью (написанных в тюрьме за день до казни)

0.3

В ординаторской на третьем этаже тикали настенные часы со сломанной секундной стрелкой — она дёргалась на месте, будто билась головой о невидимую стену между «без пяти двенадцать» и «никогда».

— Ты когда-нибудь пробовал открыть консервную банку без ножа, Док? Голыми руками, сидя в бетонном подвале? — Пациент №36 сидел на корточках у металлического шкафа с медикаментами, задумчиво ковыряя ногтем облупившуюся белую краску на дверце. На его запястьях темнели свежие багровые полосы от кожаных фиксаторов, которые с него сняли всего полчаса назад.

Док не поднимал глаз от истории болезни. Перед ним лежали три рентгеновских снимка черепа Тридцать шестого, сделанные с разницей в неделю. На каждом из них тень в районе височной доли имела разную форму — то напоминала ключ, то свёрнутую в кольцо многоножку, то вовсе исчезала, оставляя после себя пустое белое пятно засвеченной плёнки.

— Если долго тереть жестяной шов о шершавый бетон, крышка рано или поздно сточится, — ровно ответил Док, переворачивая страницу. — Правда, к тому моменту ты сотрёшь пальцы до кости и, скорее всего, умрёшь от заражения крови. К чему эти метафоры, Тридцать шестой? Тебя снова беспокоят замки?

— Не замки, Док. Пломбы, — пациент повернул голову, и в тусклом свете настольной лампы его зрачки — один широкий, как колодец, другой сжатый в булавочную головку — блеснули сухим, нехорошим весельем. — Когда вампиру забивают осиновый кол в грудь, он хотя бы точно знает, где именно торчит деревяшка. А когда тебе заливают цементом почтовый ящик в собственной черепушке, письма продолжают приходить. Они скапливаются там, за стенкой, пухнут от сырости, давят на перегородки. Я сегодня слышал, как в четвёртом боксе кричал тот парень с геймпадом. Ему отключили доступ к инвентарю во сне, да?

Ручка в пальцах Дока замерла, оставив на бумаге жирную синюю кляксу.

— Откуда ты знаешь про четвёртый бокс? Туда не пускают даже младший персонал.

— У нас тут отличная акустика в трубах отопления, — Тридцать шестой криво усмехнулся и постучал костяшкой пальца по чугунной батарее. — Он бился головой о мягкую стену и орал, что у него заблокировали слоты быстрого доступа, а внутри остался ингалятор. Знаешь, что самое смешное в вашей Системе, Док? Вы думаете, что если повесить на человека замок, он станет смирным. А человек без своих игрушек просто вспоминает, зачем ему на самом деле даны зубы. И поверь мне, когда он перегрызёт дужку этого замка, вам всем очень не понравится то, что вывалится наружу из переполненного ящика.

(Автор советует слушать: The Doors — People Are Strange, желательно промокшим до нитки и глядя в чужие тёплые окна с тёмной улицы)

Знаете, как ощущается отторжение заблокированных контрактов на четвёртом часу после встречи с инквизиторским камертоном?

Представьте, что у вас под рёбрами поселились два очень злых, очень голодных барсука, которых заперли в чугунном сундуке и забыли оставить дырочки для воздуха. Раз в три-четыре минуты от перечёркнутых серых иконок Стая и Сапо в углу моего зрения расходилась тупая, выкручивающая суставы судорога. Моё магическое ядро, урезанное «Интердиктом» до жалких четырёхсот пятидесяти трёх единиц, пыталось по старой памяти протолкнуть ману в каналы связи с фамильярами, натыкалось на намертво запаянную синюю пломбу Архивариуса и рикошетило обратно мне по печени и нервным узлам.

Внимание! Срабатывание эффекта «Отторжение контрактов (Слабое)»!Канал призыва Демона-Хранителя Стай нестабилен. Вы теряете 12 ед. ХП и 20 ед. Маны.Внимание! Симбиотический объект в запечатанном Подпространственном Кармане («Философский камень») переходит в фазу раздражения. Давление на пространственную перегородку: 4%.

Я сплюнул вязкую, отдающую медью слюну в мокрый вереск и заставил себя переставить левую ногу, а за ней правую.

Сумерки опустились на пригородные пустоши густой, вонючей серой тряпкой. Дождь перестал, но лучше бы он шёл — потому что от пропитанных гарью и торфяным дымом низин пополз такой промозглый туман, что у меня даже костяные трубочки в волосах покрылись противной склизкой изморосью.

Без плаща, оставшегося догорать ошмётками на ложном следе в овраге, в одной промокшей и заскорузлой от болотной тины рубахе да потёртых кожаных штанах, я выглядел как образцовый клиент городской богадельни. Причём из тех клиентов, которых санитары обычно складывают штабелями в дровяном сарае до весенней оттепели.

Рядом, кутаясь в мою старую запасную тряпицу, которую мы чудом отыскали на дне уцелевшего вещмешка Тсора, беззвучно шагал сам юный шаман. Грим-мазь на его скулах местами поплыла от болотной воды, но в темноте он вполне сходил за худосочного подмастерья кожевника, которого хозяин три дня порол вожжами, а на четвёртый выгнал за воровство брюквы.

Его посох, мои деньги, артефакты, запасные кинжалы, зелья и осколок Алтаря — всё это сейчас висело в миллиметре от моей кожи, за невидимой, абсолютно непробиваемой стенкой заблокированного Подпространственного Кармана. Два с половиной центнера бесценного барахла, до которого нельзя дотянуться даже кончиком ногтя!

Честно скажу вам: нет в мире пытки более изощрённой для приличного мародёра и демонолога, чем знать, что у тебя в кармане лежит целое состояние, и при этом стучать зубами от холода, имея при себе один-единственный рабочий кинжал да огрызок кремня.

— Демониил… — еле слышно выдохнул Тсор, когда мы выбрались на край старой глиняной выемки, откуда сквозь рваные клочья тумана уже проступали тёмные, угловатые силуэты внешней городской стены и пригородов. — Там… камни стоят друг на друге до самого неба. И воняет. Почему у вас так страшно воняет горелым жиром, гнилой капустой и конским навозом?

— Это запах цивилизации, мой степной друг, — просипел я, осторожно выглядывая из-за покосившегося плетня заброшенной кожевни. — Свободы, равенства и муниципальной канализации, которую не чистили со времён падения Пьедестала. Смотри в оба и дыши ртом, так меньше шансов выплюнуть лёгкие с непривычки.

Но пахло в пригороде не только капустой и сточными канавами.

Я принюхался, морща нос, и почувствовал тошнотворно-сладковатый, приторный душок, от которого у меня под ложечкой неприятно засосало. Так пахнет палёная свиная щетина, перемешанная с дешёвым храмовым ладаном и жжёным сахаром.

Я слишком хорошо знал этот букет.

В полусотне шагов от нашей кожевни, на развилке перед въездом в Ремесленную слободу, раньше стояла небольшая деревянная часовенка Тевсы — богини Умиротворения. Обычный сруб с резным коньком, куда местные бабы ходили ставить свечки, чтобы мужья не буянили во хмелю, а коровы не бодались.

Часовенки больше не было.

Точнее, сруб стоял, но почерневший от копоти и вывернутый наизнанку, словно его пытались выжать, как мокрое полотенце. Островерхую крышу снесло напрочь, а вместо резного конька над обугленными брёвнами торчал наспех сколоченный из тележных оглоблей треугольник Орбода, обмотанный колючей посеребрённой проволокой.

Под этим треугольником, прямо в грязи у бывшей паперти, догорала куча какого-то тряпья, деревянных идолов и… да, чёрт возьми, нескольких скрюченных тел в характерных пегих лохмотьях с нашитыми на спины колокольчиками и кривыми улыбками, намалёванными углём прямо поверх лиц.

Культисты Ловайда и Сукси. Безумный пантеон.

Вокруг костра ходили шестеро в проклёпанных бригантинах городской стражи, но поверх привычных серых накидок на каждом втором теперь красовались белые наручи «Добровольцев Чистоты», а у крайнего к дороге столба, заложив руки за спину, стоял младший клирик Света с кадилом на длинной цепи.

— …и чтобы к утру ни одной собаки без ошейника в слободе не осталось, — бубнил клирик, лениво раскачивая кадило, из которого валил тот самый приторный дым. — Эти выродки Сукси вчера в Кожевенном ряду зашили мелкого беса в брюхо дохлой свинье и подбросили к лавке мясника. Пол-улицы три часа плясало в припадке, пока дознаватели не выжгли квартал до фундамента.

— Да мы уж и так в три смены ноги бьём, святой отец, — мрачно отозвался пожилой десятник стражи, опёршись на алебарду. — Только ведь раньше как было? Придёшь в часовню Тевсы, посидишь в тишине — и отпустит дурь с души. А теперь ваши же ребята часовню под караулку реквизировали, староверов Ривера заперли в Нижнем квартале по договору, а народ со страху кто в петлю лезет, кто к этим безумным бежит…

Клирик резко остановил кадило и повернул голову к десятнику. В тусклом свете фонаря его молодое, чисто выбритое лицо с глубокими тенями под глазами дёрнулось от нервного тика.

— Ты мне тут ересь не разводи, служивый. Тевса сидит на своём расколотом троне и пальцем не пошевелит, пока бесы жрут паству. А мы не спим по четверо суток, чтобы твоя жена дома в собственной постели не начала рожать пауков от проклятий Ловайда! Так что проверяй подводы и не рассуждай, кому какая часовня нужнее!

Я медленно опустился обратно за плетень, чувствуя, как во рту становится горько.

Вот она, сермяжная правда войны пантеонов без всяких красивых баллад. Дознаватель у верстового столба не врал: Свет здесь не жировал и не упивался властью — Свет захлёбывался в чужом безумии, терял силу после просадки Пьедестала и от страха закручивал гайки так, что срывало резьбу. Они жгли безумцев Ловайда, давили Тевсу, боялись тронуть староверов Ривера из-за клятвы и при этом с маниакальным упорством ловили каждую тень, не попадающую в их реестры.

Через главные ворота слободы нам с Тсором было не пройти даже под дулом арбалета. На посту висело зеркало «Малого Досмотра» — простенький артефакт, но если в него сунется человек с печатью четвёртого ранга «Интердикта» в груди, зеркало треснет со звоном на всю улицу, а мы через две минуты будем висеть на соседней оглобле рядом с ребятами Ловайда.

— Нам туда нельзя, — одними губами шепнул Тсор, кивая на костёр. — У их жреца на поясе колокольчик, который звенит на чужую кровь. Я слышу, как он гудит в зубах.

Ух ты. А пацан-то, даже без своего посоха и с прижатым зельем Зорга эфиром, сохранил природную чуйку степного шамана!

— Мы и не пойдём через ворота, малой. Ворота — для честных налогоплательщиков и круглых идиотов, а мы с тобой сегодня не попадаем ни в одну из этих категорий, — я повернулся вдоль забора, всматриваясь в тёмную громаду старой городской стены, которая в этом месте примыкала к каменным складам шерстобитной мануфактуры. — Пошли. Покажу тебе тайную тропу всех пьяных бардов и неверных мужей этого славного города.

Мануфактура стояла тёмной и глухой — после введения комендантского часа ночные смены отменили. Мы скользнули вдоль заросшего лопухами дренажного рва, где воняло кислой овечьей шерстью и квасцами так ядрёно, что даже святое кадило клирика спасовало бы на подступах.

Раньше, когда у меня в характеристиках светились полные три тысячи маны и здоровое тело двенадцатого уровня, я бы просто подпрыгнул с места, ухватился за край водосточного жёлоба на высоте второго этажа и через десять секунд уже курил бы на черепичной крыше по ту сторону стены.

Сейчас всё выглядело куда прозаичнее и больнее.

Текущий запас Энергии: 65 / 500.Физические параметры снижены на 70% из-за блокировки магического ядра («Интердикт Тишины и Печати»).

Я подошёл к углу складской пристройки, где из старой кладки торчали ржавые железные скобы пожарной лестницы, нижний пролёт которой был предусмотрительно спилен стражей ещё полгода назад. Подставил сцепленные в замок ладони Тсору:

— Давай наверх, лёгкая пехота. Залезешь на карниз — сбросишь мне вон ту верёвку от грузового блока под коньком. И ради всех духов предков, не наступай на жестяной слив, он гремит как пустое ведро на лестнице.

Тсор молча кивнул, поставил ногу в обмотке мне на ладони, оттолкнулся от моей спины — у меня в пояснице что-то жалобно хрустнуло, а полоска энергии тут же мигнула, теряя десяток единиц, — и с кошачьей цепкостью ухватился за нижнюю скобу.

Дальше я полз по грубой пеньковой верёвке вверх, проклиная каждую занозу, каждого Архивариуса канцелярии Кристиана и лично бога Орбода со всеми его солнечными зайчиками. Пальцы срывались, мышцы предплечий горели жидким огнём, в висках бухала кровь, а запечатанный Подпространственный Карман, казалось, весил все свои двести пятьдесят килограммов в реальном мире, хотя физически не должен был тянуть вовсе.

На плоский свинцовый скат крыши за городской стеной я перевалился мешком с отрубями и добрую минуту просто лежал щекой на холодном металле, глядя, как подо мной расстилается ночной город.

Он изменился. За какие-то сорок два дня город, в котором я пил, дрался на Арене, спорил с Ривером и слушал дурацкие песни Мела, стал чужим, ощетинившимся и пугающе тихим.

Ни пьяных выкриков у кабаков, ни фонарей у борделей Речного квартала. По улицам с равными интервалами двигались тройки белых огней — патрули Света. На крыше ратуши в центре горел огромный золотой прожектор, медленно шарящий лучом по черепичным скатам. А вот на южной окраине, там, где начинались кварталы Старой Веры и ремесленные дворы Кузнеца, наоборот, стояла густая, непроглядная сизая мгла, сквозь которую то и дело вспыхивали багровые сполохи кузнечных горнов — работали они явно не над подковами для крестьянских кляч.

Город был поделён невидимыми баррикадами, как пирог за столом у родственников, которые ненавидят друг друга, но пока боятся первыми схватиться за столовые ножи.

И прямо посреди этой красоты мне сейчас предстояло выбрать одну-единственную дверь и постучать в неё.

Я сел, обхватив руками гудящие колени, и быстро прокрутил в голове расклад.

К кому идти?

Вариант первый: Ривер Гатс. Первожрец Старой Веры, он же мой бывший куратор Джен, он же «Ювелир». Умён, циничен, наверняка знает, как сковырнуть печать «Интердикта» четвёртого ранга, и у него находится второй осколок Алтаря. Вот только есть маленькая деталь: Ардум перед моим уходом с Полигона прозрачно намекнул, что Всеизменяющий мог меня банально «продать», передав мои прежние силы другому жрецу. Да и сам Ривер — волк, который ради интересов своей паствы и Старых Богов не моргнув глазом пустит меня на расходный материал. Сунуться к нему сейчас — полудохлому, без Стая, без Сапо, без магии и с Тсором на руках — всё равно что прийти к голодному крокодилу с пучком укропа в зубах и попросить почистить зубы.

Вариант второй: Трог и Легна. Трактир «Пьяный Тролль» — место родное. Но именно за похищение Легны Инквизитор Кристиан назначил за мою голову пятьсот золотых! Даже с учётом годичного договора Ривера, вокруг трактира Трога сейчас наверняка пасётся столько топтунов из канцелярии Света и соглядатаев Старой Веры, что там яблоку негде упасть. К тому же я понятия не имел, кем за эти полтора месяца стала Легна — приняла ли она путь паладина Всеизменяющего или всё ещё мечется между разбитыми идеалами.

Вариант третий: Хаг. Жрец Йукшо, Судия Арены. Надёжный, как скала, но Арена — режимный объект в центре города, куда через три кордона в комендантский час мы в нынешнем виде просто не доползём.

Оставался четвёртый вариант. Самый бестолковый, самый шумный, абсолютно не способный снять инквизиторскую печать… но единственный человек в этом проклятом городе, у которого не было своих геополитических планов на мою бессмертную душу и чьё чердачное окно выходило прямо на крыши Старого Кожевенного ряда в пяти кварталах отсюда.

Мел. Меломан. Мой непутёвый сосед-бард, которому я таскал стихи из другого мира и с которым мы делили последнюю краюху хлеба, когда я ещё был никем.

Но тут вступало в силу главное проклятие моего возвращения — достижение «Чистый Лист».

Для Мела сейчас не существовало никакого соседа Треча. В его памяти на том месте, где мы пили кислый сидр, ругались из-за немытой сковородки и разучивали аккорды, зияла аккуратная заплатка Системы: мол, жил один в комнатушке под крышей, сам сочинял свои гениальные баллады, сам топил печку.

Стоит мне залезть к нему в окно с костяными дредами на башке и без рогов — он с полным правом заорет «Караул, грабят!» и огреет меня лютней по кумполу.

А если я назову ему своё старое имя — «Треч»…

Я невольно потёр грудь, где под рёбрами глухо ворочался в запечатанном кармане голодный Камень. Если я назову имя, пелена «Чистого Листа» для Мела спадёт. Он вспомнит всё. Каждую мелочь, каждый разговор, каждую песню. Но с этого самого мгновения он перестанет быть защищённым незнанием. Любое заклинание «Чтения Свидетелей», любой допрос дознавателя Кристиана, даже случайный взгляд менталиста вытащит из головы барда тот факт, что разыскиваемый еретик Треч вернулся в город, сменил внешность и носит имя Сэмаил.

Назвать старое имя другу — значило повесить ему на шею мишень весом в пятьсот золотых.

— Мы идём к твоему побратиму, Демониил? — тихо спросил Тсор, ползком подбираясь ко мне по черепице и указывая подбородком на лабиринт узких, тесно прижатых друг к другу крыш впереди. — Ты смотришь туда, как волк на старое логовище.

— Мы идём к парню, который играет на деревяшке с натянутыми бараньими кишками и свято верит, что рифма «любовь — морковь» спасла больше жизней, чем вся медицина Баронства, — буркнул я, поднимаясь на четвереньки. — Ползи след в след за мной, ставь ногу только на балки под коньком и не вздумай смотреть вниз. Если свалишься в переулок — я за тобой прыгать не буду, просто сброшу сверху камень, чтобы не мучился в застенках.

Тсор понимающе фыркнул — кажется, мой специфический юмор начинал доходить даже до сурового сына степей.

Следующие сорок минут превратились в самый жалкий, потный и нервный паркур за всю мою карьеру в обоих мирах.

Мы переползали с крыши на крышу по узким деревянным мосткам трубочистов, перебирались по скользким от мокрого мха карнизам, дважды вжимались в ледяную кирпичную кладку печных труб, когда внизу, по булыжной мостовой, с мерным перезвоном амулетов проходили патрули «Безмолвных Псов».

На третьем переходе, когда нужно было перешагнуть полутораметровую щель между двумя доходными домами, у меня прямо в воздухе прихватило очередным спазмом отторжения контрактов.

Внимание! Критический всплеск в контуре призыва: Шандрийский Червяк Сапо бьётся о барьер Печати!Вы получаете 18 ед. чистого ментального урона! Кратковременная потеря координации (1.5 сек)!

В глазах потемнело. Нога в мокром сапоге соскользнула с осклизлой черепицы края крыши, и я со сбитым дыханием ухнул грудью прямо на край карниза, повиснув над десятиметровым колодцем двора, где на верёвках болталось забытое с вечера бельё, а внизу чернели острые прутья чугунной ограды палисадника.

Пальцы скрежетнули по мокрой жести. Сил в руках, урезанных до тридцати процентов от нормы, просто не хватило, чтобы удержать вес тела. Я уже чувствовал, как ногти сдираются в кровь, а пустота внизу радостно распахивает объятия, готовясь проверить, сработает ли моё достижение «Два Сердца» при падении башкой на чугунные пики…

Как вдруг сверху в мой воротник и ремень на поясе мёртвой, железной хваткой вцепились две узловатые руки.

Тсор, упёршись пятками в водосточную трубу и побелев лицом так, что сквозь пот выступили скулы, с глухим звериным рыком выдернул меня обратно на скат крыши!

Мы оба повалились за кирпичный дымоход, тяжело, со свистом хватая прокуренный печным дымом воздух.

— Твоя… пустота внутри… тяжёлая, как мёртвый буйвол, Демониил, — прохрипел Тсор, разжимая окровавленные, ободранные о жесть пальцы. — Почему твои духи кусают тебя изнутри? Разве вы не в одном круге?

Я лежал на спине, глядя на низкие тучи, подсвеченные снизу жёлтым светом городского прожектора, и чувствовал, как под ребром утихает бешеная дробь обоих сердец.

ХП: 180 / 1220.

Сто восемьдесят единиц жизни. Меня сейчас мог прибить даже озверевший дворовый гусь, если бы клюнул в нужное место.

— Они не меня кусают, Тсор. Они пытаются выбить дверь снаружи, чтобы прийти на помощь, — тихо ответил я, вытирая рукавом холодный пот со лба. — Просто дураки не понимают, что дверь нарисована прямо на моих собственных костях. Спасибо, малой. За мной должок.

— Свои долги не считают, — отрезал сын Ардума словами, которые я явно слышал раньше от его отца, и кивнул вперёд, на покосившийся трёхэтажный дом с облупленной мансардой на самом углу квартала. — Это там?

Я приподнялся на локте и посмотрел на знакомое до каждой выбоины в раме слуховое окно под самой крышей.

Да. Наша с Мелом старая берлога на чердаке «Дома Вдовы Гризельды».

Только вот вместо привычного тёплого оранжевого огонька сальной свечи и тихого треньканья лютни за мутным, заклеенным в углу бычьим пузырём стеклом стояла густая темнота. А на деревянном подоконнике снаружи не стоял глиняный горшок с засохшей геранью — наш старый условный знак «в комнате чисто, хозяйка не трезвая, можно заходить». Горшок валялся тут же, в водосточном жёлобе, расколотый пополам, и земля из него уже давно поросла мелким зелёным мхом.

Внутри у меня всё неприятно сжалось. Неужели опоздал? Неужели и до балагура Мела добрались либо инквизиторы, либо безумцы?

— Жди здесь, за трубой, — шепнул я Тсору, вынимая из ножен кинжал. — Если услышишь внутри звон стали или крик — не лезь. Уходи по крышам обратно к стене и ищи в Нижнем городе квартал с вывесками молота и наковальни, спрашивай трактир тролля по имени Трог. Скажешь ему слово «Ардум» — он спрячет. Понял?

Тсор ничего не ответил, только упрямо сжал челюсти и перехватил поудобнее тяжёлый обломок кирпича, который подобрал у трубы. Спорить с ним сейчас не было ни времени, ни сил.

Я бесшумно скользнул по мокрой черепице к слуховому окну, прижался ухом к рассохшейся раме и замер.

Тишина. Но не пустая тишина нежилого помещения, а густая, настороженная тишина комнаты, в которой кто-то очень старается не скрипеть половицами. И тонкий, едва уловимый запах дешёвого яблочного табака, смешанный с запахом аптечной камфоры и нестираных бинтов.

Живой, чертяка!

Я просунул кончик кинжала в щель между створками, аккуратно поддел знакомый мне до миллиметра деревянный вертушок — сколько раз я сам открывал его снаружи после ночных вылазок! — и бесшумно толкнул раму внутрь.

Перевалившись через подоконник, я мягко опустился на знакомый дощатый пол мансарды, специально минуя третью половицу от окна, которая визжала как резаная свинья.

В комнатушке царил полумрак и разруха. Мой бывший угол у дальней стены — там, где стоял мой топчан и сундук, — был совершенно пуст, завален какими-то старыми холстами, связками лука и битой тарой, словно здесь никто не жил уже много лет (привет Системе и её правке реальности под «Чистый Лист»). Зато у маленькой чугунной печки-буржуйки, которая сейчас была совершенно холодной, на колченогом табурете темнел силуэт человека…

Я не успел сделать и полушага, как из темноты за дверным косяком слева сверкнула тусклая полоска стали, и к моему горлу сбоку, буквально в миллиметре от сонной артерии, прижалось остриё короткого абордажного кортика, а в грудь упёрлось дуло взведённого одноручного арбалета!

На табурете у печки оказалась свалена подушка, накрытая старым плащом и шляпой с общипанным фазаньим пером — классическая приманка для ночных гостей. А сам хозяин шляпы стоял за моей спиной в одном разорванном на плече и густо пропитанном сукровицей камзоле, тяжело дыша мне прямо в затылок.

Мел (Меломан). Класс: Городской Бард / ???. Уровень 11. ХП: 410 / 680.Отношение к вам: Нейтрально-враждебное (Эффект «Чистый Лист»: цель вас не знает).

Одиннадцатый уровень! Ничего себе мой сосед подкачался за полтора месяца, пока я загорал в степях Полигона! И судя по тому, как твёрдо, совсем не по-бардовски он держал кортик у моей глотки, жизнь в осаждённом городе учила песняров не только брать баррэ на семиструнке.

— Ну надо же, какая крупная крыса залезла ко мне на огонёк, — голос Мела звучал сипло, простуженно, без прежней беззаботной звонкости, но с тем самым знакомым мне до боли актёрским прищуром. — И причёска модная, из суповых косточек. Ты от кого будешь, красавчик? От «Хора» господина Кристиана пришёл за моими нецензурными куплетами или от весёлых ребят Сукси за новой кожей для барабана? Руки в стороны, медленно, иначе я сейчас проверю, какую ноту берёт твоя трахея при сквозном проколе!

Я медленно, чтобы не спровоцировать палец на спусковом крючке арбалета, разжал пальцы. Мой кинжал с глухим стуком упал на доски пола. Поднял ладони на уровень плеч.

Чёрт побери, как же странно слышать голос лучшего приятеля, который искренне собирается пустить тебе кровь на собственном коврике у порога!

— Спокойно, маэстро, — негромко сказал я, стараясь говорить вполоборота, чтобы он видел моё изменённое лицо в сером свете из окна. — Я не от Кристиана и уж точно не из цирка Ловайда. И если бы я хотел тебя прирезать, я бы не лез через окно, зная, что третья доска от подоконника поёт фа-диез во второй октаве.

Кортик у моей шеи чуть-чуть дрогнул. Мел за моей спиной на секунду замер, явно переваривая информацию про доску.

— Доску знает каждая вторая девка из Кожевенного ряда и половина воровской гильдии, — мрачно огрызнулся бард, не убирая лезвия, но чуть смещаясь вбок, чтобы разглядеть меня в профиль. Его лицо осунулось, под левым глазом расплывался свежий лилово-жёлтый фонарь, а на скуле темнела затянувшаяся ссадина. — Хотя тебя я ни в кабаках, ни у гильдейских не видел. Слишком рожа приметная, и бородка как у заезжего купчишки с юга. Кто тебя прислал? Трог? Если тролль думает, что я верну ему долг за разбитую люстру раньше четверга, то передай ему…

— Трог тут ни при чём, Мел. И люстру ту, если мне не изменяет память, разбили вовсе не в четверг, а когда ты пытался доказать рыжей прачке с третьего двора, что умеешь крутить сальто со стола под припев про «Короля и Шута», — я чуть заметно усмехнулся, чувствуя, как холодная сталь касается кадыка.

В мансарде повисла звенящая, почти болезненная тишина.

Глаза Мела расширились. Арбалет в его левой руке качнулся.

— Погоди… — его голос вдруг сорвался на хриплый шёпот, а по лицу пробежала странная, пугающая судорога — так морщится человек, у которого в черепе прямо сейчас сталкиваются две взаимоисключающие реальности. — Какого… какого рожна ты несёшь? Я сам сочинил ту песню про лесника и дурака на столе! Я тогда… я был один в том кабаке! Или… нет, постой, кто-то держал лавку… Почему у меня в башке гудит, когда я пытаюсь вспомнить, кто держал лавку?! Ты что, менталист Безумных?! Не смей копаться у меня в мозгах, тварь!

Пальцы барда на рукояти кортика побелели. Системная заплатка «Чистого Листа» яростно сопротивлялась косвенным намёкам, вызывая у носителя дикую мигрень и приступ защитной агрессии! Ещё секунда — и он просто спустит тетиву в упор, защищая свой разум от «неизвестного гипнотизёра».

Выбора больше не оставалось. Время полумёков кончилось.

Я глубоко вдохнул пропахший камфорой и пылью воздух нашей старой комнаты, посмотрел прямо в расширенные, полные боли и ярости зрачки друга и тихо, чётко произнёс:

— Опусти железку, Меломан. Это я. Треч. И ты до сих пор должен мне ползолотого за порванную струну и сковородку жареной картошки с грибами.

Мир внутри чердака словно сжал невидимый кулак — и резко разжал обратно.

Между мной и Мелом в воздухе проскочила короткая, абсолютно беззвучная золотистая искра, пахнущая озоном и старой книжной пылью.

Внимание! Вы добровольно раскрыли своё прежнее имя носителю изменённой памяти (Мел, Уровень 11)!Эффект достижения «Чистый Лист» для данной цели аннулирован навсегда!Память цели восстанавливается в полном объёме… 30%… 70%… 100%!Предупреждение: В случае пленения или ментального сканирования данной цели противник может получить связку «Треч = Сэмаил»!

Мел пошатнулся, словно его со всего маху ударили мешком с мукой прямо в лоб.

Кортик выпал из его ослабевших пальцев и со звоном воткнулся остриём в щель между половицами. Следом на пол глухо стукнул арбалет. Бард схватился обеими руками за виски, зажмурился и глухо застонал, сползая спиной по облупленной штукатурке стены.

На него сейчас за две секунды вывалилось всё: и как мы познакомились, и как я таскал ему тексты из своего прошлого мира, и как я ушёл на дуэль с Аксот, и как после моего исчезновения полтора месяца назад за ним самим начали охотиться все кому не лень.

— Тр-реч?.. — Мел открыл глаза. В них стояли совершенно искренние, злые слёзы от дикого спазма сосудов и шока. Он смотрел на мои костяные дреды, на гладкий лоб без рожек, на мою изодранную, покрытую болотной коркой рубаху и синие от холода губы. — Треч, мать твою за ногу через семь перекрёстков!.. Ты… ты где свои рога посеял, упырь ты некрещёный?! И какого хрена ты заявляешься через полтора месяца с лицом южного контрабандиста, когда на площади глашатаи Кристиана уже три недели читают приговор твоей душе заочно?!

Меня вдруг так резко отпустило после всех этих часов беготни, ледяной болотной жижи и ожидания удара в спину, что ноги сами собой подкосились. Я сполз по противоположной стене на пол, прямо напротив барда, и тихо, истерически рассмеялся, потирая уколотую кортиком шею.

— Привет, сосед. Не поверишь — ходил к очень дорогому цирюльнику. Стрижка — просто отвал башки, правда, расплачиваться пришлось натурой и в рассрочку.

Мел секунду смотрел на меня как на буйнопомешанного, потом вдруг рванулся вперёд, схватил меня за мокрые плечи, сгрёб в охапку и со всей дури треснул кулаком по лопатке — отчего у меня из глаз посыпались искры, а полоска здоровья жалобно мигнула: 178 / 1220.

— Живой… — выдохнул бард мне куда-то в ключицу, а потом резко отстранился, заметив, как я скривился от его дружеского хлопка и как блестит кровь на моей ладони. — Так. Стоп. Ты чего такой ледяной, будто тебя из проруби с утопленниками вытащили? И почему от тебя за версту несёт инквизиторским «Алтарем Молчания»?!

— Потому что у меня за окном сидит замёрзший пацан, который спас мне жизнь, а внутри у меня висит синяя пломба от Старшего Архивариуса Кристиана, — я кивнул на слуховое окно. — Мел, закрой ставни, занавесь всё одеялами и, ради всех богов, скажи, что у тебя в этой дыре найдётся хоть кусок хлеба, сухие тряпки и пара глотков чего-нибудь горячительного. Иначе твой любимый соавтор окочурится прямо тут, не допев второй куплет.

Через пять минут Тсор уже сидел у растопленной щепками и старыми черновиками печки-буржуйки, замотанный в ватное лоскутное одеяло по самые уши, и с жадностью грыз кусок подсохшего ячменного пирога с требухой, запивая его кипятком с сушёной малиной. Сын Ардума смотрел на лютню в углу и на самого Мела с таким сосредоточенным подозрением, будто бард в любую секунду мог обернуться трёхголовым змеем, но молчал — как я и велел.

Я же сидел на своём старом, расчищенном от хлама ящике, завернувшись в запасной бардовский плащ с нелепыми бархатными буфами на плечах, и мелкими глотками цедил из жестяной кружки дешёвую анисовую настойку пополам с горячей водой.

Вы употребили «Тёплое пойло нищего менестреля».Дебафф «Ледяной колотун» снят!Восстановлено 45 ед. ХП и 30 ед. Энергии.

Тепло медленно, со скрипом возвращалось в пальцы ног. Но стоило мне чуть расслабиться, как изнутри, из области солнечного сплетения, снова толкнулась глухая, вибрирующая судорога.

На этот раз не от Стая и не от Сапо.

На этот раз за невидимой стенкой заблокированного Подпространственного Кармана глухо, требовательно и очень злобно пульсировал Философский камень.

Я опустил глаза на свою грудь. Сквозь ткань сухой рубахи ничего не было видно, но в моём внутреннем зрении иконка запечатанного инвентаря вдруг покрылась тонкой сеточкой багровых прожилок:

Внимание! Симбиотический артефакт «Философский камень» не может получить плановую подпитку маной владельца из-за блокировки «Интердикт Тишины и Печати»!Голод объекта растёт. Попытка принудительного пробоя пространственной перегородки изнутри: 9%… 11%…Предупреждение: При достижении 100% произойдёт неконтролируемое схлопывание Подпространственного Кармана с выбросом накопленной энтропии в тело носителя!

Прекрасно. Просто восхитительно. Значит, у меня теперь не просто заблокирован инвентарь — у меня в этом заблокированном инвентаре тикает маленькая ручная бомба, которая привыкла жрать по расписанию, а когда холодильник заперли на амбарный замок, решила прогрызть дверцу вместе с моей грудной клеткой!

— Треч, у тебя лицо сейчас стало такого цвета, будто ты вспомнил все мои старые шутки про тёщу бургомистра разом, — настороженно заметил Мел, который перевязывал своё распоротое плечо чистой тряпицей, придерживая конец бинта зубами. — Рассказывай давай. Только коротко и без твоих обычных баек про то, что ты просто вышел за хлебом и случайно свернул не в тот переулок. И кто этот немой волчонок у печки?

— Это Тсор, — я кивнул на парня, который при звуке своего имени даже ухом не повёл, продолжая сосредоточенно уничтожать пирог. — Сын одного очень серьёзного человека, которому я задолжал по гроб жизни. Для всех остальных — мой глухонемой племянник с южных хуторов. А меня теперь для всего мира, кроме тебя, зовут Сэмаил. Запомни это имя, Мел, и даже во сне не вздумай назвать меня по-старому при чужих. На мне висит штука, которая стёрла меня из памяти всех живых существ. Пока я сам не назову старое имя — меня не узнает даже родная мать.

Мел присвистнул, затягивая узел на плече, и внимательно оглядел меня с головы до ног:

— То-то я смотрю, башка у меня чуть не треснула, пока ты не представился… Сильная вещь. Дорогая, небось?

— Бесценная, — мрачно подтвердил я. — Особенно когда поверх неё тебе впаивают четвёртый ранг «Интердикта» от личного Архивариуса Кристиана. У меня закрыта почти вся магия, запечатан карман со всеми вещами и заблокированы призывы. А теперь твоя очередь, соловей разбойный. Что здесь вообще творится последние шесть недель? Кто тебе плечо расписал? И что с Легной, Трогом и остальными?

Бард сразу помрачнел. От его обычной балаганной дурашливости не осталось и следа — он присел на край стола, достал из кисета щепотку яблочного табака, но сворачивать цигарку не стал, просто мял сухие листья в пальцах.

— Что творится? Ад тут творится, Треч… то есть Сэмаил, — Мел тяжело вздохнул. — Через три дня после того, как ты пропал после той дуэли с Аксот, небо над городом среди бела дня треснуло. Не громом — таким гулом, будто в подвале под всем миром уронили чугунную наковальню размером с гору. Жрецы Орбода и Яты прямо на службе попадали с кровавой пеной у рта — Пьедестал Новых Богов просел на три ступени вниз. А в старых святилищах, которые стояли заброшенными двести лет, сами собой зажглись огни. Вернулся Всеизменяющий, за ним заворочался Великий Кузнец…

— Про просадку Пьедестала и военное положение я уже на тракте читал, — перебил я его, сжимая кружку. — Конкретнее, Мел. Что с нашими? Почему ты сидишь в нетопленной мансарде с арбалетом наперевес?

— Потому что через неделю после твоего исчезновения ко мне пришли, — глухо ответил бард. — Сначала ищейки Кристиана. Перевернули тут всё вверх дном, искали тебя и девчонку-паладина, Легну. Но тут сработала твоя эта… стиралка памяти! Они спрашивают меня: «Где твой сосед Треч?», а я смотрю на них честными глазами и говорю: «Какой Треч, господа хорошие? Я тут три года один живу, вот только почему-то вторая кружка на столе стоит и табуретка лишняя, сам удивляюсь!». Маги их проверили меня кристаллом правды — видят, не вру! Плюнули и ушли.

Я невольно хмыкнул. Хоть здесь «Чистый Лист» отработал на все сто процентов, уберег парня от дыбы в первый же день.

— А плечо тогда откуда?

— А плечо — это уже вчерашний концерт, — Мел криво усмехнулся и коснулся перевязи. — Понимаешь, когда меня перестала трясти Инквизиция, за меня взялись твои старые приятели по Арене. Те двое, что остались от группы Аксот после того, как ты их командиршу на тот свет отправил. Адлавук, которому ты вызов бросил перед уходом, и эта парочка — Нинесе с Чроком.

У меня внутри холодно кольнуло. Вот про кого я за суетой с Архивариусом почти не вспоминал!

— Но они же тоже не должны меня помнить, — нахмурился я. — «Чистый Лист» действует на всех смертных без исключения.

— Тебя — не помнят! — Мел поднял палец вверх, и в его глазах мелькнул настоящий страх. — В том-то и жуть, друг мой рогатый! Они не помнят кто убил Аксот и кому Адлавук должен выйти на смертный бой! Но клятва-то дуэльная в Системе висит! И труп Аксот в склепе лежит! У Адлавука на этой почве крыша потекла окончательно — он решил, что убийца применил высшую магию стирания следов, и теперь они с Нинесе и Чроком методично трясут всех, кто крутился возле Арены и трактира Трога в ту неделю. Сверяют по старым записям тотализатора, кто с кем пил и кто на кого ставил. Меня вчера в переулке у Рыбных рядов Чрок зацепил тесаком — еле ушёл через сточную трубу, благо я теперь не просто бард…

Мел запнулся и вдруг виновато отвёл взгляд в сторону своей лютни.

Я прищурился, глядя на строчку его статуса: Класс: Городской Бард / ???.

— Меломан, — очень тихо и ласково произнёс я. — А ну-ка посмотри мне в глаза и скажи, что скрывается за тремя вопросительными знаками в твоём втором классе и откуда у тебя одиннадцатый уровень за полтора месяца?

Бард поёрзал на краю стола, взъерошил свои русые вихры и буркнул себе под нос:

— Ну… жить-то как-то надо было, Треч! Время сам видишь какое — за весёлые песенки в кабаках теперь не медяки кидают, а в колодки сажают. А те стихи, которые ты мне давал перед уходом… ну, про мёртвого анархиста, про куклу колдуна и прочие… Я их в Нижнем городе пел, в подпольных притонах, где народ от комендантского часа прячется. Слушали так, что залы ревели! А потом ко мне после одного выступления подошла женщина в серой вуали… Сказала, что в моих песнях больше настоящего безумия и свободы, чем во всех кровавых плясках сектантов Ловайда. В общем… не ори только сразу, ладно?

— Мел, — у меня голос упал до ледяного шёпота. — Ты что, пошёл в жрецы к Безумным богам?! К Ловайду и Сукси, которые нас с Тсором по приказу свыше в фарш раскатать хотят?!

— Да нет же, чур меня от этих живодеров! — бард даже руками замахал, чуть не сбив со стола жестянку со свечным огарком. — Та дама в вуали была от Илааны! Из пантеона Тьмы! Сказала, что её госпожа лично приглядывает за этим чердаком, потому что некий «забытый должник» оставил тут слишком интересный след и задолжал ей шахматную партию! Мне дали скрытый подкласс — «Шептун Теней». Я теперь чужие страхи и слухи по воздуху собираю, как пыльцу, и могу голосом вводить стражу в трёхсекундный ступор. Только с одним условием: если на этом чердаке появится человек, от которого у меня самого заболит голова от забытых воспоминаний — я должен передать ему на словах ровно одну фразу.

У меня по спине поползли мурашки размером с кулак.

Илаана. Богиня Тьмы, которой я действительно остался должен одно приключение и партию в шахматы ещё по итогам первой книги. На богов-то моё смертное достижение «Чистый Лист» действовало криво — они не видели моего нового имени в логах, но прекрасно помнили саму сделку и точку на карте, где я обитал!

— И какую же фразу тебе велели передать, Шептун хренов? — спросил я, чувствуя, как во рту пересыхает.

Мел выпрямился, и его лицо на секунду стало абсолютно чужим — тонким, холодным, с полуприкрытыми веками, а голос зазвучал мягким, бархатным контральто, от которого Тсор у печки мгновенно вскочил на ноги, выхватывая из огня горящую головню:

— «Белые начали с жертвы ферзя у монастыря Света, мой дорогой партнёр. Если не хочешь получить детский мат до полнолуния, загляни в Лавку Старых Часов у Соляного моста — твоя королева тоскует по хорошему ходу».

Мел моргнул, тряхнул головой и шумно выдохнул, хватаясь за горло:

— Тьфу ты, пакость какая… Каждый раз, как чужое послание передаю, во рту вкус такой, будто я горсть ночных бабочек проглотил! Что она имела в виду про белых и жертву ферзя у монастыря, Треч?

— То, что в этой партии у меня пока даже пешек на доске не осталось, одни битые клетки, — я потёр переносицу, пытаясь сложить все куски этой безумной мозаики в одну картину. — А что с Легной и Трогом? Про них ты что-нибудь через свои «тени» слышал?

— Трог держит оборону в своём трактире, — Мел снова перешёл на нормальный деловой тон. — По тому договору, которым Ривер Гатс выкупил душу Легны у Света за год молчания Старой Веры, таверна «Пьяный Тролль» объявлена нейтральной зоной. Но на деле это золотая клетка, друг. Вокруг трактира день и ночь дежурят и люди Кристиана, и бойцы Ривера. А сама Легна… — бард замялся, подбирая слова. — Я видел её три дня назад, когда носил Трогу эль через задний двор. Она странная, Треч. Совсем не та правильная девочка в белых латах, которую мы знали. Сидит целыми днями в подвале у старого святилища, ни с кем не разговаривает, а на руках у неё кожа светится серым пеплом. Говорят, Ривер заставляет её принять печать Первого Паладина Всеизменяющего, чтобы удержать баланс сил в городе, а она упирается. Потому что у неё на груди висит какой-то кусок старого камня, и она твердит, что должна дождаться человека, лица которого не может вспомнить даже во сне.

У меня внутри что-то оборвалось и гулко ухнуло вниз.

Третий осколок Алтаря. Он был у Легны. И даже под действием «Чистого Листа», когда сама Система выжгла моё имя и лицо из её разума, девчонка, чью душу перепродавали между пантеонами как разменную монету, продолжала сидеть в каменном мешке и ждать того, кого не могла вспомнить!

А ведь кроме осколка у Легны и второго осколка у самого Ривера Гатса, где-то в этом городе ещё оставался Йег Рес — Архитектор, который строил сам Алтарь под Философский камень. И оставались Жулька с Пикеем, и Рамиль, и Кир Кицун…

Но прежде чем соваться в этот кипящий котёл к Риверу, Легне или в Лавку Старых Часов на поклон к богине Илаане, мне нужно было решить вопрос собственного выживания на ближайшие двенадцать часов.

Потому что прямо сейчас в моей грудной клетке что-то звонко, как лопнувшая струна на лютне Мела, щёлкнуло.

Я согнулся пополам на своём ящике, зажимая ладонью рот, чтобы не заорать на весь квартал, а из носа на бархатный плащ барда брызнули тяжёлые алые капли.

КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!Давление Философского камня на внутреннюю стенку запечатанного Подпространственного Кармана достигло 15%!Конфликт между печатью «Интердикт Тишины и Печати (IV ранг)» и внутренним лабиринтом носителя!Внимание! Из-за критического падения уровня доступной Маны и внешнего давления печати активирован аварийный протокол вашей подсознательной защиты!Приоткрыт вход во внутреннее пространство: «ЧЕРТОГИ (Сектор Преддверия)»!

Перед моими глазами комната Мела с печкой, лютней и перепуганным Тсором вдруг пошла вертикальными трещинами, как старая фреска на сырой стене.

Сквозь дощатый пол чердака проступил холодный серый мрамор, залитый по щиколотку густым белым туманом. Там, в глубине моей собственной черепушки, куда я впервые заглянул во время ритуала в двадцать пятой главе первой книги, стояли знакомые каменные своды лабиринта.

Я видел их сейчас наяву, поверх реального мира!

Две двери в глубине коридора по-прежнему были закрыты наглухо: одна, увитая колючей каменной виноградной лозой, из-за которой пахло старым вином, порохом и чужим предательством; и вторая — ледяная дверь с вмёрзшей в самую середину алой розой, от которой веяло таким могильным холодом Центра и больничной хлорки, что даже смотреть на неё было физически больно.

Но прямо перед ними, посреди мраморного зала Преддверия, прямо в структуру моего разума был вбит огромный, уходящий под самый свод синий светящийся клин — та самая печать Старшего Архивариуса Кристиана! Она держала своды моих Чертогов, как распорка держит челюсти капкана, не давая мане течь по руслам.

А вокруг этого синего клина, в тумане Преддверия, медленно бродила высокая, размытая, словно нарисованная углём по мокрому стеклу фигура в сером больничном халате без лица.

Безликий.

Он остановился у синего инквизиторского клина, наклонил свою пустую, гладкую, как куриное яйцо, голову и постучал по печати согнутым пальцем. В моей голове прозвучал сухой, насмешливый голос Пациента №36:

«Смотри-ка, Док, какие смешные люди в белых плащах. Они вбили свой костыль прямо в крышку нашего старого ящика. Если мы сейчас поднажмём изнутри на виноградную дверь, этот синий гвоздь не выдержит. Правда, чтобы открыть дверь в Чертогах, придётся заплатить по тарифу. Ведь за всё по-настоящему важное здесь платят душой… Ну что, Сэмаил? Будем ломать чужую пломбу за свой счёт или подождём, пока твой камушек в кармане разнесёт нас обоих на мелкие брызги?»

Видение схлопнулось так же резко, как и появилось.

Я обнаружил, что сижу на полу чердака, опираясь спиной о ящик, а надо мной с одной стороны склонился бледный Мел с кружкой воды, а с другой — Тсор, прижимающий к моему лбу свою холодную ладонь и шепчущий какую-то быструю гортанную скороговорку степных шаманов.

— Треч! — бард тряс меня за плечо. — У тебя сейчас глаза стали совсем белыми, без зрачков! И от твоей груди пахнет так, будто там плавится старое железо! Что эта тварь из канцелярии Кристиана с тобой сделала?!

Я вытер рукавом кровь с подбородка и медленно, с каким-то злым, отчаянным спокойствием улыбнулся.

Кажется, я только что понял, как работают мои внутренние Чертоги в этой новой реальности. И почему вторая книга моей жизни начинается не с фанфар, а с ползания на брюхе.

Архивариус думал, что запечатал обычного демонолога-одиночку. Он не знал, что внутри моей головы под замком сидит целый сумасшедший дом во главе с Пациентом №36, Безликим и двумя запертыми дверями памяти, которые сами по себе весят больше, чем вся канцелярия Инквизиции вместе взятая.

Если я не смогу снять «Интердикт» снаружи с помощью Архитектора Йег Реса или осколков Алтаря, я смогу выбить его изнутри — открыв одну из запертых дверей своих Чертогов. Вот только цена за открытие двери с виноградной лозой или ледяной розой может оказаться куда страшнее любой инквизиторской казни.

Но до того, как лезть в собственный череп с ломом, у нас оставалась ещё одна ночь в реальном мире.

Внизу, на улице под самыми окнами «Дома Вдовы Гризельды», вдруг резко и пронзительно зазвенел колокольчик на ошейнике храмовой ищейки, и чей-то грубый голос в переулке рявкнул:

— Факелы к углу! На водосточной трубе следы болотной тины и свежая кровь! Оцепить доходный дом, никто не выходит!

Мел мгновенно задул свечной огарок, погружая мансарду в кромешную тьму, и одним движением поднял с пола свой арбалет и кортик.

— Быстро же они по твоим следам бегают, сосед, — без тени паники, даже с каким-то лихим азартом шепнул бард в темноте, сдвигая в сторону пустой сундук у дальней стены и открывая узкий лаз в межстенный вентиляционный короб старой кожевни. — Слава богам и матушке Илаане, я за эти полтора месяца выучил все крысиные норы в квартале. Малой — за мной в трубу! Треч — держись за мой ремень и постарайся не сдохнуть по дороге!

— Куда ты нас поведёшь, Сусанин с лютней? — прошептал я, поднимаясь на ноги и подбирая с пола свой единственный кинжал.

— Туда, где даже ищейки Кристиана боятся нюхать воздух без спроса, — в темноте блеснули зубы Мела. — На кухню к Рамилю. Во-первых, у него в подвале выход в старую ливневку до самого Соляного моста. А во-вторых, если тебя прямо сейчас не накормить его заговоренным бульоном из трёх видов нежити, ты у меня развалишься раньше, чем мы дойдём до твоей шахматной королевы!

Снизу затрещала выбиваемая коваными сапогами входная дверь подъезда.

Я последним нырнул в узкую, пахнущую вековой сажей и сухим мышиным помётом щель за стеной, задвинул за собой фанерный щит и нащупал в кромешной темноте плечо идущего впереди Тсора.

Ночь только начиналась. И впереди у нас был очень длинный маршрут по дну города, который забыл моё имя, но так и не простил мне моих грехов.