Черти (том I)

Пролог.

Темнота февральской ночи прокралась в каждый уголок, растворяла в себе каждую живую душу, что отважилась выйти в могильную тишину, покидая теплоту родного гнезда. Только холодный ветер гулял без страха по просторам бескрайних полей, то шепча, то завывая, пугая маленького тепло одетого путника, разнося скрип снега под его ногами.

Малец боролся со страхом как мог, как умел: про себя повторял считалочки, держал руку на сердце, прижимая крестик к груди; постоянно оглядывался в надежде встретить такую же тень человека, как и он сам — настолько темно было вокруг. Но страх всё дальше проползал внутрь, заставляя прислушиваться к каждому шороху, каждому скрипу, заставлял вглядываться во мрак. В темноте постоянно мелькали едва различимые тени: то мышь-полёвка проскочит, то кошка торопливо перебирает лапками в поисках тепла, а то и вовсе непонятная живность пересечёт узенькую колею. Страшнее всего смотреть в сторону осинового леса — он был чернее самой ночи, казался абсолютной тьмой, откуда может наброситься что-то неведомое и опасное.

Но вот ветер, что донимал несчастного ребёнка, донёс шарканье двери и скрип снега от детских шагов. На поселковой дороге обозначилось человекообразное пятно, тень с мешком за спиной, что приблизилась к нашему пареньку.

— Вот ты где, чего так долго, Брек? Я уже заждался и замёрз.

— Я не барчук, как смог так пришёл. Да и темно вокруг, не видно не зги.

— Это да. Может, кстати, лес обойдём? А то потеряемся ещё.

— Да лес-то не страшный, иди прямо и всё, а обходить долго, а ты и так замёрз. Пошли, не трусь. Кто здесь барин, я или ты?

— Ну, я.

— Вот и не боись.

— Мы точно не потеряемся? Тут темнее, чем на дороге. Хоть бы одна звёздочка зажглась… — Возглас был напрасен, небо не одарило их и крохой света. Как бы ни было страшно, нужно идти, нужно помочь, он один схрон не утащит. Чернеющая темнота леса смотрела прямо в глаза, страх укреплялся вместе с ветром, будто исходящим оттуда. Но войдя в гущу деревьев и потерявшись от чьего бы то ни было взора, дети скрылись и от донимавшей стихии. Вокруг них осталась лишь звенящая тишина и скрип снега от собственных шагов.

— Ты чего такой пугливый сегодня? Осина вокруг, это скверно, конечно, но нам она ничего не сделает, вот увидишь. Кстати, меня дед стругать свисток научил. На, смотри, дарю. Если завтра сбежишь и принесёшь ножик, покажу как такой же сделать. Опа, рябина, не съеденная, надо же. Давай нарвём. — Посреди кромешной тьмы красные ягоды будто светились, так и маня к себе. Барчуку деревце показалось странным: голодный год, конец зимы, а она ни поеденная никем, и птицами не клёваная, да и стоит как-то одиноко посреди пустой поляны в осиновом лесу. Паренёк оглядел её сверху вниз и у корней заметил небольшое пятно, почему-то пугающее до жути.

— Я бы туда не ходил.

— Чего так? Это ж рябина, она съедобная.

— Сюда смотри — барчонок перешёл на шёпот — Видишь? Чернота на снегу. Не к добру это.

— В тени и не такие чёртики покажутся. Проталина как проталина, чай весна скоро. А ты просто трусишь. Раз со мной не хочешь, я сам пойду.

— Обычная проталина не такая чёрная и не двигается… — барчонок сильнее прижал крестик к груди. Сжавшееся сердце трепыхалось всё быстрее и быстрее.

— Ты о чём? Где была там и есть. — Брек увлёкся рябиной. Черноте темнота как вода рыбе, а еда лишней не будет. По правде говоря, он больше собирал, чем ел. Мамка предупреждала, что холодного много есть нельзя, заболеешь так, что и знахарка не поможет. А так домой ещё больше еды можно принести.

Проталина же, как казалось, постепенно плыла в сторону. Вроде бы двигается, а вроде и нет. Чертовщина какая-то. Барчонок, всё ещё держа руку на сердце, обязательно левую, как положено, как мама учила, и повторял считалочку, чтобы успокоиться. Раз, два, три — всех чертей давно сожгли… Пырх! Сердце замерло, взор устремился в сторону шороха. Где-то слева, совсем рядом, улетело серое пятно размером с птичку, уронив снег с осиновой ветки.

Стоило лишь на мгновение отвлечься, как странная проталина неведомым образом куда-то исчезла. Насторожившись, ребёнок начал то и дело озираться по сторонам в надежде снова найти несчастное чёрное пятно на сереющем снегу. Но сколько бы он ни пытался, у него ничего не выходило, проталины не было ни на старом месте, ни на новом, нигде. Барчонок, чувствуя себя в западне, решил подобрать прямую осиновую палку, отдалённо напоминающую меч. Оружие, которым может быть получится отбиться от чего-нибудь, подарило крохи спокойствия. Осина, говорят, самое поганое дерево, гаже нету, а значит даже всякой нечисти от неё будет плохо. Брек же, ничего не замечая, продолжал обирать куст.

— Давай быстрее, тут страшно.

— Дай наберу. Это ты сытый, сынок барский, а я с утра только сухарик съел, а дедке и того не досталось. Мне каждая кроха нужна. — крестьянин жадно продолжал рвать ярко-красные ягоды как будто больше таких нигде нет и не будет никогда. Незаметно поднялся прохладный ветерок. Стоило крестьянскому сынку собрать последнюю кисть и посмотреть вдаль, как его глаза распахнулись от ужаса.

Настороженный барчук стоял спиной к своему другу, чтобы если вдруг что-то случится, защитить его тыл от неведомой напасти. Черти и крадуны, они, конечно, только в сказках, но мало ли что может быть ещё? Тут проталины убегают.

Сердце барчонка как будто обдало страхом. Обернувшись, он увидел воочию источник своего беспокойства. Перед другом чернела, выросшая словно из ниоткуда фигура, слегка похожая на очень тощего медведя. Непонятно, где пасть, а где шея, где лапа, а где тело. Глаза странноватого шатуна светились маленькими белыми звёздочками, выглядывавшими из глубины абсолютной темноты. Перебарывая страх, он попытался оттащить остолбеневшего друга, но споткнулся сам, упав вместе с ним в липкий серый снег. Могильный холод всё приближался вместе чёрным шатуном, окутывал душу, сердце замирало, Брек всё не оттаивал, свои руки начинали неметь. Что делать? Сейчас сожрёт! Бежать! Спастись хотя-бы самому! Поднявшись, барчонок попытался отвлечь черноту от друга, из последних сил бросив палку в неведомое и без оглядки кинулся бежать.

Густую тишину за спиной ничего не потревожило.

I. Таинство.

На краю поля сквозь ветхие доски сарая слышались звуки бурно кипевшей работы: треск досок – их посмертный крик перед перерождением в новую вещь; шуршания стамески, снимающей почерневший слой древесины, словно ведьма омолаживающей древесные волокна; постукивания молотка, забивающего невесть где нашедшийся, пускай кривоватый, но гвоздь. Целый гвоздь для новой вещи! Завершали это таинственное действо взлязгивания металлической пластины, возмущенной столь наглой деформацией её под подобие прямого угла. Чем это все должно было стать, знал один только мастер – десятилетний Вектор: черноволосый шустрый мальчишка, младший сын барина. Когда однажды, во время игры с братьями, посреди засеянных полей своего поместья он нашёл этот сарайчишко, и подумать не мог, что когда-то это было любимым местом его отца. Время не пощадило ни место, ни изначального хозяина его.

Сарай явно отжил своё. В землю были вбиты шесть деревянных подгнивших, но когда-то крепких столбов, к которым вдоль прибиты внахлёст сосновые доски, порядком расщепленные. Сквозь небольшие щели внутрь струится солнечный свет – яркий и тёплый. В дальнем углу, наиболее тёмном, лежали крестьянские плуги и серпы. На стенах — полки с разнообразными инструментами. Сейчас они больше напоминали разоренное гнездо — что-то лежит как попало, что-то отсутствует на привычном месте. О былом порядке на них напоминал лишь толстый слой пыли, образующий силуэты годами лежавших недвижимыми там инструментов. Вплотную к правой стене стоял не менее старый, но ещё крепкий верстак, над которым так же висели разоренные полки.

Приставив ящик к верстаку, чтобы дотянуться до всего, что только можно увидеть, стоял разоритель полок – гнезд, сам Вектор, целиком поглощённый таинством создания новой вещи. Тяжело дыша, с наслаждением, он доводил до идеала свою новую работу. Лицо его выражало предельную серьёзность и такое увлечение, что наверняка будь за стенами сарая конец света, то Вектор не перестал бы работать, пока вещь не будет доведена до идеала. Он счастлив за работой: счастлив от того, что придумал сам, от того, что получается, от самого процесса. От сердца к самым кончикам его пальцев, приятное тепло разливается по всему телу. И вот, наконец, работа окончена, сердце бьётся чаще, радости нет предела: вот оно, идеальное, то, что он хотел, наконец в его руках, сделанное им самим. Оставив разбросанными на верстаке потревоженные инструменты, он побежал домой во всю прыть, едва сдерживая желание выкрикнуть: «Ура! Получилось!».

Зачинающийся закат облил золотую пшеницу нежно-розовым светом. Поля казались бесконечным морем, вечным морем жизни, что по преданию, в стародавние времена, даровало первым людям жизнь, долгую и сытую.

Вектор прочитал все книги, что были в их доме. Так уж вышло, что сначала ему попалась книга про Море Жизни как великого духа и первых богов, языческая, а потом другая, с совершенно иной историей про единого бога всесоздателя. Что древние жрецы творили чудеса и владели магией куда лучше обычных людей, что стародавние святые. Хотя первая, более старая книжка, нравилась куда больше: там всякой разной нечисти расписано намного больше, там большие битвы всех со всеми, приключения богов и людей. Вторая книжка была куда скучнее, рассказывала назидательные притчи, герои в ней не творили великих свершений. Один из святых стал святым просто потому, что на камне стоял. Скукота. Но что одна, что другая книги рассказывали и расписывали то, чего Вектор никогда не видел, а когда взрослых спрашивал, чаще всего получал ответ, что это сказки, этого не существует, и пусть не донимает занятых делом своей выдумкой. Только мама очень боялась чертей, но отец сказал, что это только потому, что она сильно болела, что это от горячки. Вышло так, что верить барчонок разучился.

Около полугода назад, во время голода, умер один его приятель, Брек. Они познакомились на прошлой жатве. Вектор шёл в первый раз с желанием что-нибудь смастерить в недавно найденный сарай с кучей инструментов. Зайти туда он хотел украдкой, свое желание трудиться считал чем-то постыдным. Потому он опешил, увидев крестьянина, достающего оттуда пару серпов. Путь в сарай теперь закрыт. Вдруг его окликает один из крестьянских детей - «эй, что стоишь! Пшеница не ждёт!». Так Вектор нашёл и нового друга, и в первый и последний раз собирал снопы.

Ближе к зиме, когда крестьянские запасы стали подходить к концу, барчонок начал втайне таскать Бреку припасы. Пусть к схрону проходил через небольшой осиновый лесок, где той злополучной безлунной ночью они повстречали нечто странное. Брека тогда нашли утром, изодранного насмерть. Кто-то говорил, что это наверняка был шатун: медведь или дух лесной, но сам барчонок сомневался. Странная проталина не выходила из головы, да и шатун был довольно странный, чернее тени, и палка в него не попала, хотя вроде бы должна была. В любом случае, прошлого не воротишь и не посмотришь, что там и как было на деле. Только и осталось, что смотреть на прощальный подарок и оплакивать первого друга.

На похороны Вектору пойти не дал отец - «Вот дело тебе до крестьян! Они лишь инструмент для получения хлеба, как плуг и лошадь! Сломался один, ничего страшного, их ещё несколько сотен!». С тех пор Вектор потихоньку отдалялся от отца. С момента смерти матери отец переменился, ожесточился к себе, к окружающим, к детям, вот и в очередной раз по пьяному делу выругался и выпорол, но в тот раз особо больно. Мама была намного мягче, ласковее, не давала наказывать.

В лучах заката Вектор торопился домой. Он думал проскочить незаметно мимо главы семейства, пронеся украдкой в свою комнатку новую самодельную игрушку. Дом хозяина поместья был большой и старый, двухэтажный, каменный и мрачный снаружи, больше похожий на крепость, если бы не довольно большие слюдяные окна и отсутствие бойниц наверху; крытая деревом самая обыкновенная крыша с виду была совершенно чужда этому дому. Внутри комнаты обложены деревом ценной тёмной породы. Внизу, в зале, у дальней стены стояла печка, по двум другим висела длинная вереница фамильных портретов, Самые старые начинались у входа, самые новые были напротив стола, два древних узких ковра лежало вдоль них на полу. Одна картина была занавешена плотной старой, пыльной, но всё ещё крепкой тканью, которую вешали по традиции на три дня на портрет с усопшим. Правда эту занавеску так и не сняли. Парадный вход, чьи очертания виднелись за портретами, был очень давно заложен камнями и деревом, на первый этаж вело неказистое крыльцо, после него сени, откуда был проход в саму залу. Тут же, направо от входа, была лестница, ведущая на второй этаж. Прошмыгнуть незаметно не составляло труда. И это у Вектора почти получилось, если бы не брат Кир, спускавшийся с этой самой лестницы.

— Эй, отец, тут Вектор какой-то мусор приносит в дом! —с казал Кир, выхватывая поделку из рук Вектора и неся её отцу.

— А ну отдай, никакой это не мусор! — крикнул Вектор, догнав Кира и с силой вырывая её обратно, случайно сбив брата с ног. Он не мог позволить отправить в печь ещё и карету. До сих пор за свисток Брека простить его не мог. Ещё чуть-чуть, и началась бы драка.

— Перестать! Вектор! Кир! Смирно я сказал! — голос отца как раскат грома прокатился по комнате, словно пронизав детей насквозь, заставив их замереть на месте.

Грузная фигура отца поднялась со стула, медленным, но четким, военным шагом подошла к ним, не предвещавшая ничего хорошего. «Опять пороть будут» — пронеслось у братьев в головах, уже вжавшихся в плечи.

— Живо марш по своим углам! Сегодня вы оба останетесь без обеда! — сказал отец, забрав у мальчишек предмет раздора

— Но за что, отец? — спросил Вектор, огорчённый не сколько лишением обеда, сколько потерей результатов своего долгого труда

— Что я вам говорил о драках в доме?! Что стоите? Марш по комнатам, живо!

Дети, вздрогнув от крика, живо поднялись по лестнице на второй этаж. Довольно широкий коридор с четырьмя комнатами освещался двумя окнами в конце его. В помещении из открытого окна пахло нежным ароматом цветов, что окружали южную сторону дома. Молнией поднявшись в этот коридор, мальчишки уже спокойно, отдышавшись, пошли к своим дверям. Только Вектор коснулся ручки, не успев открыть её, как нему из-за спины обратился Кир, уже успевший отворить свою комнату:

— Ну ты и дурак, Вектор. Спасибо что нас пороть не стали, а ты «за что, да за что». Нас помиловали, деревянная твоя башка, а ты ещё спрашивать. Добавки захотел?

— Да если б не ты, нас бы вовсе не наказали!

— Нечего в дом всякий бедняцкий мусор носить. Благо папа пошел в сторону печки, наверняка он сожжёт эту дрянь. Тебе что, игрушек мало? Какой батрак тебе подарил эту грязь на колёсах? Опять с крестьянами шастаешь? — произнёс он брезгливо.

— Не мусор это! Это карета Бролье с местом для багажа, на которой мы катались по городу! И вообще, я её сам сделал!

— Сделал? Сам? — ехидно рассмеявшись передразнивал Кир, полностью повернувшись к брату — не дворянское это дело, своими руками мастерить. Дворянин должен сидеть в своём поместье и радоваться жизни. Или, если ты ученый, просто нарисовать что надо, а крестьяне или ремесленники сами всё сделают. На то они такими родились. Ладно нам воевать нужно, но за меня повоюет Игнас, ему как раз нравятся все эти тренировки и сидения в лесу без еды. Это не по мне. Я буду в своё удовольствие жить, военные без меня справятся. А ты что, позорник? Решил запятнать нашу дворянскую честь своими бедняцкими поделками! Сначала игрушки, потом плуг, а завтра что, по любви на крестьянке женишься? Радуйся, что судьба дала тебе родиться дворянином. Пользуйся этим, и не делай глупостей. Не к лицу дворянину заниматься трудом.

Каждое слово Кира бесило Вектора. «Он старше всего на два года, а уже смеет учить меня жизни! Меня, это самое ленивое существо нашего королевства, смеет учить что мне делать и как жить?! Да как он смеет приказывать мне?!» — к концу речи он едва сдерживал себя от очередной драки. Со злостью сжимая бронзовую ручку двери одной рукой и сжимая кулак другой, он с ненавистью посмотрел на брата из-за спины. Ему хотелось многое сказать Киру в ответ, тяжело выругаться на него, как во сне на кого-то ругается отец. Из всего града слов, что должен был обрушиться, Вектор выбрал лишь одно:

— Сам ты дурак. Старший за всех не отдуется.

После чего резко открыл дверь и столь же резко закрыл, исчезнув за ней. Кир же, усмехнувшись, спокойно зашёл в свою комнату.

Комнаты братьев были похожи. Лишь немногие вещи могли отличить одну от другой. Слева — кровать с пуховым одеялом, справа — небольшая печка, Прямо — высоко расположенное небольшое слюдяное окно, закрытое отодвигаемой шторой, под ним располагался стол для уроков и стул там же. Отец нанимал лучших учителей королевства по математике, географии, религии и военному делу. Последнее возводилось в ранг наиважнейшего не только для рода Планк, но и для всего дворянства. Чем искуснее ты воин или чем сильнее твои боевые заклинания, тем больше у тебя уважения в обществе.

Формально, Игнас, Кир и Вектор были детьми воинов, вот и учили их соответствующе: силовые тренировки каждое утро, гимнастика — метод из древности, который снова начал входить в моду, поднятие тяжестей, фехтование и прочее. Старший в этих занятиях проявлял особое рвение. В них он нашёл свою стезю, показывал свои таланты. В его комнате стояли деревянные макеты, мечи, рапиры, щиты разных размеров и качества. На стене висел гобелен, описывающий одну из великих древних битв. Стол был покрыт небольшим слоем пыли. Вот уже несколько дней он проходил последние этапы подготовки, включавшие в себя недельные тренировки в лесу с первым мастером. Скоро они должны были вернуться. Дальше была только академия на два года. Второй мастер оставался для тренировки младших братьев.

Кир, по признанию двух мастеров, хоть и имел таланты воина, проявлять их не желал. Он в принципе ничего не хотел. Жить в праздности и роскоши — вот его идеал. Потому комната его представляла собой скорее склад «ценностей»: новейшего образца бронзовые солдатики, отдельно стоящие волшебники, паладины и воины, которые вопреки назначению служили лишь красивыми статуэтками, золочёная пуговица, серебряный канделябр, картина на стене неизвестного художника в красивейшей раме. Особую гордость составляла стреляющая медными шариками миниатюрная пушка с хитрым механизмом, сделанная на заказ у какого-то мастера-торговца из ближайшего города. Стол был чист, за исключением огрызка в углу и небольшого винного пятна, которое очень старались стереть. Наслушавшись недавно на своём первом выходе в общество о том, что постоянное питие хорошего вина признак большого достатка и что у его отца как раз примерный винный погреб, в тот же вечер Кир решил попробовать тот самый напиток благородных. Он едва осилил первые глотки, после пошло легче. Неожиданно опьянев, он случайно опрокинул бокал с остатками вина, что впиталось тёмной лужицей в волокна дерева. «Но ничего, это напиток хорошего вкуса, он не должен вызывать отвращения, к нему лишь надо привыкнуть. Завтра попробую ещё.» — так думал Кир, пряча свою первую бутылку за штору. Отец же счёта не вёл, сам выпивал три – четыре за вечер.

Комната Вектора на первый взгляд, не менялась никогда, но так только кажется. Под столом за шторой, лежала искусно оплетённая книга по обработке дерева, которую удалось случайно найти среди многих в потайной нише книжного шкафа; возле неё в лунном свете предательски поблёскивали маленькие капельки воска с самодельных свечей; вон в той нише, за печкой, притаились резцы по дереву; а там, аккуратно спрятанная под отошедшей доской, первая поделка — свисток в виде полевой птицы, копия утраченного. К начавшимся для него три месяца назад тренировкам, Вектор относился холодно, хоть у него и неплохо выходило. Для него они были скучной, навязанной обязанностью, от которой не было никакой радости. Радость же была в книгах, в новом, в созидании.

***

Увлечение его было тайною до сегодняшнего дня. Вектор боялся завтра, боялся утра, нервничал, ворочался, в ожидании рассвета. Кир вечером во многом повторял многократно сказанное отцом: мастерить — не дворянское дело, с бедняками играть нельзя и всё прочее в духе высшего общества. Этого самого общества Вектор в силу возраста ещё никогда не видел, а как то, что ты никогда не видел, да ещё и до конца не понятно, есть ли оно на деле, смеет что-то указывать тому, кто существует здесь и сейчас? Но была проблема — здесь и сейчас существовал ещё и отец.

«Наверное он очень зол на меня… Что будет завтра? Меня высекут? А может не просто высекут, а добавят ударов? Может я правда опозорил семью? Но как? Слышал от доктора, что от безделия люди сходят с ума. Хандра или как её… страшное говорят. Может меня отдадут мерзким тёткам на воспитание в город? Нет, нет, только не это, там совершенно негде прятать инструменты и вещи, и незаметно сделать тоже ничего не выйдет… А может…»

Мысли засыпающего Вектора прервал входящий в комнату отец, от которого порядочно веяло вином.

— Папа, твоя комната соседняя. Ты что, опять напился?

— Напился я или нет это не твоё дело, щенок. Раз не спишь, вставай, пошли вниз.

«Вот и конец мой пришёл. Сейчас точно сечь будут, да ещё ночью, чтобы никто не видел. Вырасту, никогда пить не буду» — подумал Вектор и пошёл за отцом. «Сколько дадут мне розг? Пять, десять? А может пятьдесят?» проносилось у него в голове. Дойдя в своих мыслях до ста тысяч ударов за всевозможные грехи, настоящие и придуманные, а больше числа юный Вектор и не знал, он с отцом спустился вниз и подошёл к обеденному столу. На нём, помимо горящих свечей на подсвечниках и пары опустошённых бутылок вина, стоял воткнутый в стол перочинный нож, похожий на тот, которым Вектор вырезал свисток, и, как ни в чём не бывало, стояла причина вечерней потасовки — деревянное подобие кареты Бролье. Небольшой деревянный брусочек, играющий роль кабины, прибитый сверху гвоздём к другому, более плоскому и длинному бруску, почти круглые оси с колёсами идеально вставали в полукруглые пазы, аккуратно выструганные в длинном бруске снизу; оси прижимались металлической пластиной, загнутой за кабиной из-за своей излишней длины, сама же пластина держалась на всё том же гвозде с загнутым концом, чтобы точно не отвалилась. Вот что представляла собой эта незатейливая игрушка, помещавшаяся в ладонь, за которую Вектор каждую секунду ожидал наказания.

—Твоя? — произнёс он строго.

— Д-да…

— Сам сделал? — сказал, нагнетая тон.

В ответ он получил уверенный кивок. На слова смелости уже не осталось.

— Так я и думал. Что ж, тогда смотри внимательно и вникай — ласковым басом сказал отец. Сын давно не видел его таким, от чего насторожился ещё сильнее, ожидая резкой перемены в любой момент. После смерти матери такой тон можно было услышать только во время его пьяных снов, который, в прочем, быстро сменялся на ругань и обратно. Пока же глава семейства бодрствовал, даже в пьяном виде такого услышать было невозможно.

Он взял перочинный нож, чуть коснулся им «кареты», и начал пристально смотреть на неё. Лицо его приняло серьёзное, сосредоточенное выражение. Наблюдая это, Вектор затаил дыхание: то самое чувство созидания, радости, внутреннего тепла вновь наполнили его. Отец, движения которого стали намного плавнее, чем обычно, приподнял руку, положил нож на стол и… игрушка зашелестела деревянными колёсами по столу, двигаясь вокруг подсвечника. Ничего не толкало её, кроме внутренней магии. Идеально подогнанные оси в точно выструганных пазах превосходно выполняли свою работу. Заворожённый ребёнок не мог оторваться от сего таинства: «Так же… Я хочу так же!» шепотом пронеслось по зале.

— Хочешь? Тогда твоя очередь — продолжал он всё ещё ласково.

Отец, поджидая, пока игрушка подъедет поближе, резко остановил её. Теперь, после второго касания, она была снова обычными кусками дерева и металла.

— Ну же, не бойся, подходи. Да, становись передо мной, да, правильно. Теперь возьми её в руки. — игрушка едва поместилась в маленькую детскую ладонь — Да, молодец. Теперь возьми этот нож. Это инструмент, которым чинятся новые перья для письма. Инструменты нужны тебе для направления магии. А теперь сконцентрируйся на том, что ты хочешь, чтобы делала игрушка. Представил? Теперь направь магию в неё, от сердца к рукам, через руки в инструмент, через него в вещь.

Отец положил свою широкую сухую ладонь на детскую руку сына, всё ещё немного трясущейся от остатков страха наказания. Вектор впервые пользовался магией, он одновременно и хотел, и боялся этого. Ему было приятно, впервые за несколько лет, снова увидеть доброго отца, но боялся скорого окончания этого благодушия. Желание научиться, создавать новое, всё же возобладало над страхом. Они вместе взяли перочинный нож. Отец уверенными движениями направил руку сына. Нож коснулся крыши «кареты». Усилие воли… раз… два… три… четыре… и вот оно — Вектор словно передал частицу своей души крохотной поделке. «Карета» начала бешено двигаться вперёд. Именно то, что он хотел. Вдруг она упала со стола и двигалась дальше, пока не встретилась со стеной, упорно пытаясь продолжить движение.

— Ну всё, хватит играться. Время позднее. Неси её сюда. Да, молодец. Теперь возьми в руки нож. Сконцентрируйся, приложи. Забери магию. Молодец. Быстро учишься. Теперь забирай игрушку и бегом спать. Утром всем на тренировку — Говорил он, не сходя с ласковых нот

— Пап, а можно спросить?

— Что тебе ещё?

— А как ты узнал, что я её сам сделал?

— От тебя несло магией сильнее чем обычно. Ты мог искру вложить ещё при создании, от того и…

— То есть мы все владеем магией? — перебил его Вектор

— Нет. Игнас и Кир пошли в мать. Славная была воительница… — Он прикрыл глаза, погружаясь в приятные воспоминания. Вдруг губы его дрогнули, лицо приняло мученическое выражение, словно он испытывал острую боль, начал часто дышать, дёргал головой вправо и влево, словно противился чему-то, резко дёрнулся, открыв свои карие, с красным отливом глаза, полные бессильной ненависти — чёрт бы тебя побрал, Вектор! — сказал он со злостью, едва сдерживаясь от сильной ругани — Запомни – сегодня ты ничего не видел, ясно?! Иди спать, живо! На тренировку опоздаешь — три шкуры сдеру! Прочь с глаз моих! — кричал отец с привычной грозностью.

Убегая счастливым от сцены с игрушкой в свою комнату, он услышал звук очередной откупорившейся бутылки, эхом пронёсшийся по зале.

***

— Что я вам говорил о драках в доме?! Что стоите? Марш по комнатам, живо! — выругался на них отец. Как только дети спешно поднялись, он пошёл в сторону печи, к обеденному столу, где его ждала первая на сегодня бутылка, впрочем, уже отпитая им наполовину.

— И из-за этой маленькой дребедени они подрались? Сжечь бы её, чтобы неповадно было. Что это вообще? Дрянь какая-то на колёсиках. Хм, а ведь неплохо сделано… Ну-ка. Зазубрины в пазе. И с другой стороны. И во втором пазе. По всей длине видимо. Знакомый дефект… Нашёл-таки сарай, чертёнок! Зря у меня рука не поднялась его снести. Воспоминания ветреной молодости не так просто отпустить. Всё-таки по моим стопам пошёл. Не дам ему совершить моих ошибок! Пусть будет кем угодно, но не мастеровым!

Думая об этом, Мизерат непреклонно двигался к печке, чтобы своими руками предать огню маленькое счастье своего сына. Взяв кочергу со стойки возле белой тюрьмы для необузданной природной стихии, медленно открыл ею скрипучую чугунную дверцу, словно разверзая врата во всесжигающий ад. Всё тело обдало жаром, лицо его ласкали лучи света, в глазах отражались языки пламени. Прислонив кочергу к стене, его руки уже тянулись сделать непоправимое, как дрожь прошлась по всему его телу, от внезапного громкого хлопка двери. Перед глазами за доли секунды пронеслись тяжёлые воспоминания. Вот черт! Чертежи! Здесь, сейчас, прямо здесь, в этой печи, горят его чертежи! Тут, сейчас, точь-в-точь как много лет назад, в жестоком пламени родительского камина. Мизерат оступился, выправка дала слабину, вино же добило его, заставив упасть, выронив на пол крошечную игрушку.

— Нет… Нет, нет. Чёрт… Забыть, забыть, как страшный сон! Вино, где моё вино? — Неуклюже поднявшись, словно подкошенный и раненый, заковылял он в сторону обеденного стола. Страх овладел старым военным: он до смерти боялся сойти с ума, в очередной раз прошлое спуталось с делами настоящими, но в этот раз так сильно, что одно от другого отличить было невозможно. Назойливые, неконтролируемые воспоминания продолжали лезть в голову. Казалось, по всей комнате раздавался роковой диалог:

— Нет, отец, что ты делаешь?! Прекрати! Прекрати!!! — он рыдал, он обессилен, опираясь плечом на косяк открытой двери, смотрел, как догорала его мечта, его жизнь, его счастье. Но уже было поздно, поделать ничего более нельзя. Опоздал лишь на жалкие секунды!

— Не для того я двадцать лет учился магии, чтобы мой сын стал бесполезным инженеришкой или как их там. Ты будешь кем угодно, но не им. Ты понял меня, Мизерат?!

— Да, я тебя понял — голос стал враждебным, слёзы не переставали литься градом из его карих глаз, юное, минуту назад наполненное счастьем сердце, теперь переполнялось отчаянием и бессильной ненавистью — Раз кем угодно, тогда хрен тебе, а не сын-маг! — завершал диалог хлопок дверью, словно конечная, жирная точка, звук обиды за уничтожение года работы, за то, что не успел спасти несчастные чертежи; обиды, нанесённой в самое сердце, навсегда сломавшей душу.

Тяжело дыша будто от изнуряющей работы, в слезах, Мизерат сегодняшний, обессиленный, последним рывком еле-еле взгромоздился на стул. В голове повторялись роковые слова: «Ты будешь кем угодно, но не инженером. Ты понял меня?!»

Вот и вино, спасительное вино… Заткнись! Заткнись! Заткнись, ничтожное воспоминание!

Бордовая жидкость водопадом заливалась внутрь. Пил он давно и много. Бокалы не позволяли напиться быстро, потому, вот уже несколько лет, они пылятся в шкафах, пока вино лилось напрямую из бутылки в самую душу. Погреб был наполнен только хорошим, самым крепким вином: иное уже не позволяло топить прошлое и всё нарастающую. Откупоренная бутылка пуста. Голоса замолкли, в голове расстилался приятный, расслабляющий туман, окутав собой все незажившие раны, что тяжелее многих физических. Обманчивая ласка, что на утро станет иссушающим ядом, заставив вспомнить всё снова. Пора откупоривать вторую, теперь можно и потихоньку отпивать глоток за глотком, разрушая самого себя, отрываясь от жизни, что терзает. Чёрт, уже стемнело. Где же заветная бутылка? По старой привычке, зажёг свечи магией вместо огнива, ещё раз напомнив себе о своём ненавистном прошлом.

Что ж, вот и бутылка. С привычным звуком вылетает пробка. Ох! Печь не закрыта. Взгляд невольно притянулся к лежащей на боку игрушке, отбросивший длинную тень от огня преисподней, что в каждом доме прячут за чугунной дверцей. Он не в силах оторвать взгляд от неё. Она — то же, что его чертежи. Символ юности и надежд, счастья от прохождения своего, никем не навязанного, свободного пути… Мизерата, потихоньку, глоток за глотком поглощавшего вино, мягко, но непреодолимо, тянет на размышления: «Я лишь хочу уберечь сына от своих ошибок. Но… что же есть моя ошибка? Когда началась полоса несчастий, длиною в мою жалкую жизнь? Чего я хотел? Когда я был полностью счастлив в последний раз?.. Мальчишка сиял от радости, как только заходил в дом…, сожгу игрушку — позабочусь о нём, но лишу счастья… Нужна ли ему такая забота, что лишает радости жизни? Может, ему подарили? Крестьянин какой-нибудь? Нет, исключено. Крестьяне мой инструмент не трогают. Да и от него снова веяло магией. Это уже третий или четвёртый раз, с каждым разом всё сильнее… Надо с ним серьёзно поговорить, но… не как мой отец. Попробую отговорить его. Вдруг он послушает?»

Кончилась вторая бутылка, решение принято. Едва стоя на ногах, Мизерат кое-как закрыл маленькие врата в ад кочергой, бросив её рядом, не сумев повесить на место, чуть не упав поднял игрушку с пола, положил на стол… Чёртова лестница, как же легко под хмелем споткнуться об ступеньку. Может он спит? Пожалуйста, спи в эту ночь, как каждую. Судьба помилуй меня хоть сейчас и отведи от тяжёлого разговора… Не спишь? Вставай, пошли вниз. За что ты со мной так, судьба?

—Твоя?

— Д-да

— Сам сделал?

Кивок, какой уверенный… Он готов биться… Нет, он боится меня, будто я с ним что-то сделаю. Нельзя показывать слабость, нельзя. Нет, нет… Как же он похож на меня, слишком похож… Нельзя, чтобы он повторил мои несчастья… Я должен сказать ему… Он возненавидит меня, я стану в глазах его тем чудовищем, от которого бежал, назло которому делал всё, лишив себя радости жизни… Н-нет, я не могу так поступить с ним, с собой... Может показать ему… Но я же решил… Я бессилен. Я схожу с ума… Имею ли я права лишать его радости жизни? Лишил себя, а теперь… Быть может, попробовать дать ему, чего ещё не давал? Чёрт, не могу… что же делать?.. Покажу ему, дальше будь что будет…

Гадёныш, по больному вдарил. Теперь надо третью… Какие счастливые были у него глаза. Он рад, он счастлив… Что я наделал... В жизнь рука теперь не подымется забрать это сияние из его взгляда…

Назад пути уже нет, будь что будет.

Так, надо послать письмо Зиберу или как его там. Надеюсь, согласится. Надо денег на дорогу, чтобы точно приехал… Совсем размяк… Пожалуй хватит вина на сегодня. Где там пробка? Вот она, залезай обратно, ну же... Опять лестница…

Третья бутылка осталась стоять нетронутой.

II. Обучение

Наутро Вектор едва поднялся с первыми лучами солнца. Он привык вставать так рано, но тяжесть от недолгого сна тяготила его. Медленно сев, начал соображать, что же сейчас нужно делать. «Магия, да. Магия. Нужно изучить её. Первым делом. Нужно идти в мастерскую. Так, одеться, надо одеться. Где я оставил рубашку? Вот она, вижу. Нужно встать. Эх, если бы не эта тяжесть…». Внезапные грозные крики с улицы учителя по военному делу как бочка холодной воды стряхнули сонливость. Встав как ошпаренный, Вектор наспех оделся, неумело застегнув ремень, не заправив рубашку. «Нужно лишь пережить обязаловку, и тут же можно бежать в тайное логово, в сарай, в маленький рай с инструментами» — проносилось в голове.

На выходе из комнаты он остановился, задумался: «может мне взять с собой свисток? Попробую в него вложить искру. Могу ли я заставить его свистеть? А как куропатку смогу? Или даже как соловья?..» Крик учителя, уже обращавшийся именно к Вектору, оборвал ход мыслей. Без раздумий, смоляная голова метнулся к окну, достал свисток и положил его в карман своих холщовых штанов, вылетел из комнаты, оступился и кубарем покатился с лестницы. Встал, отряхнулся и стрелой выбежал на выход, чудом успев добежать до плаца перед третьим предупреждением.

На нём, такой же сонный, но весьма довольный и что-то жующий, уже стоял Кир. Как ему не быть довольным: вчера он осилил целый бокал вина! Для него это большое достижение, шаг, на пути к победе и к хорошему вкусу. Учитель, невысокого роста человек лет сорока на вид, ждал, пока почти опоздавший отдышится и встанет ровно. Всю свою жизнь, он с другом учил мастерству воина дворянских отпрысков, давно привыкший ко многим их распущенностям. Не прощал он лишь двух вещей — опоздания и неповиновения. Не важно, пьяны ли золотые дети, с похмелья или с гулянки, главное приди вовремя и сделай как можешь что приказано. Не делаешь — получаешь по хребтине прутом. Увернулся от трёх ударов — позволено отдохнуть. Не увернулся — жди после отдыха утроенной нормы. Странные правила были продиктованы странными, но как казалось обществу, передовыми воззрениями: не имеешь сил, имей ловкость. Не имеешь ни того, ни другого? Тогда готовься к худшему. Враги щадить не будут. Учителя разработали свой метод – всего по двадцать минут и пять минут перерыва. Сначала разминка и гимнастика. Затем фехтование. После этого поднятие тяжестей. Бег короткий и длинный, верховая езда, верховая езда с оружием. Теперь заслуженный длинный отдых. И по второму кругу.

Кир выполнял всё медленно и лениво. Было видно, что он действительно может лучше, но то ли, как обычно, не старался, то ли не выветрившиеся до конца винные пары сдерживали его. Вектору же сегодня было очень тяжело: каждое упражнение, казалось, забирало остаток сил. Свисток в кармане стал непосильным грузом. Ещё и до боли знакомый, едва уловимый запах перегара, доносимый лёгким ветерком со стороны брата, как будто добивал уже изнутри. Время тренировок тянулось бесконечно медленно. Но каждый раз оно кончалось раньше, чем он готов был окончательно сдаться. Можно было выдохнуть, упасть, и не подниматься целых пять минут, что предательски проходили так скоро. Первый круг окончен. Теперь долгожданные полчаса перерыва! Ура!

Помнив первое наставление учителя, младший барчонок потихоньку пил прохладную ключевую воду, не налегая сразу, а поглощая её небольшими глотками с перерывами. Сон как рукой сняло. Вот бы кто снял так усталость в, казалось, ватных ногах. Но ничего. Теперь можно отдышаться, посидеть, и подумать. Думал он в такие минуты много о чём, но сегодня лишь одна мысль вертелась в голове: магия. Ни понимание, что Кир пьёт, наверняка своровав бутылку, ни скорое окончание отдыха не беспокоили его. Новый, неизведанный, приоткрывшийся мир манил юную душу, захватил все её мысли. Теперь столько возможностей впереди! Столько всего можно придумать! Сейчас, только кончится занятие, можно незаметно тут же убежать в потаённый уголок, к счастью, к мечте, вновь ощутить радость и внутреннее тепло!

Мастер нажал на кнопку серебряных карманных часов, на крышке которых поблёскивала гравировка вензелей, пронизанных мечом, нарисованным эмалью — подарок какого-то благодарного ученика из столицы — новейшая модель. Означал этот «клац» окончание раздумий, отдыха и начало нового круга ада.

— Встаньте, пан Вектор. Ваше занятие окончено. Пан Мизерат Планк приказал вам явиться в дом после первого круга. Ваш следующий урок пройдёт на первом этаже. На сегодня для вас упражнения окончены.

Снова готовый к пытке, от такого неожиданного подарка Вектор опешил, но, не желая упускать шанса, быстро по-военному попрощался и на радостях побежал в дом

— Эй, так не честно — завопил Кир — почему отпустили только его? Я тоже устал, я есть хочу!

— Так приказал ваш отец, и это не обсуждается. За неповиновение, панна Кира сейчас будет отрабатывать двойную норму упражнений, до выветривания винных паров!

Вектор бежал домой на радостях, глубоко дыша свежим утренним воздухом. Теперь время не тянулось бесконечно, пытка кончилась. Вернулись привычные секунды жизни. Как ему казалось, он за мгновение добежал до родного крыльца. О беспокойной ночи напоминала лишь тяжесть в ногах, смешанная с покалывающей болью от тренировок. Увидев через открытую дверь неизвестного мужчину, сидящего рядом с отцом, не обратив внимания на разноцветные ящики на столе, он решил спрятаться в сенях и подслушать их разговор.

— Столь неожиданно было получить от вас письмо с окончательным предложением и было весьма любезно с вашей стороны отрядить денег на экипаж. До сюда полтора часа езды! Довольно щедрый жест.

— Вы ещё и выехали с рассветом! Надеюсь, в делах будет такая же исполнительность. По правде говоря, я думал вы приедете через недельку-две. Пока соберётесь, завершите все дела. Но хвалю за расторопность.

— Как же иначе? Зачем терять драгоценное время? Кстати, спасибо за оплату печати, пан Планк. Достать уже готовые образцы не представлялось возможным, вы и сами это знаете. С началом появления практического метода как отдельного направления прошло много времени. Первые образцы давно устарели, они были изданы ещё в начале прошлого века, а новые исследования теперь отказываются печатать. Это просто невыгодно. Низшие слои свободного населения просто не могут позволить себе книг. А именно их достоянием стал этот перспективный метод. Считаю, что произошла жуткая несправедливость. Самоучки наполнили каждый уголок, каждую мастерскую. А ведь они, в большинстве своём, задумайтесь, даже элементарные знания мастерового в магии не до конца освоили! Этим тормозится прогресс...

— Моего сына главное не оставьте таким самоучкой. Отныне ваша обязанность научить Вектора всему, что знают лучшие умы королевства. Через два месяца здесь будет два комплекта четырёхтомников. Один из них будет дарован вам в знак моей благосклонности.

— Премного благодарен вам, пан Планк. Позвольте спросить? Мы так долго общались насчёт этого дела. Что сподвигло вас всё же принять окончательное решение?

— Сын. Переписку я с вами начал, как только от него первый раз повеяло знакомым душком магии. Когда я начинал, всё уже скатилось к тому, что практический метод стал достоянием низших свободных сословий, мастеровыми и инженерами стало быть не престижно. Они считаются слабейшими и бесполезными среди магов, особенно по сравнению с теоретиками. Так оно, собственно, и было. Потому, я с грехом пополам встал на военную службу, и сейчас ни о чем не жалею, кроме одного — что не пошёл сразу, куда нужно было. Именно с вами я списался как с человеком знающим, чтобы разузнать современное положение дел. Судя по всему, теперь от этого может выйти толк. Зачатки у парнишки есть. Попробуем рискнуть. Ежели не выйдет, место сменить всегда можно, а знания останутся… Так. Погодите. Вектор, я знаю, что ты здесь. Хватит прятаться!

Вектор вышел из-за угла, смущённый и застигнутый врасплох.

— Ну же, подойди сюда. Смелей. Знакомься. Это — твой новый учитель по ремеслу инженерного дела, Альфред Зибер. Твои утренние тренировки урезаны вдвое в счёт его урока. Математика и религия также остаются, но начнутся с сентября. Курс географии вы уже окончили.

— Здравствуйте, пан Вектор. Сначала мы пройдём самые основы. В сентябре, когда прибудут первые тома, возьмёмся более основательно. С сегодняшнего дня готовьтесь к серьёзному труду, знать нужно будет много и наизусть. Завтра начнём занятия.

— Спасибо, пан Зибер, вы можете быть свободны. До покоев вас проводят.

Зибер, худощавый бритый мужчина средних лет, известный учёный, источающий из себя строгость и благодушие, которое проявлялось буквально во всём — от его модного столичного фрака без излишеств, до движений, с четким началом, плавным продолжением и таким же чётким концом. Профессор довольно резко встал и плавно пошёл к выходу. Было видно, что он доволен то ли наконец разрешившимся делом, то ли первым за долгое время учеником. Отец медленно, с тяжёлым вздохом, поднялся со стула одновременно с ним, но остановился возле подошедшего Вектора. Как только Альфред покинул комнату, отец впервые за долгое время, слегка обнял сына и погладил его, поворошив волосы

— Будь тем, кем желаешь, Вектор. Не бери пример с отца, не жалей о том, кем являешься. Хоть ты с братьями не будешь пытаться забыть о своём прошлом.

Нежно опустив свою старческую руку сыну на плечо и также степенно сняв, он спокойно пошёл к выходу, провожать того, кем сам хотел стать когда-то. Отец был ласков и абсолютно трезв. Траурная занавеса с портрета в углу комнаты была снята. На ней стояло, застывшее в потрескавшихся от времени красках, семейство Планк: счастливый Мизерат с женой Марией и тремя маленькими детьми двух, четырёх и шести лет.

Оставшись наедине с самим собой в огромной зале, с широко распахнутыми глазами, Вектор долго пытался осознать произошедшее. «Что это? Чудо? Получается, теперь не нужно прятаться, не нужно стыдиться?.. Вот тебе, выкуси Кир! Завтра меня будут учить лучшему ремеслу мира!.. — чем дальше заходили мысли, тем больше радости в нём загоралось, восторженные детские глаза снова начинали сиять — что же, выходит, меня научат создавать самые невероятные вещи на свете?! Быть не может! Как отец вообще пошёл на это? — дыша всё чаще и чаще, он начал начинал задыхаться — теперь можно, теперь меня научат всему!». Вектор восхищен, мысли его снова охвачены жаждой изучения по-новому открывающегося мира, его безграничных возможностей, которых теперь стало ещё больше, которыми надо лишь воспользоваться, созидая доселе невиданное и невероятное!

«Скорее, бежать в свою комнату! Теперь можно начать творить! Но… что это на столе? — с лестничного пролёта был виден целый ряд ящиков, что занимали почти весь стол. Пока он пытался прийти в себя, совершенно их не заметил, и увидел только сейчас, случайно глянув на залу с лестницы — цветные деревянные ящики. Выглядят как новые. Эх, закрытые. Жаль, завтра посмотрим. Но ничего, вперед!» — как же не терпится ему попробовать новые силы на своих поделках! Вихрем подлетел в свою комнату, по привычке закрыл дверь, резко отодвинул стул, штору, чтобы было больше света, сел и вытащил из кармана его первую собственноручно сделанную вещь — свисток. Взгрустнулось при его виде, но сейчас не время вспоминать.

«Итак, нужен инструмент, вот он, тот самый перочинный нож, которым и была выстругана свисток-птичка. Нужно сконцентрироваться… Концентрироваться… Не получается! Слишком много роящихся мыслей. Что делать, что делать? Нет, нет, так не получится. Надо успокоиться» — подскочив со стула, Вектор нервно начал бродить туда-сюда, пытаясь соединить внутри себя необходимость концентрации с радостным нетерпением, перемешанные с кучей-другой сопутствующих рассуждений. Такое состояние начало надоедать ему самому.

Он резко остановился: «Так, хватит. Пора остепениться. Как там звали святого, который сдержанности учил? Не помню.». Усилие воли, что раньше сдерживало исключительно гнев, теперь училось сдерживать безмерную радость, нервозность и нетерпение. «Как там в писании говорилось? Когда я спокоен? Когда сплю. Что я делаю, когда сплю?» — юный изобретатель лёг на постель, закрыл глаза, заставил себя дышать реже и глубже, первый раз стараясь применить назидание из скучной притчи. Сердце постепенно перестало так бешено биться. «Получилось» — подумал он, перед тем как попытаться встать и продолжить начатое. Но сон опередил его. Усталость взяла верх.

***

Медленно поднявшись, Вектор с удовольствием потянулся. Немного гудела голова, но от тяжести теперь ни осталось и следа. На полу виднелся ярко-оранжевый узор от открытого слюдяного окна. «Заря. Интересно, утренняя или вечерняя?.. Как же хочется есть…». Несколько минут он сидел в забытии, смотря на узорчатый пол. Ни единой мысли не проносилось в голове. Абсолютное спокойствие без цели так же не способно творить, как и излишнее беспокойство.

За дверью слышались шаги Кира, входящего в свою комнату с чем-то очень вкусным. Не на тренировке, значит вечер. Пахло мясом с тушёными овощами. Самый сытый привередливый барин захлебнулся бы от собственной слюны, при одном только виде этого блюда. Отец, когда ещё был чутким к людям, нанял хорошего старого повара, чтобы тот обучил кухонную прислугу готовить на столичном уровне, и всё ради одного крестьянина, у которого был талант и рвение к готовке.

Неожиданно, возмущённый крик Кира молнией пронзил весь дом. Вкуснейший ужин на самом деле оказался лишь яблоком!

Спустя несколько минут, судя по более тяжёлым шагам, на второй этаж поднимался отец. Шаги четкие, ровные. Странно. Обычно он трезвым только спускался за очередной бутылкой. Снова запахло едой. Дверь в комнату Вектора со скрипом приоткрылась. Аромат ворвался внутрь, заполнив всё пространство. Вошёл Мизерат. Судя по всему, немного он всё же выпил.

— Не спишь? Поешь. С вечера голодный — уже настоящее рагу со столовыми приборами оказалось на ученическом столе

— Почему кричал Кир?

— Я решил проверить его на честность. После того как мы поели, с помощью одного заклинания дал обычному яблоку вид и запах твоего обеда и сказал ему принести это тебе. Как только послышался звук закрытой двери, просто отменил действие магии.

— Не прошёл — усмехнулся Вектор.

Отец уже собирался уходить, но ненадолго остановился у выхода, снова посмотрев на сына. Мизерата всё ещё переполняли ночные сомнения, но теперь выбор был сделан, всё уже решено, ничего не изменить. Или всё изначально было предрешено? Прошлое определяет настоящее, но настоящее, выбор здесь и сейчас, непредсказуемо меняет будущее, или всё определяет случайность? Наверное, всё сразу. Слишком тяжело об этом думать, когда просто хочешь забыть почти всё, что с тобой было и не хочешь знать, что будет.

— Учись хорошо, Вектор — за сухой фразой скрывались терзания тысяч мыслей, хотелось сказать ему: «покажи мне, что я в кое-то веке сделал всё правильно», но сдержался. Нельзя, чтобы дети видели слабость родителей. Отец закрыл за собой дверь после глубокого вздоха.

После того, как он ушёл, Вектор с пару минут сидел на своей кровати, не совсем понимая действия отца. «Назовём это благословением», подумалось ему. Но уже через мгновение, движимый голодом, быстро подбежал к своему столу для уничтожения обеда: «Еда, ура, наконец-то… Подумать только! Кир теперь и воровством обедов промышляет. Как увижу, обязательно врежу ему». Внутренняя пустота голода постепенно заполнилась вкуснейшим, ещё тёплым рагу с кусками нежного мяса.

Теперь можно и погулять. В сарай уже идти невозможно — не получится успеть добежать домой до темноты. Остаётся только походить вокруг двора, сорвать пару травинок возле дома, подышать прохладным воздухом, с привкусом сладости от цветов возле длинной стены. Когда-то они были в строгих красивых рамках фигурной клумбы, за которой после смерти матери никто не следил: отец запретил трогать всё, что связано с Марией. Вот цветы и разрослись, распустились с весны и начали лезть вверх по южной стене.

Пока мама была жива, всегда говорила, что не даст водить детей в общество, считала, что во многом распущенные отпрыски могут на них плохо влиять. Нужно было иметь недюжинную смелость, чтобы перечить традиции: в 12 лет ребёнок голубых кровей первый раз и с этого момента обязано ежегодно присутствовать с родителями на одном из трёх собраний, «светских встреч», как они это называли. За отсутствие светила слава затворников, а там, где такие «затворники», там и «грязные слухи». На этом санкции заканчивались, но многим было смерти подобно стать источником таких слухов. На дела же это практически не влияло. Деньгам чужда мораль, им всё равно на совесть и славу.

Шесть лет назад Мария, неожиданно для всех, заболела. Следующие три года она мучительно, постепенно угасала. Вектору тогда было всего ничего. Он смутно помнит все эти толпы докторов разных сословий, пахнущих неприятными порошками и наверняка отвратительными на вкус зельями. Все они пытались установить, что же эта за болезнь, постепенно высасывающая все соки из полной жизни воительницы одного из древнейших дворянских родов, рода Кригер. Установить так и не смогли, как и вылечить.

Поначалу всё было не так плохо: она продолжала заботиться о детях, ходила по дому, выполняла нетяжёлые дела, чтобы не было скучно. Но день ото дня ей становилось всё хуже. Через год она уже не выходила так часто, стала бледной и худощавой, уже не могла достаточно времени уделять всем детям. Когда-то густые чёрные волосы стали с проседью и совсем жидкие, алые глаза угасали. Обучение детей, что в этом доме должно было начинаться с восьми лет, оторвало от неё двух старших сыновей одного за другим. Только маленький Вектор всегда оставался при ней, ему она и отдавала всю себя, все свои оставшиеся дни, не зная, когда наступит последний. Учила его всему, чему могла: от уборки, до чтения. Через год она совсем не подымалась с постели. Волос на голове практически не осталось, над животом поднимался едва заметный нарост. Когда-то алые глаза стали совсем чёрные. На все уговоры отдать Вектора полностью на попечение нянечкам категорически отказывалась, словно он был её последней ниточкой жизни. Когда прислуга убиралась в комнате, она говорила: «Вектор, иди помоги тёте Энн стереть пыль», в другой раз «Рин, научите, пожалуйста, его орудовать метлой. Когда ни мамы, ни папы не будет, он сможет сам о себе позаботиться». Вот так, будучи младшим, с матерью он провёл времени много больше братьев.

Последней её просьбой было, чтобы он прочитал ей её любимую легенду о любви между свирепым и жестоким драконом и нежной девушкой-бардом, что принесли ему в жертву односельчане. Под слегка нескладное детское чтение, она спокойно заснула. Дыхание её было едва слышимым. Пришёл доктор на ежедневный осмотр. Мальчика каждый раз выгоняли, процесс требовал раздевания пациентки, что ему видеть было рано. Это посещение доктора продлилось дольше обычного и окончилось иначе. Вместо того чтобы, как всегда, впустить мальчугана обратно, дверь закрыли и позвали отца. Доктор и Мизерат вместе зашли и пробыли там ещё несколько минут. Отец вышел с красными от слёз глазами, что, впрочем, не помешало ему не дать мальчонке пробраться обратно к навсегда уже заснувшей матери. Комнату закрыли.

Этим же вечером сёстры отца забрали детей на побывку, пока не окончатся все церемонии. Хоть братьям и было одиннадцать, девять, и семь лет, объяснять им ничего не стали. Отец, после отправки детей, сразу пошёл за бутылкой. Мария была одной из последних, кто знал все его тайны, с кем можно было разговаривать, ничего не тая. Теперь же он остался совсем один в своём горе. Выпив лишь половину штофа не самого крепкого вина, вдовец мертвецким, пьяным сном уложился прямо на столе, смачивая его своими слезами.

III. Начало жизни.

Утро началось легко и приятно. Ещё бы! Сегодня первое занятие, первый шаг на пути к своей цели, к своему призванию. Судя по звукам, внутри и снаружи дома кипела работа. Интересно, что они там делают? Запах свежей древесины, смешанный с каменной пылью. Стройка. Скоро тренировка, после которой наконец-то начнётся настоящая жизнь. Быстро, но аккуратно одевшись, он спустился вниз.

На первом этаже, у правой стены, потеснив портреты, поставили новый шкаф, прямо рядом с книжным, в который ставили те самые цветные ящики, судя по всему, очень тяжёлые. Зибер уже был здесь, командовал прислугой, куда какой ящик ставить. Почему-то они должны были стоять в определённом порядке.

Теперь можно было рассмотреть этого странноватого человека по внимательнее. Чёрный столичный фрак, намеренно лишённый излишеств, был немного потёрт, особенно возле карманов. Под ним одета когда-то белая рубашка. Кожаные штаны с парой карманов плавно переходили в аккуратные ботфорты, явно сделанные на заказ — они были намного уже тех, что продаются с мануфактуры. Тёмно-русые волосы были собраны сзади в маленький хвостик.

Словно почувствовав на себе любопытный детский взгляд, Альфред повернулся в сторону лестницы, рассматривая своего ученика.

— Приветствую. Живо беги на тренировку, как раз за это время успеем всё обставить. После завтрака начнём твоё первое занятие. Заодно и познакомимся получше. Ну же, бе-гом — сказал он с лёгкостью, и снова занялся расстановкой ящиков.

Вектору, успевшему дойти до плаца аккурат перед первым предупреждением, пришлось начать заниматься сразу, до прибытия Кира. Мастер Перси был очень недоволен урезанием своего времени в пользу уроков какого-то профессора-инженера, едва поднимающего ведро воды, но воля барина была здесь законом. Впрочем, это недовольство на тренировках никак не отразилось. Личные неприязни только мешают в бою. Для Вектора это занятие прошло намного легче вчерашнего, хоть и не без труда. Теперь не было недосыпа и сильного голода, да и жил он не в моменте, а будущим, научившись думать о чём-то во время физических занятий. «Какой этот новый учитель? Он явно из столицы. Сколько всего он сможет мне рассказать! Но почему он уехал? Может из-за девчачьей причёски? Надо будет спросить. Глаза зелёные, надо же, такие бывают…»

Кир опоздал на целый круг, познав ещё одно свойство алкоголя — усыплять. Он не был удовлетворён слишком медленным, по его мнению, прогрессом в освоении неотъемлемого атрибута богатства и статуса, поэтому утром решил хлебнуть ещё. И серьёзно опоздал. За что сейчас же непременно поплатится, и очень сильно, зная принципы мастера Перси.

«Вот тебе и влетит, вор обедов несчастный» — с презрением пронеслось у Вектора в голове, уже направлявшегося в дом. Дверь снова была открыта, сквозь неё, пока проходила тренировка, то и дело сновали рабочие. Сейчас же всё улеглось, но закрывать не стали. Пускай проветрится.

Уже было накрыто на троих. Альфред и Мизерат обедали, активно о чем-то разговаривая:

— Пан Альфред, ящики постоят в этом шкафу, пока не достроят новую мастерскую. Слышал, некоторым инструментам нужны специальные условия хранения. Поэтому здесь им будет лучше

— Премного благодарен. Это абсолютно правильное решение.

— Может, по чарочке за хорошее начало? — отец достал пару протёртых от пыли, резных хрустальных бокалов и на две трети пустую бутылку хорошего вина

— Спасибо, но откажусь. Увы, я совершенно непьющий. О, ученик пришёл.

— Садись, Вектор, что стоишь?

После этих слов отца, как по команде, он подлетел к свободной тарелке, с удовольствием начав уплетать вкуснейший суп с кусками баранины, заедая белым хлебом. «Уплетает с аппетитом. Значит здоровый» — с этого заключения он начал анализировать своего первого малолетнего ученика.

Закончив завтрак, все встали из-за стола. Альфред и Мизерат пошли к выходу, Вектор за ними.

— Ну-с, начинайте. Вверяю вам всю его душу. — после чего повернулся к сыну — а ты смотри мне.

— Честью обязан, пан Планк. Ну, парень. Пошли.

Пока они уходили в светлый прямоугольник дверного проёма, отец вернулся к столу и сообщением позвал прислугу. Он часто пользовался этим заклинанием, особенно когда спьяну уже невозможно что-либо сделать самому. Идея когда-то встроить медную проволоку в узор стола была очень удачным решением.

***

— Твой отец распорядился построить нам новую мастерскую. Пока она строится, мы можем пойти в старую. Инструментов с собой не будем брать, больно они тяжёлые, возьмём пока те, что есть на месте. Нахождение этой мастерской я так и не понял из его разъяснений, уж больно размытыми они были. Мне сказали, что ты знаешь, где она.

— А, сарай то. Да там всё просто. Идти прямо по дороге, возле полосатого валуна свернуть чуть влево, и мы на месте. Идти правда долго, около часа.

— Ничего страшного, веди.

Путь проходил через бескрайние золотистые поля пшеницы, от набегов ветра похожие на вечернее море. Зерно уже набирало силу. Скоро, через месяц-полтора большие толпы крестьян, обречённые с малолетства на тяжкий труд, приедут сюда, отягощённые, на барщину, собирать хозяйский урожай. Придут и родственники Брека, если выжили.

— Мастер Альфред, а правда, что вы из столицы?

— Правда.

— А почему уехали?

— Зачем тебе это, малой? — сказал он слегка насторожившись.

— Просто вы первый человек, кого я знаю, который не приехал в столицу, а уехал из неё. Кир говорит, что все туда хотят, правда рассказывает всякую скучноту: Балы какие-то, еда в три этажа, ещё что-то.

— «А вот это уже интересно» — подумал Зибер, решив продолжить диалог — Правду он тебе говорит. Многие желают остаться там. И что скучно тоже правда. Я в столичном университете преподавал, долго-долго. Лет пятнадцать. Вот и решил уехать.

— Так для практиков и университеты есть?! — сказал Вектор заметным воодушевлением в голосе

— Да, есть один.

— То есть меня туда тоже отправят, как старшего в этом году в воинскую академию?

— Это не обязательно. Со мной ты можешь пройти всё и здесь, если будешь стараться.

— Буду — воодушевление не спадало с него, подпитывая, сам того не зная, искру надежды своего нового учителя. — Вот мы и пришли, пан мастер.

Альфред по-хозяйски окинул взглядом мастерскую, от обветшания достойную лишь звания сарая.

— М-да... Здание уже никуда не годится, но это не беда. Можно будет потом использовать для животных. Щелей много, оттуда наверняка и пыли. Тонкой работой не заняться, благо до неё успеют новую мастерскую поставить. Ну-с, входим.

Перекосившаяся дверь на простейшем запоре, открылась с жутким скрипом, скребя нижней своей частью по земле. Профессора обдало вековой пылью. Внутри, в ширину свободно помещались двое, но третьего было совершенно невозможно впихнуть. Пойдёт

— О, верстак. Ещё крепкий. Можно даже будет в новую мастерскую перенести. Так, кто тут оставил такой беспорядок? Всё раскидано, не по местам. Невозможно же будет работать! Молоток был здесь, стамески тут, нож вообще на другой полке. На верстаке жуткий бардак!.. — он явно был возмущён.

Вектор виновато смотрел в пол. Он совершенно не думал, что порядок — это так важно.

Обернувшись и увидев ученика, сгорающего со стыда, Альфред тут же лишился строгого взгляда, который обычно падал на нерадивых студентов, которым, впрочем, часто и стыдно то не было. «Беспорядок пока что не так страшно. Да и тем более это не студент, а ребёнок, ещё можно приучить. Наверное, с ним стоит чутка помягче, может больше пользы выйдет» — подумалось ему.

— Итак — резко переменив тон, с ноткой воодушевления начал Зибер, от которой Вектор инстинктивно поднял голову — первый наш урок будет следующим: рабочее место должно быть убрано перед работой и после неё. Поэтому, сначала мы расправимся с пылью. Убирай пока все инструменты с полок на верстак.

— В одну кучу?

— Да, можно в одну кучу. Только смотри, аккуратно. Инструмент вещь дорогая и нежная. С ними как с людьми. Обращайся помягче и тогда они отплатят долгой и верной работой.

— Есть, пан мастер! — ребёнок с улыбкой вытянулся и левой рукой махнул от сердца к земле, словно стоял на плацу, и сразу же принялся за работу. От этого Альфред невольно усмехнулся: «Вот же смешной! Словами меня благодарили много, а вот по-военному уважения ещё ни разу не оказывали».

Вместе они сложили на верстаке огромную кучу различных железяк. Каждая под свою задачу, которую нужно знать, которой нужно научить.

— Держи метлу — сказал мастер и протянул её ученику. Профессор инстинктивно хотел произнести инструктаж и показать, как ей нужно пользоваться, ведь те немногие дворяне, что попадали в университет, часто и за собой ухаживать не умели, всё до этого делала прислуга, из-за чего в отрыве от них они попадали впросак на таких мелочах, но не успел. Вектор, к его удивлению, работал так, будто пользовался ей много раз. Престарелая Рин, с разрешения матери, часто просила паренька помочь. Вот результаты и её воспитания оставили след.

С долей приятного удивления, что подметать учить не пришлось, он продолжил уборку. Нашёл где-то в углу потрёпанную ветошь, которая, впрочем, годилась для протирания пыли, занялся полками. Тем более до верхних ребёнок явно не добрался бы. Слишком маленький.

С триумфом расправившись с пылью на полу и полках, они начали очищать от неё инструмент.

— Так, теперь здесь будет наш порядок. Стамеска. Скоро она будет нужна, положи на нижнюю полку. Держи. Ровно положи. Да, вот так, молодец. Ух ты, трубка для выдувания стекла. Тебе ещё не скоро понадобится. Надо на верхнюю полку. Я сам, не дотянешься.

Так, инструмент за инструментом, уже чистые от налёта многочисленных вспашек за стенами земли, полки наполнялись новой жизнью, новым порядком. Верстак опустел. Той же ветошью и его протерли от остатков старой пыли, праха забвения.

— Смотри, какие мы молодцы. Видишь, как прекрасны чистота и порядок. Теперь и работать будет приятно. Запомни, что на каком месте лежит, чтобы после урока всё положить на место, и на следующий раз снова было приятно зайти.

Глаза Вектора блестели ещё сильнее, то ли от созерцания порядка, то ли от предвкушения начинающегося дела, а может, и от всего сразу.

— Сегодня мы изучим самые распространённые инструменты. Итак, перед тобой лежит немного некомплектный "воровской" набор: парочка надфилей, небольших ножниц, отмычек и щипцов. Это не все. В наборе их должно быть больше, и ещё зеркальце, но чего нет, того нет. Когда будешь дома, найди в шкафу жёлтый ящик, должен быть на нижней полке справа, там полный комплект, и внимательно запомни, что там есть.

— А почему они так называются? Тот, кто ими пользуется, становится вором? Это злодейские инструменты, да?

От такого глупого, по истине детского вопроса, Альфреду стало немного веселее. Почему он до этого не занимался с детьми? Сам не знает.

— Запомни, на самом деле не существует злодейских инструментов, есть плохие люди, что ими пользуются. Замок можно вскрыть, когда хозяин потерял ключ и попросил тебя, а можно, чтобы своровать. Что так, что так, мы одной и той же отмычкой вскрываем замок. Но в одном случае это хорошо, а в другом — плохо. Теперь смотри сюда — он достал из кармана самый обычный замок, которым закрывают свои сундуки практически все — от крестьянина до высшей аристократии. Альфред коснулся его корпуса, отчего он стал полупрозрачным, взял самую маленькую отмычку и шаг за шагом показывал, как преодолеть кажущуюся многим надежную защиту. Пять минут работы, и душка поддалась. — Теперь твоя очередь. В одну руку возьми замок, в другую отмычку. Какая рука у тебя ведущая? Ну, которой ты чаще пользуешься? Правая, хорошо. Тогда возьми отмычку в правую руку. Так. Видишь вон тот столбец? Подними его. Молодец. Закрепи его вот таким движением. Нет, не так. Вот. Теперь правильно. Следующий столбец так же.

После многих стараний и кучи ошибок, спустя около часа после начала, замок подчинился и детским рукам. В следующий раз всё пошло быстрее. Каждый новый раз уходило всё меньше времени. На последний ушло пятнадцать минут.

— Будешь тренироваться, тогда сможешь и за пять минут, и даже за две. Как только профессор коснулся механического стража, тот снова стал непрозрачным, самым обычным. — А вот тебе домашнее задание — Он достал с виду точно такой же замок, но уже с зелёной отметиной — вскрой завтра при мне за двадцать минут.

Вектор кивнул и сунул его в карман.

— Теперь перейдём к надфилям. Довольно универсальная штука. Ими ты можешь работать и по дереву, и по металлу. Например, выровнять ту или иную поверхность, закруглить и много чего ещё. Вот деревяшка. Попробуй с помощью этих надфилей скулить угол. Как ты это будешь делать?

— Ну, я возьму среднего размера и буду скруглять.

— Хорошо. А как это сделать быстрее, но при этом более чисто, чтобы не торчало заноз? Вот смотри, большой надфиль снимает много и сразу, но слишком неровная поверхность остаётся. Маленький делает всё аккуратно, но им слишком долго. Подумай.

Вектор начал соображать. Прислонившись к верстаку, он, не отрывая глаз, смотрел на надфили на столе и на деревяшку в его руках, с отмеченным к скруглению углом. В голове перебирались инструменты и цепочки действий, в поисках самого лучшего варианта. Снаружи он застыл словно статуя, порядком насторожив Альфреда. Вот, детская голова шевельнулась, тело ожило, снова встало самостоятельно.

— Я большим надфилем сниму основную часть, выровняю средним, а потом аккуратно доработаю маленьким. Правильно?

— Да, абсолютно. Действуй.

Профессор с удовольствием наблюдал за стараниями своего нового ученика, с увлечением осваивавшего новые инструменты. Радовался не меньше него. Они оба счастливы, оба довольны. Один от познавания нового и правильно выполненного задания, второй от того, что вновь увидел оставшийся лишь в профессорских байках блеск увлечения и счастья в глазах во время работы.

Вектор не был похож на обычного посетителя лекций. Одним своим удовольствием от созидания, восхищения процессом, он обещал намного большего любого студента. Вот и сейчас, сконцентрировавшись, он доводил до идеала своё второе задание. Делал долго, около получаса, но зато получилось очень ровно и красиво. Всё это время Альфред, не отрывая взгляда, с удовольствием наблюдал: «У мальчика действительно имеются приличные задатки. Я думал, в худшем случае меня только наградят за работу, а на самом деле два раза одарили. Лучший подарок судьбы, не зря рискнул и согласился». Работа наконец окончена, и счастливый ребёнок показывает её мастеру, словно она самое святое, что есть на свете.

— Молодец. Очень ровно. Стараешься. На сегодня хватит, нам ещё возвращаться. Так, помнишь, что я тебе говорил в самом начале?

— Порядок до и после работы!

— Значит, что надо сделать?

Вектор, вместо ответа, что обычно дают студенты, после чего их надо заставлять сделать сказанное, просто положил всё на свои места, правда немного в другом порядке разложив надфили. Но не страшно. От меньшего к большему, или от большего к меньшему. Главное, что сохранён порядок. Профессор удовлетворён более, чем полностью.

Пора уходить. Вектор находился в приятной усталости, какая бывает после плодотворной работы. Домашнее задание тянуло карман вниз, не давая забыть о себе. Да паренёк и не забыл бы. После небольшого отдыха он хотел сразу приступить к нему, уж больно интересно. Пока профессор закрывал отвисшую дверь, барчонок смотрел на поля вокруг, слушая шорохи полевых птиц, то и дело отвлекаясь. Вдалеке чернел тот самый осиновый лес. Глаза приковались к далёкому тёмному пятну, Вектор нервно взглотнул, рука инстинктивно прижала крестик к груди. На мгновение показалось, что злополучная рябина вновь горит красной точкой, заманивая в смертельную ловушку.

— Эй, ты чего? — вопрос учителя заставил встрепенуться, развеял дурман, окутывавший волю.

— А? Да так. Ничего. Просто лес страшный — Он не решился рассказывать произошедшее там. Вдруг тоже не поверит? Он взрослый, целый профессор.

Обратно они шли сквозь полевую тишину, иногда слегка нарушаемой шуршанием куропаток или случайно набегающим приятным ветерком. Запах полевых цветов, что встречаются у обочины дороги, дополняет внутреннее счастье. Альфред вспоминал свою юность, свои первые шаги к высоте наук. Великая вещь, воспоминания. Они способны как исцелить, подарить приятные ощущения, так и открыть старые раны.

Спокойное молчание нарушает Вектор, наконец осмелившийся спросить:

— Почему вы носите хвостик? Это же девчачья прическа.

Зибер по-доброму усмехнулся.

— Это удобно. Не нужно часто стричься и волосы во время работы не мешают.

— Не верю! Чтобы девчачья прическа и была удобной?!

— А ты проверь.

— На слабо берёте?

Альфред посмотрел на него прищуренными глазами и с такой улыбкой на лице, какая бывает у детей, когда они задумали безобидную шалость.

— Может и так.

— Я согласен!

— Хорошо. Вот тебе завязка, — он достал из кармана пиджака закольцованную слабую пружину, в оплётке из мягкой кожи, на подобии которой носил сам — когда волосы станут достаточно длинными, завяжешь этой штукой хвостик, и будешь так полгода ходить. Тогда и посмотрим, кто из нас победил. Завтра будем тебе гребень выпиливать, чтобы причёсывался, как раз по теме урока.

— Я обязательно выиграю!

Вот они и дошли до небольшой развилки прямо перед двором. Вектору нужно налево, в хозяйский дом, профессору направо, в дом прислуги, где ему выделили комнату, пока строится мастерская.

— Жду завтра в то же время. Не забудь про домашнее задание. До свидания.

— До свидания, пан мастер.

Теперь можно спокойно пройти в дом, взять нужные инструменты и заняться домашним заданием. «Надо потренироваться, благо времени ещё достаточно. Хочу удивить его, чтобы даже без прозрачности за пять минут вскрыть этот замок». Планы на вечер оборвал Игнас, вернувшийся с недельного экзамена. Вектор взглотнул. Их взгляды встретились. Со стороны они напоминали двух волков, готовых наброситься друг на друга прямо посреди залы.

Решив не провоцировать драку, Вектор просто прошёл к шкафу, открыв его, чтобы найти нужный ящик. Четырнадцатилетний Игнас был намного сильнее, чем часто пользовался, притесняя брата. Как старший, он первым очутился в обществе, будучи восприимчивым, принёс оттуда идеи заслуженного неравенства, позорности работы, превозношение алкоголя и прочих атрибутов праздной жизни. Принёс он оттуда и традиции — находить изгоя для веселья. Каждый присоединялся к этому, чтобы не стать изгоем самому. Участь «общей игрушки» была незавидна.

Когда-то восьмилетний Вектор что-то не поделил со старшим, в другой раз высказался против несправедливых гонений, которые с радостью описывал Игнас. Он сделал серьёзнейшую ошибку — усомнился в устоях, за что должен был отплатить. Так, слово за слово, конфликт за конфликтом, они, каждый не знал конкретно за что, в два года стали ненавидеть друг друга хуже врагов, периодически получая розгами за постоянные драки. Дружба с крестьянином стала ещё одной причиной конфликта и получения от Игнаса клички «позорник». Средний же просто не вмешивался. Не его это дело. Сейчас же Игнас, всё ещё в грязной походной форме, просто наблюдал.

Вот он, нужный ящик. Чёрт, слишком тяжёлый. Придётся взять только самое важное и уйти поскорее. Надо бы запомнить, что там в комплекте, но не сейчас, пока он здесь.

— Что, поднять не можешь? Я думал, за два месяца Перси натренирует тебя, а ты всё такая же бездарность. Одним словом — позорник. Здравствуй, братец. Что молчишь? Ты не рад меня видеть?

— Сам-то, как думаешь?

— Ой, ну, даже не знаю — произнёс Игнас ехидно и нагло.

— Потому что не думаешь.

— Что ты сказал?!

— Что слышал — они оба повышали тон.

— Иди сюда, позорник. Что у тебя там? Что это за палка у тебя в руках?

— Это надфиль.

— Что-что?

— Дурак ты, вот что.

— Ну это уже тянет на двойную норму. Иди сюда маленький чёрт, сейчас я тебя буду воспитывать, как надо общаться со старшими — после чего тут же перепрыгнул через стол.

В это время Вектор, кинув надфиль обратно от греха подальше, успев только положить в карман отмычку, спешно закрыл ящик и пнув его в шкаф тут же рванул к открытой двери, на улицу, где ещё можно было спастись.

Бежать! Бежать! Но куда? В сторону дома прислуги, там взрослые, они помогут. Но спасение оказалось ближе. На плацу двое тренеров, Перси и Дрилл, беседовали с отцом по поводу военной академии для старшего. Добежав до них, Вектор резко остановился, нагнулся, чтобы перевести дух. Игнас, не отличавшийся сообразительностью, врезавшись, перелетел через него, упав прямо у ног мастеров.

— Игнас, Вектор, вы что опять устроили!

— Отец, накажи его, он оскорбил меня и мою честь!

— Врёшь ты всё! — громко сказал Вектор.

— Прекратить! Вечером выдам обоим по десять ударов розгами! Вектор, живо в дом. Игнас, с тобой нам ещё нужно поговорить.

Ура, свобода! И такой маленькой ценой, всего лишь десять ударов!

В своей комнате он вытащил всё из карманов: домашнее задание, отмычку и завязку. Замок из себя уже ничего нового не представлял. Просто был под другой ключ. Вектор это понял, когда сделал его так же, как учитель, полупрозрачным, случайно нажав на зелёную отметину. Пару раз потренировавшись в таком виде, решил, что можно сразу приступать к взлому «вслепую». Раз за разом вскрывая его, про себя считая время, удалось достичь результата в невероятные шестьдесят две секунды! Отлично. Учитель, наверное, будет очень доволен.

Вдруг с лестницы послышались грозные, чёткие, спешащие шаги. Игнас. Это его злая походка.

— Вектор, иди сюда, жалкий позорник! Мне влетело из-за тебя, теперь ты мне должен — смешивал он с тяжёлой руганью.

«Его похоже уже выпороли, и он идёт мне отомстить за драку, которую затеял сам. Как предсказуемо, каждый раз так. Куда бежать теперь? Получить не хочется. А может…» — он посмотрел на вскрытый замок в своих руках, и на свою дверь, точнее на её ручку, располагавшуюся рядом с криво вбитым толстым гвоздём в косяке. Подбежав, он попробовал просунуть дужку в это небольшое расстояние между гвоздём и деревом. Кое-как получилось это сделать, немного отогнув шляпку гвоздя. Еле-еле дотягиваясь, замок защёлкнулся, прямо в тот момент, когда за дверью вплотную стоял Игнас, уже схватившийся за ручку, чтобы открыть.

— Что за чёрт! Почему не открывается?! Вектор, мать твою, что это ещё за фокусы?! Быстро открыл!

Игнас был в ярости. Впервые он просто не мог добраться до него, чтобы выместить всю ненависть и злость. Впервые, просто приложенной силы было недостаточно. От бессилия он злился ещё больше. Дверь не поддавалась.

«Сильнее и быстрее него мне не стать, зато буду умнее» — думал Вектор, переводя дыхание.

— Игнас, ты что там буянишь? А ну отошёл, быстро! Отстань от брата, или добавки захотел?

— Он там заперся!

— Тебе какая разница? Марш в свою комнату.

— Ладно — «завтра от меня получишь ещё больше» — подумал старший, уходя в свои покои.

Дверь в комнату свободно открылась. Пока отец отгонял Игнаса, Вектор успел снять спасительный замок и спрятать под кровать вместе с отмычкой. Вот что значит тренировка.

— Пошли. Твоя очередь.

Пороли детей в погребе, среди огромного количества полных бутылок вина. Вымоченные ветки, словно укусы неведомого зверя, больно жалили по спине, оставляя красноватые следы. Страшно было только в первые разы, года два назад. Сейчас же можно было чуть облегчить свою участь: если расслабить тело, то будет не так больно. Но не так тяжело наказание, как его последствия.

Последние полгода Вектор мог спокойно жить. Всё это время с утра и до вечера Игнас был в лесных тренировках. Они просто не пересекались. Завершающим этапом был недельный экзамен, который сегодня и закончился. Конечно же, сданный с отличием. Игнас вернулся не таким как раньше. Он стал намного жёстче. Если мастер Перси во главу угла ставил правила и принципы, то мастер Дрилл — ненависть. Он считал, что от неё удары становятся сильнее, воин становится целеустремлённее, а значит куда лучше выполнит свою задачу. Раньше лишь долгие словесные перепалки кончались дракой. Теперь же второе слово поперёк вызвало ярость. Игнас перестал сдерживаться.

В эту ночь Вектор, опасаясь брата, закрыл свою комнату на замок. «Надо продержаться хотя-бы месяц. В сентябре его отправят в академию, и можно выдохнуть».

***

Утром всем на тренировку. Жутко болит спина.

На плацу был всё тот же мастер Перси. Мастер Дрилл поехал в столицу отправлять прошение на принятие старшего в академию. Вектор, сделав в два раза меньше старшего, изнывая от боли после вчерашнего наказания, окончил первый круг. Без лишних напоминаний, пошёл в дом, откуда, позавтракав, отправится с профессором на второе занятие.

— Чего это он уходит? Положено же два круга! Я бы ему вообще три выдал.

— Ему теперь так положено, — отвечает Кир — его на инженера учат.

— Что-о?! На дело низших сословий?! Этот позорник совсем с ума сошёл?!

— Такова воля отца, ничего не поделаешь.

Глаза старшего покраснели от злости. «Он, этот дряной мальчишка, теперь ещё и учится на инженера! Он что, меня совсем решил похоронить?! Это же какой позор! Чтобы дворянский сын, да работал, да своими руками! Если кто-то узнает, меня ж на вечере живьём сожрут! Меня, всех нас решил опорочить! Из-за такого брата на меня ни одна дворянка не посмотрит! Нет, братец, изгоем я быть не хочу. Чтоб ты сдох, жалкий позорник…». С ненавистью он смотрел на Вектора, растворяющегося с профессором среди пшеничных полей — «Ты мне заплатишь за это, щенок».

Сам Вектор снова окунался в любимое дело. Сейчас он на лестнице в будущее, на пути к мастерской, где никто его не достанет, где нет ничего, кроме радости созидания. Альфред потихоньку привыкал к полевой тишине, проникался ею. Она не такая, как в городской комнате, нет. Там тишина давит на голову, в душной комнате чувствуешь себя в словно в клетке. Здесь же успокаивающий простор, свежесть, пронизывающая всю душу.

— Пан профессор, а долго волосы расти будут?

— Долго. Полгода минимум. А что такое?

— Хочу побыстрее выиграть.

— Тут так не выйдет. Можно только ждать. Или сдаёшься?

— Нет, я так просто не сдамся!

— Вот и славно. Гляди-ка, мы уже пришли. Надо будет потом починить эту дверь. Мало того, что открывается плохо, так ещё и скрипит ужасно.

Всё лежит в нетронутом порядке. Новой пыли не налетело. Лишь только состояние самих полок и стен говорило о старости этого места.

— Начнём с домашнего задания.

Вектор, с торжественным видом достал из кармана тот самый замок, взял с полки нужную отмычку, и без прозрачности вскрыл его всего лишь за минуту.

— Впечатляет. Выше всяких похвал. — Альфред улыбнулся. Лучшего нельзя было и желать — Так, теперь, как и обещал, мы будем делать гребень, но сначала изучим инструмент — пока говорил, забрал замок, а ученик возвращал на место отмычку.

Взяв с полки несколько инструментов, и положив их на верстак, продолжил:

— Перед тобой ремесленные инструменты. Их великое множество. Конкретно этот предназначен для резки по дереву. Нож, стамески, и маленькая пила. Сначала научимся пользоваться каждым из них — Альфред достал из кармана вчерашний брусочек — итак, вот по этой линии — он указал на ровное древесное волокно — отпили мне ровный небольшой кусочек. Расположи брусок так, чтобы тебе было удобно пилить. Чуть сильнее надави на пилу, видишь, как хорошо пошло. Теперь стамеской, неглубоко, сделай ровную борозду от этой, до этой линии.

Слегка поправив хватку ученика, он внимательно за ним наблюдал. Пусть получилось не очень ровно, зато срез был чистый, что было куда важнее.

— Теперь мы берём нож и срезаем кромку вот под таким углом.

Зибер передал нож и брусочек с начатой линией реза. Тут у ребёнка, как бы он ни старался, получилось не совсем хорошо. Глазомер у паренька пока не очень, но ничего, всё исправит практика. После этого профессор достал из кармана блестящий чёрный камешек, и намётанным глазом нарисовал на брусочке ряд одинаковых линий на равном расстоянии, и линию скругления угла.

— Новая задача. Нужно сделать распил по начерченным прямым линиям, чтобы каждый был ровный и одинаковый. Приступай.

Снова счастливая сосредоточенность, снова этот блестящий взгляд. Чем дольше они занимаются, тем радостнее им становится от своей работы. Распилы окончены.

— Теперь скругление делать?

— Да.

Вектор, вместо проторенной на прошлом занятии дорожки, пошёл другим путём: он просто отпиливает большую часть того, что на прошлом занятии несколько минут снимал крупным напильником. Что иное может чувствовать инженер-профессор, кроме гордости за сообразительность паренька? Теперь скругление. И вот, гребень готов, почти.

— Ну-ка, потрогай зубчики.

— Острые…

— А теперь представь, каково будет твоей головушке.

— Понял.

И начал каждый зубчик, каждую грань дорабатывать маленьким надфилем. Провозившись ещё около часа, наконец-то всё было готово.

— Вот, теперь не остро, пан мастер — Глаза его всё также сияли, но теперь в их блеске появились нотки усталости.

— Молодец. Вечером я его покрою лаком. Как высохнет, отдам тебе. На сегодня закончили.

Начинающий инженер аккуратно разложил инструмент на свои места, но делал это немного медленнее, чем вчера. Вектор устал.

— Сильно мы с тобой задержались. Вон, закат уже зачинается. Надо поторопиться.

Кроваво-красная вечерняя заря разгоралась на горизонте. Попрощавшись на развилке, Вектор пошёл во двор, к южной стене, прислонился к ней, тихонько присел на мягкий и пёстрый ковёр из цветов. Приятный холод коснулся обожжённой розгами спины. Можно глубоко вдохнуть, пропустить сквозь себя свежий сладковатый воздух. Здесь наилучшее место для созерцания заката. Так приятно смотреть на потухание дня, последних лучей.

Скоро станет темно, пора домой. Только Вектор поднялся, чтобы уйти, как из-за угла на него набросился Игнас, силой прижав обратно к каменной стене.

— Куда пошёл? Стоять, маленький чертёнок! Унизить меня решил, да? — сдабривая чёрной бранью каждое своё слово, он смотрел полубезумным взглядом прямо Вектору в глаза — ты позоришь всю нашу семью, весь наш род — цедил он сквозь зубы, изо рта пахло винным перегаром — лучше бы тебя никогда не было. Умри, жалкий позорник!».

Игнас, тяжело дыша, из-за спины достал чистый, короткий наточенный кинжал, подросток колебался перед первым ударом. Вектор обездвижен страхом, да и любое резкое движение может спровоцировать пьяного зверя. Старшего переполняла горячая ненависть, подпитываемая вином. У обоих сердце бешено стучит, нервы напряжены. Отученный за три месяца сдерживать себя, старший сорвался. Вектор почувствовал резкую боль в животе, рубашку залило алой кровью. За доли секунды сделав первый удар, Игнас явно планировал сделать ещё десятки таких же быстрых и коротких, выпустив брату наружу все его внутренности.

Он замахнулся на второй удар, как вдруг кто-то резко схватил его за запястье, отчего старший выронил окровавленный кинжал. С силой вырвав из западни свою руку, испачканную в крови, опешивший от внезапного вмешательства, решил сбежать. Вектор тихонько, опершись на стену спустился вниз. Он трясся от страха. Пятно увеличивалось, внизу всё горело.

***

Альфред, после урока придя в свою комнату, положил гребень на стол. Его лакировку он решил оставить на вечер. Из дома он взял небольшую цепь и новый замок, чтобы сделать небольшое сюрприз-задание — закрыть шкаф с инструментами, оставив лишь отмычку. Уже приближаясь к дворянскому дому, он заметил, судя по всему, немного пьяного подростка. Всё бы ничего, если бы не попытка того передвигаться украдкой, постоянное озирание по сторонам и поблёскивающий кинжал, заткнутый в ремень за спиной. Профессора он не заметил. Почуяв неладное, Зибер пошёл за ним и едва успел среагировать. Незнакомый подросток сбежал, оставив раненого перепуганного Вектора.

Немного разорвав побуревшую рубашку, Альфред внимательно осмотрел рану. «Глубокая, но ничего не задето, повезло пареньку». Проведя двумя пальцами около пореза, профессор начал шёпотом произносить заклинание. Плоть начинала сшиваться невидимой ниточкой, затягиваться, кровь постепенно останавливалась.

Несчастный ребёнок перестал что-либо понимать. От страха тело совсем онемело, в глазах начинало темнеть, как тогда, у осинового леса, лишь одна мысль осталась в голове: «я сейчас умру». Блеск кинжала в руках брата, пробежавшийся холодок по ране, неуклюжая попытка учителя взять на руки, всё смешалось в какую-то неясную кашу. Каким-то неведомым для себя образом парень оказался на большом столе в зале. Долетели звуки бурления и стеклянное позвякивание колбы, видать в ней что-то размешивали. До боли знакомый терпкий запах панацеи начал приводить в чувство. Хотелось зажать нос, настолько этот душок надоел за время болезни матери.

— Не двигайся, а то хуже будет, рана откроется. Лежи смирно.

Вот же беда. Снова дышать этой дрянью, фе. Как только пан учитель такое выносит? За головой что-то скрипнуло, видимо люк открылся. Из погреба поднялся отец, вернувшийся оттуда с третьей бутылкой. Окровавленное тело младшего сына на столе моментом отрезвило его.

— Что произошло?!

— Какой-то отморозок в форме ранил его кинжалом, около стены, где цветы ковром растут. Сам кинжал выронил, вон, на краю стола лежит. Вектор живой, не переживайте. Даже не при смерти. Он просто слишком сильно напуган. Сейчас зелье доварим, капнем на рану и будет как новенький.

Отец подошёл к краю стола. Самый обычный кинжал. Такой же он покупал Игнасу для лесных тренировок. Но он не может так поступить. Да он воин, весьма вспыльчивый, но чтобы такое… Нет, он на это не способен. Не должен, по крайней мере, быть способным.

Лёгок на помине. Как ни в чём не бывало, он зашёл в дом, совершенно не обратив внимания на происходящее, сразу же направился на второй этаж, к себе в комнату. Пьян был куда сильнее, чем накануне, едва держался на ногах. Кроваво-алое пятно на манжете сказало всё за него.

— Эй, да это же тот самый, кто чуть ребёнка не зарезал — сказал профессор, немного отвлёкшийся от работы входящим в дом то ли человеком, то ли зверем.

Зелье готово, осталось вылечить ребёнка. Вот, теперь от раны не осталось и следа. Жжение прекратилось. Вектору наконец разрешили двигаться, он потихоньку начал приходить в себя, поднялся. На вопрос, кто с ним это сделал, он безмолвно только показывал пальцем на Игнаса, безуспешно преодолевающего лестницу. Младшему барчонку хотелось поскорее спрятаться куда-то далеко, где его никто не достанет.

Профессор слега похлопал по плечу немного пребывающего в шоке ученика.

— Всё уже закончилось. Теперь всё хорошо.

То, что было нужно сейчас.Учитель защитил, спас от смерти, вылечил. Постепенно отходя от страха, всё больше оживая, ребёнок тихонечко слез со стола, чтобы не открылся только что заживлённый порез. Теперь в шоке пребывал Мизерат от поступка своего старшего сына. Уже не обращая внимания на гостя, он, с пустыми от разочарования глазами, по привычке откупорил бутылку и полностью выхлестал её из горла. Пока учитель убирал инструменты, принесли ужин на четверых. На запах спустился Кир. Он, отец, профессор и Вектор принялись за трапезу. Заплетающимся языком, Мизерат жарко благодарил профессора за спасение младшего сына. Не доев, он так и уснул пьяным сном за столом. Кир подчистую уничтожил кашу на свином сале со стаканом молока, его теперь ничего не держало, он поднялся к себе. Остались только Альфред и его ученик.

— Пан профессор, а тот замок, который домашнее задание, он у вас с собой?

Учитель пошарил по карманам. Действительно, он забыл выложить его.

— Да, вот, держи, но зачем он тебе?

— Моя комната на втором этаже, она сама не закрывается. Я теперь Игнаса боюсь.

Профессор, тяжело вздохнув, посмотрел сожалеющим взглядом.

— Завтра я принесу тебе ключ от замка. Как быстро не вскрывай, а ключом всё же быстрее.

— П…поднимитесь, пожалуйста со мной, вдруг он опять выйдет.

«Бедняжка, всё ещё напуган. Наверное, не стоит оставлять его одного».

— Ладно, пошли.

Одной рукой прижимая замок к груди, другой держась за своего защитника, он осторожно поднялся на второй этаж, в полутьму, уже после Альфреда вступая в коридор. Они зашли в комнату. На столе всё ещё лежала, книжка об обработке дерева, завязка, которую профессор вчера подарил, и отмычка из нового набора. Вскрыв ей замок за пару секунд, Зибер передал его Вектору.

— Ну, я пошёл?

— Не уходите, пожалуйста… Мне страшно.

Он не смог отказать несчастному ребёнку. Надёжно закрыв комнату, подождав, пока мальчик уснёт, он сел на стул, пытаясь прикорнуть на нём, как он делал иногда в университете, заработавшись в очередной раз. Вектору от присутствия взрослого было лучше, он смог заснуть. Одиночества ребёнок бы не выдержал совсем. Тот, кто пытался его убить, без зазрений совести спал пьяным в комнате наискосок.

IV. Разбирательство.

Утром, вместо тренировки, начиналось внутрисемейное подобие суда. У коротких краёв стола, друг напротив друга, сидели Игнас и Мизерат. Оба с похмелья, оба неряшливы. Строгий, разочарованный взгляд отца, казалось, сверлил насквозь провинившегося сына. По длинным сторонам сидели учителя Игнаса: с одной стороны мастер Перси, с другой стороны Пауль — учитель математики, что учил ещё самого Мизерата, глубокий старик, но все ещё в своём уме, и учитель религии Станислас, молодой священник лет двадцати пяти, безуспешно пытающийся отрастить себе бороду. Священнику не было интересно происходящее, он здесь для того, чтобы в конце зачитать проповедь общего вида.

Игнас был абсолютно равнодушен, считал, что всё сделал правильно, но не успел. Если бы за правду не следовало наказания, он бы и не отпирался даже. Но теперь сам отец разрешил «позорнику» профессионально позориться дальше, значит на его сторону он не встанет. Как чертёнок на это уломал его? Или отец уже весь рассудок пропил? Неважно. Сейчас остаётся только врать.

Разбирательство началось.

— Ты зачем родного брата, да ножом? — сразу спросил отец.

— Он вам соврал. Никого я не трогал.

— Вот оно как. Хорошо. Откуда это пятно у тебя на рукаве?

— Так, кролика в кустах забил.

Чем дальше врал Игнас, тем суровее смотрел на него отец. Его первенец, любимый ребёнок, вырос преступником и лжецом.

— Твой кинжал?

— Нет.

— Тогда где твой?

— В лесу потерял.

— Ничего ты в лесу не терял! Ты с ним вернулся домой — вмешался мастер Перси — Ты точно был с ним, когда мы вчера на плацу обсуждали твоё поступление в академию.

Игнас начал нервничать. Математик задумался. В его голове это дело выглядело как очередная задачка на логику, где только не хватает галочек и крестиков, чтобы решить таблицу для верного ответа. Морщинистое лицо его выражало задумчивость.

— Думаю, стоит позвать свидетелей — предложил Пауль.

— Вектора?! Этого лжеца и позорника?! — возмущался подсудимый, скрывая за этим буйством огромный, довлеющий на него страх серьёзного наказания.

— Не только. С ним был профессор Зибер — сказал отец.

— Может он и ударил? — продолжал возмущаться Игнас.

— Посмотрим. Я схожу за Вектором, а пан Зибер скоро сам придёт.

Отец коснулся узора на столе и повернулся в сторону дома прислуги, послав сообщение в комнату профессора, но оно до адресата не дошло. Дома Альфреда не оказалось. Странно. Пока сходим за сыном.

***

Утро в комнате Вектора начиналось с проснувшегося профессора. Всё тело ныло, желая хоть какой-то разминки. Сколько ни привыкай, а спать сидя на обычном твёрдом стуле всё же неудобно. Свет уже струился сквозь зеленоватое слюдяное окно, узорчато освещая ученический стол, который, всё же, был высоковат для ребёнка. Видно, делался на вырост. Вектор, весь сжавшийся, свернувшийся калачиком, всё ещё спал под тёплым слоем одеяла, то и дело ворочаясь. Пусть отдохнёт от всего произошедшего.

Альфред слышал позавчера из своей комнаты, как вдалеке учитель зовёт детей на тренировку, как ругался на Кира за опоздание. Скорее всего в этот раз мы просто проспали все три предупреждения. Но ничего, наверно с этим учителем можно договориться, чтобы и без того пострадавшего паренька не наказывали, хотя бы не слишком строго.

Немного размявшись, от нечего делать, он взялся за книгу, содержание которой ему давно было известно. У него, когда-то в студенческую юность, тоже была такая, только немного новее. В этой не было пояснений профессора Клеро, святая земля ему пухом, по морилкам и краскам, здесь перечислены не все изобретённые древесно-клеевые составы. Раздел об инструментальной стали, пригодной для обработки дерева, отсутствовал полностью. Свой экземпляр Альфред перечитывал сотни и тысячи раз, отчего страницы засалились, корешок износился, книга держалась на последнем издыхании. Экземпляр Вектора же выглядел совершенно новым, как будто его трогали всего несколько раз.

Дверь немного дёрнулась, затем ещё раз. «Что за черт» — раздалось приглушённым басом. Это пан Планк, можно открыть. Зибер закрыл старую книгу и положил её так же, как она лежала. Взял новую, поблёскивающую полированную отмычку, и мастерски вскрыл висящий замок. Дольше снимал. Мизерат с силой толкнул дверь, и чуть не упал, не ожидая того, что она на этот раз с лёгкостью поддастся.

—Тсс, пан Планк — шепчущая, но строгая речь профессора мигом взяла верх над Мизератом, как брала за узду волю студентов в университете — Вектор ещё спит.

— Почему вы здесь, пан Зибер? — спросил отец уже шепотом, подчиняясь тону учителя.

— Парень был слишком напуган своим обидчиком и попросил меня остаться. Если разбудим, только хуже сделаем, пускай отоспится.

— Хорошо, мне будет достаточно и вас.

— Достаточно для чего?

— Пройдёмте вниз, там всё поймёте.

Аккуратно, чтобы не потревожить и без того беспокойно спящего, взрослые закрыли массивную дверь и тихонько спустились на первый этаж разбираться. Профессор занял четвёртое, пустующее место, возле мастера Перси и напротив священника, справа сидел «подсудимый».

Игнас теперь мог внимательно рассмотреть того, кто вчера сорвал все его планы. «Хвостик?! Серьёзно? Сразу видно, нищая паршивая интеллигенция, денег даже на цирюльника нет. И позорник пойдёт туда же. Какой хилый. И меча поднять не сможет, жалкий инженеришка».

— Где же Вектор? — начал Пауль.

— Он спит. Будить его сейчас не самая лучшая идея, можем только навредить.

— Вы утверждаете, что именно Игнас ударил Вектора ножом? — продолжал математик.

— Кинжалом, да.

— Вы уверены, что это был он?

— Более чем. Других подростков в полевой форме, с кровью на правой руке, во всём поместье нет. К слову, тот был пьян, когда я его поймал. Когда он вернулся в дом, явно выпил ещё, потому как не мог спокойно подняться по лестнице. Да и вчера Вектор сам показывал на Игнаса.

— Неправда! Ты всё врёшь! Я никого не резал и ничего не пил!

— Хватит врать, Игнас! — рявкнул отец громовым раскатом. Чаша родительского возмущения переполнилась. — Ты вчера вечером точно был пьян, я лично видел это! Где твоё уважение к старшим? Ты как обращаешься с профессором Зибером?!

— Ложь, всё ложь! — нотки страха всё явственней проявлялись в уже дрожащем голосе. Ещё болевшая спина начинала чесаться

— Я думаю, Игнас действительно виновен — спокойно сказал Пауль.

— Я тоже — момент с кинжалом для мастера Перси сразу поставил точку в вопросе.

Четверо за, один воздержался. Значит, будут приняты меры.

Игнас испуган: «Почему же все встали на сторону этого позорника? Что же теперь будет? Ничтожный брат! Из-за тебя всё идёт прахом! Терять больше нечего. Хоть тумаков-то он от меня получит за такое унижение! Сейчас или никогда!». «Подсудимый» резко рванул со своего места, в надежде, что никто не успеет его задержать, пока он добежит до спящего и успеет нанести ему пару ударов, но, неожиданно для себя, не успев толком отбежать от стола, тут же растянулся на полу. Профессор Зибер не отличается большой физической силой, это верно. Но ловкостью и реакцией — вполне. Вовремя подставленная подножка, и вуаля — планы мести снова сорваны. Мастер Перси не стал медлить, тут же скрутил беглеца, да кроме него этого никто сделать бы и не смог. Священник равнодушно наблюдал. Возможно, даже проповеди не понадобится. Ему же лучше.

— Чем связывать будем? — спросил тренер — Парень обучен развязывать завязанные верёвкой руки.

— Есть один вариант — Альфред достал из карманов то самое сюрприз-задание, которое брал с собой. Туго обвязав цепью довольно мощные для четырнадцатилетнего руки, профессор скрепил концы замком. Задержанному чутка больновато, но зато развязать самостоятельно уже никак не выйдет. В принципе пошевелить кистями и пальцами затруднительно. — Ноги, думаю, можно обвязать и верёвкой, ими он ничего не развяжет.

Игнас постепенно из замешательства переходил к гневу: «Что?! Как?! Так быстро?! Я проиграл, не успев начать! Если б не этот жалкий интеллигентишка, всё было бы по-моему! Такой же, как позорник, как и брат!». Теперь он со всей своей желчью ненавидел и профессора. Думая об этом, он прослушал свой окончательный приговор. Теперь оставалось только ждать, чтобы увидеть, каковой он.

— Останутся ли паны на завтрак? — Мизерат не хотел оставаться один на один со своим разочарованием. На его счастье, все согласились.

Через десять минут принесли гороховый суп и чашки на семь персон. Поставили большой самовар и чайничек с заваркой, корзинку со спелыми летними сладкими яблоками. Две порции полагались Киру и Вектору. Если не придут, всегда можно отнести. Игнаса кормить сегодня никто не будет.

Кир так и не спустился. Этим утром он снова решил выпить, и снова уснул. Не будь сегодня разбирательства, он бы опять, по собственной глупости, нарвался на наказание.

***

Вектор плохо засыпал, постоянно беспокоился и ворочался. «Игнас не сможет зайти, крепкая дверь заперта на замок. А если он ударит так сильно, что они сломаются? Тогда что? Его наверняка остановит пан мастер. Он здесь, не ушёл? Да, он здесь. Наблюдает за мной, смотрит, чтобы я уснул, что со мной всё хорошо. Если что-то случится он защитит…». Мысль за мыслью сознание угасало, наступал сон, окутывая всё тело мягкой усталостью.

Но и в сновидениях не было покоя. Он раз за разом переживал один и тот же момент удара, пытался придумать как убежать, как быстро, не важно куда, главное подальше от этого кошмара. Вновь перед глазами появилась рябина из чёрного леса, смазалась в одно алое пятно, стала пятном крови на рубахе, вновь промелькнул блеск кинжала. Удар за ударом, снова и снова ребёнок погибал и чудесно спасался. Теперь мерещилась рана, во всех подробностях. Выглядит страшно и противно. Момент лечения. Он жив! Он исцелён! Пан мастер спас ему жизнь!

Только сейчас Вектор проснулся. Рубашка на месте раны стала тёмно-коричневой. Немного разорвана. Ребёнок посмотрел под неё. Даже шрама не осталось. «Я жив! Я жив! — проносится всё это время в голове — Где же пан мастер? И замок открыт! Не случилось ли чего? Вроде бы нет… Тренировка! Я опоздал на тренировку!». Уснув вчера так и не раздевшись, он бегал в панике по комнате и рыскал по сундукам в поисках чистой целой рубашки. Нашёл. Одел. На заправку в штаны времени нет, надо бежать! Чем больше опоздание, тем сильнее наказание! Молнией вылетев из комнаты и очутившись на первом этаже, он уже двигался к выходу, как его остановил голос вчерашнего спасителя:

— С добрым утром! Куда спешим? Иди завтракать. Ну же, не бойся.

Только теперь Вектор осмотрел всю обстановку: за накрытым столом стояли две нетронутые порции, обедали отец и все учителя. Связанный Игнас, увидев брата, начал громко возмущаться и пытаться встать с пола. На что профессор, подкинул яблоко и словно невидимой рукой засунул фрукт прямо «подсудимому» в рот, заставив работать кляпом. Теперь путь к столу свободен. Посмеявшись про себя, младший барчонок крадучись прошёл возле старшего, словно тот мог неведомым образом освободиться и мгновенно напасть на него. За столом взрослые обсуждали что-то своё. Только священник молчал. Платят и кормят. Этого достаточно.

Завтрак окончен. Пауль и Станислас ушли, Вектор поднялся в свою комнату, Отец ушёл посылать скорого почтового в город. На этаже остались только Альфред и Перси. Им нужно было сдать Игнаса тёткам, когда те приедут, чтобы забрать его в город, откуда и отправят в академию на вступительные экзамены. Вместо наказания его решили просто изолировать от брата. Профессор должен был освободить Игнаса от цепей, Перси скрутить и провести до дилижанса. Оба учителя считали решение чересчур мягким. Нападение на более слабого ни в чём неповинного с попыткой убить не должно было остаться без наказания, но решение барина – закон. Как гласит народное поверье, раз наказание не произошло сразу, то оно обязательно наступит позже и будет куда строже.

В зале царила напряжённая тишина, слегка нарушаемая нечленораздельными возмущёнными звуками «подсудимого». Учителя, вынужденные остаться почти один на один, чувствовали себя немного неловко. Они знали о существовании друг друга, но не более, потому каждый с интересом изучал товарища ещё с момента общего сбора. Неловкое молчание решил прервать Альфред:

— Давно тренируете парней?

— Старшего четыре года, среднего два, младшего вот только начал. Как обычно в общем, с их десятилетия. Так это вы тот профессор, в пользу которого урезали физическую подготовку младшему?

— Да, это я. Альфред Виссенд Зибер — спокойно сказал профессор и подал руку.

— Перси Де Кюстин, будем знакомы. — и ответил рукопожатием — Как к физическому развитию относитесь?

— Раньше не жаловал, разве что верховую езду. Теперь, по правде говоря, немного жалею. Ни набор инструментов самому поднять, ни тяжёлый багаж. Постоянно носильщиков нанимать приходится, дорого и неудобно. Вектор от тренировок не отлынивает, молодец. Ему же потом легче будет.

Не ожидая столь уважительного отношения к этому делу от столичного интеллигента, мастер Перси был приятно удивлён. Ростки конфликта, порождённые недовольством урезания времени занятия, были убиты в самом зародыше.

— Стало быть, вы не против тренировок?

— Я только за. Сила это очень хороший, полезный инструмент. Главное только, чтобы им пользовались правильно — во время этих слов, Альфред кинул презрительный, полный негодования взгляд на связанного, от чего тот только сильнее разозлился начал активнее нечленораздельно возмущаться.

— Это да, нехорошо вчера вышло — Перси потупил взгляд, чувствуя, что в произошедшем была и его вина.

— Как думаете, от чего всё произошло именно так? Вы мальчиков знаете много дольше, может, предположение имеете?

— Тут и думать нечего. Это всё второй тренер, Дрилл Джонатан Тейлор с его философией. Вы не поймите неправильно, она сама по себе неплоха, даже эффективна в каком-то смысле, но далеко не всем подходит. Для неё надо иметь холодную голову. Я говорил с ним об этом однажды, что Игнас слишком вспыльчивый, что воспитание ненависти в нём сделает лишь хуже. Отговорить тогда Дрилла я так и не смог, не стал слишком сильно настаивать. Тем более это лишь предположение, а не правило. Но вот и результат лежит связанный перед нами.

— Кстати, а почему вас двое? Обычно, насколько мне известно, достаточно и одного тренера.

— Маги часто не в курсе тонкостей. Я отвечаю за общую подготовку, Дрилл за специальную. Специальная для поступления в академию нужна, два года длится и без неё никак. Поэтому Дрилл и проводил заключительные этапы тренировок с экзаменом, а я, как мастер по общей подготовке, просто не имею права это. Провести-то можно, но в академии не примут, мол ненадлежащая квалификация у экзаменующего. Ну, специальная подготовка не всем нужна, а вот общая более универсальна, её и дают магам, у них и тренер один.

— Ясно… А вы не знаете, давно ли Игнас употребляет спиртное? Подросткам это весьма вредно, плохо на характере и уме сказывается, особенно в области координации движений, насколько я помню.

— Лет так с двенадцати. Но не то, чтобы много. Раз в месяца два на тренировку с похмелья приходил. Он больше мамзелями увлекается. Думает, раз станет самым лучшим воином, то не он за ними, а они за ним толпами бегать будут. Сдаётся мне, он и в академию только ради женского внимания и идёт, да, Игнас? — Перси немного усмехнулся. Связанный издал лишь один недовольный звук. Старший устал безрезультатно возмущаться и тихо ненавидя всё вокруг смирился со своим положением. Тренер был абсолютно прав. Слишком уж хорошо он знал своих учеников. Именно поэтому Персиваль Де Кюстин является одним из лучших мастеров королевства по воинскому делу. — Кстати, раз заговорили про алкоголь, есть ещё средний брат, Киром звать, видели его?

— Видеть толком не видел, один раз разве что, но вот его опоздания по утрам я слышу прекрасно — профессор и тренер немного посмеялись.

— Да. Так вот, этот скоро совсем сопьётся. Мало того, что ленивый, что с недавнего времени по вечерам пьёт, так он и с утра теперь употребляет. Не раз в месяц, а ежедневно. Его бы сейчас отучить, пока до греха не дошло. Это не моё дело конечно, но куда отец смотрит?

— На бутылочное дно, куда же ещё. Не знаю, отчего он пьёт, но привычка губительная. Дети при живом отце растут как беспризорники. Даже до поножовщины дошло, как в самых захудалых приютах. Вектору пропасть я не дам, он способный малый, да и времени с ним много проводить нужно по одним только занятиям, но что с остальными делать?

— С Игнасом уже ничего не поделаешь. Отправим в академию, а дальше посмотрим. Надеюсь, там его остепенят за два года. Эх, всё-таки надо было настоять тогда. Жаль конечно, что так вышло. Парень восприимчивый очень, хоть и вспыльчивый. Умнее многих, кого я до него тренировал. С Киром я даже представить не могу, что делать. Он как будто вообще ничего не хочет. Никаких стремлений вообще ни к чему.

— Слушайте, а попробуйте взять воспитание Кира в свои руки?

— Я всё понимаю, пан Зибер, но у меня принцип невмешательства в семейные дела. Ещё ни разу ни у одного из тренеров ничего хорошего от влезания в разборки не выходило.

— И вы будете просто смотреть, как на ваших глазах, изо дня в день, будет гнить душа несмышлёного человека, которую ещё можно спасти?

Перси колебался уже несколько дней, с того самого момента, когда двенадцатилетний Кир регулярно начал приходить с похмелья. На одной чаше весов в очередной раз оказался принцип чуткости к ученикам, на другой принцип невмешательства. До этого, в других семьях и обстоятельствах, выбирать невмешательство было правильнее, так как подопечных за неподобающее поведение наказывали и без него, но здесь не накажешь сам — никто не накажет. Зибер склонял его в рискованную сторону, на которую ещё ни разу не приходилось вставать. Попытка спасти или равнодушное наблюдение? Риск или спокойствие? Не будем обманывать самих себя. Всё равно хорошему учителю не будет никогда. Вот он, этот момент принятого решения. Попытке спасения быть.

— Хорошо. Я попробую. Но давайте будем отдавать себе отчёт в том, что Кир ничем не интересуется и ленив. Поэтому перевоспитывать его будет крайне тяжело.

— Благодарю вас, пан Де Кюстин.

Снова наступило непродолжительное молчание.

— А у вас дети есть? — невзначай спросил тренер.

— Увы. — вздохнул он тяжело.

— Чего так?

— Постоянно не везло с женщинами, в один момент я и пытаться перестал, пожалуй, я уже слишком стар. А у вас?

— Да, это дело такое. Ну, первенец у вас теперь есть. — оба учителя усмехнулись — а так у меня даже правнуки скоро появятся…

— Слушайте, пожалуйста, не наказывайте сегодня мальчишек за отсутствие на тренировке.

— Не буду, конечно, ясное дело. Подарим им выходной.

Ближе к вечеру к дверям подъехал фамильный дилижанс семьи Планк, из которого вышел сам Мизерат. Послав письмо, он дожидался сестёр у станции, мимо которой нельзя было проехать и подсел к ним. Сёстры выходить не хотели.

— Как этапировать будем, чтоб не сбежал?

— Пан Де Кюстин, давайте вы удержите его, пока я снимаю верёвку с ног, затем проводим до дилижанса, и уже когда усадим, я освобожу ему руки.

— Хороший план. За дело.

Отец ещё толком не подошёл к крыльцу, как оттуда двое новоиспечённых друзей выводили старшего сына, который уже разобрался с яблоком и просто молчал. Основная часть сделана. Осталась только развязать руки. Игнас, почувствовав свободу, решил хоть немного отомстить, ударив Альфреда. Но профессор, ожидая подобного манёвра, сумел среагировать и увернулся, из неприятного разве что цепь обронил. Захлопнув дверь дилижанса с сидящей внутри частью рода Планк, Альфред поднял упавшее и отряхнул от дорожной пыли. Ему показалось, барышни брезговали обществом Мизерата и хотели как можно скорее покончить с делом и уехать отсюда.

Барин попрощался, дилижанс тронулся, можно расходиться. Перси пошёл к выходу, он жил в поместье по соседству. По пути остановился около каменного декоративного забора, со столбами похожими на бойницы, окружавшего дом прислуги, о чём-то поговорил с какой-то панной, вышедшей из этого самого дома, и пошёл дальше по своим делам. Мизерат наверняка снова пошёл топить прошлое и недавно произошедшее в винном море. Кир, раз сегодня его никто не трогал, решил с завтраком, который ему принесла прислуга пока он спал, выпить припрятанный алкоголь. Ранее, от вина он пьянел слишком быстро и от того столь же скоро засыпал. Теперь он пьян по-другому. Спать больше не хочется, в голове поселилась какая-то ватная эйфория полузабытья, которая казалась величайшим наслаждением.

Вектор после завтрака решил подождать у себя наверху, пока уведут старшего. Воспользовавшись свободной минутой, продолжил чтение «Обработки дерева». Впереди ещё половина дня.

V. Покой.

Профессор не спеша направился в выделенную ему комнату. В коридоре дома прислуги всегда пахло едой — слева находилась огромная кухня, где, словно в панике, второпях и готовят на всё поместье: для барина и его гостей, так и для самой прислуги. Сообщения о готовке барам принимал главный управитель кухни, тридцатилетний Томилко, крестьянский сын, с дарованной свободой, отданный на обучение когда-то столичному повару.

Второй этаж встречал длинным узким коридором с кучей дверей по обе стороны его. Комната профессора была одной из самых больших, но по площади не превышала пятнадцати квадратов. Он ещё толком не разложился. Да и раскладывать было особо нечего: два небольших чемодана, один с одеждой, другой с бумагами и принадлежностями для письма. Вот и все сокровища. Убранство комнаты тоже не блистало роскошью. Крестьянский половичок, кровать и шкаф. У окна едва помещался старенький стол, поставленный сюда по указанию Мизерата перед приездом профессора. Сапоги стояли у входа. В местах, откуда родом сегодняшний постоялец, было принято разуваться в жилом помещении.

«Пора бы переодеться. Здесь всё-таки не город, можно походить и в виде победнее, как раз есть время» — с такими мыслями Альфред снимал свой фрак, с которого когда-то лично срезал вычурные вензеля из цветной нити. Он открыл чемодан. Внутри находилось несколько рубашек, вязаная кофта и двое штанов. Основную часть занимали новенькие заказные ботфорты, которые он хранил для парадного выхода, или пока не сносятся старые. Профессор достал крашеные в чёрный льняные штаны, весьма странного пошива. При заказе их в швейной мастерской он только около часа объяснял, что ему нужно. Ещё дольше возился едва понимающий чудаковатого профессора портной. По итогу мучений он получил, что хотел. Выглядело странно, но удобно. Ещё в студенческую бытность в похожих ходил его учитель и называл такой покрой «галифе». Рубашку Альфред сменил на чистую, но немного поношенную. Аккуратно сложив кожаные штаны на полку и повесив старый фрак, Зибер решил немного проветриться. Выехать служить в такую глушь и при этом не выходить на природу было бы громадным упущением.

С крыльца дома прислуги, помимо небольшого внутреннего дворика с клумбой и лавочками, открывался чудеснейший вид на основную часть поместья: в центре, на небольшой возвышенности стоит массивный и серьёзный двухэтажный барский дом, на широкой стене его видны очертания давно заложенного большого парадного входа. Задний двор, как и дом прислуги, огорожен высоким кустарником. У дальней стены проглядывалось едва видимое белое пятно. Это часть ковра из бледно-розовых цветов, что по вечерам отдают сладостным ароматом. Интересно, какой это сорт? В двух десятках футов от дворянского гнезда кипела большая стройка — здесь будет новая мастерская. Немного вправо и впереди основного дома, чуть ниже по уровню, было засыпанное песком небольшое плато. Это плац, исхоженный детскими ногами и копытами лошадей. Ещё чуть дальше и ниже шло небольшое разворотное кольцо, примыкающее к единственной дороге в город.

***

Вектор наконец спокоен, теперь брат его не достанет. Чем бы заняться теперь? Читать он устал, но ничего более не хочется. Только лежать. Может, выйти на улицу? Отдыхать там куда приятнее. Нет, не охота. О, свисток. Случайно, наверное, упал на пол. Свистит... Хм. А что, если… Мальчик достал перочинный ножик и коснулся свистка. Искра пробежала по его янтарным глазам, частичка магии, словно души, отрываясь от сердца, передала игрушке желание юного мага. Свистит, но теперь уже как куропатка, которую он слышал в поле. То, что нужно. Ещё искра. Теперь это соловей. А может попробовать другое? Парень задумался. После искры он сам насвистел мелодию как умел. Ну-ка. Есть! Теперь свисток в точности повторяет за ним. Вдоволь наигравшись, он всё-таки решил выйти на улицу, в своё любимое место. Идя по исхоженной тропинке, он всё ещё немного беспокоился. Увидев оставшееся на траве небольшое пятно засохшей крови, он на секунду, как будто стоя в стороне, увидел Игнаса и себя в тот самый момент. Но лишь на секунду, не успев вскрикнуть. Воспоминание прервала непривычная картина: здесь был профессор в странных штанах, сидел и внимательно рассматривал цветы, которые начинали всё сильнее отдавать сладковатым ароматом. Без фрака его видеть было необычно.

— Привет. Если мешаю, то я могу уйти — сказал Зибер, не отрывая взгляда от цветка в руках, рассматривая его со всех сторон

— Вы нисколько не мешаете — ребёнок подошёл к стене и прислонился к ней, но уже у другого края, чтобы не вспоминать пережитое слишком сильно.

— Хорошо — отвечал он, всё продолжая что-то высматривать в бутоне.

Зачинался радужный закат. Оба сидели в молчании, каждый думал о чём-то своём. Вектор наблюдал красочное небесное зарево, обдумывая произошедшее и будущее, тихо радуясь жизни. Зибер думал о том, куда же можно применить столь душистые цветы. Ведь можно, и много куда. Как лучше сделать?

Ребёнок набирался смелости, чтобы прервать молчание.

— Пан профессор…

Зибера покоробило от нарушения тишины и его раздумий этим официальным обращением. Каждый раз оно его отвлекало от чего-то важного. Настолько оно ему надоело за все эти годы, что покой для него заключался как минимум в отсутствии подобных фраз.

— Вне занятий пан Альфред.

— Пан Альфред, спасибо. Я бы, наверное, умер тогда…

— Рано, парень. Спасибо будешь говорить, когда выучишься. — после чего профессор, набрав себе немного цветов, резко встал и плавно, не торопясь, направился к себе.

— Вы куда?

— Домой, куда же ещё. Скоро стемнеет, а у меня дела. И ты не задерживайся. Завтра чтобы вовремя был.

— Да — ребёнок молча вернул механического стража обратно профессору. Угрозы жизни теперь нет, замок больше не нужен.

Вектор остался досматривать затухающий закат. Интересно, а что такое, это солнце? Может огромный огненный шар, который вылетел из рук гиганта- волшебника? Или гигантская непрекращающаяся молния? А цветы? Откуда они? Надо будет взрослых спросить…

Он зашёл в дом с последними лучами солнца. За столом, как обычно, сидел отец, одолевающий третью бутылку. Его клонило в сон, в забытие, в спасительное, сладкое забвение.

— Пап, а как те цветы называются? — Отец на долю секунды посмотрел на сына с сожалением и глубокой печалью, а после привычно нахмурился.

— Уйди, Вектор. — сказал он, чуть ли не прорычав.

Когда отец говорил уйти, лучше действительно было это сделать, ведь через несколько мгновений равнодушие молнией сменится злостью. Если не успеть скрыться, то можно и розг отхватить. Выбора нет, придётся бежать до комнаты. Вот ручка, дверь уже открыта. А вот и крики ненависти с тяжёлой руганью доносятся с первого этажа. Мы успели, нас не заденет. Пора погружаться в сон, спокойный и приятный, лишь изредка омрачаемый вчерашним.

***

Альфред уже поднимался по лестнице дома прислуги. На этаже он увидел идущую вдоль узкого коридора одну из служанок, молодую Прасковью, с подносом, на котором явно было что-то вкусное, накрытое стальным колпаком. Она остановилась у дальних комнат и постучалась в дверь. Не открывали. Сиротка, нашедшая приют у одной из кухарок, помогала чем могла. В основном убирала со стола, мыла посуду и прочее. Большую часть своих двадцати лет она была в работе. С ней и общался Перси сегодня днём.

— К кому стучим, фройляйн?

— К вам, пан профессор.

— И чего же это именно ко мне?

— Вы не пришли на ужин, я забеспокоилась и решила отнести вам…

— Беспокоиться, да обо мне? — сказал он, немного усмехнувшись — Вам экзамен сдать или влюбились? — повторил он старую университетскую шутку, но завидев её смущённое лицо, понял, что попал. Нехорошо вышло. — Вы бы мне лучше сказали, где я могу найти зеркало, мыло и воду.

— Я вам принесу.

— Хорошо.

Пока ждал служанку, профессор решил поужинать. Пока ел, задумался. Он, конечно, знал, что работы здесь будет много, но чтобы такой... Заменять отца он совсем не планировал, но по-другому в сложившейся ситуации поступить и не мог. Ребёнок не повинен в том, что родился. «Теперь ещё и Прасковья. Надо отговаривать молодую, пусть остепенится. Надеюсь, хоть это удастся» — думалось ему.

Прасковья постучалась. Она принесла что просили: таз воды, кусок мыла и стеклянное зеркало.

— Спасибо, вы можете идти.

— Мне надо вернуть тазик.

— Что ж, тогда садитесь и ждите.

Служанка присела на кровать, и неотрывно наблюдала за профессором. Последние лучи солнца пробивались сквозь слюдяное окно, но пока их было достаточно. Альфред поставил всё на стол, достал бритву из ящика. «Ну и оброс я за неделю. Так скоро на дворфа стану похож. Непорядок, надо исправлять» — думал он, разглядывая себя в зеркало. Умыв лицо, Зибер приступил к процессу. В зеркале, помимо себя и лучей заходящего солнца, он видел и глаза наблюдающей за ним Прасковьи, с таким блеском в них, который он никогда не видел. Увлечение работой похоже, но всё-таки совершенно не то. Чёрт. И правда влюбилась. Проблема. Процесс окончен. Смыв с лица остатки мыла, он передал всё принесённое обратно.

— А глупости свои вы бросьте. У вас, молодых, вся жизнь впереди.

На это она ничего не ответила, лишь бросила взгляд, который профессор уже хорошо знал. Называется он «добиться своего, несмотря ни на что». Он был присущ самым известным интриганкам столичного общества чуть ли не на постоянной основе. Конечно же, хорошего ничего не выходило, только одни скандалы. Но за этим всё и затевалось. Что же сделает Прасковья одному богу известно. Пощади, судьба, пощади.

VI. Обязанность.

Вектор спал беспокойно, как и последние полгода. Обычные сны попеременно чередовались с кошмаром поножовщины и преследованиями шатуна из осинового леса. Вновь рябина, светилась, манила, и снова становилась кровью.

Очередной раз спасённый, ребёнок проснулся с чёткой мыслью: теперь надо стараться лучше, делать больше, всё доводить до идеала. «Я пану профессору жизнью обязан, надо оправдать его ожидания» — проносилось в голове. Поднявшись, он обратил внимание на стол: вчера кто-то из прислуги принёс стеклянное зеркало. Завязка лежала возле него, напомнив о споре с профессором. Подойдя к зеркалу, ребёнок начал разглядывать свои чёрные, как смоль, волосы. «Всё ещё короткие. Как же медленно они растут…»

Так, собираемся с мыслями. Начинать будем с сегодняшнего дня. Что нам нужно делать? Явиться в должном виде. Для начала рубашка. Они лежали в сундуке, мистическим образом появляясь новыми и стираными, не без помощи прислуги, конечно. Теперь штаны. С ними как с рубашками. Они были сделаны из холщи, чтобы не было жалко занашивать и рвать на тренировках. Обувь — поршни из хорошей телячьей кожи. Со стороны паренька нельзя было отличить от обычного крестьянина, разве что одежда была целая.

Первое предупреждение. Пора идти. Спускаясь, он окинул взглядом залу. Отец так и уснул вчера за столом. Опять. Вектор сожалеюще посмотрел на него, снова зарекаясь никогда не пить.

Утренний воздух был пронизывающе свеж. Дышалось легко и приятно, что только подпитывало решимость паренька. Упражнениями он занимался с утроенной силой, получалось в полтора раза больше обычного. Мастер Перси был приятно удивлён. Поскольку норму свою ученик выполнял быстрее, каждое упражнение сократилось до пятнадцати минут. Окончив раньше, появилось больше времени для отдыха. Вектор выдохся. Это в его планы не входило. Надеюсь, увеличенный отдых исправит положение. Парень распластался на свежей зелёной траве возле плаца.

Кир всё не выходил, сколько бы его не звали. Всё это время он спал. Состояние опьянения увеличивалось по времени, спалось крепче. Скоро его настигнет суровое испытание — тяжелейшее похмелье. Поняв, что средний так и не выйдет, Перси хотел уже зайти в дом, но увидев вдалеке выходящего профессора, решил пойти ему навстречу. Поравнявшись с ним, тренер завязал диалог. Но они были слишком далеко. Ничего не слышно. Да и сил нет никаких…

Настигнув профессора, Перси торопливо завязал диалог:

— Вы что вчера с пареньком сделали? Или сказали чего?

— Не понял.

— Сегодня младший вкалывал, как бешеный.

— Хм… Интересно. А средний как?

— Вообще не вышел. Надо идти разбираться.

— Надо. Пойдёмте.

— Так у вас же занятие.

— Десять минут погоды не сделают. Да и вон, парень едва живой от усталости, на траве валяется, чуть дышит. Пускай лишнего отдохнёт. — пока они шли к барскому дому, Зибер решил спросить — А о чём вы вчера со служанкой разговаривали?

— С Прошкой то? Она спросила, не женаты ли вы. Я как есть ей ответил.

— Вот оно что, а то вчера такая сцена была…— Альфред рассказал ему в подробностях произошедшее. — Что скажете?

— Влип ты профессор, вот что я скажу. У Прошки характер дай боже. Коли ей надо, мёртвого из-под земли достанет.

— Видимо зря я на спокойную старость рассчитывал.

— Уж чего-чего, а спокойствия в этом доме давно не видели.

«Учителя идут. Надо встать. Эх… Как камнем придавило. Но всё же хорошо было» — бедный паренёк выбился из сил. Отдых совсем не помог. Кое-как поднявшись, он поволочился вслед за двумя своими учителями. «Зачем им нужно в дом? Наверное, за Киром…»

Мастера, вошедшие в дворянское гнездо, увидев спящего пьяного отца, переглянулись. Оба, поняв друг друга без слов, осуждали его. Они мигом поднялись на второй этаж, младший едва поспевал за ними: уставший, он кое-как взобрался по лестнице. Ватные ноги заплетались.

Вперёд вышел мастер Перси, так как знал, где комната Кира, да и он обещал товарищу взять на попечение среднего. Открыв нужную дверь, он невольно отпрянул. Кир лежал на полу в неестественной позе, с вывернутыми руками, на столе стояла полупустая бутылка, под столом ещё одна, опорожнённая, рядом валяется бокал. Кир стащил из погреба отца, по случайности, крепчайшее недавно привезённое вино особого сорта. Вокруг сильно пахнет перегаром.

— Что там?

— Посмотрите сами. Он живой хоть?

— Дайте пройти.

Альфред слегка вздрогнул, заходя в комнату. Проверив пульс лежащего, напряжение сразу же спало.

— Он определённо жив. На вид ничего не сломал. Ребёнок просто очень пьян, я бы сказал смертельно пьян... Выпей он чуть больше, возможно, и умер бы — профессор оглянул бутылку.

Уставший Вектор едва понимал, что происходит. Учителя выносят брата. Кир без сознания. Что с ним?Почему его выносят? Надо пойти за ними. Отец проснулся именно в тот момент, когда тело Кира выносили из дома, по случайности, вперёд ногами. Забыв про похмелье, он попытался встать, но получил лишь резкую головную боль. Спустя время, все пятеро оказались на улице.

Кира положили на небольшом склоне, покрытым мягкой травой. Из сеней, где стояла огромная бочка с прохладной водой, подчерпнули немного и окатили спящего, тот не просыпался. Альфред пошёл в дом прислуги, на кухню, за пшеничным хлебом и питьевой водой. Перси остался следить за детьми. Вектор сел рядом и молча созерцал. Он слишком устал, чтобы что-то спрашивать. Сил осталось только наблюдать.

— Что с ним случилось? — с сильным беспокойством спросил отец.

— Ваш сын мертвецки пьян. Выпей он немногим больше, помер бы. — отвечал тренер, с укором не то в сторону Кира, не то самого Мизерата. Барин пошатнулся. Только сейчас он начинал осознавать, к чему пришёл, к чему привело сладостное забытие, избегание окружающей жизни и самого себя. От чего снова потянуло за бутылкой, которая и стала причиной сложившейся ситуации. Он ушёл за очередной порцией винного яда, не в силах выдержать угрызений совести.

Надо разбудить спящего. Снова окатили ледяным потоком. Зибер вернулся с хлебом и питьевой водой, правда немного нервный. Кира окатили ещё раза четыре, прежде чем он проснулся. Язык ребёнка заплетался, внутри словно всепоглощающая пустыня, тяжелейшая головная боль, казалась, перекинулась на всё тело.

— Что со мной? Почему так плохо? Я умираю? — едва различимо произносил он.

— Это похмелье. Знакомься. — мастер Перси был явно раздражён.

— Держи. Выпей воды и поешь. Резко не шевелись, хуже сделаешь. — Кир потихоньку начал поглощать воду, взятую из рук профессора. — Ешь хлеб.

— Не хочу, слишком сухо!

— Ешь, кому говорят! — настаивал строгий профессор, ещё бы чуть-чуть и он бы своими руками заталкивал куски вчерашнего подсохшего хлеба в рот малолетнему пьянице. Кир не мог проглотить несчастный кусок. Он давился, кашлял, крошки с корки терзали и без того сухое горло, еда превратилась в пытку.

— Будешь ещё пить? Будешь? Парень, ты в курсе, что чуть не умер от вина?

«Чуть не умер? От вина? Не может быть. Напиток статуса не может быть опасным…».

— Кто тебя пить научил? — мастер Перси не мог понять, откуда конкретно Кир взял себе привычку употреблять вино, потому решил устроить допрос. Очевидно, что пьющий отец равно пьющий сын, но была одна странность. Ни один из старших братьев не употреблял алкоголя до двенадцати лет, несмотря на пьющего родителя перед глазами. Тренеру показалось это совпадение подозрительным. Значит, было что-то ещё, иное, вне семьи.

— Две недели назад, на июльском светском собрании. Там все пили.

— И ты считаешь это нормой?

— Это несомненный атрибут и обязанность каждого уважающего себя дворянина. Самые лучшие пьют вино вместо воды.

— Кто тебе это сказал?

— Там все так считают, и я тоже.

— Ясно всё…

Мастеру Перси было немного не по себе. Собрание не было таким, когда он там был в последний раз. Он помнил совершенно иную картину: обсуждались различные нововведения в магии, управлении, армии. Каждый пытался похвастаться своими достижениями в том или ином деле. Вина не то, что детям не давали, взрослые презирали его. Мысли Де Кюстина омрачились. Собрание ведь не один человек, это срез целого сословия, поколений. Дети во многом лишь менее лицемерное отражение взрослых. Как так вышло, что поколение между ним и его учениками, поколение барина и профессора, в массе своей сгнило? Он наблюдал ростки праздности и среди своих сверстников, но ему и в голову не приходило, что они настолько разрастутся. Тогда это невозможно было представить, вокруг же было столько хороших людей! Открылся сложнейший вопрос, зато закрылся более простой. Кир, во многом предоставленный себе самому, впечатлительный ребёнок, толком не имеющий ориентиров, воспитался обществом. Пребывания на одном вечере оказалось достаточно для занятия «чистого листа» новыми, растлевающими тело и душу идеалами. Воспитать просто, а вот перевоспитать уже куда тяжелее.

Кира теперь ждёт суровое наказание. Не от отца, нет. Мастер Перси, как умеет, будет исполнять взятое на себя обязательство: всё оставшееся для среднего брата время обучения пытаться перевоспитывать его. Заходя к нему в комнату, если тот опаздывал, раз за разом отбирать алкоголь, за пьянство заставлять тренироваться до изнеможения.

Вместо рассчитанных десяти минут учителя провозились около часа. Перси, перед тем как уйти из поместья, изъял бутылку из комнаты своего подопечного, сопроводив того. Он понимал, что раз тот нашёл одну бутылку, то сможет достать и ещё. Никем не охраняемый погреб отца этому только способствует. Закрыть источник яда нельзя, значит придётся изымать каждый раз. Ребёнок напился настолько сильно, что с похмелья едва переставлял ноги.

Вектор, обычно чуткий ко всему происходящему, безучастно наблюдал. После тренировки силы так и не вернулись. «Я подвёл себя, мастера… Я слишком слаб… Он, наверное, разозлится на меня, если увидит, какой я слабак, не захочет обучать позорника». Уверенность ребёнка дала трещину. Игнаса не было рядом, но его слова, произносимые долгие годы подряд, оставались в памяти, выползая, словно змеи, именно сейчас, когда тяжело.

— Эй, мастеровой, пошли. Занятие никто не отменял.

Вектор чуть встал, как будто лениво, настораживая своего учителя.

— Всё хорошо?

— Да, пойдёмте. — Вектор пытался скрыть свою усталость, но его тело не слушалось, движения и речь выдавали всё как есть. Разразившаяся боль в мышцах не давала шевелиться. Не получалось дойти даже до развилки, о пути к мастерской не могло идти и речи.

— Да ты еле ноги передвигаешь.

— Я смогу дойти! — желание не соответствовало силам. Он падал, поднимался, шёл пару шагов, спотыкался и снова падал. «Надо дойти, нельзя подводить учителя, нельзя. Я ему жизнью обязан»

— Нет, так дело не пойдёт. Пошли-ка домой.

— Нет, я смогу!

— Пошли, кому говорят. — Альфред взял ученика за запястье, ведя к дворянскому дому. Вектор пытался сопротивляться, но сил уже не было. Пришлось подчиниться воле учителя.

Мизерата не было в зале на привычном месте. Он спешно уехал по каким-то делам, которые почему-то касались именно денег.

Поднявшись на второй этаж, зайдя в свою комнату вместе с профессором, не сдержавшись, ребёнок лёг на кровать. Снова как будто придавило камнем, снова не хотелось подыматься. Профессор, чтобы не стоять, присел на стул.

— Ну, выкладывай, что стряслось.

— Вы о чём?

— Мастер Перси сказал, что ты очень сильно старался сегодня на тренировке. И, как я погляжу, перестарался, да так, что аж ноги еле волочёшь. Что случилось то?

— Вы разочарованы во мне, профессор? — Спросил он дрожащим голосом, еле сдерживая эмоции, накопившиеся за время созерцания происходящего.

— Что? Нет, конечно. С чего бы это?

— Я вам обязан жизнью, поэтому должен делать всё идеально, лучше, быстрее. Но у меня не вышло! Я слишком слаб! Не смог даже…

— Так, потише. — профессор пытался словами остановить начинающуюся детскую истерику — Во-первых, ты мне ничего не должен доказывать. Всё, что ты должен мне, это просто учиться. Не обязательно идеально. На то это и учёба. Во-вторых, ты не слаб. Сегодня ты лишь сразу же потратил все силы, не оставив ничего на потом. Это не страшно. Просто в следующий раз так не делай, и всё будет хорошо. Ну не хнычь, ты чего?

Вектора переполняла грусть от разочарования в себе, от демонстрации собственной слабости. Но пан учитель не отверг, как Игнас, не сказал «отстань», как отец, он попытался успокоить, не как мама, конечно, но всё же. Профессор же, не зная, что делать и как утихомирить, растерялся, подсел к ученику и неуверенно начал ворошить ему волосы, как это делал отец мальчика. Поглаживания по голове действительно помогали. Ребёнок, постепенно успокаиваясь, уснул.

***

— Кухня, у вас вчерашнийхлеб с кружкой воды найдётся?

— А вам зачем? — раздалось из глубины вечно кипящей в работе комнаты.

— Там человек с похмелья, надо его в чувство привести.

— Найдётся. Ждите.

Как назло, из всех служанок, что были на кухне, необходимое принесла именно Прасковья. На самом деле, она сразу же «застолбила» профессора среди подруг: на любую его просьбу должна была прийти именно она, и никто другой. Больно ей понравился необычный вид его. Отвоевать такого посчитала за достижение. Однако отдавать заказанное просто так она не собиралась.

— Ну же, давайте. Я тороплюсь.

— Отдам только за поцелуй — произнесла она полусерьёзно.

— Это ещё что за новости? Мне человеку отнести надо, срочно.

— Ничего не знаю.

Чтобы забрать несчастный кусок хлеба и кружку воды профессору пришлось по всему этажу побегать за шустрой служанкой, порядком истратив нервы. Поймав момент, когда та замешкается на повороте, выхватил вещи у неё из рук.

— Так не честно, пан профессор!

— Нечестно шантажом заниматься, фройляйн Прасковья. Бросьте заниматься глупостями.

— Какими такими глупостями??

— Не приставайте, говорю. Я не хочу никаких отношений.

***

Вектор уснул. Впереди ещё половина дня. Альфред, чтобы не терять время даром, спустился вниз и взял со шкафа часть инструментов алхимика, коробочку с необходимыми реагентами и пошёл к себе. Всё он взять не смог бы, но ему и не нужно. Он хотел сварить мыло с теми благоухающими цветами.

Он зашёл к себе в комнату. Гребень, подвешенный на проволоке возле окна, залакированный утром, уже почти высох. Профессор поставил всё на стол и принялся за работу. В моменты концентрации для него не существовало ничего, кроме инструментов, желаемого результата и пары фраз, чтобы его не отвлекали. За всем этим делом он совершил фатальную ошибку, не придя на обед, дав повод назойливой служанке снова зайти к нему. Она постучалась и приоткрыла незапертую дверь. В комнате пахло мылом и приятными сладковатыми цветами. Профессор, погружённый в себя, услышав входящего, не оборачиваясь, произнёс:

— Ich bin beschäftigt jetzt. Gehen Sie, sofort, bitte. [Я сейчас занят. Уйдите, пожалуйста. Сейчас же]

Что?— Ich. Bin. Beschäftigt. — повторил он строго, совершенно не отвлекаясь от процесса.

— Да что с вами такое? О чём вы говорите, я не понимаю! И вообще, я вам обед принесла, а вы на меня какими-то заклинаниями ругаетесь!

Необходимость вспомнить не родной для себя, пусть и изученный язык, заставила профессора мгновенно отвлечься от работы, чем он был крайне недоволен. В моменты концентрации уроженец южных земель Королевства забывал почти всё, кроме последовательности действий и пары фраз на языке своей малой родины.

— Я же сказал, я занят! Уйдите! — Альфред резко повернулся. Он зол. Сначала ему потрепали нервы утром, теперь отвлекают от кропотливой, пусть и не самой сложной работы, вырывают из забытья процесса. — А. Фройляйн Правсковья. Это опять вы. — вспышка гнева спала, но профессор всё ещё недовольный и нервный, он раздражён — Я же сказал, не докучать мне.

— Ишь, какой. — «Всё равно моим будешь» — подумала она, оставив еду и уходя из комнаты

— Was für eine Närrin sie ist [Какая же она дура]. — Сказал профессор со вздохом, приставив руку к голове, постепенно пытаясь вернуться к работе. Но успокоиться не получилось. Столь ненавистная дрожь в руках снова начала появляться, вновь придётся варить лекарство.

***

Вектор проснулся на исходе дня. Что теперь делать? В мастерскую не успеть. Спать совсем не хочется. Книга уже дочитана. Значит надо положить её на место. Последняя. Больше нечитанных книг во всём доме не осталось. Взяв это маленькое произведение искусства переплётчика, он пошёл на первый этаж, в залу. Остановившись на лестнице, слегка выглянул.

«Отца нет, странно. Обычно в это время он уже спит пьяным за столом. Мне же лучше». Он по привычке скрывал, что нашёл потайную дверцу, где лежали книги по инженерному делу, инстинктивно думая, что отец разозлится на него.

Подойдя к шкафу, стоящему в полутьме, ребёнок открыл резные дверцы. Отодвинув красивую дощечку, ему открылась небольшая потайная полка, где лёжа (по-другому книги туда бы и не вместились) покоились томики по величайшему из искусств — искусству созидания. Пришлось вытащить оттуда почти всё, чтобы положить «Обработку дерева» на своё место. Аккуратно восстановив там прежний порядок, он закрыл её. Шкаф выглядел так, словно ничего и не было. С одной стороны, теперь всё прочитано. Получать достижения, пускай и выдуманные для самого себя, всё-таки приятно. С другой, в доме совершенно нечего читать. Это печально.

«Что же делать?.. Точно, задание!» — В эти два дня столько всего произошло, что он совершенно забыл про него. Вектор подошёл к рядом стоящему новому шкафу с инструментами. Он был попроще, без резьбы на дверцах, полки занимали всё пространство сверху донизу, не было красивейших ножек, как у книжного. Шкаф предназначался для мастерской, там излишества ни к чему.

Нужный жёлтый ящик, как и в прошлый раз, оказался слишком тяжёлым. Ребёнок изо всех сил пытался хоть на фут сдвинуть его, но ничего не выходило. Немудрено, ведь в нём столько различных железяк! Не получилось напрямик, значит будем по-другому. Открыв его, паренёк по очереди вытаскивал новенькое содержимое деревянного ящика прямо на стол. Полный комплект надфилей различной толщины, Ножницы, щипцы, каждый набор отдельно обёрнут в кусок холста. Всё было разложено в определённом порядке: от большего к меньшему и обратно. Получилась волна из инструментов. Вот то самое небольшое зеркальце, о котором говорил мастер. Полированные отмычки розовато поблёскивали в лучах заходящего солнца. Что-то омрачило восхищённый блеск в глазах Вектора. Что-то было не так. Отмычка! Не хватает одной. Где же она? Надо вернуть её на место! Подневольная дезертирша спокойно купалась в вечернем световом узоре слюдяного окна на столе в его комнате, как нежданно за ней нагрянули детские руки, чтобы вернуть её к товарищам. Теперь всё на месте. Ура! «Так, надфили, отмычки, щипцы, ножницы, зеркальце. Вроде бы запомнил». Теперь надо убрать всё обратно, аккуратно закутав в ткань и положив в жёлтый ящик на нижней полке шкафа.

Задание выполнено, всё убрано по местам. Где же отец? А, неважно. Надо успеть на улицу, посмотреть на догорающий закат!

Мизерат сидел в погребе, на лавке, где порол своих детей, выпив к этому времени лишь две бутылки. Вино непривычно не лезло внутрь. Он погружен в раздумья. Один сын у него лжец и преступник, второй вор и пьяница, да такой, что в свои двенадцать чуть жизнь не пропил! Он не на шутку перепугался, когда того выносили из дома. Кир пьёт, а он, отец, об этом и не знает. Что делать? Всё из-за этого несчастного яда! Но без него с ума сойти можно. Сбежать от происходящего, от проблем будущего, тревог настоящего, от воспоминаний прошлого! Это всё, что нужно. Хватит тратить и без того немногочисленные нервы, хватит думать. Забытие, вот что действительно необходимо. Отец решил подняться к себе. В организме его поселилась постоянная усталость, недавно появилась пока что небольшая ноющая боль в правом боку. Но это мелочи.

VII. Воля. (осторожно, присутствует романтика)

Последний месяц лета пролетел совершенно незаметно. Занятия более не отменялись, всё шло своим чередом. Вектор, пока не пришёл четырёхтомник, изучал набор за набором, постепенно осваиваясь в инженерном деле. Он старался не повторять своих старых ошибок. Выученное пристрастие к порядку за месяц перекочевало во всё, окружающее его. В комнате теперь тоже была постоянная чистота, вещи более не раскидывались, а аккуратно складывались на новую табуретку, которую он сделал сам на одном из уроков. Нестриженые волосы понемногу начинали мешать. Постоянные тренировки постепенно давали свой результат. Наборы инструментов не казались теперь настолько тяжёлыми. Некоторые из них можно было брать с собой, правда, разделив ношу с профессором. Время от времени спалось ребёнку скверно: один и тот же кошмар с рябиной и подъём от лишнего шороха.

Для Кира начался сущий ад. Каждое утро к нему заходил мастер Перси за изъятием вина. Если учитель уловит хоть небольшую нотку перегара, значит начиналась пытка тренировкой до изнеможения. Вечер же был непредсказуем. Если успеешь выпить до проверки, значит несдобровать. Тренер перенял профессорскую «пытку хлебом», применяя её по вечерам из раза в раз. Кир просто ненавидел его. Тренировки делали подростка сильнее, но ему не это было нужно. Вино и праздная жизнь теперь для него непозволительная роскошь. Он пытался сбегать в перелески, где предварительно прятал бутылку. Не помогало. Пожилой мастер очень хорошо бегал и чуял запах спиртного.

Отец так и не смог оставить вино. С каждым днём боль в боку усиливалась, постоянная слабость была всё ощутимее. Его положение казалось ему безысходным, от того и хотелось убежать, окунуться в винное море, нахлебаться и остаться в нём навсегда.

Альфред стал намного нервознее. Служанка постоянно доводила его, причём настолько, что он начал присматриваться к трубке, которую курил лишь четыре раза в своей жизни — по числу нервных срывов. Последний раз был года три назад, прямо перед увольнением из университета. Стала заметна небольшая седина на висках, неизвестно от чего: от нервов или возраста. Любая его просьба оборачивалась приставаниями к нему в той или иной степени. Доходило до откровенных непристойностей. Зибер устал от этого. Ему нужен покой, который она наглым образом нарушала изо дня в день. Он сдерживался, а Прасковья напирала каждый раз, надеясь сломать его волю.

Зачинался рассвет. Вектор неосознанно начинал копировать своего учителя во всём. Нездоровая резковатость в начале каждого движения тоже перешла к ученику: проснулся ребёнок резко и уже после плавно поднимался. В комнате теперь всё лежит по порядку: рубашка и штаны аккуратно сложены, изучаемые инструменты на столе разложены по надобности и величине. На столе — домашнее задание. Гребень и завязка лежат под зеркалом. Поршни сменились на сапоги, в которых, как оказалось, намного удобнее ездить верхом, но хуже бегать.

Куча вялых мыслей проносится у него в голове: «Чёрт, как же неудобно заправлять штаны в сапоги. Рубашка заправлена, Волосы причёсаны. Надо запомнить время, в которое встал, оно идеально подходит для начала дня. И одеться успел, и причесаться, и водой из бочки пригладить волосы, чтобы не лезли, и на плац пришёл аккурат перед первым предупреждением. Всё идёт как нельзя лучше». Утренняя свежесть постепенно сменялась на осеннюю прохладу.

Кир опять опоздал. Вчера, глубокой ночью, он, проходя мимо пьяного отца в погребе, снова, уже специально, утащил самое крепкое вино, запомнив особый штамп на пробке. Но на этот раз только одну бутылку, чуть успев выхватить её из-под носа плохо спящего от боли отца.

Доверяя самостоятельности Вектора, тренер и сегодня пошёл на этаж за непутёвым подопечным. Младший доверия не обманывал, действительно занимался в отсутствие наблюдения. Снова пьяного, мятого Кира мастер Перси вывел из дому за шкирку. Усадив того на траву, снова начинал насильно кормить его хлебом, который уже постоянно держал в кармане, лишь изредка давая попить воды. Кир теперь и в трезвом виде хлеб терпеть не мог из-за этой пытки. А вот от вина оторваться не мог, или не собирался даже.

Альфред теперь выходил гораздо раньше, чтобы успеть уйти до того, как Прошка окончит свои утренние дела и снова явится по его душу. Когда он подошёл к плацу, у Вектора началась верховая езда, у Кира — вторая норма первого упражнения. Младший меньше чем за полгода уже выучил все движения при разных стилях езды. В один из дней, пока мастер задерживался из-за среднего, ради смеха обучил лошадь заднему ходу. Выяснилось это довольно необычным образом: однажды Вектору удалось сбить шашкой все яблоки со столбов, кроме последнего. На что он, с невозмутимым видом дал заднюю и срубил оставшееся. Перси давно так не смеялся, с таким видом это всё делалось. Пока Вектор нарезал круги на лошади попеременно меня стиль, учителя завязали диалог, который пареньку был слышен лишь урывками.

— Перси, друг, у вас есть табак? — сказал порядком замученный профессор.

— Есть конечно. Держите. Не знал, что вы курите. — тренер передал ему небольшой кожаный мешочек курительного табака.

— Да я так, раз в пятилетку. — Альфред положил мешочек в карман.

— Только осторожней. Это новый сорт, крепкий.

— Учту.

— Совсем уже замучила, да?

— Спасения от неё нет никакого. Да ладно бы только мельтешила перед глазами постоянно, это полбеды. Так она ж наглее с каждым разом. Я так сорвусь скоро.

— Альфред, честь-то надо иметь.

— Да я не в этом плане. Сорвусь что выругаюсь на неё крепко, даже ударю может быть. Не хотелось бы человека обидеть, хоть и нервирует она меня сильно.

— По тебе и видно, что замучили. Надо развеяться. Давай-ка сегодня вечером на рыбалку сходим. Тут недалеко во владениях озерцо есть, я хорошее место знаю, незаметное. Да парней возьмём, рыбачить научим.

— Меня бы кто научил. — профессор усмехнулся.

— Научим, вот и будет тебе отдых… А пока я вот что придумал. Вы говорили, что занимались верховой ездой.

— Да, было дело. Последний раз, правда, лет так десять назад.

— Ну вот и вспомните. Вектор, езжай сюда!

Странно. Обычно мастер не подзывает, ждёт конца упражнения. С Альфредом о какой-то рыбалке говорили. Что он задумал то?

— Слезай.

— Но я не закончил упражнение.

— Ничего, потом доделаешь.

— Ладно. — младший всё ещё недопонимал мастера.

— Пан Зибер, ваша очередь.

«Профессор, да на коне? Интересно, что будет» — ребёнок наблюдал в нетерпении, как и мастер Перси. Кир, как только отвлеклись от него, сразу же попытался сбежать за новой порцией вина, но тут же был пойман за шкирку.

Профессор неуклюже забрался в седло и начал движение. Сделав пару кругов рысью, взгляд его переменился. Он прищурился и улыбнулся. Альфред что-то задумал. На третьем круге он резко пришпорил лошадь и набрал скорость. Вдруг он соскочил с лошади и мигом сел обратно, через мгновение сделав точно также с другой стороны и повторив ещё несколько раз. Теперь он резко нагнулся, неведомым чудом оставаясь в седле, сорвав с края плаца какой-то полевой цветок, засунув его себе за ухо. Теперь он едет как бы лёжа, поперек седла. Вдоволь повспоминав своё увлечение, он слез с коня, исполнив «вертушку». Альфред не просто любил верховую езду, он любил, как это называлось в западной части королевства, джигитовку. Вектор восхищён: «Значит и так можно? Я тоже так хочу! Выглядит завораживающе».

— Такого я от вас не ожидал. Удивили так удивили!

— Спасибо, Перси. Я хоть вспомнил, как верхом ездить.

— Не за что. Вектор, иди доделывать упражнение. Закончишь следующее и свободен. Кир! Хватит вырываться. Не выйдет. Так, посмотрел, отдохнул, теперь за работу.

Профессор присел на траву возле плаца. Ему надо было подождать ученика, позавтракать с ним в барском доме и идти в мастерскую. Слава богам, хотя бы завтрак был вне поля зрения ходячего беспокойства. Славные минуты покоя!

Отец всё реже выходил из погреба. На завтрак он не явился, отсыпался в своём кабинете. Но ничего страшного. После трапезы Вектор принёс со стола в своей комнате домашнее задание и несколько инструментов. Инструменты взял профессор, ребёнок — свою поделку. Прибыв в старую мастерскую, протерев налетевшую пыль, они начали очередное занятие. Для них обоих это не было скучной обязанностью. Они оба старались каждый в своём деле.

— Ну-ка, как же ты выполнил задание?

— Поскольку я не могу вложить искру магии в предметы больше своей ладони, то я заложу её в отдельные детали, сделав механизм разборным.

— Показывай. Молодец. Быстро учишься. Теперь новое задание…

Уходя днём и возвращаясь под вечер, оба чувствовали приятную усталость — усталость после плодотворной работы.

Осень постепенно входила в свои права. Скоро пшеничные поля, обливаемые закатом, среди которых они шли, разговаривая друг с другом, должны были исчезнуть и стать мукой, фуражом, хлебом. С уборкой хлеба мастерская наполнится пылью. Но не страшно. Трава у обочины совсем пожелтеет, не будут петь птицы. Не будет всех тех тонких ароматов полевых цветов.

Они остановились у развилки:

— Так мы пойдём на рыбалку?

— Да, вечером

— И меня научат рыбу ловить?

— Научат. И меня тоже.

— Ура!

Радостный ребёнок побежал в дом готовиться к первой вылазке на озеро.

***

Альфред, заражённый счастьем ребёнка, добрым взглядом смотрел ему вслед. Но не долго. Ему надо было зайти в свою комнату за тёплой одеждой, это значит снова встретиться с ней, с вечным раздражением. Нервы уже совсем не к черту.

Пришёл профессор аккурат к обеду. Нет, она снова здесь, снова наблюдает за ним. План был следующий: побыстрее отобедать, пока она убирается и ждёт, когда все разбредутся по покоям или рабочим местам, быстро пройти в свою комнату, взять тулуп и тут же выйти.

Не успел.

Только достав тёплую одежду, взглотнул, услышав звук работы петель. Вошла Прошка, закрыв дверь на щеколду.

— Пан профессор, вы куда-то собрались от меня?

— Да, собрался. Уйдите, не мешайте мне. — сказал он напряжённо, каждую секунду готовясь отражать нападение. И верно, она снова начала это делать. Пыталась прижать его к столу, приближалась слишком близко, не обращая внимания на попытки профессора оттолкнуть её. Он не хотел ранить девушку, пускай глупую и совершенно не знающую морали. На первый же её грязный приём, призванный подчинить разум физическому желанию, на этот раз нервы Альфреда, расшатанные за этот месяц, сдали. Он не подчинился, нет. Он разозлился. В этот раз с гневом, с силой оттолкнул её, что та, опешив, чуть не упала, и в первый раз в своей жизни, ударил женщину, дав ей звонкую пощёчину.

— Я. Сказал. Не. Мешать. Мне. Сколько можно! Хватит! Я не хочу тебя видеть! Никогда! Слышишь? Ни-ко-гда! Отстань от меня, несчастная дура! Сколько раз мне нужно сказать тебе «нет», чтобы до тебя наконец дошло, что ничего не будет! Мне уже сорок, я не хочу никаких отношений абсолютно ни с кем, особенно с тобой, куртизанка несчастная! Изо дня в день ты пытаешься подчинить меня своей воле, и тебе абсолютно плевать, что нужно мне! Ты знаешь только своё! Этого не будет, слышишь?! Катись к чёрту! Хоть утопись, но чтобы я тебя больше не видел! Тебе ясно?! — он был страшен в гневе. Перемешивая тяжёлые ругательства с речью, он еле сдерживался от того, чтобы ударить ещё раз. Зелёные глаза отливали жестоким блеском, в целом не присущем ему, но захватившим в моменте всё его существо.

Опомнился он лишь тогда, когда Прасковья, полная слёз, дрогнула и выбежала из комнаты. «Ну вот, сорвался. Женщину обидел. Да и лишнего наговорил. Как бы беды не случилось. Впрочем, к чёрту извинения. Довела. Хотя за пощёчину надо бы, зря ударил… К чертям собачьим это всё.» — с этими мыслями, накинув сверху тулуп, он вышел в полусадик перед домом прислуги, со вздохом присев и облокотившись на спинку лавочки. В руках у него была простая трубка, хранящаяся со студенческих лет. Насыпав в неё табак, подаренный товарищем, решил прикурить. С первым втягиванием ему сильнее привычного вдарило в голову, что профессор чуть не поперхнулся. Табак был действительно крепкий, не то, что бедняцкая «солома». Дымом ознаменовался его пятый нервный срыв. «Юбилейный» — думал он про себя, расслабляясь и наблюдая за закатом.

По дороге шёл мастер Перси с двумя удочками и ведром, в ремень был воткнут тот самый кинжал, что старший использовал для расправы. Не пропадать же добру. Путь пролегал через дом прислуги, чтобы забрать товарища, потом барский дом за мальчишками. Скорее всего Кир уже напился и спит, придётся взять только Вектора. Подойдя к декоративному забору, он увидел уже встающего Альфреда, идущего в его сторону. От него порядком веяло куревом.

— Ну что?

— Друг, я не выдержал и выругался на неё. Обидел сильно.

— Эх. Что ж делать. Может она и остепенится от этого. Ну, у нас свои планы. Пошли за детьми.

— Надеюсь. Чуется мне, беда выйдет.

— Ничего не будет, забудь. Мы отдыхать идём.

И правда. Кир валяется пьяный на своей кровати, выхлестав полторы бутылки. Он как будто всё свободное время только и делает, что пьёт. Ладно бы осторожничал, понемногу пил, но нет. Демонстративно напивается до полуживого. Видно, что назло. Остатки яда у него изъяли и поставили на обеденный стол, рядом со спящим отцом. Вектор же ответственно отнёсся к делу: подготовил сапоги и тёплую шерстяную одежду, и уже был готов к выходу.

Они шли по тёмному хвойному лесу, солнце уже зашло. Не будь проводника в виде мастера Перси, заблудились бы. Вот, то самое укромное место среди кустов. Очень удобный пологий песчаный спуск. Эй, да вода ещё тёплая, купаться можно. Вектора завораживает таинственная ночная обстановка. Оказывается, когда спишь, такую красоту упускаешь! Чёрное небо усыпано кучей разных огоньков, полумесяц освещает не так, как солнце, но ничуть не хуже! Просто по-другому. Лёгкое дуновение ветерка, шелест травы, скворчание жучков — все звуки, не слышимые днём, как будто стали громче на несколько порядков. Душу наполняло восхищение. Левой рукой паренёк инстинктивно прижал крестик к груди.

В паре шагов от воды магией развели костёр. Щелчок, и сложенные сухие полешки вспыхивают словно свечка. Пока тренер учил Вектора насаживать наживку на крючок и закидывать удочку, профессора не могли оставить беспокойные мысли. Не сумев отвлечься от них, он решил искупаться, в надежде, что это поможет ему. Распустив свои волосы, сняв накинутый тулуп и сапоги, положив в них содержимое карманов и завязку, он решил пойти искать место для спуска в воду, чтобы не пугать товарищам рыбу. К слову, пару карасей они уже поймали. По кустам стрекотали сверчки и шастали какие-то-то тени. Лягушки, наверное.

На много отойти не получилось. В поодаль от них, тёмная женская фигура, привязав себя к валуну, катила его в глубину озера. Альфред не мог это так оставить.

— Дура! — крик его разлился по окружающему простору.

Вернувшись и выхватив кинжал из-за пояса Перси и засунув за свой, он моментом бросился в воду. Доплыть было быстрее, чем добежать. Наконец, вот то место. Нырнув поглубже, он нащупал ещё тёплое тело и отрезал веревку, скреплявшую живую душу с желанием умереть. Вытащив на берег, он принялся возвращать человека, потерявшего волю к жизни. Вода вышла из лёгких, хорошо, тело ожило. В лунном свете бледнело лицо ничего не понимающей Прошки. Он помог ей подняться. Нужно отвести её к костру, чтобы согрелась и пришла в себя.

— Как же это тебя угораздило?

— П..пан профессор…

— Дура, ты, Прошка. Дура.

—Я без вас жить не хочу!

— Хочу, не хочу, а надо.

Мокрые и продрогшие, они подошли к разбитому лагерю, где обеспокоенные Перси и Вектор уже жарили рыбу.

— Альфред, что произошло?

— Во-первых, вот это несчастное глупое существо решило прервать собственную жизнь, во-вторых, возвращаю вам ваш кинжал.

— Прошка? Ты что-ли? Ну ты даёшь.

— Что стоишь? Погрейся хоть.

Прасковья села у костра. Она всё ещё не могла поверить, что жива, и спасал её тот, из-за кого она и решилась на безрассудство. Видя, что та всё ещё дрожит от холода, Зибер накинул на неё тёплый тулуп.

— Вектор, пошли. Там клюёт.

— Ура! Ещё рыба!

Они зашли за кусты, прямо возле воды.

— Но пан Перси, тут же не…

— Тсс…

— Что такое? — Уже шёпотом спросил ребёнок.

— Эти двоим переговорить надо. Мы пока тут посидим.

***

— Ну, выкладывай. — Со вздохом сказал профессор.

— Что выкладывать?

— Как дошла до жизни такой. Молодая, а уже и жить не хочешь.

— Без вас и правда не хочу. Я люблю вас.

— Если действительно любишь, что ж меня-то не спрашиваешь? Любовь — это чувство обоюдное и глубокое должно быть. Любящие в первую очередь дарят друг другу счастье, взаимопонимание должно быть, чуткость к человеку. Понимаешь?

— Думала, если очень сильно настоять, то всё по-моему будет.

— Кто ж вас, молодых, такому учит?

— Меня так мамка научила.

— Дура твоя мамка. А отец что?

— Отца не было.

— Вот как…

— Вы любите меня?

— Нет.

— А… если я по-другому попробую, как вы говорите. Вы сможете меня полюбить?

— Вряд-ли. Фройляйн, поймите, мне уже много лет. Да и я просто не хочу

— Но я не могу…

— Давай договоримся так, — Альфред прервал её — если действительно любишь, то обещай мне жить, несмотря ни на что.

— Даже если вы не будете со мной?

— Даже если не буду с вами.

— Но…

— Никаких но. Я очень люблю жизнь и терпеть не могу преждевременную смерть. Если вы готовы прислушиваться ко мне, то дайте обещание жить.

— Хорошо, я дам обещание. Но… с одним условием.

— Каким же?

— Пожалуйста, дайте поцеловать вас. Первый и единственный раз. Прошу.

— Хорошо. На это я могу согласиться… Спасибо, фройляйн… — К его щекам подступил едва заметный румянец, сердце билось намного чаще, дышалось тяжелее. Но душа всё ещё не была тронута, хотя внутри поселился непонятный гложущий червячок. Альфред воспринимал уступку как малую жертву во благо спасения жизни

В кустах послышался тихий стук подзатыльника.

— За что, мастер? — пронеслось тихим шёпотом.

— Тебе такое видеть ещё рано. Вон, на рыбу смотри. — Сам же Персиваль оглядывался вокруг. Старого воина не покидало чувство опасности, взращиваемое в нём годами, никогда не обманывающее. Тревога волнами то подступала, то отступала, давая понять, что невидимый враг, где бы он ни был, боится подступиться к нему.

— Клюёт! Клюёт!

— Тяни, как я тебе показывал, чтобы не сорвалась на этот раз.

— Ура! Получилось!

— Какая твоя уже? Третья?

— Четвёртая!

В ведро, поблёскивая на лунном свету, полетел трепыхающийся золотистый карась, которому, в обществе других четырнадцати рыб предстояло стать сегодняшним ужином. Профессор тоже внёс свою лепту в виде парочки рыб. Очистив добычу от чешуи, её на палках поставили над костром. Начинало вкусно пахнуть запекающейся рыбьей плотью. Было во всём этом что-то необычное, интересное. Ночной мир завораживал, собственноручно пойманная и пожаренная рыба казалась в сто крат вкуснее той, что приносят с кухни, особенно здесь, на свежем, пускай уже и похолодевшем воздухе. Вектору понравилась его первая рыбалка. Жаль рыба такая костлявая, но зато какая вкусная!

VIII. Обида.

Неделя пролетела незаметно. Пришла весточка с отделения специальной связи города. Привезли первый том из четырёх, необходимо было забрать книги самостоятельно. Из-за начала учебного года гонцы и королевская специальная связь были слишком загружены, потому присылали только бумаги. По поместьям и из них рассылались десятки писем: учителя присылали прейскуранты своих услуг, хозяева присылали письма на имя тех, кого хотели нанять. За известных учителей начиналась целая борьба. Их услуги выставлялись на столичные торги, словно они были какой-то реликвией. Кто больше предложит, тот и наймёт его. Кому не везло, рисковали, нанимав преподавателей безызвестных. Из них из сотни дай бог хорошим оказывался один. Обычно становились ими дворяне младших званий, часто недоучки, ни на что не годные, или чудом когда-то пробившиеся в университет люди, не пожелавшие вкалывать, пока светит солнце.

Работники связи в это время скучали по старым добрым временам, когда отправить что-либо могли лишь знатные люди. Хоть цена на услуги специальной королевской почтовой связи были весьма высоки, слои среднего достатка могли себе позволить раз в месяц что-то получить или отправить.

Мастера Перси снова завалили просьбами. Все присылавшие их прекрасно знали его принципы — наняться только на одну семью и довести до конца каждого ученика, и только после этого принимать новые заявки, но они всё ещё надеялись, а вдруг он уже закончил воспитание, или всё-таки чудом согласится? И на каждое письмо необходимо было писать отказ. Зачем только придумали массовое производство писчей бумаги?

Общество, прознав о том, что Зибер начал учительскую карьеру, тоже прислало пару-тройку писем. Наниматься куда-то ещё ему не хотелось, здесь он ради того, что не мог дать ему целый университет. Но из интереса письма он прочитал. Зря. Ему взгрустнулось. Каждое было похоже на другое. Похвала профессору, жалобы на нерадивых детей, которых надо обучить хоть чему-нибудь, за сим и зовут учителя к себе. Их дети то же самое, что и большинство студентов, только место им обеспечат маменька с папенькой. Ничего нового и интересного. От небольшого расстройства непривычно тянуло прикурить.

Вектор старался вставать в то самое замеченное им идеальное время, каждый раз испытывая небольшое удовольствие, когда это получалось. В этом году сентябрьский воздух постепенно становился холоднее, чем обычно. Голове было неприятно сыро от приглаженных водой волос. Чтобы было теплее поверх обычных портянок были надеты тёплые шерстяные чулки. Двое холщовых штанов, одетых одни в другие, было очень неудобно заправлять в сапоги.

Учителя уже стояли вместе на плацу и что-то обсуждали, постепенно перейдя на весёлый тон.

— Альф, а давай попробуешь?

— Ну и как ты себе это представляешь?

— Да ладно тебе, будет весело и полезно.

— Давай, только вместе тогда.

— Хе-хе. По рукам. Пошли за Киром сходим и начнём. — Учителя пожали руки и направились в барский дом. — Вектор, посиди пока. Начнём как вернёмся.

О чём они говорили? Явно будет что-то интересное, раз вместо упражнений попросили повременить. Ну, отдохнём пока, правда сидеть на прохладной сырой траве или песке занятие не из приятных. Спустя несколько минут Кира снова тащили за шкирку на улицу, на пронизывающий воздух. К счастью для него самого, в этот раз он просто проспал. Точнее, выпил не так много, чтобы можно было учуять последствия. Все встали на плац в одну шеренгу. Едва сдерживающийся от смеха Перси скомандовал:

— Ну что, начинаем.

Тренер уломал Альфреда попробовать заняться физическими упражнениями, им обоим отчего-то было забавно. Вектор заразился общим задорным настроением, от того и выполнялось всё немного легче и как будто бы быстрее. Учителя, получается, это как друзья, только старше и которых нужно слушаться. Только Кир продолжал быть хмурым и недовольным. Мало того, что заставили, так ещё и веселятся при этом. Да и братец с ними заодно. Брр. Во время передышек между подходами дышалось уже больновато.

Дошли до упражнений верхом. Тут роли учителей сменились. Теперь профессор учил элементам «джигитовки» всех остальных. Младший с увлечением осваивал новое, восхищающее его упражнение. Кир стал ещё более недовольным. Опять чему-то учиться. Последнее же упражнение со сбиванием шашкой яблок со столбов удалось почти у всех

— Как тебе?

— А знаешь, неплохо. Я даже чутка развеялся и не устал.

— Это только на первый раз. Ставлю унцию табака, что и недели не продержишься.

— Вот так значит? Ставлю кусок хорошего мыла, что продержусь и ещё как.

— Отлично, профессор. Ставки сделаны. — Они оба засмеялись. — Ну, до завтра, стало быть.

— До завтра. Вектор, пойдём в дом.

«Взрослые и такое делают?Я-то думал, они скучными становятся, а не берут друг друга на слабо. Но так даже лучше.» — думал младший.

Профессор пытался придумать, чему же сегодня научить своего подопечного. Прошлые уроки были усвоены. Начавшаяся уборка хлеба поднимала большую пыль и нарушала тишину, при которых в старой мастерской просто невыносимо было работать, да и прохлада на улице давала о себе знать — пальцы при долгой работе начинали замерзать, что было трудно согнуть или разогнуть. На улице работать тем более не получится. Что же делать…

— Вектор, твой отец говорил, что вы прошли курс географии, верно?

— Верно.

— Осталось ли что-нибудь?

— Карты, глобус и компас.

— Отлично.

Проблема решена. Ближайшие пять недель изучаем навигацию и картографию. Взяв инструменты из шкафа, ученик и учитель поднялись в комнату младшего. Они уже успели красиво и по порядку разложить инструменты на столе, как Альфреда сообщением настоятельно позвал пан Планк. Вектор совершенно не понял, чего это учитель отвлёкся от дела и пошёл вниз. Раз велено пока что ничего не трогать, значит не будем. Но всё равно непривычно. Обычно он не бросает начатое.

Внизу, вылезший из погреба, уже немного выпивший на опохмел, сидел Мизерат, который слышал шаги сына и профессора, идущих на этаж.

— Вы говорили что-то срочное, пан Планк. У меня занятие, мне нужно продолжать.

— Подождёт, пан Зибер. Мне нужно справиться, как у Вектора идут дела в учёбе. — профессору не понравилось подобное отношение к делам, но барин есть барин, ничего не поделаешь.

— В целом, всё идёт отлично. Думаю, ближайшее время придётся заниматься в доме, на улице всё сильнее холодает, что исключает тонкую работу руками.

— Хорошо, работайте здесь. Кстати, пришёл первый том из четырёх, в двух экземплярах, нужно ехать забирать. Поедете завтра в город? Отлично, а то посыльный вряд ли разбирается в качестве книг. Печать всё-таки экспериментальная, я беспокоюсь. Раз уж едете в город, не могли бы вы по пути взять ещё свечей в дом? Если вы, конечно, не против. Средства выдам как на них, так и на дорогу.

— Хорошо. Почему бы и нет. Если вы позволите, мне нужно вернуться к работе.

— Идите.

***

— Итак, проверим, как ты у нас усвоил материал. Где находится… Дом прислуги? А мастерская? Правильно. Как мы обозначали лес? Молодец. Почему на карте изначально не обозначены засеянные поля?

— Потому что на карте показывают постоянные вещи, такие как города и реки.

— Верно. Где озеро, на котором ты ловил рыбу неделю назад? Внимательнее ищи. Да, верно. Так, теперь покажи, где находятся Ольховицы, Гжешуво и Ченстохова? Да, прямо возле полей, которые мы с тобой отметили. Теперь вспомни лес и кустарники возле него, и обозначь их. Zeichne sorgfältig. Gut gemacht.

— А что это значит? — Вектор впервые слышал другой язык. Географ рассказывал про их существование, но услышать один из таких вживую было куда интереснее.

Вопрос вывел профессора из зачинающегося своеобразного забытья. Месяц трепания нервов не прошёл для него бесследно. Теперь сознание с куда большей охотой абстрагировалось от окружающего мира, всё глубже окунаясь в работу.

— «Zeichne sorgfältig» означает «рисуй аккуратно». Gut gemacht — похвала за хорошую работу. Это язык моей малой родины. Не обращай внимания.

— А как он называется?

— Гешенготтер. Не отвлекайся.

— Так вы иностранец?

— Нет, из южных провинций. Лучше скажи, почему географ тебя картографии не учил?

— Не знаю, торопился куда-то. Он мне больше про всемирную географию показывал, королевства разные, континенты там всякие, рассказывал про них. Их, кстати, всего три континента оказалось. Я думал больше будет.

— Понятно. Теперь вспомни то место, где мы развели костёр и отметь его точкой. Да, молодец. А это что за отметка?

— Тут я в лесу встретил шатуна. Он был большой, чернее тени. А ещё там рябина стоит.

— Хм, ладно. Итак, на сегодня занятие окончено. Готовься к следующему уроку. Будем учиться сами карты рисовать.

Вектор, как и положено, убирал инструменты обратно в ящики, параллельно думая о своём — «Оказывается, разные языки и внутри нашего королевства есть. Почему так? Географ что-то об объединении земель народов рассказывал. А когда это было? Вроде бы лет двести назад. Эх, не помню».

За дверью послышались возмущённые вскрики Кира. Альфред, перед уходом решил проведать среднего, и застукал его, уже выхлеставшего полбутылки. Спиртное в объёме полтора литра, а именно в них измерялось дорогущее вино вместо обычного штофа, изъято и принесено в залу. Там уже сидел Мизерат, по привычке уснувший за столом положа голову на кипу бумаг, иногда кряхтя от боли. Бутылки снова поставлены перед ним. Ночью они попытаются вернутся на второй этаж. За этим же столом уже сидел старый математик, виноватым взглядом смотревший на пана Планка.

Престарелый Пауль не совсем понял, почему со второго этажа спускается новый преподаватель с необычными бутылками вина, но решил оставить мысли на этот счёт на потом. Теперь его очередь учить, показывать мальчикам великую силу абстракций и расчётов, не придавая значения душку перегара от Кира. Возможно, просто веяло от спящего отца. Математика проходила внизу, чтобы дети учились вместе. Их хоть и было двое, а учитель всё ещё один. Младшего пришлось экстерном подтянуть, благо мальчишка сообразительный, как и отец. В этом не было бы необходимости, но старик уже давно чувствовал, что угасает и хотел успеть доделать свою работу.

Вектору не нравился стоявший запах перегара, он при вдыхании как будто что-то убивал внутри, не давая сосредоточиться на уроке. Потому младший старался отсесть от брата и отца подальше, пока учитель отвернулся.

Кир воспринял это как издевательство, но промолчал. Теперь почти все были против него: Отец, два учителя и порочник дворянского звания. Только два человека были не при чём, это математик и священник, но они оба не смогут оказать ему поддержки. Между ними и учениками была холодная стена повиновения. «Это всё из-за него. Натравил учителей на меня, так ещё и издевается. Сам на драку нарывается, башка деревянная.» — недовольство Кира копилось с каждым изъятием спиртного, с каждым наказанием, с каждой минутой, проведённой рядом с братом, ведь всё из-за него.

Урок окончен. Можно идти к себе. Кир с ненавистью смотрел на Вектора, а тот совершенно не понимал, почему. Эй, а что он прячет за спиной?

— Ты что, опять бутылку стащил?

— Не твоё дело, позорник.

— Ты кого позорником назвал?!

— Тебя, деревянная башка. Я же сказал, это не твоё дело!

Началась драка. Вино из рук выпало на пол. Старый Пауль, уже собиравшейся уходить, услышал звуки потасовки. Негоже. Нужно прекратить. Поднявшись на второй этаж, он попытался разнять мальчишек. Сил ему не хватило, а на слова они уже не реагировали, слишком сильно разошлись. Кто-то зашёл в дом, немного бряцая чем-то. Поднимается на этаж, видимо заслышав бой. Это же тот самый новый учитель. Как раз после появится шанс поговорить с ним.

— А ну, прекратить! — профессор ловким движением оттолкнул детей друг от друга и схватил их обоих за шивороты — Хватит. Марш по комнатам.

На сей раз, оторванные друг от друга дети повиновались. Мысленно в начале драки каждый обвинил противника. Бутылки вновь были изъяты. Убедившись, что дети снова не начнут потасовку, учителя спускались вниз. Альфред и в этот раз поставил бутылки прямо перед лицом пана Планка. Он собирался уйти, но старый математик уже настроился на разговор:

— Присядьте, пожалуйста, пан профессор. Я хотел бы поговорить.

— Хорошо, давайте присядем. — Зибер в недоумении, ради интереса решил продолжить разговор и отодвинул стул. — Для начала представимся, а то наше первое знакомство вышло весьма спонтанным. Альфред Виссенд Зибер, инженер-профессор первого ранга — он подал руку и посмотрел в почти чёрные глаза собеседника. Только опытный взгляд лечащего алхимика смог уловить, что когда-то они были зелёными. Этот старик определённо когда-то часто и много использовал магию и от этого хорошенько пострадал, раз глаза почернели так сильно.

— Пауль Вильгельм Боймер, сейчас пребываю в скромном звании учителя математики. — сказал он, отвечая рукопожатием — Присаживайтесь.

— Kommen Sie aus den südlichen Provinzen? [Вы из южных провинций?]

— Да, был когда-то.

— Земляк, стало быть.

— Выходит, что так… Какими судьбами зашли сегодня в барский дом?

— Инструменты алхимика возвращал. Делал у себя несколько зелий здоровья на всякий случай, ну и три брусочка хорошего мыла.

— Хорошо. Пан профессор, я хотел бы спросить, почему вы сегодня днём спускались с двумя бутылками вина?

— Кир пристрастился к спиртному. После урока младшему я решил проверить среднего, всё ли с ним в порядке, а то на днях он снова чуть до смерти не напился. Вот и изъял у него. Кстати, это те самые. — профессор коснулся двух бутылок на столе. В его хитрых глазах промелькнула искра от использования магии. С помощью простого заклинания он решил изменить вкус вина, зная, что Кир обязательно спустится ночью за добавкой. — Честно говоря, уже и не знаю, что делать. Бутылки прятать бесполезно. Вон у него ещё целый погреб без замка и отеческого наблюдения.

— Так от него тоже веяло, выходит. От отца набирается, жаль — последовал тяжёлый вздох.

— Да если бы только от отца. Он как на светское собрание попал, так и начал. А тут отец и винный погреб содержит и не следит за ним и сыном совершенно. Удобно для начинающего пьяницы.

— Исключено. На собрании, когда я там был в последний раз, были лучшие люди своего времени, с достойной подрастающей сменой.

— Сейчас уже всё по-другому. Лет шесть назад так уже точно. Сомневаюсь, что там что-то пойдёт в лучшую сторону.

— Я всё же склонен к влиянию Мизерата.

— Будь по-вашему. Кстати, а давно он вот такой? Днями не просыхает, за детьми не следит.

— Последние года три. Как Мария умерла, так он и сорвался. — Пауль обратил свой старческий взгляд на крайнюю картину у стены, что была перед ними. Альфред ранее на портреты не обращал никакого внимания, теперь же рассматривал один, вслед за математиком. — По характеру дракон она была, а не женщина. Мизерат парень чувствительный, на отца обиделся сильно, с того момента и выпивать начал, а как её встретил, так и завязал. Заставила она его. У него самого воли не было особо, зато её воли хватало на двоих. Дети все в них пошли, даже по глазам видно. У Игнаса красные, как у матери, у Кира и Вектора как у отца.

— А от чего Мизерат на отца обиделся?

— Это история долгая.

— Времени у меня достаточно.

— Прекрасно. Тогда попробую рассказать вкратце, чтобы до утра не тянуть. Родители его магами были, серьёзными и, пожалуй, излишне тщеславными. Днями напролёт заклинания придумывали, изучали существующие. Изучение магии и их силами двигалось вперёд, но цель… Только чтобы похвастаться перед коллегами. Соревнование своеобразное у них было. Дети появлялись, конечно, но все на попечении прислуги были. Как подрастали, так им просто денежное жалование на месяц выделяли, и иди сам развлекайся как-нибудь, главное на глаза не попадайся, а потом и вовсе жить на дачу отправили. Мизерат он как отец, ребёнок творческий, любил что-то необычное, вот и решил инженером стать. Больно ему нравился новый подход к магии. Насмотрелся, как они работают и загорелся. Да и ещё модно тогда это было. Сам себе постепенно инструменты покупал, книги специальные. Мастерскую поставил, какую смог. Только всё подальше от отцовых глаз. После того громкого поражения от кочевников он слишком уж неприязненно к инженерам относиться начал. К слову, родители его бессонницей мучались, от того нервные, и что ни день, что скандал. Как приедут сюда дня на три в месяц – хоть спасайся. Мизерат всё хотел отцу показать, что и он достойный, задумал вещь какую-то грандиозную сделать, даже мне не рассказывал, в тайне держал. В столицу тайком ездил, с большим трудом достал в библиотеке время на станок для точных чертежей, с результатом домой приехал, спрятал бумаги и ушёл. Но разве спрячешь хорошо аршинный лист бумаги от опытного мага да в его-то доме? Барчонок, когда с мастерской вернулся, брат предупредил, что отец опять разошёлся из-за каких-то бумаг и что ему спасаться надо. Мизерат же домой влетел, а вышел весь в слезах. Лет пятнадцать ему тогда было. С того момента и выпивать начал. После я узнал, что ему запретили инженером становиться, так он назло, от обиды, по военной стезе пошёл, чтобы вообще магию не трогать, чтобы от отца таким образом отречься. Время выжидал, чтобы родители ничего сделать не успели. Только вот когда он сказать зашёл, за неделю до отъезда где-то, что-то случилось. Баре в тот же день объявлены были почившими. А он молчал как рыба и пил в три горла.

— Думаете он убил?

— Вряд ли. Когда разбирательство было, нам такое порассказывали, что на третьем этаже творилось, вам лучше и не слышать даже. Он на это не был способен чисто физически, сил не хватило бы.

— Третьем?

— Да, здесь раньше три этажа было. Мизерат, как в наследство эту дачу получил, так весь этаж и снёс, отрядил временную крышу поставить деревянную. Но нет ничего более постоянного, чем временное.

— Так это дача…

— Для его родителей – да, для него и братьев с сёстрами – дом родной. Впрочем, я немного отвлёкся. Вот как родители померли, в общей сумме пятеро детей, три мальчика и две девочки, начали имущество делить, со скандалом сильным. Мизерату, как уже сказал, досталось поместье со всеми крепостными, сёстрам по дворцу в ближайшем городе, старшим братьям один в столице.

— Ого. Это ж кем родители были, что столько имущества осталось?

— Войцеховские же. Только не говорите, что не знали, куда нанимались.

— Признаюсь честно, не задумывался. Мне обещали мастерскую и свободу научных изысканий взамен на обучение младшего, и я, не раздумывая согласился. Да и фамилия у пана Планк. Откуда она, кстати, если он Войцеховский изначально?

— Мизерат, когда женился, взял фамилию Марии, чтобы даже в имени от родительского следа избавиться. Я вас, наверное, удивлю ещё больше, когда скажу, что по матери она ещё и к роду Кригер принадлежит.

— М-да…

— Вы не из дворян изначально, Herr Зибер, я прав?

— Сильно заметно?

— Де́ржитесь хорошо, так бы я не отличил. Вас следующее выдаёт: дворяне очень щепетильно относятся к тому, кто с кем женился и под какой фамилией ходит, кто маг, а кто воин. Случай Мизерата был вопиющим, лет двадцать назад случился, благо замяли тогда быстро. Сын волшебников, причем одних из сильнейших и именитых, стал воином, а такое, мягко говоря, не приветствуется, дар магии пропадает. Мало того, он ещё просил руки и сердца у представительницы древнего воинского рода, пусть и по косвенной ветке, и под её фамилию подводился. Сам старик Йозен тогда дал разрешение, чтобы закабалить парнишку. А с мизератовой стороны запретить некому, братьям не до него было. Будь вы дворянином, обязательно знали бы об этом.

— Боюсь, тогда мне только-только виконта дали, на должность ректора поставили, не до этого было. Да и, по правде говоря, не интересовался, пока это не стало необходимостью. По обстоятельствам я больше всего знаком с Циранкевичами и Леруа, а о Войцеховских приходилось слышать только когда речь шла про заклинания волшебников, а с такими вещами работаю нечасто. Я всё-таки использую иной подход к магии.

— Теперь будете знать. Кстати, это не последний скандал, связанный с моими подопечными. Месяца три спустя после получения наследства сёстры миром сошлись, вместе жить стали, а вот старшие братья о чём-то поссорились, один другого убил. Подробности этого мне неизвестны. Сёстры же решили не столько отомстить, сколько забрать их часть наследства, потому брата чуть не казнили из-за них. Повод у них, конечно, «хороший». Королевских вассалов не так много, чтобы ими разбрасываться. Но за знатностью рода и выкупа в десять тысяч золотых он остался жить, но чуть не разорился, конечно, и высокого титула лишился. Воспитывал их, воспитывал всех пятерых, а оно вот как вышло, позор на мою седую голову. Правду говорил Исса, что золото извращает душу.

— Про это разбирательство уже слышал краем уха.

— Вот видите. Как вам дворянское звание даровали, так вы и осваиваться начали. — на это профессор лишь усмехнулся. — Зря смеётесь. В Вас благородство приживаться начало, значит вы достойны. А у своих воспитанников за то, что они учиняли я бы и вовсе благородство забрал. Кроме Мизерата быть может, он хозяйственник крепкий и служит образцово. Жаль пьёт как не в себя. И детей его жаль. Что он без отца рос, что они без него.

— А пан Планк во время того скандала что делал? В процессе участвовал?

— Нет. Он только женился, с академии выпустился хозяйство налаживать начал, не до того ему было. Начал с дома: третий этаж снёс, где родительские комнаты были, там ведь так и не прибрались с момента их смерти, за четыре года страх что там стало. Новую крышу поставил. Она, кстати, поехала немного, править надо, или как положено сделать. Вот что по хозяйству, да по производственным делам так он сразу, а как в доме что-то так потом да потом. Парадный вход тогда ещё заложил, вот его очертания, можете за портретами увидеть, — он показал на стену, у которой стояли шкафы с книгами и инструментами. На ней виднелся тоненький ровный вертикальный стык между положенными вдоль досками. Не узнаешь, что тут раньше было, и не заметишь, настолько аккуратно сделано — и всё переставил в доме, чтобы о родителях ничего не напоминало. Портретов тут раньше тоже не было, это всё Марии затея, здесь Планки висят, родня по её отцу. Вот Мизерат как женился, всю жизнь под чутким руководством жены, а она не дура, сразу видно, родовитая. Средствами с наследства и приданого они так распорядились, что чуть ли не весь край их стал. Одна барщина размером со столицу, а о владениях и говорить нечего. Старшие то ему поместье отдали как будто милостыню со сдачи, а оно за годы вон как вышло. Теперь ненавидят его тихо. Ох, опять меня что-то занесло. Хотел чуть-чуть рассказать, а снова на целый трактат вышло.

— Ничего страшного, я бы ещё послушал.

— Славный вы человек, но всё хорошо в меру.

— Может, о себе расскажете?

— Зачем вам знать судьбу простого несчастного старика? Ничего в ней нет интересного. Да и время уж позднее, устал я. Может, потом как-нибудь расскажу.

— Последний вопрос, пан Пауль. Сможете ли за Киром следить, чтобы он спиртное не трогал?

— Последить-то послежу, но что я сделаю ему? Ежели для него нет сюзерена, кроме вина, то я бессилен.

***

Начинался следующий день.Вектор, стараясь быть порядочным, уже стоял на плацу, одетый потеплее. Учителя снова что-то весело обсуждают. Служанку какую-то. Кира снова нет. Значит, пора в дом.

— Эй, да он снова пьян. Не сработал твой план, профессор.

— Я и вижу. Вон те бутылки закупоренные лежат, а он другие взял. Да ещё и смотри-ка, всё одно дорогущее новомодное вино, специально выбирает. Умный ребёнок, жаль не в ту сторону. У вас хлеб с собой?

— Конечно.

— Будем кормить.

— Мы пока погреб не закроем, так оно и будет продолжаться.

— Что верно, то верно. Но, предположим, погреб мы закроем. У спящего пьяного отца ключ забрать проще некуда, вот и открыто. Запирать же самовольно это против барина идти, нехорошо.

— Хм… Может с ним договоримся следующим образом: он утром заберёт сколько ему нужно, а мы потом погреб закроем, чтобы средний не смог взять.

— И воровать Кир будет теперь не с погреба, а из-под носа своего отца. Пить станет сложнее, но выполнимо. Бесполезно, Перси. Пока пан Планк сам пить не перестанет, или хотя-бы не ограничится, порочный круг не оборвать. Я попробую после возвращения с города с ним поговорить…

— Если он ещё будет в состоянии говорить. — Перси нервно усмехнулся — Но давай попробуем. Хоть что-то получится сделать.

— Хорошо. Теперь давай лучше подумаем, как спящего будить будем. Водой обливать лучше не надо. На улице ветрено, чай простудится ещё.

— Так ты его не всего обливай, а голову только окуни, как раз бочка в сенях стоит. Пару раз, он и очнётся.

— Не думал, что ты знаешь толк в пытках. — иронизировал профессор.

— Хе-хе. А сам с похмелья человека сухарями кормишь. Ну что, понесли? Взяли!

Вектор снова наблюдал наказание среднего за пьянство. Видимо это настолько плохо, что достойно стольких пыток. Кир очнулся в панике. Как иначе, его же утопить пытаются! Ещё несколько минут он пытался прийти в себя. «Они меня так когда-нибудь убьют!» — пронеслась первая мысль после пробуждения. Хлебом кормить его не стали, и так достаточно.

После общей тренировки, Альфред и Вектор пошли заниматься своим делом, Перси и Кир своим. Профессор достал листы и чернила. Сегодня рисуем карту по образцу. Сначала ребёнка пришлось учить правильно держать перо и обращаться с чернилами при рисовании. Похоже он и писать-то не умел. Священник видимо ещё не учил его этому. Спустя несколько листов, вышло более-менее похоже.

Дверь была приоткрыта, из щелки слегка сквозило, поддувая листы. Зибер поднялся чтобы прикрыть источник неудобства, и в щёлку мельком увидел служанку, подметавшую этаж. Прошка. Профессора нервно передёрнуло. Хоть она после случая на озере больше не донимала его, он всё ещё не мог забыть месяц её террора. Дверь закрылась с небольшим хлопком. Перенервничал и потянул слишком резко, бывает. Сама же Прошка специально попросилась на работы в барский дом. Террор сменился в меру способности скрытым наблюдением. Теперь она изучала его.

Доверив следующие несколько раз Вектору нарисовать самому, Альфред, жаждя окунуться в работу, отвлечься от осознания присутствия своего мучителя за дверью, параллельно взял новый лист и копировал другую карту, чтобы на ней потом ученик тренировался делать тушью условные обозначения.

— Пан профессор, я закончил.

— Zeig mir.— Профессор, не отрываясь от своей работы, лишь протянул свободную левую руку. Вектор по движению мастера догадался о том, что ему нужно, хоть и не понял ни слова, и подал ему свою работу. Альфред окинул лист взглядом, и тут же отдал обратно —Gut gemacht.

— Что такое гут гемахт я теперь знаю, а что значит цайг мир?

Профессор словно очнулся: «Нет, нет, нет. Надо держать себя в руках. Хотя-бы при ребёнке. Меня не терроризируют целых две недели. Пора бы собраться уже».

— «Zeig mir» значит «покажи мне». «Zeig» — «покажи», «mir» — «мне».

— Странный язык. А почему нам не преподают других языков?

— А вам и не надо.

— Почему?

— Так всё внутри королевства на одном языке. Книги, документы, обучение, официальные обращения.

— Но разве другие королевства не издают книг и документов?

— Издают, да только всё на одном и том же. Тебе повезло, ты вырос в той среде, где главный язык договора десяти королевств — родной. Мне же в своё время учить пришлось. Вот я его и забываю иногда, когда совсем задумываюсь.

— Но так нечестно получается. Кому-то приходится больше учить, просто потому что родился не там.

— Бывает. Кто захочет идти вперёд, тот научится.

— Давайте я ваш язык выучу. Я думаю, так будет честно.

— Зачем? — Профессор недоумённо посмотрел на Вектора — Тебе ж он не пригодится нигде, разве что в глубинке южных провинций. Да и некогда особо учить. После математики совсем поздно уже. По воскресеньям у тебя уроки религии. Да и в обществе не любят диалектов всяких провинциалов.

— Я хочу, чтобы было честно. Учить можно в субботу, в выходной, и после уроков религии. Ну пожалуйста, пан мастер.

— В выходной отдыхать нужно. Я подумаю, стоит или нет. И если всё-таки решу, то посмотрю, когда это можно сделать. А пока занятие окончено.

— Спасибо! — Даже просто небольшой возможности сделать что-то, по его мнению, справедливое было достаточно, чтобы обрадоваться.

— Слушай, Вектор, могу я тебя попросить кое о чём?

— Да, конечно. А что нужно?

— Ты знаешь, что твой брат пьёт, и это очень плохая для него привычка. Если отец уже уснёт за столом, повесь это на погреб. Тогда Кир не сможет получить спиртное. В случае чего, замки вскрывать ты уже научился, и этот вскроешь за пару минут. Сможешь?

— Смогу.

Теперь в его руках была месть Киру за вчерашнюю драку. Главный лентяй королевства сегодня ночью не получит и глотка спиртного! Надо бы скорее применить этот замок. Учитель и ученик вместе спустились вниз по скрипучей лестнице. Вектор увидел уже привычную картину спящего пьяного отца. Пока Пауль и Альфред здоровались, погреб, находившийся за спиной отца, был надёжно закрыт маленькими шустрыми ручками. Кира мастер Перси довёл прямо до двери дворянского дома, чтобы тот не убежал, как пытался с тренировки полчаса назад. Теперь среднему не отвертеться. Профессор и тренер столкнулись в дверях, и по пути завязали разговор, который уже не было слышно. Начинался урок математики.

***

— Что ты с ним как с каторжником то? Ребёнок же.

— А бегает так, словно на каторгу и сослали. Сбежать он пытался с занятия.

— В каком направлении?

— А вон туда, в сторону дома прислуги. За ним же лесок начинается, видимо там спрятаться решил. Оттуда утром вином несло, видимо ночью схрон делал, бутылку разбил. Я сейчас туда иду, остатки нычки изымать.

— Давай помогу, быстрее будет. Всё одно мне в город ехать по делам. Часом больше, часом меньше…

— Пойдём… Так, вот он этот лес. Будем искать.

— Нашёл что-нибудь, Перси?

— Нет пока, только осколки.

— Слушай, я вчера с Паулем поговорил, он мне порассказал разного.

— Гувернёр-то мизератовский? Он много что об этой семейке поведать может. Пауль как старый стал взял привычку всё разбалтывать, что надо и не надо. Разговаривать ему не с кем особо, а я его истории знаю все. Вот в тебе видимо и нашёл свободные уши, соболезную.

— Не то, чтобы меня это тяготило, да и он старался кратко рассказывать.

— Это чтобы тебя не спугнуть по первости. Погоди недельку-другую, там по-другому запоёшь. Сдаётся мне географ не сколько в путешествие торопился, сколько от него сбежать хотел.

— Хе, ну это мы ещё посмотрим. Мне вот что интересно стало, он Мизерата безвольным считает, но по делам и службе такого не скажешь.

— У Пауля просто свои понятия о воле, странноватые. Для него она либо есть, либо нет, воля либо во всём, либо ни в чём. А Мизерат слабости имеет, как минимум к крепкому вину. Ещё в своё время не сумел отречься от ненависти к отцу, хотя, когда он с академии вернулся ему тогда около двадцати было, молодой, горячий, и обида была сильная. Ну и он заложник обстоятельств. А ты же южанин, да, Альфред?

— Да, а что?

— Да так, я думал у вас всех такие странные понятия. — повисло недолгое молчание.

— Я всё спросить хотел, вы не барон случаем? Больно фамилия знакомая.

— Да. — сказал мастер со вздохом. Как только доходит до титулов, хорошее общение сразу испаряется. Но профессор и ухом не повёл, чем приятно удивил.

— Занятно. Почему в нанятых ходите? Для чего?

— Во-первых я не нанятый, а сам по себе. Платит он мне, потому что совесть не позволяет не платить. Мне его деньги ни к чему вовсе, своих достаточно.

— Добровольно работаете? — теперь удивлён уже сам Альфред.

— Угу. Я человек старого воспитания, не могу без работы сидеть, понимаете? Вот по старой дружбе и взялся за его сынков.

— Что же тогда на службу не пошли, в королевскую гвардию например?

— Мне здесь за отцом следить надо. Из этой глуши в ближайшее время не вырвусь, а заняться нечем. Чуть с ума от безделия не сошёл. То, что детей обучаю, считай, убиваю двух зайцев разом: и занят, и отец под присмотром. Да и Гвардия… На кой чёрт-то я там нужен? Из войн сейчас разве что с крестьянами, а мне не по чести их резать. Меня учили, что, если крестьяне восстают в мирное время, значит хозяин *непереводимый воинский диалект*. Сам распустил хозяйство, пусть сам и разбирается.

— А Мизерат что? Он этим и занимается как раз.

— Я говорил с ним, у него такое же мнение.

— Что же служит тогда? Или на тихое место не перейдёт?

— Женитьба и возвращение чести ему дались дорого и с кучей условий. Одно из них как раз и было сидеть на грязной работе, восстания давить. И он уйти не может, потому что звание тут же потеряет, и без него они не могут, приличный человек на такую работу добровольно не пойдёт. Нехорошо с ним тогда обошлись, не по чести. Кинули на самоубийство считай, но он выжил и даже с победой вернулся. Захотели от Войцеховских с концами избавиться и имущество их к рукам прибрать, ан не вышло. Титул свой Мизерат кровью отстоял, а всё равно грозятся вообще благородства лишить, если пост покинет. Но и хорошее в таком положении есть: неуважения ему никто не выскажет. От Планка же зависит, где первее всего давить будут, с ним ссориться не выгодно.

— Тебе урона не было, что с ним связался?

— Когда соглашался, действительно честью рисковал, думал в тайне оставить, но не вышло. Жозе разболтала, чтоб её черти драли. Но грех жаловаться, обернулось-то всё в мою же пользу по итогу. Когда Планка титула лишали, всё говорили: «да как он смеет от дара магии отказываться», и я ему советовал не горячиться, знал, что такое будет. А в этот раз как дело всплыло, обсуждение пошло, мол по какому праву человека на самоубийство посылали, почему солдат не выдали, да и на каком основании мага, перешедшего к воинам, лишили титула? Он ведь даже не ушёл, просто считай род службы сменил. Сразу бы так побеспокоились, но тогда нельзя было. Против Кригер и Циранкевичей за раз не пойдёшь. Одни в армии засели крепко, другие регенты и в синоде корни пустили. А тут и Йозен при смерти, и Циранкевичей теснят. Участвовали в дискуссиях тогда?

— Участвовать не участвовал, увы, по службе занят был. Когда это было? Кажется, недавно… Года четыре назад?

— Угу. Меня тоже не было, и об этом, честно говоря, жалею. Говорят, такие споры были жаркие, столько драк тогда происходило.

— Прямо-таки драк? Не дуэлей?

— Именно. Всех со всеми. Кстати, с тех пор на собрание оружие запрещено проносить, чтобы друг друга не поубивали.

— Значит настолько всё стало плохо… Когда я последний раз на собрании был, чтобы оголили оружие должно было произойти нечто чрезвычайное. Ну а про тебя что говорили?

— Вышло так, что своим поступком я показал, что против произвола, против лишения титула фюрста пана Планка, а порядок у приличных людей — это святое. Вот и получилось, что уважения в нужных кругах заимел ещё больше, чем было.

— Повезло.

— Не спорю, судьба меня побаловала на старости лет. Но, что примечательно, титул ему так и не вернули, черти, хоть и обещали, оставили на грязной работе сидеть. Титул-то больше давать это занятие надо более благородное, а на эту должность искать замену. Зачем столько проблем, когда можно Мизерата оставить на своём месте? И сам он уйти не может, заложник собственной совести. Де для того, чтобы жениться, обещал служить на этом месте, от своего слова отступать не по чести, хоть жены-то и нету больше. Может это и оставило его в зависимом положении, но за принципиальность уважаю. И рисковать он, судя по всему, больше не хочет. У него и без того недоброжелателей выше крыши.

— Получается, куда ни посмотри, Планк везде повязанный. Несчастный человек.

— Как уж сложилось. Мне в той истории интереснее всего, чего король-то тогда не вмешался? У него дворянство чуть друг друга не перерезало, а он молчком. Мне, конечно, знать не положено, не моё это дело, где я, а где он, но всё равно любопытно.

— Я могу, конечно, сказать…

— Ну-ка, давай выкладывай. — Перси отвлёкся от поиска и с интересом посмотрел в сторону профессора.

— Только если мои слова дальше твоих ушей не уйдут.

— Даю слово чести. — он приложил левую руку к сердцу, показывая, что клянётся.

— Мы его после покушения лечили, потрепало знатно. Мне вместе с декадой лучших алхимиков пришлось чуть ли не с того света вытаскивать. Если бы не усилия всего университета, он бы ещё тогда умер. — сказал Альфред тише обычного.

— Как?! Какая $%|(@ посмела?! И ведь не сказали никому ничего. Если бы сказали, может сплотились бы все для помощи королю, и раздрай закончился чуть быстрее.

— Это ты человек чести, попытался бы королю в первую очередь помочь. Но судя по тому, что видел я и что говоришь ты, раздрай бы только усилился. Сначала бы друг на друга начали покушение сваливать, потом попытались бы короля добить и детей его до кучи, притом параллельно начали бы драку за престол. Хотя, она уже идёт. Сколько не лечи, травмы своё берут, и это видно.

— И такое может быть. Слушай, ты меня заболтал. Вот будете два южанина друг у друга на ушах сидеть. Нашёл что-нибудь?

— Да только что деревце одно приметил, вон, трава вокруг утоптана.

— О, так там же дупло с другой стороны. Хе-хе, а вот и схрон! Всё то же моряцкое вино, крепкое говорят, губа-то не дура у паренька. Его бы настырность, да в благое русло. Пошли вино Мизерату отнесём?

— Лучше не надо. Барин уже налакался, погреб закрыли. Стало быть, в доме неоткуда будет взять, если мы не принесём. Давай себе по бутылке возьмём. Я бы на чернила или краситель пустил бы.

— Как закрыли? Быть не может. Или против нанимателя пошёл?

— Я Вектора подговорил, теперь он заведующий погребом.

— Хитро, хитро. Плохо правда, что сынка приучаем отцу перечить, но что делать? А насчёт вина… Давай действительно разделим. Всё одно ему счёта не ведут.

— По рукам. Что-то холодноватый выдаётся сентябрь.

Они вышли к дому прислуги. Зибер немного замёрз. Он был легко одет, из тёплого только вязаная кофта, утором на тренировке было много теплее. Теперь ему нужно ехать в отдел специальной связи, забирать первый том в двух экземплярах. Путь будет около полутора часов в одну сторону, но это сидя и не двигаясь. Хоть для поездки и отрядили дилижанс, внутри него в это время года не очень-то и тепло.

Профессор, зайдя в свою комнату, инстинктивно закрылся на щеколду, чтобы никто не зашёл и начал одеваться. Если с верхом всё было отлично: рубашка, фрак и вязаная кофта, поверх покрываемые тулупом превосходно сохраняли тепло, то со штанами было куда тяжелее. Наденем сразу все трое, чёрт с сапогами, заправим как-нибудь. Главное не простудиться. Всё, собрались. В кармане лежала свёрнутая квитанция на получение книг, в другом несколько монет разных металлов. Альфред взял с собой аккуратно завёрнутый в тряпочку один из трёх брусков мыла, что сварил из масла с тех самых цветов. С помощью него он планировал у какой-нибудь женщины-продавщицы выменять что-нибудь ценное. Торгашки за душистое мыло с радостью отдают вещи много дороже. Перед выходом попросил у Томилко немного съестного с собой. Зибер засунул за пазуху горячий, недавно испечённый хлеб. Лучшей еды в долгий холодный путь и представить нельзя.

Всетин и городом было трудно назвать, разве что его небольшую центральную часть. Цех там был всего один, гончарный. Зато торговые ряды там были огромнейшие. Сновали по нему большей частью местные горожане и крестьяне с близлежащих деревень, пытаясь на свои гроши купить немного вещей и продать результаты своего труда. Холсты, шапки, кофты, перчатки, вышитые народным узором рубашки и пояса, масло, сметана, запоздалые фрукты и овощи: всё неслось местным скупщикам и принималось за гроши, а продавалось вдвое и втрое дороже. Особо ценились покупатели из поместий. Хоть большая часть провинции и принадлежала пану Планку, но далеко не вся.

Во время поездки профессор понял, что перестарался. Было холодно для сентября, но не настолько. Трое штанов было многовато, но терпимо, а вот тулуп пришлось расстегнуть. Кофту решено снять и оставить, а тулуп накинуть сверху не застёгивая. Пора перекусить тёплым хлебом, поделившись с кучером.

Перед почтой Альфред решил заглянуть на рынок за кожаной сумкой. Свою он оставил у родных, о чём часто жалел. Но возвращаться в этот камерный ад ему не хотелось, да и наверняка мамаша уже раздала всё его имущество, как обычно. Вот он нужный ряд. Как раз, сумки, портфели, рюкзаки, перчатки. Продавщица о чем-то переговаривается с соседкой по цеху, продающей холщовую одежду.

— Ну что такое, Танька.

— Глаш, — обращалась она к продавщице кожаных изделий — а мой вчера в карты выиграл и на выигрыш такие духи подарил, обзавидуешься. Твой такие никогда позволить не сможет.

— Твой Яша скоро и лавку, и тебя в карты проиграет. Один раз из сотни выиграл, а ты и радуешься. Ладно, чёрт с тобой, ко мне люди подошли. Чего хотите, люди добрые? — Подошли двое крестьян, один старый, а другой юнец совсем, лет пятнадцать, не больше.

— Нам бы рюкзак, да побольше.

— Чай в мешочники собрались? Если да, то холщевыми мешками это лавка соседняя.

— Да нет, пани. Хотим парнишу в Жевеш снарядить, чтоб подмастерьем стал, сапоги делать научился. Идти ему долго, холщовый мешок не выдержит совсем.

— А денег то у вас хватит? Вот этот, самый простой, но объёмный мешок стоит не меньше десяти золотых, а всё потому, что кожа хорошая, дублёная.

— Может на шести сойдёмся?

— Меньше девяти продать не могу.

— Больше семи нету, пани, а нам ещё и снаряжаться.

— Скрипя сердцем, пока хозяин не узнал, отдаю за восемь.

— Спасибо пани. Смотри парень, не пропади по дороге, ночью берегись теней, останавливайся в постоялых домах, иссечение не закладывай.

«Ну и наценка здесь. Такой мешок в столице от силы два золотых стоит» — Альфред анализировал обстановку и обдумывал стратегию обмена, как бы подступиться к продавщице.

— Пани Глафира, — к лавке подошёл приятного вида мужчина лет тридцати в тулупе, с необычными для этих мест зелёными глазами и «рабочим хвостом», видать залётный, с мастерской какой — здравствуйте. Мне бы небольшую сумку через плечо. Какую можете посоветовать?

— Смотря сколько у вас денег, пан.

— У меня есть кое-что получше. Давайте-ка отойдём, чтобы соседки ваши не видели. — Глашка заинтересовалась, что же такого ей сейчас предложат на обмен. Пан достаёт из-за пазухи небольшой тканевый свёрток, и немного развернул его с одного краю. Это оказался брусок розоватого, сладко пахнущего цветочного мыла, да ещё и отлит с прекраснейшим узором, мечта любой захолустной мещанки — Смотрите пани, это брусочек очень хорошего и редкого мыла. Их делают только на заказ, в магазинах вы такого не найдёте. По случаю мне достался один, но он мне совершенно ни к чему. Запах от него приятный и стойкий, им заменяют даже духи, потому и стоит он довольно много. Что вы можете мне предложить в обмен на него? — Глаза Глашки загорелись. «Такой душистый резной кусок мыла и в обмен всего лишь на какую-то сумку! Да один лишь этот брусочек стоит половину всей моей лавки!». Она тронула пальцем уголок мыла и понюхала. Аромат действительно приятный.

— Сейчас, пан. — Она в спешке из недр полок и крючков с подвешенным на них товаром достаёт неплохую на вид сумку через плечо. — Смотрите, эта самая лучшая, во всех других лавках этого города такую не сыскать. Кожа двойного дубления, мягкая и гладкая, но при этом прочная, особого ухода не требует. Два небольших кармана снаружи на застёжках, внутри два отдела и четыре кармана. Ремень меняется по длине. На задней стороне есть небольшой ремешок для крепления к основному поясу. Сшита превосходнейше. Такое только в столице делают.

— Да, отлично, подойдёт.

— Вы мне весь кусок отдадите? — спросила она с робостью.

— Конечно. Зачем же мне его делить? Тем более на нём узор.

— А это тогда на сдачу, лайковые перчатки, выбирайте какие подойдут, отлично. Берите, пока хозяин не видит… И правда хорошее мыло. Целый рабочий день прошёл, а пальцы всё ещё сладковато пахнут. Вот Танюшка обзавидуется завтра.

Альфред доволен обменом. Самодельное мыло, сваренное по рецепту друзей с оливковых рощ, и отлитое в резную формочку, с небольшим добавлением местных цветов, правильные слова при обмене и такой превосходный результат. Так, теперь, раз уж мы на базаре, надо купить восковых свечей барину и пару сальных для себя. Теперь есть куда положить и их, и половину уже остывшего хлеба. О, отдел с шерстяной одеждой, надо прикупить чулки, а то зимой совсем замёрзнуть можно будет. Так, теперь в отделение, за шапкой не успеть.

В здании гильдии Королевской связи, что было прямо напротив торговых рядов, стояла, как казалось, небольшая очередь человек из пяти, почти вся за посылками и бандеролями, и всё из поместий. В помещении прохладно, жалеют дров. Спустя целых два часа ожидания и выслушивания криков скандальных панов, доносившихся из кабинета, Альфред заходит и показывает предписание на получение со специальной сургучной печатью.

— Так, тут написано, что к получению ящик с выжженным номером 4127 и гербом книгопечатной мануфактуры. Получателем значится пан Планк.

— Да, всё верно.

— Но я знаю пана Планка и его посыльного. Вы ни тот, ни другой.

— Да, я в курсе. Меня специально послали, чтобы была возможность на месте оценить качество книг.

— А вы кто?

— Нанятый паном Планком.

— А точно он вам доверил?

— Да, я же принёс сургучную бумагу.

— Почему он сам не пришёл?

— Не может по состоянию здоровья.

— Может вы бумагу своровали?

— Она была доставлена пану Планку гонцом лично в руки. И именно с дозволения пана я и получил её.

— Точно вам можно отдать?

— А вам точно можно трепать чужие нервы? Я же принёс необходимый документ, что вам ещё нужно?

— Вы в этом уверены?

— Более чем.

— Смотрите мне. Элиас, неси ящик с номером 4127! Живо! Я не собираюсь сидеть здесь до захода солнца! Так, вскрой, пану необходимо проверить содержимое.

Книги были в ящике, плотно обложены ватой и тканью со всех сторон. Вытащив одну, стало понятно, они превосходного качества и хорошо доехали. Кожаный переплёт гладкий, ровный, не рваный, прошивка крепкая, тиснение с названием чёткое, сама печать отличная. Альфред, положив книгу обратно, уплатил пошлину. В глазах выдающего так и читалось: «вы что не дадите мне на руку?». Ни гроша выше положенного не получит, нечего людям нервы трепать.

Благо ящик поместился в новую сумку. Пора домой. «Надо будет сразу отдать Вектору первый том, как только приеду, будет чем вечером заняться ребёнку, если ещё не стемнеет. Заодно и свечи принесу» — думал Зибер, доедая краюху хлеба на обратном пути.

***

Математика окончена.Пора к себе. Вектор поднялся по лестнице, но так, чтобы незаметно подглядывать. Кир не пошёл вместе с ним, делал вид, что безуспешно пытается вылезти из-за стола. Как только старый Пауль ушёл, тот моментом спрыгнул со стула и рванул к погребу. Закрыто. Младший не удержался и проронил небольшой смешок. Средний резко повернулся в сторону лестницы.

— Ты закрыл?!

— Да, я закрыл — передразнивал Вектор —Тебе пить вредно. Нет, не так. Всем пить вредно.

— А ну открой!

— Нет, не велено.

Кир злился. Но ничего, у него есть ещё нычка в комнате, правда всего одна бутылка, зато в лесу ещё две. Едва сдерживая гнев, он прошёл мимо младшего к себе. Теперь у него начинается своя тренировка. О прекрасное, крепкое, опьяняющее вино! Что? Уже кончилось? Так быстро… Пора за добавкой. Скоро стемнеет, надо поторопиться. Брр, как холодно. Надо было одеться потеплее. Что?! Куда оно делось?! Чёртов братец, всё из-за него! Погреб закрыт, учителя устраивают ежедневный ад и всё из-за этого позорника! Бутылка выпитого вина порядком нарушила чёткость движений, зато как невероятно подпитывала ненависть! Дерущиеся в кабаке мужики и то не ненавидят друг друга так, как сейчас Кир своего брата. Теперь он полон решимости отомстить за все свои обиды. Как удобно, отец уже ушёл к себе, а чертёнка даже выманивать из комнаты не пришлось. Вектор укладывал в шкаф инструменты картографа.

Пока брат одолевал первую бутылку, младший пытался чернилами раскрасить деревянный свисток-птичку, вышло даже не плохо. Кир неуверенно стоял на ногах, что, впрочем, не помешало ему довольно быстро подойти и замахнуться на первый удар. Младший успел уклониться и закрыть шкаф. Ещё бы, он шустрый и трезвый.

— Иди сюда. Ты всех нас позоришь! Выдумал работать своими руками, пользуешься тем, что отец потакает! Куда?! Натравил учителей на меня, а теперь убегаешь?! Отвечай за свои действия! — Язык Кира заплетался. Уже выпитое постепенно действовало всё сильнее.

— Ты сам виноват. Тебе сказали не пить, а ты не послушался. Ты же знаешь, что бывает за неповиновение!

— Ты не понимаешь, башка деревянная. Нельзя запрещать дворянину заниматься дворянским делом! А вот ты занимаешься ерундой низших сословий! Тебе надо за соху браться, а не быть моим братом! — Кир пытался замахиваться, раз за разом терпя неудачу. — Из-за тебя меня все ненавидят только потому, что я делаю так, как правильно! Что я тебе сделал, позорище?!

— Из-за тебя свисток Брека сожгли!

— Это был лишь бедняцкий мусор!

— Мусор?! Это последнее, что от него осталось!

— И что? Он всего лишь крестьянин!

— Он был моим другом! Ты вообще знаешь, как он умер?!

— Без разницы! Так тебе и надо, чтобы с крестьянами не шастал!

После этого Вектор сам вскипел окончательно и замахнулся на удар, но не успел и отвлёкся. От внезапно открытой двери сквозило холодным воздухом. В проёме стояла фигура в тулупе.

— Что тут у вас происходит! Парень, да ты снова пьян. Нашёл всё-таки где достать. «Сейчас он не настолько пьян, как обычно. Выпил примерно одну бутылку. Видимо закрытие погреба работает.» — продолжал в мыслях профессор.

Кир, не желая терять лицо в глазах взрослого, прекратил тщетные попытки нападения и поволочился к себе. Чёртов братец опять вышел сухим из воды. Зря его Игнас недорезал тогда…

— О, Вектор. Тебя-то мне и надо. Смотри-ка что у меня есть.

Из сумки появилась новёхонькая книжка, первый том из четырёх, ещё немного пахнущая типографской краской. Вот оно, счастье, лучше любого другого подарка. Теперь есть что читать, что-то новое, что-то полезное, приближающее главную мечту. Вектор, получивший прохладную шкатулку знаний в кожаном переплёте, двумя руками схватил её и прижал к себе, словно это было главное сокровище в его жизни. По всей зале раздалось громкое счастливое «спасибо!», с убегающими по лестнице детскими шагами. Давно эти стены не слышали чистой искренней радости, и услышав, портреты на них словно сами стали добрее и дружелюбнее. Уже стемнело, а свечей нету, жаль. В отцовом подсвечнике догорала последняя, а самодельные младший уже давно сжёг. В темноте читать невозможно. Придётся с нетерпением ждать завтрашнего утра.

Альфред смотрел вслед самому счастливому ребёнку на свете. Выложив возле подсвечника связку восковых свечей, потихоньку пошёл домой. Теперь он думал о том, что правильно сделал, перед выездом одевшись потеплее. Ночью воздух становился куда холоднее. Вот и дом прислуги. Коридор тускло освещает лишь одна масляная лампадка. Профессору показалось, что с его приходом в коридоре проскользнула тень и на кухне поднялся какой-то шорох, но тот быстро прекратился. Сейчас бы в потёмках не споткнуться на лестнице и найти свою комнату. Зачем подвергать себя риску, когда можно сделать небольшой магический источник света? Вот так куда лучше. Но магия тратит силы, постоянно и долго ей пользоваться устаёшь, вот и приходится использовать свечи. Ура, комната найдена. Теперь надо открыть ключом и закрыть изнутри на щеколду. Свеча зажжена и поставлена на стол. Уже можно убрать магический источник света, тусклого пламени будет достаточно.

Едва профессор успел положить сумку и снять верхнюю одежду, как к нему постучали. За дверью кто-то стоял, освещаемый огнём лампадки.

— Кто там?

— Я вам ужин принесла.

Опять тот самый голос. Открывать не хотелось, а вот есть очень даже. Перекус перекусом, но полноценной трапезы он не заменит. Зибер вплотную подошёл к двери, чтобы при открытии она не смогла зайти внутрь. Бряцанье щеколды, смазанная постояльцем дверь отворилась наружу. Он всё ещё не привык к тому, что Прошка сменила тактику, потому удивился, когда та даже не пыталась пробраться.

— Интересно. Ужин был около часа назад, а съестное горячее. — содержимое подноса отправилась на стол со свечой.

— Я подумала, что холодное есть неприятно, поэтому старалась сготовить горячее к вашему приезду. И ещё… — она немного смутилась — Такой холод, а вы без шапки ходите, простудитесь ведь. Вот, я вам связала. Примите пожалуйста — Из бездонных карманов фартука, аккуратно сложенные, появились серенькие шапка и шарфик, из овечьей шерсти. Действо происходило с такой миловидной скромностью, что не принять подарок было просто невозможно.

— Спасибо — вместо задуманного сухого ответа получилось как-то доброжелательно мягко. Не давалось профессору актёрское мастерство. Прошка, смущаясь всё сильнее с каждой минутой, отдав подарок, поспешила к себе.

Закрыв дверь и тихонько положив подарок на кровать, сев за стол, Альфред приступал к своему ужину. «Хм. Старается, заботится. Надо же. Эх, Прошка, Прошка. Втемяшилось же тебе в голову. Вышла б замуж за кого хорошего, цены б тебе не было, а ты…».

IX. Перемены.

Пауль умер. Этому глубокому старику давно было за восемьдесят. Когда-то это должно было случиться. Сам Пауль Вильгельм Боймер давно обеднел, родственники не пожелали приехать на похороны, получив весточку о его кончине. Хоронили математика на деньги его последнего доведённого до конца ученика.

Видел бы он, как с ним поступила его родня, сильно бы расстроился. Ради помощи он продал всё имущество, нанялся и отсылал им большую часть жалования, скрипя сердцем согласился на предательство. За свою доброту он получил лишь забвение бедного родственника, хотя много раз вытаскивал своих братьев, родителей, племянников и детей из долговых ям за счёт собственного благосостояния. Последний человек, что знал Мизерата настоящего, ушёл в мир иной и тело его готовилось к погружению глубоко в промёрзшую землю.

Каменная плита с навсегда высеченным в ней именем на двух языках и годами жизни уже стояла на кладбищенской земле, расчищенной от аршинных февральских сугробов. Работа по камню принадлежала руке профессора. В южных провинциях очень трепетно относились к похоронам земляков. Именно Альфред настоял на традиционной для юга резной каменной плите, вместо деревянного столба, как принято в здешних местах.

На месте будущего погребения жгли костёр. Земля промёрзла настолько, что ни лопата, ни лом не брали её. Долбить яму было одно мучение, на шахтах рудники и то поддаются легче. Крестьян это очень беспокоило. Даже на похоронах они думают о будущей жизни, точнее, как не окончить её раньше срока. Рытьё затянулось, пора бы заканчивать. Пришлось вместо положенных десяти футов в глубину прокопать только шесть с половиной, больше было просто невозможно.

Процессия завершена. Гроб опущен. Горсть за горстью от человека оставалось всё меньше в этом мире. Через много лет, тело, что когда-то звали Паулем, и гробовые доски станут единым целым с этой землёй, по которой почивший ходил более пятидесяти лет. Мизерат чуть не плакал, словно закапывали его самого. Вместе со старым учителем хоронили часть его жизни и воспоминаний. Теперь нет никого, кому можно было без опаски излить душу. Невыносимую горечь утраты он стремился заглушить вином, но пока нельзя. Надо подождать завершения погребения и прочтения прощальной молитвы Станисласом. Затем поминки, и только после этого можно в полном одиночестве залить душевные терзания.

Вектору непривычно грустно. В первый раз он видел погребение. Страшно и думать, этот хорошо знакомый дедушка больше никогда не встанет, не придёт, ничего не скажет и ничему не научит. Наверное, поэтому отец запрещал идти на похороны Брека и увёз от похорон матери. Слишком тяжело смотреть в потухшие холодные безразличные глаза, в которых ещё недавно теплился огонёк сознания, как в небытие отправляется целая жизнь. Самое печальное, что такое ждёт каждого. Все, кого любишь, да и ты сам, рано или поздно умрут, вопрос лишь когда и при каких обстоятельствах.

Кир и не задумывался до этого момента о чём-то серьёзном. Он жил в моменте, в сегодняшних, на крайний случай завтрашних проблемах и планах и думал, что так будет всегда. У него была цель, к которой мешали стремиться, и которой нужно было добиться несмотря ни на что. Этим ограничивался его мир, до сегодняшнего дня. Теперь не стало обыденного элемента его жизни. Привычный порядок нарушен, совершенно не ясно, что делать. Старика было по-человечески жаль. Может, так ему будет лучше.

Перси не остался в стороне от общего печально-задумчивого настроения. Но думал он прежде всего не о себе или покойнике, а о своей семье, особенно об отце, что был много старше Пауля. Человек он хороший, но тоже не вечный. Как только и он уйдёт в землю, для и без того пожилого мастера начнётся долгая битва за наследство. Все его братья и сёстры из в целом добрых и прекрасных личностей за годы жизни превратились в волков, готовых сожрать друг друга за копейку. Да что там, наверняка они прямо сейчас делят между собой наследство, ни капли не заботясь об отце, сплавив его в поместье на попечение Перси. Нужна ли такая жизнь, что превращает людей в шакалов?

Земля уложена в небольшую горку. Священник равнодушно читает панихиду. Крестьянин, дворянин, друг, учитель — разницы никакой, все изо дня в день умирают одинаково, молитва всегда одна и та же, как и порядок, а вот платят по-разному, это и главное. Текст кончился, пора идти поминать в тёплый, ещё полный жизни барский дом, пока свежую могилу будет заметать снежным саваном ледяной ветер.

— Ruhe in Frieden, Paul. [Покойся с миром, Пауль]. — Едва слышимо прошептал профессор, уходя вслед за остальными. Похороны навивали на него тяжёлые мысли о бренности бытия. Он прожил половину собственной жизни, а может даже и больше, успел много, но всё ещё так мало. Лучшие годы отдал науке и университету, но ни то, ни другое на самом деле никому оказалось не нужно. Взамен Альфред получил лишь лицемерное признание и одиночество, пускай и прерванное несколько месяцев назад. К общей тяжести размышлений прибавилось желание расслабиться хоть чуть-чуть, тянуло курить.

В доме кипела работа. Слуги сновали по всему этажу, с улицы и на улицу. Кто-то прибирался, кто-то накрывал на стол, кто-то приносил еду. Поминки событие большое и редкое, жаль, что печальное. По традиции поставили столовые приборы усопшему. Считалось, что за поминальный стол в день похорон садится и сам умерший, чтобы в последний раз отобедать среди знакомых и родственников. Накрыто ему, правда, было только здесь, но мёртвым на самом деле уже всё равно. Мизерат, Станислас и Перси пили вино. Детям давали чай. Профессор же слишком сильно погрузился в собственные размышления, потому практически ничего не ел и не пил, выпал из окружающего бытия.

Барин поднял несколько тостов за упокой, за царствие небесное, за жизнь и вечность, попытался разрядить печальную обстановку небольшой шуткой. «Время идёт, а Персиваль остаётся» — с иронией прозвучало от Мизерата. Перси отшутился в ответ: «так просто от меня не избавитесь».

Поминки окончены. Барин попросил Зибера остаться, а сам проводил остальных гостей. Мизерат непрерывно пил уже три с половиной года, парочка бокалов давно не могла не то, что нарушить координацию, даже чуть ослабить рассудок. Детей послали в свои комнаты. Кир пошёл в раздумьях о том, что же будет дальше и как сегодня достать хоть каплю вина. Если не будет математики, значит теперь будет время, когда никто не наблюдает за ним. Вектор из интереса спрятался на лестнице подглядывать за происходящим. Состояние учителя, который за несколько месяцев обучения стал почти другом, его беспокоило. Бывало, он приходил уставший, замученный, а бывало и наоборот, в приподнятом состоянии духа. Он, конечно, впадал в задумчивость, но только во время работы. Наверное, сейчас ему слишком грустно. Надо как-то приободрить его, хотя бы попробовать.

— Дети не успели окончить курс математики. Хотел бы вас спросить, знаете ли вы хорошего учителя, чтобы можно было продолжить обучение? Я не хочу рисковать, нанимая с улицы кого попало. Может, у вас есть связи?

— Увы. К сожалению, единственный, кого я знал, кто хоть как-то подходил на эту роль, умер лет семь назад.

— Может вы сможете вести занятия? Если согласитесь, то я просто удвою ставку.

— Можно, конечно. Но учтите, я смогу вести только с уклоном в инженерное дело.

— Приемлемо. Договорились.

— Тогда можно попросить вас ставку оставить прежней, а сэкономленные деньги отправить на постройку мастерской? Спасибо.

Пока барин отправился в глубины винного погреба, плавно погружаясь в тьму, профессор одевался перед выходом на улицу: окутанная серым шарфиком шея надёжно спрятана от ледяного февральского ветра, под новенькой ушанкой проглядывалась вязаная шапка, чтобы было теплее, кофта, спрятанная под тулупом, служили надёжной защитой от творящейся вокруг непогоды. Дверь едва получилось открыть, настолько сильная поднялась пурга. Вдруг кто-то настойчиво дёрнул его за рукав, сбивая с уже окутывающих голову навязчивых мыслей.

Как только отец скрылся в глубинах погреба, ребёнок стрелой спустился вниз, чтобы успеть вручить желаемое. Вектор решил улучить момент, чтобы попробовать приободрить учителя, сделав тому небольшой подарок — новый свисток, который был выструган порядком лучше и изящнее первого.

— Альфред, не грустите слишком сильно, пожалуйста. Вот, держите, это подарок от меня. Мама говорила, людям становится легче, если им что-нибудь подарить.

Ученик получил то, что хотел: профессор немного улыбнулся, сказал спасибо и вдобавок одобрительно погладил по голове. Задание выполнено с успехом. Вектор уже хотел подниматься к себе, как взгляд приковал закрытый отцом изнутри люк в погреб. А может запереть? Вот утром смеху-то будет! Задумано — сделано. Теперь в погреб ни выйти, ни зайти, пока не откроют замок. Довольный собой, юный пакостник поднялся к себе.

Зимой темнело рано, что очень сильно мешало заниматься чем хочешь в свободное время. Вот и сейчас, хотелось читать первый том дальше, но беззвёздная ночь уже бесповоротно вошла в свои права. Наученный горьким опытом Вектор теперь не использовал на постоянной основе магический источник света, который научился создавать на одном из уроков. Однажды, сохраняя его в течение нескольких часов, он настолько сильно устал, что просто проспал весь следующий день, за что получил нагоняй ото всех учителей. С того дня он пользовался свечами, вызывая магический свет лишь временно, чтобы найти и поджечь её или лампадку, тоже с помощью магии. Благо дальше они горят сами по себе. Свет от них был очень тусклым, приходилось напрягать глаза, чтобы разглядеть напечатанное в книге. Но ничего не остановит перед интересом, перед поставленной целью. Глаза устали, всё сильнее клонит в сон, надо бы дойти до кровати. Но чрезмерная усталость берёт верх, ребёнок спотыкается о ножку стула и растягивается по полу. В таком положении Вектор и уснул, съёживаясь от небольшого сквозняка.

Пока младший у себя одолевал страницу за страницей, Кир решил попытать удачу и спуститься вниз. Жаль, погреб уже закрыт, но зато на полу возле ножки стола стояла недопитая бутылка вина, случайно забытая прислугой при уборке. Там совсем немного, лишь пара бокалов. Хоть что-то. Такими темпами в июле и проиграть можно. Нельзя такого допустить. Надо что-то придумывать. Остатки содержимого уже были поглощены Киром, обдумывающего тактику в своей комнате.

Глубокой ночью Мизерат просыпается от ноющей боли в подреберье. Со временем она становится только сильнее. Сейчас ещё сносно, но временами от неё можно и очнуться. Раз уж встали, надо подняться к себе и уснуть как человек, а не городской пьяница, в кровати, а не на земле. Наощупь найдя лестницу, отец начал подниматься. По привычке думая, что из погреба можно выбраться когда угодно, что он открыт, с размаху упёрся головой в доски люка. Внезапно оказалось закрыто. Получив шишку, он кубарем упал с лестницы обратно на холодную утоптанную землю прямо на камни. Сил подняться второй раз уже не было, так и уснул, пьяный и побитый.

***

Недолгая радость от подарка ученика была полностью поглощена с новой силой философскими мыслями, рассуждениями о своей судьбе, прошлом и будущем. Пока шёл до дома прислуги, тщетно пытался закурить. Пурга не давала огню добраться до табака, смирно ожидающего начала собственного тления. Значит, не сегодня.

Придя к себе, он, вопреки привычке, забыл закрыть щеколду, вещи сложил как попало. В тяжёлые моменты он всегда старался сразу окунуться в работу, но сегодня совершенно не получалось сконцентрироваться, дело не клеилось. Благо хотя-бы руки не дрожали. Тяжело было совсем не так, как всегда было до этого. С глубоким вздохом он наклонившись сел на кровать поперёк прохода, обхватив начинавшую болеть голову руками. Даже ботфорты, смирно стоявшие в углу, казалось, с грустью смотрели на него

«За что судьба со мной так? Сначала дарит надежду, а за тем тут же забирает её. На что я потратил лучшие годы своей жизни? Быть на передовой науки было гордо и почётно, но всё это было лишь словами, лицемерным преклонением. Одного светского собрания оказалось достаточно, чтобы разрушить все иллюзии юности. Пятнадцать лет! Целых пятнадцать лет было потрачено в тщетных попытках хотя-бы взрастить себе смену, не говоря уже о продвижении науки хоть куда-то в практическую плоскость. Ещё и здоровье подорвал, едва отделался от дрожи в руках, и то не до конца. А не будь этого, на что бы я потратил свою молодость? Ну уж нет, столько лет тщетной работы куда лучше пьянства и разврата. Выходит, и выбора то нет. Судьба, хоть и поздновато, подарила мне одного хорошего ученика. Себе смену я взращу, но этого всё ещё недостаточно! Что если и эту единственную возможность воплотить хотя-бы часть моих мечтаний она заберёт у меня, также, как когда-то все надежды, любовь и веру в кропотливый труд?..»

— Альфред, всё хорошо? — Ход мыслей прервала постучавшая Прошка, вошедшая с подносом тёплой выпечки и с кружкой горячего чая. — Вы сегодня за столом плохо ели, не случилось ли чего?

— Нет, всё как обычно — В глазах его читалась глубокая грусть и панихида по собственной жизни.

— А по виду и не скажешь. Вы не заболели случаем? Лоб не горячий, странно. Поешьте хоть чуть-чуть, не нужно голодом сидеть. — Альфред слегка усмехнулся. Необразованная служаночка опытного алхимика лечить вздумала. От этого он умилился, по правде говоря. За многие месяцы со временем она вместо источника беспокойства стала мягкостью, заботой и покоем. Теперь её хотелось видеть, теперь он ждал её появления. Она сумела понять, что нужно ему, смогла завоевать его душу. Рядом с ней было спокойнее несмотря на беспокойно бьющееся сердце. И вот она здесь, присела рядом, подавая горячий чай. — Что это с вами?

— Да так, мысли о тщетности бытия и собственной жизни. Ваша забота, фройляйн, трогает меня до глубины души, но, пожалуй, сейчас мне нужно побыть одному. Да и лучше бы вы дарили её кому-то другому. — Альфред заметно смущён, хоть всё ещё печален.

— Может расскажете, о чём думаете? А то всё в себе держите, от того лишь тяжелее может быть.

— Хорошо, если желаете слушать. Кажется мне, что все сорок лет моей жизни прожиты зря. Не так, как я хотел. Я не получил того, чего желал.

— Так у вас осталась ещё половина, целая половина жизни! Ещё можно всё наверстать.

— Вы не понимаете фройляйн, не всё из этого теперь можно воплотить, как минимум из-за того, что я теперь не молод, что годы безвозвратно упущены. Ни к чему вам тратить на меня время, идите. Вы очень красивы и обязательно понравитесь кому-нибудь, у вас ещё вся жизнь впереди. Не хочу отбирать вас у молодых.

— Может меня спросите, прежде чем отдавать кому-то? — С усмешкой произнесла она. — Мне остальные ни к чему. Вы не у других отбираете, вы отбираете у себя… Скажите, раз вы всё на возраст киваете, а если бы вам сейчас было столько же, сколько и мне, что бы вы сделали? — Профессор задумался. Такой очевидный ход, но так искренне, по-доброму сказанный. Может ответить как есть?

— Признался вам в любви и предложил жениться — Теперь они оба сидели залитые краской смущения, немного отвернувшись друг от друга.

— Что же мешает сделать это сейчас? Дайте себе волю.

— Не стоит давать волю каким-либо чувствам. Каждый раз всё кончалось печально для меня и окружающих. В последний я чуть целый университет не взорвал.

— Но сейчас вы не злы и ничего не разнесёте. Знаете, мне ещё никогда не признавались в чувствах. Как бы это сделали вы в своё время?

Альфред глубоко вздохнул и улыбнулся. Он сознательно поддался на простую и очевидную уловку. Поправив свои тёмные волосы, стал перед ней на колено, опёршись на него левой рукой, склонил голову и правой рукой нежно взял её ладонь.

— Фройляйн Прасковья, я люблю вас. Желаете ли вы принять чувства скромного служителя науки? — ладонь её тут же была обожжена поцелуем.

— Да — Прошка смущалась всё сильнее.

— Тогда прошу вас встать. — теперь он делал то, чего ещё ни разу не позволял себе с ней: тихонько, словно боясь сломать самую хрупкую вещь на свете, погладил её по щеке, прижал к себе, к своему горячему сердцу — Разрешите поцеловать вас, meine Liebe…

***

Вектор поздно проснулся. Опять был дрянной сон. Та самая рябина будто заставила тело онеметь окончательно, шатун схватил своими чёрными лапищами и начал рвать. Как же ноет каждая мышца. Спать на половых досках было неудобно и холодно. Болит голова, знобит, нос заложен. Не стоило досиживаться до талого. Едва поднявшись, он пытался привести себя в порядок, но ничего не получалось, привычные действия давались тяжело, иногда даже больно. Первое предупреждение, второе… Едва живой ребёнок вышел на улицу после третьего. Всё ещё было печально от вчерашнего, безжизненные глаза покойника всё не уходили из памяти. Пауль теперь отдыхает в лучшем из миров, а мы остались здесь, продолжая страдать. Профессор и Перси по привычке разговаривали, пока ждали учеников. Альфред был в смешанном настроении, хоть и чувствовал себя лучше, чем когда-либо. От вчерашней печали осталось лишь небольшое напоминание. Кир только что прибыл на место, как всегда, недоволен, ему нет дела до учительских разговоров. Он не смог утром достать вино, план провалился. Младший рад, его подарок всё-таки помог, наверное, потому Зиберу теперь не так грустно.

— Ну и как?

— Слушай, я думал, что уже дед старый. На деле ни черта подобного, оно и к лучшему. Дурак я, Перси, вот что. Хоть и профессор, а дурак.

— Ну я же тебе говорил, что она своего добьётся.

— Говорить то говорил, кто ж знал, что я этому тоже рад буду.

— Хе-хе. У меня только один вопрос, говоришь как будто жалуешься, а на что жалуешься я так и не понял. Всё же прекрасно.

— Действительно.

— А насчёт похорон, не бери близко к сердцу. Старик отмучился, наконец. От такой родни я бы и сам поспешил на тот свет. Мои, конечно, те ещё волчата, но хотя-бы не влезают в долги. Знаешь, что его родственнички учудили? Сегодня утром на имя барина гонцом письмо пришло от них. Я за него получил, благо давно разрешение имею, смотрю, а там ни слов печали или сожаления, скорби или доброй памяти. Читаю, а это не совсем и от них письмо. Палата по имущественным делам по их просьбе справляется, осталось ли какое имущество у почившего, чтобы в счёт долгов изъять можно было. Ну, я и приказал передать, что остались только драные тапочки, в которых схоронили, а дети пусть сами как хотят из своих долгов выпутываются.

— Не могу я не переживать, Перси. Земляков я лет двадцать не видел, а то и больше, тем более того поколения. Расспросить его хотел, с какой именно провинции, с какого рода, кем раньше был, почему уехал. Не успел совсем. А теперь ещё и хоронить пришлось. У нас похороны традиционно событие очень тяжёлое. Так, насчёт твоего отца, я пока с тобой лясы точил, вспомнил одну вещь, сможет помочь. Зайди ко мне за ней через недельку. Жизнь старику сильно не продлит, на пару месяцев разве что, а вот страдания заметно облегчит. О, вот и ученик пришёл. Век, что с тобой? — Едва живой ребёнок медленно двигался к плацу, словно насильно поднятая магией нежить — Никак заболел, парень. Лоб горячий, слава богам не кипяток ещё. Ну-ка, марш к себе. Будем лечиться. Перси, начните заниматься, я присоединюсь чуть позже.

Они прошли в залу, отряхнув с сапог ворох снега, за пару мгновений ставшего лужей от тепла растопленной печи. Непонятно откуда, словно из преисподней, раздавался храп. Отец, проснувшийся утром с похмелья, снова попытался освободиться из погреба. Спустя пару тщетных попыток он не нашёл ничего лучше, чем напиться снова. Может, вовсе и не вылезать отсюда? Всё равно снаружи из прошлой жизни никого из близких людей больше не осталось. Всё одно быть под землёй, без разницы, живым или мёртвым.

Вот и комната. Учитель подкинул дров в маленькую печь, нужно растопить посильнее. Вектор снимал верхнюю одежду. За дверью кто-то начал подметать, напевая народную мелодичную песню.

— Так, кофту и чулки не снимай, тебе тепло нужно. Куда в рукав сморкаться? В платок надо. Вот, держи. Ну, рассказывай, как это тебя угораздило? Вчера ещё здоровый бегал.

— Не знаю.

— Может случилось чего? Продуло, или холодного выпил?

— Я случайно на полу уснул, в спину дуло.

— Чего это ты так?

— Зачитался, а когда понял, что устал, споткнулся о ножку стула, упал, а дальше не помню.

— Так вечером темно уже было. Ты что, при свечах читал? — Альфред заметил небольшой огарочек на краю ученического стола

— Да. По-другому никак не получается. Хочется, а темно. Вот и приходится, когда свечи, когда лампадку использовать.

— Нельзя так, парень. Глаза испортишь себе, дальше собственной руки видеть не будешь. Да и мы всё одно с тобой на уроках пройдём.

— Но интересно же.

— Зрение потерять тоже интересно? — Профессор усмехнулся — Что ж с тобой делать-то теперь. Голова болит? Горло?

— Да, а ещё холодно очень.

— Тогда под одеяло прячься, а я пойду, посмотрю, что можно сделать.

Вектор окутался одеялом. Снаружи вроде бы тепло, а внутри холодно, как на улице. Ещё и дрожь проходится по всему телу. Подкинув в печь ещё пару поленьев, профессор вышел за вином. В малых количествах спиртное помогает при болезнях, заодно и греет изнутри. На лестнице он столкнулся со служанкой, закончившей подметать этаж.

— Прошка, meine Liebe! — он обнял её, рядом с ней остатки грусти в мгновение испарялись в неведомое небытие — Как я рад тебя видеть! Сможешь организовать в комнату Вектора горячий чай и малинового варенья? Парень заболел.

— Конечно смогу. Может ещё что-нибудь?

— В моей сумке, в правом внешнем кармане три пузырька с зелёной жидкостью лежит, нужно принести один. Сумка в комнате повешена на стуле.

— Хорошо. Я побежала. — она украдкой поцеловала его в щёку, и тут же убежала из барского дома, бросив метлу в углу залы, сверху накинув на себя легонькую накидку.

— Чудо, а не женщина — Альфред с нежностью смотрел ей вслед.

Так, теперь пора открывать погреб. Замок все ещё не снят. Достав из шкафа с инструментами отмычку, Зибер за пару секунд вскрыл маленького механического стража и пустил в царство холода и забвения лучи не греющего зимнего солнца. На сырой земле спит пьяный барин, налакавшийся с раннего утра. Профессор решил взять вино наугад. Чёрт, моряцкое, больно крепкое для ребёнка. Да тут другого уже и нет совсем. Придётся разбавлять. Закрывать ли погреб обратно? С одной стороны, нужно выпустить барина, с другой, нужно чтобы Кир не подобрался к вину. Как быть? Надеемся, пан Планк проснётся до окончания уроков, потому как после нужно будет однозначно закрывать. Барина уже не спасти, а вот детей ещё можно попытаться.

Не прошло и десяти минут, как Прошка уже вернулась с чайником, заварочником, двумя кружками и чашечкой малинового варенья, на подносе. Зелье из сумки профессора лежало в самом надёжном месте — бездонном кармане фплатья.

— А почему чашки-то две?

— Попейте с чай с ним вместе. Вот ещё — достала из второго кармана ещё тёплые булочки с повидлом — самые вкусные у Томилко выпросила, пусть поест ребёнок. И пузырёк из сумки.

— Спасибо — в благодарность профессор нежно поцеловал её.

В комнату ворвался запах свежей выпечки. Служанка положила на стол полный поднос, попрощалась с учителем и ушла по делам. Интересно, что же там принесли. Так не хочется вылазить из-под одеяла, но так вкусно пахнет. Ладно. Чуть-чуть выглянуть можно. Альфред уже сидел на стуле и замешивал в чашке непонятную смесь, внимательно что-то выверяя.

— А что вы делаете?

— Лекарство тебе. Держи, это надо выпить. — Вектору дали в руки чашку, полную какой-то коричневой неприятной мутной жидкости. Пахло отвратительно.

— Фу, пахнет ужасно, что это такое?

— Вино, зелье лечения и вода. Цвет получился за счёт реакции.

— Но вино же нельзя пить.

— Просто так действительно нельзя. Здесь его совсем чуть-чуть, около чайной ложки. Когда его немного, оно может быть хорошим лекарством, от простуды, например.

— Бе. Невкусно.

— Пей давай. Лекарство не должно быть вкусным, оно должно быть эффективным. Заболел, вот и расхлёбывай теперь. Завтра утром будешь здоровый, а пока отдыхать. На сегодня свободен.

Вектору пришлось до дна выпивать отвратительную на вкус и запах дрянь, с которой чуть не стошнило. От лекарства внутри всё обожгло, стало жарко. Это пусть и неприятно, но куда лучше холода. Зато теперь можно получить и награду — горячий чай со свежими булочками. С повидлом, самые любимые. Надо и с учителем поделиться, а то что он пустой чай хлебает.

На всё про всё ушло около получаса. Младший остался один в своей комнате, профессор ушёл на тренировку. Осталось только просто лежать под одеялом. Скукотища. Зато теперь можно почти всё время потратить на книгу, раз занятий сегодня не будет. Как раз начался новый раздел с заклинаниями. Заклинания тратят больше сил?! Обычный заговор, это маленькое простое заклинание, за пару часов всё подчистую высасывает, куда ещё больше то? Ну, хоть с опытом потом полегче будет. Как много всего можно изучить! С чего бы начать? Глаза разбегаются. А попробуем обнаружить магию, интересно, как это выглядит.

«Так, надо что-нибудь сказать и сделать любой жест. Интересно, щелчок пальцами сработает, как с заговорами?» — Вектор начинал творить. Уроки Альфреда не были напрасными, ученик делал всё точно по выверенной инструкции. Поскольку люди направляют магию через инструменты, в кармане Вектора теперь всегда лежала небольшая отмычка со старой мастерской, которая была сейчас в его левой руке. Чтобы начать, нужно глубоко и ровно дышать для успокоения и концентрации. За несколько месяцев практики ребёнок научился чувствовать, когда будет достаточно.

— Начали — после этого слова тут же прозвучал щелчок пальцами. Кажется, сработало, словно тонкой иглой магия вновь пронизала всё его естество. От этого с ней каждый раз было интересно работать, приятно. Чувствовалось удовольствие во время взаимодействия, жаль, что сил это тратило неимоверное количество. Вокруг себя ребёнок начал видеть тускловатое свечение. В книге его называли аурой. Все стены пронизывали тонкие светящиеся ниточки, интересно. Альфред говорил, что если поток подсвечен, то он используется.

За дверью послышались неуверенные шаги захмелевшего отца, пытающегося пройти к себе в комнату. Интересно, от него тоже идёт такое свечение, причём видно сквозь деревянную стену! Было видно и сквозь перегородку, как отец что-то открыл, похоже дверь, и лёг на кровать, досматривать пьяные сны. Вектор попробовал полностью закрыться одеялом, чтобы совсем-совсем ничего не видеть. Свечение от него самого и от отца в соседней комнате всё ещё было чётким.

Это были самые утомительные десять минут в жизни юного мага. Он чуть продержался положенное время. И без того болевшая от простуды голова начала гудеть ещё сильнее. Лекарство работало, но слишком медленно. Нужно было отдохнуть. Пододеяльные темнота и тепло сделали своё дело.

Захлопывающаяся входная дверь и шаги в зале прервали болезненный сон. Должен был начаться урок математики. Вектор знал, что теперь, вместо почившего вчера старого доброго Пауля теперь занятие будет вести профессор, а вот для Кира это стало неприятной новостью. Он очень надеялся получить время, когда за ним никто бы не следил. Пропустить первое занятие совсем не хотелось. Предпринятая попытка вылезти из-под одеяла была провалена. Действие лекарства было неумолимо — парень вспотел, одежда была мокрая, от чего тут же становилось неприятно холодно. Не можем без одеяла, значит пойдём вместе с ним. Укутавшись поудобнее, маленькое пуховое подобие призрака неспеша спустилось вниз.

— Вектор, я же сказал тебе, что сегодня ты освобождён. Тебе выздоравливать нужно.

— Можно я хотя-бы послушаю? А то в комнате сидеть скучно, да и урок пропускать не хочется.

— Ладно. Но раз так, то сядьте по разные края стола. Ты же не хочешь Кира заразить, верно? Вот так. Сиди и слушай. Кир, с тобой мы будем работать. Вы проценты проходили? Отлично. Слушай тогда задачку: вино, как ты наверняка мог заметить, маркируется числом на штампе. — глаза Кира после этих слов профессора стали выражать интерес к происходящему, сам же Альфред хитро прищурился и слегка усмехнулся на реакцию ученика — Эта цифра означает примерное содержание спирта от общего объёма напитка, что интерпретируется в процентах. Моряцкое вино имеет отметку в двадцать процентов и разливается в нестандартные бутылки с объёмом в литр, это чуть меньше привычного нам штофа. Итак, каков объём чистого спирта на одну бутылку моряцкого вина?

— Если вина будет ровно штоф, то получим две чарки.

— Хорошо. Запомни это. При употреблении хмель попадает в кровь. Кровь составляет примерно семь процентов от общей массы тела. Какова масса крови в твоём теле?

— Так, это два с половиной пуда разделить на сто и умножить на семь. Ноль двадцать пять умножить на четыре это сто, плюс ещё сто и минус двадцать пять, сто семьдесят пять. Получится ноль целых, сто семьдесят пять сотых пуда, что составляет ровно семь фунтов.

— А теперь слушай внимательно. У спирта, как у любого яда, есть своя смертельная доза. Именно поэтому, когда ты выпиваешь слишком много за определённый промежуток времени, приходится тебя возвращать с того света. Итак. Порог смертельной дозы начинается с одной чарки на 7 фунтов крови за час. Сколько тебе нужно выпить за час вина, чтобы достигнуть этой дозы?

— Полштофа…

— Соответственно, пять чарок. От литровой бутылки это чуть более половины. Теперь ты понимаешь, какой опасности подвергаешь себя?

— Да… — Кир пытается осмыслить услышанное. Так мало нужно, чтобы быть на грани потери жизни, но проиграть спор совершенно не хочется. Почему такой благородный напиток, вопреки их заверениям, оказывается столь опасным? — А можно как-то увеличить пороговое значение?

— Никак. Детям и старикам, к слову, пить намного опаснее. Порог, конечно, зависит от особенностей каждого организма, но минимум таков. Можно лишь отсрочить попадание алкоголя в кровь: до потребления выпить столовую ложку растительного масла, поесть жирной пищи, закусывать при непосредственном потреблении, тоже желательно чем-нибудь жирным. В целом же соотношение остаётся неизменным. То бишь даже если очень захотеть, ни четырнадцатилетнего, ни шестнадцатилетнего ты не перепьёшь. В них просто больше влезет.

— А что такое спирт? Может, удастся уменьшить его количество?

— Пока что абстракция, необходимая для высчитывания крепости вина и других алкогольных напитков. С теоретической точки зрения его можно добыть, но пока никому не удавалось, да не очень-то и нужно. Уменьшишь его количество, тогда уменьшится и крепость, но на смертельную дозу это никак не повлияет, поскольку этот порог находится внутри каждого организма.

Пока профессор учил Кира, Вектор, собравшись с силами, решил снова попробовать то заклинание из книги. Использовать магию очень приятно. Едва заметный щелчок с шёпотом сработали и в этот раз. Теперь он снова видит ауру. От Зибера она намного ярче, чем от него или отца. Что это? У Кира тоже есть тусклое, едва заметное, но свечение. Отец, получается, ошибся. Средний может пользоваться магией, просто, наверное, не хочет. Альфред, хоть и сконцентрировал всё внимание на преподавании урока, иногда поглядывал и на заболевшего паренька. Зибер почуял неладное, когда в глазах Вектора была не просто искра магии, а небольшой свет от удерживаемого заклинания. Когда и учитель незаметно решил обнаружить магию, младший увидел усиление свечения вокруг него. Но в этот раз силы кончились намного быстрее. Вектор уснул, выдержав лишь пять минут из положенных десяти. Пуховый призрак проспал остаток занятия.

— Пан профессор, а когда Вектор выздоровеет? — Кир хоть и недолюбливал младшего, в гневе мог наговорить всякого, но беспокоился о нём. Непутёвый, раздражающий, но всё-таки брат.

— На утро будет как новенький — Альфред попытался аккуратно взять на руки спящего, стараясь не разбудить. Тренировки пошли на пользу, теперь ребёнка было нести чуток легче.

— Завтра?! Так быстро… Как такое возможно? Когда я прошлый раз простудился, на лечение ушло несколько дней.

— Болезни разные бывают, это раз. Вектора лечить начали сразу, это два, я ему лекарство правильно дал, три.

— В смысле правильно? Зелье лечения же достаточно просто выпить.

— Не совсем. Панацея вещь прекрасная и универсальная, но для разных бед его по-разному надо употреблять для большего эффекта. — он перешёл на полушёпот, чтобы не потревожить Вектора — Можно, конечно, и просто выпить, но, например, при туберкулёзе, малоэффективно. Большая часть зелья оседает в желудке, тогда как нужно лечить дыхательную систему. Какая-то часть до лёгких, это такой орган, которым мы дышим, конечно же, дойдёт и даже поможет, но в очень малых количествах, из-за чего лечение может затянуться на очень-очень долгий срок. Новорожденный за это время сможет уже верхом научиться ездить. Каждый раз нужно зелье с чем-нибудь смешивать, чтобы основная часть была доставлена куда надо. Например, при простуде надо смешать с чайной ложкой спиртного, чтобы большее количество зелья попало в кровь вместе со спиртом, плюс спирт разгоняет и разжижает кровь, что ускоряет подачу лекарства до нужного места. Для открытых ран достаточно просто их обработать снаружи, и всё затянется, но первое время надо быть аккуратным, потому что только зажившее весьма нежно и некрепко, одно неосторожное движение и рана снова открыта. Открой-ка дверь, у меня руки заняты.

Кир дёрнул бронзовую ручку, дав дорогу профессору с укутанным важным грузом. Тихонько уложив Вектора, Альфред подкинул ещё немного дров, чтобы поддерживать в комнате большее тепло. Средний не так часто бывал у брата. С последнего раза обстановка изменилась: повсюду в своём порядке лежали различные поделки, одежда была аккуратно сложена, на стене в глаза бросалась новая полка, на которой появилось несколько книг, которых он раньше не видел в этом доме. На краю стола лежал первый том с красненькой ленточкой, служившей напоминанием о том, на какой странице остановился её хозяин. Зибер резко взял её, отлистал до ленточки, окинул взглядом страницу и положил на стол ровно так же, как она и лежала. Стало ясно — ученику неймётся, и он решил попробовать заклинания. Стремление к учёбе, конечно, хорошо, но и отдыхать тоже надо уметь.

— Пойдём, пусть отоспится — они вышли, прикрыв массивную дверь.

— А можно с зельем лечения сделать такое, чтобы похмелье сразу убрать?

— Можно.

— Научите?

— Если до осени спиртного и капли в рот не возьмёшь, научу само зелье варить. А если до следующей весны протянешь, покажу как правильно и с чем смешивать.

— Но я не могу такого обещать.

— Тогда страдай, парень. Я тут бессилен.

— Но вы же можете…

— Ничего не знаю. Либо пьёшь, либо учишься.

Профессор, уходя из барского дома, снова закрыл погреб. Он уже не смотрел, есть там пан Планк или нет его. Главное, чтобы Кир не получил спиртного ни при каких обстоятельствах.

Кир в своей комнате обдумывал сегодняшний день. Вниз он уже не спускался по вечерам. Там, как обычно, закрыто. Перед ним стоял выбор. Либо проиграть спор, но научиться тому, что решит гигантскую проблему, либо попытаться выиграть. Но, исходя из сегодняшних расчётов, это становилось всё более невозможным. Если он проиграет, то решать уже будет и нечего. С другой стороны просто так взять и вылечиться за день звучит очень привлекательно, с другой это надо будет работать своими руками, что паршиво. Но пока никто не видит, почему бы и не попробовать… Нет, сначала надо попытаться выиграть, а там посмотрим.

Х. Посевная.

Когда же начнётся весна? Март, долгожданный март, кажется, и не собирается ничего предпринимать. Снегопады, метели, морозы продолжаются с привычной зимней силой. В каждой деревне и городе, в каждом человеке, что думает хоть немного наперёд, растёт гнетущее беспокойство. Чем больше проходит времени, тем сильнее оно охватывает всё вокруг. Каждый вздох, казалось, лишь подпитывал всеобщую тревогу.

Крестьяне обеспокоены особенно сильно. Люди, пришедшие с февральских барских похорон, принесли недобрые вести, что слухами распространились по всем владениям Планка. Впрочем, проделав пару кругов по каждому хутору они тут же превратились в ужасного масштаба небылицы, потому надежда всё ещё была, но таяла быстрее сугробов в поле. Прошлогодние запасы постепенно исчезают, а вместе с ними и люди. Главное, никогда, ни при каких обстоятельствах, не трогать семена. Они — будущая жизнь. Правда для тех, кто до лета останется в живых. Март, как самый успешный чиновник, собирается уходить, не сделав ровным счётом ничего.

Каждый от своих предчувствий спасается сам. За неимением лучшего, крепостные посещают кабаки, отдавая последнее, лишь бы хоть ненадолго поднять себе настроение лишней кружечкой пива. Настрадаться они ещё успеют, а вот порадоваться может быть и не придётся больше никогда. Кабаки были разбросаны по всем деревням, в каждой был хотя-бы один, и абсолютно все принадлежали барину, по заявкам через специальных посыльных получая пиво. В последнее время плату принимали и натурой: самодельные стопки из коры дерева, заготовки, соленья, солонина, сушёные фрукты и грибы, чем потом пользовались и кормили гостей.

Некоторые кабаки превратились по совместительству и в публичные дома, там, где были особо отчаянные вдовы, эти ходячие сгустки несчастий. Они продавали самое последнее, что у них было, лишь бы получить хоть чуточку веселящего пенного и не думать о завтра, но дожить до него. Отношение к таким было двоякое. С одной стороны, можно получить заказное удовольствие, с другой, это огромный позор для родственников и деревни. Их осуждали, но ничего с этим не делали. Таких как они мало. Если же на деревне случалось какое-то несчастие, мор птицы или падёж скота, то ей проще было утопиться, чем жить дальше. С того момента её выгоняли из кабака, в неё кидали камнями на улице и проклинали, родная деревня становилась единой жаждущей мести кровожадной толпой. Священники, если таковые в деревне были, подогревали крестьян, и вот их стараниями грешницу поведут на святой костёр. Нагулянных детей тоже никто не жаловал. Считалось что они порождение греха, а значит греховниками им и быть, не понимая, что этим отношением они им просто не оставляют другой дороги. Не жениться, не выйти замуж, ничего не заработать честным человеческим трудом.

В Ольховицах стоял старый покосившийся бревенчатый дом. Вопреки обыкновению, никто не растащил его и ничего не вынес оттуда. Дом этот считали местом нечистым, греховным, главным источником бед всей деревни. Не единожды его пытались сжечь, но каждый раз по случайности ничего не выходило, что только добавило ему порочной славы. Очень давно, лет пятнадцать назад, умерла хозяйка, молодая проститутка, чей испачканный смолью кладбищенский столб возвышался на месте, где когда-то был огород, а теперь росли яблоньки-ранетки и одичавшие огурцы, покрывающие каждое лето почти забытую могилу ковром из широких зелёных листьев. Соседство дома с кабаком нисколько не отражалось на посещаемости последнего. Только покосившаяся крыша, видневшаяся с балкона комнаты кабака, напоминала местным гулящим о причине их пьянства.

На церковь с погостом неподалёку никто и не глядел. Испокон веков там хоронили всех жителей этой древни, но отказывались «осквернять землю печали», потому хоронили гулящих с ближайших мест, как им казалось, в самых позорных местах, то бишь где угодно, кроме кладбища. Огороды, канавы, лес, целина — всё сгодится. Каждый, проходящий мимо такой могилы, считал себя обязанным показать неприязнь к греху, измазав столб смолью. Таких захоронений было немного, около шести на всю округу.

Стемнело. Из кабака вышла тройка пьяных крестьян, пропустивших далеко не первую кружку, поддерживающих друг друга, чтобы дойти до своих дворов. Дорога их лежала вдоль того самого дьявольского дома, вызвавшего бурное обсуждение среди них. Из глубины двора выходила тепло одетая крестьянка с поминальным платком на голове.

— Эй, это же шлюхина дочь!

— Она самая. Кроме неё туда больше никто не ходит.

— Поговаривают она по стопам мамки пошла, начала, так сказать, карьеру.

— Так может это из-за неё нас мороз не отпускает?

— Вот за грехи её нам всем и крышка!

— Так давайте отдадим ей должное.

Трое крепких мужчин направились к ней и преградили дорогу. Они обступили её, обвиняли во всём происходящем, едкими словами оскорбляли, не стесняясь в выражениях. Один из них ударил беззащитную женщину, всё время пытавшуюся вырваться из угрожающего окружения, остальные последовали примеру своего товарища. На звуки потасовки из кабака никто не выходил, дело обычное после гулянок. Добив лежачую, удовлетворившись результатом мести, крестьяне пошли дальше своей дорогой, напевая застольную песню.

***

Альфред беспокоился. В попытке утихомирить свои нервы он погрузился в работу, экспериментировал с зельем, сделал очередную партию лекарств для отца Перси, инструменты алхимика почти всё время теперь были в его руках, но нет-нет и снова проскочит тревожная мысль. Но вот, ура, она идёт по этажу, её шаги легко было можно отличить от всех других. Звук немного другой, что-то не так. Незапертая дверь распахивается.

— Прошка! О, meine Liebe, что с тобой произошло? Как знал, не хотел отпускать тебя туда. Ссадины… Да у тебя всё тело в синяках!

— Всего лишь не посчастливилось встретить на пути пьяную голытьбу из кабака. Ссадины пройдут, не беспокойся.

— Я этого так не оставлю. Закрывай дверь, буду осмотр проводить. Раздевайся и ложись. Да на тебе живого места нет! Нигде не ноет? Не болит? А здесь? Слава богам, ничего не сломано. Внутри есть дискомфорт какой-то? Как голова? Стало быть, ничего не отбили и сотрясения нет. Хорошо. —Профессор перевёл дух — В следующий раз не пущу туда ни за какие «пожалуйста».

— Но без меня там некому следить за могилой и навещать её.

— Я прекрасно понимаю, что память по мёртвым безусловно важна, фройляйн, вокруг этого выстроены культуры целых народов, но как по мне, куда важнее дела живых. Если бы вам сломали что-нибудь? Или вас вовсе забили до смерти? Я и так за свою жизнь потерял слишком много, потому не могу себе позволить потерять ещё и тебя… Если позволите, можно я поэкспериментирую на вас?

— Что на этот раз задумал?

— Я смешал душистую мазь с зельем лечения. По моим расчётам, такая смесь должна лучше проникнуть под кожу и быстрее вылечить синяки. Мне пришлось удалить из мази несколько компонентов, потому что они плохо реагировали с зельем, но так, чтобы не потерять главное преимущество перед мазью обычной — эффективность. Должно сработать.

— Давайте попробуем. А почему в королевстве мазь душистая есть, а медицинской, чтобы тоже как духи пахло, нету, что вам самому делать приходится?

— Порой для удовольствия делают больше, чем для нужд людей. Душистую мазь делать почётно и прибыльно, новинка как никак, конкуренция мылу и духам. Да и высший свет синяков не получает. А те, кому действительно нужно лечение, обойдутся малоэффективной вонючей мазью. Смотрите, действует. После нанесения не жжётся? Синяк потихоньку рассасывается. Ощущения после? Отлично. Теперь повернитесь, вылечим ссадины на спине.

— Как вам угодно. Ой, прохладно.

— Может расскажете о своей матери? — профессор подошёл к изголовью кровати и присел так, чтобы вылечить пару небольших синяков на шее — Так трепетно относитесь к её могиле, но ничего не говорите о ней, даже имени. Вот, теперь порядок. Никаких пятен от насилия на вас больше нет.

— Это будет рассказ не из приятных, Альфред. Можно перенесём его на завтра? Сейчас совершенно не это самое важное.

— Который раз откладываем. Я уже давно рассказал всё свое житие, а о тебе знаю совсем немного, каждый раз сидишь словно на допросе. Что ж там у тебя такого, что говорить не хочешь?

— Там очень много нехороших и стыдных вещей. Даже вам неприятностей доставила из-за этого. Вспоминаю и сразу стыдно так становится.

— Главное сейчас всё хорошо. — он ласково поцеловал её залитое краской смущения лицо — Потом, так потом.

***

Утренняя тренировка была окончена. Пока Перси продолжал заниматься с Киром, маги пошли заниматься своим делом

— Пан профессор, вас что-то беспокоит? — от Зибера опять пахло табаком, что было верным признаком тревожности. Ребёнку этот запах сам по себе не нравился, да и означал не самое хорошее настроение.

— Да, Вектор, беспокоит.

— А что, если не секрет?

— Да вот эти сугробы — он пнул один из них, тут же оставив часть липкого снега на своих ботфортах.

— Обычные сугробы, лежат себе, тают. Что с ними не так? В чём дело?

— В том, что сейчас середина мая. Озимые уже взойти должны, через полтора месяца убирать нужно.

— Значит, голод будет, да? — Ему становится всё страшнее, от одной мысли о смерти кидает в неприятную холодную дрожь, тем более смертей массовых. Одному покойнику в глаза смотреть страшно, а если их будут сотни? Его, скорее всего, это не заденет, ведь у барина отдельные запасы с барщины, но вокруг всё равно будет разворачиваться целая трагедия, большая и неизбежная, повлиять на которую ни он, ни кто-либо ещё будет не в состоянии.

— Смотря сколько удастся убрать озимых и какое выдастся лето. Погода пока не предвещает больших урожаев. Ладно, хватит думать об этом, пора работать. Пойдём, нас занятие ждёт.

— Что будем делать на этот раз?

— Подписывать карты.

— Но я не умею писать.

Они друг за другом зашли в гостеприимный тёплый дом, стряхивая с себя налипший слой тающего снега, уже тысячу раз исхоженным маршрутом направились на второй этаж.

— Почему? Священник должен был научить тебя этому.

— Нет, он только даёт нам читать священные тексты наизусть, а потом спрашивает о содержании какого-нибудь из стихов. Мне такое не нравится.

— Чего так? Запоминается плохо?

— Нет, запоминаю то я хорошо, мне сами тексты — Вектор захлопнул дверь в свою комнату — не нравятся. Язык какой-то неприятный, ломаный. Как бы и родной, но не такой. Да и сами стихи небылицы какие-то. Я-то старую книжку читал, и там сказано, что люди явились равными из моря жизни, что все нужны, потому что вносят свою лепту на благо всех, и боги — это такие первые люди, которые лучше всех развили свои способности и защищали своих подопечных, потому удостоены власти и почитания. А то, что Станислас рассказывает очень странное. Мол, все боги на самом деле это один всемогущий бог, но который в трёх, как он это назвал, ипостасях, дух, отец и сын. При этом отец и сын создают дух, а что такое этот дух совсем непонятно. И якобы из-за его всемогущества глупые люди восприняли его как несколько богов, который на самом деле один. И он очень много нехорошего говорил о южанах, потому что они противятся правильной вере, продолжая почитать богов-воителей. Я в море жизни не поверил, а тут ещё более странно. Может и вовсе ничего из этого не было? Ещё и говорит, что король поставлен самим богом чтобы следить за нерадивыми людьми, а дворянство должно быть его верными апостолами, как ученики Иссы-бога самому богу и духу. Старая-то книжка глупая, но она лучше.

Профессор усмехнулся. Мальчонка имеет хорошую память и умеет думать, это он понял уже давно. Только вот теперь осталось научить его самому неприятному: скрывать свои мысли, потому как сомнения в священных текстах крайне не приветствуются во всём обществе. По сути, необходимо было научить его недоговаривать и врать, чтобы потом уменьшить для него количество проблем.

— Пан Альфред, я совсем запутался. Вот в маминой книжке говорится, что все равны и все важны. В книжке Станисласа написано, что люди с рождения должны следовать своему пути, что есть люди, а есть отара. Так где правда?

— Ну смотри, с физической точки зрения люди примерно одинаковы. Голова, ноги, руки, желудок, лёгкие, всегда на одних и тех же местах, одинаково болеют и одинаково лечатся. Вот родилось два младенца, а кто из них дворянин невозможно понять.

— Но если при рождении люди равны, тогда почему у дворян есть всё, а у крестьян почти ничего?

— Этого я знать не могу, парень. Так, а ты свои сомнения священнику высказал?

— Я только в конце занятия спросил, что такое дух, на что получил что-то сложное и непонятное, а когда попросил объяснить проще и понятнее, получил по затылку за «греховные мысли» и что «просто веровать надо, а не лишние вопросы задавать». А я не могу просто взять и поверить. Это глупо.

— Век, слушай. Сейчас будет очень серьёзный разговор. — профессор сел на колено и начал пристально смотреть ученику в глаза — Ты в правильном направлении идёшь, но прошу, не говори никому, что думаешь насчёт священных текстов. Ни-ко-му, слышишь? Мне сказать можно, но и то украдкой, чтобы никто не подслушал.

— Почему? Это же просто не самые интересные сказки.

— Эти сказки не просто сказки. Главная часть там про короля. Сомневаешься в сказках — сомневаешься в незыблемости власти монарха. Поэтому в них обязан верить каждый, за неверие или собственную трактовку, отличную от догматов, тебе могут сделать очень много нехорошего. Вплоть до повешения.

— Вешать за неверие в сказки?! Почему, чтобы подчиняться королю, надо верить в бред? Вдруг я его просто так уважаю?

— Тем не менее. Держи язык за зубами в этом вопросе. Если будут спрашивать, просто молчи, если же не отвязываются, говори, что ничего не знаешь, только веруешь в веру короля. Помни, что за веру могут и убить. Ясно?

— Ясно… — Вектор расстроен. Оказывается, могут наказывать и за такие мелочи. Пить и гулять это всегда пожалуйста значит, но веру в сказки и пальцем не трожь. Неприятно. Пока профессор здесь, он всё-таки решил спросить такое, за что был наказан на прошлом уроке Станисласа — А что такое зачатие?

— Эм… Зачем это тебе?

— Священник говорил, что Исса-бог родился в результате непорочного зачатия. То, что из-за этого появляются дети, я понял. Но как происходит зачатие? И почему у мамы бога оно непорочное?

— Я даже не знаю, как объяснить… Тебе такое знать ещё рано, скажу только, что это процесс вполне материальный. Так, а откуда у тебя книжка про море жизни?

— Когда мама ещё была, отец с братьями на праздник уехали, пришёл какой-то монах и подарил её маме. Она любила древности вот и взяла её и говорила ото всех её прятать, потому что иначе плохо будет.

— Таких книг немного осталось, можешь показать её?

— Да, конечно. — Паренёк спустился вниз, копался несколько минут, и вернулся с ветхим рукописным томиком, обложка была деревянная, но резная, корешок кожаный, листы прошиты просмоленной бечёвкой. Профессор взял книгу в руки и стал осматривать резьбу на ней.

— Интересный рисунок, мама рассказывала тебе о нём что-нибудь?

— Нет. А что с ним?

— Это сигил, а если точнее даже три.

— Сигил?

— Одна из форм записи заклинаний. У тебя в учебнике заклинания описаны словами: куда и как направлять магию, сколько концентрироваться, что представлять, что должно получиться, а здесь каждая важная часть процесса записана в виде особого знака или фигуры, так получается более кратко. Один круг здесь – одно заклинание. Внутри пересечения кругов, в самом центре, есть маленький значок – кружочек с крестом внутри, он означает «свет». Такая форма записи говорит, что главный и основной элемент для всех трёх заклинаний есть свет, вспышка. Вот здесь, в пересечении этих двух заклинаний поставлен знак «шаден» он же «шнайден», и говорит о том, что от этих заклинаний будет нанесён урон по цели, что с ними надо обращаться осторожно. А этот знак читается как «эршрокенхайт», означает, что этими двумя заклинаниями можно напугать.

— А что означают символы в окантовках? А внутри кругов? А фигуры?

— Это нужно уже разбираться. Книга, судя по всему, очень старая, написана до принятия единой системы записи заклинаний, а значит есть несколько вариантов значений некоторых фигур, и у сложных символов может меняться смысл от контекста, или места и времени написания.

— А для чего эти заклинания? Бить светом как-то не очень.

— Не знаю пока, надо расшифровывать. Но раз когда-то их вырезали аж на обложке книги, значит они нужны для чего-то, причём важного. Кстати, вот это заклинание, правое верхнее, скорее всего вполне себе даже боевое. В одном пересечении «урон», во втором «испуг», а внутри по центру, в продолговатом ромбе есть «айнэшерун», вот он, означает «испепеление». Можно я возьму книгу себе, временно? Как расшифрую, обязательно отдам.

— Конечно. Только спрячьте, пожалуйста, получше.

— Обязательно. А теперь скажи мне, что мы с тобой делать будем? Карты почти закончены, надо города подписывать, а ты писать не умеешь. Когда у тебя занятие со Станисласом?

— Послезавтра.

— Я поговорю с ним, а то непорядок. Что должен делать каждый приличный человек?

— Выполнять свои обязанности!

— Именно. Напомним ему, вдруг он забыл.

— А почему вы не научите меня?

— Я могу, конечно, но это займёт время от урока, которого и без того не хватает. Мы с картами вместо трёх-четырёх недель провозились пару месяцев. А тратить свои часы на то, на что положены часы другие будет неправильно. С другой стороны, сейчас вопрос встал ребром, без этого нам дальше работать никак.

— Может, научите меня на своём языке?

— Во время занятий на нём разговаривать ты меня уломал, а писать тебе уметь зачем, тем более первее родного? Чего задумал опять?

— Станислас очень не любит южан, просто за то, что те веруют в свои сказки, а не его. А потому терпеть не может ни их наречие, ни тексты, даже надписи на могилах. Он сам об этом говорил, даже плиту Пауля испачкал, чтобы их букв не видеть. Я хочу позлить его, за то, что старика обидел.

— Так вот, кто это сделал. Может, сначала всё-таки родному научишься? Раз уж всё равно время тратить.

— Не, так не интересно. Очень хочется насолить ему, и за Пауля, и за затрещины и вообще за всё. Видели бы вы, как он злился, что «еретические надписи» оттёрли!

— Ну ты и пакостник, Вектор. — задумчивое выражение лица постепенно сменялось хитроватым взглядом и лёгкой улыбкой.

— Ну пожалуйста, Альфред!

— Хм, а давай. Только дай слово, что начнёшь только после того, как я пытаюсь с ним поговорить, ладно?

— Да! Спасибо!

— Ну что, доставай бумагу, перья и чернила.

***

Мизерат снова очнулся в запертом погребе. Сколько он уже не выходил оттуда? Казалось, безвылазно в темноте и забвении была проведена целая неделя, хотя на самом деле всего двое суток. Во мраке он потерялся в вечности. Теперь тут стояла кадка с питьевой водой, чтобы можно было устранить последствия поглощения очередных бутылок. Похмелье тяжело довлело на него. Всё то время, что он был заперт здесь, в полной тишине и одиночестве, вспоминал прошедшее и происходящее, постепенно, как ему казалось, сходя с ума. Выпить, надо срочно выпить, всё равно, что голоден, так даже лучше, быстрее хмелеешь.

В темноте пьяные воспоминания были намного ярче, как будто по-настоящему происходили снова. Он видел тех, кого давно не было в живых. Учителей, отца с матерью, брата, свою жену… Мария… Самые приятные воспоминания были связаны с ней и только с ней, потому он с лёгкостью поддавался им, проходя через всё, снова проживая всю боль утраты.

Первая встреча в коридоре академии, влюблённость, женитьба, вот она просит его не пить так сильно, высаживает свои любимые цветы, освящает дом по-своему. Вот и плод взаимной любви — первенец Игнас. Имя странное, но пусть будет такое, раз она пожелала этого. На одном из древних языков это переводилось как «огонёк». У ребёнка её глаза, прекрасные алые глаза, полные детской радости. Так интересно наблюдать за тем, как он растёт и набирается ото всего вокруг. Роды ослабили новоявленную мать, но как она продолжала держаться!

Вот сборы на праздник крисса, проводимый в честь чистого воскрешения Иссы-бога, впервые за два с половиной года и первый в жизни детей. После церковного праздника Игнас и полугодовалый Кир заболели, с тех пор она решила не водить детей на такие мероприятия. Слишком много людей вокруг со своими болячками. Следующие полтора года нужно было ходить одному. Сколько же приходилось оправдываться! Но это всё ради детей, когда они вырастут, обязательно поведём их снова.

Следующая крисса была проведена намного лучше. Хотя, наверное, не стоило её вести туда. На сносях ей было тяжко, но она смогла, она держалась до последнего, сразу видно корни рода Кригер. Характером она вся в своего деда, прекраснейшая женщина.

Перед самой ис-криссой родился Вектор. Когда-то в этот день Исса-бог вознёсся на небеса, а на землю сегодня пришла новая жизнь. Говорят, родившихся в этот день ждёт счастливая судьба. Пока в городской церкви проходили трёхдневные молебны, на которой присутствовал Мизерат и два его сына, в соседней провинции многобожные южане жгли соломенное чучело Иды-поработителя и прыгали через костры, но всё за одним и тем же: просили у высших сил, у неумолимой судьбы хорошего урожая и сенокоса. На селе же поместья Планк обе религии причудливо переплетались. В одной деревне одни и те же люди после молебна могли сразу отправиться прыгать через костёр, а вечером кормить домового из блюдечка.

Последние роды Марии дались особенно тяжко, она не оправилась полностью и спустя год, чего раньше не было с ней. По настоянию доктора, она ежедневно принимала по столовой ложке зелье лечения. По началу ей было лучше, но со временем помогало всё меньше и меньше. Вектору уже было четыре, два праздника пропущено, надвигалась корписса, на которую нельзя было не явиться, иначе поползли бы недобрые слухи, но нет, она не отпускала его, и сама не пошла из-за слабости. Пришлось идти одному с двумя детьми. Несчастный глоток вина, закушенный просвиркой при причастии в смешении с тяжёлыми мыслями, подбили его в первый раз, в первый раз после стольких лет он сорвался и по возвращении домой напился до полусмерти.

Она не отпускала от себя младшего сына до последнего. Гуляла по поместью вместе с ним, сама учила его, иногда невесть чему. Не отдавала никому. Бедный парнишка рос в маленьком отдельном мире, но желание Марии — закон. Она постепенно угасает, зелье больше не помогает ей, пусть хоть эта радость останется у неё. Вектор… Не стоило оставлять его только с матерью. Маленький чертёнок сбежал от сестёр с криссы, потому что напугался большого количества людей. На корписсе отказался есть просвирку после объяснений, что это символ плоти Иссы-бога. Хоть Исса и бог, но его изображали в виде человека, а есть человеческую плоть ему было противно. Из-за него тогда влетело всем парнишкам.

Теплота приятных воспоминаний сменялась тревогой последних годов. А если это не просто болезнь? Вдруг какое-то проклятье? Может алхимик вместо лечения только травит её? А если убить хотели его, и Мария лишь случайно приняла удар на себя? Если так, то как они это смогли? Кто мог за этим стоять? Слишком много вариантов. Может и вовсе все сговорились?

В вере Мизерат пытался найти себе утешение, но так и не находил. Вино было вернее и надёжнее. Молитвы успокаивали только после чарки-другой. На праздники он появлялся всё чаще в слегка поддатом виде для спокойствия, беря с собой только двух предоставленных самим себе старших детей, Вектора оставлял дома, а то опять сбежит, а сил искать его потом нет совершенно никаких. Оттого о младшем сыне пана Планка ползли слухи, что мол мамка то его перед смертью южное многобожие приняла, чем воины грешили довольно часто, и сына в чужую религию обратила, и он еретиком растёт теперь.

Воспоминания постепенно кончались, начиналась жизнь недавняя. Просыпаясь раз за разом за столом в одном и том же месте, в котором начал и продолжил пить, на трезвую голову он наблюдал за происходящим вокруг, что и обдумывал теперь. Дети заметно изменились, особенно младший. Наверное, оно и к лучшему. Большего чем хорошее образование он не может им дать. Надо бы повысить ставку профессору, он так много с ними сидит. От Кира едва заметный душок магии появился. Интересно, как там старший? От него совсем не приходит вестей…

Темноту забвения нарушил со скрипом открывающийся люк, впускавший во тьму ненавистный свет дня. Оказывается, сейчас было открыто, узник просто не пытался сегодня вылезти из холодного мрака.

— Пан Планк, вы там живы?

— Наверное…

— Подымайтесь, пожалуйста. Гонец письмо принёс, говорит вам лично в руки положено отдать, и никак иначе.

Кряхтя, тяжело, кое-как Мизерат поднялся с холодной земли, и перекладина за перекладиной преодолевал лестницу. Непонятная слабость, перемешанная с болью в правом подреберье, не давала нормально вылезти из люка. Профессору пришлось помочь ему.

Гонец стоял в дверях, и вошёл только тогда, когда увидел того, кому письмо и предназначалось. Заверившись, что работа выполнена как нужно, тут же удалился. Красная сургучная печать с гербом ближайшего города была лениво сорвана, каждая строчка медленно и нехотя читалась про себя. Окончив чтение, Мизерат тяжело и устало вздохнул и произнёс:

— Семью Планк в составе отца, трёх сыновей и прислугой в количестве не более пяти человек приглашают на ис-криссу, через неделю. В этом году молебны для дворянства проводятся отдельно.

— Так давно уже.

— Раньше в задние ряды пускали третье сословие. Чего боятся, вообще неясно. Странно всё это. Пан Зибер, вы поедете? Я один за детьми не услежу. — на самом деле он хотел иметь мага рядом с собою, который точно не пойдёт у врагов на поводу. Зибер, снискавший среди многих презрение за происхождение, характер и род занятий, вполне подходил.

— От чего бы и нет.

— Тогда предупрежу вас, внимательно следите за Вектором. Он не привык к большому количеству людей, потому может напугаться и сбежать.

— Хм… Приму к сведению.

— Спасибо вам.

Барин вместе с парой бутылок потихоньку поднимался наверх. Профессор же остался и ждал. Вечерело. Ярко-оранжевый закат пробивался сквозь слюдяные окна залы. Наконец, пришла долгожданная Прошка.

— Здравствуй, meine Liebe! — он обнял и поцеловал её — Как я погляжу, вы готовы и тепло одеты. Судя по запаху из вашей корзинки, обедать сегодня будет не только рыба.

— Именно! Не могу же оставить вас всех голодными. А где мальчишки?

— Вон они, уже спускаются.

По лестнице, оба с самодельными удочками, спускались Кир и Вектор. Младший был очень рад предстоящей рыбалке, средний же нахмурено смотрел на своё первое самодельное детище.

— Вектор, иди сюда. — ребёнок подошёл к уже знакомой служанке, и знал, что этот тон означает что-то хорошее — Это тебе.

Из во истину бездонных карманов её появилась вязаная зелёная шапочка и тут же оказалась у него на голове. За ней последовал точно такой же шарфик с серым узором. Пока это всё продолжалось, Кир, смотря в пол, подошёл и тихонько проговорил профессору, который с улыбкой о чём-то задумался:

— Только никому не говорите, ладно? Если кто узнает, засмеют.

— Не беспокойся, парень, тем более я тебе уже обещал. Ты только поменьше всяких пустословов слушай. Смотри, от того, что ты сам себе удочку сделал хуже никому не стало, только лучше и тебе в первую очередь, можешь теперь сам рыбу удить.

— Всё равно не по себе как-то. Там всё-таки друзья, будущие связи и всякое прочее. Поэтому будет лучше, чтобы никто больше не зна… Чёрт!

По зале раздался весёлый детский смех, с присоединившимся баритоном Перси, уже стоявшего в дверях. Пока Кир тихо переговаривался, Вектор без объявления войны совершил неожиданное нападение со спины, внезапно завязав шарфом брату глаза, а после надев на голову Кира такую же, как у него шапку, только синюю.

— Вектор, мелкий паршивец! А ну иди сюда! — средний возмущённо освобождает свой взгляд и завязывает шарф как положено и поправляет шапку.

— А ты догони!

— Хватит, ребята. Выдвигаемся.

Пока Зибер натягивал свой тулуп, Перси, шедший со своей снастью, пустым ведром и коробочкой наживы, достал из-за шкафа удочку профессора, чтобы не терять времени даром.

— Альф, а ты наживу взял?

— Естественно. Вот она — и достаёт из карманов деревянную коробку и приоткрывает её, полную опарышей — жирные вывелись.

— Хе. Сегодня прям рыбий банкет устроим.

Все пятеро вышли на прохладные просторы поместья, наблюдая за потухающим закатом. Кир улучил момент и отрядил брату подзатыльник, на что тот показал ему язык. Вектор доволен, шалость удалась, хоть и не без последствий.

***

— Век, помнишь карту? Вот, взгляни на звёзды и определи, где север. Куда нам нужно идти?

— Вот тут направо. А ещё неподалёку будут Ольховицы и другое озеро, Мёртвое. Может, как-нибудь и туда сходим порыбачить?

— Не надо. — Прошка внезапно вмешалась в разговор дрожащим голосом, отчего остальные косо посмотрели на неё.

— Почему же? — Перси, конечно, знал дурную славу этого стоячего озера, но только по суевериям. Говорили, там водятся русалки, черти и водяные, которые могут и на дно утащить.

— Там крестьяне топятся, за грехи превращаются в русалок и затаскивают на дно тех, кто ещё сомневается. Люди там мёртвые, и вода мёртвая. Выпив оттуда самому умереть можно. Я тоже там должна была остаться, да Исса-бог в другое место по темноте привёл.

— Вот оно как. А почему его ещё называют…

— Пан Перси, не при детях!

— Рано или поздно они всё равно узнают об этом явлении.

— Перси, она права. Они ещё маленькие для такого.

— Хорошо, хорошо. Мы на месте. Месье, расставляйте удочки.

— Так, я прикормлю рыбу, разведу костёр, и после погреем еду.

Каждый занялся своим делом. Часть опарышей была кинута в воду для прикормки. Вектор уже сам насаживал наживку и закидывал удочку. На такой рыбалке он был не в первый раз. Кира же пришлось учить, как и Прошку, проявившую интерес. Младший, освободившийся раньше, наблюдал за тем, как профессор огнивом пытался поджечь уже принесённые сыроватые ветки.

— Почему вы просто не подожжёте их магией, заговором создания костра, например?

— Потому что огонь будет магический. Если на такой поставить еду, от неё не останется ничего, она в мгновение станет прахом. Можно, конечно, щелчком зажечь лучину как в прошлый раз, но костёр не займётся, ветки всё-таки слишком сырые. Придётся хитрить.

Альфред взял кресало и положил его в центр будущего костра, прямо в песок, ветки же разложил вокруг, но так, чтобы они не касались части огнива. Слегка светившимися от магии глазами, он начал взглядом сверлить кусочек металла. Постепенно центр всего костра начал докрасна раскаляться. Ветки от температуры высохли, а затем и загорелись. Костёр занялся. Отменив заклинание и подождав, пока кресало подостынет, веткой вытащил его из огня, когда же оно стало холодным отряхивал от прилипшего песка, затем положил его обратно в мешочек с кусочком кремния.

— Вот, теперь порядок.

— А разве сейчас это не магический огонь?

— Нет, самый обычный. Если хочешь, проверь.

— И правда, вокруг света магии нет. Но как так вышло?

— Магией я раскалил докрасна кусочек железа и только его, но тот своим теплом раскалил воздух вокруг себя, высушил ветки. А поскольку металл очень горячий, то ветки вокруг него самовоспламенились, но при этом заклинание их не тронуло. Вот и выходит, что огонь не магический.

— Сложно как-то. Металл раскалился магией, а ветки загорелись уже сами.

— Порой, если очень подробно смотреть, действительно трудно определить ту грань, где магия кончается и начинается простое материальное взаимодействие. Нам для простоты понимания преподавали так: магия заканчивается на предмете, к которому её применили, и когда тело или живое существо, ранее не присоединённое, касается этого предмета, то они входят во взаимосвязь, и магия начинает отражаться на контактирующего. Для большинства случаев это правомерно.

— Ясно… А почему, когда удерживаешь заклинания, глаза слегка светятся?

— Потому что через тебя, твою нервную систему, начинает проходить магия, и взглядом, точно также, как словами и жестами ты направляешь её. Когда в книге тебе пишут, что предмет должен быть в пределах видимости, это оно и есть. Так, костёр мы разожгли, осталось закинуть удочку.

— Альф, что там так долго возишься-то? Так тебе и рыбы не достанется.

— Это мы ещё посмотрим.

— Пари?

— Ваши ставки, Перси.

— Хм… Благороднейшее звание короля озера.

— Ха, пускай будет так.

— Эй, я тоже хочу быть королём озера!

— Мечтай, братец. Я тебя в два счёта уделаю.

— Так, Кир и Вектор с нами. Смотри-ка, Перси, как замаячил свободный престол, так сразу же куча желающих — оба учителя засмеялись. Не будь последняя война за антийский престол настолько позорной, шутка бы казалась не настолько смешной. По итогу же Антийское королевство соседи просто растащили на провинции. Это было около двухсот лет назад, а шутки и байки ходили до сих пор. От бывшего королевства независимыми осталось лишь пара межусобно воюющих герцогств, которые были силой захвачены уже нынешним королевством около пятидесяти лет назад и стали именоваться южными провинциями. — Прошка, у тебя есть уникальная возможность побороться за звание королевы! Идёшь?

— Да, сейчас, только еду положу у костра, чтобы погрелась.

Персиваль отвлёкся от вновь гложущего чувства опасности. Вокруг никаких врагов, опасности никакой. Видимо здесь оно просто сбоит. Даже если дети упадут в воду – ничего страшного, его стараниями они умеют плавать. Соревнование началось. Во время него каждый отлучался за булочками, аккуратно уложенными вокруг прирученных языков пламени. Подвело то, что ведро было ровно одно, а под конец все сбились со счёта. Когда оно заполнилось до краёв, да и нажива кончилась, решив, что победили все, они смотали удочки и вернулись к костру.

— Ну и что нам делать теперь с целым ведром рыбы? Сейчас пожарим парочку, а с остальной как поступим? Не выпускать же обратно.

— Можно отнести на кухню, там из неё много чего сделать могут — предложила Прошка. — Альфред, вы донесёте, если вам не трудно?

— Конечно.

***

Детей провели до их комнат. За столом, по старой привычке, спал пьяный барин, лицом в тарелку. Разве что Пауля не было рядом. Но Мизерат теперь видел его и на более трезвую голову, и даже общался с ним, перед тем как уснуть. Погреб, на всякий случай, снова закрыли.

Дети вместе поднимались к своим комнатам.

— Век, ты можешь открыть мне погреб?

— Нет, не велено. И вообще, пить вредно и опасно.

— Я знаю, просто… Да и чёрт с ним.

— С чем?

— Не твоё дело, ты его не знаешь.

— Ладно. Странный ты какой-то в последнее время.

Учителя прошлись неспешным шагом до дома прислуги.

— Пока, Перси. Зайдёшь за ведром завтра, заодно новую партию лекарств для отца заберёшь.

— Хорошо, приятного вам вечера.

Закрыв входную дверь, они постучали на кухню. Открыл главный управитель всея готовки.

— Томилко! Ты вообще спишь когда-нибудь?

— Я сплю когда хочу. Что такое, зачем звали то?

— Вот, держи. Только ведро потом верни, а то ты и с него что-нибудь вкусное приготовишь.

— Ха! За мной не постоит. — Томилке льстило, что кто-то из города не сомневался в его способностях к готовке — Ваня! Люба, Лида! У нас на завтра уха и рыбные пироги намечаются! Спасибо пан, премного благодарен. Ведро, так и быть, верну в целости.

— Смотри мне.

Дверь в царство вечной работы и приятных запахов съестного спешно закрылась. Профессор снова воспользовался магическим светом, чтобы не споткнуться ни обо что, чем каждый раз удивлял её. Она совсем не знала магии, от того простой заговор ей казался великим святым чудом.

Они вместе поднялись в комнату профессора. Он приучил Прошку разуваться на входе в жилище. Теперь его ботфорты в углу были не одиноки, рядом с ними стояли маленькие полусапожки. Помог ей снять верхнюю одежду, которую аккуратно уложил, затем и свою. Она села на кровать, пока Альфред прибирался на столе. Утром совершенно не было времени всё доделать.

— Фройляйн, мне интересно узнать про второе название того озера.

— Шлюшье оно.

— Это я знаю. От чего название такое?

— Там мамка утопилась. С тех пор ходят слухи, что она превратилась в русалку и заманивает в пучину нерадивых путников. — Прошка заметно погрустнела и начинала плакать от гнёта обрывков детских воспоминаний.

— Тише, meine Liebe, тише — он тихонько подошёл к ней и нежно обнял её, пытаясь лаской утихомирить зачинающуюся печаль.

***

Вечерело. В конце деревенской похоронной процессии шла юная вдова, с маленькой девочкой на руках. В тысячу раз заштопанном грязном платье, дрожа от осенней прохлады, побитая утром нынешним покойником, она, голодная, едва волочилась за всеми. Что теперь будет? Хозяйство совсем маленькое, прожить зиму с ребёнком будет трудно, но можно, а вот весной маячила полная неизвестность.

Престарелый монах читал похоронную молитву о принятии Иссой-богом раба его в чистилище, дав шанс грешной душе на искупление. Но всё равно все знали, что такой пьяница и дебошир, как почивший, прямиком отправится в ад.

Вся родня его пошла поминать в кабак. Брак этот был порождением несчастья и насилия с самого начала. Она — одна из немногих, кто выжил при большом пожаре в Гжешуво. Огонь за ночь лишил её всего приданого, крова, родни и хоть какой-то радости в жизни. Он — главный гуляка Ченстохвы, единственный, кто пожелал взять бесприданницу себе в жёны, и то только потому, что та была красивая. Он каждый раз припоминал ей это, заставляя чувствовать себя должной ему, обращался как с нелюбимой вещью. После свадьбы они тут же переехали в Ольховицы, чтобы никто из его родни не лез в его дела. В общину чужака не впустили.

Полупьяная родня посреди ночи вломились в и без того скромное хозяйство, разбирая всё, что было плохо приколочено: куры, свиньи, лошадь, седло, борона, стол и стулья… Они считали, что всё принадлежало их родственнику, а потому они имеют полное право забрать имущество себе. Им нужнее, чем чужой бесприданнице. Она попыталась их остановить, но получив очередную угрозу расправы, лишь смирно сидела в тёмном углу комнаты. Спасибо хоть дом не раскатали на брёвна.

Теперь у неё не осталось ни запасов, ни семян, ничего… Только белокурая синеглазая дочь, одним только своим видом напоминающая ненавистного отца и всю его родню. Как дальше жить? А жить пусть и больно, но хочется. Вскоре она решилась на грех блуда, чтобы не умереть с голоду. Время шло, вдова распустилась и спилась. Поговаривали, она стала ведьмой, ибо обольщение ей удавалось с блеском. Пьяной она вымещала на дочери всю свою ненависть. Выдав несколько тумаков, она усадила её за табуретку на пол в тёмный дальний угол.

— Сиди тихо, чтобы никто тебя не увидел и не слышал, поняла?! Если тебя заметят, снова на горохе стоять будешь! Смотри и запоминай, как нужно делать, ясно?! Тебе потом этим кормиться.

В дом зашёл некрасивый мужчина с необычными залысинами в странных одеждах, совсем неместный, и глаза белёсые, как у слепого, но он явно всё видит. Он пренебрежительно кинул на пол мешочек с золотыми монетами, их так много…

Как только незнакомец ушёл, мать, снова выпив несколько кружек пива, что заказывала прямиком с кухни для себя и «гостей», позвала к себе дочь. Переменчивое настроение теперь склонилось к нежности.

— Видела, как нужно? Делай так с тем, кто понравится, кого полюбишь. Мужикам такое как огонь для мотылька, никто не устоит. Но смотри, под венец главное утащи. Если получится, считай жизнь у тебя удалась. А с мамки не бери пример, мамка грешница поневоле.

С того дня матери становилось всё хуже. Со временем по всему телу рассыпались язвы, волосы выпадали, тело начинало гнить заживо. К некрасивой и «богом наказанной» больше никто не ходил, а потому денег почти не осталось. В один из зимних вечеров, покормив ребёнка последним, что у них было, мать, голодная, по темноте куда-то ушла, оставив пятилетнюю дочь спать на потухающей печи.

— Хозяйка! Хозяйка, заявку делать будете? — Утром посыльная подошла к двери, но из глубины дома выглядывала лишь только что проснувшаяся маленькая девочка в лохмотьях. — Прошка, где мама твоя?

— Не знаю, она вечером ушла.

Ко двору с шумом подъезжали сани, с сидевшими по краям мужиками и одним священником, проехав напрямик к огороду, снеся забор, с небрежностью выкинули на снег синий труп изуродованной разодранной женщины, окутанной водорослями возле шеи. Злорадствуя и периодически плюя на почившую утопленницу, начали копать ей могилу.

— Мама! Тётя Фёкла, что они делают с мамой?

— Цыц, тихо!

Она прикрыла ей глаза, пока провозили труп, прошла в дом, наспех одела её и взяв на руки, спешно пошла прочь из деревни в поместье. За спиной всё тише слышались крики «могильщиков»:

— Закопаем греховницу и куриного мора не случится!

— Так у неё ещё дочка была.

— Стало быть, и её с мамкой похоронить надо, чтобы наверняка Исса-бог нас помиловал — священнику хотелось полностью уничтожить поросль греха, благодаря бога за возможность свершения святого дела.

— Деточка, выходи! К мамке хочешь? Мы проводим! — зазывали они слащаво-заискивающим голосом.

Перевернув весь дом, не найдя ребёнка, сошлись на том, что порождение греха всё одно зимой не выживет, потому целиком занялись глумлением над трупом и похоронами.

***

Воскресенье. Наконец-то можно встать утром, никуда не спеша. Дневной свет залил теплом всю небольшую комнату. Вектор, чуя вкуснейший запах завтрака проснулся по привычке резко, и плавно встал, с удовольствием потянулся. На табуретке уже стоял тазик воды и кусочек пахучего розоватого мыла для умывания, на столе ещё горячее съестное влекло к себе. Между дел Прошка по-своему заботилась о барчатах: доставала различные вкусности, вышивала народным узором рубашки, вязала носки и чулки, вчерась учила штопать порванные штаны. Вот и сейчас, достала и оставила очень хорошее мыло. Хм, знакомый сладковатый запах.

За ночь волосы снова запутались. Теперь опять их нужно было мучительно расчёсывать. Он уже несколько раз до этого пытался завязать себе хвостик, но всё никак не получалось, длины было недостаточно. Длинные волосы были жутко неудобными: путались, мешались, приходилось постоянно заправлять за уши. Казалось, осталось подождать, когда можно будет наконец-то завязать себе хвостик и через пару месяцев спор будет выигран. Расчесав волосы и бросив тщетные попытки их завязать, он принялся за очень наваристый мясной суп, заедая пшеничным мягким хлебом.

Вдалеке раздался звон колоколов. Воскресная молитва кончилась, а значит пора идти на занятие религией. Вектор на лестнице столкнулся с Киром. В зале никого не было. Отец перед началом посевной переставал пить, чтобы смочь провести и завершить дела и после начать пить снова. Дети вместе вышли на весеннюю улицу. С каждым днём становилось теплее, сугробов оставалось всё меньше, а вот грязи всё больше и больше. Продолжилась стройка мастерской, отчего грязь вокруг только множилась.

На развилке они встретились с профессором, успевшим отдать ведро и сложенные туда медикаменты, и по привычке взявшего с собой сумку. Вместе с ним барчата шли до кельи, расположенной между деревнями, в которой и проходили уроки. Поля проплешинами освобождались от снега. Эти чёрные пятна зияли пустыми дырами на поблёскивающем теле умирающей зимы, предвещая многим голодную гибель. Озимых больше нет. За пару лишних месяцев нахождения под снегом, поросли сопрели и сгнили. Лишь несколько травинок, чудом выживших, изредка, в одиночестве, торчали из-под земли.

Преодолев грязевые моря, они вошли в холодное каменное здание, расписанное фресками. Стояли писчие столы, заготовленные перья, чернила, некоторые были разлиты прямо на стол. Иконы, готовые и недописанные, валялись где попало. Повсюду стояли потушенные свечи, какие почти догорели, какие поставлены только недавно. Шкафы с полками стояли пустыми, лишь парочка корешков виднелось разбросанными в разных местах. По полу валялись винные бутылки и их многочисленные осколки. Вчера Станислас ездил в город венчать зажиточных мещан, за что получил несколько ящиков кагора, за которые сразу же принялся вместе с товарищами монахами. По пьяни повздорил с ними и ушёл, оставив за собой развороченную келью.

Бардак. Альфреду и приученному к порядку Вектору было неприятно находиться в таком окружении. Потому, поняв друг друга без слов, они начали прибираться в «божьем уголке», как минимум вынеся неразбитые бутылки. Киру поручили найти метлу. К сожалению любителей порядка, метлы нигде не оказалось, а прутьев в ближайшей округе было негде достать. Пришлось ждать священника в пыли среди осколков вчерашнего. Профессор раздражён.

Наконец, Станислас явился, со всё так же плешивой бородой и бритой макушкой. Пьян. По пути с утреннего молебна он попросил у одной из постоялиц опохмелиться. Опохмелился. На три бутылки. И в таком виде, без зазрений совести, пришёл и даже попытался начать урок, словно не замечая профессора, который уже возмущён от подобной безалаберности, священник опустился в его глазах, но Альфред всё равно попытался договориться.

— Отец Станислас, мне нужно с вами поговорить.

— А, южанин-еретик, здравствуйте. Уйдите, не мешайте мне учить праведному слову божьему. — Он оттолкнул профессора рукой, и направился к смирно сидящим детям

— Vektor, lenke ihn ab! [Вектор, отвлеки его!]

— Jawohl! [Есть!]

— Молчите! Не смейте использовать язык еретиков в священных стенах!

Священник попытался схватить младшего за волосы, но тот с лёгкостью увернулся. Кир начал с удовольствием наблюдать за происходящим весельем.

— Раб божий Вектор, что я говорил по поводу волос? Постригись, греховник!

— Я не монах, мне не надо — стало ясно, что договориться сегодня не получится, а значит пора проучить Станисласа, тем более было дано добро. Кир едва сдерживал смех. Вектор рад, наконец-то свершается ответное издевательство над своим мучителем, хоть и не по плану. Осталось только подождать того, что решил сделать Альфред.

— Я проводник воли божьей, перечить мне великий грех, покайся и постригись!

— Завидовать это смертный грех, бе. И гнев, кстати, тоже.

— Повинуйся и покайся, маленький еретик!

— Bereue deine Sünden! [Покайся во грехах своих!] — передразнивал Вектор.

Сразу же, после этих слов, вдруг, внутри кельи начал дуть холодный, могильный ветер. По всей комнате разом вспыхнули свечи, из неоткуда послышалась многоголосая панихида. Кир насторожился. По телу священника пошла дрожь. Он обернулся к источнику сквозняка, но ничего там не увидел и в страхе начал вертеть головой по сторонам. Взгляд его остановился. Из-за недописанной большой иконы, выходил… Мертвец! Сердце в страхе бешено колотится, ноги подкосились, Станислас упал на пол, и в панике начал ползти от него прочь, осколки бутылок рвали одежду и резали руки, а тот, шаг за шагом, в подгнивших тапочках, степенно приближался к нему.

— Ты! Ты осквернил мою могилу! Лишил меня покоя! Покайся, грешник!

— Но я не… не… Это еретические надписи! Я не совершил ничего…

— Могила человека свята! Ты знал это! Будь же ты проклят, жалкая душа!

— Нет! — В панике Станислас закрыл глаза рукой и яростно начал молиться, но мертвец не уходил, не отрывал от него своего холодного взгляда. Хор продолжал давить на душу, подкармливая страх. — Каюсь! Помилуй боже грешную душу! Не стану больше трогать могил! Помилуй, прошу, помилуй! — Он бился в истерике и плакал, продолжая закрывать глаза, чтобы не видеть всё приближающегося проклинавшего призрака.

— Молись и будет тебе прощение!

Священник упал в обморок. За доли секунды всё исчезло. Вектор залился смехом, эхом проносившимся по всей келье, Кир же пытался осознать происходящее. В отличие от младшего, он действительно верил, и напугался не меньше Станисласа.

— Век, это же страшно! Как ты можешь смеяться?

— Ты что, это же всё магия! Свечи, ветерок и музыка сделаны простейшим заклинанием, а роль Пауля сыграл пан профессор с помощью магической иллюзии. Вышло очень весело и правдоподобно. Свечи, кстати, именно я зажёг.

— Так это всё магия? — спросил Кир, краем глаза заметив в тени недописанной иконы черноту, тень в тени. Но когда он повернулся, чтобы разглядеть получше, чернота в миг исчезла.

— Да, абсолютно и полностью. Будешь учиться инженерному делу, сможешь так же и даже лучше. — Альфред подходил к обморочному, чтобы осмотреть, не умер ли тот от страха. — Кажется я всё-таки немного переборщил, но не критично.

— Зато пить он ближайшее время точно не будет!

— Надеюсь хотя-бы на занятие не придёт в таком виде.

— А зачем вы в принципе решили пойти с нами? — спросил Кир.

— Священник должен был вас учить письму, чего он, по-видимому, не делал. Вектору нужно карты подписывать, а он не умеет. Вот я и хотел со Станисласом переговорить, а он не в состоянии пришёл.

— Карты? Это те самые, которые красивые и цветные, с городами и реками? Которые в лавках под стеклом за большие деньги продаются?

— Да, те самые, ну почти. Только чёрно-красные пока что, негде достать других чернил и сделать не из чего.

— И вы их сами рисуете?

— Конечно, это стандартный курс обучения. Так, Кир, Вектор, помогите мне поднять священника на стол, ему нужно обработать раны. Аккуратно, кругом осколки, не порежьтесь.

Они положили его на обеденный стол, повернув голову пациента на бок, предварительно убрав несколько немытых тарелок и парочку недопитых бутылок. Профессор разорвал рукав вышитой красными нитками мантии.

— Будете помогать лечить. Слушаем внимательно. Поскольку руки у нас грязные, прикасаться к открытой ране строго запрещено. Если в ране есть инородный предмет, типа стекла, веток, камней и всего прочего, их надо извлечь и промыть рану.

— А чем будем промывать? Вокруг ни озера, не реки. — Вектор прекрасно помнил кучу раз нарисованные им карты.

— Вином, оно подойдёт. Во-вторых, грязной водой промывать нельзя. Подходит только ключевая, либо кипячёная несколько минут.

— Вином?! Но его же пить надо!

— Вот как раз таки пить его не надо, Кир. Итак, смотрим на раны на ладони. Стекло отсутствует. Но мы все видели, как оно спокойно крошится на мелкие осколки, поэтому промыть рану необходимо. Кир, подай вино. Ну, не трясись ты над ним так. Не последняя же это бутылка во всём королевстве, в самом деле.

Альфред достал из сумки небольшую необычную склянку с зеленоватой жидкостью и вытащил пробку.

— Это, ребята, зелье лечения, вы его все отлично знаете. Век сделай рукой вот так, как куриную лапу. Молодец. Возьми склянку как я показываю. Отлично. Теперь, когда ты будешь бить указательным пальцем, зелье будет выливаться по небольшой капле. Так делается для того, чтобы не тратить много жидкости на небольшие порезы. Пробуй, смотри, чтобы зелье покрывало всю рану.

Руки немного подрагивали, но всё оказалось намного проще, и спустя пару ран, он теперь уверенно заживлял порез за порезом. Настала очередь Кира. Сначала он ломался, ибо всё ещё не хотел работать своими руками, не дворянское это дело, но постепенно интерес взял верх, и после очередного обещания никому не рассказывать, тоже решил попробовать. Получалось очень хорошо, даже лучше и точнее, чем у брата. Раны священника теперь излечены. Оставалось ждать, пока он очнётся.

Обморочный постепенно пришёл в себя. Он в подробностях помнил произошедшее, что много где порезался, но от ран не было и следа, а вот одежда была порвана. Ничего не понятно, ещё и голова гудит. Рядом стоящий профессор повернулся к детям и приставил палец ко рту, что означало «молчать».

— Что произошло?

— Понятия не имею. Мы пришли, а вы уже лежали здесь без сознания. —

— Пан Зибер, а что вы делаете здесь?

— Я пришёл поговорить.

— Я совершенно не в состоянии.

— По времени у детей сейчас урок, на котором вы должны исполнять свои обязанности. Поэтому ваше состояние меня сейчас совершенно не интересует.

— Раз вы такой настойчивый, сын мой, то я выслушаю вас.

— Ха, кто кому ещё сын. В ваши обязанности, как учителя религии, входит обучение детей религиозным текстам, чтению и письму. Почему вы пренебрегаете своей последней обязанностью?

— Письмо есть священный дар Иссы-бога прислужникам его, святому монашеству. Оно даровано для распространения истинной веры. Обучение письму тех, кто не будет им пользоваться во имя великой миссии есть грех и отступление от пути праведного.

— Постойте, но сейчас умение писать необходимо каждому подданому, писать просьбы, подписывать контракты, поручения и письма, наконец, не говоря уже о ведении различных дел. Тем более графу и его детям.

— Дар письма не должен был попасть в грешный свет. Раньше всё было в руках святой церкви, и дела, и просьбы, и поручения, каждое действие было благословлено богом.

— Как и сборы за каждую бумагу, не считая доходов с индульгенций, похорон, венчания и десятины. Двести пятьдесят лет назад церковь лишилась монополии на чтение и письмо, благодаря чему королевство в своём развитии сделало гигантский шаг вперёд, как и в расширении своих земель. Вы безумец, если собираетесь повернуть время вспять.

— Вы идёте против святой церкви, пан Зибер? Правоверные южане часто нетверды в своей вере.

— Нисколько, я лишь предупреждаю вас о том, что ваше желание вернуть всё обратно, тем более на немыслимые два с половиной века назад, есть предательство короны и призыв к отказу от завоеваний, что, напоминаю, карается смертной казнью.

— Как вы всё обернули. Изворотливости вашему языку не занимать.

— Как уж есть. Так вы будете учить детей письму?

— Нет. Я в первую очередь священник, а потом уже учитель. Совершать грех только потому, что его совершают все остальные, я не собираюсь.

— Но им это нужно для повседневной жизни.

— Вам надо, вы и берите очередной грех на душу.

— Ясно. Тогда на ваше занятие они будут приходить позже, и вы не посмеете их задерживать после, так как для обучения письму предназначены ваши часы. Раз учить их мне вместо вас, так они и будут со мной вместо вас.

— Протестую! Всё урочное время они занимаются учением святых текстов! Это куда более важно для спасения души перед вторым апокалипсисом!

— Вот на это и тратьте оставшееся время.

— Это самоуправство! Я пожалуюсь барину!

— И что вы ему скажете? Что не хотите исполнять свои обязанности? Желаю удачи в начинаниях. Дети, пошли. Занятия со священником сегодня не будет.

— Вы не имеете права!

— Святой отец, окститесь. Вы с похмелья в разодранном виде сидите на обеденном столе. Опохмелитесь для начала, после поговорим.

От захлопнувшейся тяжёлой двери по спине прошёл небольшой прохладный ветерок с улицы, пробудивший недавние воспоминания. На мгновение призрак мертвеца почудился Станисласу в тёмном и пыльном углу кельи, отчего остриженный перекрестился. Священник степенно прошёлся по им же разорённому «божьему месту». Может и хорошо, что занятия нет. Появилось время прийти в себя. Вот, недописанные листы. Вот на другом столе, на третьем. О боже! На каждом из них крупно написано еретическими буквами: «Ruhe in Frieden» — это часть надписи с осквернённой могилы. Ни перекрещивания, ни молитва, ни протирания глаз на этот раз не помогли. Надписи были самые настоящие. Пока священник спорил с профессором, Вектор подошёл к каждому писчему столу и уже на готовой странице нарисовал эту надпись. Пусть всё переделывают, набожные черти. Станислас от вида надписи тревожно взглотнул.

Троица возвращалась обратно по ещё более размытой дороге, пытаясь по липкому грязному снегу обойти широкие и глубоки грязевые моря.

— Почему вы соврали Станисласу, что не знаете о том, что произошло?

— Смотри, Кир. Тебя за пьянство, когда ты всё-таки неизвестными способами добудешь бутылку, как наказывают?

— Окунают в воду и хлеб в рот запихивают.

— Вот, это твоё наказание. А это его наказание.

— Наказание?! В чём же оно? Ни воды, ни хлеба. Даже раны залечены.

— Оно намного страшнее твоего. Его наказание это страх, причём один из самых тяжёлых, порождаемый сомнением в собственном здравом рассудке. Если этот страх останется с ним на долго, Станислас с ума сойдёт.

— Почему вы по-разному наказываете за одно и то же? Это же несправедливо.

— Справедливо. Ты ещё ребёнок, с тебя спрос не такой большой. Тебя ещё можно отучить. А Станислас уже взрослый, позволивший себе прийти пьяным и более того, начать в таком виде занятие. Взрослых не переучить, у них уже своя голова на плечах, их получится только наказывать и очень серьёзно.

— А чем мы будем заниматься оставшееся время? — поинтересовался Вектор.

— Буду учить вас двоих писать на родном языке.

— А я уже писал сегодня, только на южном.

— Да? И когда же ты успел?

— А пока вы со священником разговаривали, я им на листах те слова написал, что он на могиле замазывал. Пусть их постоянно видит теперь.

— Ну и пакостник же ты.

— Так вы тоже.

— Хе, что верно, то верно… А ты на чистых листах это делал, надеюсь?

— Н-нет.

— Так — голос его стал строже — Вектор, тебе нравится твоя работа, которую мы на уроках делаем?

— Да.

— Что бы ты сделал, если бы её кто-то намеренно испортил?

— Расстроился бы и, наверное, разозлился.

— А тот, кто целый день страницы выводил вязью теперь тоже или расстроен или зол. Я понимаю тебя священник обидел, а работа тут его причём? Вещи ни в чём не виноваты, Век. Уважай чужую работу, как свою, чья бы она не была. Созидательный труд достоин почёта, кто бы не сделал его. Понял?

— Понял… Как быть теперь?

— Всё уже, испорченная страница непоправима. Главное впредь имей это ввиду.

Кир шёл и думал. Его картина мира постепенно наполнялась противоречиями. С одной стороны то, что проповедовали его новые друзья из общества, с другой то, что он слышит сейчас. Кому теперь верить? Трём десяткам детей и подростков, или одному взрослому, но которому целиком доверили его брата?

Все трое вошли в барский дом. В зале редкая картина: полностью трезвый барин сидит на своём месте и внимательно перебирает ворохи докладов от управляющих и календарные листы, сверяя цифры и сроки, оценивая положение собственного хозяйства. Судя по всему, вести были весьма печальные.

— Пан Зибер, почему вы и дети здесь? У них должен быть урок религии.

— Да, должен быть. Но пан священник явился в пьяном виде. Ввиду его опасного для детей состояния я попросту отменил занятие. Я же шёл туда за тем, чтобы попросить его сделать должное, а именно обучить парней письму, но тот отказался.

— Всё-таки отказался, фальшивый чёрт, и снова пьян. Уволить бы его к чертям собачьим, да только лучше него священных текстов не знает никто.

— Пан Планк, можно ли будет сейчас здесь провести занятие?

— Какое?

— Кто-то же должен обучить их письму.

— Да, конечно, но сначала мне надо поговорить наедине с вами. Кир, Вектор, к себе. Когда будет нужно, вас позовут.

Они, по привычке побаиваясь отца, поспешили наверх. Вектору подслушивать не дали, от чего он немного расстроился.

— Итак, пан Альфред Виссенд Зибер, вы переводитесь на должность гувернёра, соответственно ставка ваша становится втрое выше нынешней, по полторы за обоих парней. Это не обсуждается. Все обязанности по этой должности вы и так исполняете, без оплаты они не должны оставаться. Во-вторых, хотел бы спросить у вас связей по аграрному делу. Озимые из-за снежной и холодной зимы сначала вымерзли, а потом и сгнили напрочь. На моей памяти такого не было очень давно. Хотелось бы успеть до посевной посоветоваться со знающими людьми. По возможности лично.

— Спасибо. Насчёт второго надо бы подумать. Есть один человек, надеюсь, он не сменил адреса. Только вынужден предупредить, он не иссаит, а жрец богини природы. Что, впрочем, и даёт ему очень хорошие познания в аграрном деле. Если вы не будете против, тогда в ближайшее время напишу ему, сможет ли он приехать.

— Пишите. Между верой и голодом всегда побеждает последний. Уведомите об его ответе и желаемой плате за работу.

— Обязательно. Можно у вас кое-что спросить?

— Говорите.

— В каком порядке у вас происходит дарование свободы крепостным?

— Никаком. Но поскольку вы делаете очень много для моих детей, вам достаточно назвать место, имя и фамилию, и я просто выпишу вольную.

— Прасковья Новак, из Ольховиц.

— Хорошо. — до того безразличное лицо заметно подобрело — К завтрему получите бумаги. Кстати, для венчания достаточно прийти в церковь по месту рождения крепостных. За пару медяков местные монахи могут и опустить излишние церемонии. Это я так, к слову, вдруг понадобится когда-нибудь.

— Хм, спасибо. — Трезвый барин профессору нравился куда больше. Рассудителен, чуток и в какой-то степени даже добр. Не начинай он пить, всё было бы куда лучше.

Отец, закончив расчёты, поднялся к себе, не без бутылки. Настала очередь детей пребывать в зале. Во время занятия со всей остротой явилась разница между братьями. Кира с нуля пришлось учить тому, чему Вектор учился с сентября, а именно пользоваться пером и чернилами. Младший обставил среднего во всём: в заточке пера перочинным ножом, в аккуратности использования чернил, в чистоте письма. Всё это он делал лучше и быстрее. Это поле совсем не то, что плац с тренировками. Здесь нужно работать по-другому.

Кир принялся за дело с прилежностью и охотой. Дворянин должен быть грамотным. Своё отставание он пытался наверстать как можно быстрее, даже попросил позаниматься сверх нормы, чего он не делал до этого никогда. Цель должна быть достигнута в кратчайшие сроки.

Пока брат пытался его догнать, Вектор решил самостоятельно переписать сегодняшний урок на южный язык, но справившись с этим довольно быстро, ему стало нечего делать. Раз так, почему бы и не погулять? На улице уже довольно тепло, но очень грязно. Любимое место у цветочной стены всё ещё не растаяло, да и цветы не набрали сил, они только-только вылезли из-под снега. Рядом шумят и ругаются батраки, поскользнувшиеся на слое грязи со строительной пылью. Новая мастерская будет огромной и каменной! Уже возведён первый этаж, начинается стройка второго. Эй, а кто там вдали? А, это панна Прошка. Куда это она? Надо спросить. Спокойно дойдя до развилки, он ждал, пока та подойдёт к нему. Отсюда шла дорога в дом прислуги, барское гнездо, и во владения за пределами поместья.

— Барчонок, ты чего тутай?

— Спросить хотел, а вы куда?

— По деревни заявки с кабаков брать.

— В деревню? Ого. А с вами можно?

— Зачем тебе? Я на долго, до вечера.

— Я в деревне не был никогда. Знаю, что там крестьяне живут, но больше ничего. Хочу посмотреть, что это такое.

— Раз так, идём у твоего названного папки спросим, можно ли тебя с собой брать.

— Альфред, я по делам в деревню. Барчонок со мной попросился, можно его с собой взять?

— Ась? — Он отвлёкся без недовольства на её голос. Профессор ставил Киру руку так, чтобы тот правильно держал перо, иначе у среднего ничего путного не выходило — А, да, конечно. Только глаз с него не спускай, смотри, чтобы не влип ни во что. Век, а ты от Прошки ни на шаг, хорошо?

— Да, хорошо.

Зибер знал, что кабаки, с которых она будет брать заявки, место не самое лучшее, но он доверял ей, да и пусть ребёнок хоть увидит, что такое крестьянский быт, и к виду незнакомых людей привыкнет. Такое небольшое путешествие должно пойти ему на пользу.

Они двинулись в путь. Вектор постоянно глядел по сторонам, стараясь запомнить дорогу и сопоставить её с самодельными картами, но ориентиров по пути было совсем немного. Лес да поле, поле и лес. Правда и колея от колёс телег была всего одна. Они свернули на первом же повороте, ведущему в ближайшее к поместью село. Поселиться здесь у крестьян почиталось за мечту. И немудрено, здесь жила часть прислуги, а значит если кто новенький понадобится, то легче было попасть самому или отдать детей под опеку барина. Чуть дальше обочины, у поворота, стоял колодец и разорённый двор. По пути, в сторону местного погоста, были раскиданы сосновые ветки. Вчерась здесь умерла старая бобылиха, а соседи по вечерам уже забирали всё, что плохо лежит. У бобылихи и забрать то особо нечего. Через недельку-другую даже дом раскатают на брёвна, только один колодец и останется.

На сельской улице царила звенящая тишина: деревня словно вымерла. Только несколько воробьёв и ворон дрались за упавшую с воза небольшую краюху хлеба, выдирая перья друг у друга. В этой птичьей битве победила пара вмешавшихся грачей, недовольных своим слишком ранним прилётом обратно. Из людей все, кто мог, были на полевых работах. Собравшись на совет, община решила вспахать свои поля, не дожидаясь, пока растает весь снег. Озимых больше никто не ждал и не надеялся на них, да и народные приметы обещали холодный год, поэтому хотели начать сеять пораньше, чтобы зерно успело вызреть до последних перелётных.

Ближе к середине села понемногу начиналась жизнь. То пройдёт от колодца, чем-то похожим на большого деревянного журавля, какая-нибудь скрюченная бабушка с коромыслом, непонятно какими силами неся целых два ведра ледянущей воды, то во дворах, где огород выходил на улицу, можно было увидеть крестьянских детей, по строгому распоряжению ушедших на пахоту родителей, сажающих лебеду. Каждая семья, от мала до велика, всеми своими силами готовилась к предстоящему тяжёлому году.

Бабушка, что шла своей дорогой с коромыслом, поравнявшись с Прошкой и Вектором, наконец разглядела подслеповатыми глазами лицо нездешнего вида парнишки и вздрогнула от удивления, чуть-чуть выплеснув воды со свих вёдер. «Ух ты ж, барчонок! Какого лешего его ж сюда черти нагнали» — ворчала она про себя. Крестьяне боялись не сколько его, сколько самого барина, с особой жестокостью давившего несколько лет назад бунтующие Ольховицы и их округу. Потому появление барчонка вряд ли означало для них что-то хорошее.

Постепенно они приблизились к наиболее живой части села — к кабаку. Из двухэтажного здания слышался гул разговоров. Возле играли дети лет семи-восьми, оставленные своими дедами, отправившихся выпить и обсудить все разнёсшиеся слухи, принесённые им престарелыми жёнами. Одна из таких сплетниц шла мимо ребятишек, возвращать обратно сбежавшего от дел и её скалки «непутёвого» мужа. Узнав среди них соседкиного сынка, не смогла пройти мимо:

— Ванька, а ты чаво лябеду не садишь, а граш тутай?

— Я уже посадил, баб Маш — остальные дети, от греха подальше, разбежались по сторонам и попрятались. А вдруг и им попадёт от вредной бабки?

— Чай брешешь. Мои впятером садили, и то не закончили ишшо, а у тебя старших двое на пахоте ужо, стало быть, вдвоём осталися. А ну кыш до дому, а то мамке сдам тебя с потрохами, как вернётся.

Делать нечего. Один одинёшенек, в печали, Ванька медленно поплёлся в сторону дома, а Вектор с Прошкой направились в кабак. В помещении было тепло, топили не жалея дров. Пахло едой из небольшой кухоньки. Позади стойки, за которой сидел управитель, едва заметно поднимались ступеньки на второй этаж, в две съёмные комнаты. В одной временно жил сам управитель, прячась от ревнивой жены, в другой очень давно обосновалась непутёвая Маричка, оставшаяся тут насовсем с недавней смерти мужа. Одному чёрту известно, от кого она ходила на сносях.

Поодаль, за столами, сидело несколько стариков, потягивая пенное из кружек, степенно разговаривая друг с другом:

— Как твои то, Третьяк?

— Ничем не лучше ваших. Запасов немного осталось, но до лету дотянем, а дальше, как Исса-бог справит. Пятеро внуков по огороду возятся. Младший, правда, совсем плохой, небось и до осени не проживёт. Я говорю своей, пущай дитё на печке посидит, погреется, не видишь что-ли, что Петро плохой совсем, а она ни в какую. Усе работают, так усе, а Петро просто ленивый и притворяется. Сгноит она его, точь-в-точь как меня. Завтра опять молиться за его здравие буду, может и смилостивится бог, мою душу взамен его заберёт.

— Дай-то бог, отмучаешься наконец. А слышали ль братцы, что будто отец Станислас проклят теперь?

— Да ну. С чего это?

— А вот, поговаривают, что за ним тяперича души неупокоянныя ходят. Давеча утром, когда к нему монашка убираться пришла, тот всё молился яростно и от тёмных углов шарахался, как от огня. А келья вся разворочена, словно ураган прошёл. Отец ей про еретиков и мертвецов что-то невнятное бормотал. Пока она убирала там всё, он за иконами спрятался и голову прикрывал.

— У, да он так с ума сойдёт.

— Да и пусть сойдёт. Чай больше не будет последнюю шкуру драть. У меня внучка померла, последнее за гроб и столб отдал, а он «не буду без платы хоронить, по святому писанию не положено». Ни стыда, ни совести.

— Может его того, черти в оборот взяли? Вот померла бобылиха, а не сама. Её в лесу нашли всю разодранную и без глаз. То-то и в осиновый гроб положили, и дорогу ветками обложили, да ещё густо так. А она ведь с причастия возвращалась. Может Станислас её, ну, того?

— Какие ещё черти? С ума сошёл? Чертей уж тыщу лет не видали, сказки всё для детишек. Наверняка шатуны опять.

— А слышали, мол барчонок от Иссы-бога отвернулся? У меня дочурка в барском доме прибирается иногда, так говорит, что младший Мизератыч волосы себе такие длинющие отрастил.

— И что? У бар свои причуды. Может положено у них теперь как девка ходить. Вспомни молодого барина, так он долго бритый был, как не знаю что. Однако ж ничего, иссаит как был, так и есть.

— Так отец Станислас говорит, что греховно это.

— Ему верить – себя не уважать. Сам про бескорыстие каждую проповедь, а без медяка из него и «спасибо» не выдавишь. Вот Отец Федот дело другое, святой человек.

Когда Прошка с ребёнком зашли в кабак, старики, что сидели лицом к двери, сразу же замолкли, остальные последовали их примеру и обернулись, завидев удивлённые глаза товарищей. Красавицу Прошку они и так знали, а вот паренёк с ней явно не тутошний, и одет больно прилично, не барчонок ли часом?

— Вектор, посиди тутай, не уходи никуда, пока я с управителем говорю.

— Хорошо, панна.

И вправду барчонок. Лёгок на помине, жить долго будет. Волосы у него действительно длинные, но не настолько, как говорила дочка Первака, до плеч всего. Что он тут делает? А, ладно, дело не наше. Но надо потише, мало ли что может случиться, порасскажет чего-нибудь эдакого своему тате, и будет барщина в три раза больше или придёт с солдатами бить, как Ольховицы. Прервав воцарившуюся тишину, в дверь с размаху ворвалась жена Третьяка по его душу. Но деды, не дав ей издать и звука, усадили рядом и шёпотом прервали её.

— Тсс, вон барчонок сидит, видишь, але слепая стала совсем?

— Откуда ему здесь взяться? Ой, и правда.

— Вот и сиди, помалкивай.

Вектор уселся за пустым столом. Наличие здесь стольких незнакомых людей, тем более внезапно смолкших, навевало страх, мало ли, что они могут сделать. Но ничего, Прошка всё ещё здесь. Боязнь паренька подкармливали и те взгляды, которыми они осматривали его, изучали с головы до ног. Хотелось побыстрее уйти, но нельзя, приказано сидеть на месте и не отходить от панны служанки, хотя готовность сбежать в любую минуту никуда не девалась. Чтобы не сорваться, пытался не смотреть на них и не упускать из виду Прошку. Он боялся кучи крестьян, крестьяне боялись его.

— Пойдём. Перед уходом не забудь перекреститься на икону.

Что? Где она? И правда, висит над входной дверью мама бога, наблюдая за грехом отчаяния. Крестился барчонок хорошо, хоть и не понимал зачем, уж этому его Станислас научил первым делом, но ничего не объяснял. Если б Вектора никто не просил, он бы и не покрестился, даже если бы сам заметил «святой лик». Ничего не поделаешь, таковы обстоятельства его воспитания. Как только дверь захлопнулась, внутри кабака послышался глухой удар подзатыльника

— Иссаит барчонок, зря ты на него наговаривал. И дочке своей передай, чтоб такое говорить перестала. Моли бога, чтобы барин твоих сплетен не услышал!

Двое путешественников продолжили свой путь вглубь села. Нужно было его полностью пройти, идти по полю около часа, и дойти до следующего.

— А что это за деревня? — спросил он у Прошки.

— Березняки. Это самая ближняя к поместью.

— А почему она так называется? Вокруг ни одной берёзы.

— Не знаю, не я её называла.

— Панна, а что дети такого делали во дворах? Нагнулись над землёй, как куры, и что-то ищут и ищут, почти все при том. Это игра такая, да?

— Нет, не игра. Они садят семена, чтобы потом из них выросли лебеда, огурцы, капуста, морковка, горох и много-много чего ещё.

— Понятно. А почему, когда на барщине семена сеют, вырастает только хлеб, а тут столько всего?

— Потому что для всего свои семена. Для хлеба одни, для огурцов другие, для репы третьи.

— Вот оно что.

Из деревни в деревню барчонок наблюдал примерно одно и то же. Труд, труд, труд. Всепоглощающий труд, закабаляющий с самого детства. И всё ради одного: выжить. В кабаках сидели только те, кто уже почти не годился для тяжёлой работы. Несчастные старики, с печалью рассуждавшие о будущем годе, податях, барщине и других тяготах крестьянской жизни.

Вектор постепенно переставал бояться толпы незнакомых ему людей, хотя настороженность ещё не проходила. Они из раза в раз ничего не делали ему, только смотрели на его хорошо справленную одежду, кое-где узнавали в нём сына барина. Наблюдали, рассматривали, но не более того.

В Ольховицах Прошка вела себя чуть более настороженно. Барчонка она от греха подальше оставила играть с другими детьми. Так он будет в большей безопасности, нежели внутри. Вектор же не знал, как подступиться к играющим ребятам, как подружиться. Первый друг его сам нашёл. Собираясь с духом, сначала парень начал наблюдать за ними, что они делают, во что играют, какие правила. И, наконец, осмелился спросить:

— Привет, а можно с вами поиграть?

— Привет, а ты чей? — спросила одна девочка, рассматривая новенького с головы до ног. Одет справно и богато, таких на всём селе нету. Странноватый какой-то.

— Не с Гжешува случаем? — спросил один из ребят, держащий лапту, смотря на паренька подозрительно.

— Нет. — недоумённо ответил барчонок.

— А жаль. Так хотелось сегодня кому-нибудь морду набить. Эти гордые заразы так и напрашиваются на кулаки, да?

— Угу. Совсем зазнались, земля у них суше, понимаешь ли. Пошли они все. Завтра сходим по шапке надаём.

— Так можно с вами?

— Раз не с Гжешувов, то можно.

Вектор хорошо бегал и догонял, а потому довольно быстро освоился. В игре перезнакомился со всеми, и все познакомились с ним. На выделяюще хорошую одежду теперь никто не обращал внимания. Да какая разница, если он хорошо играет?

— Василь! Ты опять мяч в тьмутаракань запустил!

— Я случайно, честно.

— Случайно, не случайно, всё одно опять мяч у черта в лапах.

— Я за мячом — сказал один из ребят и побежал через огороды.

— Давайте мне чаще лапту, я потренируюсь и научусь.

— И нам каждый раз бегать искать? Нам что, мячик священнику отнести, чтобы заставить светиться? Или чтобы он сам ещё возвращался? Он же кожаный хороший, хрен мы потом второй такой выпросим.

— Ну, светящуюся метку правда сделать можно… — Предложил новенький. Спорящие косо посмотрели на Вектора, паренька со странным именем и странным предложением.

— Ты священнику мяч понесёшь, али сам сделаш? — явно с издёвкой сказал один из ребят.

— Могу и сам.

— Ха! И как ты это сделаешь?

— Хочешь покажу?

— Не завирайся, так только отец Федот умеет.

— Василь! — вскрикнула девочка — Он же просил никому не говорить!

— Ай, да, точно… Так, ты ничего не слышал, ладно?

— Ладно. А метки я всё равно ставить умею.

— Вань, давай сюда. Вектор сказал, что может метку на мячике сделать.

— Да ну? Чай брешет.

— Вот и узнаем. Если брешет, за мячом бегать будет.

Мяч отдали Вектору в руки. Достав из кармана отмычку и продолжая держать её, он начал пальцем рисовать причудливый узор. Смысла в узоре не было, ему просто доставляло удовольствие использование магии. Каким бы рисунок не был, он всё равно может заставить его светиться. Что паренёк и сделал. Невидимый рисунок на мячике засиял белым не слепящим светом. Новые друзья замерли с широкими глазами, смотря на происходящее как на чудо. Вот она, магия, происходящая прямо на их глазах! Чтобы удивить их ещё больше, барчонок сменил свет с белого на синий, с синего на зелёный, с зелёного на красный и обратно на белый.

Вектору нравилось внимание, нравилась игра, время летело незаметно. Снова очередь Василя, снова он запустил мяч куда не надо, но в этот раз ещё дальше, вдоль по улице. Барчук побежал за туго набитым светящимся шариком. Далеко улетел ведь, до конца села аж. Вдруг источник света начал сам по себе мельтешить туда-сюда. Барчонок порядком насторожился, но это было напрасным. Подойдя ближе, он увидел, что со снарядом всего лишь весело играл черный котёночек, гонял мяч по перекрёстку, грыз, от души царапал задними лапами. Не хотелось бы отбирать у зверька веселье, но надо, игра не ждёт.

На перекрёстке в спину подул холодный, пронизывающий ветер. Паренёк не раздумывая подошёл и начал кричать «кыш» на черную нагловатую мордочку. Котёнок, бросив мяч, выгнулся коромыслом, зашипел и тут же убежал, оставив на земле светящийся шарик, который юный маг поднял, чуток отряхнув от пыли. Обернувшись дабы пойти обратно, он замер в парализующем страхе, чуть не выронив мячик.

Осиновый лес, тот самый. Вектор смотрел прямо в его черноту, перед глазами урывками мелькало страшное воспоминание, дышать стало тяжело. Инстинктивно хотелось прижать руку к груди, не выпускать дорогой сердцу кусочек серебра. Разум упустил момент между желанием и действием, левая ладонь уже лежала на кресте, губы сами шептали не то считалку, не то молитву. Вдруг сердце замерло: в глубине чащи маячила красная, едва уловимая точка, та самая рябина, слегка светившаяся, манящая в смертельную ловушку. Казалось, что сейчас нужно что-то сделать, но всё не получалось, что нужно совершить неведомое заклинание, на которое не хватало сил, несмотря на полную концентрацию магии внутри. Раз не получается, значит пора бежать, скорее бежать!

Бледный от страха мальчонка вернулся к новоиспечённым друзьям. По возвращению мяча игра тут же возобновилась, причём так быстро, что Вектор и рассказать толком ничего не успел, а потом и вовсе забыл.

Прошка задерживалась. Но вот из дверей куча старичья выкидывала наглого управителя, пытавшегося приставать к несчастной сиротке посыльной. Деды в своё время невинного ребёнка жалели, подкармливали, у себя прятали от нерадивой мамки, пока Фёкла не забрала её совсем. Мужичьё же Прошку не любило, завидовали, дочка чужачки и сразу под барское крыло. Да и списывали на неё недавний куриный мор, ведьмина поросль. Старики же считали, что не может её мамка ведьмой быть. Рыбак ночью слыхал, как её черти задирали у мёртвого озера, а они ведьм не трогают. Но кто такой Рыбак для молодняка? Так, брюзга старый.

После того, как вывалили управителя, из кабака вышла сама Прошка, гордая и уверенная в своей правоте. Забрав барчонка, а тот забрав свет с мячика, они пошла дальше, в село за селом.

Вот и последняя, десятая деревня на сегодня. Солнце уже скрылось за горизонт, темнело, но ничего страшного, обход был кольцевым, а потому поместье было не так далеко. Люди с пахоты возвращались домой, изнурённые, уставшие и измученные. Непросохшая, сырая земля липла на сохи и плуга, в низинах лошади тонули словно в болоте. Быки едва волочили свои ноги. Не пахота, а наказание божье. После такого прийти в кабак было чуть ли не святой обязанностью, от того он был куда многолюднее, встречались лица помоложе стариков. Гул теперь не замолкал при их входе, все слишком устали, чтобы замечать, кто там ещё пришёл за своей долей успокоения.

Из-за просчёта управителя, пришлось экономить на дровах, но внутри всё равно было тепло и даже жарко от наполнивших питейное заведение людей. От такой толпы было не по себе, но уже не так страшно. Главное Прошку не выпускать из виду.

Под конец Вектор устал. Он ещё никогда не ходил столько за день. Служанка, доведя его до крыльца барского гнезда пошла в дом прислуги, передавать заявки кабаков на пиво и дрова. Парень же, едва открыв массивную входную дверь, зашёл внутрь родного приветливого дома, весь изгвазданный, и поднимался к себе. Кир и профессор всё ещё были в зале, жгли свечи, и что-то активно обсуждали.

— Кир, я же тебе сразу сказал, что это всё их высокомерная чушь, чтобы оправдать свою бесполезность и бездарность.

— Но это все поддержали!

— Кто эти самые все? Мы с тобой вот только выяснили, что они лицемерны до невозможности. Да и рассказываешь ты на самом деле возмутительные сцены.

— Я думал это в порядке вещей, раз никто не обращал внимания.

— Нет, это не так, и более того, отвратительно.

— Как мне быть то теперь? Я не могу просто так взять и уйти. Тем более я обещал. Да и на это собрание надо являться ежегодно, иначе…

— Иначе что? Они даже как связи бесполезны. Если их родители с грехом пополам справляются сами, то эти просто наймут управителей и вручат все дела им. Они уже так делают.

— Они сплетни распустят, а это помешает делам.

— Не помешает.

— Всё равно как-то не по себе.

— Так, давай ещё раз. Магия это у нас что?

— Одна из привилегий дворянства.

— Соответственно они ей должны уметь пользоваться, так?

— Так.

— Значит должны изучать её.

— Да.

— А это значит придётся работать. Привилегия дворянина — это работа с магией, потому что у него есть время на полноценное изучение её. Работа, Кир, а не безделие.

— Да понял я. Только мне поздно уже. Дело выбирают с шести до десяти лет, а мне целых двенадцать! Я буду хуже всех, куда бы не пошёл.

—Хе. Не всё так плохо, парень. Ты довольно быстро учишься и имеешь хорошие задатки. При должном подходе наверстать не самая большая проблема.

— Нет, я не смогу.

— А ты попробуй.

— Даже если я попробую, кто в здравом уме будет с отстающим заниматься?

— Пф, если давать хорошие деньги, учителя возьмутся за кого угодно. Это не так важно, Кир. Ты главное определись, чего ты хочешь.

— Я не знаю!

— Давай попробуем по-другому. Чему конкретно ты бы хотел научится?

— Я не зна… Хотя… Вылечиться за день было бы неплохо.

— Ну что же, мои условия ты знаешь.

— Я не могу вам дать такого обещания, вы теперь даже знаете, почему.

— Всё-таки на поводу идёшь, м-да.

— От своих слов и обещаний я отказываться не собираюсь.

— Что ж с тобой делать-то. Эту бы принципиальность, да в нужное русло. Видимо тебе нужно дать ошибиться, так ты понимать не хочешь.

— То есть вы мне дадите пить вино?

— Нет, не дам. Пить вредно, особенно тебе. Мы это уже обсуждали.

— Но как же я тогда…

— Никак, это физически невозможно. Если хочешь, пересчитай всё ещё раз. Тебе придётся выбирать: либо жизнь, либо вино. Я выбираю жизнь, хочешь ты того или нет. Поэтому пока ты под моим надзором, иного я тебе сделать не позволю. Разговор окончен.

Оставшись наедине после ухода Прошки и Вектора, спустя несколько часов работы и наконец успешного результата, они говорили долго и много. Разговор был тяжёлый и серьёзный. Зиберу в конце концов удалось залезть в душу и чаяния Кира. Оказалось, братья не настолько уж и разные. Разнились условия окружающего их бытия, хотя, казалось, два брата в одном доме с одним и тем же образованием должны быть одинаковы, но нет. Дьявол кроется в деталях.

Профессору нравилось работать с детьми. Они были более искренни, легче поддавались, и, самое главное, их можно было изменить, направить, исправить, пускай и не сразу. Теперь очередь заглядывать в душу Вектора, маленького инженера, на которого Альфред возлагал очень много надежд. Талантливый парнишка должен был стать его сменой. Об этом профессор ему не говорил никогда, чтобы не подкармливать возможно ложными надеждами. Мало ли что случится в жизни. Слишком часто судьба была несправедлива, потому могла забрать всё в любой момент.

— Век, ты как? Увидел, что такое деревня?

— Да.

— И как тебе?

— Тоска и скукота. В деревне и нет никого, одни собаки и старики по улицам и кабакам. Просто взрослые появляются вечером, а дети ходят стаями и дерутся друг с другом, но тоже вечером. Я думал, по-другому будет. А ещё я устал.

— Так они же работают все с раннего утра. Конечно, днём их немного.

— Да, я слышал. Они ещё много на что жалуются. На природу, на поборы, на десятину, на скотину и много-много чего ещё.

— Ничего не поделаешь, такова их доля.

— Альфред, — он резко перешёл на шёпот, чтобы никто не услышал — Станислас говорил, что Исса-бог справедлив и милостив. Но раз так, почему крестьяне за свой труд получают только страдания?

Профессор перед ответом решил поправить дверь в комнату, чтобы никто не подслушал и наружу точно не доносилось ни звука. Убедившись, что всё закрыто, он начал отвечать, тоже тихим шёпотом:

— Потому что нет ни бога, ни богов, ни кого-бы то ни было ещё. Есть люди, есть сущности, есть магия и её применение. Не более того. Богов придумали когда-то очень давно, чтобы было легче овладеть магией, о которой тогда знали крайне немного. От того не бывает божественной справедливости, есть только людская.

— Вот как. Но всё-таки почему получилось так, что одни люди должны другим? Крестьяне обязаны давать нам свой труд, а мы им… Что? Ничего, получается.

— Если бы я знал. По крайней мере раньше, лет так тридцать назад, было немного лучше. Дворяне были обязаны проходить службу. Получался своеобразный обмен свободы и труда на безопасность от врагов. Но с выходом указа о вольности дворянства служба стала необязательной, а вот свободу крестьянам так и не дали.

— А если крестьянам дать волю?

— Путного ничего не выйдет. Им всё одно придётся жить в крепостном труде, на земле или в цехах, как сейчас и живёт низшее свободное сословие. По бумагам они свободны, а на самом деле также продолжат работать от зари до зари, получая крохи. Открытое владение душами лишь сменится лицемерием.

— А почему?

— Потому что дворяне скопили себе большое состояние, на которое и мануфактуру обустроят, и дом построят, и землю купят. У крестьян такого нет.

— Вот как. Получается, выхода нет, и они обречены по праву рождения вечно страдать?

— Честно говоря, я не знаю, Век. Возможно. Я долго думал над этим, но так ни к чему хорошему и не пришёл.

— Мне их жалко. Радость труда для них превращена в пытку. Да ещё и исправить это, получается, никак нельзя.

— Мне тоже, но такова их доля. Другого я тебе сказать не смогу. В конце концов, все мы люди. Цени их жизни, их труд, будь благодарным за него, за возможности, которые они тебе дают. Стань тем, кем хочешь быть, и, возможно, ты сможешь возвратить им должное уже своим трудом.

— Я постараюсь. — окончание слова пропало в огромном усталом зевке.

— Молодец. Спи давай, зеваешь вовсю.

— Ладно. А панна служанка вас моим папкой назвала. Спокойной ночи.

— Хе, спокойной ночи.

Парень подаёт куда больше надежд, чем было изначально. Обычно дети не думают о таком, Зибер, по крайней мере, не думал, в своё время. Наконец-то можно идти к себе. На улице стемнело, желтоватый полумесяц едва освещал дорогу до дома.

Постепенно профессор переставал беспокоиться о чём-либо, лишь желал сладкого покоя. Она уже ждала его, освещаемая тусклым пламенем свечи. Как только Альфред вошёл, его вновь встретили поцелуем с нежными объятиями. Каждый раз приятно, как в первый.

— Ой, какой вы колючий.

— Извиняюсь, что заставил вас ждать, фройляйн.

— Хм, дайте-ка подумать. Ладно, на этот раз я вас прощаю… За красивые глазки.

— Как же я обожаю вас, meine Liebe!.. А вы не хотите стать фрау?

— Что это значит?

— Я так обвенчаться предлагаю.

— А можно? Крепостным же нельзя с вольными.

— Вы вольная с завтрашнего дня.

— Поверить не могу! Если правда, то согласна. Только давайте через недельку, бабка Фёкла говорит, тогда хороший день будет для свадеб. По приметам если в это время выйти замуж, то будешь счастливой до конца жизни!

— Вот и славно. Вы делаете меня самым счастливым человеком на свете, фрау Прасковья. Я думал об этом, но до сих пор не понимаю, как у вас это выходит изо дня в день.

— Вы слишком много думаете, Альфред. Просто наслаждайтесь и любите.

— Ничего не могу с собой поделать. Не думать о вас невозможно, Вы слишком прекрасны.

XI. Смерть прошлого.

Утро в соседнем поместье начиналось беспокойно. Перси разбудили засветло, заведённые вчера карманные часы показывали четыре утра. Его отцу было хуже чем обычно. Пришлось вновь заставить того принимать лекарства. Вот же вредный старик, сказано, что надо, а он ни в какую. Почти выжил из ума на старости лет. В его голове мир остался таковым, каковым он был полвека назад. Видя своего сына, удивлялся каждый раз, как тот вырос и постарел. Постепенно он всё же вспоминал прошедшие годы, чтобы после ухода Перси забыть их снова. Единственное, что он не забывал никогда, это многочисленные попытки отравить его при каждом приезде родни, но связать эти два события он никак не мог. Слишком хорошего мнения и плохой памяти он был о своих детях и внуках.

Лекарства помогали сохранить разум, желудок и сердце рабочими, но не память. Хотя, столь редкие моменты, когда память полностью возвращалась, происходили чаще. Честно говоря, он и лица родственников не помнил, кроме сына, что постоянно был рядом и присматривал за ним.

Недавно, с недельку назад, в поместье приезжала с мужем, детьми и внуками младшая сестра Перси. Нет, она приехала не навестить старика, как извещала в письме. Все разговоры четы сводились исключительно к имущественному вопросу, полностью игнорируя ещё живого отца за столом. Он всё равно ничего не вспомнит и будет дальше любить свою дорогую дочурку Жозефину, как две капли воды похожую на мать. Мастера очень раздражали все эти бесконечные разговоры, настолько они были циничны, бестактны, равнодушны и оскорбительны, что перечило каждому его принципу, многие из которых и достались от отца.

Во время таких посещений Перси контролировал абсолютно всё. Еду и питьё готовили и приносили только доверенные слуги, которых нельзя было подкупить или отвлечь. Слугам родственников, как и им самим, не доверял. Он не сводил глаз с рук сестры, племянников и внуков. Не давал Валентайну ничего брать из них, особенно если те были в перчатках, даже если и детские. Если однажды они подговорили своих внуков подмешать яд в пищу своему любимому дедушке Вали́, то напрямую передать отравленный подарок не составляло труда. От постоянно сконцентрированного внимания он практически не общался с ними, а те, думая, что родственник их слушает и, возможно, согласится, продолжали бесконечно тараторить о том, как же было бы прекрасно им обосноваться в этом поместье, как их взрослым внукам и недавно родившемуся правнуку было бы хорошо на свежем воздухе, а Перси может пожить и во флигеле, мол, он уже стар, ему многого и не надо. В конце концов, они же семья. Ради них он мог бы и уступить.

— Братец, пойми, нам поместье куда нужнее. Твои дети уже давно обосновались в столице, им природа ни к чему. А нам простор нужен. Вон, сколько внуков, и даже правнуки. Ты же сам говорил, что свежий воздух очень полезен для здоровья.

— Жозе, прекрати этот противный разговор, который раз тебя прошу. Не раздражай меня. — Перси крайне недоволен от того, что не мог остановить продолжавшееся бесстыдство.

— Но Перси.

— Говорить об этом будем только после того, когда будет, что делить. Точка. До того момента всё принадлежит отцу и это не обсуждается. — нервы были на пределе от постоянного выслушивания её высказываний с желанием скорейшей смерти человеку, что воспитал каждого из них, что дал им всё, и всё ради делёжки имущества.

— Ты же понимаешь, что ему осталось не так много, договориться заранее было бы отличной идеей, чтобы…

— Да захлопни ты уже свою загребущую варежку! Надоело выслушивать! Нечего было проигрывать в карты приданое, завоёванное кровью отца и брата Жерара! Я ничего не собираюсь делить, хватит!

— Успокойтесь. Взрослые давно, седина в висках, а всё ещё ругаетесь, как дети. Жозе, дочка, думаю тебе действительно стоит уйти, я сам с Перси поговорю. Спасибо, что навестила.

— До свидания, папенька.

Они оба сидели молча, смотря вслед уходящей беспокойной родне. Как только карета тронулась, напряжение спало.

— Сынок, что ж ты на неё сразу не выругался? Противно было слушать. Только и надеется, что на мою гибель. А она правда лишилась Йозенхайма?

— Да, отец. Лет десять назад ещё. Тебе рассказывали. Ты тогда пришёл в ярость, а потом просто забыл.

— Последнее время я действительно много забываю. Не думал, что доживу до такого прискорбного состояния. Почему ты то всё со мной возишься? Дал бы ей или кому другому убить меня, и все бы получили желаемое.

Вот оно, то редкое состояние проблеска здравой памяти и рассудка. Всё-таки, когда ему лучше, он понимает, кем же стали его дети и что они творили.

— Не говори глупостей, Вали́. Я здесь только потому, что ты мой отец. Ты заботился обо мне в своё время, я забочусь о тебе. Я дал обещание и исполняю его. Всё просто. Не твои ли правила?

— Мои, слово в слово. А позови-ка конторщика, сынок.

— Зачем тебе?

— Зови. Я не люблю неподчинение, ты сам знаешь. И побыстрее.

— Хорошо.

Конторщик, по совместительству управитель хозяйственными делами, был на месте. Нужен он был только для одного: заверенной сургучной печати, которой помечались все документы, будь то покупка или продажа имущества, письма особой важности или завещания. Печати по всему королевству были похожи, но с одним небольшим секретом, о котором подделыватели документов, да и сами конторщики почти не знали, на чём часто попадались, если подделка попадала на установку подлинности.

Прибывшему конторщику он только протянул документ, который достал из ящика с бумагами. Подтвердив, что на листе изложена действительно его воля, он расписался и собственноручно поставил сургучную печать. Бумага, вместе с посыльным, помчалась в городской архив, откуда спецсвязью поедет в столицу в стол по имущественным делам знатных родов.

— Что ты задумал?

— Ты остался приличным человеком. Я хочу вознаградить тебя. Хотя это стоило сделать намного раньше. Кое-что достанется тебе при любых обстоятельствах, отдать и продать ты не сможешь, только передать по наследству.

— Не стоило. Я потом сам бы разобрался с ними как-нибудь.

— Не обманывай себя. Эти волчата загрызут тебя в первую очередь и попытаются заставить отдать им желаемое. Теперь у них этого не выйдет ни при каких обстоятельствах. Ты в материальной безопасности после моей смерти.

— Вали, перестань. Я не хочу думать ни о смерти с похоронами, ни о последующей волоките. Это слишком тяжело. Я устал от этого. Просто живи, отец.

Это было всего неделю назад, но раздражение от родни не проходило. Тем более на днях обещались приехать уже собственные дети Перси. Отец снова не выпил лекарств, пришлось вставать в такую рань, чтобы тот не скончался раньше времени.

Но что-то в этот раз было не так. На рассвете отцу снова стало хуже, у него поднялся жар, по его словам, руки словно кололи тысячи иголок. Но он же следил за Валентайном, отравиться тот явно не мог. Доктор, что был нанят специально для экстренных случаев, на этот раз разводил руками. Кивал на неизвестные лекарства, но это было исключено. Ранее они только помогали. Отцу становилось всё тяжелее. Придётся тревожить профессора, пока не самый плохой врач в этих краях будет отпаивать старца зельем лечения.

В узком коридоре второго этажа дома прислуги Перси столкнулся со счастливой Прошкой, спешащей к своим обязанностям. Он ураганом ворвался в комнату друга. Альфред спал себе довольный. Пришлось будить.

— Альф, да вставай ты уже мать твою!

— Ну во-первых, с добрым утром…

— Иди ты ко всем чертям. Собирайся, Вали́ совсем плохо.

— Вали? А, да. Твой отец. Он лекарства принимал?

— Да.

— И всё равно плохо?

— Стал бы я тебя просто так в такую рань выдёргивать.

— Тоже верно.

— Хватит прихорашиваться, пошли.

— Пошли, пошли. — Пришлось гребень и завязку рассовать по карманам.

Войдя в покои, Зибер начал вести себя иначе, резче и жёстче, тут же движением руки отстранил доктора, пытавшегося дать своему барину ещё ложку зелья, и начал осмотр.

— Вашу ж мать, у него лоб как печная дверца, вы куда смотрите вообще?! Холодную воду и тряпки сюда, живо! Так, где лекарства, что я ему давал? — Найдя нужную склянку, он начал перемешивать зелье из своей сумки с неизвестным для доктора Бальзака препаратом, на который он и грешил.

— Позвольте, а вы вообще кто? — Спросил тот с возмущением. В комнату влетел неряшливо одетый небритый чёрт странного вида, так ещё и в приказном порядке распоряжается им и барином, более того, ругает его за некомпетентность! — Что вы делаете?! Я ему уже давал зелье.

— Черти бы вас вас подрали, дилетанты. Вы препираться будете, или человека спасать в конце концов?!

— Пан Перси, скажите ему!

— Делай, что он говорит.

Ворчащий Тьер пошёл исполнять приказы непонятно кого, возомнившего себя лучше, чем сам доктор Бальзак!

— Так, после лекарства с температурой стало лучше, а вы сопротивлялись, пан. Прикладывайте холод, доктор, с этим вы уж точно справитесь. Как чувствуете себя, пан Валентайн?

— В руках покалывает и болит голова.

— Тошнит? Боль в груди есть?

— Да. Но после лекарства стало намного легче, боль уходит.

— Отлично. Так я и думал.

— Перси, останься. Остальных прошу выйти.

— Альф, Тьер, прошу. Так надо.

Барин остался наедине со своим сыном.

— Отпусти меня. Мне пора на покой к Иссе-богу и Жерару. Я по нему так соскучился.

— Но ты ещё можешь жить!

— Ты всегда был хорошим мальчиком, Персиваль…

Пока за дверьми покоев сын пытался уговорить отца продолжить жить, в широком коридоре-зале завязался диалог между двумя раздражёнными друг другом лечащими алхимиками.

— Да кто вы такой, в самом деле, и по какому праву распоряжаетесь мной?! Я, доктор второго ранга Тьер Бальзак, не потерплю такого отношения к себе! Чтобы вы знали, я самого высокого ранга на ближайшие три провинции! Вы самоучка? Студент? Кто учил вас профессиональной этике?

— Альфред Зибер — он старался не обращать внимания на него и успокоиться, завершить утренние дела, а именно привести себя в порядок: заправить рубашку, причесаться и наконец заплести волосы, кои в распущенном виде сильно мешаются.

— Ха! Не надо меня смешить. Если бы вы действительно были настоящим доктором, то прекрасно бы знали, что притворяться ректором целого столичного университета — плохая идея!

— Если бы дилетанты вместо собственной гордыни предпочитали знание, то давно были бы в курсе, что я оттуда уволился ещё пять лет назад.

— Настоящий профессор бы знал меня. Я был лучшим из своего потока!

— Вас там проходило тысячи, и все абсолютно одинаково дрянные. — Взгляд профессора стал холодным и строгим. После многих лет работы, на студентов он мог смотреть только так — Раз ты в университете учился в мою бытность, какой предмет завалил?

— Я сдал абсолютно всё!

— Не ври. Таковых при мне были единицы, и я их записывал. Твоего имени я не помню, значит что-то ты точно завалил, либо сдавал не мне. Дай угадаю, как минимум обследование пациента, и как следствие особенности применения зелий?

— Вы сомневаетесь в моих компетенциях?!

— Так, с чем и в каких пропорциях надо размешивать зелье при лечении поздней стадии туберкулёза?

— Достаточно прописать пару ложек, в зависимости от массы пациента.

— Ответ неправильный. Добавляется небольшое количество вина в пропорции чайная ложка на чарку зелья и наливается во флакон для духов, чтобы обеспечить ингаляцию. Поздравляю, вы снова не сдали.

— Да как вы… Я не на экзамене в конце концов!

— Вот из-за множества таких как ты, Тьер Бальзак, и умирают люди. Научился варить зелье и считаешь, что теперь настоящий доктор. Присуждающая комиссия только потакает этому. Даже сейчас ты гробишь барина, опаивая его зельем при сердечном приступе. Это бесполезно. Я не просто алхимик, а инженер-профессор первого ранга, моё поле начинается в научных исследованиях. Я не обязан знать все тонкости врачебного дела, это не мой профиль, однако тебе и Валентайну повезло, что мои интересы простираются далеко за его пределы.

— Альф, иди сюда, скорее!

— Что произошло? Он стабильный же был.

— Мы с ним разговаривали, но в один момент он просто перестал отвечать.

— Так… — голос стал настороженным. Если всё пошло не по плану, значит скорее всего он сделал что-то не так. Несмотря на большой опыт, ошибку нельзя было исключать. Но дозировка точно была правильной. Первым делом он проверил пульс… Слабый и медленный, затухает, надо стимулировать сердце, попасть в ритм, заставить его сокращаться.

— Что вы делаете? Зачем вы давите ему на грудную клетку?

— Заткнись, Тьер! Не умеешь лечить, так хотя-бы не мешай!

Изношенное сердце Валентайна больше не хочет биться. Приступ не убил старика, зелье профессора успело залечить его, но сил у пациента оставалось лишь на несколько минут жизни. К сожалению, панацея, как не употребляй её, омолодить не может.

— Ну что? — он с надеждой смотрел на своего товарища.

Зибер закрыл старику глаза и убрал холодные тряпки с его головы. Оставалось сочувственно покачать головой, омыв руки в тазе ледяной воды.

— Заказывай панихиду, Перси. Я сделал всё, что мог. Валентайн Де Кюстин покинул этот бренный мир, больше его нет с нами.

— Эх… Альф, Тьер, вы можете идти. — теперь Перси печален как никогда прежде.

— Держись, друг. Похороны пройдут, а жизнь останется.

— Не похороны здесь самое печальное. Иди уже. — мастер едва держался.

Два алхимика неспешно спускались вниз, на улицу.

— Вы не можете быть профессором! Какой недоучка посоветовал вам давить на грудную клетку, вы его этим добили!

— Там сердце находится у каждого человека. У Валентайна оно начало останавливаться, соответственно последнее, что можно было предпринять, это заставить его биться снова.

— Откуда вам знать, что и где там находится? Вы что, анатомией занимались?! Это же страшное греховное деяние! За такое и казнить могут. Тело человека — это святой храм, вместилище души!

— Раз так, спасай этот храм всеми силами! Занимался я чем или нет, это не твоё дело, неуч. Я сделал всё, что мог, чтобы спасти эту жизнь, ты не сделал и минимума. Вот и вся разница между нами. Прочь с глаз моих.

***

Утро братьев, благодаря заботливой Прошке, теперь всегда начиналось с небольшого перекуса. Они оба уже успели привязаться к ней. Помимо готовки, она следила за дровами, прибиралась, аккуратно ставила всё на свои места. На табуретке, ровно сложенные, лежали штаны, пошитые ею на манер профессорских. Странные, но удобные. На столе Вектора, помимо прочего, красовался небольшой съестной подарок. Он ей проговорился, что сегодня у него должны быть именины, вот она и подсуетилась, достав его любимую выпечку. Это совсем немного, но очень приятно.

В комнату вошёл Альфред проведать парней перед тренировкой. Поскольку его перевели на должность гувернёра, он считал, что теперь дети должны быть под его надзором и вне занятий. Это добавляло больше хлопот, но и больше влияния на них. Ребёнок сегодня особенно довольный, что немного и ему приподняло настроение.

— Вы чего такой грустный? У меня именины же!

— Да? Иронично.

— Вы о чём?

— Да так, ни о чём. И сколько тебе лет теперь?

— Одиннадцать, двенадцатый пошёл.

— Поздравляю, паренёк. Расти большой.

Осталось причесаться и снова попробовать завязать себе хвостик. Первое вышло, а вот второе всё никак не получалось, что немного раздражало.

— Век, ты не так делаешь.

— А как нужно?

— Для начала, зачеши волосы назад. Не так. Вот. Завязку бери, не потерял ещё?

— Нет, конечно!

Дальше он просто руководил его руками, чтобы тот запоминал правильные движения.

— А теперь перекручивай, с другой стороны так же. Молодец, вот и всё. И никаких больше мучений. Полгода испытательного срока начались.

Младший теперь рассматривал себя в стеклянное зеркало и ни черта не понимал. Он думал, раз длинные волосы настолько неудобны, что их нужно расчёсывать, постоянно убирать, приглаживать водой, чтобы держались, то хвостик сильно ничего не изменит, и победа у него уже в кармане. Но вот неожиданность, это оказалось совершенно не так.

Пока профессор шёл проведывать Кира, Вектор уже собрался и вышел на улицу ждать начала тренировки. Он уселся на недавно поваленном бревне, служившим теперь вместо скамейки, и грелся на тёплом солнышке. Не день, а сплошное удовольствие, сиди и радуйся жизни. Куда же запропастился мастер Перси? Он на плацу обычно раньше всех.

Судя по недовольным звукам, доносившимся из сеней, Киру снова влетело. Тот взял недопитки из отцова кабинета, но просчитался и не успел спрятать пустые бутылки. Для него снова началось карательное хлебное откармливание.

— Кхе. Прекратите! Мне больно есть! Слишком сухо. Дайте воды попить наконец!

— Парень, хватит вино хлестать.

— И не подумаю! Я вчера всё сказал.

— Вот вредный же. Ладно, на сегодня хватит с тебя. Держи флягу, попей.

— Фе. Что это? Почему оно горькое? Противно.

— Это минеральная вода. Пей, а то спиртное с тебя всю душу вымоет.

— Даже водой пытаете. Вам нравится смотреть, как я страдаю, да?

— Нет, не нравится. Если же дрянным человеком вырастешь, тогда посмотрим.

Все трое уселись на дерево-скамейку, ждать учителя и друга. Перси едва плёлся в ужаснейшем расположении духа. Заказ отпевания и похорон оказался той ещё задачей. Скоро ис-крисса, а значит заявок на отпевание, похороны, венчание и крещение было в сотни раз больше по всем церквям, от чего священники и монахи не чурались драть втридорога со всех, вдесятеро за срочность. А взять побольше с барина вообще святое дело, его бог с рождения наградил богатством, а значит часть нужно вернуть дарителю в качестве благодарности за такой подарок судьбы. Да и хоронили одного из доблестнейших воинов королевства, чьими силами были захвачены провинции юга. За его упокой, где не спроси, брали слишком много.

Такого открытого нахальства Перси терпеть не мог. Письма всем многочисленным родственникам, гонцами, по срочному тарифу оказалось отправить дешевле, чем схоронить отца! Просто немыслимо. Всё вокруг будто издевалось над ним и его печалью. Сын Валентайна-воителя доведён до отчаяния. То, чего он долго боялся, наконец свершилось. Старик был бы в ярости, видя все хлопоты своими глазами. Но, к счастью для него, этот мир больше никогда не предстанет его взору.

Перси старался держать себя в руках, едва справляясь с этим. Подходя к краю плаца, он видел своего товарища и двух учеников. Барчата всё больше походили на своего опекуна, особенно младший. Казалось, такая мелочь, как случайно вставшие одновременно все трое просто добила его, заставив достать из глубин памяти одно из многочисленных воспоминаний с почившим отцом. Он, не выдержав очередного издевательства бытия, остановился и начал истерически смеяться. За что, Исса? Сколько можно то уже?

— Эй, Перси, всё хорошо?

— Пойдёт — он начинал успокаиваться, всё еще посмеиваясь перерывами.

— Чего это на тебя нашло?

— Да так, посмотрел на вас всех со стороны.

— И что же?

— Теперь это и вправду твои дети, Альф. Вон, один уже твоя копия, и по повадкам, и по одежде, и второй туда же подтягивается. Даже узор на рубашках вышит одинаково. Мне это моего отца со мной и его учениками напомнило.

— Так, держись. Нам сейчас заниматься надо, воспоминания подождут.

— Я уже в порядке, сейчас отдышусь, и начнём. О святой Исса, что ж такое-то.

***

Первый круг окончен, пора разделяться. Перси, немного подумав, задержал товарища, пока Вектор направился к дому.

— Погоди. Мне нужно уйти, вопрос с похоронами всё ещё не решен. Захоронение я уже заказал, а вот с отпеванием совсем беда. Можешь приглядеть за обоими парнями, пока я справляю дела?

— Не вопрос. Когда похороны то?

— Надеюсь получится как положено, через три дня. Поминать придёшь? Я не хочу быть один в толпе волков.

— Обязательно.

Кир, не сразу поняв, что произошло, молча смотрел вслед уходящему мастеру. Чего это он? Сам не свой какой-то, и печальный. Про похороны что-то говорили.

— Кир, чего сидишь? Пошли.

— Иду я.

Из залы, после завтрака, наверх, по уже заведённому обычаю, подымался Мизерат. Теперь там, внизу, дети шли в своё лучшее будущее, пока он, оставив расчёты, продолжал окунаться в забытие, сокрытым от их глаз. Новости с разных уголков королевства не внушали надежд. В последнее время вокруг становилось всё неспокойнее. Где-то уже полыхали крестьянские восстания, на югах снова начинались брожения, или вовсе не прекращались, на севере начали пропадать люди, а на месте их гибели распространялась непонятная скверна. Работы становится всё больше. Но ничего, главное, чтобы в его владениях всё было чинно и гладко, хотя то и дело приходят вести о смерти крестьян. Надо бы шатунов или кто там это учиняет пострелять, но потом как-нибудь. Отсутствие озимых и ранняя вспашка земель настораживает куда сильнее. Лишний глоточек успокоит нервишки. Надо посмотреть отчёты, как там идёт строительство свечной мануфактуры, скоро уж должны закончить и надо будет набирать людей. Ох чёрт… Цифры не лезут в голову, сухой язык отчётности читать невозможно. Завтра, всё завтра.

Может, не стоит столько пить? Да, тревогу иначе не обуздать, но если так и продолжится, то он просто не сможет правильно распорядиться и приумножить хозяйство, то, над чем они вместе старались многие годы. Небольшое наследие Мизерата и скромное приданое Марии совместными усилиями разрослось до невероятных размеров. Мануфактуры и пивоварни её рук дело. Запретить крестьянам заниматься пивоварением самостоятельно стало довольно прибыльной идеей. Последние от того стали много беднее, но перестали травиться и понесли и без того скромный заработок со своих излишек барину через кабак. Крестьянин — это всего лишь вещь, но вещь полезная, пока живая и способная приносить доход.

А как он тогда гордился своим открытием! Благодаря этому денег стало в десятки, нет, в тысячи раз больше! Когда всё только начиналось, все ещё были рукопожатны, не таили на него обид, не зависели от него, а потому не имели даже мысли лишний раз покушаться на его жизнь.

От жизни той никого не оставалось. Со временем учителя умирали один за другим, кто от старости, кого убили, кто сам потравился. Люди менялись, отношения с ними становились какими-то непонятными, меркантильными и неприязненными. Прошлое умирает вместе с теми, с кем мы проводили его. Но за смертью обязательно наступает жизнь новая. От Марии остался портрет, дети и хозяйство. Из родни, с которой хоть как-то можно было общаться, остались только ребятишки. Но они слишком маленькие, чтобы грузить их всеми стариковскими бедами. Им это совершенно не нужно, и даже вредно.

Игнас совсем ничего не отвечает на письма. Интересно, как он там? Всё ли хорошо? Может, просто времени совсем нет написать весточку?.. Кир заставляет беспокоиться. Благодаря постоянному присмотру он теперь не может напиться до порога, но всё ещё хочет. Интересно, почему? Что же такого серьёзного успело произойти в его жизни такого, что между жизнью и вином он выбирает последнее? Отец не знает, что происходит с его сыном! Но что он может сделать? Только усугубить. Лучше уж просто не вмешиваться. Профессор справится сам. Ах да, бумаги… Нужно отдать, пока не напился слишком сильно.

Кое-как встав из-за рабочего стола, барин поплёлся к выходу. За три года беспробудного пьянства он неряшливо оброс и очень сильно похудел. Постепенно в глазах появлялась неестественная желтизна, увеличивающаяся вместе со слабостью и ноющей болью.

С лестницы можно было наблюдать то, как все трое потихонечку работали. Дети учились с помощью циркуля высчитывать расстояние по морской карте и о чём-то шушукались. Профессор же, хоть и подготавливал новые инструменты для работы, видно, что не спускал глаз с подопечных, чтобы те ничего не натворили.

— Кир, ты не так делаешь. Дай снова покажу!

— Я сам, не мешай. Чёрт, что-то не так. Ладно, покажи ещё раз.

— Берёшь одну иголку, ставишь на одну точку, потом на другую, не на карте, а на мерной шкале. Это будет десять миль. И теперь, по маршруту измеряешь расстояние.

— Я по второму способу делаю. Измеряю расстояние, а потом делю его на шкалу и получаю количество миль. Только я немного не понимаю…

— Тебе линейка нужна, чтобы понять какое расстояние ты измерил, а не циркуль.

— А, ясно. Теперь что тем способом, что тем ответы сходятся.

— Стало быть, закончили. У меня получилось сто пятьдесят пять миль.

— У меня столько же.

— Значит всё правильно. А ты не знаешь, что с учителями? Ходят оба грустные какие-то.

— Не знаю, но что-то про похороны обсуждали. Видать умер кто.

— Плохо. Крестьяне говорили, если до ис-криссы в каждом дворе по человеку помрёт, то год будет мокрый, потому как матерь божья их всё лето оплакивать будет.

— Суеверия. В святой книге о таком ничего не сказано. Станислас учил, что хуже крестьянских суеверий только неверие или многобожие, потому как греховно коверкать истинное наследие Иссы.

— И без тебя знаю, вместе стихи учили. Но всё равно страшно. А вдруг и правда год дождливый будет?

— И что тогда?

— Не знаю, но крестьянам это не нравится.

— Не нравится и не нравится. Нам то что?

— Мало ли.

— Так, дети, вы закончили?

— Да. — сказали они одновременно.

— В первой задаче шестьдесят миль, второй сорок пять миль, в третьей сто пятьдесят пять миль — продолжил Вектор.

— У меня получилось также.

— Отлично, всё правильно. Сворачивайтесь, время к обеду. Кир, твоя очередь всё складывать. Делай как я показывал, аккуратно, инструменты вещь нежная.

Набор для картографии был сложен как положено в покрытый коричневой морилкой деревянный ящик и отправился на своё законное место — на вторую полку. Из своего кабинета спустился отец. Начиналась привычная обеденная суета. Прислуга протёрла стол, который постепенно начинал заполняться едой. За трапезой Мизерат передал профессору какие-то бумаги. Судя по реакции учителя, это что-то важное и хорошее.

Пора снова подниматься в свой кабинет. Закрыв дверь, потрёпанный собственным пьянством барин теперь по своему обыкновению, напивался до полного отсутствия сознания. Привычным движением он откупоривал третью бутылку новомодного креплёного вина. Оно было крепче обычного, а значит куда больше годилось для отправления в небытие. В полумраке ему на мгновение показалось, что старик Пауль снова сидит по его правую руку, чтобы вновь и вновь выслушивать все его жалобы на прошлое и настоящее. Чем меньше оставалось вина, тем явственней был призрак, который был то стариком, то средних лет, а то и вовсе молодой, отправлявшего шестнадцатилетнего Мизерата в академию, тогда ещё на четыре года. Голова барина всё тяжелее, хмель берёт верх, сознание остаётся лишь урывками.

— Не пей слишком сильно, прошу тебя — последние слова Пауля перед кончиной с февраля теперь завершали каждый день испития спиртного.

***

Зачинался дождь. Похороны Валентайна пришлось провести сегодня утром, на день позже положенного. Учителя оба были печальны последнее время, но в этот раз как-то особенно. Запах курева от них только подпитывал общее панихидное настроение. Вектор не мог просто так оставить в унынии своих товарищей. Но что можно было им подарить он долго не мог придумать. Если профессора он благодарил хорошей учёбой и попытками превзойти ожидания, часто довольно успешными, то с мастером было сложнее, но после долгих раздумий и пары дней труда, всё было готово.

По обыкновению, Перси заводил Кира внутрь дома. Младший барчонок, минуту назад спокойно сидевший с кистями и красками, за мгновение сорвался с места и взметнулся наверх. Момент никак нельзя упустить.

— Мастер Перси, подождите! — Он едва успел одёрнуть его, до того, как тот выйдет за дверь. За порог ведь не передают, так крестьяне говорят. Тренеру была вручена деревянная лакированная статуэтка лошади. Не самая плохая, ребёнок очень постарался.

На мгновение Перси захватили воспоминания, с которых он слегка улыбнулся. На похожих статуэтках отец учил его и нескольких других ребят постарше управлять войсками и выстраивать их.Во время уроков отец просил называть его мастер Валентайн. На людях должна быть общая субординация и повиновение. И только за успехи в учёбе было позволено сказать «мастер Вали́».

Поступок подопечного приподнял профессору настроение. Ребёнок растёт чутким и добрым, неравнодушным к чужому горю, что не могло не радовать.

— Спасибо, Вектор. Спасибо… Альф, придёшь сегодня?

— Да, конечно. Как и договаривались.

Договорились они на вечер. Дворец Де Кюстинов был богат и огромен, также как земли и слава почившего хозяина. Без его войск не обходилось ни одно генеральное сражение во время захвата южных земель, которые, впоследствии, ему и отошли. Ходили сотни легенд либо про его великую доблесть, либо про жестокость и кровожадность. Смотря, кого спрашиваете, обычных людей, или южан.

Профессору теперь некуда спешить, потому он просто созерцал архитектурное величие, направляясь к парадному входу. Опёршись на стену, у дверей, стоял сам Персиваль, печально пуская клубы табачного дыма. Завидев товарища, он затушил свою трубку, поздоровался и проводил в родной дом.

Вошёл профессор тихо, зная, что во дворце нынче объявлен траур. Правила приличия ради друга можно и соблюсти. Свет с витражных окон пёстрыми пятнами ложился на резной полированный мрамор. Наверх вели две скруглённые лестницы с аккуратными изящными перилами. У их основания стояли два богато украшенных гравировкой и золотом рыцарских доспеха. Между этажами, на стене прямо напротив входа, висел занавешенный чёрным бархатом огромнейший портрет усопшего. Валентайн-воитель роскошь просто обожал.

Внизу, на правой и левой стене красовались богато украшенные высокие белые двери, ведущие в примыкающие комнаты. Справа было открыто. Туда они и направились. Там находилась огромная трапезная с длинным столом и явно хозяйским стулом, с резьбой символично изображающей мечи, пики, алебарды и прочие атрибуты военщины.

— Альф, присядь. Помяни со мной великого человека.

Теперь младший сын Валентайна был здесь хозяином, но, по привычке, сел рядом с отеческим стулом, оставив для усопшего бокал его любимого сорта вина. Принесли поминальные блюда.

— Друг, прошу, выпей со мной. — Перси налил в два бокала то самое моряцкое вино, что вместе они изымали из тайника в дереве.

— Я не пью.

— Знаю. Просто… Мне так будет легче. Пить в одиночестве всегда тяжело.

— Хорошо, только ради тебя. Да и от одного бокала ничего не станется.

— Спасибо… — он встал для произнесения поминального тоста, которым было положено провожать в последний путь почившего из знатного рода — За упокой великого барона Валентайна-воителя Де Кюстина!

Они выпили. Профессор сделал положенный глоток, тогда как скорбящий выпил весь бокал залпом и наполнил его вновь. Перси стал вспоминать жизнь отца. Вали ни в чём себе не отказывал: ни в куреве, ни в вине, ни в женщинах. Последнее, конечно, в тайне от жены, хоть и любил её тоже. Его можно было понять. Это сейчас полувековой мир, редкость, дар свыше. А до того раз в два, в пять, ну край раз в десять лет какая-нибудь да война. Завтра в поход, там убьют, а ты и пожить не успел совсем.

Профессор, хоть и медленным темпом, уже порядком захмелел. Он всё удивлялся, как Валентайн при таком образе жизни вообще дожил до своих лет. С медицинской точки зрения это любопытнейший прецендент. Но, стоило посмотреть на Перси, который выпил раза в два больше, но пребывал в такой же степени опьянения, что и сам Альфред, вопрос разрешался сам собой.

— Мне интересно стало, почему тебя полным именем никто не называет. Ты даже представился просто «Перси».

— Я давно к этому привык. Сначала родня так называла, товарищи, жена, дети, ученики. Почти сразу занялся обучением воинов, потому полное имя я и забыл почти. А вообще да, на полном официоза и пафоса языке я барон Персиваль-воитель де Кюстин, сын Валентайна.

— Насколько мне известно, «воитель» присуждается за участие в войне, но таковая последняя была уже около пятидесяти лет назад

— А я и участвовал в ней, вместе со старшим братом и отцом… — он взял небольшую паузу, пытаясь собраться с мыслями, совладать со своими воспоминаниями и не выдать лишнего — Если бы фюрст Леруа не был подлым неграмотным дураком, Жерар бы остался жив. Я раз за разом обучал отпрысков голубых кровей, чтобы армии никогда больше не допускали смертельных ошибок, чтобы таких Леруа больше никогда не появлялось. Но даже это он не даёт мне сделать, забрав право на принятие экзаменов кандидатов на поступление в академию. Дрилл меня, конечно, выручил, но постепенно начал как будто сходить с ума со своими идеями.

— Вот как… Сколько ж тебе лет, Перси? На вид около сорока, а говоришь пятьдесят лет назад воевал.

— А какая разница-то? Всё одно всем помирать.

— И то верно. Так, а это что? О, вино стоит, судя по штампу, хорошее. —Альфред неуверенно поднялся и подошел к стене с кучей различных дорогих безделушек и рассматривал пыльную бутылку. Он пытался отвлечь товарища от не самых приятных воспоминаний.

— Склад подарков для Вали. А, да, я же тебе не сказал. В день смерти они таки приехали якобы ко мне и своему дедушке, но узнав о его кончине спешно смылись обратно. Вино, кстати, я бы пить не стал.

— Да, ты прав, оно отравлено. — Он понял это, только откупорив бутылку и заслышав аромат затхлой отравы оттуда, которая со временем перебила винный полностью. Зибер по долгу службы прекрасно разбирался в ядах. — А где они сейчас?

— Они не приехали. На весточки о смерти отца меня завалили сухими отказами. Наверняка они уже между собой скандалят и дербанят наследство, хотя его окончательный раздел наступит только по окончании траура, когда достанут все бумаги. Терпеть их не могу. Ни совести, ни чести. И к этим волкам мне надо будет ехать в столицу, чтобы забрать остатки. Чёрт бы их побрал. Благо отец мне обеспечил неприкасаемую часть, останется узнать, какую. Вали не заслужил таких детей, как все мы. Только Жерар умер с честью, упокой Исса его душу.

— Слушай, твоё состояние меня беспокоит. Тебе надо отвлечься и успокоиться, желательно без помощи вина.

— Как?

— Тебе лучше знать. Каждого человека по-своему нужно успокаивать. Меня вот чтение успокаивает. У тебя есть книги?

— Полно. В подвале целое хранилище, и в кабинете отца ещё шкаф. Всегда думал, зачем нам столько? Отдали бы всё в университет или академию. Но отец запретил, сказал, что всё фамильное, собираемое со времён какого-то прапрапрадеда, потому отдавать нельзя.

— Вот чтением и займись, вдруг поможет.

XII. Момент истины.

Наступала Ис-крисса, час славы для Станисласа. Его пригласили проводить трёхдневные торжественные молебны, что считалось знаком внимания и уважения среди духовенства. Молодой священник прославился своим превосходным знанием священных текстов, однако для карьерного взлёта главным толчком послужило появление у него магии.

С прошлого вечера дети собирались в поездку. Да, они ехали всего лишь в ближайший город, но после молебна надо было погостить у сестёр и зайти на базар, ещё отцу надо было куда-то заехать по делам. Вектору особенно не нравилась первая часть. Холодное каменное здание из полированного гранита никогда не отличалось гостеприимством, как и его хозяйки. Они жили довольно скромно по дворянским меркам, получая доход со сдачи комнат.

Дилижанс, управляемый новым, ещё не опытным кучером, уже стоял перед барским домом, ожидая своих пассажиров, на крыше был привязан целый арсенал. Все места снаружи занимали лучшие солдаты отца в алой форме, четверо переодеты в прислугу.

Июнь только-только начался, но всё ещё был холоден, летом приходится ходить в тёплых шапках. Погода стояла противная. Размытая жидкая грязь навязывалась постоянным спутником. Не прекращавшиеся дожди за эти три дня не давали просохнуть и согреться земле. В один из дней ливень был настолько долгим и сильным, что размыл край одного из сельских погостов, некоторые из зимних могил довольно сильно провалились и стали небольшими ямами, наполнявшимися стоячей, мёртвой водой, что было очень плохой приметой. Крестьяне были подобны пороховой бочке, к которой тянулся подожжённый фитиль. Несколько месяцев напряжения и плохих вестей не проходили бесследно. Развелись слухи о новом великом потопе и набегах чертей. В кабаках заметно прибавилось народу.

Праздник праздником, но утренние тренировки, в отличие от уроков, никто не отменял. Благо плац, посыпанный песком, за долгие годы был хорошо утоптан и находился на небольшом холме, потому его не так сильно размывало.

Настроение Вектора было под стать погоде, неприятно противное. Да ещё и от обоих учителей прогоркло пахло куревом. Такая ужасная погода, казалось, сиди дома у тёплой печи и читай себе на здоровье всё что хочется, никуда не торопись, но нет же, надо ехать на какой-то молебен и выпрашивать хорошего урожая, благо из всех дней нужно посетить только один.

Все четыре дня после урока изобретательского дела, вместо математики, с позволения профессора, он ходил вместе с Прошкой по ближайшим деревням, привыкая к толпам незнакомцев, и уже успел отхватить пару наставлений, а затем и небольших щелчков по затылку от Альфреда за проскакивающие крестьянские словечки. Вчера барчонок случайно попал на службу, проходившую в одной из деревень во время обхода. Панна служанка, как и почти все вокруг, была верующая, и посетить праздничный молебен вместе с барчонком посчитала делом благостным.

В тот день, в этой церкви богослужения вместо приходского проводил сам Станислас. Люди, с каждым днём терявшие своих близких и надежду выжить, покорно отдавали последнее, что у них было. Они, эти безмолвные оборванные страдальцы, изнурённые утомляющим трудом, с тяжёлым вздохом и грустным взглядом верили, что их страдания с лихвой окупятся где-то в райских садах, но потом, часто после преждевременной кончины. Их жизнь — вот что такое настоящая преисподняя. Смутная мысль зародилась в детской голове. Столько жалоб он выслушивал от крестьян и знал не меньше их, что настали голодные времена, но искренне не понимал, из-за чего сейчас они отдают последнее. Зачем? Разве райское потом стоит голодного завтра? Да и Станисласа они не любят за то, что жадный, но всё равно несут. Почему?

Перед самым уходом, непонимающий взгляд Вектора встретился с блестящими от удовлетворения глазами Станисласа, с едва заметным в них огоньком зачинавшегося безумия. Огонёк почему-то напоминал те небольшие звёздочки, что были у того шатуна, который задрал первого друга.

Сейчас надо было снова ехать, снова видеть ненавистные картины человеческого бытия.

Спустя около получаса барин с детьми и гувернёром наконец отправились в путь на святой праздник. Слегка подвыпивший Мизерат довольно быстро уснул, опёршись на стенку, постоянно ворочаясь от ноющей боли и черной бранью ругаясь на должников, чем заинтересовал профессора. Многие фамилии были Альфреду очень хорошо знакомы.

Кир, не имея охоты к разговорам, просто смотрел на пробегающие за окном довольно скудные на краски пейзажи. Он был в приподнятом настроении, всё-таки праздник в честь вознесения Иссы-бога, великого древнего чуда.

Вектор, под гнётом собственного настроения, тревоги и недавних воспоминаний, не сдержался и едва слышимым шёпотом всё же высказал:

— Пан Альфред, я не хочу на ис-крису.

— Тсс, дома об этом ещё раз поговорим. Мой тебе совет, во время неё просто думай о чём-нибудь другом, чтобы легче было. И ещё, от меня ни на шаг, хорошо?

— Jawohl. [Да.]

— Das ist nett. [Вот и славно.]

Чем же заняться в скучные часы дороги? Смотреть в окно на безжизненные поля было тяжело, слишком много печали, беспокойств и тяжёлых ожиданий он выслушал от крестьян из-за них. Об этом думать точно не хотелось, нужно о чём-нибудь хорошем. Почему бы и не побаловаться магией? Можно какую-нибудь маленькую безделушку на время создать и поиграться с ней. Тем более пользоваться магическими потоками хоть и довольно утомительно, но действительно приятно.

Профессор же, сидящий рядом, постепенно погружался в тёплые воспоминания о своей бурной юности. Когда-то давно, по молодости, обсуждая интриганок со своими товарищами, он зарекался никогда не жениться в своей жизни. И эту свою произнесённую не в серьёз клятву он послезавтра нарушит без тени сожаления. Теперь у него есть почти всё, о чём он мечтал когда-то, пусть и немного не в таком виде, как представлял в своё время: талантливый ученик, скорее всего даже два, и действительно искренне любящая жена. Обитель научных исследований же скоро будет достроена. Возможно, Альфред абсолютно счастлив, впервые за долгое время.

На въезде в городишко колесо попало в очередную колдобину. Барин, беспокойно спавший, проснулся от удара о каркас. Доехали. У довольно маленькой, но основательного вида церкви собралась толпа народу. Большая часть дворян уже прибыла, и свободные безродные по привычке пытались пораньше протиснуться в заветные задние ряды, но без приглашения никого не пускали. Увидев остановившийся на площади дилижанс семейства Планк, не самого богатого, но узнаваемого вида, солдаты в яркой, и как казалось Вектору, смешной одежде, вновь разгоняли толпу, давая проход тем, кому положено, пусть и немного опоздавшим. Массивные деревянные двери храма медленно и торжественно открывались чтобы впустить, и затем с громким стуком закрыться за их спинами. Перси тоже приглашали, но тот, всё ещё не отошедший от тягот похорон, под предлогом траура ехать отказался, благо догматы подобное позволяли.

Внутри маленькое здание было целым произведением искусства, не под стать деревенскому: резные каменные опоры, балконы и арки, узорчатый пол из полированного гранита, аккуратные покрытые тёмным лаком строгие скамьи, впереди виднелся наказной столб, на котором прикованным и иссечённым до смерти висел Исса. Резчик по дереву был весьма искусен – работа выглядела, как живая, даже слишком. Реалистичный вид ран мог и отпугнуть. Блеклого света из витражей и горящих свечей было недостаточно. Внутри властвовал непрерываемый полумрак, от чего вся внутренняя красота храма зловеще посматривала прямо в душу.

Первым делом сняты шапки, после отец кинул мешочек золотых в какую-то деревянную коробку у входа. Рядом стояла чаша с освящённой водой, надо было смочить ей кончики пальцев и перекреститься, обязательно левой рукой, затем преклонить колено перед «иссечением». У Вектора вопросов «почему» и «зачем», в своё время заданные несколько раз Станисласу и учителю более не появлялись. Теперь, после наставлений последнего всё было куда проще. Хочешь жить — делай как все. Пока находишься в местах общественных, не стоит ни о чём думать, некоторые люди могут залезть прямо в твои мысли. Таких умельцев не то, чтобы много, но исключать таковой возможности, особенно находясь среди дворян, постоянно и долго изучавших магию, было никак нельзя.

Храм, вопреки своему расположению в маленьком городе, был довольно многолюден. У многих в этих краях были небольшие поместья для отдыха, несколько семей приехали сюда с недавно открывшихся горячих источников, по слухам, целебных. Из столицы прибыло несколько человек, побывать на своей малой родине в столь замечательный день. Чтобы занять себя перед началом молитвы, Вектор решил посчитать всех прихожан, как во время пути между сёлами делал с воронами. Насчитал около пятидесяти человек.

Отец и Кир были в каком-то благоговейном расположении духа. Профессор же наоборот, немного напряжён и внимательно смотрел как на всех вокруг, так и на подопечного, вцепившегося в руку, чтобы хоть как-то успокоиться. Хотелось сбежать, но уже от самого обряда и каких-то странных взглядов находившихся здесь людей.

Маленькое дворянское собрание косо поглядывало на Вектора и о чём-то шепталось. Они прекрасно помнили, как он в своё время сбегал со святых праздников, что его из-за этого потом не брали. Сегодня он первый раз здесь после долгого перерыва. Мало того, что еретиком может быть, как, возможно, и мамаша его, так он теперь нестриженый ходит, и учат его инженерному делу. Это до чего же докатиться нужно, чтобы третьему сословию потакать так открыто? Позор то какой! Ладно бы из него хоть и бездарного, но волшебника делали, это куда более уважаемое занятие, но инженер… Это только дар магии впустую тратить. Пока мы воевать будем, этот останется в тылу позорно отсиживаться с бедняками. Ой, а рядом-то кто? Пусть известный, но южанин, которому не то что титула, в свободных числиться не положено.

Эти двое вместе сидящие нарушали негласные устои одним только своим видом. Шептаться шептались, а сказать никто не решался. Уж больно мстителен бывший ректор и наниматель его не лёгкого характера человек.

***

Целый час попыток отогнать сомнения для Вектора, наконец, закончился. То, что он увидел здесь, немного отличалось от деревенской мессы, но лучше от этого не становилось. Дворяне и священник друг перед другом играли в странную игру: первые демонстративно покорно становились на колени, а второй зачитал проповедь о неизменности судьбы, о нерушимости границ сословных, что собравшиеся должны пасти крепостных своих как ученики Иссы свою паству и всё прочее в таком духе. Те самые люди, которые шептали о дворянской гордости, спокойно унижались не хуже прислуги. И никому с виду не было противно. Почему?

В один из моментов юный инженер почувствовал, что кто-то пытался с помощью магии без спроса проникнуть в его голову, чтобы прочесть все мысли, чувства и чаяния. Станислас. Вновь что-то было странное в нём, но ребёнок никак не мог понять, что. Когда настала пора «приложения», это когда священник прикладывает смоченные святой водой пальцы ко лбу ребёнка-иссаита, барчонку стало не по себе. Чем ближе была его очередь, тем сильнее был страх, тем больше хотелось сжать крестик в руке и не отпускать.

Священнику не давали покоя явные сомнения Вектора во время сельских молитв, да и сейчас барчонок не выражал одобрения происходящему. Какие мысли посещают юнца в голове? На уроках в последнее время он задавал подозрительно много вопросов. Возможно, южанин действительно еретик и постепенно обращает маленького иссаита в свою веру. Если это так, то можно, наконец, и на святую казнь отправить ненавистного инженеришку из столицы. К несчастью, приложенного усилия воли ребёнку хватило, чтобы прекратить столь наглое вторжение в душу. Станислас пока очень слаб в своей магии.

Такое же священник попытался провернуть с Альфредом, но к великому своему сожалению, даже не смог подступиться к его голове. Тот был готов к подобному, да и магией пользовался несравнимо чаще, от того был попросту сильнее. Профессор же решил не терпеть подобного отношения ни к себе, ни к ученику. Осталось только продумать план мести.

И вот, когда настала пора «приложения» к Вектору, казалось, сам Станислас не хотел прикладывать пальцы ко лбу мальчика, но нужно, обряд требует. Священник после недолгого касания, чуть одёрнул руку и слегка скривил лицо от боли и чуть отвернулся, чтобы никто не заметил. Он обжёгся.

Но Вектор заметил и стал пристально смотреть на своего учителя религии. Он выглядел как обычно, разве что одежда парадная. Тень… Кажется, тень под ним темнее, чем у остальных. А может показалось? Наверное показалось, что только не привидится в полумраке.

От самой проповеди Кир был раздумьях. Она просто повторяла всё то, что говорили и его знакомые с дворянского собрания. Часть из них присутствовала и в этих стенах. С другой чаши весов было то, что они на этом самом собрании творили. Две различные картины мира никак не хотели срастаться друг с другом. Беспокойства доставляли и перешёптывания по поводу братца. Его отчитывали как священники грешников. Получается, везде свои заповеди. Если по церковным Век был невинен, то по дворянским он опускался до бесполезных бедняков, по крайней мере так он понял. Сложилось странное ощущение, что бедняков взрослые в первую очередь почему-то боятся, скрывая это за брезгливостью.

Мизерат же проводил время по-своему. Он уже давно выучено повторял все необходимые обрядом движения, но мыслями целиком был с приятной частью своего прошлого, в том числе и с греховной, что помогло справиться с нарастающей тревогой. Без солдат рядом ему было не по себе, четвёрки казалось мало.

Поскольку всё кончилось, наставала самая отвратительная часть дня — гостить у тёток, которые, кстати, тоже были здесь, приторно-слащаво разговаривая с отцом. На людях свою неприязнь показывать никак нельзя. Два дилижанса сначала отправились ко дворцу, а затем барин поехал справлять дела по поводу свечной мануфактуры, оставив детей у сестёр в гостях под присмотром гувернёра. Хотя-бы за сынками его следить не придётся, уже хорошо.

Как только братец уехал, улыбка не пропала с их лиц. Они может быть и хотели бы хороших отношений с племянниками, но ничего путного никогда не выходило. В силу глубокой обиды на их отца раздражение из-за различных мелочей то и дело вырывалось на поверхность.

Где это видано, чтобы дети без разрешения что-то взяли со стола, вышли из комнаты в неположенные часы, ходили по этажу, нарушали привычную тишину? Неужели так сложно просто сидеть на месте?! Почему гувернёр не одёргивает их?! Совсем обленилась нынче прислуга, да ещё бритая и нестриженая, дурной пример подаёт ребёнку. Никуда не годится. Братец как не умел нанимать людей, так и не умеет.

Топот детских сапог о каменный пол второго этажа стал последней каплей. Барчата, от нечего делать, наперегонки бегали от стены к стене. Трижды проигравший отдаёт сладости с ужина. Профессор сидел там же в кресле и читал календарь за позапрошлый год, пылившийся на низеньком лакированном столике, и поглядывал на подопечных время от времени, чтобы те ничего не натворили. Одна из тёток поднялась по лестнице. Копившееся ещё с молебна раздражение выплеснулось наружу. Барчата убьются же, а он просто сидит!

— Эй, ты! Почему барские дети без присмотра бегают по этажу?

— Во-первых, не «эй, ты», а уважаемый пан. Во-вторых, пусть бегают, ничего им не станется.

— Какой нахал! — Она подошла к нему и замахнулась на пощёчину, за которой неизбежно следовала бы хватка за шкирку и таскание за волосы.

Профессор встал и уже готовился остановить руку несдержанной женщины, но та, не успев толком и начать, неожиданно упала от специально врезавшегося в неё с разбегу Вектора. Негодный мальчишка вздумал защищать какую-то прислугу. Ещё и смотрит с такой ненавистью, словно его самого обидели. Братец совсем детей запустил!

— Вектор, дварфов сын! Розг захотел?! — закричала она возмущённо. Упасть, да на пол, да при недостойных людях. Какое непозволительное насмехательство над ней. Она заботится о нём, а он такую неблагодарность оказывает.

— Не выражайтесь при детях. Да и дварфы – люди приличные. Век, Кир, пойдёмте-ка на улицу.

— Ура! — младший с охотой согласился наконец покинуть это несчастное место. Ему, пока он у них гостил во время похорон матери, за то, что «шебутной», доставалось часто и много. Те две недели постоянных наказаний за любой шорох он запомнил надолго. Киру же было просто неприятно наблюдать за домашним скандалом. Учителя он уважал, но вмешиваться не хотелось. На улице для него было бы спокойнее, потому решил подчиниться и уже спустился вниз, пока братец стоял на лестнице и продолжал наблюдать.

— И ты не поможешь подняться мне? — она в целом справлялась и сама, но этот человек поднял какой-то мятеж против её безграничной власти в её же доме. Просто необходимо было поставить южанина на место, заставив помочь. Вектор смотрит на тётку с долей ехидства. Для неё мальчишка совсем от рук отбился, отщепенец. От мизератова сыночка другого нельзя было и ждать.

— Нет, панна, не обязан. — тон его стал строгим с нотками равнодушия. Вектор такого от учителя ещё ни разу не слышал.

— Да кем ты вообще себя возомнил?!

— Инженер-профессор высшего ранга виконт Альфред Виссенд Зибер. За сим будем знакомы.

— Ах, тот самый. — не без презрения произнесла полушёпотом, чтобы тот не услышал — Какой конфуз… — она поднялась с пола и отряхнула своё когда-то модное платье, специально пошитое на выход в церковные праздники.

— Да, тот самый. — по правилам этикета он должен был притвориться, что не слышал презрительных слов от дамы, от чего слова его звучали довольно вызывающе.

— Прошу меня извинить за столь неподобающее поведение. — Она довольно резко переменила тон со злобного на заискивающий и весьма натянуто посмеялась. Ей доводилось слышать много страшных баек о его характере. Говорили, что он не брезгует мстить женщине, даже фатально. — Надеюсь, вы простите мне мою несдержанность.

— Это уже на моё усмотрение. Век, чего стоишь? Мit komm. [Пошли.]

«При достойных людях на своём еретическом наречии говорит. Тьфу. Гордость тут свою показывает, в моём-то доме! Лишь бы извинения сработали. Пострадать от него ещё не хватало» — думала она, понемногу окунаясь в тревогу.

Младший барчонок, видя остававшееся возмущение тётки, скрытое за слащавой маской, решил перед уходом напоследок насолить ей за покушение на своего друга-мастера. Как раз представился удобный случай. После слов учителя, он взял под козырёк и нарочито чётко произнёс, как кадеты на плацу:

— Jawohl, Herr Professor! [Есть, пан профессор!]. — Получилось даже лучше, чем обычно, без присущего по обыкновению акцента.

— Ах! — тётка, шокированная от столь неожиданной выходки даже для такого непутёвого племянника, бессильно упала прямо во второе кресло — Какая наглость, какая наглость!

На крики поднялась и вторая сестра. Пока одна выслушивала, а вторая возмущались и вслух думала о том, насколько сильно племянник теперь распустился и потерян для общества, насколько нахален их гувернёр, два инженера, едва сдерживая смех, спускались на улицу. В полусадике тихо сидел Кир и о чём-то думал, смиренно смотря на мощёную дорогу, ведущую к парадному входу и с другого конца упирающуюся в истоптанную горожанами землю.

— Ну Век, молодец! Там с тебя наверняка уж валерьянку пьют. — профессор смеялся. Доведение ханжей до ручки нарушением «устоев» со студенческой скамьи было одним из самых весёлых времяпрепровождений.

— А что они просто так дерутся? Они и с прислугой постоянно так.

— М-да. Каторга их невольникам раем покажется. Кир, о чём задумался?

— Да так, ни о чём.

Теперь можно и погулять вдали от нервозных тётушек. Вектор в городе был не так уж и часто, потому с интересом наблюдал за полупустыми широкими улицами. Сами столь немногочисленные прохожие с интересом смотрели на всю троицу. Свободные хорошего достатка, только завидев сынков знатного семейства, старались походить на дворян ещё больше, но их что-нибудь обязательно выдавало, помимо их пешего нахождения на улицах. То беспокойная походка по делам, то заношенная недорогая одежда, то просто не по размеру. Отдельного внимания заслуживали те, кто по дешёвке купил что-то по слухам модное с барского плеча. Чаще всего это была просто вычурная неудобная одежда, повезёт если впору, на один раз сэпатировать публику. Но у них то денег не так много, вот они и мучались в этом постоянно, навлекая на себя смех окружающих.

Наконец, троица дошла до сердца города — центральной площади. В ней пересекались целых пять улиц: направо рынок и контора почтовой гильдии, налево — та самая красивая каменная церковь, прямо по курсу были лавочные ряды со всякими дорогими редкостями, чуть левее них вела дорога в более бедную часть города, где обитали квартиросъёмщики разного достатка. Посредине стоял старый позеленевший бронзовый памятник какому-то воину из древних легенд, который показался Вектору чем-то напоминающим Персиваля. Все трое, посовещавшись, решили свернуть на лавочные ряды, вдруг там найдётся что-нибудь интересное.

***

Переговоры затянулись, но они того стоили. С этого момента каждая свеча, неважно, восковая или сальная, принадлежала производству пана Планка. Построив собственную мануфактуру и выкупив конкурента, также за небольшую сумму сделав себе известными и все пути сбыта, он стал монополистом на юго-восточную часть королевства, что предвещало хорошую прибыль.

Пройдя после переговоров по цеховой части города, заметил, что гончарный цех порядком обеднел. Немудрено, мануфактура Мизерата завалила рынок в большом количестве дешёвым товаром. Да, он не настолько качественен и красив, как из-под рук мастера, но расходился куда лучше. Не захотел продаваться в своё время, так пусть разоряется теперь.

Приехав к сёстрам, детей и гувернёра он не застал на месте. Но вместо рассказа, где они, получил кучу жалоб какие же те наглецы. Младший совсем отбился от рук, а профессор так ужасен. Ну и, конечно, едкие замечания в сторону Мизерата о том, что не предупредил о личности гувернёра, что совершенно не умеет нанимать людей, воспитывать детей и вести дела, а вот дал бы им управиться, всё было бы порядком, по-другому и намного лучше. Мизерат, не будь эти двое его сёстрами, может и прислушался бы, но их отношения ещё с детства не ладились, потому он просто пропускал все жалобы мимо ушей.

Впрочем, вскоре все трое сами вернулись ко дворцу, явно после похода по лавкам. Что не успел сделать вместе с ними, они сделали сами. Правда денег он им так и не успел выдать, забыл, спешил на дело. Видимо Зибер не пожалел и потратил из своих, весьма уважаемо. Вектор шёл довольный, рассматривая кожаные перчатки специального пошива для мастеровых. Немного большеватые, но пойдёт. Кир нёс какую-то новую книгу, по оплётке похоже что-то связанное с медициной и травами. Пускай. Не самое плохое, что могло бы быть. Без разницы, как пан профессор там повздорил с тётками, главное, что под его присмотром дети не те беспризорники, какими были.

— Братец, неужели ты просто так это оставишь? Ладно он виконт, но ты-то граф! Сделай что-нибудь с этим.

— Долорес, прекрати. Я не знаю, сколько из того, что ты говоришь, действительно правда, но, в любом случае, так тебе и нужно.

— Ну ты только посмотри на них, нестриженые нахальные черти! — она обратила взгляд на входящую и подымающуюся наверх троицу. — Нарушены все правила приличия! Не к чести дворянам ходить так!

— Интересно, а где была ваша дворянская честь, когда вы решили поторговать? Не пеняй на других, раз у самой рыльце в пушку.

— Опять ты издеваешься! Сам торгуешь на право и на лево, а нам в укор ставишь!

— Ещё и разорил нас! — продолжила Кламантис.

— Вы обе виноваты исключительно сами. Ну, и немного дварфы с эльфами. Все претензии к ним. Я лишь воспользовался моментом.

— Не напомнить ли тебе, братец, из-за кого наш товар никто не брал? — Долорес нервно стучала по чашке, размешивая сахар.

— Разве я виноват, что мой был лучше и дешевле? Кстати, в том дварфийском ты бы так смело ложкой не стучала — Мизерат продолжал ехидствовать. — А ещё напомню, что долг за него всё ещё не уплачен, а проценты капают.

— Мизерат, мы же семья. Почему просто нельзя простить? — Начала упрашивать Кламантис.

— Дайте подумать… Нет. За трёпку нервов долги не прощают.

— Злой ты какой.

— Это я-то злой? Ха! Не напомнить, кто тут мне всю голову прожужжал и лезет в мои дела, отчитывает как грешника, хотя сами бездетные и по уши в долгах передо мной?

— Я тут причём? И слова тебе не сказала в ту сторону! Это всё Долорес.

— Мне без разницы. В общем так, я решаю, какими будут мои дети и чему будут учиться, а не вы.

— Но это же позор! От службы решил парнишку оградить, да? Или третье сословие подначиваешь? Не изменник ли ты часом?

— Ничего ты не понимаешь, Долорес. Как была дурой, так и осталась. — Терпение Мизерата явно кончалось.

— Хотя-бы постриги непутёвого!

— Ещё раз. Не лезь в мои дела. Десятый раз повторяю. Век будет ходить так, как он хочет, учиться на того, кем хочет быть. Если для вас обеих это позор, пусть будет так.

— Такой же как ты, инженеришка сумасбродный!

— Ха! До тебя, наконец, дошло! Вот что такое настоящее чудо. Да, такой же, как я. Даже лучше, раз уже смог тебя вывести из себя.

— Небось тоже сопьётся, раз по твоим стопам пошёл.

— Ах вот ты как. Катись к чёрту, Долорес.

— Тебе просто повезло с делами и титулом, вот ты и гордый такой! — Кламантис попыталась заступиться за сестру.

— Повезло?! Я кровью его заработал, кровью отстоял! — его давно так не доводили на трезвую голову.

— Крестьян давить каждый сумеет!

— Ты думаешь они безоружны? Что не пытаются нападать и драться?! А восставший Лихтенштадт? Ели ты не помнишь, то я напомню. Там была война. Полноценная, с армиями, будь они трижды прокляты, наёмников! Меня послали на самоубийство! Сотни раз ранили и чуть не убили! Ты совесть хоть имей, сестричка. Чудо, что я вообще живой.

— Сегодня святой праздник, Мизерат. Нельзя ругаться.

— Не выводите меня, и будет вам счастье. Дети, пан профессор, собирайтесь. Мы отправляемся.

Дилижанс отъехал. Вектор, в целом довольный, созерцал догорающий закат сквозь окно. Больно нравились ему краски вечернего неба. С того момента, как мама показала ему всю красоту зари, он старался не пропускать такого дара бытия. Дни, проведённые с ней, были одними из приятнейших воспоминаний. Интересно, гордилась бы она им теперешним, или осуждала бы, как тётки? Наверное, она была бы рада. Жаль, что её не стало. Может, если бы она не умирала, его бы и не пороли никогда.

Он с удовольствием разглядывал свои ладони в новых перчатках, словно играясь с лучами заходящего солнца на них. Этими руками юный изобретатель создаёт и будет создавать, творить, созидать новое. Именно так, как мама учила, сидя с ним на самодельной лавочке возле ромбовидной клумбы, полной розовых пахучих цветов. Эх. Знай бы он раньше про лаки и краски, то, может быть, та лавка и не сгнила бы никогда. По крайней мере, прослужила бы намного дольше, сохраняя память о матери.

Кир же, прижимая к себе первую собственную книгу, задумчиво смотрел за бегущими деревьями, кустами и травинками. Он не хотел делиться ни с кем своими раздумьями. Многие из появляющихся мыслей он сам принять пока не мог. Но ничего, скоро июльское дворянское собрание, там всё наверняка встанет на круги своя и беспокойных мыслей больше не будет в его голове.

Барин не мог успокоиться и уснуть. Сёстры опять вытрепали все нервы, впрочем, как обычно, ещё и эта ноющая боль просто сводит с ума, ещё и кучер собрал все колдобины. Нужно поскорее выпить и расслабиться.

Зибер пытался обдумать услышанную перепалку сестёр и их брата. Пан Планк оказывается не так прост и что-то в своих письмах явно недоговаривал. Из хорошего, он довольно лояльно относится к нему и своим детям. Из плохого, неизвестно, был ли барин в сговоре с Вальтером Круппом или нет, но раз веррэтер Вальт был Планку должен, предполагать можно всё, что угодно. Но тут нельзя не высказать уважения Мизерату, подавлено герцогство Лихтенштадт весьма изобретательно. Если слухи не врут.

Приехали домой по темноте. Пока барин доставал заветные бутылки и поднимался к себе, профессор разгружал сумку, выкладывая остальные купленные детям вещи.

— Кир, почему ты выбрал именно травник? Не сказал бы, что это самая интересная книга для ребёнка.

— Я хочу понять, почему мой отец может выпить по три-четыре бутылки за вечер, а я едва осиливаю две. Раз порог смертельной дозы находится в каждом человеке, то и вмещающийся объём наверняка тоже. Вот и хочу узнать, почему так, а не иначе.

— Что же, ладно. Пускай будет так.

— А почему вы взяли именно этот? Они одинаковые должны же быть.

— Увы. Они в большинстве своём рукописные и содержат разного рода ересь, при всём существующем разнообразии материальных и магических способов лечения. Этот же травник печатный и издан университетом ещё лет так тридцать назад, не совсем полон, но в нём хотя-бы чуши нет.

— А как отличить ересь от истины?

— Просто. Пробуешь, экспериментируешь, в общем, проверяешь делом. Вот запишешь результаты, соберёшь потом в единую картину, вот тут и станет ясно, где истина, а где – ложь. Так, а лет-то тебе сколько?

— В декабре будет полных четырнадцать.

— Для некоторых глав ты ещё, пожалуй, маловат, но с натяжкой допустим. Вверяю тебе эту книгу, но с условием, что будешь говорить, на какой ты странице. Хорошо?

— Хорошо. — полусонный Кир направился к себе в комнату.

— Альфред, я спросить хотел… — Вектор явно стеснялся задавать свой вопрос. Он был в сомнениях – может ему показалось? А может произошедшее было нормой, а он сейчас глупый вопрос задаст.

— Что такое?

— На приложении об меня Станислас обжёгся. Почему так? И когда я к нему подходил, мне так страшно было, что крестик из рук не хотелось выпускать.

— Что? Крестик? Ну-ка покажи. — Ребёнок с вопросительным взглядом снял кусочек серебра со своей шеи и отдал учителю. Крестик был довольно тонкой работы, внутри было вязью что-то написано на древнем южном языке, фон под надписью зачернён, по краям и в перекрестии вставлены пять прозрачных камней. На обороте крест был абсолютно гладкий, только в центре виднелся небольшой круг с мелким симметричным рисунком внутри — Откуда это у тебя?

— Мама подарила. Она сказала, что крестик защитит от опасности.

— Она права, на крестике заклинание предупреждения и защиты.

— От чего?

— Не могу разобрать, слишком мелко. Мама тебе говорила, от какой опасности защищает этот крестик?

— Нет.

— Это ты с ним вместо иссечения в церковь ходил?

— Разве это не одно и то же?

— Смотри сюда — профессор снял свое иссечение, положил его и крестик на стол. — Вот это – иссечение — он указал на маленький деревянный брусочек с рисунком и небольшой петлёй из верёвочки. — У меня деревянное, с символическим изображением человека в кандалах, Иссы. Серебряное иссечение будет ровным брусочком, с драгоценными камнями, заменяющими картинку. Золотого я увы, не видел, но знай, что оно есть. А твой крест – это очень древняя вещь, такие делали ещё до раскола единой веры, иссаитство один из этих осколков, а потому носить крест вместо иссечения когда-то считалось приемлемым.

— А сейчас?

— Таких вещиц мало осталось, вряд ли кто-то ещё помнит.

— А для чего делали кресты?

— Для того же, для чего и иссечение, как символ веры. Конкретно твой ещё и для предупреждения о приближении чего-то или защиты от него, но чего — без понятия.

— Может чертей или дьяволов? Мама их очень боялась.

— Вряд-ли. Дьяволы и черти скорее всего лишь сказка, уж слишком по-разному они описаны в разных мифах: где-то это одна сущность, где-то несколько, где-то их целое множество, то они похожи на животных, то на людей, то убивают кого ни попадя, то только магов. Так что вряд ли они были на самом деле. Скорее всего кресты – это просто амулеты на защиту от абстрактного зла. Может и твой крестик тоже предупреждает лишь об абстрактной опасности.

— А как понять, когда он будет предупреждать?

— Не знаю, сильно мелко сигил нарисован. Ясно только, что захочется заклинанием каким-то воспользоваться.

— Ну вот. — сказал паренёк расстроенно — Вот встречу что-то страшное, существо какое-нибудь, и не узнаю, когда. И что делать?

— Ты на себя в первую очередь надейся, а не на артефакты. Для начала обнаружь магию. Если синяя аура, значит человека ищи, если зелёная, то, вероятно, это природное существо. Но смотри внимательно, если есть ниточка от существа куда-то, значит это тоже кем-то или чем-то созданное. Если фиолетовое, то существо есть результат контракта, тоже надо по ниточке искать создателя. Просто и всего. Смотри на прогалы в ауре, там слабые места для атакующих заклинаний… — профессор запнулся. Он по привычке начал читать инструктаж перед охотой на сущности, совсем позабыв, что сейчас разговаривает с ребёнком — Но перво-наперво ставь щит, убегай и зови взрослых, они разберутся. Давай одевай крестик обратно и подымайся. Не вздумай мне опять по темноте читать, я тебя предупреждал. Закрывай погреб и спать иди. Спокойной ночи.

***

Настала середина июня. Вот уже несколько дней в поместье гостил один из старых знакомых Зибера, по совместительству жрец богини природы, одной из самых могущественных среди южного пантеона. Здесь, как, впрочем, и везде, он пребывал тайно, надеясь избежать иссаитских костров. Последнее время крестьяне стали очень нервные, так и норовят найти и уничтожить причину своих несчастий, с попустительства и, зачастую, подстрекательства духовенства. Неделю назад была новая волна самосудов из-за потушенных дождём обрядовых костров, прыжки через которые должны были дать надежду на хороший урожай. Всё равно, что дожди не кончались с самой весны, что традиция всё ж языческая. Пока народ на вилы кого не надо не подымает, можно им и помочь святым делом.

Солнце, отдавая оранжевыми красками заката, медленно уходило за горизонт. Догоравшая заря бросала свои последние лучи на мокрую траву, безлунная ночь вступала в свои права. Значит, пора домой. Вектор вдыхал сладковатый воздух от распустившихся пахучих цветов, что вечером отдавали все силы своего аромата. Ребёнок нехотя поднялся с самодельной лакированной лавочки, что сделал по подобию той, которая была здесь несколько лет назад, со времён покойной матери. Вдалеке, перед уходом, он увидел Альфреда и того непонятного человека, направлявшихся в дом. Кто он, чёрт его знает. То ли монах, то ли друид. Одним словом, очередной странный человек, у которого с отцом были какие-то дела.

Отец, вполне себе трезвый, сидел на своём месте, копошась в беспорядочно разложенных календарях и отчётах под зажжёнными свечами. Значит, будут снова обсуждать что-то важное. Младший долго думал, что же выбрать: ночное чтение или подслушать родительские разговоры? Но интерес и небольшая доля задора берёт верх над ним. Почитать он всегда успеет, а разговор такой не повторится никогда. Но теперь у него была и своя тактика, чтобы не было заметно подглядываний из-за лестницы. Сначала спрятаться, а затем потихоньку выглядывать всё больше, чтобы постепенно увидеть происходящее в зале. Даже самые скрипучие ступеньки были незаметно отмечены мелом.

Двое товарищей зашли. Профессор слишком хорошо знал своего ученика. Он понимал, что тот не упустит шанса подслушать чего интересного, потому решил обнаружить магию вокруг. Сквозь пронизанные потоками стены было видно довольно тускло и размыто, но главное, что Век и Кир сидят по своим комнатам. Будь они на лестнице, то очертания магии были бы намного чётче. Ученик не лыком шит, и своего учителя тоже знал прекрасно. Он отсчитывал десять минут, сидя у себя на табуретке.

Оба гостя расселись по разные края стола. Начинался один из бесконечных деловых разговоров, за сухостью формулировок которого скрывалась одна большая трагедия, развернувшаяся везде и всюду. Голод был неизбежен.

— Пан Планк, более ждать нельзя. Да, земля ещё не просохла, но если посадим позже, созреть не успеет совсем ничего. Боги предвещают ливни и дожди за наши прегрешения, но моими мольбами готовы даровать этой земле большего плодородия.

— Пан Зибер, каково ваше мнение?

— Если отбросить всё божественное, не имеющее к делу никакого отношения, — сказал он в укор жрецу — то примерно такое же. Двухнедельные наблюдения за погодой показали большую дождливость, а от того холод, что на посевах скажется отрицательно. Прояснений не ожидается. По вашему настоянию я прочёл отчёты за предыдущие года. Последний раз что-то похожее по масштабам было около пятнадцати лет назад, причём урожая не было два года. После чего…

— Восстал Лихтенштадт, я в курсе. Рекомендации ваши каковы?

— Сеять. Что-нибудь лучше, чем совершенно ничего. Пан жрец может, как и договаривались, использовать свои магические способности, чтобы немного повысить урожайность. По моим расчётам, до средней нормы всё равно недотянет, но уже будет куда легче.

— Хорошо. Я вас услышал. Жрец, какова сейчас цена вопроса? Та же?

— Да. Я беру оду монету золотом за одну квадратную милю. Но учтите, я не могу сделать всё по щелчку пальцев — он кинул небольшую усмешку в сторону Альфреда. Всё не мог ему простить побег из языческой общины, потому иногда как будто по-отечески подшучивал над ним, хотя и был младше него. — мне нужен весь день, чтобы заработать один золотой. Потому не считаю цену слишком высокой. Боюсь, по времени, я не успею всё за лето обработать.

— Ясно, — барин тяжело вздохнул. Массово терять души, пусть и не по своей вине, он не любил. Чем справнее имущество, тем меньше кровавой работы, но полностью исключить риск, к сожалению, было невозможно — обработаете сколько успеете. Отработаете по селу за день, в конце недели отрядите время на барщину. Плату примете соразмерно после каждого дня работ. Вас устроят такие условия?

— О да, вполне — ему льстило, что с ним, еретиком-язычником, здесь общаются настолько обходительно.

Большую часть разговора Вектор подслушивал, стоя рядом со стеной у конца лестницы на втором этаже. И, в отличие от занятых разговором взрослых, услышал из открытого окна за своей спиной шум приближающихся шагов, сопровождаемых песнопением, какое однажды доносилось вдалеке во время походов на село.

Дверь резко отворилась. В парадных священных одеждах вошёл Станислас, сопровождаемый шествием из полутора десятка чёрного духовенства, держащих пылающие факела. Они шли оградить барина от греха, и, по возможности, узнать, где тот держит еретика-многобожника. Язычник должен был умереть в муках от святого и праведного пламени божьего. Но, к их счастью, цель похода сидела прямо перед ними, от страха беспомощно вжавшаяся в стул.

— Пан Планк! Именем святой церкви я настоятельно прошу вас отдать нам на суд язычника, что держите у себя с неизвестными целями.

— Нет. Не отдам. — Барин очень враждебно посмотрел на непрошенных гостей. Ни капли робости перед духовенством.

— Почему же? Вы отвернулись от веры праведной?!

— Угомонись, Станислас. — Мизерат не любил, когда ему, тем более в его доме, угрожают шантажом, самым подлым приёмом из возможных, барин постепенно начинал закипать — Этот человек в первую очередь маг, причём такой, что умеет даровать полям плодовитость.

— Как вы посмели поверить их бредням!

— Я вчера проверил его на деле. Свои способности он подтвердил.

— Отдайте нам его, и Исса-бог смилостивится над вами!

— Нет я сказал! Без его способности превращать магию в удобрения у меня крестьяне в этом году перемрут поголовно. Они – моё имущество и твой приход, а потому моя задача сделать всё, чтобы их осталось как можно большее количество.

— Пусть мрут, значит, такова воля божья. Неисповедимы его пути. Смерть есть великая награда, прекращающая грехи и дающая шанс на райское существование.

— Ты понимаешь, что говоришь?! — Профессор не выдержал настолько людоедской речи оппонента — Между возможностью спасти жизнь, и смертью от бездействия, выбираешь последнее? Ты желаешь мучительной голодной смерти сотням людей?!

— Именно так, южанин, взявший на себя грех неострижения. Такова воля Иссы, ниспославшего на нас дожди.

Пока жрец продолжал с силой вжиматься в стул от страха мучительной гибели, Мизерат и Альфред, весьма раздражённые и разозлённые, смотрели на непрошенную процессию.

— Станислас, ответь, ты что, хочешь меня без имущества оставить?!

— Никак нет, лишь призываю подчиниться божьей воле. Не идите на поводу греха жадности и гордыни.

— Не лезь в мои дела, жалкий духовник! — барин окончательно вышел из себя — Я сам распоряжаюсь своим имуществом. И если для того, чтобы оно работало исправно, нужно нарушить правила, я сделаю это мать твою! Я здесь хозяин, а не ты! Вы все, покиньте мой дом! Вон!!!

Духовенство, страшась гнева барина, замешкалось и уже собралось отступить, но не Станислас. Он хотел добиться своего несмотря ни на что. Маленький маг, наблюдая с лестницы за происходящим, снова увидев в глазах своего врага знакомый огонёк безумия, вспомнил про паническую боязнь того тёмных углов и немедленно воспользовался этим, погрузив комнату во мрак. По едва слышимому щелчку пальцев разозлённого Вектора потухли и факела, и свечи. Благодаря новым перчаткам жесты были намного тише. Ребёнок был возмущён не меньше отца и гувернёра. Если бы мог, то просто бы подрался с ним. Но так было не выиграть, мстить приходилось по-другому. Ненависть сжигала ребёнка изнутри.

С новым щелчком поднялся по могильному холодный ветер. В панике духовенство побросало свои потухшие факела и разбежалось странствовать дальше. С настоящей чертовщиной дел иметь никто не хотел. Дальше безумие священника, что жило и разрасталось в нём с того происшествия в келье, всё сделало само. Станислас стал словно одержим, начал метаться по сторонам, не видя выхода, начинал плакать от страха и судорожно молиться. Звал своего ангела-хранителя, но попытки были тщетны. Он вёл себя так, как будто за ним гнался сам дьявол. Жрец в точно таком же страхе от чертовщины, наконец покинул стул, но только для того, чтобы спрятаться под столом и закрыть глаза. Пусть неведомая сила и защищала его, но она явно была тёмная, раз сводила священника с ума. А такие силы любят брать соответствующую плату, от чего было ещё страшнее.

Мизерат строгим взглядом наблюдал за происходящим во мраке родного дома. Оказавшись в привычной успокаивающей темноте, он как будто бы снова очутился в столь желанном погребе, чтобы начать заливать вином тревогу и душевные раны. По правую свою руку он вновь увидел Пауля, старого близкого товарища, что вновь и вновь, да и в этот раз, просил его перестать пить спиртное.

— Я не могу сейчас, Пауль. Мне без вина слишком тяжко. Сейчас закончу дела, и сегодня постараюсь поменьше, только три бутылки.

Альфред пытался держать себя в руках. Внезапно потухший свет заставил его обернуться в сторону лестницы. Из всех присутствующих в доме так мог сделать только один человек. И да, вот он, маленький негодник, стоит на лестнице, слегка поблёскивая гневным взглядом. Всё-таки подслушивал. Но, пожалуй, на этот раз он спас положение.

Вектору стало не по себе от того, что отец начал на трезвую голову разговаривать с почившим. Когда же он успел сойти с ума? Альфреда этот вопрос беспокоил не меньше.

Профессор ждал, пока Станислас настрадается достаточно за его намерение убить не одну сотню людей и за попытку вторгнуться в чужие души без спроса. Только потом Зибер лёгким щелчком вернул свет настольной свечи. Тусклого огонька было недостаточно, чтобы отогнать безумие священника, но хватило, чтобы тот наконец разглядел выход и помчался прочь, убегая от призрачного преследователя, споткнувшись о брошенные факела.

Мизерат смотрел на уходящую в даль белую мантию с единственной мыслью: «кто тебя послал?».

Всё то время, что священник страдал в своём безумном страхе, ребёнок презрительно смотрел на него с высоты лестничного пролёта. Убийца спокойно носил парадную рясу, о которой тысячи раз говорил, как об одежде святых и смиренных. Вот и смирись с волей отца сохранить своё имущество и его с Альфредом волей спасти несчастных людей, пускай и «недопустимыми» церковью методами. Выбор сделан. Жизни быть.

XIII. Встреча.

Близилось июльское светское собрание, от чего Кир становился более нервным и беспокойным. Текст травника только подтвердил слова профессора. Выиграть не представлялось возможным. Но отступать нельзя. Всё-таки необходимо хотя-бы попробовать. Судят не за проигрыш, судят за трусость.

Не одним описанием влияния алкоголя на человека ограничивалась книга. Ради интереса он заглянул и в другие разделы её. Например, что из определённых трав, какие он видел в ближайшем лесочке, можно сварить себе отвар от похмелья, по описанию даже вкусный, но, к сожалению, малоэффективный. Из чего-то можно сделать порошок, который надо закуривать, перемешав с обычным табаком, помогает от кашля, и всё в таком духе. А вот дальше главы тридцать второй до четырнадцати лет Альфред читать запретил. Пока никто не видит, наверное, можно и заглянуть чуточку…

Вектор скоротал вечер после обеда за прочтением «изготовления стекла», сопровождаемое подробными гравюрами различных этапов с подробными инструкциями, как и что делать. Он любил представлять у себя в голове все процессы, что можно улучшить, как переделать и упростить с помощью магии. Её, почему-то, старательно избегали использовать. Надо будет у учителя спросить. Маленький изобретатель весь погружён в описание созидания.

Резкий хлопок двери, непривычно грозный, прервал его рассуждения.

— Здравствуй дом, привечай своего истинного хозяина! — претенциозно доносилось из залы. Игнас вернулся на побывку с академии на два месяца, не соизволив ответить ни на одно из писем отца. Зачем что-то писать? Там у него свои дела. Да, обучение воинов в последнее время значительно сокращено, он отучится лишь два года, вместо когда-то положенных четырёх. Но это не важно. Важно, что там были девушки, что многие из них сдавались без боя, только заслышав его фамилию.

«Чёрт. Этот точно не даст мне спокойно заниматься своими делами.» — Вектор, порядком отвыкший от старшего брата, рассуждал лишь с остатками страха, но более с ненавистью за всплывшую в памяти попытку убийства. Получить от него не хотелось, потому паренёк довольно быстро сообразил запереть дверь. Замок, что предназначался на погреб, повис на старом месте. Младший точно знает – братец не упустит возможности поквитаться за что угодно, ему одному известное.

— Вектор, иди сюда, маленький позорник. Говорят, ты там совсем от рук отбился. Я иду воспитывать тебя, щенок несчастный! — отдававшие военщиной шаги, чем-то похожие на отцовские, направились на этаж.

— Как в воду глядел. — подумал младший вслух.

Пока Игнас всё больше и больше бесновался, терроризируя запертую дверь, «щенок» пытался продолжить чтение, сопровождая сопутствующим размышлениями. Но постоянный шум чёрной брани и бесконечных тщетных попыток сломать неподатливый металл мешали воспринимать написанное. Надо что-то предпринять.

Главной целью было сбежать из дома от братца, а дальше можно податься куда угодно. От дома прислуги до ближайших сёл и лесов, которые он уже успел исходить вдоль и поперёк. Хотя брат тоже их знал, но наверняка не столь хорошо.

Прорабатывая план действий у себя в голове, ребёнок неспеша, аккуратно намотал портянки, чтобы затем спокойно надеть свои ботфорты. Натянул связанные Прошкой шапку и тёмно-зелёную кофту, на улице было холодно от недавнего дождя. И мастеровые перчатки, конечно. Очень уж они ему нравились. Осталось только привести план в исполнение. Собравшись с духом, младший приготовился действовать быстро и решительно.

Он подождал новой попытки Игнаса проломить дверь, и, между толчками открыл и убрал замок. Братец, не ожидая успеха очередного удара попросту распластался на полу комнаты. Пока тот пытался понять, что же произошло, Вектор, довольный удавшимся планом, спешно покинул этаж, стрелой выбегая из дома. Лишь краем глаза он успел заметить довольно яркую непонятную одежду на брате.

Игнас был в ярости. Позорный чёрт опять избежал мести. Долорес и Кламантис, у которых он побыл первым делом, весь вчерашний вечер жаловались на Вектора и его гувернёра. Так обращаться с любимыми тётушками он не мог позволить. Поднявшие мятеж против устоев и традиций должны быть наказаны.

У взрослых были свои дела. Отец целиком занялся управлением поместьем. Начинался сев, а значит без его участия не могло обойтись, гостей стало кратно больше. Вынужденный работать с утра до ночи, он волей, сознательно ограничивал себя в спиртном, отчего был просто в ужаснейшем раздражении от неотступающей тревоги и постоянного желания выпить.

Неугомонный священник с должности учителя религии был уволен. С того вечера Станислас начал распространять слухи о чертовщине в барском доме, подстрекая и без того нервных крестьян, заодно пытаясь предать огласке сокрытие еретиков-многобожников в поместье пана Планка, используя свои новые не самые плохие связи. Несколько «обысков», гласных и негласных, не дали никаких результатов.

Вектор отсиживался в полусадике дома прислуги, наблюдая закат с непривычного, но более безопасного места. Сновавшие туда-сюда люди барчонка как-то то ли боялись, то ли стеснялись. К такому он уже давно привык, своеобразно путешествуя по деревням вместе с пани служанкой, потому просто не обращал на это внимания.

Из дома знакомым тихим шагом вышел учитель, по совместительству друг и товарищ и подсел рядом. Альфред в прекраснейшем настроении шёл сюда прикурить, но, завидев ребёнка, решил повременить. Дурной пример показывать нельзя.

— Ты чего тут?

— Игнас на каникулы вернулся.

— Опять обижает?

— Угу. Как только приехал, сразу ко мне пошёл, за что-то наказывать.

— За что же?

— Не знаю… Он всегда такой. Сам себе придумывает, а потом «воспитывает».

— Нехорошо. Тебе замок выдать? Хотя бы комнату закроешь.

— Было бы неплохо.

— Жди тогда — Он поднялся со скамьи и исчез за дверьми дома прислуги, довольно скоро снова появившись оттуда, с уже знакомым замком с зелёной отметиной и вставленным ключом. — Пойдём-ка к тебе домой. Провожу тебя до комнаты от греха подальше.

***

На утро, ни Кир, ни Игнас на тренировку не явились. Оба отсыпались пьяные после бурной ночи в ближайшем сельском кабаке, о чём обиженными приставаниями старшего барчонка служанками было доложено отцу. Обоих детей ожидали десять розг разгневанного родителя.

Поскольку Перси пребывал в столице, держа бой со стаями волков, тренировки оставались на совести профессора. Тот решил провести физические занятия только с младшим подопечным, а затем приступить к мероприятиям карательным.

За неимением посторонних глаз Альфред стал учить Вектора не самым хорошим вещам, но с чем бы тот потом неизбежно столкнулся. А именно дуэльным приёмам. С ними экзамен на поступление в академию можно только завалить, среди воинов применение оных считались за слабость, а вот на дуэлях, как можно догадаться по названию, встречались сплошь и рядом и дозволялись невоенным сословиям, хотя использовались всеми. По этой части Зибер владел рапирой поразительно ловко.

Игнас, проснувшийся посредине первого тренировочного круга, опохмелившись припрятанной бутылкой вина, приступил к наточке наградного искусно и богато расписанного кинжала, что выдавался за успехи в учёбе. Он готовился завершить то, что ему не дали сделать по стечению обстоятельств. Позорное пятно на почитаемых родах Планков, Кригер и Войцеховских должно было перестать дышать.

Прошка, слегка пополневшая, но всё ещё красавица, поднялась на этаж. Она приносила утренние сладости Киру, и увидев его состояние, укрыла. Бедный мальчишка настолько устал, что одетый уснул, просто упав на кровать. Приведя в порядок второй этаж и на том закончив свою часть работы в доме служанка уже собиралась уйти, как из дальней комнаты вышел спросонья довольно крепкий подвыпивший подросток. Он был в яркой красно-оранжевой военной форме, видимо парадной, с золотыми браслетами вместо манжет. На голове красовалась странная красная шапка с огромными перьями, на поясе висел красивый кинжал в кожаных, хитрым рисунком тиснёных ножнах. Этот юноша за сутки своего пребывания здесь уже нагнал страху на всех слуг барского дома. Мужиков бил, к девушкам приставал, а потом тоже бил, непривычно не получая желаемого. Вот и сейчас наставил на прислужницу свои хищные глаза.

Только попытавшись приблизиться к очередной своей жертве, неожиданно для себя Игнас получил размашистый удар грязной и пыльной метлой по своей голове, уронивший столь пафосную шапку. Сделав ещё одну попытку обездвижить своевольную красавицу, попытавшись прижать ту к стене, несколько раз больно получил черенком по своим рёбрам. Возмущённая Прошка филигранно и с некоторым изяществом выдавала удар за ударом, атакуя со всех сторон и по итогу сбила нахала с ног. Она метлой в этом бою за свою честь орудовала лучше, чем многие рапирой. Прошка гордая, себя в обиду не даст, особенно очередному приставале, коих было множество. Даже Томилко получил в своё время тумаков. Конечно же, по пути в дом прислуги она сразу пожаловалась своему мужу на творящееся бесчинство.

Старший барчонок зол. Проиграть в бою, да какой-то презренной женщине, да ещё и безродной! Бока ему намяли знатно. Никогда бы не представил, что метлой можно пользоваться так. Вот за это, если кто узнает, точно засмеют. Но ничего, ненависть нужно сохранить для вымарывания из истории мелкого ходячего позорища. Осталось только дождаться момента, когда тот останется один.

Отец приехал с полевых работ. Он очень раздражён. Приближались ненавистные растраты, которых было невозможно избежать. Голод уже напоминал о своём приближении. В местах, где не обработали поля магией всходы были отвратнейшие, как и настроение. Ещё и жалобы, жалобы, жалобы, бесконечные жалобы прислуги со вчерашнего дня на старшего сына. Совсем распустился, позорище, и едва начавшего исправляться Кира опоил. Сейчас же надо высечь обоих, чтобы неповадно было. Дел ещё невпроворот, в ближайшее время совсем нельзя пить, но как же хочется, чтобы наконец расслабить напряжённые нервы. Но нет. До окончания работ ни капли, иначе всё выйдет из-под контроля и станет ещё хуже. Как же всё бесит.

Профессор старался быть с Вектором постоянно. Прошлый раз чудовище пыталось убить несчастного ребёнка, и скорее всего, попытается это сделать снова. С паном Планком Зибер договорился, что Киру розги сменят на другое наказание, а вот старшему стоит надбавить и до двадцати, или не просто розг, а плетей.

Тренировка была окончена, наставало время занятия инженерным делом, но перед этим просто необходимо было покарать обоих гуляк. В зале двое взрослых взглядами встретились со спускающимся Игнасом. Надо было обездвижить подростка и отправить в погреб, но тот, не побрезговав ударить отца по голове и печени, спешно сбежал, увернувшись от рук профессора пытавшегося его поймать. Единственный, кто мог скрутить пятнадцатилетнего, сейчас принимал собственные бои.

Выскочив за порог сеней, тот за дверьми увидел свою цель, великого порочника дворянского звания. Смелее, один удар и всё будет решено, честь будет восстановлена! Младший, находившийся в настороженности вне запертой комнаты, сумел увернуться от удара поблёскивающим позолоченным кинжалом. Даже гравировку успел разглядеть — «святая месть», написанная вязью, как стихи священных сказок. Два врага оказались друг перед другом на мокрой скользкой траве.

Маленький инженер бесил одним только своим видом: за год отрастил себе точно такой же смехотворный хвостик, как и у того интеллигентишки, ботфорты вместо обычных сапог в сочетании со странными пошива штанами и перчатками просто кричали: «Смотрите все, я работаю своими руками!». Не стоило-таки допивать вино. Да, ярость придавала сил, удар был хорошо поставлен, но попал совершенно не туда, куда надо было.

Вектор боялся лезвия, от которого всеми силами постарался увернуться. До рапиры было не добежать, Игнас перекрыл дорогу. Оставалось защищаться тем, что есть. Либо он, либо нас.

— Отстань, петух! — крикнул Век слегка поскользнувшись и сопроводив незаметным щелчком. Форма ему действительно казалась смехотворной, напоминающей огненного петуха в барском курятнике. У солдат отца была намного красивее.

— Умри, позорник! — рука была занесена на второй удар

Подросток был весьма проворен. На побег и внезапное нападение у него ушло менее минуты. Профессор успел бы вмешаться и не дать сделать замаха, но… этого не понадобилось. Игнас, едва сдерживая слёзы и крича от боли, внезапно бросил кинжал. Золотые манжеты и нательное иссечение на груди начинали безбожно больно жечь. Благородный металл раскалялся, прижигал кожу, навеки оставлял след, пытая своего носителя.

— Вектор, прекрати! — сказал Альфред, забрав упавший на траву позолоченный кинжал.

Слова учителя как будто привели младшего в чувство, и тот отменил своё заклинание. Он не хотел столько боли причинять старшему. Раскалиться должно был именно оружие, чтобы нападавший его бросил, но из-за страха и скользкой травы промахнулся и направил магию не туда.

Игнас упал на сырую холодную траву и попытался снять подплавленные манжеты, припёкшиеся к рукам. Через огромнейшую боль и мучения ему удалось это сделать, оголяя находящееся под кожей. Руки жгло от полученных ран. Непутёвый братец смог сделать такое, даже не взяв в руки оружие. Боль, страх и ненависть смешались в нём и вылились в чувство беспомощности от очередного поражения. Теперь Вектор в его глазах не мелкий позорник, теперь это своевольный мятежник, умеющий стоять за себя, теперь Вектор способен его убить, теперь он опасен.

Отец приходил в себя после внезапных ударов. Старший совсем берега потерял. Его сын, родная кровинушка, маленький «огонёчек», как называла его Мария, посмел напасть на своего родителя! Распущенное неблагодарное позорище. Высечь, немедленно! Поднявшийся барин вышел за порог и специально взял сына за окровавленное запястье, с силой сжав его. Игнас истошно вскрикнул от насквозь пронизывающей острой боли, что отрезала и без того немногочисленные силы для сопротивления.

Профессора обдало дрожью от криков забитого зверя. Хотелось отвернуться от происходящего. Грязными руками, прямо по свежей ране, да ещё и сжимая с большой силой. Было противно наблюдать пытку.

— Пан Планк, думаю ему хватит на сегодня. — он попытался остановить его. Подросток, сколь бы ни был тяжел его поступок, своё уже явно получил. Наказание должно быть соразмерным.

— В вашем распоряжении Кир и Вектор, занимайтесь ими. Со своим имуществом я разберусь сам — сказал Мизерат, опуская в погреб нерадивого сына.

Младший, тихонько поднявшись в сени, уже зачинал плакать. Нет, он не хотел сделать брату настолько больно. Так не должно было получиться. Только одно вертелось в голове: «Что же я наделал…». Ему было страшно и отвратительно смотреть на рану и то, как обращаются с пострадавшим братом. Руки дрожали.

— Век, пойдём-ка поговорим. — Альфред не ожидал подобных решительных и жестких действий от, как казалось, довольно доброго ученика. Но наворачивающиеся на глаза слёзы последнего уже расставляли всё по своим местам.

Поднявшись наверх, в свою обитель, Вектор сел на кровати, слегка наклонившись вперёд. Он взялся за свою смоляную голову и продолжал беззвучно лить ручьи слёз, смиренно смотря в пол. Учитель молча наблюдал.

— Я… Я не хотел! — ему страшно от содеянного, от последствий случайной ошибки.

— Достаточно. — Профессор по правилам должен был наказать парнишку за причинение вреда магией, но тот, как и многое другое, снова всё сделал сам.

***

Зибер не упускал шанса преподать азы медицины своим подопечным, потому сегодня занятие состояло в том, чтобы научиться правильно смешивать зелье лечения для эффективного устранения ожогов и обширных рваных ран. Он в очередной раз из огромного шкафа с верхней полки достал инструменты алхимика и коробочку с реагентами и травами, которая существенно пополнилась и разнообразилась его стараниями.

Младший барчонок, всё еще подавленный, но уже подуспокоившийся, спустился вниз. Посреди залы на выставленных в ряд стульях лежал без сознания связанный по рукам и ногам старший, без своей яркой рубашки. От вида исполосанной, изодранной, иссечённой до крови спины Вектор невольно взглотнул. На замученного брата смотреть было невозможно.

— Итак, сегодня мы будем учиться делать мазь от ожогов и раствор зелья лечения для обработки обширных рваных ран. Испытуемый лежит перед нами. Век, вскипяти воду в ковшике, надо промыть раны.

Паренёк взял в руки ковш с деревянной ручкой и снова использовал то самое заклинание. Металл то нагревался, то остывал, чтобы не сжечь ручку, кипятя воду. Профессор готовил само зелье. Кир не сводил глаз с быстрых рук учителя. Он старался чётко запомнить набор необходимых реагентов и последовательность действий. Если получится повторить, то можно будет безнаказанно лишаться похмелья.

Кипяченая вода остыла. Решили начать с обработки ожога. От небольшой боли при заживлении Игнас потихоньку начинал приходить в себя и пытался ворочаться…

— Кир, и ты туда же?! — первым делом он увидел, как ему казалось до этого, достойного брата, с разбавленным зельем в руках, которым только что обрабатывали раны на спине. Теперь и он запятнал себя позором. Игнас вынужден в этом доме в одиночестве бороться за соблюдение устоев.

Кира нервно передёрнуло. Братец об его весьма неприглядных интересах сможет растрепать. Неприятно. Что же делать? Наверное… уже всё равно. Читая травник, он смирился с собой и своей неизбежной участью, но по привычке всё ещё слегка беспокоился. На ближайшем собрании наконец всё решится, и он будет снова волен выбирать. Чёрт с ними, что будут презрительно смотреть, зато он сможет делать то, чего не смогут другие, чего он хочет сам. Таким плавным ходом Кир собрался с мыслями и спокойно, даже слегка равнодушно ответил:

— Я думал, ты «спасибо» скажешь.

— За то, что ты тоже решил опозорить весь наш род?!

— Я тебе вообще-то раны на спине залечил, а Век на руках.

При имени младшего брата дёрнулся уже сам Игнас. Когда в небольшую зону его видимости попал Вектор, связанного на мгновение охватили ужас и паника, недавно заживлённые ожоги напомнили о себе. Этот опасный мятежник может совершенно незаметно сделать всё, что угодно. Может, он захочет отомстить, и никто не будет его останавливать. В этом доме отныне главенствует мятеж, честь в плену, блюститель порядка понижен собственным отцом до звания имущества. Осталась только одна возможность отстоять свою честь, а именно первым разболтать собранию о порочных братьях и заявить о собственной чистоте в этом деле. Там он получит признание, которого полностью лишился здесь. Скорее бы собрание.

Было видно, что младший явно расстроен и не собирался ничего такого предпринимать, наоборот, пытался загладить свою вину обработав ожоги, пока пострадавший лежал без сознания. Ему всё еще было печально от причинённого брату вреда. Он корил себя за роковую оплошность, но постепенно пытался оправдаться. Всё-таки его хотели убить одним ударом позолоченного кинжала, просто за то, что он тот, кто есть.

Вектор смирно сидел на стуле, учась размешивать зелье лечения в правильной точной пропорции, чтобы потом получить из раствора ещё противоожоговой мази. Она довольно долго хранится, можно приготовить заранее на всякий случай. Вся эта возня с препаратами была ему не по душе. Специфический запах лекарств прочно засел в голову со времён болезни матери и означал лишь страдания, смерть, которую чуть сам не причинил брату, о существовании которой как явления просто хотелось забыть. Мастерить было куда веселее.

Игнас дёргался от чуть резковатых движений младшего, постоянно ожидая неведомого магического удара и пытаясь заранее увернуться от несуществующей угрозы. Со старшим профессор пытался поговорить, но тот из принципа гордо хранил молчание, брезговал разговаривать с человеком, с чьего появления в доме всё пошло наперекосяк, с человеком, что только своим видом нарушал устои, что настроил всех против него. Но демонстративно оказывать полное и абсолютное неуважение побаивался. Раз Вектор смог оставить серьёзнейшие шрамы, то этот уж точно может сделать куда больше, больнее и изощреннее. Связанный не мог снять ненавистные ему верёвки. Пары давно изученных ловких движений было бы достаточно, но только что заживлённые раны на руках и спине то и дело норовили снова открыться, причиняя острую боль.

Инструменты для алхимии решили со стола не убирать. На следующий день они снова понадобятся, да и больно они громоздкие. Обедать не мешают и ладно.

Приехала телега, на которой Альфред, Вектор и Кир отправились к старой мастерской, чтобы вытащить оттуда весь оставшийся инструмент и перенести его в дом. В сарайчишке за зиму прохудилась крыша, да и одна из стен покосилась. Видать из-за постоянных дождей один из подгнивших столбов наконец не выдержал и сдался окончательно. Обитель чьих-то мечт со временем неизбежно становилась прахом. Дети, бегая по грязи туда-сюда, вместе со всей прислугой довольно быстро перетаскали все инструменты с полок, пока учитель, весь испачкавшись в земле, правил столб насколько мог, не без помощи сил пары крестьян. Из них двоих получились бы неплохие воины, не будь те невольниками с рождения. С помощью этих же двух людей на телегу подняли довольно большой и крепкий верстак — последний из оставшихся инструментов. Теперь сарай занимали лишь плуга, серпы, лопаты и всё прочее для обработки барских полей. Прошлая жизнь окончательно выветрилась из деревянных расщепленных стен. Дни маленькой барской мастерской были сочтены.

Настало время ехать обратно, начинал накрапывать очередной дождь. Лишь бы успеть доехать до дому, а то дорогу размоет ещё сильнее и можно будет совсем утонуть в бескрайней грязевой колее. Природа вокруг тоже не могла ничем порадовать. Вместо привычных тихих шуршаний полевых обитателей слышался только протяжный скрип деревянных колёс. Поля, что уже были насыщены магией, вселяли надежду на хоть какой-то урожай. Вдалеке виднелись и необработанные участки. Плакать хотелось, смотря на них. Как будто по ним ураган прошёл, несколько пеших армий, бешенная конница, настолько там было мало всходов. Морось перешла в дождь.

Подъехав к барскому крыльцу, все пассажиры начали под ливнем спешно перетаскивать в дом важный и ценный груз. У разворотного кольца уже стоял дилижанс тёток, в который отец вёл непутёвого сына, как солдат каторжанина. Игнас что-то прошипел в его сторону, на что Мизерат сразу же, без колебаний и раздумий, со всего размаху ударил того по голове. Сколько ни пей, а опыт не пропьёшь. Хорошо поставленный удар сбил с ног весьма крепкого для своих лет подростка, попытавшегося увернуться.Разгневанный родитель за шкирку поволок того по мокрой земле, порядком испачкав дорогую парадную форму, с силой и пренебрежением ввалив сына внутрь дилижанса. Непутёвое имущество за свой поступок было лишено обеспечения. Теперь тётки, если смогут и захотят, будут содержать его. Раз слова Долорес и Кламантис ему дороже воли отца, то пусть и уезжает к ним, безродное позорище.

XIV. Перелом.

Вектор спал как убитый. Вчерашние потрясения, а затем беготня с переносом старых инструментов в новое место высосали из него все силы. Проснувшись, он силился вспомнить, куда делся с полки прочитанный первый том, чьё отсутствие сразу было замечено. Ладно, потом найдётся книга, всё равно её далеко затерять не мог. Лучше уж вовремя явиться на тренировку.

Не без удовольствия потягиваясь, он спустился в залу. Отца он там не заставал. Тот с рассветом выезжал по делам. Вот так и прошли три года после смерти матери. Отец либо беспробудно пьян, либо в разъездах, либо будет пороть за что-нибудь. Что есть он, что нет его.

Кир и профессор о чём-то разговаривали.

***

В тот день Кир уснул за столом глубокой ночью. Ему пришлось проснуться от ледяного ветерка, пробравшего до мурашек. Всё тело неприятно ныло, чувствовалась усталость. Он поднял голову с массивного деревянного стола и лениво протёр свои глаза, пытаясь очнуться до конца и вспомнить, что же он вчера пытался сделать. Лишь бы не наказали за что-нибудь. Рядом лежала книга брата, раскрытая на странице слабеньких заклинаний, что именуются заговорами. Без спроса ведь взял, ну да ладно. Хозяин её уже всё равно перечитал вдоль и поперёк, ему она не нужна.

Очнувшись, он увидел профессора, который с лёгкой усмешкой внимательно рассматривал на свету, бьющему из открытой двери, темновато-зелёную жидкость в рюмке. Заслышав шевеление барчонка, обернулся к нему, явно чем-то довольный.

— Итак. Покажи мне, как ты это сделал — он поставил на стол предмет своего недавнего интереса, чуть не выплеснув содержимое.

— Я не совсем помню…

— Просто встань и повтори, что сможешь.

— Хорошо — Кир нехотя поднялся изо стола и подошёл ближе к хитрой системе, состоящей из витиеватых трубок, реторт и колб странной формы. Спустя небольшое время он точно вспомнил в каких пропорциях в какой сосуд что нужно положить и в какой последовательности действовать. Не помнил он самого важного, ради чего книгу и брал: как поджечь несчастную нагревающую свечу. Магия, которую получалась сконцентрировать внутри, всё не хотела вырываться наружу и делать что необходимо.

Альфред внимательно наблюдал. Паренёк, пусть и неуверенно, делал всё абсолютно правильно, увидев сам процесс лишь раз. Дозировка реагентов была рассчитана довольно точно. У ребёнка потрясающая память и хорошие руки, впрочем, как и у брата. Ну же, подожги несчастную свечку, ты же явно книгу не просто так брал.

— Так, ты предисловие читал?

— Нет, только про нужный заговор. Вчера даже получилось, правда случайно. Почему же сейчас не выходит?! — Кир раздражался из-за десятков тщетных попыток выплеснуть из себя сконцентрированную магию. Он просто пытался повторять движения за братом, но щелчки пальцами почему-то не работали.

Профессор довольно резко взял за запястье левую руку ребёнка, заставив того коснуться близстоящей колбы. На удивление последнего, после этого внутреннее напряжение удалось высвободить и наконец поджечь несчастный фитиль.

— Да как это работает?! Почему получилось на этот раз? — он искренне не понимал правил того, чем пытался воспользоваться.

— Чтобы высвобождать магию, любому человеку нужны специальные инструменты в руках, причём каждый вид магии и метод использования требует своего специфического…

— Что значит вид магии? — прервал он речь профессора — Я думал, что она просто есть и ею пользуются как хотят, а тут ещё методы какие-то.

— Нет, парень. Магия штука весьма своевольная, неоднородная, со своими законами. Чем раньше начинающий маг определяется со своим путём, тем проще ему потом будет пойти дальше. Увы, люди в этом плане весьма несовершенны. Человек не может пользоваться магической энергией как хочет. Каждое заклинание оставляет след на организме, и со временем некоторые вещи становятся недоступны, а другие, наоборот, получаются намного лучше. Если пошёл по одному пути, то другие для тебя будут либо закрыты, либо результат будет гораздо хуже. То есть ограничения имеются, но точных границ нет. — Зибер по старой привычке вновь зачитывал первую лекцию по введению в использование магии. Кир внимательно слушал речь Альфреда, не отрываясь от создания зелья. — На сегодняшний день различают следующие виды магии: Природный, контрактный и естественный. Метод использования последнего недавних пор делится на чувственный и инженерный. По внешнему виду результата эти два направления особо не отличаются, однако, по сути, подходы в корне различны. В первом методе опора идёт на чувствование потоков и влияние на них, а это уже позволяет связывать их в любые заклинания, энергию преобразовывать в материю. Второе направление нацелено больше на взаимодействие с различными уже существующими материальными предметами. Магия здесь познаётся через практику, используется как энергия, чтобы заставить работать вещи так, как нам нужно. Маг вместо использования потока природного, создаёт свой, прямой и куда более устойчивый, учится переламывать его в нужных местах. После некоторых усилий в плане создания заклинаний фантазию можно будет проявлять в тех же масштабах, что и у волшебников. Хотя потом частое взаимодействие с магическим полем даёт возможность посоревноваться с ними и в работе с естественными потоками. Использующих практический подход к магии так же называют практиками, или инженерами.

Вектор спустился вниз и присел рядом под уже знакомую лекцию. Заметив свою пропавшую книгу на столе, начинал злиться. Наверняка её взял братец без спроса.

Алхимический перегонный аппарат наконец завершил работу, чарка на конце системы наполнилась светло-зелёной жидкостью. Младший, видя это, щелчком потушил нагревающую свечу, на что Кир обратил внимание.

— В следующий раз читай главы полностью, там всё написано — сказал профессор, продолжая наблюдать за стараниями барчонка. — Вектор, я взял книгу. — он заметил начинавшееся раздражение младшего подопечного. Драка между детьми была совсем ни к чему.

— Почему инструменты вообще нужны? Можно как-то без них? Неудобно же. — Спрашивал средний ребёнок, вернувшись к делу. Взяв небольшие весы, он отмерял одну десятую фунта порошка из той самой травы, отвар из которой, по заверению травника, мог облегчить похмелье.

— Увы. Человеческое тело способно магию накапливать, но неспособно в большинстве случаев самостоятельно её высвобождать. Для этого нужен проводник, через который можно будет сфокусироваться и выпалить весь накопленный потенциал.

— Как у Вектора получается тогда? У него в руках сейчас ничего нет, однако свеча всё равно потухла — параллельно точно отмеренная кучка растительного порошка чётким движением юного алхимика оказалась в зелье, вступая в реакцию, бурля и растворяясь. Жидкость темнела.

— Обрати внимание, на нём специальные рабочие перчатки. Они тоже своего рода инструмент, позволяющий использовать бо́льшее количество магии, но с меньшей точностью. Эти колбы из вербинового стекла, что тоже делает их инструментом. До недавнего времени Век брал отмычку, но теперь она ни к чему. Если тебе нужно, можешь взять. Чтобы можно было использовать магию в любое время, я постоянно ношу в кармане маленький мешочек с небольшим количеством реагентов, отец твой использует перочинный нож.

Зибер взял из рук Кира полученный препарат и вновь его рассматривал на свету. Лекарство от похмелья, оно самое, такое же, что и в первой чарке. Недурно. Он сможет стать приличным алхимиком, приложив достаточно усилий. В этом плане он даже лучше Вектора, которому явно не хочется работать с препаратами.

Размышления прервал входящий слуга, передавший Альфреду небольшой кусочек бумаги и тут же ушедший. Профессор равнодушно прочитал записку и тут же сжёг. Всё случилось именно так, как он и ожидал. Его дело было сделано, начинался огромного масштаба скандал. Перспективный священник, маг, на которого уже положило глаз высшее духовенство, при внезапной проверке епископом был пойман с поличным. Он нарушил обет безбрачия белого духовенства.

Станислас замучил семейство Планков и лично Зибера в частности «маленькими крестовыми походами», де факто постоянными допросами и проверками поместья на наличие еретика, с последующим пьянством и дебошем из-за очередной неудачи. Покровителям неугомонного священника эти походы было только на руку. Если бы у них вышло поймать несчастного язычника, то удалось бы убить двух зайцев разом: продвинуть подопечного куда нужно сразу и без вопросов, и убрать из игры столь мешающего графа Планка.

***

Этим же утром в соседнее поместье вернулся отныне и до своей смерти хозяин его. Абсолютно уставший и опустошённый, он входил в родной дворец. Проходя по хорошо знакомым гранитным полам и дорогим коврам, невольно вспоминал всех тех, кто ходил здесь вместе с ним. Сколько людей изменилось до неузнаваемости за столько лет. Имущественный вопрос стал для всех наследников Валентайна тем же, что полная луна для оборотней. Как вампиры они высасывали все силы из Персиваля, в звериной надежде урвать хоть небольшой лишний кусочек. Люди ли они ещё или нечисть уже, сорвавшаяся с цепи? Волчий оскал и до этого проглядывался в их заискивающих улыбках при встрече с Вали.

В трапезной на столе всё ещё стояла покрытая лёгким слоем пыли недопитая бутылка креплёного вина, одна из тех, что он разделил на поминках с ныне единственным товарищем. Друг из завоёванных южан странного вида и мелкого дворянского титула, подумать только. Когда-то барону к такому и подойти было бы зазорно, однако время нынче другое, и правила иные. Человек чести теперь является мятежником против правил своего поколения. Пойди найди хороших людей. Преданный своему делу ходит в виконтах, а герцоги бездельничают в халатах и гордятся своим гниением в беззаботной лени. Правила жизни, установленные самим Иссой, незаметно встали с ног на голову и от того пошли трещинами. Под гнётом тяжёлых мыслей бутылка была незамедлительно опустошена, с вином кончился и остаток сил. Всё, на что хватило Персиваля, лишь дойти до спальни, в которой проводил бурные ночи своей юности.

Проснулся он лишь под вечер. Сон как будто перестал восстанавливать силы, стал лишь возможностью сбежать от жизни, погрузиться во тьму, временно умереть. Оставаться одному было невыносимо. Почему бы и не пройтись к своему товарищу, да и было о чём поговорить, чтобы отвлечься.

Заблудиться, пусть и в конце дня, было крайне сложно. Профессор же по своему обыкновению сидел на лавке в полусадике у дома прислуги, собирался прикурить и был в слегка тревожном настроении.

— Здравствуй, Перси. Ух, выглядишь неважно. Видимо тебе порядком вытрепали нервы. Присаживайся, прикурим хоть. — Персиваль подчинился. Трубку ему поджёг Альфред.

— Альф, чёрт ты нестриженый! Женился, а мне ничего не сказал! — Он попытался перейти на более жизнерадостный тон.

— Больше скажу. Скоро я стану отцом. — Зибер слегка улыбнулся. Ненадолго отвлечённый от нарастающей тревоги из-за приближающегося своеобразного боя на дворянском собрании, он осторожно позволял счастью наполнять его душу.

— Поздравляю… — Персиваль тяжело вздохнул. Слегка подвыпившего располагало к размышлениям. В голове возник вопрос: почему же свои дети превратились в волчат? — Сделай одолжение, воспитай ребёнка приличным человеком.

— Постараюсь, об этом можешь не беспокоиться. Да и опыт какой-никакой уже есть. — После небольшой усмешки наступила небольшая пауза.

— Вали́… Он… — Перси неуверенно прервал неловкое молчание. Он устал сдерживаться неделями, пока находился в стане родных врагов — Он оставил мне всё. Абсолютно всё. Меня чуть живьём не съели за завещание отца, даже на подлинность бумагу проверяли. А дети, поняв, что после моей смерти достанется им, начали вести себя со мной так же, как с Валентайном. Я определённо что-то сделал не так, когда растил их.

Разговор начал плавно перетекать из темы в тему. Перси рассказывал о всей нервотрёпке и волоките, что он прошёл за всё это время. Как родственники пытались сначала выгрызть у него лично хоть что-нибудь, как нанимали лучших бюрократов, чтобы найти лазейки в законах, как проверяли на подлинность само завещание и печать и как долго проводились все процедуры. Говорил о том, какой родня была и какой стала. На семейные разборки под предлогом обычного дружеского визита приходили смотреть бывшие товарищи, как на театральное представление, чтобы сиюминутно начать сплетничать. Профессор слушал и негодовал.

— Ты мне скажи ещё кое-что, как там само собрание? — Никаких изменений профессор не ждал, однако неотступающая тревожность и интерес заставляли спросить об этом.

— Всё отвратительно, как обычно. О твоей свадьбе сплетни разводят. Ещё слухи какие-то поползли, мол, скандал в среде духовенства. Особенно Запольский и Леруа этим беспокоились.

— Сам фюрст Леруа? Хм. Дело принимает интересный оборот…

— Только не говори мне, что ты хоть как-то там замешан. Интриги противоречат всякой чести.

— Увы, с нарушителями правил играть по-честному – самоубийство.

***

Весь вчерашний день ушёл на подготовку к дворянскому собранию. Начиная заготовкой провизии, заканчивая одеждой. Предстояло отправиться в столицу. Барин решил немного нарушить традицию, а именно взять одиннадцатилетнего Вектора с собой. Так было проще, да и подобное не осуждалось. Обоих детей можно будет оставить под надзором гувернёра, а самому целиком отдаться решению имущественных и торговых дел. Безопаснее было оставить детей дома, но это вызвало бы много лишних вопросов, особенно после кучи проверок от церкви и слухах о пригретом еретике. Слухи надо было оставить слухами, а еретик пусть и дальше отрабатывает свои золотые, смягчая неминуемый голод.

Подготовилась и карета Бролье, рассчитанная на дальние поездки и большое количество груза. Охраны было больше, чем обычно. Трое изобретателей готовились к собранию как к бою. Иллюзий не питал никто. Бой обязательно будет, и у каждого свой. Кир приготовил себе целую фляжку лекарства от похмелья, оделся как положено, чтобы не вызывать на себя лишнего внимания.

Вектору крайне не понравилось то, во что его хотели вырядить. Туфли, чулки, короткие штаны, белый воротничок, какой-то цветной широкий пояс, завязываемый большим бантом. Мало того, что выглядит смешно, так и неудобно же совсем. Потому, следуя рекомендательному предписанию этикета одеваться соответствующе своему направлению, со своим рабочим видом расставаться отказался. Уговорить его удалось только на жилетку от военного фрака, и то только потому, что та не мешала рукам. Он остался верным своей белой рубашке, вышитой красными нитями, перчаткам и холщовым чёрным штанам. Ботфорты были вычищены до блеска.

Небольшое путешествие заняло около пяти дней, к середине шестого были на месте. Природа по пути ясно указывала, что спасения не будет никому и нигде. Голод пройдётся по всей стране. Везде одни и те же бесконечные дожди и собачий холод, те же полупустые поля.

С братом у барина были странные отношения. За показным дружелюбием скрывалась лишь взаимная неприязнь к сёстрам. Что, впрочем, позволяло спокойно остановиться семейству Планков в столичном дворце Войцеховских.

Здесь тоже висели семейные портреты на стенах, но изображали серьёзнейшего вида волшебников. Бабушка и дедушка барчат стояли одни, без детей. Сами войцеховские отпрыски были отдельно, запечатлённые на холсте сразу после смерти родителей. Слева, с болью в чёрных глазах, стоял самый младший из них — несчастный, подвыпивший, немного неряшливый, шестнадцатилетний Мизерат, на которого смиренно смотрела лишь тень от него, чудом оставшаяся в настоящем и с трудом сдерживающая позывы выпить от накативших воспоминаний. Вряд-ли кто-либо перенесёт тот ужас, когда из-за неудачного эксперимента на глазах хоть и ненавистные, но родители, превращаются лишь в безжизненные куски плоти, раскиданные по стенам и твоей одежде, окатив кровью с головы до ног. Но всё не так плохо. Только первая насильственная гибель тяжело отзывается на сердце. Со временем люди привыкают к постоянно присутствующей смерти, творимою судьбой или же их собственными руками.

В столичном дворце Вектор был впервые. Каменное здание чем-то напоминало обитель тётушек, но внутри было несравненно богаче обставлено, от чего всё казалось куда изящнее. Стены из голубого мрамора с колоннами по периметру, украшения из золота, высокие потолки, лакированный паркетный пол с невероятной красоты рисунками и волшебными символами на нём вызывали восхищение. Струящийся из открытых окон солнечный свет, ярко освещающий парадную, только дополнял общее положительное впечатление. Тут, в отличие от обители полумрака тёток, хотелось бы остаться и немного побыть.

Пока Кир предпочёл расхаживать по этажу с различными древними сокровищами и магическими артефактами, маленький изобретатель ходил по всем комнатам и внимательно рассматривал рисунки на полу в каждой из них. Самый большой и сложный располагался, как выяснилось, в помещении для магических экспериментов. Где, помимо всего прочего был стол для ведения записей, с чернилами и пустыми листами. Профессору пришлось постоянно ходить вместе с Вектором. Слава Иссе, что за ребёнком постарше не нужно сейчас следить. Он пусть и своенравен, но довольно спокоен и ничего не натворит, в отличие от шебутного младшего подопечного, хоть тот и стал намного сдержаннее за время обучения.

— Альфред, а почему эти рисунки какие-то… неправильные?

— Что ты имеешь ввиду?

— Ну вот тут спираль, тут завитки, тут вообще змейка какая-то. Не проще ли было направить магию напрямую, по ровным линиям, как в кругах практиков?

— Это заморочки волшебников, не придавай тому лишнего значения.

— А я могу воспользоваться этим сигилом?

— Можешь, но тебе от этого будет не очень хорошо. Рисунок для опытных магов, да и без перевода для практического метода будет сложновато.

— Значит, никакого веселья? — Вектор расстроился.

— Никакого веселья, тем более сейчас. Завтра днём нам всем надо прибыть на собрание, необходимо подходить к этому событию максимально серьёзно. Помнишь, что я тебе говорил?

— Быть осторожным в делах и словах. Лишнего не болтать, разговоров о религии и политике избегать.

— Молодец — профессор по-отечески погладил ученика по гладко причёсанным волосам.

— Честно, не хочу туда идти. Делать там нечего.

— Согласен, но воля барина есть воля барина. Ничего не поделаешь.

— Вырасту, сам себе барином стану. Буду дома сидеть сколько хочу и мастерить механизмы с утра до ночи. Они куда полезнее.

Зибер слегка усмехнулся.

— Будешь, обязательно. А до тех пор придётся повиноваться.

***

Новый день для Вектора начинался неприятно. Он так привык к утренним подаркам от Прошки, что без них было как-то не по себе. Вышитый на воротнике и манжетах рубашки народный узор заставил вспомнить о пани Зибер. Своей бескрайней заботой она напоминала маму, когда та была ещё здорова.

Холодная красота стен не давала чувства уюта. В комнате, хоть и отапливаемой, было весьма прохладно. Из-под одеяла совершенно не хотелось вылезать, однако необходимость вовремя явится заставляла делать своё дело. Волосы гладко причёсаны и заплетены, рубашка заправлена, ремень затянут как нужно, жилетка застёгнута на все три пуговицы, портянки не торчат из ботфортов. Наконец, доведя перед зеркалом свой внешний вид до идеала, он надел любимые рабочие перчатки и спустился в низ. Будь он у себя дома, пришёл бы аккурат к началу тренировки. Парень становился педантичнее самих южан. Кира пришлось будить и заставлять собираться.

Несмотря на это, на собрание всё равно опоздали. Прохлада действует усыпляюще на всех, особенно на отца, что вчера не выдержал и всё-таки опустошил бутылку благороднейшего столичного вина, какой марки пил ещё давным-давно, перед самым отъездом в академию.

На входе в огромнейший королевский дворец стояла какая-то женщина, дружелюбно приветствующая входящих. Братья Войцеховские не обратили на неё совершенно никакого внимания, а вот профессору она очень не понравилась. Слишком уж слащаво она приветствовала их. От этого не знаешь, кто у неё приказчик, условно свои, или таки враг.

За всё то время, что Зибер отсутствовал, появились новые порядки. Всех проверяли на наличие оружия, и, если таковое находили, изымали до конца вечера. Детей, которых и до того отправляли в отдельную залу, теперь необходимо было предоставлять самих себе. Следящий выбирался ровно один самим собранием, что уже успели сделать. Другие взрослые формально не допускались, что выбило из рук гувернёра контроль над ситуацией, но уж как есть. На всякий случай, перед оправлением детей из своего поля зрения, Альфред решил тихо повторить:

— Помните, что я говорил?

— Да, быть тише воды, ниже травы.

— Отлично. И ещё, не доверяйте никому, особенно взрослым.

Барин с братом довольно быстро затерялись в толпе, а вот на Зибера обращали пристальное внимание и о чём-то перешёптывались. Впрочем, довольно скоро все привыкли к его присутствию, хотя и продолжали с опаской поглядывать на него.

Во дворце было довольно светло. Пора бы найти себе какой-нибудь дальний угол, чтобы спокойно провести там остаток вечера. Вот, как раз есть один, и еда рядом, можно даже поесть. Нет, какого лешего эта мерзость именно здесь? Принесли же черти.

— О, пан Зибер. Не ожидал вас здесь увидеть. Когда мне доложили, что вы прибыли, я сначала даже не поверил. Что-то со времени отставки запропастились куда-то, да и на вечере несвойственно вам спокойны. Знаете, ходят слухи, что вы, о ужас, атеистом заделались.

— Мало ли, что на языке у сплетников. Они бывает и такое расзносят, что диву даёшься. Вот, например, слышал недавно, будто вы мужеложец, пан Запольский.

Они с былой ненавистью смотрели друг на друга, и оба понимали, что абсолютно правы, но не могли друг друга сдать, не получив в ответ смертную казнь.

— Так какими вы здесь судьбами?

— Сейчас я нанят у Планков на положении гувернёра.

— О, так вы по детям. Тогда предлагаю вам составить компанию Розетте, она как раз сегодня выбрана следить за детской комнатой. Там столько привлекательных — Запольский бросил многозначный хищный взгляд — девчат и мальчишек.

Профессор, пользуясь тем, что он с собеседником находились в тихом почти не видимом остальным углу, резким движением одной руки взял его за грудки, прижал его спину к холодной гранитной стене, больно надавив второй рукой на хрупкую шею. В зелёных глазах, в которых отражался отблеск окружающих свеч, читалась глубокая ненависть и ярость.

— Вы извращенец, Петро. Ладно ты с жиру с такими же беснуешься по ночам в своём дворце, но трогать детей я тебе не позволю. Если я узнаю, что ты, или кто-либо из твоих гадких дружков тронет малолетних, то уничтожу и тебя и твоих прихвостней. Ты прекрасно помнишь, как я это делал. И знаешь, не без удовольствия. Можешь не сомневаться, я сделаю снова, ещё раз и ещё раз, пока вы все не передохнете. Поэтому предлагаю пресветлейшему благородству пану Запольскому предупредить Розетту и остальных.

Только после этого Альфред отпустил его начинавшую похрипывать шею. Петро чуть наклонился, переводя дух.

— Узнаю, агх-кхе, старого Зибера. Всё такой же резкий и грубый южанин. С годами хватка стала только сильнее, поразительно.

— Не советую лишний раз попадаться мне на глаза, иначе однажды твоя шея всё-таки хрустнет в моих руках.

— А как же ваша знаменитая ценность каждой жизни?

— Ха, хватит ёрничать. Мы уже давно не юные студенты. Ты прекрасно знаешь, что мерзостным людям, особенно вроде тебя, я не даю права на жизнь.

— За такое оскорбление в своё время я бы вызвал вас на дуэль.

— Тогда ты бы имел только одно право, на смерть от моей рапиры. И ты прекрасно это знаешь. Помнишь, как я убивал Вишневецкого, Андерсона, Заречного, одного за другим, всех твоих тварей, вступавших в дуэль вместо тебя, позорище? Знаешь, а ты тоже не изменился, всё такая же хвастливая тщедушная шкура. Детей не трогать, ты меня понял?

— Ой, больно надо.

— И прекращай свои подковёрные игры. Себе же сделаешь хуже. Я позабочусь об этом.

— В ближайшее время можешь не переживать о своём хозяине. — сказал он язвительно — Обстановка нынче неспокойная, скоро он всем будет нужен.

***

Огромные двери захлопнулись за спиной детей. Слева пропускали лучи солнца огромные витражные окна, справа красовались изящные позолоченные двери, видимо запертые. Теперь Вектор остался один на один со своим невидимым до того притеснителем — обществом. В Кире союзника он не искал, у него явно были какие-то свои дела на другом конце залы. Единственная взрослая, имевшая право находиться в этом помещении, Розетта, переговаривалась с кем-то по ту сторону двери, держа в руках бокал вина.

Дети знатнейших и не очень родов были полностью предоставлены сами себе, от чего разбрелись разными кучками. Были как смешанные, так и чисто мальчишеские или девичьи группки. Подростки старались держаться отдельно от «малышни».

На странного, вызывающе просто выглядящего новенького почти сразу все группки обратили внимание. Малолетний мятежник против устоев. Вот она, новая общая игрушка. Да он едва сдерживает смех! Смеяться? Ему?! Да над нами?! Такое совершенно непозволительно. Его просто необходимо проучить.

Вектор действительно пытался не засмеяться. Парадная одежда воинов делала носителей её чем-то похожими на деревенских петухов. Форма была совершенно разная, однако одинаково яркая и вычурная. Юные волшебники, подражая своим родителям, ходили с важным горделивым видом, хотя и были одеты в те же смешные одежды, в которые и его самого недавно хотели нарядить. Чудом подавив в себе желание рассмеяться, он осмотрелся ещё раз.

Около полусотни отпрысков голубых кровей смотрели на него волчьим взглядом, словно предвкушая грядущее растерзание новой добычи. От их пронизывающих взглядов становилось не по себе. Светлая, богато украшенная зала с вычурно одетыми детьми словно была искусной блестящей завесой, прикрывавшей звериное логово. Пришлось принять серьёзный сосредоточенный вид и попытаться обнаружить использование магии. Ожидать можно чего угодно.

У ближайшего ко входу окна стояла кучка ребят, на вид чуть старше Кира. Их положение делало из них самую активную группу. Они старались показать свою «взрослость» всеми путями, чтобы получить признание более старших и пораньше войти в их круг. Сейчас им как раз представилась замечательная возможность проявить инициативу и получить желаемое внимание. Негласный глава группы с видом полного превосходства направился к новенькому, хвостом потянув за собой остальных.

— Здравствуйте. Ранее мы вас не видели в нашем обществе. Как зовут столь… необычного вида пана? — ехидно спросил, судя по всему, юный волшебник. Вокруг него виднелось небольшое свечение, но, в отличие от свечения вокруг отца или профессора, оно было довольно размытым и более плавным.

— Граф Вектор Планк — он представился именно так, как учил его профессор, сначала титул, после имя и фамилия. О занятии умолчать.

— Граф?! Быть не может…А может не стоит… — шептались в толпе за спиной главаря.

— Тихо там! — пригрозил волшебник своим подчинённым — Повтори ещё раз тебя зовут?

— Вектор.

— Вектор? Ну и имечко! Вы слышали, чтобы хоть кого-то приличного так называли? — по всё увеличивающейся толпе, к которой и обращались, прошла усмешка — Увы, ваше богато украшенное одеяние, — обращавшийся продолжал говорить в ехидном тоне и указал на вышитый народным узором воротник, чем вызвал очередную волну смешков — пан Вектор, говорит о том, что вы нам лжёте, что вы совершенно не похожи на графа.

— На себя сначала посмотри. Обвязался розовым бантом вместо пояса, как девчонки своё платье — Вектора разбирало от гнева. Это посмешище на ножках смеет ему указывать и в чём-то обвинять. Да и кто он такой, чтобы насмехаться над заботой пани Зибер? Барчонок пытался держать себя в руках, но с каждым словом в свою сторону это становилось труднее и труднее.

— Неслыханная дерзость для прислуги!

— Юбку одень, барышня!

— Смеешь перечить мне?!

— Да, смею! Что ты мне сделаешь, девчонка?

— Я буду защищать свою честь! Вызываю тебя на дуэль! — После этих слов по небольшой толпе детишек прошёл одобрительный гул, затеявший конфликт тут же снискал уважения. Дуэль – это то, что делают взрослые.

Пара детей-воинов дали свои рапиры для такого дела. Они были не такие, какими учили орудовать Альфред и Перси. Эти были намного легче, гибче и с шариком на конце. Самое бесполезное оружие, которое Вектор когда-либо видел. Детей обступили со всех сторон. Даже старшие ребята из другого конца залы отвлеклись от занимавшего их соревнования, чтобы посмотреть, что устроила «малышня».

Подросток, хоть и относился к волшебникам, за счёт возраста был сильнее одиннадцатилетнего ребёнка. Какая к чёрту честь в победе над более слабым? А вот если более слабый выиграет, то позора инициатору не избежать. Юный инженер колебался. Применять магию на дуэли с рапирами не честно, тем более враг не может колдовать без специальной палочки, которую у него похоже изъяли. С другой стороны, не честен и сам бой, магия противнику и не понадобится вовсе. Сомнительная победа или честное поражение? О нет, выбор состоит в другом: воздать ли по заслугам горделивому посмешищу на ножках? Профессор многократно учил о соразмерности наказания. Пожалуй, всеобщий позор для того, кто сам хотел опозорить, будет справедливым воздаянием.

Перед началом дуэли ребёнок, не снимая перчаток, провёл рукой по всей длине гибкого клинка. Так любили делать заядлые дуэлянты, как бы лаская своё оружие перед очередным боем, на удачу. Такой жест произвёл впечатление на некоторых знатоков, Вектору же это позволило вонзить в тело рапиры парочку магических потоков, чтобы та била точнее и сильнее за счёт связи с хозяином и дополнительной вложенной энергии. Один из нечестных дуэльных приёмов, доступный исключительно практическому методу. Окружающие волшебники почувствовали присутствие магии, однако исключали возможность её использования. Палочки и книги заклинаний у всех изымали.

Шансы на победу сравнялись.

***

После наставлений профессора, Кир несвойственно спеша, под одобрительные взгляды сверстников, направился сквозь залу к противоположному концу её, к старшим. Шёл он только за одним — наконец проиграть затеянный спор и больше никогда не являться на это несчастное собрание. Спрятанная в кармане прохладная фляжка с темноватым зельем служила своеобразным талисманом, добавляющим уверенности в своих действиях. Дошёл. Начнём своё первое и последнее сражение в этих несчастных стенах.

— Здравствуй, Кир Планк. Готов ли ты к самому благороднейшему из соревнований? — Подросток, с которым и предстояла битва, был одним из немногих волшебников, кто по принуждению родителей одевался соответствующе своему направлению: подпоясанная фиолетовая вышитая золотом мантия длиною чуть ниже колен, капюшон, что надевают для большей концентрации, поясная сумка с пустующими отделами для палочки и книги заклинаний. Форма была красива, но среди молодёжи, в том числе носителем своим, считалась ненужным старьём.

— Более чем. — барчонку хотелось закончить всё побыстрее. Окинув взглядом округу, заметил старшего брата, балагурящего среди девушек. Как обычно, не изменяет себе.

— Благородные, прошу подойти к столу. Начинается соревнование за звание истинного дворянина. Друг мой, принесите добытое вино.

Подростки хорошо подготовились. У Розетты можно было за небольшие услуги или подарки выпросить абсолютно всё, что угодно. Вдоль стола, в два ряда, приноровившиеся к такого рода затеям проворные руки юношей ставили хрустальные рюмки искусной работы мастера. Десять, двадцать, пятьдесят… Кир, вместо предвкушения соревнования, считал. Вино хорошее, но не особо крепкое. Смертельная доза такого, если пить всё сразу, около пятнадцати чарок. Эта рюмка составляет примерно треть от чарки, соответственно от жизни до смерти отделяет ряд в сорок пять рюмок. Но на столе их в два раза больше! Это много даже для противника. Остановимся на двадцатой, а дальше может и он перестанет…

Спорщики встали по разные края стола. Один из близких товарищей недовольного волшебника скомандовал: «Начали!». Для окружающих это интересное зрелище, которое после можно будет обсуждать, дать лавры победителю на этот вечер. Для самого же парнишки в «старье» это был очередной повод выпить и быть уверенным в свой победе одновременно. Да, нечестно. Зато есть признание, которое нивелирует его, скромно говоря, не очень модный вид. В этот раз, дабы впечатлить общество, было поставлено рюмок в три раза больше обычного. Ничего плохого, как кажется, в этом нет.

Оба, словно спорили на скорость, начали вливать в себя вино. Кир в последнее время практически не пил, из-за чего дело пошло ещё хуже, чем он ожидал. Вдруг перешёптываниями долетела весточка до наблюдающих алкогольную дуэль. «Малышня» устроила что-то интересное. Только бы Вектор чего не натворил, пожалуйста Исса, только не это. И отвлечься нельзя, слишком рано, иначе сочтут за трусость. Поскорее бы закончить эту бессмысленную затею.

***

Дуэль началась. Ошибки было нельзя допустить. Если противник выбьет рапиру из рук, всё будет кончено. Действовать нужно быстро. Дуэлянты напряжённо наблюдали друг за другом, ожидая первого удара. Оскорблённый новичком подросток, кипевший от ненависти и жаждущий унизить обидчика совершил первый выпад. В серьёз мальца воспринимать — себя не уважать.

Постоянные прилежные тренировки и немного магии сделали своё дело. Вектор быстрым выверенным движением увернулся и, воспользовавшись промедлением врага, молниеносно ударил в ответ. Рапира, ведомая магическими потоками, как будто сама слегка направлялась на противника, беспрекословно повинуясь и помогая своему хозяину. Металлический шарик упёрся в сукно. Лезвие вместо того, чтобы пронзить противника, упруго выгнулось тонкой поблёскивающей полосой, нанеся сокрушительный удар по чести инициатора боя. Победа была добыта в одно мгновение.

Финальный жест с изящным движением рапиры, в конце которого та должна была бы воткнуться в землю, в довершение к победе добавил благородства странноватому пареньку. Он как заядлый дуэлянт, как взрослый, ещё и выглядит интересно, с некой своеобразной эстетикой. Всем своим видом, от хвостика на голове, до рабочих ботфортов со спрятанным стальным носком, показывал дерзость и своенравность, бросал смелый вызов, при этом по большей части оставаясь в рамках этикета для своего направления. Видимо он имел неведанную доселе свободу. Грань между позором и одобряемым эпатажем пройдена.

Дуэль для всех кончилась неожиданно быстро, публику такое совсем не устраивало. Требовали продолжения зрелища. Кому-то хотелось увидеть победу изначального фаворита, некоторым стало интересно, что же ещё выкинет этот нестриженный, так скоро завоевавший симпатии.

— Тебе повезло, больше я поддаваться не стану. Дерёмся ещё два раза, до первого касания клинка.

— Нет. — сказал Вектор строго, пытаясь сдержать собственный гнев. Где это видано, чтобы на дуэли сражались несколько раз? Пускай выиграть повезло, но противник замешкался сам, значит такова судьба. Он всё сильнее давил на опущенную в пол рапиру, от чего та выгибалась не хуже лука. Будь она настоящей, боевой, уже давно бы вонзилась своим остриём в лакированный паркетный пол. — Один повод – один бой.

— А, так ты из старой школы. Увы, здесь приняты новые порядки. Продолжай сражаться, если честь дорога́.

— Я. Сказал. Нет. — повторил Век тем строгим тоном, которым отец иногда разговаривал с гостями.

— Значит ты действительно слаб настолько, насколько выглядишь.

— То есть ты заведомо вызвал на дуэль более слабого и теперь смеешь что-то заявлять о чести?!

Толпа загудела, враг опешил и нервно взглотнул. Об этой стороне вопроса никто особо и не задумывался. Оказывается, получить внезапный удар можно не только от рапиры. Ненадолго воцарилось молчание. Рапиры были сданы, магические потоки высвобождены, победа присуждена новичку.

Вошла Розетта, звеня фарфоровым колокольчиком и распахивая двери.

***

Большинство свидетелей соревнования ушли в другой конец залы. Остались друзья противника и несколько кокеток, пытавшихся добиться выгодной партии. Неплохо, так и позора меньше для проигравшего. Бордовый яд пришлось через силу заливать внутрь. Девятнадцать. Двадцать… Вот теперь можно и закончить. Наконец-то, долгожданная свобода.

— Хватит. Я сдаюсь!

— Так быстро? Что же, достойно принять поражение довольно благородно. На мой взгляд, ты более достойный потомок рода Кригер, чем…

— Эй, Рональд, что делать с вином? Граф сдался, дальше смысла нет. — близкий друг волшебника в «старье» прервал его.

— А? Ты думаешь я один это не осилю, что я это не выпью?! Смотри сюда, я – самый благороднейший дворянин, фюрст, сейчас поглощу это всё! — сам себе поставленный вызов, произнесённый с пафосом, произвёл впечатление на стоящих рядом девушек.

Кир облегчённо вздохнул, но спокойствие не было долгим. Шум собравшихся ребят резко прекратился, не к добру это. Но как бы ни хотелось посмотреть происходящее в противоположном конце комнаты, там разберутся и без нас, будет лучше остаться здесь. До смерти ведь напьётся, знатный придурок. Друзья не посмеют того оттащить, больно он высокого титула. Придётся самому.

Стоит отхлебнуть пару глотков зелья, чтобы самому остаться на ногах. Шатаясь, он дошёл до ближайшего подоконника и опёрся на него. Вытащив пробку из фляжки, прильнул к спасительной горьковатой жидкости. Мысли становились яснее, тело – послушнее. После третьего глотка словно и не пил вовсе, разве что пару рюмок.

— Эй, что ты там делаешь? — Игнас подошёл к брату и резко дернул его за плечо. — Зелье?! На людях всех нас опозорить решил? Скажи спасибо Иссе, что никто не видит!

— Игнас, ты с ума сошёл? Это просто лекарство!

— Ты его сделал своими руками!

— Откуда тебе знать? Может я в алхимической лавке взял?

Лишённый повода к конфликту старший разозлился лишь ещё больше. Вспышка его гнева вызвала волну восхищённых вздохов у небольшой группы шестнадцатилетних девушек. Для них Игнас Планк был кандидатом на роль роковой любви. Несчастный поборник чести, несправедливо отвергнутый отцом и братьями, окунувшихся в различные грехи. По крайней мере так гласили его сегодняшние рассказы.

Позади подведённый собственными ногами Рональд с грохотом упал на пол и немного стянул скатерть со стола в попытке удержаться. Кир тут же дернулся к нему, но Игнас толчком не дал и шага ступить в сторону.

— Пал, но пост не сдаю, как призраки Южных ворот! Я не сломлен! Рено, друг, прошу, подай мне оставшиеся рюмки!

— Нет, хватит! — Кир снова попытался подойти, но брат всё не давал двинуться в сторону — Вы его так убьёте!

— Чем? Вино же не отравлено. — Рено недоумевая пожал плечами, продолжая покорно подносить рюмки своему товарищу

— Оно – яд сам по себе, хоть и слабый. Если выпить слишком много, можно умереть!

— От благородного вина? Что за бред? — Рональд, оставаясь сидеть на полу, с интересом поглощал глоток за глотком. Он до этого ещё не был настолько пьян. Интересно, а что же дальше? Сколько всего возможно выпить? А если и правда так можно встретить смерть? Наверное, даже лучше будет.

— Не смей, братец, лезть к уважаемым людям со своей чушью!

— Да что с тобой?! Ты просто дашь ему уйти к праотцам?!

— Он фюрст, а значит сам знает, что и как делать! Не тебе ему указывать.

Братья с ненавистью смотрели друг другу в глаза. Кир изменил своему привычному спокойствию. Этот чёрт, стоявший перед ним и загораживающий путь, пытавшийся убить младшего, вновь способствует очередной смерти. Позади них Рональд почти дошёл до потери сознания.

Звон фарфорового колокольчика, предвещавшего ужин, отвлёк Игнаса. Секунды замешательства Киру было достаточно. Юркнув между стеной и братом, тут же подлетел к волшебнику, успев дерзко выбить очередную рюмку из рук Рено, и дать зелье сыну фюрста до того, как разозлённый братец оттащит среднего.

— Тьфу, что это за отрезвляющая дрянь? — вместо вина, неожиданно для волшебника, внутрь полилось что-то отвратное на вкус.

— Скажешь тоже. Не такая уж и дрянь.

Когда брат оттаскивал Кира, тот, в попытке увернуться, дёрнул якобы случайно за уже порядком стянутый вниз край скатерти и пролил оставшееся вино.

— Куда ты лезешь, паршивец?! — возмущение от поведения среднего брата всё возрастало. С того дня, как тот на глазах взял зелье в руки, старший воспринимал его не иначе, как предателя.

— Куда надо, туда и лезу! Не твоё это дело.

От драки Игнаса сдерживали лишь несколько любопытных женских глаз. Наблюдательный и проницательный, в совершенстве знал натуру наивных романтично настроенных девушек. Чуть ли не с театральной, переигранной вычурностью отвернувшись от брата, всем своим видом пытался подчеркнуть, как же невероятнейше трудно ему сдержаться. Он добился того эффекта, на который рассчитывал. Романтические вздохи о том, какой же этот граф благородный были лишь залогом главной награды после ужина.

Старший удалился к своим юбкам, Рональд пришёл в себя, стало быть, порядок, а значит пора бы найти младшего. Лишь бы не набедокурил чего, за ошибку эти волчата могут съесть заживо. Но увидеть то, что предстало перед его глазами, он никак не ожидал.

Вектор смущённо пребывал точкой общего внимания. Как бы оно не льстило, предупреждённый учителем старался быть настороже, да и раздражение ещё не прошло до конца. Уважение здесь очень ценно, а значит теперь он цель для более изощрённых издевательств. Но уже не так плохо, потенциальных врагов значительно поубавилось.

— А вы случаем не братья? — немного хихикая сказал кто-то из толпы и втолкнул Кира в небольшой круг обступивших — Или мать грешница была?

Вот и то, что ожидалось. Колкая издевательская насмешка.

— Да, он мой брат. — Новоявленный дуэлянт довольно быстро вновь начинал кипеть. Оскорбление матери было совершенно невозможно вытерпеть.

— Дети, разойдитесь! Пора начинать трапезу! — Розетта пыталась угомонить ребят.

Молитва перед едой была опущена, как ненужная формальность. Каждый сел рядом с тем, с кем хотел. Кир и Вектор старались держаться вместе. Игнас же сел поодаль и окружил себя несколькими девушками, выбирая себе одну на этот вечер.

Младший на всякий случай, перед тем как что-либо съесть, пытаясь незаметно начертить пальцем невидимый довольно примитивный сигил для того, чтобы магией очистить пищу или питьё от ядов или болезней, в них сидящих. То бишь делал то, что должна была сделать молитва, произнесённая волшебником.

Проигравший Вектору дуэль всё же заметил это и был весьма удивлён. Обычно, по его опыту, сначала сигил чертят чем-то видимым, и уже по этим линиям мягко направляют магию, а не берут её за узду и сразу вертят ей как хотят. Неужели этот нагловатый малец — универсалия мага, который как Исса, может вообще всё?

Розетта за ужином внимательно рассматривала ребят. Вектор, как самый младший приковал её внимание, но одеяние инженеришки оттолкнуло её. Выставлять напоказ собственную бесполезность… Фи. Видимо совсем глупый. Лучше уж быть без ничего совсем. Ладно бы воин, или волшебник. Они всё же пригодны в бою, а эти мало того, что остаются без славы на побегушках, так ещё и без пользы. Кого-то он напоминает. Хм, а вот мальчонка рядом с ним весьма неплох…

Стук в дверь отвлёк всех. В залу вошёл лысоватый мужчина средних лет, что-то шепнул на ухо следящей.

— Шутишь? Быть не может! Что же сразу не сказал!

— Я сам не ожидал. Будь осторожнее. Пойду предупрежу Мацеревича, а то он слишком долго развлекается.

— Он в третьей комнате, держи ключ. — Розетта увидела красные следы от удушья на его шее и не на шутку испугалась. — Сегодня обязательно кто-нибудь умрёт.

— Я надеюсь, что нет. — он нервно взглотнул и поправил воротник.

— Чтобы его появление обошлось без дуэли? Когда такое было?

— Надеяться всё же никто не запрещал.

***

Окровавленная рапира, воткнутая в землю как могильный столб, опаляемая алым закатом, торчала в придворцовом саду. Официально, Мацеревич трагически погиб от сердечного удара. Впрочем, от истины это не особо далеко.

Профессор, вынужденный прогуляться, вернулся чтобы забрать своих учеников. Кричать через всю комнату считалось неприличным, а привлекать внимание после дуэли не особо хотелось.

— Вектор, Кир, пора домой.

Выходя с ними из залы, он встретил несколько испуганных взглядов и злобно-презрительно смотрящего на него самого Запольского, стоящего возле небольшого столика. Из его компании вышла всё та же слащавая встречающая барышня и подошла к профессору.

— Пан Зибер, это вам — сказала она с плохо скрываемым страхом и передала небольшую записку. — Ни капли крови на одежде, аккуратный чёрт — донеслось едва слышимым шёпотом.

— Что уж взять с этих педантичных южан — Альфред тем же шёпотом, с издёвкой, передразнил её слова.

Барин уже стоял у выхода одетый и довольный. Всё прошло как нельзя лучше. Если Мизерат пил много и давно, то пан, с которым ему довелось иметь дело, к алкоголю был явно непривычен и захмелевши продал землю довольно дёшево. Пара человек взяла взаймы, Циранкевичи договорились о приоритете в случае восстаний за щедрую плату. Ещё пару деревень удалось выиграть в карты. Партия была довольно интересная. Как оказалось, за одним столом встретились три опытных шулера, Планк в этот раз оказался самым ловким и удачливым из них. Слухи о еретичестве удалось опровергнуть присутствием на святом празднике всей семьи и щедрым пожертвованием столичной церкви.

Семейство собралось. Уходя, Альфред кинул взгляд на придворцовый сад. Места дуэли не было видно с улицы. Отлично. Приехав уже во дворец Войцеховских, он, как и положено укладывал подопечных спать, подметив прохладу в помещениях.

— Ещё раз, запомни, дуэль настоящая, не детская, подразумевает либо смерть, либо очень тяжёлое ранение. Потому лучше подумай несколько раз, перед тем как кого-либо вызывать. Старайся не доводить до сражения.

— Да понял я, понял.

— Хорошо. Дальше, что после этого было? Помнится вы очень громко что-то обсуждали.

— Неинтересную скукотищу. Альфред, представь себе, они все ничего не знали об инженерном направлении! Они до сих пор думают, что универсалии существуют! Мало того, даже волшебники не знали о том, что магия не универсалия, а разнородная энергия!

— Хм… Занятно. — несчастных детей до сих пор учат по устаревшей системе. Хотя, зная по рассказам учителя, как в своё время приняли новость о разделении магии на виды, не удивительно.

— Совсем! А ещё они почему-то не любят одеваться в соответствии своему делу. Вместо того предпочитают стремиться к универсалии дворянина, но это подразумевает «ничего не делать». Почему так? Ведь хороший дворянин должен быть полезен своему королевству.

— Потому что для преуспевания в своём деле нужно трудиться, а судя по твоим рассказам они этого очень не любят. Ну всё, пора баиньки. Ложись уже, дуэлянт новоявленный. — последнее сказал он с доброй усмешкой и затем вышел из комнаты.

Профессор, пройдя в выделенную ему спальню сам стал готовиться ко сну. Из кармана выпал слегка помятый клочок бумаги. Альфред зажёг магический свет и наконец прочитал переданную записку:

«Кнутов, если ты решил, что ударишь по мне, убив Мацеревича, то ошибаешься. Я не знаю, чего ты добиваешься, но свои слащавые «принципы» и «честь» оставь для обольщения девиц…»

— Кнутовым обзываются, как дети. Уважаемый человек, между прочим, был. Впрочем, ничего нового. Мразь до сих пор не верит в существование совести и чести, коих у него не было и вряд ли будут — думал Альфред вслух.

«…Пусть ты и выиграл эту дуэль, знай, что всё равно не прав. Он отдал родителям Мари́ за вечер с их дочерью довольно крупную сумму в счёт их долга. Он имел полное право взять то, за что заплатил.

П.З.»

«Вот же с%|(@! И это называется «правом», сделать из ребёнка шл#)(%?!» — ругаться вслух он не решился. Дети спят.

XV. Поcледствия.

Наконец-то дома. Как бы ни были красивы столичные дворцы, здесь ждёт настоящая жизнь. За несколько дней поездки руки соскучились по работе. В карете он всё строил планы по получению стекла, точнее, как с помощью магии облегчить его получение. Если удастся, можно будет несчастную слюду заменить на стеклянный квадрат, или даже два в деревянной раме, для тепла.

Так приятно возвращаться на малую родину. Никаких дуэлей, осторожностей и лишнего внимания. Только тишина, свобода мысли и спокойная работа.

***

Отдыхали дети до сентября. Прочитав ещё в бытность матери книгу с мифами и сказками вдоль и поперёк, Вектор знал, что такой порядок берёт своё начало ещё с языческих верований. Сентябрь считался месяцем Василисы — жены верховного бога Васса, богини плодородия, сельского хозяйства, животноводства, богатства, знаний, мудрости и много чего ещё. В это время ей приносили жертвы на алтари, чтобы упросить у неё в следующем году больший урожай, а языческие жрецы выбирали себе учеников, считая, что богиня, вместе со своей сестрой Неррин, поможет им и приведёт способных.

В этом году обе сестры, видимо, были не в настроении. Постоянные дожди, а за ними и холода не прекращались всё лето, что отрезали любое желание прогуляться на улице. Очевидно, намного приятнее сидеть и мастерить в тепле, чем в сырости, холоде и грязи. Если бы не тренировки, паренёк из дома не выходил бы совсем, но со временем в четырёх стенах было совершенно нечего делать, что стало весьма непривычным за год обучения. Потому он снова начал ходить вместе с пани Прошкой по сёлам, что было не самым лучшим, но всё же досугом.

Первый снег, обычно радостное событие, в середине июля лишь снова навевал мысли о будущем голоде и неизбежном разгуле смерти. Да ещё и дороги размыл пуще прежнего, отчего простое с виду задание – пройти до кабака, вернуться, и передать заявку управителю кухни становилось почти невозможным. Как с этим справлялась отяжелевшая пани — одному богу известно.

От нечего делать, во время подобных прогулок Вектор лишь более внимательно присматривался к окружающим его людям. Крестьяне сами по себе стали весьма интересным объектом изучения. Они думали по-другому, беспокоились о совершенно ином. Их было по-человечески жаль. Одни и те же печали и проблемы у каждого постояльца кабака обрастали личными особенностями и обстоятельствами. Судьба человека начинала казаться маленькой книгой, трагедией, одинаковой и уникальной одновременно.

Сам барин после нескольких тяжёлых переговоров допивал лишь первую бутылку, когда принесли вести о крестьянском бунте. Отец такие письма не любил. Их было около пяти за два долгих месяца, и после каждого он на неделю или две куда-то уезжал.

К сентябрю, укрывшему скудную землю стойкой пеленой снега, наконец достроили мастерскую. Она вышла больше барского дома! В ней можно будет сделать абсолютно всё! По крайней мере, почти.

Первый этаж был вдвое выше обычного высотой, что вместе с ровной каменной плитой, стоявшей по центру, явно предназначалось для концентратора. Это такая огромная сложнейшая махина, позволяющая вместить в предмет столько направленной магии, сколько ни один человек не сможет. У левой стены поднималась лестница на второй этаж и деревянную платформу с перилами, откуда наверняка будет удобно этот самый концентратор обслуживать. Справа платформа упиралась в кладовую комнату. Под самой комнатой уже поставили шкаф из барского дома и перетаскивали туда ящики с инструментами. В углу обжился хорошо знакомый старенький верстак, с которого всё начиналось.

Рассматривая своеобразный храм науки изнутри, приходилось постоянно уворачиваться от беспокойных рабочих, что торопились перенести огромную кучу тяжёлых вещей. Уборка урожая виделась им делом куда более важным, к которой не терпелось вернуться. Изъявив желание помочь, чтобы отпустить их хоть на чуточку пораньше, ребёнок получил от учителя лишь задание не мешать. Немного расстроившись, он поднялся на платформу, спиной к окну, опёршись на перила и скучал, наблюдая за творящимся внизу беспокойством. Довольно скоро мысли захватило воображение. Сначала рабочие представлялись муравьями, таскающими инструменты, потом инструменты таскали за собой муравьёв. А что, если на самом деле вещи управляют людьми, а не наоборот, и своя воля нам только кажется? Эта мысль ребёнку от чего-то показалась забавной.

Наконец, переезд был завершён. Рабочие под окно на платформу поставили ещё пахнущий лаком стол, затопили печь и, торопясь, удалились к своим домашним обязанностям.

— Век, komm zu mir! Помоги мне перенести перегонный куб наверх! — донеслось откуда-то снизу.

— Эх, jawohl…

Когда Альфред успел закурить? Вот только не было и намёка, а теперь противно тянет табаком. Как перенесли аппарат на стол, так учитель сразу же окунулся в работу. О чём же он печалится? Видимо из-за того письма, что-то о той девчонке. Что же с ней там произошло такого ужасного? И не говорит ведь, мол рано знать об этих вещах.

Рой мыслей постепенно исчезал во внимании к работе. Наблюдать за профессором интересно: движения чёткие, с виду торопливые, процессы отточены до идеала, рецепты соблюдены до секунд и сотых долей фунта. Снадобья противно пахли приближающейся смертью, их пьют умирающие.

Незаметно для себя ребёнок уснул, смиренно склонив голову перед созиданием нового. Стемнело.

***

В дверь постучали. Нервная дрожь прошла по телу Альфреда. Его отвлекли. Ещё и руки снова начинают дрожать, проклятье. Оборачиваясь, он только сейчас заметил, что барчонок уже отошёл в царство грёз. Надо будет отнести его в комнату, как только получится выпроводить непрошенного гостя. У входа в мастерскую стоял еретик-язычник, посверкивающий своими зелеными глазами, тот самый, которого нанимали ещё летом.

— Warum bist du gekommen, Wolfgang? [Зачем пришёл, Вольфганг?] — произнёс профессор с долей раздражения и негодования.

— [Поговорить. Я завершил свою сделку, поля возделаны, и перед уходом решил повидать своего соплеменника. Что в этом такого?]

— [Не отвлеки ты от меня от работы, я был бы даже рад. Подожди, пока я закончу, осталось немного.]

— [Ждать у меня нет времени. Ночь коротка, а мне предстоит долгий путь. А от гнева поможет лишь смиренная молитва.] — в голосе по привычке поднялись слегка высокомерные нотки. В целом, молитва старому товарищу и не нужна уже, за годы он стал намного сдержаннее. Оторви его от дела лет двадцать пять назад, тут же бы неминуемо настигла расплата, весьма болезненная.

— [Хе. Узнаю словечки старого жреца. Как поживает дряхлый ворчун?] — профессор окончательно отвлёкся. Завершить дело можно будет и позже, а вот поговорить с земляком, да ещё и с соплеменником, потом вряд ли удастся. До кочующего с места на место язычника письма доходят не всегда.

— [Прошу уважительнее. Умер, лета три назад. Мне пришлось приехать туда и проводить его в мир иной.]

— [Что же… Да упокоится душа его. Проводили как положено? Отпустил ли он перед смертью, как полагается, свои обиды?]

— [Конечно. Всех простил, почти. Долго-долго перечислял счёты с каждым, от давно умерших, до недавно рождённых, и в самом конце тебя выделил и вместо прощения лишь вновь проклял за кражу и побег.]

— [Жаль, конечно, но не удивительно, в его характере. Хоть выяснил, что же он так взъелся? Ничего плохого же не случилось, да и вернул я потом.]

— [Случилось. Под конец жизни он совсем из-за тебя спятил. При одном упоминании твоего имени начинал рассказывать, что ты, без дара магии, сбежал с дьяволом знаний и книг Клиффом и заключил с ним кровавый договор, предав нас всех, чтобы получить дар.]

— [Интересное преображение Кнутова.]

— [Самому показалось странным. Из бредней его смог разобрать лишь несколько важных вещей. Помнишь родовые камни?]

— [Как же их не помнить? Столько времени просидел перед ними на коленях, вымаливая «прощение от рода».]

— [Наказывали тебя часто, это да. Суть не в этом. Знаешь, что за символы на них были?]

— [Имена, а рядом одному жрецу известные знаки.]

— [Так вот. Как ты знаешь, после рождения каждого ребёнка гадают на его предназначение. Мне выпало «мученик веры», а тебе «вестник смерти», это и отмечено после имени.

— [Всего-то? Своё нагаданное имя я и без этого знал.]

— [Так вот. Из-за моей метки меня старик и избрал в преемники. А вот на тебя у него были видимо куда бо́льшие планы. То ли заставлять предсказывать бедствия, то ли мертвецов подымать, я так и не понял. На этом моменте каждый раз начинался бред.]

— [Избрал он тебя в первую очередь потому, что у тебя дар магии проявился очень рано, лет в шесть, если я правильно помню, а не из-за гаданий. Впрочем, жаль старика. Увлечение грибной пылью видимо сделало своё дело.]

— [Уважительнее к жрецу и его предсказаниям. Сначала я думал, что тебя судьба обделила, но теперь понимаю, в какой-то мере тебе даже повезло. Великие боги не каждому даруют право забирать жизни.]

— [Я сам себе бог и сам решаю, что мне дозволено, а что – нет. Знаешь ведь, для меня проповедовать – бесполезно. Кому угодно задвигай эту чушь, но не мне. Предсказания можно толковать как заблагорассудится. Ты видишь в моём имени право убивать, жрец видел во мне прежде всего дурное знамение для всего племени.]

— [Годы прошли, а ты всё такой же гордый. Уверовать бы тебе да покаяться. Ну, мне пора. Напоследок спрошу одно: приходилось ли тебе убивать?]

— [К чему ты спрашиваешь?]

— [Мне предречена мученическая смерть до конца четвёртой седмицы. От жизни осталось не так много, лето или два, если это правда. Так не хочется умирать…]

— [И потому ты сомневаешься в истинности этих гаданий.]

— [Честно говоря, да. Я так подумал, если ты не соответствуешь своему предназначению, то и мне не стоит опасаться.]

— [Чего бы не предрекали там грибные гадания, тебе действительно нужно быть осторожнее. Народ нынче беспокойный, то и дело ищет еретиков, чем ближе к зиме, тем активнее. Вчера опять сожгли кого-то. А вот предсказания брось и забудь, они с жизнью никак не связаны].

— [Так ты убивал?]

— [Людей не трогал.]

— [А мразей?]

Альфред потупил взгляд, тяжело вздохнул и раздражённо ответил:

— [Мразей не убивают, а мстят им, воздают по их заслугам. Если они наскребли на собственную гибель, то это их проблемы.]

Что-то резко изменилось в язычнике. Мгновение назад живой, беспокойный человек, как будто только что потерял всё. На друга своего он посмотрел взглядом мертвеца. Вольфганг вышел, и в несвойственной себе манере неспешно поплёлся по дороге, ведущей в деревни.

«Дурак! — думал профессор — Так его точно схватят и сожгут!».

— Wolfgang, hör auf, so ein Idiot zu sein und geh durch den Wald. Wenigstens überlebst du dann. [Вольфганг, перестань быть идиотом и иди через лес. По крайней мере ты останешься жив.]

Слова остались без ответа. Вольф посчитал, что существовать в постоянном страхе смерти ещё год или два будет попросту невыносимо. Раз всё равно умирать, то почему бы не сейчас? В конце концов, так гласит предназначение, значит сопротивляться бесполезно.

К чёрту обрёкших себя на гибель, заботиться надо о живых. Ребёнок должен спать, где положено. Тихонечко, чтобы не разбудить маленькое чудо, Альфред взял ребёнка на руки. Паренёк не такой тяжёлый, как казалось в тот день, когда его первый раз приходилось нести. Сквозь темноту ночи профессор заметил, что наличники двери мастерской были оплетены цветами, тем же знакомым вьюном, что стена дворянского гнезда. Видимо, прощальный подарок от соплеменника. Поднявшись в барском доме и уложив ученика в его комнате, перед уходом посмотрел на него. Странно. Так к чужим людям ещё не привязывался за все тридцать лет осознанной жизни.

По привычке заглянул к Киру, и не зря. На месте барчонка не было. Сердце замерло. Куда он делся?! В комнате его точно нет. Спешно спустившись, решил проверить погреб. Там тоже никого. Судьба, почему сейчас? Барин приедет с похода со дня на день и именно сейчас парень решил сбежать невесть куда! Не уследил из-за собственной слабости. Почему именно сегодня пришло несчастное письмо об утопленнице Мари?

Искать в безлунную ночь на улице бесполезно, придётся ждать утра. Удалившись в мастерскую, где на втором этаже отныне была его комната, он вернулся в объятия жены. Но спокойно спать не смог, то и дело просыпался, ворочался, с концами встав за час до рассвета. Куда делся Кир? Почему сбежал? Зачем?

Приведя себя в порядок, он вновь вернулся в барский дом. Внутри теплилась надежда, что всё это лишь привиделось, было наваждением сдавшего рассудка. Но в ясности своих мыслей он не сомневался. Надежда была лишь небольшим обманом, призванным смягчить переживания, утихомирить беспокойство. Обман нужно было рассеять и точно убедиться, что к утру нужно принимать меры.

Альфред тихо, насколько мог, поднялся на этаж, младший довольно чутко спит и от лишнего звука может проснуться. Вот и комната напротив, приоткрыта. Странно. Вернулся видимо, гулящий чертёнок. Беспокойство готово было смениться на гнев. Из щёлки струился едва видимый, явно магический свет, уж больно тускл для свечи. Едва освещаемый Кир с видом грешника сидел на коленях, сложив руки на кровать и молился, шёпотом, трепетно, беспокойно.

От сердца отлегло, гнев сменился на милость. Из окна в коридоре забрезжили лучи рассвета.

***

Перси шёл в приподнятом настроении, держа руку на сумке, которую давно не брал с собой. Зачем ждать пару месяцев, когда можно начать в наилучшее для того время? Местные поверия весьма причудливы, но некоторые, как ни странно, работают.

С кем поведёшься, от того и наберёшься, да? Не успел согласиться обучать графов, как подружился с южанином-виконтом, и вот уже сам не заметил, как стал разбираться в крестьянских повериях, наследниках языческих мифов, причудливо смешанных с историями из святого писания. Благородный интересуется, а что там у крепостных, помимо отработки барщины? Смешно! Да и к чёрту, интересно же.

На старости лет узнавать что-то новое, что-то, что было под носом практически всегда, ощущение своеобразное. Знакомое из юности чувство восхищения смешивалось с лёгкой досадой от того, что не узнал об этом раньше, что не интересовался. Особенно нравилось угадывать в народных сказках старые правила боя, когда многого ещё не было. Например, тяжёлой кавалерии, арбалетов, не существовало огромных неприступных крепостей.

Своего странноватого по старым меркам друга он нашёл уставшим на бревне-скамейке у плаца и присел рядом.

— Здравствуй, Альф. Выглядишь неважно, что случилось?

— Кир вчера ночью сбежал, а я понять не могу, зачем. Ладно хоть живой вернулся, ближе к рассвету объявился.

— Пьяный?

— В том и дело, что нет.

— Странно, надо будет расспросить его. Но раз не пил, стало быть, не рецидив, уже хорошо.

— От того вопросов меньше не становится.

Оба, тяжело вздохнув, по привычке закурили.

— Спасибо. Просить тебя поджечь трубку не совсем хорошо, но мучаться с огнивом очень не хочется.

— Можешь спокойно научиться, вещь довольно простая в освоении.

— Боюсь я даром магии обделён.

— Это вряд ли. Скажу один большущий секрет, прошу не распространяться – возможность управлять магией как раз норма, а не дар. Бывает, конечно, полная невосприимчивость, но такое встречается крайне редко.

— Не смеши. Если бы было так, что же тогда этому не учат каждого? Почему это до сих пор никому не известно?

— Этому много причин. Первая – открытие относительно недавнее, о нём после казни по «делу трёх еретиков» знаю только я. Вторая, как уже можно понять – рассказывать об этом опасно. Чем больше магов, тем сильнее армия, такую силу не каждому доверить можно. Благородные перережут друг друга только в путь. А беднота? Если каждому неграмотному магию дать, то сами поубиваются, ещё и волнения начнут. И так с третьим сословием столько хлопот, а тут ещё и эти добавятся. Мне кажется, дворянам из-за этого открытие не понравится крайне. Способствовать смуте не хочется, хоть и подмывает рассказать время от времени.

— Альф, погоди. Ты так говоришь, как будто это бесспорная истина. У тебя доказательства-то есть, хоть какие-нибудь? Исследования там, документы? — Перси скептично смотрел на своего товарища.

— Есть конечно. Ещё мои учителя эксперименты проводили, но там есть несколько «но», которые очень мешают огласке. Во-первых, из одного испытуемого они намеренно сделали некроманта, об этом очень много сведений, которых не выкинуть. Карасик его кличка, как сейчас помню…

— Как это, «сделали некроманта»? — возмущённо перебил он Альфреда

— Взяли и сделали. — сказал Зибер спокойно, будто это самое обыденное дело — Они изучали виды магии, хотели из своих исследований первый научный учебник составить. Якуб очень любил рыться в подвальных этажах университета и старых священных текстах. Нашёл там очередную каменную табличку. Слова на ней даже я, в совершенстве знающий южный язык и парочку диалектов, кое-как разобрал, и то не всё. Не суть, главное там было описание некромантов. Некромантия чем-то напоминала инженерный подход к магии, только вместо встраивания своего потока в вещи, некроманты встраивали его в человека. Учителя решили увидеть это вживую, изучить, описать и внести в учебник, мол, и такое возможно.

— Ты понимаешь, что говоришь? Хочешь сказать, они из невинного человека сделали слугу дьявола, лишили загробной жизни?!

— Исходя из того, что я читал, они лекари в первую очередь, и помощники неких «полицмейстеров». Не спрашивай кто это, я не знаю, но не дьявол точно, скорее должность. Помощь заключалась в том, чтобы помочь рассказать недавно убиенному кто его убил. Немного не похоже на злодеяние.

— Ты святое писание открывал хоть когда-нибудь?

— Открывал конечно. И про некромантов там написано только то, что они слуги дьявола, а дьявол — это плохо, поэтому слуг дьявола надлежит казнить. Немного примитивная картина, не находишь? Ни описания, ни характерных черт, ни действий, ничего.

— Скажи мне честно, ты точно сам с поста ушёл?

— Ну, не совсем сам, но вопросы веры были ни при чём. Мне тогда дважды повезло: они не знали, что искали, а я успел забрать все важные записи, потому вместо казни настоятельно попросили уйти. Но знаешь, очень хотели отправить на плаху.

— Я бы тоже отправил на самом деле за такие речи. Но допустим, я тебе как учёному верю и это всё правда. Но тогда ты понимаешь, что сейчас рассказываешь? Если низшие сословия узнают, они же всех на вилы подымут! Тысячелетиями их обделяли и выходит, что просто так? Боже правый. Выходит же, что они и в защите не нуждаются, ни в управлении. Если ваша инженерная братия смогла такое узнать, боюсь представить, что было бы, умей вы огненными шарами кидаться или ещё чем посильнее. — Перси, увидев недоумённый взгляд товарища, осёкся. — Только не говори, что…

— Умеем. Но не пользуемся, не за чем.

— И скольким людям известно об этом?

— Не то, чтобы многим. Начальство университета в курсе, синод в курсе, может из волшебников кто делом занят. Большинство после поражения инженерной роты подумало, что все они не боеспособны. Мне до сих пор не ясно, почему умолчали, что рота занималась настройкой защиты стен, и к бою они были попросту не готовы, да и работу не доделали, из-за чего крепость пала.

— Погоди-ка. То есть сейчас среди беспокойного третьего сословия тысячи боевых магов, разбирающихся в механике и алхимии, и всё держится только на том, что они сами не в курсе о своих возможностях? — Перси прикрыл лицо руками в осознании происходящего и шаткости веками нерушимого порядка — Господи боже.

— Не совсем так. Инженерам немного сложнее, из-за того, что используется собственный поток, надо потенциал иметь достаточно большой. Но это всё дело тренировки, не более. Давай сходим к Киру, а то заболтались.

— Ты прав, время уходит, пора бы и занятие начать. — мастер был рад отвлечься от тревожных мыслей.

Разбудить Кира не получилось, пришлось тренировку проводить без него. Пока взрослые беспокоились, строили догадки и обдумывали план допроса, он безмятежно спал, ему снилась эта безлунная ночь.

***

— Какое у парней расписание сейчас?

— Такое же. К чему, собственно, спрашиваешь?

— Пора преподавать теорию боя, хотелось бы парней обучать одновременно. Урезать моё занятие уже совсем некуда. Можно ли будет просто отодвинуть остальное?

— Да, конечно, от сдвига ничего не станется.

— Спасибо. Ну что, попробуем снова?

Будить было незачем. Кир, в полудрёме, счастливый, спускался в залу, не совсем осознавая происходящее вокруг. Получив команду «стоять», прошёл ещё пару шагов, и в замешательстве повернулся к учителям. Ещё несколько минут он не мог понять, что от него хотят и что спрашивают. Постепенно придя в себя, от очередного вопроса о ночных похождениях слегка смутился и молчал. Парень смотрел в пол и ни на что не отвечал.

Зибер был недоволен и беспокоен. Ещё вчера он был уверен, что прекрасно знал учеников, а оказывается не совсем.

— Ладно, вечером поговорим. — Альфред тяжело вздохнул и пустил Кира на первый круг тренировки.

Наступало время занятия с младшим. Два брата означали собой будущее разделение инженеров на алхимиков и механистов, которое, впрочем, предсказывали довольно давно. Сам Зибер больше алхимик, его с детства заставляли варить различные зелья, собственно, поэтому Кнутов и забрал его. Однако и в механике знаний было получено немало. Вектор явный механист, зелья варить умеет, но не хочет, ему не интересно. Значит, ему в механику и стоит углубиться.

***

Очередную записку профессору принесли крайне не вовремя. Два инженера, что-то оживлённо обсуждая, в пылу спора перейдя на южный язык, испещрили лист бумаги надписями и схематичными рисунками Отвлёкший профессора получил в свой адрес несколько лёгких южных ругательств и выражение крайнего недовольства. Скорее всего, гонец, оставивший на имя барина остальную корреспонденцию, ничего не понял, ему же лучше.

Перси и Кир вошли в дом, значит урок окончен. Но мастер, вопреки обыкновению, остался. Вместо математики начиналось что-то иное, от того интерес возрастал с каждой минутой. Профессор же сел за стол чуть поодаль того места, что отныне служило картой, куда ставились деревянные фигуры. Они выпрыгивали из сумки Перси одна за одной, формируя отряды, фаланги, армии. Детское воображение наверняка делало из них огромные полчища, разворачивая в голове панораму огромного сражения.

Зиберу приятно наблюдать за учениками, особенно за тем, как они с увлечением разглядывали фигуры и с интересом смотрели на мастера, слушая вводную лекцию. Такое редкое сокровище в стенах университета, как увлечение своим делом, здесь было в порядке вещей.

За наблюдением прекрасного он чуть не забыл о записке. Что же на этот раз? О чёрт! Станислас, пешка фюрста Леруа, оправдан без потери сана. И как оправдан! Синод просто взял и после недели обсуждения разрешил священникам жениться и иметь детей! Куда смотрят Циранкевичи? Такими темпами их влияние перестанет быть противовесом.

***

Барин приехал ближе к ночи, как раз под конец истории магии. Барчата отвлеклись от описаний первых проклятий и инстинктивно встали, как делали каждый раз при возвращении отца с поездок, как он их научил. В этот раз Мизерат выглядел неважно. Одежда потрёпана, вся в застывшей крови, разило перегаром. Только сабля, едва выглядывавшая из ножен, поблёскивала от чистоты. Подымаясь к себе, держась за больной бок, спотыкаясь о каждую ступеньку и падая раз за разом, едва различимо бормотал себе под нос: «Пауль, прекрати! Ну тяжело мне, понимаешь? Тя-же-ло! Да какие же они люди? Мошенники! Пожар устроили и чуть не грохнули! Мне плохо, а ты под руку со своим «не пей»! Отвяжись!». Лестница нанесла побоев больше, чем кто-бы то ни было за всю его поездку.

— Дети, запомните – никогда не прибегайте к подобного рода заклинаниям. — попытался закончить лекцию профессор — Контрактная магия беспощадна и оставит след на обоих. Если жертву, например, заразить смертельной болезнью, то не умереть самому можно лишь единственным путём: физически лишить себя возможности колдовать, тем самым обрубив свою связь с заклятьем. Это очень опасная процедура, чреватая магическим ударом разной степени тяжести.

Мизерат, пошатываясь, стоял на лестнице и не сводил с Зибера глаз. Сквозь туман, навеянный парой бутылок вина, он перебирал воспоминания, собирал мозаику из крупиц ускользающих моментов, какие раньше считал не столь важными.

— Пауль, как ты мог — сказал барин вдруг и ушёл. Послышался гневный грохот дверью. Мизерат снова перепутал комнаты, и не найдя привычной обстановки со злостью вышел и поплёлся дальше, уже точно к себе.

Подопечных пора укладывать. Альфред осматривал двери их комнат, чтобы прикинуть, какой замок получится установить. Пока профессор делал примерные расчёты, младший явно был чем-то обеспокоен, ворочался и всё не мог заснуть. Его тревожило состояние отца. Тот сходит с ума, приехал пьяным с похода, весь в застывшей крови. А чем он занимается вообще, когда уезжает? Откуда кровь на нём? Может, подрался с кем сильно? Или сам пострадал? Но на нём ни царапины, а пятен на одежде много… Может, он просто пролил на себя вино? А как же его слова на лестнице? Наверное, просто очередной пьяный бред, пожалуйста, пусть так оно и будет.

— Век, о чём беспокоишься?

— Да так, неважно.

— Уверен?

— Да, спокойной ночи.

— Хм, ладно. Расскажешь завтра, если захочешь. Спокойной ночи.

Альфред вышел из комнаты и тихонько закрыл за собой массивную дверь. После того, собравшись с мыслями, зашёл к Киру, чтобы снова подступиться к нему.

— Пора поговорить. Куда ты сбегал и зачем?

— Тсс, тише пожалуйста, чтобы отец не услышал.

— Хорошо, хорошо. Ну так что же?

— С крестьянами гулять ходил.

— А чего утром молчал?

— Ну… — барчонок покраснел от смущения.

— Не таи, всё одно узнаю.

— Только не ругайте пожалуйста.

— Хорошо, только расскажи абсолютно всё.

— Отец не шибко-то крестьян любит. Вектора даже пороли пару раз, когда — Кир немного замялся — отец узнавал том, что Век с ними играл. А мне девочка понравилась одна, ещё когда с Игнасом праздновали. Ради неё хожу. Признаться-то стыдно, так и за подобное отец грозился двойную порцию розг выдавать.

— Та-ак… Допустим. Как часто сбегал?

— По вечерам субботы. Ждал, пока пройдёте с проверкой и выйдете из дома, после этого уходил.

— А в этот раз не дождался?

— Меня же тоже ждут.

— Ясно. Это всё, что ты можешь рассказать?

— Пока что да.

— Хорошо. Договоримся следующим образом: ты меня предупреждаешь, когда уходишь, но, чтобы я позволял тебе уйти, нужно прочитать тридцать вторую и далее главы травника.

— Так я уже.

— Я же тебе запрещал. — профессор посмотрел на собеседника негодующе. Взгляд действительно тяжёл и страшен, мгновения достаточно, чтобы душу пронизал страх наказания. Сейчас Кир понял, почему Вектор боялся смотреть в глаза в такие моменты, хотя после для него ничего не происходило. Да и сейчас вряд ли что-то будет, но всё одно не по себе. — Но ладно. Так ты будешь предупреждать перед уходом?

— Да, обязательно... И вы не будете меня наказывать?

— Сейчас – нет. Вот если натворишь чего серьёзного, тогда посмотрим. Спокойной ночи, юноша.

Парень выдохнул. Взгляд и голос учителя смягчились, наказания и правда не последовало. Ещё и признали подростком до начала третьей седмицы, почётно, но значит теперь и ответственности больше.

***

Утро Кира началось как обычно, с усталости. Ещё один новый урок высосал остаток сил. Но на душе, вопреки физической вялости, было намного легче. Отныне можно было не таиться и спокойно ходить по субботним вечерам. А отец… Вряд ли ему до всех нас есть дело. Постоянно пьёт, если не пьёт, то работает. Ни внимания, ни одобрения с его стороны получить не удалось и не получится больше. Сдаст ли Вектор в отместку? Наверное нет. Если учитель не против, значит и этот ничего не сделает.

Пани Прошка уже успела прибраться в комнате и оставить небольшой завтрак с кружечкой душистого чая. Заварила с травами, как и просил. Совершенно загадочная женщина, столько внимания и заботы и просто так. Она ведь не обязана, виконтесса в конце концов. Да и нужды нет никакой, профессору платят достаточно. Непонятно, но приятно.

Альфред, да и Век с недавних пор, очень ревностно относятся к порядку, и их можно понять. Очень удобно, когда все травы и склянки с зельями подписанные лежат по своим местам. Надо бы и самому прибираться почаще, нельзя же быть хуже брата в конце концов. Кстати, новый шкаф с перегородками в ящиках весьма неплох, младший явно чему-то да научился. Квадратные секции для колб, прямоугольные – для мешочков с реагентами.

За дверью послышались шаги, чёткие, размеренные. Лёгок на помине, долго жить будет. Раз он уже встал и вышел на улицу, значит надо поторопиться. Зачем эта выверенная точность в распорядке дня? С другой стороны, с ним и часов не надо. Кстати, так и валяются позолоченные карманные, может завести после тренировки?

Одевшись, по его меркам наспех, он отодвинул один из ящиков, перебрав две или три склянки, находит нужное, придающее сил зелье. Само по себе оно слабенькое, но всё же полезное для общего самочувствия, лишняя бодрость не помешает.

***

Плац купался в непривычно холодных лучах осеннего солнца. Двое учителей, тепло одетые, стояли и ждали учеников, иногда от скуки вороша сапогами недавно выпавший снег.

— Знаешь, Перси, кажется я старею. — в голосе прозвучала усмешка.

— Хе, друг, не припозднился? Тебя смерть уже коснулась по вискам.

— Не она мера старения.

— А что же?

— Есть старение телесное и душевное. Душа стареет невидимо, не всегда завися от тела. Один из характерных признаков – неприятие нового, когда для этого нет или почти нет оснований.

— И дальше? Сам рассказывал невероятные вещи как само собою разумеющееся, тебя этот пункт не касается.

— Ошибаешься. Меня младший пытался уговорить использовать магию для облегчения труда. А я начал отговаривать, так же как меня учителя. Но тогда это было действительно опасно, а сейчас-то всё по-другому, новые методы, инструменты, сырьё. Если б он не настоял, я бы так и не решился.

— Раз всё равно согласился, в чём вопрос?

— Раньше меня уговаривать на эксперименты не надо было.

— Может просто за ученика боишься, чтобы тот не пострадал?

— Не без этого, конечно. Но наступление старости не даёт мне покоя.

— Она с каждым годом наступает потихоньку, незаметно, всё равно не отследишь и не поворотишь вспять. Дам тебе совет, не беспокойся о неотвратимом, бесполезно это. Просто имей ввиду и живи дальше.

— Я не могу не беспокоиться. Мне попросту необходимо успеть воспитать учеников, не просто студентов, а продолжателей инженерного дела. Без них труды двух веков могут погибнуть и остаться без движения. Если состарюсь раньше, чем передам всё, случится настоящая катастрофа.

— Не может положение быть настолько плохим. Мне кажется, ты преувеличиваешь.

— Хотел бы и я так сказать, но увы. Действительно хороших учеников днём с огнём не сыщешь, о самих инженерах вообще молчу. А шерстить огромные массы бедноты в поисках талантов слишком долго, на что времени нет и не было. Кнутов почти всю свою недолгую жизнь потратил на это, но по итогу нашёл лишь меня, и то ему очень повезло, что успел научить самым азам своих теорий. Мне всё-таки повезло больше, потому я не имею права терять такой подарок судьбы.

— Не на то обращаешь внимание. Сам посмотри, Вектору одиннадцать, до шестнадцати ещё пять лет. За эти пять лет ничего с тобою не станется, да и обучить можно если не всему, то многому. Сколько лет учат в университете?

— Четыре года.

— У тебя даже запас в целый год есть, лишнего беспокоишься. Не лишай себя зазря столь ценного покоя. Успеешь всё, не только учеников поднять, но и ребёнка своего воспитать, ещё и младше меня сегодняшнего будешь.

— Здравое зерно в этом есть.

— Потому что я действительно прав. Странный ты очень, Альф, странный, не в обиду будет сказано. Хоть обычно думаешь как-то не так, непривычно, но не в этом вопросе. Это всё ни к чему не приводящие, лишние беспокойства, без которых жилось бы куда легче. Успокойся, успеваешь ты всё. Лучше научи трубку поджигать. — Перси попытался уйти от темы тем способом, который с Альфредом работал безотказно – отвлечь того на какое-то дело.

— Это очень просто. Берешь инструмент, желательно во вторую руку, — профессор дал ему небольшой мешочек с непонятными камнями, левую взял за запястье, чтобы помочь накопить потенциал — накапливаешь магию, концентрируешься, делаешь жест, щелкни пальцами, и небольшое пламя в твоих руках.

Маленький язычок огня зажегся над рукою на пару секунд и тут же потух. Приятного в этом не было совершенно, даже наоборот, слегка больно.

— Сказать не делать. А без инструмента можно? Не носить же всегда с собой какую-то безделицу.

— Увы. Это бремя всех, кто так или иначе использует магию. Бывает, конечно, что люди могут без инструментов, но такое встречается крайне редко.

— Я всё же попробую. — отдав мешочек с реагентами, взялся за магию снова. — Ох, чёрт! — Персиваль пошатнулся. Снова, на этот раз сильнее, боль как раскалённая игла, пронзила сердце и голову, а затем разошлась по всему телу, но добыть пламя на мгновение получилось. Альфред удивлённо смотрел на него, как будто увидел чудо.

— Перси, всё хорошо?

— Настолько больно должно быть?

— И да, и нет. У всех по-разному. Кому-то приятно, кому-то безразлично, у кого-то вызывает раздражение, крайности не встречались. Возможно, изначальная неприязнь наложилась на возраст первого применения.

— Пожалуй я лучше тебя просить буду или с огнивом помучаюсь. Больно магия по сердцу и голове бьёт.

— Не повезло тебе. Такой редкий дар и тут же боль. Слушай, а у тебя в родне магов точно не было?

— Точно. Все воины как один, и, видимо, не зря. Может потому так долго и жили вне битв. А эта твоя магия не убивает ли случаем?

— Не знаю, вроде бы никто не умирал сам по себе.

— Что значит «не знаю»?

— Значит, что до естественной смерти мало кто доживает. Изучали урон при ударе магией, а вот долгосрочное влияние на здоровье – нет. Если так подумать, истории известны парочка волшебников-старожилов, которые запросто ворочают гигантским количеством энергии, и ничего, а тебе стало плохо от использования крох. Интересную задачку ты мне задал.

— Вот и думай, изучай.

— Тогда сейчас и начну. Можно я твой потенциал измерю? Ну сколько магии в тебя вмещается? Возможно, он слишком мал, поэтому пламя быстро потухло.

— Надеюсь хотя бы это будет не так больно.

— Для тебя – да. Вот тут, под затылком, есть одна точка, где нерв ближе всего к коже и голове. Я дам туда небольшой импульс, и по его возвращении определю, насколько твой потенциал меньше или больше моего. Если меньше, вернётся часть заряда, если больше – заряд умножится.

— Давай уже, лекции тут разводишь.

— Готов? — он приложил пальцы к затылку Перси —Три. Два. Один.

Персиваль краем глаза заметил небольшую вспышку за своей спиной. Повернувшись, он увидел Альфреда, в шоке наблюдающего за кругом выжженой земли. Хвост учёного распушился, как у испуганного лиса. Не будь волосы его туго стянуты, встали бы дыбом. Профессор начал доставать трубку и табак. Повисло недолгое молчание.

— Знаешь… Я сейчас чуть не умер. — едва выдавил из себя профессор, постепенно отходя от шока.

— Это ещё почему?

— Твой потенциал в тысячи раз превосходит мой. Едва успел в землю направить. Ещё бы доля секунды и… всё. — он всё ещё смотрел в никуда.

— Эм. Так должно быть? — вопрос оставался без ответа, пока Перси не потормошил товарища по плечу.

— У Войцеховского старшего примерно столько же было, деда барина получается. Но то прецендент, уникальный случай. Что-то ты мне явно не договариваешь, дружище.

— Если бы сам знал, сказал бы. Ну всё, сегодня перекура уже не будет, вон, Вектор уже вышел. — Персиваль достал из кармана свои гравированные часы и посмотрел на них — Минута в минуту, надо же.

Сам Вектор был не в духе. Весь вчерашний вечер пришлось старательно отбиваться от навязчивых мыслей. Отца он всё-таки любил, несмотря на все его недостатки. В конце концов именно он научил вкладывать искру, он нанял Зибера и дал добро на обучение инженерному делу, за одно это в детских глазах прощалось многое. Каким бы ни был, но это отец, а родителей нужно чтить. Но чем же он занимается? Вдруг он и вправду убивает людей?

Как только второй ученик спустился, начали тренировку. Все четверо оказались не в настроении. Профессору хотелось прикурить от пережитого, Персиваля вдобавок не до конца отпустила боль, Кир устал ещё вчера. Не самое лучшее начало выходного дня.

Недалеко от плаца крестьяне начали шуршать только что привезёнными камнями — мостили постоянно размывающуюся дорогу. Давно пора. Сначала прокладывали до мануфактур, теперь до дворянского гнезда и мастерской, на очереди колея до сталелитейки. Мостили хорошо, руководитель работ явно знал своё дело. Огромное вложение, зато прибыли от бесперебойной торговли и производства будет намного больше.

Из дома, с бутылкой в одной руке, с письмами в другой, вышел и сам барин. Сев на крыльцо и сделав пару глотков, принялся всматриваться в бумагу. Чья печать, кто отправил, о чём пишут. Читая, он то впадал в ярость, то истерически смеялся, то погружался в тревогу и глубокую печаль, не забывая постоянно прихлёбывать из бутылки. Деловые предложения, уведомления, приглашения, отчёты, угрозы.

После тренировки все разошлись.

В этом учебном году Мизерат изменил порядок недели своим детям, каждый день отныне начинался с тренировки. Дети должны научиться трудиться ежедневно, даже в дни отдыха. Пусть сыновья станут лучше, чем они, чем он сам. С подачи профессора уроки религии по воскресеньям заменились историей магии. Почему бы и нет? Всё одно полезнее, там более что-то про религию там должно быть.

Дети с каждым годом меняются в лучшую сторону. Средний сын пить перестал, и хоть к какому-то делу пристроен, младший показывает очень хорошие результаты, судя по отчётам. Многовато правда ходит с посыльной по сёлам, придётся отучать от крестьянских влияний, но ничего, хорошим управителем будет. Надо потом научить его и с мануфактурами иметь дела.

А старший… Пускай сёстры и дальше на него жалуются и терпят. По окончании академии отправят его на постоянную службу, а на другое он не годен. Обратно его не примет, неуважения к себе Мизерат не прощал.

Профессору не давало покоя соотношение магии и нервов, нервов и магии. Запершись у себя в мастерской, сначала он решил собрать те крупицы знаний, что у него уже были. Приходилось вспоминать всё, чему раньше не придавал значения и потезисно записывал на бумагу.

Чем страдают маги и что обходит остальных? Бессонница, мигрень, излишняя эмоциональность или наоборот апатия, сонливость сверх нормы, безвольность... Слишком противоречивая, размытая картина. Это всё может и не у магов встречаться, хотя у последних несравненно чаще. Но это может быть из-за объёма и сложности работ. Так ни к чему хорошему не придём. Лучше пойдём от обратного, что есть у остальных и отсутствует у магов?

Думать пришлось много и долго, но за одну мысль удалось зацепиться. У воинов есть безошибочное чувство опасности, у магов же нет этой самой безошибочности, а в особо запущенных случаях и самого чувства как такового. Но почему? И почему никто не задавал этого вопроса? Повсеместность? Привычность? Неважно. Вопрос задан, осталось ответить на него.

В надежде найти ответы и продолжить исследование дальше, профессор снял с высокой полки уже порядком запылившийся чемодан. Стараясь не смахнуть слой пыли, Альфред достал из подшивки старые, испещрённые мелким почерком, пожелтевшие листы вперемешку с чуть более новыми — то немногое, что осталось от учителей и его работы в университете. Он внимательно перечитывал рукописи, осколки эпохального труда, который во что бы то ни стало, должен быть когда-то завершён, если не им, то учениками.

Надежды оправдались. В глаза бросилось упоминание «страха первого заклинания». То, что было у каждого мага и в чём никто не признается. Кто из гордости, кто просто забыл. Обычный маленький факт, до которого никому не было дела. Может, это не просто так? Может здесь начинается лишение чувства опасности? Но ежели так, наш организм считает магию опасной для себя.

Может тогда все старые маги невыносимы не потому, что много работали и люди скверные, а потому, что слишком много с магией работали? И это что же выходит, ученикам вред причинял всё это время, заставляя практиковаться в заклинаниях?!

***

Вектор хочет зайти в дом, но не подходит близко, всё ещё побаивается. Ничего другого и не остаётся. На его глазах отец целую бутылку вылакал, неизвестно сколько ещё до этого. Чем ближе к третьей и к концу стопки писем, тем непредсказуемей настроение. Чтобы не отхватить, стоит находиться подальше. Куда податься? Пани Прошка сегодня отдыхает, Кир свернул в пролесок, ягоды какие-то собирает, скукота. Может к Альфреду сходить, посмотреть, что делает? В мастерской заперся. Осталось только одно место, у стены с цветами. Делать там тоже нечего, но зато отец сюда точно не сунется. Не любит он там находиться.

Лакированную скамейку пришлось отряхивать от снега. Сырая, неприятно, но не на земле же сидеть. Пейзаж, довольно живописный летом и осенью, в этом году был совершенно скучен. Как зимой, только снега было меньше в разы. Наблюдать совершенно не за чем: ни цвета, ни живности, даже ветра нет. Можно материализовать какую-нибудь безделушку и поиграть с ней, но ничего интереснее монетки не приходило в голову. Одним словом – воскресная скукотища. Надо что-то сделать, что-то придумать.

Завтра будем пробовать выплавлять стекло с помощью магии, вот тогда и интересно будет. Правда и мер безопасности будет выше крыши, чтобы взрыва не произошло. А что, если взрыв – это главное? Что если, чтобы его не допустить, нужно его создать и понять, как он появляется? Но это опасно. Тогда пусть будет вдалеке, чтобы не пострадать самому.

Можно ли подчинить этот неконтролируемый «бум»? Но как его в принципе получить? Так, силовую волну вокруг себя делать умеем, а это уже похоже. Осталось только провернуть такое, но направив в другую точку. Но как? Просто перчатками не получится, слишком маленькая точность, и центр скорее всего будет слишком близко. А что если… На беду всем Вектору на глаза попалась весьма красивая, прямая ветка, которую очень легко отломать от куста.

В мастерской от свежезаваренного чая пахло успокоительными травами. Альфред делал такой, чтобы беременная жена меньше нервничала, но и сам был не прочь выпить пару чашек. Сейчас он в очередной раз прочищал свою старую трубку после перекура между раздумьями. Она – символ его юности, живое напоминание о годах студенчества. От воспоминаний веяло необъятной теплотой. Когда-то он стоял после первого нервного срыва у парадного входа в университет, вытряхивал из неё золу. Тогда лаборатория боевых составов на первом этаже взорвалась при нём в первый раз, прямо так же, содрогнув стены.

Точно, взрыв! Бросив всё, Альфред сию же минуту выбегает на улицу. Только бы никто не пострадал, особенно младший, кроме него такое устроить вряд ли кому придёт в голову. Парень перенял педантичность, но по-своему. Он всё ещё шебутной, но теперь более последовательно привносит свои идеи в жизнь. На самом деле сложились прекрасные качества для инженера, осталось только научить его тому, что стоит делать, а что нет. Говорил же, что магические взрывы опасны, но нет же. Детям нужно повторять из раза в раз, как поступать должно, и как не должно, подкрепляя похвалой или наказанием.

На улице прокладывающие брусчатку крестьяне стояли ошарашенные и заканчивали креститься, не слушая кричащего на них руководителя. Не каждый день магию увидишь, тем более такую. Барчонок ничуть не менее страшен, чем отец. Такой маленький, а уже во мгновение ока целое дерево смог расщепить за их спинами.

Глаза ребёнка горели в восхищении, дыхание затаилось. Теперь Вектору ведома красота разрушения. Долгое и кропотливое созидание природных сил за секунды обратилось в прах, в облако из пыли и щепы. Было в этом что-то по-своему прекрасное и страшное одновременно. На мгновение он почувствовал себя богом, в чьих руках под силу до неузнаваемости изменить бытие, он горд собой, по-человечески горд. Начинала кружиться голова. Крестящиеся со страху крестьяне прервали размышления. Ото лба к поясу, символ столба для наказаний, с права налево, обозначая кандалы, что были на Иссе.

Профессору не нравился взгляд паренька. Зная его предрасположенность к приятным ощущениям от использования магии, тот должен испытывать сейчас либо восторг, либо гордость. Если он пристрастится к подобным большим выбросам энергии, то старания целого года обучения пойдут по ветру, инженерное дело лишится своего наследника. Такого категорически нельзя допустить.

Барин с хмурым видом сидел на крыльце. Третья на сегодня бутылка была опустошена, настроение окончательно испорчено вестями. Почему сёстры настолько бесхозяйственны? От громкого хлопка Мизерат поперхнулся. Неожиданный крик барина, казалось, содрогнул всё вокруг не меньше магического взрыва:

— Вектор! Щенок! Ты мне всё имущество перебьёшь! Под вечер жди розг!

— Пан Планк, позвольте я с ним разберусь.

— Глаз с него не спускайте. Паршивец должен быть наказан.

— Я позабочусь об этом, будьте спокойны.

— Отлично, хоть что-то не делать самому. — Барин, по-прежнему недовольный и возмущённый, оставив бутылку у порога, пошатываясь, с обидой отмахиваясь от одному ему видимого призрака, исчез за тяжёлой дверью.

Наказание. Так оно будет или нет? А какое? Пока паренька одолевали сомнения и ожидания неприятного, его слегка подтолкнули к тропинке, что уже успела образоваться ко входу в мастерскую. Вектор, не колеблясь, подчинился.

Внутри мастерской было тепло и уютно, даже запах заваренной травы не казался столь противным. Они поднялись на платформу, где в углу уже стоял небольшой столик с парой табуреток. Усадив ученика, Альфред принёс из комнаты на этаже выше пару кружек со свежезаваренным чаем.

— Ну, и чем же тебе не угодило несчастное дерево? — сказал учитель, подавая теплую чашку.

— Дерево? Ничем...

— Зачем тогда выстрелил?

— Хотелось попробовать магический взрыв сделать.

— Опасно это, я предупреждал.

— Интересно же, да и хотелось самому додуматься, как его создать.

— Хорошо, как вызывать ты догадался, даже направить смог, а о людях подумал? Если бы в них попал? Понимаешь, какие последствия могли бы быть? Люди бы погибли, понимаешь?

— Но я не в них целился.

— Ты мог промахнуться. Дерево-то вон как разбило. Представь, что стало бы с человеком, если бы попал? — профессор рассчитывал на буйное детское воображение. Ученик сосредоточенно молчал, грея руки о кружку и попивая успокоительный чай.

— Страшно. — Вектор не мог представить, что бы случилось с телом человека. Он не то, что увечий, травм не много то видел. Пугало его другое – что он чуть не стал убийцей безоружных, предателем, подвёл бы учителя, стал бы как ненавистный старший братец.

— То-то и оно. О последствиях надо думать в первую очередь, а потом уже рассчитывать, как делать и что делать. А зачем ты в принципе решил попробовать создать взрыв?

— Интересно, да и делать нечего было.

— Ясно. Надо тебя чем-то занять.

Профессор неспешно встал и исчез за лестницей на второй этаж. Вернулся с пером, чернилами, книгой и несколькими листами бумаги, вложенных в неё.

— Держи, будешь текст переписывать.

— Но это скучно. Да и эту книгу я уже переводил.

— Считай это своим наказанием.

Тяжело вздохнув, Вектор, починив перо, принялся за работу. Как бы он не любил водить тушью по бумаге, вырисовывая слова букву за буквой, сам факт того, что это сейчас наказание, вносило в работу неприязнь. Место увлечения и интереса заняла мерзопакостная тягомотная скука, случайная маленькая клякса становилась событием. Перо поскрипывало, окуналось в чернильницу, с шепотом бумаги выводило очередное слово и вновь окуналось в чернильницу, чтобы продолжить выводить ещё раз и ещё раз слово за словом, и конца этому не видно. Одна страница, вторая, третья. Царили молчание и нудная воскресная тишина. Шуршание и скрип пера, вместе с бурлением жидкостей на фоне, казалось, остались единственными звуками в этом скудном мире.

Альфред с глаз не спускает. Опять о чём-то думает, а говорить не говорит, наблюдает. Периодически отлучается к алхимическому кубу, потом отворачивается, зачем-то прикладывает два пальца ко второй руке, что-то записывает и потом вновь возвращается к наблюдению за учеником. Постепенно тепловато-душный запах трав перебивался сладковатым ароматом знакомых цветов.

— Созидание – это великая сила, достойная уважения. — мысли профессора наконец вырвались наружу — Созидание есть источник жизни. Разрушение же – слабость. Разрушить труды веков много ума не нужно. Для сотворения же нужно приложить немало стараний, раздумий, времени и сил. Запомни, раз и навсегда: уважай созидающий труд.

— Я помню. — скука и уныние слышались и в этих словах. К неоднократно повторённым истинам Вектор был чуть менее равнодушен, чем к листу бумаги. Альфред снова чего-то не договаривает. За нотациями всегда что-то скрывается, будь то куча рассуждений, надежд, или эмоций. Но от всего этого наружу выступают только нотации. С паном мастером он по-другому разговаривает как-то. Более полно что ли, или искренне.

— Тут мало помнить. Надо ещё и действовать сообразно. А перед тем, как действовать нужно подумать. Сначала о последствиях, результатах. И только потом смотреть, как и что можно придумать.

— Понял я, понял. Больше не буду ничего взрывать.

— Вот и славно.

— Можно я чем-то другим займусь? Скука невероятная.

— Так, сколько уже сделал? Семь страниц. Пожалуй, можно. Чем ты хочешь заняться?

— Не знаю.

— Хм. Пойдём-ка спустимся вниз.

Наказание закончилось. Радоваться бы нужно, но от уныния чувствовалось лишь небольшое облегчение. Не спеша он спустился за профессором и смотрел, как тот ищет нужный ящик. Найдя, наконец, его поставили на старый добрый верстак. В ящике находился различный хлам и остатки материалов после прошлых работ: небольшие куски металла, не подошедшие гвозди, бракованные, сломанные и отпиленные бруски, куски проволоки разных металлов, неудачные поделки из глины и стекла, обрезки кожи разного дубления, стеклянные и оловянные капли, небольшие камни, на которых оттачивали полировку и гравировку и много другого прочего, что было жалко выкинуть.

— Итак. Сделай мне только из того, что есть в этом ящике, нечто полезное.

— А для чего? Что это нечто делать должно?

— Пускай будет… для того, чтобы помогало зелья варить.

— А как помогало?

— Думай, это уже твоя забота. Твоя прямая задача как изобретателя – придумать, как и чем вещь должна помочь. Техническое задание тоже придумай сам. Я только направление дал. Когда вырастешь, направление тебе сама жизнь выдаст. Приступай.

Зевнув, с расстроенным видом ребёнок начал выполнять несчастное задание. Вот же задача. И без того скучно, так ещё и думать нужно теперь. Сделай то, не знаю что, чтоб при алхимии помогало. Идею сам, техническое задание сам, сделай тоже сам. Одна неизвестность. Вообще отвратительная вещь эта ваша неизвестность, только жизнь усложняет, а ты сиди и жизнь упрощай из-за неё. Но без неизвестности и изобретателей не было бы.

Известно ли, неизвестно ли, а сделать нужно. Встряли. До этого задания на выдумку были на то, чтобы себе улучшить жизнь, а потому необходимое было известно. А сейчас придумать надо не то, что себе нужно, а то, что сказали. И вот надо же было именно для алхимии выдать задание, знает же, что она не нравится.

С видом полного отчаяния юный инженер начал копаться в ящике, доставая оттуда кусок за кусочком, что приглянется, в надежде, что идея сама придёт в смоляную голову. Вот уже весь верстак занят аккуратно выложенными кусочками различной материи, а идей всё нет и нет. Не приходит ни одной толковой мысли.

По наитию не получается, придётся по инструкции. Как там в книжке было: «Сначала смотрим на процесс, который хотим улучшить», верно? Итак, алхимия. Что делаем каждый раз? Отмеряем вещества, перегоняем их в кубе, получаем жидкие растворы, мази и твёрдые составы. Что тут улучшать – вообще непонятно. Уточнить отмер дозировки? Это только с маленькими отбалансированными весами получится, а из хлама такие не собрать.

Второе, это выявить, что нам не нравится. Вообще, алхимия не такая противная вещь, если бы не запах, но прищепки для носа уже и так придуманы. Поджигать куб легко, и тушить тоже. Вот же засада…

В бессильных попытках продлить ход мысли ребёнок уставился на ещё пахнущую деревом стену. Положив отяжелевшую голову на верстак, он бесцельно всматривался в рисунок волокон на досках. В душе досада и печаль.

Из ниоткуда на стене своими крохотными ножками засеменил маленький красненький паучок. Видимо когда-то спрятался в щели верстака, и только сейчас решился выйти наружу. По стене как по полу ходит, смешной. Сделать что-ли игрушечного паука? Хоть какое-то развлечение.

Работа развевала скуку, чем дальше шло дело, тем меньше оставалось для неё места. Тысячи попыток, десятки листов зарисовок. Вектор думал и размышлял, постоянно борясь с желанием схалтурить. С трудом доставал из памяти виды соединений и перебирал, пересобирал, жалуясь богу на судьбу. Прокралась тревожная мысль: а если так мучиться всю жизнь придётся? Ужас.

Ближе к вечеру, наконец, получилось. На пол верстака безжизненно распластался примитивный деревянный паук. Веку подумалось, что сейчас он хочет так же, распластаться и отдохнуть.

Осталось вложить магию в бруски, но паук слишком большой. Для того есть одна главная уловка инженеров – напитывать магической энергией не всё, а только нужную часть. Эта уловка в многочисленных вариациях позволяла вытворять воистину великие вещи: самоходные кареты, самостоятельные ткацкие станки, постоянно работающие мельницы без водяных колёс. Страшно и думать, если он так намучился со своей маленькой поделкой, то сколько мучались изобретатели этих чудес?

Вектор аккуратно взял брусочек с лапками и тихонько положил своё детище на пол, с техникой нужно понежнее. Наконец, последний сгиб напитан магией, пора испытывать. Паук тихонечко поднялся, слегка пошатываясь и поскрипывая, полностью повинуясь своему создателю. Робкий шаг одной лапкой, второй, третьей. Упал, поднялся, снова шаг. Раз за разом управлять довольно сложной вещицей становилось всё привычнее и легче. Несколько попыток спустя деревянный паук резво бегал по всему этажу, прыгал, взбирался на полки и спускался обратно. Сверху пришлось добавить парочку лапок поменьше, чтобы крепко держать разные грузы. Теперь он мог спокойно подносить инструменты, склянки, с некоторым усилием и пустые вёдра. С помощью паука получилось убрать раскиданное по верстаку содержимое ящика обратно. Сам ящик оказался для игрушки тяжеловат.

Альфред за работой снова потерял счёт столь драгоценному времени. Ничего не поделаешь, привычка. Только когда забрезжил алый свет из окна, он начал задумываться о том, что пора бы и заканчивать. Убирать реагенты пришлось уже под сферой магического света. Сделано за сегодня много: в формах застывали несколько кусков душистого мыла, сварена парочка успокоительных зелий, заготовлено несколько пузырьков панацей для завтрашнего занятия. Пора бы проверить, что же там сделал паренёк, стук молотка и шуршание стамески точно было слышно.

— Чем порадуешь?

— Вот. — На руках у него был странноватого вида брусок с кучей безжизненно свисающих лапок. Вдруг деревянный паук дёрнулся, ожил, сорвался с рук, спеша и припрыгивая преодолев лестницу, сделал круг и оказался у профессора.

— Ну-ка посмотрим. — Зибер взял игрушку и начал внимательно начал его рассматривать, двигая лапки туда-сюда, проверяя ограничения хода — Так, паучий тип ходовой, соединение осевое, количество минимально необходимое. Механизм хвата присутствует, хорошо. И как оно поможет в алхимии?

— Будет вещи приносить, не станет нужно отвлекаться от работы. Вот лежит масло на полке, и пока мы следим за жидкостью, оно само принесёт нужное нам масло, или мешочек или ещё чего.

— Надо будет тебя на техническую выставку сводить когда-нибудь. — сказал профессор, не отвлекаясь от поделки ученика — Там и паучий ход, и колёсный, и животный, даже человеческий есть. Молодец, хорошо постарался. — Вектору приятно и радостно. Его похвалили за работу, большую и долгую, мучения окупились сполна. — Ну, время позднее, пора бы до дому.

— А можно паука с собой забрать?

— Не стоит. Надо привыкать к тому, что работа должна быть в одном месте, дом и отдых – в другом.

— Но вы же живёте здесь, в мастерской. — сказал Вектор расстроенно.

— Мастерская – только первый этаж. Второй полностью отведён для отдыха и личной жизни.

— Ладно. — Придётся подчиниться.

***

Ярко горит священное пламя, благословлённая толпа ликующе беснуется вокруг кострища. Святой костёр на порядок сильнее обычного. Испепеляющие языки кусали привязанного человека, поглощая и обращая в прах ещё живое тело. Местные священнослужители считали себя благодетелями, сжигаемый — святым мучеником, крестьяне — сделавшими богоугодное деяние. Случилось то, чего следовало ожидать. Вольфганг становился золой, душа только что покинула его тело, не вынеся мучений.

Крестьяне чересчур напряжены, особо бедные уже начали есть день через день, потому из казни язычника служители церкви постарались сделать целое событие, с молитвами, музыкой и последующими гуляниями. Такие костры жгли не первый раз. По случайному совпадению подстрекатели против барина оказывались попутанными самим дьяволом. Вообще, трудно понять, кто по собственной воле, а кто и правда с преисподней заодно, однако перед костром все становятся равны, но для чистоты совести считается, что все сжигаемые – виновны.

XVI. Страх.

Вечерело. Золотое убранство, отполированные доспехи и каменный пол поблёскивали яркими жёлтыми пятнами от сотни свеч. Сквозь витражные окна просачивались последние крупинки солнечного света. Было тихо и тепло, царило привычное для этого места спокойствие. Парадная дверь приоткрылась с небольшим скрипом, внутрь ворвался суровый зимний холод, начиналась метель. Снег с сапог вошедших постепенно превращался в блестящие капли воды, стекающие в грязноватую лужицу.

— Всё же время течёт непозволительно быстро — продолжил Альфред разговор у порога, убирая в карман ещё теплую прочищенную трубку.

— Не спорю — Персиваль остановился перед огромным портретом своего отца в большой золотой раме, вглядываясь в его глаза, словно пытаясь высмотреть в них хоть частичку живой души. — Казалось, Вали только вчера умер, а уже полгода прошло.

Двое друзей неспешно прошли в трапезную, где их уже ждал скромно накрытый поминальный стол. На двоих много не нужно, а почтить память по своему отцу, учителю и одному из лучших командиров, которому королевство было многим обязано, есть необходимость и проявление должного уважения.

Церемония была проведена по всем правилам, пусть и для двух человек. Минута молчания, налили бокал вина усопшему, живые выпили свои за упокой. В трапезной по просьбе Персиваля поставили намного меньше свеч, чем обычно. Ему нравился полумрак, способствующий поминальной печали.

— Ты меня удивляешь, Перси. Неужели родственников не приглашал совсем? Нарушать традиции не в твоих правилах.

— Я с ними теперь в большой ссоре. Пригласил, а они прислали только сухие отказы с отговорками и посылки с «подарками». Вон, видишь ту бутылку вина, у камина стоит? Это подарок от моей «дорогой жены». То, что небрежно подписано тушью, а не как положено фиолетовыми чернилами, лишь неприятная мелочь. Главное то, что оно отравлено. Мы хоть и в разъезде, но такое всё же перебор. В отличие от Вали, я в здравом уме и памяти, прощать такое издевательство не намерен. Да и теперь просить меня с ними мириться некому.

— Отвечать будешь?

— Нет, зачем? Достаточно того, что вопреки их стараниям я всё ещё жив.

— Я бы отомстил.

— Ну ты это ты, а я это я. Проще с ними не общаться вовсе.

— Дело твоё… Что-то ты напряжённый слишком в последнее время. Из-за родственников всё?

— Нет. Всё не могу отделаться от навязчивого чувства опасности. Оно у меня не ошибалось никогда, а за последний год возникало просто так несколько раз. Каждый раз как на рыбалку ходим, оно от меня не отстаёт. Ну, думаю ладно, может в озере что-то возможно опасное, да и чёрт бы с ним. Но последние дня два или три чувство не утихает совершенно. Как будто смерть постоянно рядом ходит. То ли я с ума схожу, то ли действительно опасность есть, только по счастливой случайности минующая.

— Как по мне обычная тревога на фоне постоянных беспокойств.

— Нет, ты не понял. Вот есть обычная тревога, а есть чувство опасности, это разные вещи. Второе воспитывается в каждом воине, и работает безошибочно, должно, по крайней мере.

— Пан Де Кюстин! — в трапезную, разбивая полумрак, ворвался запыхавшийся управитель центральной части владений. Он жил во флигеле возле чёрного входа и обычно раз в неделю приносил отчёты о тех или иных расходах и прибыли, спрашивал санкции на траты, на сём его общение с Персивалем и заканчивалось. Человек простой, но честный, по пустякам никогда не беспокоил.

— Что произошло?

— Крестьяне… взбунтовались… и идут сюда толпой, с топорами и вилами… против вас — ответил он, задыхаясь и переводя дух.

— Как?! Почему? Мы же открыли запасы.

— Пока что без понятия, едва ноги унёс с села. Видать произошло что-то.

— Куда священники только смотрят? Посыльного до пана Планка, по красному делу, живо. Он поймёт.

— Не сильно ли жёстко ты с ними, Перси?

— Они идут толпой и угрожают мне без причины. Такое только давить. Я им и запасники открыл, чтобы не голодали, и лошадей дарил, и лес рубить разрешил, и всех разбойников местных переловил, барщину уменьшил в этом году. После всего этого восставать просто неблагодарно и неуважительно.

— Может спросить, что у них произошло? Могу попробовать.

— Удачи, но я, пожалуй, не имею желания соскребать с земли твои останки, так что сделай одолжение и не лезь на рожон. Живой ты куда более интересный собеседник. — Он резко поднялся и военным выверенным шагом вышел из трапезной, поднялся по лестнице, и быстро открыл дверь, ведущую в огромную комнату на втором этаже, где хранилось оружие.

— Так, ты чего задумал? — профессор следовал за ним, рассматривая внушительный разнообразный арсенал.

— Ввязаться в бой — сказал мастер, доставая со стоек арбалет, колчан с болтами и рапиру. — Пока не приедет Планк с армией, я должен сам усмирять своих крепостных. — Экипировавшись, он вернулся на лестницу и опёр заряженный арбалет на перила, прицеливаясь на вход и окна.

— Ты идёшь один против разъярённой толпы. Шансы выжить невелики. Тебе ещё учеников довести до конца нужно.

— Я должен, Альф. Иди, ты не обязан рисковать собой и своим делом. Да и парней действительно кто-то должен доучить. И вообще я слишком стар, всё одно скоро умру, если не в бою, то родственнички доконают.

Профессор опёрся на перила и смотрел в никуда. Он ушёл в размышления, колебался. Если он останется здесь, то дело всей его жизни будет под серьёзной угрозой. А Прошка, как же она без него? Но оставлять товарища перед боем, даже с его согласия, бесчестно. Что же делать? Раньше, в столице, он бы без сомнений ушёл, дело было важнее всего, пусть его и не отягощала семья. А сейчас? Персиваль человек хороший, такими не разбрасываются, да и смерти он совершенно не заслуживает. Да и бунт несправедлив, наверное…

— В общем так — в голосе слышалась строгость, на которую способны только доведённые до края преподаватели — Я останусь здесь. В любом случае, так шансов выжить у тебя больше.

— Но при этом можешь и сам умереть. Рискуешь. — Перси передал ему клинок. Профессор твёрдой рукой принял кусок стали, призванный убивать.

— Знаю. — Взгляд, отражаясь в одолженной рапире, стал холоден, с отблеском отчаяния, как перед первой дуэлью. Напомнил о себе давно забытый страх смерти, давно Зибер не рисковал чем-то ценным. Альфред стоял рядом с Перси, вспоминая те немногие боевые заклинания, которым так неохотно учился. В голове вертелись многочисленные пути отхода, защиты и парочка комбинаций атакующих заклинаний, продумывались детали простой тактики: атака, защита, атака, защита, отход.

— Да вы заядлый дуэлянт, как я погляжу. — Перси обратил внимание на ласкающий рапиру жест.

— Есть такое, но лучше забудь и не спрашивай.

— Хм, чёрт с тобой. Давай-ка лучше закроем окна шторами, ели будут бить, до нас не долетит.

— Хорошо, только оставим небольшую щёлку, мне нужно видеть то, к чему применять заклинание. Да и наблюдать надо.

Помещение подготавливалось к встрече гостей: двери запирались на засовы, доспехи у оснований лестницы убрались в арсенал, портрет снят и перенесён туда же.

Россыпь огней, вышедшая из небытия ночи, угрожающе подползала к дворцу. Крестьяне, пробив ворота и убив сторожевых, шаг за шагом приближались к своей цели, скандируя: «Смерть барину!». Сквозь их возмущённые крики с боем пробивался гул далёкого горна. Скоро помощь будет здесь, скоро.

Голоса приближаются, крики совсем рядом, свет факелов пробивался даже через чёрные плотные шторы. Закрытые на три засова двери с неприязнью ожидали удара по своему деревянному телу.

С предсмертным визгом разбилось окно. Персиваль хладнокровно выстрелил, профессор дрогнул. Жалостливый стон раненого, обычно значащий просьбу о помощи, говорил сейчас лишь об одном: попал.

Перси стал холоден, сожалеющий взгляд исподлобья искал лишь цели. Воителю не нравилось происходящее. Не потому, что жалко, не потому что к нему проявили неблагодарность, а в принципе, в целом. За столько лет он уже и забыл, каково это, убивать. В молодости это казалось чем-то рискованно весёлым, упоительным, а сейчас противно, противоестественно.

Безуспешно пытаясь вынести несчастную дверь, толпа вновь обратила своё внимание на окна. Ломанувшись в уже разбитое, первые штурмующие, поскользнувшись о бархат, упали, запутались, ранясь об осколки и сорвав несчастные шторы, оголяя темноту ночи, впуская метель. За ними виднелась и остальная толпа, что рвалась вперёд, спотыкаясь и падая, роняя факела, давя друг друга и идя по головам, чтобы ввалиться в довольно высокое окно. Персиваль не переставал палить по чёрному мешку с копошившимися в нём людьми, сдерживая натиск толпы.

С руки профессора сорвался щелчок. За каменной стеной, под ногами крестьян зачалось магическое кострище, раздуваемое ветром. Паника расползалась вместе с пламенем, возникшим словно из ниоткуда. Побежали первые дезертиры, горели затоптанные, не в силах подняться. Начинало пахнуть жжёным мясом. Особо озлобленные кинули несколько камней, но снаряды лишь отскочили от магического щита. Реакция у Альфреда работала безотказно.

Вопли людей резали слух. Бунтующие горели, катались, кричали от ожогов, болтов в ногах, животе, лёгком, руках, шее, умирали жуткой, неестественной, отвратительной смертью. Со звоном разбилось второе окно, болты полетели и туда. Кричали от ярости, кричали от боя, кричали от смерти. За шумом не было слышно приближающихся отрядов, без жалости добивавших пытавшихся убежать.

— Ты с ума сошёл? — Кинул Перси вслед профессору, что уже спустился с лестницы, куда только что пробились вооружённые топорами люди. Наступило время атаки.

— Я знаю, что делаю. Лучше прикрой свои уши.

Концентрация, искра в глазах, поток направлен от головы, через сердце в руки. Хлопок, громкий, как раскат грома, высвободил огромное количество магии: нападавших откинуло и сбило с ног. К такому они не были готовы и сильно напугались. Пламя за окном погасло. Упавших и вновь нападавших Зибер рассекал рапирой. Массовый бой отвратителен. Приходится работать грубо и быстро, часто калечить не добивая, пачкаться в крови. Лезвия топоров непривычно опасны, сердце стучит бешено, как у лихорадочного. Умереть никак нельзя, совсем. Пробиваемся обратно к лестнице, отходим наверх, через трофейную в покои, а там и до чёрного хода не далеко. Перси бы утащить с собой.

Де Кюстин спустился к нему, не оставлять же друга один на один. Они сражались спиной к спине против разъярённой толпы. Два обученных дворянина перебивали бунтующих, как кухарка кур. Но наступающие теснили их в бездумной самоубийственной атаке, валявшиеся трупы мешали передвигаться, было скользко от крови на полированном полу. Живые вели себя как мертвецы.

Долгожданное спасение объявило себя предсмертными всхлипами задних рядов, гудение толпы с боевого сменилось на ужас. Крестьяне с улицы зажаты между стеной и отрядом, неминуемая смерть ждала каждого из них.

Снова хлопок, откинувший живых и не очень к окнам, откуда уже врывались солдаты один за другим. Бежавших догоняли, раненых добивали. Крики затихали с каждым ударом.

Мизерат, вытирая об рукав свою саблю, шагая по залитому полу и рассматривая убранство стен, добил последнего крестьянина, с хрустом раздавив сапогом стонущую шею.

***

Двери вновь прогремели. Вектор зевнул и потянулся, неохотно закрыл очередную книгу и вылез из-под уютного одела. За витражным окном выла метель, свеча догорала в стеклянном подсвечнике.

Не торопясь, младший вышел в тёмный коридор и зажёг маленькую сферу магического света. Судя по запаху, Кир снова засел за алхимию, варил зелье для успокоения нервов, и выходить явно не собирался. Может просто не услышал, надо бы позвать. Он постучался к брату и приоткрыл дверь.

— А?

— Отец вернулся, встретить надо.

— Да, да, сейчас. Иди пока, мне доделать нужно.

— Хорошо.

Барчонок всё так же неспешно направился к лестнице. С высоты пролёта он увидел отца. Он весь в крови, не по колено, не по локоть, а весь, полностью, в свежих кусках плоти на одежде, в бороде, в волосах. С кровью смешался снег, оставаясь красноватыми следами от его шагов. Ужас охватил душу, начало мутить, рассудок поплыл. Вспомнилась рябина, смертельно манящая, во снах превращавшаяся в лужицу крови, страх смерти от нападения брата, рана от кинжала, вспомнилась изуродованная спина старшего после наказания. Лишь бы не заметил, лишь бы не наказали, лишь бы не убили. Вектор застыл, шарик света погас, погрузив его во мрак.

Кир торопясь завершил своё дело и поспешил к брату, но к его удивлению тот всё ещё стоял в проходе перед лестницей, в темноте, недвижимо.

— Эй, Век, чего на проходе сто… мама родная. — младший братец стеклянными глазами смотрел в сторону отца, чем очень пугал. Чего он такого увидел? Ничего необычного средний не замечал. Разве что одежда родителя в крови, противненько, но такова его работа. Мизерат же, кряхтя, спускался в погреб, за вином. Кир рукой закрыл Вектору глаза, и попытался увести. Младший повиновался, понемногу теряя равновесие.

Усадив его в комнате, быстро метнулся к себе, за зельем успокоения. Желто-зелёную солоноватую жидкость пришлось вливать в него самостоятельно, Век оставался недвижим как кукла. Кир укрыл брата одеялом и ждал, но зелье всё не действовало, надо что-то делать, придётся за профессором идти. Оставалось только надеяться, что он уже вернулся с поминок. Одевшись потеплее, средний барчонок направился в мастерскую.

Профессор вернулся сильно уставший, руки немного подрагивали. Рапирой орудовать пришлось немало, да и столько заклинаний за раз невероятно выматывают, истощая нервы, порождая вялость и апатию, особенно с непривычки. Стараясь не потревожить жену, он тихонечко пробрался в комнату за чистой одеждой. Чтобы кровь лучше отстиралась, рубашку вместе со штанами пришлось замочить в тазике. Кода в дверь постучали, Альфред сидел умытый, в чистом, на табуретке, оттирая ботфорты.

Зашёл Кир, кинувший вопросительный взгляд на порозовевшую воду в тазике и ведре, с которого выныривала тряпочка, скользя по блестящей гладкой коже профессорских сапог.

— Чего тебе, парень?

— Там Вектору плохо совсем. Он как отца увидел, так сразу остолбенел, пока не ткнёшь, не пошевелится.

— Зелье успокоения давал?

— Давал, не работает.

— Что же, пойдём, посмотрим.

Когда Кир вернулся помощью, Вектор уже лежал, всё так же завёрнутый в одеяло, не отрывая взгляда от пятна света на стене.

— Эй, что с тобой? — сказал он тихо. Альфред сел на табуретку у изголовья, и начал осторожно гладить ученика по голове, мокрой от холодного пота. — Кир, неси зелье лечения и порошок валерьянки, будем сильнодействующее наводить. — Профессор продолжал методично ворошить голову малолетнего пациента, чтобы тот поскорее успокоился. Ну-ка, что это? Среди чёрных как смоль волос затесался один белый, полностью седой. Волосок выпал, оставшись у Альфреда в руке.

Сам паренёк постепенно начинал оттаивать, на глаза его наворачивались слёзы. Ему страшно вдвойне: он думал, что сходит с ума, как отец, ему казалось, что от учителя пахнет кровью, что и он может наказать, ранить или убить. Но нет, это Альфред, он так никогда не делал и не сделает, наверное. А если сделает?

— Чего это он так? — средний с сожалением смотрел на брата, пока профессор давал тому успокоительное и укладывал спать.

— Смотря что произошло. — Они вышли из комнаты, плотно закрыв за собою массивную дверь.

— Да ничего особенного. Я ж говорю, он пошёл отца встречать и вот…

— Может было ещё что-то?

— Да нет. Только отец после дела и ничего больше.

— Хм, занятно. Завтра будем выяснять — сказал он устало, и направился к выходу.

***

Весь следующий день Альфред с паренька не сводил глаз, наблюдал. Было очевидно, что Век ещё не до конца отошёл от вчерашнего. От отца, подымающегося с погреба, в страхе дёрнулся, но до вчерашней реакции было далеко. Да и однажды он уже видел своего папашу после дела, но опять же, ничего похожего не наблюдалось. Седой волос ясно говорил, что парень в первую очередь испугался и очень сильно, потому припадочность можно было смело отсекать, да и другие болезни, завязанные на недугах тела. Оставались недуги души.

В общем так, имеется два случая, примерно одного и того же содержания. В одном случае парень не испугался, по крайней мере сильно, во втором испугался настолько, что временно потерял самостоятельность. Но из отличий была только свежесть крови. При гемофобии свежесть крови безразлична, да и сама болезнь довольно редкая. Чего-то не хватает, какой-то значимой детали. Но какой? Ладно, выясним чуть позже, время урок начинать.

Профессор решил не терять возможности преподать парням анатомию наглядно. Киру это будет особо полезно. Жаль, конечно, что препарировать трупы святой синод запретил, такая кладезь знаний, которая может помочь в лечении, считается греховной. Но пока никто не видит, то почему бы и нет? Всё одно на пользу пойдёт.

Они шли маленькой, но хорошо протоптанной тропинкой, поскрипывая снегом, сквозь лесополосы и поля, минуя вырванные с корнем ворота, по пути, которым ежедневно ходил Перси. А вот и он сам, в раздумьях, наблюдает, как из дворца выволакивают вчерашние трупы и складывают в плотные ряды.

— Здравствуй, Перси.

— А? Здравствуй. Иди в подсобку у черного входа. Там лежит то, что тебе нужно. На грех ты меня уговорил, конечно.

— Они и так осквернены. Бунтующих всё одно на погостах не хоронят, а так хоть польза будет.

— Оставь, второй раз меня уговаривать не нужно. Лучше поторопись, у тебя около часа. После будут хоронить, и лучше бы чтобы в этот момент все трупы оказались в могиле, сам понимаешь. Как раз и местный священник приедет.

— А поговорить с ним можно будет?

— Нужно. После «отпевания павших» буду его за бунтующую паству спрашивать.

— С тобой можно будет?

— Можно, только зачем это тебе?

— Самому интересно, да и некоторые подозрения есть.

— Что за подозрения?

— Потом. Сам сказал, что у меня время ограничено.

Зибер поставил учеников впереди себя и провёл к чёрному входу мимо рядов умерших, смотрел в основном на реакцию младшего.

Киру было совершенно безразлично, хорошо. Вектор же нервно сглотнул от вида искалеченных трупов, отвернулся чтобы не смотреть. Видеть их ему было откровенно противно и отвратительно. На задворках души появился крошечный страх за собственную жизнь, но сейчас, очевидно, ничего не угрожает, да и учителя рядом.

Посреди подсобки стоял довольно большой стол, который, судя по изношенной столешнице, использовался как верстак. На нём, свесив колени, лежал труп довольно крепкого низкорослого крестьянина, с проколотой рапирой шеей, с застывшей яростью на лице. Полумрак был нарушен профессорским шариком магического света. Трупу сняли рубашку, начали вскрытие, проводя обстоятельную лекцию об органах человека и их назначении, по крайней мере то, что известно современной науке.

Альфред продолжал, время от времени обращая внимание на учеников. Кир внимательно слушал и наблюдал, не без робости, грех как никак, Вектору тоже противно, но не страшно, слушает внимательно.

— Век, подсвети.

Стоило пареньку зажечь маленькую сферу, как страх начал всё активнее пробиваться наружу, выходить из-под контроля, руки начинали дрожать. Нож в руках профессора казался орудием убийства, который вот-вот и окажется в печени. Век не сбежал в панике лишь потому, что доверял Альфреду, потому что рассудок ясно говорил: сейчас ничего не угрожает жизни.

— Спасибо, можешь убрать — После того, как младший прекратил использование магии, то постепенно начал успокаиваться. Занятная корреляция. Надо попробовать ещё раз. — Век, подсвети ещё — И снова ученика охватывали страх и паника, едва сдерживаемые его волей. Вот оно. Возможно, влияние магии на нервную систему куда глубже и больше, нежели просто усталость после сотворения заклинаний. Надо будет изучить этот вопрос много подробнее, может получится облегчить жизнь младшему.

Занятие заканчивалось вопросами, чтобы убедиться, что парни всё запомнили. Все трое вышли на улицу, где за оградой уже выкопали общую могилу, куда уносили и препарируемого, чьи внутренности прикрывала старая рваная рубашка. Ничего не выдавало произошедшее «осквернение» трупа. Мало ли, может его в бою покрамсало? Альфред торопился увести детей домой, чтобы успеть аккурат к допросу.

Персиваль стоял напротив рва, наполненного трупами, рядом с местным священником, что уже произносил молитву. С краёв к центру расползалось магическое пламя, один за другим превращая тела в прах. Когда-то давно сжигание усопших было нормой, но с принятием единой религии старые порядки использовали как посмертное наказание, оскверняя тем самым и порядки, и погибших провинившихся.

Профессор подошёл к другу, когда могильный столб с молитвами кисточкой окропляли дёгтем, а после и закрасили полностью. Перси смотрел на весь процесс с горечью. Он же для них сделал всё, и вдруг такая неблагодарность. Почему? Ещё и Альф опять чего-то недоговаривает, может он ответит на этот вопрос, он с крестьянами общается много больше, особенно через свою жену. Надеюсь, после расспроса он расскажет всё, что нужно.

Священник же, ничего не подозревая, с радостью согласился на обед у такого знатного дворянина в прекраснейшем роскошном дворце. А вот компания самого профессора Зибера настораживала. Он, конечно, всего лишь виконт, но проблем от него может быть больше, чем от неблагосклонности фюрста Леруа. Инженер в отставке смог устроить проблемы самому Станисласу!

Разговор за обедом начинался непринуждённо. Говорили об испытании Иссы через малый урожай, что сельские церкви так нуждаются в пожертвованиях и восстановлении и как хорошо, что Персиваль так щедро одаривает их. Заговорили о настроениях крестьян, что по уверениям священника были весьма благосклонны к хозяину.

Профессор в этот раз вёл себя достаточно учтиво с представителем духовенства, чего с ним обычно не случалось. Как бы невзначай спрашивал с виду о совершенно ничего не значащих безделицах: много ли работы, сколько венчаний провели, как быт в монашеском скирде, а что там по соседним приходам.

— Поверьте, для всех нас это восстание стало большой неожиданностью. Люди, вечером после самой обычной молитвы взяли и взбунтовались! Уму непостижимо. Наверняка дьявольщина какая.

— Возможно. Говорят, вы магией владеете, что ж вы в сельском приходе до сих пор? Обычно способные в глуши долго не засиживаются. — аккуратно продолжал беседу профессор.

— О, что вы, помилуйте, какой из меня маг? — священник, немного захмелев потерял всякую осторожность с этим любезным человеком, пусть и грешником — Так, свечи зажечь, да питьё очистить, большего мне не даётся. А вот Станислас… Видели бы вы его недавние проповеди и мессы! Так за душу берёт, так его магия хорошо в голову проникает, что всю тревогу вмиг укрощает, сразу так хорошо на душе становится, вы бы знали.

— А давно он здесь проповедует?

— Дня два или три. — Профессор и Перси переглянулись. — Ему перед получением нового сана нужно по местам своего воцерковления провести служения. Он как приехал, так сразу же вечернюю проводить, вот сразу видно стойкого человека. Не отдохнувши толком, тут же приступил к службе. Кто бы ещё так смог? Жаль уехал раньше времени, талантливый человек. Побывайте когда-нибудь у него на молитве или на исповеди, не пожалеете. От него столько благодати исходит, вы бы знали. Не даром в синоде его так ждут.

— Действительно жаль, что он уехал раньше. Кстати, а вы не знаете, почему?

— О, это пренеприятнейшая история. Станислас повздорил с отцом Федотом, он служитель сельского прихода, между Гжешуво, и, кажется, Ольховицами располагается, — он повернулся к Перси — это у вашего соседа по большей части. Вы не подумайте, отец Федот добрейшей души человек, святой сан чтит и уважает, но как-то неприязненно отнёсся к самому Станисласу. Они спорили о чём-то, я так и не понял, о чём. Лучше у отца Федота самого спросить. Ну а дальше знаете, как оно бывает, слово за слово и Станислас пригрозил ему анафемой. Жаль, очень жаль, если делу предадут ход. Федя, говорю, ну помолчи хоть чуток, не наживай себе проблем, живи смиренно и тихо, но нет, принципиальнейший человек. Эх, была бы у него магия, такую бы карьеру сделал…

— Больше ничего на селе не происходило? — Спросил Персиваль. Он искал конкретную причину, заставившую чем-то взвинченных крестьян наконец взяться за топоры и вилы. Без такого события не обходилось ни одно восстание.

— Да так, по мелочи. Помнится, вчера утром кузнеца шатун задрал, вы только подумайте, на самом погосте! Шёл цветы на могилку дочери положить, и тут такое несчастье. Да, кстати, будьте осторожнее, кажется, зверя так и не нашли. Мало ли куда он забредёт.

— А Станислас никому не предлагал, например… контракты подписывать? Может индульгенции продавал?

— Он, нет-нет, пан профессор. Он чистейшей совести человек, в таких грехах точно не замечен. Знаете, он даже свой единственный грех решил загладить перед господом, женился на той девушке и стал обучать её слову божьему. Она ещё и поёт як ангел, послушайте когда-нибудь. Кажется уже вечереет, разрешите идти, господа?

— Последний вопрос, пан священник — одёрнул его Альфред.

— Да, сын мой любопытный.

— А куда Станислас уехал? К сожалению, нас не уведомляли о его приезде. Но вы так хорошо расписали его силу, что хотелось бы узнать, где его приход? Может получится приехать туда.

— Не уведомили? Странно, должны были. Он сейчас ксёндз в Колоречинске, наверняка туда вернулся. Город средней руки. Съездите, не пожалеете.

— Обязательно съездим, пан. — Персиваль наконец отпустил гостя.

— Благодарю за беседу, пане.

Священник уходил в хорошем настроении. Профессор оказался милейшим человеком, что совершенно не вязалось с рассказами о нём. Да, за ним есть грех неострижения, тем более он южанин, но за его речами не чуялось и толики южного еретичества, наоборот, большой интерес к иссаитству. Кажется, на нём даже иссечение было. Может, раньше он и был язычником, но сейчас точно нет. Наверняка влияние благороднейшего пана Де Кюстина сказалось на нём. А насчёт устроенных Станисласу проблем, может, просто повздорил также, как Федот.

Альфред и Персиваль подождали, пока гость окончательно уйдёт. Профессор с подозрением смотрел уходящему вслед, а Перси вопросительно на своего приятеля.

— Что на тебя нашло? К чему было столько вопросов?

— Это чтобы притупить его внимание и расположить к себе. Самый обычный допрос.

— Так мы не выяснили ничего путного.

— Вообще-то выяснили. Во-первых, мы теперь можем точно сказать под чьим крылом Станислас. Думаю, фамилия Запольского тебе ничего не скажет, а вот фюрст Леруа должен быть хорошо знаком.

— Но причём здесь Леруа?

— Колоречинск – оплот семьи Запольских. Без их одобрения никто в церкви ксёндзом не станет. А Запольский – вассал Леруа, один из вернейших и самый давний. У Запольского не столь много власти в церкви. В синод продвинуть сможет только его патрон.

— Допустим. Но как это к нашему делу относится?

— А вот как. Мне недавно принесли весточку, что «кто-то из родственников пана Де Кюстина, соседа Планка», трётся около Леруа, чтобы заручиться помощью в получении земель и наследства. Мои друзья предполагали, что недавний интерес Станисласа к Планкам лишь проявление типичных соседских войн за землю. Не знай я тебя, так бы и подумал. Судя по всему, кто-то обещал в обмен на помощь в получении наследства стать вассалом Леруа.

— У Станисласа был интерес к Планкам?

— Помнишь, как он доводил его постоянными проверками, чтобы найти еретика? Это и имеется в виду.

— Насколько верны твои сведения? Мои, конечно, те ещё волчата, но чтобы опуститься до такого… Дворяне всё ж, высокого титула, да в такие интриги играть, убивать исподтишка, чужими руками, да ради земли. Позорище же.

— Верны. По крайней мере, раньше ошибок не было. А теперь давай сложим все вводные. Фюрст Леруа, которому в борьбе за трон очень нужно получить ещё одного влиятельного вассала, должен помочь кому-то из твоих родственников получить наследство. И вот, вчера происходит два совпадения. Первое, никто из твоих родственников не приехал на поминки. Второе, произошло восстание, причём именно в тот день и то время, когда ты точно будешь здесь. Никаких случайных жертв среди наследников. Совпадение на совпадении, не так ли? Мои подозрения следующие: Станислас и поднял восстание при помощи магии контроля. Причем должен был не только против тебя, но и против Планка, но там ему задуманное не дал совершить некий отец Федот.

— Действительно странно это всё. Но как по мне, ты немного додумываешь. Станислас наверняка тут ни при чём. Священники, даже обладающие магией, не могут за три дня взять и поднять крестьян на восстание, какими бы хорошими магами они ни были. Они людей магией успокаивают, чуть подлечивают, мысли подсматривают, но внести какую-то идею не могут. И причём тут Планк? Почему ещё и против него должно было подняться восстание?

— Ну, смотри. Убрать вас двоих для Леруа очень выгодно, Планка даже выгоднее. От твоей смерти он получит одного, может нескольких богатых вассалов. Мизерат же управляет постоянным отрядом для подавления восстаний, но вот незадача, он – вассал короля, Кригер и Циранкевичей. Убрать его сейчас, в самый сезон бунтов на территории конкурентов за престол будет очень удобно. От его смерти они получат контроль над хорошо обученным, организованным и снаряжённым войском. Это, как ты понимаешь, позиции Циранкевичей хорошенько подкосит. И поскольку все дети у Планка малолетние пока, возможно получится и откусить у него чего-нибудь. А теперь следим за руками: Станислас работает на Леруа, ходит по твоим и соседским владениям, и тут против тебя поднимается восстание, а на территории Планка он повздорил с неким отцом Федотом, из-за чего наверняка там проповедовать не стал. И ещё: пока он три дня тут ходит, ты постоянно чувствовал опасность. Не слишком ли много совпадений?

— Много, не спорю, но повторю ещё раз, Станислас не смог бы за три дня обернуть против меня крестьян. Он просто не может этого, ну никак.

— Технически может, с помощью магии контроля.

— Она невозможна же, у людей воля есть.

— Так специально говорят, чтобы никто не пользовался лишний раз. На деле магия контроля мало того, что возможна, она практикуется, например, при королевском дворе. Думаешь почему так редки покушения и дворцовые перевороты, каким бы монарх не был?

— Да? И каким чудом это вообще работает? Как обходится воля человека?

— Просто. Если говорить о механизме работы, то это просто одна из форм контрактной магии. Волю можно сломить, связь тогда получается крайне ненадёжная и не стойкая, но вполне себе имеет место и такое. Волю некоторые могут отдавать вполне себе добровольно. В королевский двор, например добровольцев сам понимаешь, много. Каждый, кого принимают, должен подписать контракт, который свяжет магической ниточкой его и старшего, и ниточка несёт в себе как раз условия контракта. Если человек попытается нарушить условия или самостоятельно нить порвать, то применяется прописанное наказание. Но с рядовой прислугой делают проще, по условиям изначально лишают воли полностью. И с того момента человек становится марионеткой, без приказа ни спать не ляжет, ни поест, ни к работе не приступит.

— Несчастные люди. Как они от такого с ума не сходят?

— Вообще сходят. Воли лишается тело, а разум как бы заперт внутри и сделать ничего не может. Пока контракт действует с виду ничего, кукла куклой, как механизм, а как кончается контракт тогда и начинается. Кстати, не сразу, некоторое время разум привыкает, что теперь над телом есть контроль, но как только привыкнет, то начинаются сюрпризы. Нам в университет таких часто родственники сдавали. Мол, после службы у короля вернулся и с ума сходить начал, помогите, вылечите, а мы и не можем. Те, кто более-менее в порядке оставались, порассказывали каково им было. Вот их начальники, у них воля хоть и обрезанная, но есть, у них полегче с последствиями.

— Допустим, магия контроля имеет место быть. Но как Станислас ею мог воспользоваться? Скорее всего он ни при чём. Он же священник, а они не могли так никогда.

— Вообще любой маг может создать контракт. А вот как он или кто-либо ещё смог взять под контроль людей, действительно хороший вопрос. Тут есть несколько загвоздок: первая, чтобы подчинить себе человека, надо, чтобы контракт был на бумаге, но крестьяне бумагам не доверяют и никогда их не то, что не подписывают, даже не прикасаются к ним. Вопрос следующий, как некто их заставил это сделать и как сделал подпись тайною? Возможно, у него получилось сделать контракт и согласие словесным или даже мысленным, но тогда это интереснее вдвойне. Вторая, подчиняющий может иметь только ограниченное число подчинённых, точное зависит от того, насколько много магии человек может пропускать через себя ежеминутно. Когда-то мы с учителем посчитали, что кто-то в роде старика Войцеховского смог бы удержать максимум девяносто семь человек в течение часа, при этом лишаясь возможности колдовать, вся пропускная способность будет нагружена контрактами. А крестьян в восстании участвовало не меньше ста пятидесяти. Значит, у предполагаемого зачинщика могли быть сообщники. Если Станислас приложил руку, ты просто представь, что…

— Но-но, разошёлся. Это если эта самая контрактная магия в деле вообще имеет место и Станислас тут причём хоть как-то. Сам же сказал, крестьяне бумаг не подписывают, и если подписывали, то это стало тайною, что невозможно, да и много слишком крестьян на одного подчиняющего.

— Это да, но других объяснений внезапной перемены настроения у большого количества людей у меня нет. Может, у тебя есть предположения?

— Увы, всё что ни думаю, рассыпается. Возьмём тот же повод. Вот убили кузнеца на погосте, но чтобы возмущение этим повернуть против меня, надо так ухитриться, я даже не представляю как. Что-то тут должно быть другое, более серьёзное. То, что нам неизвестно.

— Может и так. Я в свободное время пройдусь по деревням, поспрашиваю.

— Зачем самому? Можно же послать кого-нибудь, или со стороны нанять.

— Перси, дело деликатное, лучше самим. Если у крестьян не было на тебя обиды, то дело однозначно не обошлось без магии, и если Станислас ни при чём, то этот человек может остаться, где-то прятаться, чтобы завершить начатое до конца. Отправлять несведущего на разведку может быть опасно.

— Хорошо, но я с тобой пойду. Вызову зачинщика на дуэль, если найдём, и честно решим разногласия, какие бы они ни были. — Повисло молчание. Перси решил завершить прерванную ночью церемонию последним бокалом за здравие ныне живущих, после чего зал ненадолго вновь охватила тишина. — А знаешь, насчёт магии может ты и прав. — видя вопросительный взгляд Альфреда, мастер продолжил — У меня из головы не выходит то, как они сражались. Лезли на рожон, по прямой, не пытаясь ничего поджечь, пройти через чёрный ход или залезть через окна соседних комнат. Сражались не защищаясь, не атакуя одновременно. Никто из них не догадался отодвинуть шторы, запутались в них как рыба в неводе. И заметь, как только пробили окна, перестали пытаться выбить дверь. Её потом уже кто-то из мизератовых открыл изнутри. Это всё как-то не по-людски, пьяные и то сообразительнее. Давай, когда пройдёмся по деревням, возьмём-ка на всякий случай шестёрку солдат.

— Зачем это?

— Тревога спа́ла, но не прошла.

***

Вьюга завывала за плотно занавешенными окнами. День уже давно угас. Мизерат снова вернулся из очередной поездки, снова раздражён от отсутствия выпивки. Мало того, что навязчивый призрак теперь с ним постоянно, так младший сынишка волком смотрит на него. Да, одежда в крови, но такова работа – усмирять восстания. Без него не будет спокойствия в королевстве, благодаря кровавой работе дети всё ещё живы. Малец должен понять.

Барин переоделся в чистое, не без помощи прислуги. Ноющая боль в боку забирает самостоятельность и сводит с ума. Пауль чёрной тенью всегда рядом с ним, призрачный свидетель всех страданий, хоть есть с кем поговорить. Надо держать себя в руках, главное не сорваться до вечера, всё уладить, а после уйти на покой, когда можно будет без последствий, без зазрений совести выпить вновь. Пауль пусть помолчит, после дела выпить – святое право! Пока что трезвый, барин, пошатываясь от боли и усталости спустился вниз, где только-только закончился урок.

Книги закрывались, свечи, кроме одной, гасились, профессор собирал свои бумаги. Кир спокойно прошёл мимо отца, учтиво кивнув, Вектор же старался держаться от Мизерата как можно дальше, держа руку за спиной, сконцентрировав в себе магию, готовый применить её в любой момент. Он ждал, пока отец уйдёт с лестницы и сядет за своё любимое место, и только после этого прошмыгнул наверх. Барин с сожалением вздохнул, наблюдая всё это.

— Смотри, до чего сынишку довёл. Не тому я тебя учил.

— Помолчи, опальный, не твоё дело. — бросил он шёпотом — Пан Зибер, поговорите с Вектором, он от меня как от огня бегает, смотрит с каким-то презрением, готовый напасть.

— Пан Планк, я делаю всё, что в моих силах и уже говорил с ним, много раз, но безрезультатно. — Собранные бумаги он сложил в сумку, что висела на спинке стула. В ней он с недавнего времени держал несколько зелий лечения и успокоительного для ребёнка, если тот снова испугается слишком сильно — Он вас не презирает, а боится, и бороться с этим ему крайне тяжело.

— Сделайте что-нибудь.

— Стараюсь, пан, стараюсь. Позвольте вернуться к своим обязанностям.

— Идите.

Мизерат настораживал. Призрак, судя по всему, стал его постоянным спутником. Барину хотя бы пить перестать, но это будет тяжело устроить. Запущенный случай алкоголизма, при долгом отсутствии употребления вина пациент становится раздражителен. С другой стороны, когда он трезв, ему не плевать на собственных детей. Сегодня в погреб он не торопится. Интересно, почему? Для разбора дел поместья слишком поздно. Видимо что-то произошло, или произойдёт.

Профессор поднялся к ученикам на вечернюю проверку. Особенно надо следить за младшим. Теперь он не просто ребёнок, а объект для изучения, пациент, которого необходимо вылечить. По старой привычке, Альфред дёрнул ныне запираемую дверь. Вектор сидел тихо, на табуретке, читая «Историю магии», точнее древние страшные легенды оттуда. Дрогнув от стука, парень отвлёкся, и открыл учителю.

— Как ты?

— Всё хорошо.

— Отлично. Только скажи, ты чего с отцом не поговорил? Мы же с тобой договаривались.

— Я не смог, слишком страшно. Да и вы отвлеклись на бумаги. В это время он мог что-нибудь сделать со мной.

— Ну, и что бы он смог сделать?

— Не знаю, мало ли.

— Век, перестань бегать от отца. Не убьёт он тебя, и не накажет. Завтра поговори с ним пожалуйста. Попробуй ещё раз.

— Без вас страшно.

— Я же никуда не деваюсь. Прошу, будь смелее. Отец тебе ничего не сделает.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Ну, я попытаюсь…

— Уже лучше. А теперь спать, время позднее.

Немного повредничав, младший неохотно подчинился. Профессор вышел, за закрытой дверью послышался глухой щелчок замка. Нет, так совсем не пойдёт, надо что-то делать, и как можно скорее. Судя по магическому следу, ребёнок, сев на кровать, вновь принялся за книгу, вот же негодник. Стук и предупреждение о том, что «всё видно» сделали своё дело.

Ну что же, Век уложен, остался Кир. Он второй день корпел над своим довольно сложным заданием, перемешивая порошки трав и реагентов, те или иные растворы и никак не мог взять в толк, что же не так, почему не выходит нужное.

— Кир, оставь работу, спать пора.

— Да? — он посмотрел на свои золотые карманные часы, лежавшие на столе — Хорошо. А вы мне подсказку не дадите? А то всё ничего не получается.

— Имей терпение.

— Это я уже слышал. Можно ещё?

— Нет. Написано ждать? Жди. Ключ ровно один и он таков. Во-вторых, —Альфред перешёл на шёпот — сегодня лучше не ходи никуда.

— Почему?

— Твой отец ещё не ушёл в погреб, не пьёт, ждёт чего-то. Лучше сегодня тебе остаться на месте.

— Ну, ладно… — сказал он недоумённо. Теперь ему самому немного интересно, что там у отца за дела такие. Впрочем, не его это дело. Жаль, что не получится на встречу прийти. Обидится, наверное.

Альфред ушёл к себе, в мастерскую, на второй этаж, в свой маленький уютный уголок. Непогода постепенно утихала, снег беззвучно оседал, природа обрела холодный зимний покой. Звёзды искрами отражались на белоснежной недвижимой пелене.

Идиллию не прервал и шебуршащий шум колёс, смешанный со скрипом снега. Подъехала карета тёток на двух вороных конях. Из темноты выходил старший, тётки не отставая следовали за ним, как две послушные карманные собачки. Дверь скрипнула, гости, наконец, прибыли.

— Здравствуй, отец. — Сказал Игнас с фальшивым раскаянием. Он стоял перед Мизератом как-то неловко, словно хотел что-то сказать или сделать, но никак не мог решиться. Отец же оскорбительно молчал, с брезгливостью отводя взгляд от старшего сына.

Тишину прервали ворвавшиеся сёстры Войцеховские, которые, сразу начали с того, что их беспокоило больше всего:

— Дорогой братец, неужели ты так жестоко поступишь с нами? — бойко и с претензией начала Долорес. Барин тут же оживился, резко реагируя на подобные выпады сестры, несмотря на всю их привычность и обыденность. Неприязнь и раздражение от невозможности выпить сгрызали терпение.

— Жестоко?! Я забираю своё, положенное мне в счёт вашего долга! Без выселения, напоминаю. — Мизерат пытался успокоиться, гнев вредит всякому делу.

— Но нам нужны были именно деньги!

— Для чего? Чтобы вновь прогореть или вложиться в обман? Чтобы семейный дворец отошёл за бесценок невесть кому из-за вашей неуплаты мне же?! Этого я не смог себе позволить, Долорес.

— На твоего сынка нам нужны деньги! То, что ты выделяешь, не хватает совершенно ни на что! — пыталась жаловаться Кламантис.

— Я и так вернул обеспечение, несмотря на его проступок, выделяю более полусотни золотых в месяц, это больше выручки торговца средней руки, и этого не хватает?! Да вас троих на эти деньги можно содержать! Хватит лгать.

— Твой сынок та ещё плодожорка, одного вина на него выходит около семи золотых! А оружие, одежда? Он из приличного рода, ему нужны шелка, драгоценности. Не пойдёт же он на парад в походной форме!

— На это всё вполне хватает того, что мною выделено. Либо вы мне недоговариваете, либо он вам.

Сёстры умолкли. За всё время «изгнания» из отцова дома Игнас тянул из них всё больше и больше, подкупая обещаниями отдать свою долю наследства. Когда не получал желаемого, грозился не дать и копейки из этих самых призрачных денег. Таким незатейливым образом за полгода он надел на них невидимый ошейник, любое его желание стало законом, а желания росли день ото дня. Роскошная жизнь приходилась ему по вкусу, а драгоценные украшения и вино стали гарантом женского внимания, куда большего, чем раньше, и более податливого к греху.

Но и сёстры, всё такие же раздражительные, постоянно шумели и скандалили, чувствуя своё бессилие, грозили тем, что выкинут на улицу, постоянно жужжали о том, чтобы Игнас попросил у отца прощения, чтобы наследство точно можно было получить.

От криков в зале младший проснулся. О чём и кто говорил было совершенно не разобрать, выделялся разве что хорошо знакомый гневный бас. Вот бы подслушать, интересно. Но там отец, в такое время скорее всего уже сильно выпивший, огрести будет проще простого. Идти страшно, но узнать, что же происходит, крайне интересно. Встав, так и оставшись в ночной рубашке, Вектор стянул со стола свои перчатки. Вдруг придётся убегать, а мы без магии. Стараясь не издавать и звука, с неслышимым шорохом он открыл замок, положив ключ рядом с дверью, тихонечко приоткрыл её, просочился через эту небольшую щёлку в коридор, крадучись подошёл к тому самому месту около лестницы. Он остановился, затаив дыхание, надеясь, что в пылу ругани его точно никто не услышал и не заметил, что темнота надёжно скрыла его.

Недаром это любимое место для подслушиваний и подглядываний. Оставаясь вне поля зрения, ребёнок, сидя на корточках, мог прекрасно видеть и слышать всё происходящее. Игнас! Он снова здесь! Хотелось убежать в панике и запереться, лишь невероятным усилием воли едва получалось сдерживать эти порывы. Быть обнаруженным сейчас куда страшнее, да и если уйти, то не получится узнать, в чём же дело.

А дело было вот в чём: тётки потеряли всё своё имущество и пытались выпросить если не денег, то хотя бы оставить им что-то. Но барин был непреклонен. Пока говорливые тётки продолжали верещать, то умоляя, то угрожая, Игнас стоял за ними почти недвижимо, нащупывая своей рукой наградной кинжал за спиной. Младшему не нравились такие подвижки. На всякий случай он сконцентрировался, готовый раскалить докрасна очередной кусок металла. В этот раз промахиваться нельзя. Если брат попытается убить отца, а он может, счёт пойдёт на секунды.

Игнас раздумывал. Отец, как упрямый осёл, отказывается повышать плату, думая, что семьдесят пять золотых – достаточно для приличного дворянина. Когда он в последний раз покупал золото или заказывал шёлковые одежды? Да общался с женщинами в конце концов?!

Может, если папаша умрёт, то получить наследство можно будет почти сразу, с него отдать небольшой кусочек покровительницам, чтобы не тявкали, и жить так, как положено. А потом можно будет и с братьями разобраться. Попытку убийства он продумывал давно, ещё с тётками, получив на такую выходку санкцию, но только если Мизерата не получится уговорить. Даже с таким бесчувственным упрямцем надо соблюдать правила приличия. Но зачем тянуть до рождества? Сейчас самое лучшее время для устранения отца: поздняя ночь, темно, вокруг ни души.

— Что ж ты такой упрямый!

— Какой есть. Не забывай, теперь всё, что у вас было – моё, вы трое полностью от меня зависите, а потому попридержи язык, Долорес.

— Пощади, нам ещё твоего сына снабжать!

— Повторяю, это не мои проблемы.

— Пойдём, Игнас. Может на рождество он будет более благосклонен.

— Что же, если вы хотите опозориться перед всеми родственниками, и у вас хватит средств добраться в столицу, то пожалуйста.

— В столицу? Ты ещё и семейную традицию решил разрушить?!

— Теперь дворец во Всетине считается гостевым домом для вас троих, а потому проведение в нем мероприятий стало неприличным. Остаётся только главный дворец Войцеховских.

Игнас начинает нервничать, мероприятие под угрозой срыва. Нет, момент упускать нельзя, надо сейчас. Он подошёл к Долорес, и шепнул что-то на ухо. Та, подумав лишь мгновение, ответила с брезгливостью:

— Хорошо, только не на наших глазах. — Она, потянув за собой сомневающуюся и плачущую сестру, спешно удалилась в карету.

Казалось, во мраке ночи остались лишь двое – отец и сын. Единственная свеча освещала только лицо Мизерата, её пламя двумя точками отражалось в глазах его вместе с презрением к первенцу, с глубокой обидой на него. Игнас же колебался. Одно дело пришить братца-позорника, другое – родителя. Исса учил почитать отца и мать. С другой стороны, отец поощряет грешников, их позорную работу, а если убить покровителя греха может и не так плохо будет. Рукоять кинжала не отпускалась, становилась теплее, старший пытался в себе найти силы совершить необходимое, боялся совершить необратимое. Гнев смешивался со смятением.

— Что стоишь? Вон отсюда, отщепенец, раз сказать нечего!

Что?! Отщепенец?! Ну нет, больше он ничего не сможет сказать, он больше не будет потакать греху и позорникам, он отдаст то, что положено по праву, старший будет жить так, как положено дворянину высокого звания! Кинжал, медленно вытащенный из-за пояса, поблёскивал своей позолотой, «святая месть» чернела на клинке. Игнас до последнего сомневается, но шаг за шагом приближается к цели, подмечая отблеск вензелей из медной проволоки. Кинжал в руках убийцы становился всё горячее, обжигая руки. Проклятье! Надо действовать быстрее!

— Эй, что ты задумал, щенок?!

Отец возмущённо встал из-за стола, но внутри него царил животный страх. Несмотря на вопрос, он прекрасно понимал, что его сейчас ждёт. Он не сможет уйти, убежать. Он слишком слаб и устал, чтобы хоть сколько-нибудь сопротивляться. Воли к жизни осталось не то, чтобы много, но умереть вот так, сейчас, Мизерат не был готов. Ему нужно защитить остальных детей, чтобы их не задело, он должен бороться за них, чтобы хоть они остались живы и выросли людьми. Нужно делать свою работу – давить бушующие сейчас восстания. Тревога съедала. Кто смог догадаться, как добраться до него?Гадал: кто из должников нанял сына? Слишком много вариантов, предполагать бесполезно. Призрак смотрел негодующе и молчал.

Пока смерть подходила к барину, из темноты лестничного пролёта незаметно возникли два крохотных огонька, синеватого, магического света, наблюдающих за происходящим.

Кинжал раскалился, Игнас попытался ударить лишь раз, игнорируя адское жжение. Отец попытался сделать шаг назад, чтобы увернуться, скрепя зубами от боли в левом боку. Но сам удар сдержала невидимая сила, словно рука, сдавив запястье старшего. Красноватый кинжал безжизненно упал. На нём расплылась гравировка, поплавилась позолота, вокруг, сливаясь со мраком, обуглился пол. На лестнице крохотные магические огни исчезли так же, как и появились, никем не замеченные.

Игнас в панике попытался бежать. Неужто призрак? Проклятый старый грешник, нечисти тут ещё не хватало. Или мелкий проснулся? Грёбаный чертёнок снова мешается. Споткнувшись об порог, парень вырвался наружу, к спасению. Карета, как было обговорено, трогалась, Игнас же должен был заскочить на подножку и на ходу войти внутрь, что и было сделано. Но, вместо погони, за ними оставалась лишь темнота ночи. Преследования не было, они выдохнули.

Мизерат не успел ничего сообразить, подросток ударил и убежал слишком быстро. Взгромоздившись обратно на стул, он собирался с мыслями, пытаясь понять произошедшее. Взглянув на лестницу, отец надеялся увидеть младшего сынишку, но не находил ничего, кроме мрака. Жаль, надо бы поблагодарить, фокусы с раскалённым металлом точно его рук дело, другому некому. Но, пожалуй, нужно успокоиться и забыться. Наконец, можно выпить парочку бутылок вина. Заходя в погреб, он услышал короткий скрип доски со второго этажа.

Призрак Пауля вновь начинал третировать Мизерата за старшего сына и просил не пить, но в этот раз по-другому, ради младших. Даже похвалил своих последних учеников. Барин же, как обычно, не слушал, с удовольствием поглощая столь желанное вино.

Вектор тихо, насколько мог, залетел в свою комнату и тут же заперся, дрожа опёрся на дверь, переводя дух. Снова причинил вред магией, пусть и во благо, но всё же. Лишь бы не наказали, лишь бы не наказали! В прошлый раз избежал лишь чудом, потому что Альфред так решил. А сейчас ничего не спасёт, отец всё расскажет. Может не стоило вмешиваться? Но отца жалко. А может и от него влетит? Влетит, обязательно. И деться некуда.

Он продолжал плавно стекать вниз, к полу, старался успокоиться. Глубоко и размеренно дыша, пытался смириться с собственным, как кажется безысходным положением. Что же, будь что будет.

***

Проснулся Вектор вовремя, но чувствовал себя отвратительно. Сколько он спал? Часа три, может пять? А надо восемь, а если ещё магией пользуешься, то и все десять, так в травнике у Кира написано. Вдобавок пришлось два заклинания за раз удерживать, что оказалось не самой лёгкой задачей.

Ребёнок пока что не сильно осознавал происходящее, и после того, как оделся, вяло по привычке начал искать маленький завтрак, и только спустя пару тщетных попыток вспомнил, что пани Зибер сейчас беременная дома сидит. Постепенно за утренним ритуалом в сознание прокрадывалась ясность, а вместе с этим и страх наказания за вчерашнее. Сейчас главное вовремя явиться на тренировку, но самая возможность отхватить продолжала тревожить, находясь как бы на фоне, не исчезая до конца.

На тренировке Альфред вёл себя как обычно, разве что вновь печален. Может, профессор просто не хочет наказывать, но будет должен сделать это? Но ни во время занятия тактикой, к которой Кир вытащил своих солдатиков, ни во время остальных уроков ничего подобного не происходило. Может откладывают до вечера? Персиваль почему-то не уходит, значит точно накажут. Но после истории магии они попросили затушить свечи, оба попрощались и ушли, ничего не сделав. Но почему?

Разгадка только сейчас вылезала из погреба. Отец, в стельку пьяный, падая и спотыкаясь, вылезал на свет, ругался по-чёрному от каждой неудачи. Бежать! Надо бежать! Где Кир? Уже смылся. Младший остался один.

— Ве-ик-тор, иди сюда, малец!

Малец же присел, спрятавшись за столом, затаил неровное дыхание и старался не двигаться, чтобы предательски скрипучий пол не выдал его.

— Вектор, мать твою, иди сюда! — голос стал более грозен.

Вот оно, наказание. Может, если не заметит, пронесёт? Только бы не сейчас, пьяным он бьёт сильно больнее. А если высекут так, как старшего? Страх то какой. Душа паренька ушла в пятки, когда отец неуклюже дрожащей рукой схватил его за шкирку.

— Вот ты где. Встань, как пола-аг-ается двор-рянину — сказал отец едва различимо, язык его еле ворочался.

Всё, пропал. Даже встать пришлось через силу, не то, что убежать. Страх сковывает волю, мысли, каждую мышцу. Лишь бы не убили, лишь бы выжить. Вектор стоял напряжённый, как струна что готова порваться, со страхом ждал своего наказания. Отец расставил руки, замахивается, барчонок зажмурился, ожидая удар.

На паренька навалились крепкие объятия, вылились десятки пьяных нечленораздельных благодарностей. Страх понемногу отступал, ребёнок смятён и перестал вообще что-либо понимать. Не зная, что делать, он неловко обнял отца в ответ, чем вызвал новую волну признательностей и пару ручейков родительских слёз.

XVII. Розыск.

Оставив учеников, Альфред и Перси сначала направились в мастерскую. Там профессор взял парочку зелий лечения и различные порошки. Так экономилось место и увеличивались варианты зелий, которые можно развести прямо на месте. Ненадолго заглянули и во дворец Де Кюстинов, где зодчие уже начали восстанавливать витражи. Из арсенала забрали две рапиры, Перси в довесок взял с собой колчан болтов и арбалет – его любимое оружие. По договорённости подошла шестёрка солдат из армии Мизерата, для сопровождения в деревню, откуда пришли восставшие.

Деревня пустовала. Большинство из неё оказалось в могиле, оставшиеся были либо больными, либо настолько немощными стариками, что не могли встать с печи. Остались лишь те, кто знать ничего не мог, они не покидали дома. Да и разговаривать с барином не имели желания, боялись. После некоторых настойчивых расспросов многие указали на дом у окраины, мол там живёт чудом сбежавший бунтовщик.

Сквозь закрытые ставни виднелся огонёк лучины. Стоило только постучать, как огонёк потух и шуршание затихло. Предательски заскрипела дверь во двор, солдаты без команды перемахнули через забор и скрутили беглеца. Он стоял на коленях, трясся, боялся головы поднять.

— Наказывать будем?

— Казнить его, бунтовщика. В глаза мне смотри. — Персиваль рапирой поднял ему подбородок, заставив глядеть снизу в верх прямо в глаза, полные гнева — Я вашей общине лошадей в дар давал? Давал. Разбойников перебил? Перебил. Барщины в голодный год в два раза меньше беру. Что же ты бунтуешь, собака?!

— Помилуйте! Прошу!

— Говори, откуда бунт? Кто собирал? Кто подстрекал? Чем были недовольны?

— Сжальтесь! Не знаю ничего! Не помню!

— Перси, постой. Тебе сведения нужны или возмездие?

— И то, и другое.

— Либо одно, либо другое. Так, как зовут тебя, мужик? Шило. Так вот, слушай Шило. Милость получишь, если скажешь барину всё, что про бунт знаешь.

— Не помню, милостивый государь, честное слово! Сам не знаю, как в толпе оказался. Бес попутал! Не казните, прошу!

— Я к тебе по-доброму, а ты покрываешь, ай-я-яй. Мы церемониться не собираемся. Либо говори, либо кара не заставит себя ждать. Я не церковь, грехов не отпускаю.

— Альфред, подожди, может он и правда не знает? Может он зло какое селу сделал, вот на него и указали?

— Видел я таких «не знающих» и «невинных». Мужик, или говори, или я сам к тебе в голову залезу, а после этого ты с ума сойдёшь, но всё одно ничего не сможешь утаить.

— Постой, а как в охранке лезут в голову тогда?

— Одно дело мысли подслушивать, другое в памяти копаться. Главное не мешай, иначе убьёшь его. Итак, Шило, будешь говорить?

— Сжальтесь, пан! Уж лучше казните, только не мучайте!

— Значит, не будешь. — Стоило профессору только коснуться виска крестьянина, оба застыли, и стояли так недвижимо достаточно долго. Перси ради интереса даже засёк время. Получилось около семи минут. Очнувшись, Альфред потупил взгляд и с сожалением посмотрел на обмякшего мужика, что сжался и не сводил испуганно-злого взгляда. Профессор чувствовал себя паршиво, отвернулся, руки сложил за спиной. Не стоило так горячиться. — Он правда ничего не знал.

— И что с ним теперь делать?

— Об этом я не подумал. Но лучше под надзор.

— Отведите его в одиночную, потом с ним разберёмся. Остальные четверо с нами. Альф, ты же понимаешь, что невинному жизнь поломал? Я ж говорил, припугну чутка для виду, а ты…

— Лучше тебя знаю. Потом займусь угрызениями совести, сначала дело.

Они постучались в очередной дом, не надеясь и тут ничего не узнать. В нём жила старуха-знахарка, весьма вредная и склочная, немного не в себе, но куда более гостеприимная. Вместо разговора у порога впустила в дом, охрану оставили снаружи. Раз уж баре к ней пришли, то самое время им пожаловаться на всё на свете. Кости ноют, изба скрипит, топор не рубит, дрова сырые. На скорую руку приготовила овсянку, но не простую, а с небольшими кусочками мяса, для уважаемых гостей. И продолжала бесконечно жаловаться.

— Да и грех-то какой творится! Страсти какие! Против вас, милостивый барин, науськивають. Молитвы проводят неправильно, проповеди говорят чёрные.

— Чёрные?

— Не знаю, как объяснить. Чёрныя, и всё туть. На словах-то одно, какое всегда, а в головешке как будто другое, и это-то другое и есть против вас, милостивый хозяин — она повернулась к Перси — Всем селом вам благодарны были и за коней, и за мельницу общую. Нечистая сила их направила, все зубы отдаю, святым писанием клянусь!

— А за неделю что-то ещё необычное происходило? — Перси тоже влился в разговор.

— Необычное? А, вы же не знаете чай. Вся деревня только и гутарила, что об смерти кузнеца. Шёл он, кузнец-то наш, к церкве, квяты дочке на могилу положить, и не дошёл. Нашли его на погосте, всего разодранного, как медведем. А вечером того же дня травницу, ученицу мою — старуха начинала всхлипывать и плакать — у Ольховицов, на поляне возле осинового перелеску задрали. Говорила же ей – не ходи никуда, а она – надо же квятов и травки насобирать, кончаются, завтра некогда будет. Сиротка несчастливая, так и померла бедная. А опосля вечерней вся деревня как с ума сошла, все вилы и топоры похватали, против вас пошли. Так и не похоронил никто задранных. Так и лежат, неупокоенныя оба. Пусть они и разодраны, всё кажется мне, священник убил их. Если не обоих, так кузнеца точно. Как нашла несчастного, так и почуялось. Вот вы — она обратилась к профессору, глядя ему прямо в глаза — вы тоже знахарь, посильнее меня будете, посмотрите пожалусто, и донесите почившим, обязательно, что я была права, что зря они мне не поверили.

— На вечерней, говорите… А какой священник пел тогда? — продолжал мастер.

— А тот странный, о котором я говорила. Вроде тутошний, недалече живёт, но в эти места пришлый. Вы и за ним зайдите обязательно, найдите его, недалече он сейчас. Чёрт он поганый, не одну душу загубит окаянный...

— А что вы на кладбище делали? — Альфред прервал её ругательства, которые у неё могли длиться считай вечность.

— Там травка растёт особая, я её в порошок и завариваю, от костей помогает.

— Могильный остролист?

— Говорю же, знахарь вы. Не подводит меня чутьё, не подводит. Вот и с кузнецом не подвело, нутром чую. Травку я так и не собрала, вокруг убиенного она повяла вся. Сейчас сижу, мучаюсь.

— Спасибо пани, за гостеприимство, посмотрим мы погост ваш, может и поможем чем. А это — профессор достал небольшой мешочек с травяным порошком — в подарок, тоже от боли в костях помогает.

— Спасибо, благородные. — она дрожащими руками взяла порошок — Ида вам в помощь — свободной, но всё так же дрожащей рукой она окрестила таких добрых благороднейших людей. Двое гостей вышли, закрыв за собой дверь.

— И что это было?Странная старуха какая-то. — Персиваль недоумевал, какие-то чуйки, предсказания, в общем, чушь и ересь.

— Это, Перси, наглядная иллюстрация того, что бывает, когда магией пользуешься по наитию, не имея никакого понимания, толком не контролируя. Знахарка, как ты понимаешь, не простая. Она – маг, со спонтанно развитой чувствительностью к магическим связкам, не сказать, что это пошло на пользу её рассудку. — Видя вопросительный взгляд друга, продолжил — Магическая связка – это вид потоков такой, как обычный, но слегка изменённый, концы закрепляются между людьми, иногда сущностями. Основной механизм контрактов, я тебе рассказывал. Контролировать силы она не умеет, потому «чутьё» вылезает случайно, как с кузнецом.

— Как и с тобой.

— Именно.

***

Освободившись от родительских объятий и вдохнув с облегчением, Вектор сидел на крыльце родного дома, пытался отдышаться и успокоиться. Хотелось поиграть с недавно сделанным пауком, его ведь пришлось оставить в мастерской. Может ещё и раскрасить? Надо довести игрушку до идеала и никак иначе.

Маленький инженер зашёл в тёплую мастерскую, в которой как обычно пахло успокоительным чаем. Дома, к сожалению, оказалась только пани Зибер. Барчонок начал искать свою поделку и всё не мог найти, она как будто бы испарилась, исчезла. Перевернул всё, до чего мог дотянуться, и всё равно её нигде не было. Посидев на лестнице и собравшись с духом, ребёнок уж хотел было постучаться и стеснительно потревожить пани. Но, подняв голову, обнаружил своё детище, смирно лежащее на самом верху пыльного шкафа. Эх, самому не достать. Хотя, можно попробовать рискнуть и забраться по полкам, как по лестнице. А почему бы, собственно, и нет?

Нужно осторожно встать на вторую полку и одновременно схватиться рукой за третью. Оп! Фух, получилось. Теперь надо аккуратно запрыгнуть на третью полку. Гоп! Шкаф, противно скрипя, угрожающе покачнулся, подниматься дальше слишком опасно, придётся пытаться тянуться так, через две полки. Пальцы едва дотягивались до верхушки. Ещё немножечко, ещё чуточку. Эть, эть, получилось подтащить к краю что-то деревянное и продолговатое, наверное, лапку паука. Ура! Наконец удалось схватить это нечто всей рукой и потащить на себя. Пора прыгать, но надо аккуратно, чтобы не уронить шкаф. Раз, два, три…

Приземление вышло жестковатым: в руках вместо паучьей лапки оказалась ручка учительского чемодана. Вектор не рассчитывал стащить столь габаритный груз, а потому пришлось уворачиваться от падающего сверху пыльного ящика. Из-за того сильно ударился об угол шкафа, зато ничего не уронил и сам не упал.

Сам чемодан представлял из себя обшитый кожей деревянный каркас на двух шарнирах и двух замках. Такие часто используют, когда надо везти что-то хрупкое. Довольно лёгкий, интересно, что там внутри? В чужом лазить нехорошо, тем более в учительское, но вдруг там есть что-то эдакое? Открывать, не открывать? Рядом нету никого, может и заглянуть чуточку?

К счастью, замки оказались не заперты, взламывать не пришлось. Два щелчка и обтянутый ящик располовинился, явив своё содержимое. Разочарованию нет предела: там лежали только новые ботфорты. Зря доставал что-ли? О, внутренняя обшивка интересно сделана, не на гвоздях, а на нитках и каком-то клею. Стенка кожаная, мягкая.

Осмотрев внутри всё вдоль и поперёк, паренёк решил закрыть чемодан и положить на место. Всё равно внутри ничего не нашлось. Опа. Снаружи он в одном месте подранный! Когда успел поцарапать? Может так оно и было? Или нет? Ещё и обшивка отходит в паре мест. Что же делать, что делать? Приклеить на место. Но какой клей может кожу склеить-то? Она же гладкая. Вот же засада. Может, напильником получится гладкий слой содрать? Должно сработать.

Стрелой сбегав за напильником и обратно, барчонок решил приступить к делу. Пальцем он поддел отходящий угол, чтобы поднять и зашкурить, но тот достаточно легко начал отходить от рамы всё дальше, пока не открыл пространство между внутренней и внешней обшивкой, где лежали мелко исписанные пожелтевшие листы. Глаза Вектора загорелись.

Самые старые листы были написаны явно не Альфредом, почерк совсем другой. И пишет то, о чём профессор уже рассказывал менее заумно. Автор, наверное, просто хвастун какой-нибудь. Но что его записи делают у учителя? Зачем они хранятся здесь, да ещё и тайно? Непонятно.

Только спустя пару страниц, ученик дошёл до знаний совершенно новых, а вместе с тем начало приходить понимание, почему это всё было спрятано. Чем дальше вчитывался, тем больше удивлялся, хотя часто не понимал и половины слов. Почерк менялся от темы к теме, иногда мелькал и учительский.

Контрактная магия описана намного более подробно во всех тонкостях и деталях, вскользь затронута магия чёрного цвета. Пишут, что очень редкая и неизученная. А тут расписана природа друидов. Оказывается, человека можно заставить сконцентрироваться, принудительно напитаться магией! Стоит только найти нужную точку на запястье и влить через неё энергию. Страницы с описанием некромантии Вектор пропустил. Слишком подробно описано взаимодействия с мертвецами.

Но далее рукопись, написанная неизвестными, умничающими человеками, обрывалась. Следующий же лист был написан кем-то совершенно иным, и сильно пугал. Текст не содержал никаких откровений, только сухо сообщал о том, что «трое еретиков были казнены по решению святого синода». Может их за эти записи и казнили?

Далее шли записи, сделанные только рукой Альфреда. Магия доступна всем… Это же всех друзей научить можно! И к священнику им так часто бегать не придётся. Почему записи об этом пылятся в подкладке старого чемодана? Пара листов была посвящена сущностям, было описание охоты на каждого из них, попытка типизации, но запись оборвалась пометкой о слишком большом количестве неизвестных и непредсказуемости свойств случайных порождений магии.

Последующие записи были менее интересными и в основном посвящены описанию магического удара и устранению последствий. Потом пошло про добывание панацеи, куча непонятных формул страниц на двадцать, и только в конце двадцать первой была аж красными чернилами обведена последняя и рядом приписка на южном языке: Эф[фективность] +173.8%, деш[евле] сп[особ]а (4) в 1389.4 раза! Последняя цифра была несколько раз подчёркнута резкими росчерками.

После этого Альфред как будто обезумел: пошли формулы сотен зелий, от простого смешивания различных ингредиентов, до изменения самого способа получения панацеи и добавление чего-то прямо во время приготовления оной. Но для ребёнка это всё выглядело как набор непонятных букв, коэффициентов, дробей и процентов, которые сношались друг с другом неизвестно почему, как и зачем.

Поняв, что большинство старых листов либо формулы, либо описание болезней, Вектор взялся за более новые. Вот тут-то и стало интересно по-настоящему. На них профессор расшифровывал те три сигила с обложки старой книги матери. Сначала почти ничего не выходило, пока Альфреда не осенило. Он решил подвязать текста сказок и рисунки, что были внутри тома, и только после этого получилось нечто связное.

Итог был таковым: как профессор и ожидал, тот символ на обложке раскладывался на три заклинания, которые он назвал «пугающим», «режущим» и «испепеляющим» светом. Сначала Альфред переложил их на современные правила записи сигилов волшебников, а после перевёл и для инженеров. Возле испепеляющего света была ремарка: сл[ишком] б[ольш]ой V м[агии], [возможен] удар, один символ обведён как нерасшифрованный. Заклинание большое и наверное, мощное. Было бы неплохо выучить. Знать бы ещё, что все эти сокращения значат. В конце страница заканчивалась вопросами «зачем?» и «против кого?».

Самые свежие записи касались самого Вектора, была поставлена задача по изучению влияния обыденного использования магии на нервную систему и всё зависящее от неё. Так вот зачем он прикладывал два пальца к руке! В результате этого эксперимента он установил, что при «передаче достаточного заряда» можно парализовать человека или его часть! Другие свежие листы не представляли особого интереса. В них были описаны непонятные люди с разными болячками. Только у одних листов уголок был красный, а у пары-тройки – чёрный. Помеченные красным заканчивались словами «лечение завершено успешно», а у черных либо «лечение не удалось», либо «эксперимент был неудачен», после чего шли разъяснения. На одном из чёрных листов было: «лечение завершено успешно. Эксперимент неудачен. Спинной мозг выжжен из-за слишком мощного поданного заряда. Часть заряда ушла в голову, рассудок повреждён. Пациент частично парализована. На четвёртый день эксперимента пациент в приступе агрессии, наступившего ввиду повреждения рассудка, убила двух детей многочисленными ударами топора, скончалась от причинённого себе вреда». Так сухо описана такая трагедия… Страшно.

***

Два товарища, по пути рассмотрев погибшего кузнеца и травницу, повернув к дому и отпустив солдат, порядком уставшие, до дворца Перси добрались на попутной телеге.

Профессор решил заночевать у друга. Прошка наверняка будет беспокоиться, ей сейчас это очень вредно. Конечно, она знает, где оставлен успокоительный чай, но всё равно не хорошо. Но и до дома не дойти, не упав от бессилия по пути.

Альфред всё рассматривал листы с подробными зарисовками и описаниями убиенных и их расположения, с описанными результатами вскрытия, если это можно так назвать. Разодраны несчастные сильно, раны повсеместны и глубоки. На магический шлейф нет ни намёка. Может развеялся, а может его и вовсе не было. Вокруг ни тени, ни следов. Только трупы посреди звенящей тишины. Ещё и крестьянин этот. С ума свёл зазря. Но и провал в памяти странный. Пришёл на вечернюю, песнопения слушал, проповедь, а после обрыв и страх от горящих факелов.

Оба учителя ужинали вяло, особенно профессор, что недавно из последних сил сквозь угрызения совести обстоятельно записывал увиденное, пересматривал уже имеющиеся записи, делал зарисовки конкретных частей тела во всех подробностях, пока свежи впечатления, пока не забыл.

— Альф, как думаешь, где может быть этот несчастный шатун?

— Это точно не медведь.

— Почему?

— Нехарактерная картина. Эти звери если и задирают кого-то, то с целью поесть, но внутренние органы задеты лишь поверхностно, раны не рваные, явно не от когтей или зубов. Знаешь, как будто между пальцами зажали коротенькие хорошо наточенные кинжалы и ими выпотрошили человека. Ещё Птицы любят клевать падаль и раздирают её до неузнаваемости, а трупы как лежали, так и лежат. Трупоед любит выклёвывать глаза, и они действительно отсутствуют, но помимо глаз отсутствует и мозг, а они мозг не едят, слишком короткий язык. Да ещё и выедена голова так аккуратно, ни намёка на то, что там вообще что-то было. Для зверя просто недостижимо.

— А что тогда это может быть?

— Может и не зверь даже.

— Человек?

— Сущность скорее всего, и это отвратительно. Как не любил охоту на них, так и продолжаю ненавидеть.

— Почему же? Как по мне, весело. Ходишь, рыщешь, прячешься, в каждую травинку вглядываешься, находишь и думаешь, как бы лучше прикончить. Азарт, дух захватывает.

— Охота на зверей, Перси, — это совершенно не то. Зверя ты видишь, а сущность не всегда. Ты прекрасно знаешь, что зверь может сделать тебе, как быстро он двигается, куда надо бить, чтобы убить его. А сущность — это такая мерзость, у которой ничего этого не ясно. Они ещё как на зло все неодинаковы, так или иначе. Они порождение случайно связавшихся потоков магии. Никогда не знаешь, насколько каждая из тварей опасна, где её гнездо, как распутать связавшиеся потоки. Наша, вот, ест людей, притом мучительно убивая, ещё и живёт чёрт пойми где, и стойкого шлейфа за собой не оставляет.

— Можно ли по оставленным на месте следам понять хоть что-то об этой сущности?

— Угу. Только магических следов – никаких, ноль. Как будто после убийства эта штука взяла и растворилась, и появилась у себя в гнезде как ни в чём не бывало.

— А они так могут?

— Естественно.

— Кстати, возможно следы всё-таки есть.

— Что ты имеешь ввиду?

— Возле трупов пожухла трава. Круг небольшой, размытый, но если присмотреться, можно заметить.

— Хм, скверна значит. — профессор слегка улыбнулся, но сверкнувшая новая мысль вернула на землю — Причём такая, что развеивается за неделю. Это… Мягко скажем, необычно.

— И что это значит?

— Скверна отсекла многие варианты, а вот её быстрое исчезновение откинуло остатки. Мы столкнулись с неизведанным, Перси.

— Отвратительно.

— Согласен.

***

Дверь мастерской тихонечко отворилась, впуская внутрь лучи рассвета. Тепло, пахло свежезаваренным успокоительным чаем. Прошка сидела возле рабочего стола, читала под свечой «Историю магии». Про себя, медленно, кое-как, неумело, но с интересом, стараясь. Пытаясь отвлечься от беспокойства, она, выпивая уже седьмую чашку за ночь, целиком погрузилась книгу, удивляясь каждому новому слову, каждому сюжету, как ребёнок, жалея, что всего этого не рассказывают в святой книге.

Прохлада мягко прошла по её шее и плечам, скользнула вниз к ладоням, заставив отложить чтение. Он вновь с нежностью поцеловал её руки.

— Прошу меня извинить, meine Liebe. Дела затянулись, пришлось заночевать у Перси. Что с тобой, родная? Всю ночь не спала…

— Я так беспокоилась за тебя! Фанни сказала, что вы взяли с собой охрану, целый конвой!

— Да, мы брали с собой солдат, но не конвой, а всего лишь шесть человек. Да и нам он вовсе не пригодился.

— Это не важно. Хватит подвергать себя риску, прошу. Ребёнку нужен отец.

— Ты же знаешь, я не мог оставить друга.

— Но меня оставил! Второй раз за неделю тебя нет дома, второй раз ты ввязался во что-то опасное. Я всё ещё помню, как ты отстирывал кровь. Может расскажешь, чем занимаешься, что произошло тогда и сейчас?

— Нет, дорогая, я не могу. В твоём положении опасно переживать слишком сильно, а рассказывать придётся много ужасных и нелицеприятных вещей.

— Мне страшно, когда тебя нет рядом. Ты заставляешь меня беспокоиться.

— Виноват, каюсь. Но боюсь, рассказать придётся такое, что страшнее моего отсутствия. Побереги себя.

— Ладно, я не буду требовать рассказов, но тогда обещай мне, что больше не будешь рисковать.

— Но если…

— Никаких если. Ты запретил мне ходить к могиле моей матери и ездить в церковь, чтобы со мной ничего не случилось. От тебя я хочу того же, чтобы ты не оставил нас двоих, чтобы ты живой увидел своего ребёнка. Пойми меня.

— Хорошо, meine Liebe, я постараюсь.

— Спасибо.

— А теперь иди, тебе нужно отдохнуть. — Альфред нежно поцеловал её — иди, мне пора работать.

Первым делом нужно записи сложить к остальным листам в чемодан. Но его на верху шкафа не оказалось, как и игрушки, лежавшей рядом. Мысль иглой пронзила сердце и голову, заставив встать на границе паники: «А чемодан-то где?!». Ребёнок сам бы точно не взял, слишком маленький, Прошка тоже не дотянется. Вот же задача.

К счастью, искать долго не пришлось. Он стоял за углом стола, протёртый от пыли, отполированный и подлатанный. Вдох, выдох. Заглянув в потайное отделение, профессор пересчитал все листы. Ничего не пропало, что успокоило ещё больше. Вот пакостник маленький, залезет везде, а потом нервничай из-за него. Как у него только руки дотянулись? Шебутной, как есть. Но, наверное, дети и должны себя так вести.

XVIII. Знакомство.

История магии подходила к концу. Оказывается, простейшему заклинанию для очищения пищи от ядов несколько тысяч лет! Легенда о его появлении со временем менялась, но в основе была одна и та же. Бог раскрыл знание для спасения праведников от отравленной тёмными силами воды в колодце.

Древние много уделяли времени защите от дьяволов и чертей. Они воспринимали их как разные вещи, и защитные заклинания с амулетами были разные. Вообще, это один из самых загадочных эпизодов в истории. Остались лишь куча противоречивых устных легенд народов севера, которые сходились лишь в одном: когда подписавшим контракт руководит подчинивший дьявол, глаза становились серые, почти белые, как у слепых стариков. Ни дьяволов, ни чертей давно никто не видел и не встречал. Иногда, по старой памяти, на них местные списывали пропажу людей. Но часто оказывалось, что человека или зарезали разбойники, или сам утоп или повесился. Церковники до сих пор гадают, были ли эти сущности или это порождение неразумных язычников, однако очевидно, что просто так никто бы специальные заклинания изобретать не стал.

Древние легенды кровавы и жутки, но и на правду не особо похожи. Страшно от того, что неизвестно, какая часть правдива, а какая нет. Заклинание ведь работает, а значит правдой может оказаться и что-то ещё, возможно и самая жуткая часть. Бррр.

Легенд Вектор привык не бояться, они нереальны, в них всё ещё была придуманная часть. А вот угроза от отца настоящая. По крайней мере, ему так казалось. Ребёнок боялся очень серьёзного наказания, а может и убийства, стал регулярно закрывать комнату. Сколько бы учитель не пытался с ним поговорить, всё тщетно. Пока не исследован механизм влияния магии на нервы полностью, вряд ли что-то удастся изменить. Сложность добавляла чувствительность Вектора к магии. Ему приятно пользоваться магической энергией, и когда наслаждение смешивается со страхом, то ребёнок дезориентируется, рассудок ослабляется. Что с этим делать – решительно неясно.

Вот уже несколько дней подряд Вектор доделывал паука: усовершенствовал лапки, зашкурил дерево, выжег на нём узоры, раскрасил, покрыл лаком. Хотелось похвастаться такой игрушкой перед друзьями. Но, как назло, сегодня Пани Зибер никуда не пошла. Учитель сказал, что она немного приболела, а одного его не отпускали. Барчонок смиренно стоял в мастерской у основания лестницы, ведущей к платформе, и вымаливал разрешения хоть на чуточку, хоть ненадолго, отойти погулять в деревню.

— Альфред, ну пожалуйста!

— Нет. Одного я тебя никуда не пущу, это опасно.

— Тогда пойдёмте со мной.

— Я занят сегодня — ответил он слегка раздражённо. Профессор сидел спиной к ученику и старался сделать так, чтобы малец не видел его рук. Альфред держался ими за край стола. Он попытался дотянуться одной до пера, но она вновь начала дрожать, ещё сильнее чем накануне, пришлось снова ухватился ею за край. Вот ударил им чёрт в голову привезти концентратор так поздно. Надо было всё-таки поднять прислугу, а не таскать всё магией самому. С другой стороны, все ящики с деталями точно целы.

Дверь в мастерскую громко открылась, ударившись о стену, подгоняемый холодным ветром влетел Кир с небольшой сумкой, явно запыхавшийся и быстренько пробежал по лестнице до рабочего стола.

— Здесь всё, что вы просили.

— Спасибо Кир, выложи на стол и можешь идти.

Отдышавшись, средний барчонок начал раскладывать мешочки с реагентами и травами в положенные для них места, чтобы не мешались при работе. Если бы было нужно, то сварить любое зелье, зная привычный порядок на столе, можно даже вслепую. Закончив своё дело, Кир начал неспешно спускаться вниз.

— Эй, Век, чего тут стоишь?

— На деревню хочу, а меня не пускают.

— Хм. Мне тоже на деревню надо бы. Пан Альфред, а если он со мной пойдёт, тогда можно будет?

— Только если друг от друга ни на шаг, хорошо?

— Хорошо. — сказали барчата хором.

— Тогда идите.

Вектор теперь рад ещё больше. Если пани Прошка ходит по делам, времени на игры мало, то с Киром всё должно быть проще. Можно и подольше поиграть, и вместе с ним сходить куда интересно. Пришлось подождать, пока старший что-то возьмёт из дома прислуги, но главное, что вообще отпустили.

Они шли мимо отцова дома, мимо кустов, калитки в старом-старом каменном заборе, встали на знакомую тропинку. Вектор сам её нашёл когда-то, она вела на барские поля. После того, как оставили старую мастерскую, он по ней больше не ходил. Кстати, вот и сарай, доживает своё.

Когда приблизились к выходу с барщины, младший нервно взглотнул. Они проходили мимо того самого леса, где шатун или нечто похожее на него, задрал первого друга. Лес и сейчас, на дневном солнце, казалось, находился в ночной тени.

— Эй, ты чего на лес смотришь?

— Страшный он какой-то. Там шатуны водятся.

— Какие ещё шатуны? Медведей всех в округе давно перебили. Так, только не говори, что ты в крестьянские сказки поверил. Нет там ни крадунов, ни медведей, лес как лес. Я в нём был и, как видишь, ничего, живой.

— А Брек нет.

— Так ты ещё помнишь. — сказал он со вздохом — Ну-ка, пошли. Сам посмотришь, нет никого в этом несчастном лесу.

— Нет, Кир, перестань! Мне страшно!

— Пошли, трусишка. Это просто самый обычный осиновый лес. — Кир тащил младшего брата за запястье, не давая вырваться, заставив того зайти в несчастную рощу — Вот мы и на месте. Видишь кого-нибудь? Потому что здесь никого нет.

— Пошли отсюда скорее. — рука инстинктивно прижала крестик к груди. Разум начала охватывать паника, взгляд искал красную точку, ту самую рябину.

— Ладно, ладно. — он отпустил руку младшего, а тот, почувствовав свободу, тут же убежал к дороге что есть сил, пришлось догонять его. — Когда тихушничаешь, тогда ты смелый, а как со страхом напрямую встретиться, так у тебя душа в пятки. — старался говорить Кир сквозь небольшую отдышку, уже остановившись — Будь дворянином, Век, а не крыской.

— Что сразу крыской то?

— А что, я разве не прав? Сидишь тихо, подглядываешь, только глазками из темноты хлопаешь, прямо как крыска. Дворянин не прячется и не подслушивает.

— Ну если мне очень хочется узнать, о чём говорят, но слушать запрещают? Что делать тогда?

— Ничего. Если сказали, что тебе это нельзя слушать, значит так надо. Тебя Персиваль просто так учил подчинению старшим?

— Но ничего же плохого не вышло от того, что я тихушничаю.

— Это пока. А вдруг потом случится?

— Что может случиться от простого подглядывания? Тем более я хорошо прячусь. — На это Кир тяжко вздохнул и закатил глаза.

— Чёрт с тобой. Но если что, я тебя предупреждал.

— Ты знаешь, что с Альфредом? Злой он сегодня какой-то.

— Не знаю, но что-то нехорошее. С утра послал за реагентами, сказал принести настолько быстро, насколько смогу. До этого такой спешки никогда не было.

— Странно. Ещё и пани Прошка заболела.

— А, ну раз так, то ничего странного.

— Почему?

— Ну как почему. У него жена на сносях заболела, я бы тоже нервничал и постарался вылечить как можно скорее.

— Может ты и прав.

— Тебе зачем на деревню-то? И какую?

— Мне в Ольховицы, друзьям показать — младший протянул деревянного паука Киру, чтобы тот тоже увидел.

— Уже и друзей себе завести успел.

— Ну да. Всё время дома сидеть скучно, и у Прошки работа неинтересная. А тебе куда и зачем?

— Мне в соседнее, Гжешуво. Сегодня воскресение, праздник, гуляния будут. Хотел бы пойти, но…

— Гжешуво? То есть ты морду им бить идёшь? А с тобой можно?

— Что? Нет же, зачем? Откуда ты такое взял?

— Друзья с гжешувскими дерутся. Возьмёшь с собой?

— Ты же не думал, что я тебя оставлю одного, а сам пойду по своим делам? Я же учителю обещал.

— Вообще-то я думал сбежать. — пробурчал младший и чуть виновато отвёл взгляд.

— Деревянная твоя башка, ты дворянин или кто вообще? Тихушничаешь, трусишься, ещё и сбежать решил. — На эти слова у младшего не было никакой реакции. Так не пойдёт, нужно непременно сказать эдакое, чтобы Век точно не сбежал, чтобы потом не пришлось его искать — Это ты получается Альфреда ослушаться хотел, обмануть его, разочаровать? Не стыдно?

— Стыдно. — Взгляд Вектора окончательно опустился вниз, лицо краснело. Сработало.

— Предлагаю сделать так: ты сначала показываешь друзьям свою игрушку, а потом мы с тобой идём в Гжешуво на гулянку. Сбегать и не думай, я Альфреду всё расскажу.

— Ладно, не сбегу.

Вот и въезд в Ольховицы, Кир был здесь не в первый раз. Гжешувские не любили сюда соваться, а барчонку тут было до них короче идти. Главной площадью у этого села служил перекрёсток возле кабака. Обстановка довольно скудная, дома видно, что бедные. Ни резьбы, ни наличников, крыши соломенные, заборы худые. Возле кабака стояла покосившаяся нежилая изба и чернел обмазанный смолью могильный столб, похоже, стоял в огороде. До сих пор интересно, что здесь произошло? Почему дом всё ещё не растащили? И человек здесь, по мнению местных, схоронен нехороший.

Кир отошёл к кабаку, опёрся на стену, и с ожиданием чего-то начал наблюдать за младшим братцем. Ребятня, человек так десять, кучковалась на перекрёстке, все сплошь с ветками и палками, похожими то на меч, то на нагайку. Вектор смело подошёл к ним, и был встречен довольно тепло.

Как младший «Барчук» и ожидал, паук друзьям очень понравился, яркий, разрисованный, красивый. А когда тот ещё и сам бегать начал, восторгу не было конца. Многие просили научить их управлять деревянной зверушкой, но услышав, что нужна магия, замялись. Из всей деревни дар был только у Брека, внука столяра и резчика. Вектору и самому взгрустнулось, хотелось, чтобы и друзья могли играть с его игрушкой. Было бы весело сделать ещё парочку многоножек и устроить паучий забег.

А может рассказать им маленький секрет из чемодана? Альфред запретил, и, наверное, не зря, но плохого ничего не должно случиться. Никто же не узнает, верно? Кому какое дело, что происходит в далёкой деревне? К тому же у них своих инструментов нет.

— Пс-с, Василь, — сказал барчонок шёпотом, отведя друга чуть дальше от толпы — я тебе один секрет расскажу, только, чур, никому…

***

В мастерской было беспокойно. Приболевшая Прошка под руководством мужа пыталась помочь ему с варкой зелья. Вот, вроде бы кое-как всё получилось, всё размешено в нужных пропорциях, несмотря на жар и затуманенность рассудка. Она не понимала, зачем он просит её делать это, тем более в таком состоянии. Что-то не так, а он молчит.

— Спасибо, meine Liebie. Теперь подожги вон тот фитилёчек, и всё.

— Сейчас, только огниво найду.

— Зачем искать? Магией подожги.

— Но у меня же дара нету.

— Я думаю, что есть.

— Откуда ж ему взяться?

— Откуда-то же берутся знахарки на селе.

— Но у меня в роду таких не было.

— Господи боже. — Он силился не рассказать ей то, о чем уже поведал Перси, хотя и этого делать не стоило, навесил на него своё бремя, а легче не стало. Вектор тоже знает, но ему распространяться запретил, вряд ли он ослушается. Ей же было опасно такое знать, своевольная и разговорчивая, разболтает. — А давай на практике проверим, есть ли у тебя дар?

— И как?

— Возьми вот эту колбочку, возле меня стоит — Только она взяла её, Альфред тут же схватил руку за запястье, с силой сжав, чтобы не выдать собственной дрожи, заставив Прошку сконцентрировать в себе магию.

— Направь свой взгляд на фитиль, сформируй чёткое желание, чтобы он зажёгся, и щелкни пальцами.

— Мне страшно, родной! Отпусти!

— Только в первый раз страшно. Давай! У тебя получится, я знаю. Ну же.

Её руки подрагивали от страха, она пыталась сопротивляться, но запястье было в крепких тисках. Поняв, что он её не отпустит, пока она не сделает это, Прошка подчинилась, да и интересно, вдруг дар и правда есть? Он целый профессор, маг, ему наверняка лучше знать. Неуверенный, неумелый щелчок и фитиль зажёгся. После этого как будто стало чуть более пусто внутри, в голове на мгновение было больно, сердце проколола невидимая иголочка, страх растворился. Альфред отпустил её руку и тут же обратно взялся ею за край стола. Он улыбался и с нежностью смотрел на свою жену.

— Я же говорил.

— Больше так не делай, прошу.

— Не буду.

Она поднялась на этаж, возвращаясь в постель. С таким жаром даже на селе оставляют на печи лежать, а он поднял зачем-то. Как будто сам не мог это несчастное зелье сварить. И ведь не признаётся в чём дело, молчит.

Профессор ждал, пока на том конце алхимического куба наконец наберётся чарочка красноватой жидкости. Пришлось ухитриться, чтобы выпить её, не беря в руки, иначе только расплескать можно. Минут через пять дрожь ослабла, наконец можно и поработать, благо зелье от болезни Прошки не требовало большой точности в дозировке. Ей надо было принимать лекарство два раза в день на протяжении недели. Можно было, конечно, вылечить быстрее, но она беременна, были риски. Что-то посложнее и эффективнее Альфред давать ей боялся.

Отдав Прошке её лекарство и оставив на постельном режиме, профессор собрался в путь. Взяв с собой пару колбочек с чистой панацеей и набор порошков для замешивания самых ходовых лекарств, направился в Березняки. Ему нужна была практика, от которой он порядком отвык за несколько лет. Этот раз был, может, двенадцатый, или тринадцатый. Не считал.

Семья, к которой его вызывали, весь дом обвесила крестами, горело множество лампадок, несло ладаном, по углам были развешены берёзовые ветки. Откуда они их достали? Ни одной берёзы вокруг. Надо же, подсуетились.

Всё из-за того, что шла молва, будто нестриженый лекарь есть сила нечистая, и что взамен здорового тела он забирает душу. Вместо платы он брал разрешение на эксперименты с больным, которые не всегда заканчивались хорошо, отсюда и пошло. Но люди всё равно рисковали. Вылечить дорогого человека нужно, а знахарь или священник не всегда могут помочь. Мать не сводила глаз с лекаря, чутко следя, чтобы он даже не смел покушаться на душу, а только вылечил. Муж её смиренно сидел рядом, готовый принять любой исход, какой ниспошлёт Исса.

На печке, завёрнутый в драные одеяла, лежал несчастный комочек — жаждущий спасения маленький Петро. С виду рядовой случай: Температура, кашель, болит горло. Дал выпить обычное лекарство от простуды, ребёнку стало легче. Но при просьбе пошевелиться тот не мог ничего сделать, а после неудачной попытки начинал плакать от страха и непонимания происходящего. В ярко-голубых глазах давно болеющего ребёнка оказались неестественно большие тёмные пятна. Помимо прочего у него постоянно болит голова, и по заверениям матери настроение слишком переменчивое. Чертовщина какая-то. Всё указывает на магический удар, но ребёнок магией не то, что не пользовался, рядом её никогда не видел.

Расспросы что делал перед болезнью и где был ничего не дали. Бегал везде, ягоды ел, грибы собирал. Рябину съел из осинового леса. Это даже показалось забавным, Вектор тоже такое что-то упоминал, вроде бы она в кошмарах снится. Занятное совпадение. Впрочем, надо думать, что делать с мальцом, почему его парализовало? С печи не падал, нигде не ударялся, вряд ли нервная система была повреждена, но на всякий случай решил проверить.

Альфред попросил мать вынуть шестилетнего ребёнка из одеяла и положить на лавку спиною вверх. Женщина очень нервно относилась к любой попытке тронуть её чадо, приходилось работать аккуратно, просить её саму делать некоторые вещи. Профессор заметил под загривком небольшой синячок, похоже Петро всё-таки ударился. Проверку начал с той самой точки, где измеряют магический потенциал. Точнее чуть ниже, там находится нерв, ведущий к рукам, он находился чуть выше синяка. Зибер подавал небольшой разряд к конкретной точке, и, если тот возвращался слишком быстро, значит нерв повреждён. Каково было его удивление, когда уже здесь начинался разрыв, но какой-то непонятный незаконченный, как будто всё висело на тоненькой ниточке.

Было принято решение снять рубашку. Увидев то, что творилось с телом, профессор удивился, а мать обомлела и в страхе закрыла лицо руками. Синяк оказался чёрным пятном, разросшимся вдоль всей спины, рук, перетекающим в ноги тонкими линиями. Ребёнок, казалось, гнил заживо. Но при ближайшем рассмотрении, чернота оказалась не гнилью, она была чем-то особым, непонятным. Мать уверяла, что пятно в ту субботу было куда меньше.

Тоненькие черные линии проходили по всему телу, какие уходили вглубь и терялись там, какие оставались на поверхности. Ребёнок с мученическим взглядом смиренно лежал на лавке в ожидании собственной судьбы. Бабка грозилась убить его, если доктор не вылечит, ибо больного выкармливать себе дороже. Чёрные линии почему-то показались очень похожими на анатомический рисунок нервной системы, прямо как из атласа.

Альфред сделал то, что стоило сделать сразу при подозрении на магический удар — обнаружить магический след. Он ожидал увидеть прогалы в ауре, следы от удара, но не это. От черных линий на теле ребёнка шёл точно такой же тёмный шлейф, вела тоненькая ниточка куда-то вдаль. Но магия, наоборот, светится, это же нечто свет будто поглощало. За все годы практики такого не встречалось, даже близко. Страшно и думать, откуда это и что находится на том конце ниточки. Может посмотреть? А если самому заразиться можно? Нет, нельзя рисковать собою, обещал ведь.

Ясно одно, чтобы вылечить мальца перво-наперво надо оборвать эту чёрную связь. Глаза боятся, руки делают. К удивлению, она поддалась достаточно легко и второй конец тут же куда-то исчез. Появилось гложущее чувство, как будто упускаешь что-то важное, будто не получилось узнать чего-то интересного, пусть и пугающе страшного. Но что сделано, то сделано.

Проверив ещё раз целостность нервной системы, профессор получил неутешительные результаты. Обдумав всё ещё раз, он хотел было доложить, что всё, он бессилен и ребёнка не поднять, но заметил, что там, где проверял, пятно рассосалось. После ещё пятнадцати небольших магических разрядов вдоль позвоночника, ребёнок вновь почувствовал свои руки, но не до конца. Он вновь мог ими двигать, но не ощущал касаний и боли. Видать нужно восстанавливать нервы непосредственно внутри. Но как добраться до них всех? Если дать слишком сильный разряд, то будет ожог, или другой нерв опалится и тогда уже точно не получится ничего восстановить.

Если чернота устраняется магией, следовательно ею надо напитать ребёнка принудительно, но ему всего шесть, он слишком мал для такого, ему рано, может повредиться рассудок. Но иначе не вернуть все нервы в рабочее состояние. Что же делать? Рискнуть? Или нет? Несчастный мальчишка. И потом у парня возможность управлять магией останется, а как это объяснять крестьянам? Даром божьим? Глупость какая. Но маленький Петро с такой надеждой, умоляюще смотрит в глаза. Парень жить хочет, он смерти не заслужил совсем. Сердце разрывается…

Взяв ребёнка за запястье, и приказав тому не шевелиться, предельно аккуратно, понемногу, тихонько давя на нужную точку, Альфред впускал в пациента магическую энергию, принудительно заставляя концентрироваться. Важно было остановиться при малейшем сопротивлении. Петро слишком мал, предел потенциала слишком мягок и хрупок. Перешагнёшь его и начнётся отмирание нервов, и только удача решит, что же откажет. Ещё и магия туго входит, с усилием, видать вытесняет более густую черноту. И правда, чёрные полосы и пятна друг за другом начали исчезать. Со временем шло всё легче и легче, немного осталось. Резкое детское «ай» заставило профессора как ошпаренного убрать руку, а мать, готовую разорвать нестриженного, вскочить и схватиться за ухват. Но муж смог остановить её и дать лекарю доделать свою работу.

Профессора бросило в холодный пот. Он вновь своими руками чуть не сломал невинную жизнь, или уже сломал… Всё-таки превысил потенциал, и теперь одному богу известно, насколько серьёзны были повреждения. Господи, как учителям только хватало стойкости экспериментировать на людях? Каждая неудача слишком больно бьёт по сердцу и душевному равновесию. Может поэтому вопреки решению церкви перешли на трупы? В любом случае, дороги назад уже нет, осталось лишь дать ребёнку выпустить накопленную энергию.

Мать молча наблюдала и в мыслях молила Иссу, чтобы душа Петро осталась с ним, чтобы нестриженный не забрал ничего, кроме болезни. Нестриженный же думал, какое простое заклинание показать мальцу. Огонь слишком опасен, разряд энергии тоже. Пускай будет свет.

Дав пареньку мешочек с реагентами, Альфред управлял руками пациента, наставлял словом и вот из-под пальцев Петро сорвалась маленькая сфера жёлтого как солнце света. Мать ахнула и упала с пенька, служившего табуреткой. Отец чада открыл рот от удивления и молча наблюдал, как его ещё недавно недвижимый больной сын смеялся и игрался с магией!

Профессор же дал указание держать сферу настолько ярко и долго, насколько это возможно. Ближе к пятой минуте Петро заметно устал, клевал носом и наконец без сил рухнул на земляной пол, порядком испугав родителей. Отец чуть не избил несчастного лекаря, но уже жена не дала этого сделать, держала. Нестриженный поднял ребёнка и вновь уложил на лавку, рассматривать оголённую спину. Ни намёка на возвращение чёрных пятен несмотря на то, что потенциал был абсолютно пуст, хорошо. Ребёнок безмятежно спал и улыбался чему-то, родители с опасливой благодарностью смотрели на лекаря.

Оставив им рекомендации дать сыну отоспаться и отогреться ближайшую неделю, и ни в коем случае не давать ему пользоваться магией минимум года три, он с тяжёлым сердцем покинул бедняцкую землянку. Чем же обернётся его ошибка? Неизвестно. Что это была за чернота – тоже неясно. Где сидит источник её и насколько он опасен? Одна неизвестность, отвратительно. Нужно срочно домой, подробно всё записать, пока не выветрилось из памяти.

Дома он, торопясь, записывал увиденное и сделанное на свежие листы. Как же хорошо без дрожи в руках. Осталось покрасить уголок. Рука не поднималась макнуть в красные чернила. Последствия ошибки на первый взгляд отсутствуют, но это обман. Что-то должно было пострадать, обязательно. Чудес, к сожалению, не бывает.

По спине прошёлся холодный ветер, на стук входной двери спустилась и Пани Прошка. В проёме виднелась четвёрка солдат. Внутрь же вошёл Перси, предлагая Альфреду пойти с ним поговорить с отцом Федотом. Прошка негодующе глядела на своего мужа, который вот-вот готов был впутаться во что-то опасное, вновь оставив её здесь, одну, больную, заставив беспокоиться о нём.

— Родная, прошу, это очень важно.

— Во что ты снова ввязался? Страшные вещи рассказываешь, а теперь вот идёшь куда-то с солдатами! Опять!

— Согласись, с солдатами куда безопаснее, чем без них, верно?

— Верно.

— Вот. И что бы ни случилось, со мной всё будет хорошо.

— Я не смогу тебя отговорить, да? — профессор виновато отвёл взгляд — Тогда хотя бы обещай мне не рисковать, солнышко. Поклянись самым святым, что у тебя есть.

— Клянусь своей честью! — сказал он, приложив к сердцу левую руку, как положено при официальных клятвах.

***

Кир молча наблюдал за младшим братцем, потягивая хорошее вино из любимой серебряной фляжки и, от нечего делать, размышлял. Смешно и думать, что когда-то специально сдавал братца отцу, и ради чего? Ни внимания, ни похвалы. Только лишнее наказание добывал Веку. Даже стыдно как-то. А сейчас что же? Сам с крестьянами попутался, да так, что и отвязываться не хочется. С ней ведь общаться приятно, не глупая, красивая. А на дудочке так играет, что заслушаешься. Как тут отвяжешься?

Так, что этот пакостник задумал опять? Отвёл кого-то, шушукается. Не к добру это. Перчатку на варежку меняет. Зачем? Святой Исса, что творится в этой деревянной башке? Кир насторожился ещё сильнее, когда со стороны тех двоих понесло «душком магии». Обомлел он не меньше остальных ребят, когда Василь, сын простого крестьянина, никогда не знавший ремесла, смог взять под управление деревянного паука. Это как?! Только что у него дара не было и вот тебе!

Ребёнок за ребёнком, передавая друг другу перчатку и о чём-то шепчась с Вектором, получали магический дар и играли по очереди с цветным пауком. Что тут вообще происходит?! Не может же такого быть, чтобы у них всех внезапно дар появился, тем более одновременно. Что же ты творишь, Вектор?

Непонятная тень промелькнула за домами. Если бы не предательское скрежетание веток, Кир бы и не заметил даже. Его подружка научила по шороху определять размер крадущегося, и этот шорох был от чего-то размером с человека. Приглядевшись, сквозь щель в заборе он и правда увидел странного взрослого в чёрном, но в таком только монахи ходили. Какой-то мужик решил спрятаться за проклятым домом и наблюдал за детьми.

Старший барчонок не сводил взгляд с подозрительного монаха. Жаль не взял с собой инструментов, так был бы наготове. Вот почему Век с перчатками не расстаётся. Кир напрягся, готовый бежать в сторону непонятного человека, когда тот начал ёрзать и заметно нервничать, повернув голову к выезду из села. Там стояли профессор и мастер, прощавшиеся со священником. Что они делают здесь?

Глядь, а мужик из кустов куда-то исчез. Чертовщина. А Вектор где? Фух, вот он, даёт очередному крестьянину играться со своим пауком. Вдруг цветная игрушка встала как вкопанная, и вместо того, чтобы вновь бегать по кругу, устремилась вперёд по улице. Младший барчонок забрал перчатку у товарища, но это не помогло, и паук продолжил убегать, не желая повиноваться. Вектор сразу же ринулся за своим детищем. Кир, не желая терять младшего из виду, понёсся за ним.

Вектор почти догнал своевольные куски дерева, но они, сделав резкий поворот, спрыгнули в осиновый лес. Кир нагнал младшего, и они вместе пустились за поделкой. Там, среди деревьев и снега ей маневрировать было куда сложнее и на небольшой поляне старшему удалось схватить её. Младший, не успев затормозить, врезался в какое-то дерево.

Сердце Вектора замерло от страха, стоило ему поднять голову. Рябина! Та самая, не покидающая в кошмарах! Он повернулся с надеждой смотря на старшего, что тот вновь скажет, что всё хорошо, что бояться нечего, но Киру и самому теперь было не по себе. На улице день в самом разгаре, а в лесу темно будто ночью, ни один холодный лучик не прорывался сюда. Из ниоткуда поднялся ветер и только крепчал, стало заметно, что вился он вокруг поляны. Вектор вновь инстинктивно прижал рукой крестик к груди и начал повторять давно заученные слова. Вновь хотелось использовать заклинание, для которого не хватало внутренних сил. Мысль извне пронзила голову: «Испепеляющий свет»! Вот то, что было нужно ещё когда был здесь с Бреком, когда доставал улетевший мячик. Вот необходимое неизвестное заклинание!

Чернота незаметно выползала из-за деревьев, сужая кольцо из тени, ветра и снега, беря братьев в смертельную западню. Впереди она стала сгущаться сильнее, образовывая силуэт человека, из которого начали тянуться непонятные отростки, похожие на корни деревьев, но абсолютно чёрные. Из глубины тьмы угрожающе смотрели две белые светящиеся точки. У обоих детей тело немело: ноги переставали слушаться, заставляя стоять на месте, руки замерли в напряжении. Онемение не было внутренним, это темнота обездвиживала их, своих жертв. Казалось, единственным звуком, оставшимся в ловушке, был разносимый ветром, едва различимый, но кажущимся таким знакомым шёпот существа: «Поросли греха должны умереть!». Откуда-то издалека кто-то крикнул «Бегите!». Легко сказать.

Один из тёмных отростков резко дёрнулся в сторону Вектора, желая пронзить его сердце, но отпрянул, будто обжёгся, и окружавшая тьма резко куда-то исчезла. Перед ребятами, пронзённый насквозь арбалетным болтом, шатаясь, стоял какой-то монах в очень подранной чёрной одежде. Вектор тут же кинулся прочь, потянув старшего за собой. Тот, как очнувшись, не раздумывая побежал за ним. Лишь выскочив на дорогу они остановились. Судя по звукам, доносившихся из леса, бой продолжался.

Кир старался отдышаться и понять, что же такое это было. Чертовщина, вот что! Надо за священником, срочно. Где бы его ещё найти в нашей-то глуши? Надо к Федоту, он ближе всех, может знает. Надо добраться до него как можно скорее! Так быстро, насколько мог, барчонок побежал сквозь деревню, впервые мысленно благодаря учителя за муштру. Но всё равно казалось, что как бы ни старался, всё одно опоздаешь. Надо быстрее, нечеловечески быстрее. Во дворе одного крестьянина он заметил недавно снаряжённую лошадь. Кир, не раздумывая вскочил на неё, подняв на дыбы, перепрыгнув забор и галопом помчался куда-то, только успев кинуть: «я верну!». Хозяева ничего не успели сделать, только ругались вслед.

Вектор остался один на один с собою, сумкой Кира и своей игрушкой. Что же делать? Долго стоял, то и дело сомневаясь. Посмотреть, что там происходит, или нет? Кто сражается? Как успехи? Громкое ругательство Перси поставило точку сразу в двух вопросах. Помочь, надо обязательно помочь!

Барчонок шаг за шагом подкрадывался к месту битвы. Ступая едва слышимо по уже натоптанным следам, прячась за деревьями, он пытался подобраться как можно ближе, но так, чтобы тень не смогла увидеть его. Старая толстая осина у края поляны показалась хорошим местом для наблюдения. Но всё равно это слишком далеко, ни одним заклинанием не дотянуться. Нужно посмотреть, что же получится сделать и с чем мы вообще сражаемся.

Пришлось прикрыть рот руками, чтобы не закричать от испуга: Станислас, весь изуродованный и израненный, в нескольких местах смертельно, продолжал сражаться с пятью людьми. Вместо крови на месте ран зияла чернота, вместо глаз лишь белое сияние из бездонной глубины таких же чёрных глазниц, руки были больше похожи на тень, особенно внизу, где становились лапами с острейшими когтями. Видно, что существо пыталось уйти, но магический лёд, сковавший ноги, не давал этого сделать.

Обнаружение потоков энергии ничего путного не дало, разве что цвет магии у Станисласа был чёрный. Одна ниточка от него, уже порядком развеевшаяся, вела к той самой рябине, к слову, уже сломанной.

Альфред и Перси делали что могли. Точный выстрел из арбалета в самое сердце значительно ослабил бывшего знакомого, но последующие смертельные раны не могли убить существо. Станислас отвлекался, падал чуть дыша, но каждый раз с новой силой поднимался вновь, смог убить одного из солдат и ранить Перси своей лапой. Рана на ноге кровоточила и была похожа на ровный порез от только что заточенного хорошего клинка.

Поражало, как быстро существо реагировало на атаки. Стоило солдату только замахнуться на удар, как в него уже летели когтистые лапы, профессор отсекал их огнём, а Перси и остальные солдаты атаковали, но часто безуспешно. Из-под драной одежды вылезали тёмные отростки и отражали каждый удар. Персивалю доставалось больше всех, существо явно старалось убить именно его, но только после того, как ранило. До того нечто целилось в профессора, заставив его хорошенько подустать и мысленно попрощаться с жизнью.

За наблюдением всего этого к Вектору приходило страшное понимание, что у него есть право только на один удар, после которого тень, если останется жива, непременно дотянется до него и закончит начатое, наконец убив. Но чем же можно дотянуться? Разве что направленным взрывом…

Нужная прямая достаточно крепкая палка нашлась быстро, но смелость пришлось собирать по крупицам. Совсем не хочется умирать, но и людей жалко. А если выживет? Тогда, может, после выстрела удастся убежать, уклониться? Но происходящая перед глазами битва лишь утверждала неизбежность возмездия. Барчонок с грустью посмотрел на свою цветную игрушку, возможно он видит её в последний раз. Он вертел её в руках, с трепетом подвигал каждую лапку, опустил на землю и заставил утопающего в снегу паука побегать вдалеке пару кругов. А ведь его почти не видно, несмотря на яркий окрас, слишком уж он маленький.

Вектор наконец собрался с духом, и пошёл в обход поляны, справа, чтобы было удобней стрелять, не попав в учителей или солдат. Палку положил на паука. Самому и с сумкой, и с палкой неудобно, а сумка сильно тяжёлая для игрушки. Хватательные лапки крепко держали вверенный груз, лапки ходовые послушно следовали за своим создателем. Вот бы можно было заставить игрушку стрелять саму, но она, к сожалению, не живая, и концентрироваться не умеет. Можно разве что напитать магией какой-нибудь предмет, а потом высвободить накопленное через палку, но во что копить? Во фляжку Кира может, она металлическая. Но ёмкости недостаточно…

Существо чуяло концентрацию магии где-то вдалеке, и даже поняла в каком направлении, но стоило на мгновение отвлечься, как тут же прилетали удары, а то и заклинание. Онипостепенно добивали неизведанную черноту, но для победы нужно было продержаться ещё пару часов, что даже не представлялось возможным, уже темнело.

И тут по Станисласу с большим грохотом в шею попадает луч чистой магии, голова мячиком падает вниз. Существо тут же кинуло пару отростков в сторону выстрела, но настигло лишь деревянную игрушку, с палкой и привязанной на ремень от какой-то сумки фляжкой. Разорвав паука на щепки, существо даже не пыталось восстановить тело после такого сильного ущерба, иначе на бой ничего не останется. Из растерзанной фляжки высыпалась соль.

— Вектор, не лезь! — кричал профессор. Ещё и его жизнью рисковать не хватало. Лишь бы он не стал, как обычно, прятаться и подглядывать. Сейчас это слишком рискованно.

Но Вектор собирался сделать нечто более опасное, чем простое подглядывание. Он стоял чуть поодаль от места, где усадил игрушку, и прицельно держал палку на существе. После того, как пришлось через ремешок напитать магией фляжку, побаливала голова, но ничего, сейчас не это важно. Ребёнок чувствует себя героем, смелым борцом с нечистью, готовым положить жизнь за своих товарищей. Гордость после большого выброса энергии захлестнула его. Глаза горели, сердце стучало бешено, вокруг рук изредка проскакивали искры. Он выгадывал момент, пока солдат отойдёт и «бам»! Прямо по центру тела, когда-то бывшего священником, теперь зияла огромная сквозная дыра, оголяя почерневшие внутренности и чудом продолжавшийся биться кусок сердца.

Существо не стало терпеть такую наглость дважды. Оно чёрным корнем вместо прямого нападения незаметно схватило мальца за ногу изнывая от жжения и поволокло к себе, чтобы суметь пожрать, разорвав оружием убитых.

Только краткое ругательство пронеслось от учителей. Профессор, вместо защиты одного из солдат кое-как успел отсечь отросток тени от ученика, заставив уронить его. Альфреду пришлось оттащить ребёнка. Вектор истощён и просто не может пошевелиться настолько, чтобы отползти или убежать.

В бою осталось лишь трое. Пока Зибер спасал барчонка, существо успело убить одного солдата и серьёзно ранить другого.

Каким бы питательным ни казался Персиваль, тень была голодна, нужно срочно поесть, а легче всего было добыть уставшего ребёнка. Нечто решило играть на скорость и било кучей маленьких отростков за раз, серией, видимо в надежде что хоть один-два, но пропустят. Оба учителя не давали и шанса, постоянно подставляли себя, лишь бы паренёк остался цел. Альфред ставил магические щиты, но уже порядком устал и пару ударов по себе пропустил. Перси, и без того весь в шрамах, зарабатывал новые.

И вот, тень вновь попыталось дотянуться до уже уснувшего от бессилия мальца. Снова огонь с рук Зибера не дал даже коснуться барчонка, а вот Перси увернуться не успел, и чертовщина проделала дыру в его лёгком. Последний из четвёрки солдат с пробитой головой безжизненно повис на очередном чёрном отростке и тут же упал.

Осталось считай полтора человека. Край глаза Альфреда зацепился за движение, но оборачиваться нельзя, некогда, иначе сам станешь добычей. И тут до его ушей доносится знакомый голос со знакомым заклинанием. Щелчок, и спины озаряет вспышка, пугающая темноту. Щелчок, и между двумя учителями проскальзывает волна света… Перерубившая тень пополам! Добрейшей души священник, но вдруг может дать отпор неведомой сущности, испугать её так, что она обратит свой взор лишь на единственного атакующего.

Зибер, пользуясь моментом, отвёл друга подальше, на скорую руку магией слегка затянул тяжёлую рану сквозь собственную боль и ринулся обратно в бой.

Устал смертельно, голова гудит порядком, мигрень давно была в своём разгаре, руки уже начинали трястись, но нужно добить эту тварь как можно скорее, пока она не убила кого-то ещё. Через адскую головную боль получилось сконцентрироваться, остался лишь щелчок и вот-вот с рук должна сорваться волна света... Альфред упал, потеряв сознание.

Вектор, едва уснувший, проснулся от того, что кто-то волочил его за ноги куда-то. Он видел вспышки света, учащающиеся деревья, и тень чернее ночи, что тоненькой, едва заметной змейкой уползла в неизвестность. Но сил слишком, слишком мало и он тут же снова уснул, глубоко и крепко.

***

Оставшиеся ввалились в мастерскую, разбудив Прошку и порядком напугав своим потрёпанным видом. Раненый солдат, отец Федот и Перси сели на какие-то ящики, на них же положили Вектора. Священник молитвой, по совместительству заклинанием, пытался поддерживать барона в живом состоянии, не давая открыться слегка заживлённым магией ранам, облегчал повсеместную боль. Кое-как смогли привести Альфреда в чувство. Профессор забрал Кира с собою на платформу, чтобы тот начал варить панацею, немедленно. Позвал жену, чтобы та тоже взялась за работу под его руководством. Дорога каждая минута. Перси сильно досталось, он истекал кровью, солдату легче, но не на много. Священник делал всё, что возможно, но он не мог залечить всё. Он экзорцист, а не лекарь.

Наконец, первая чарка лечащего зелья готова. Альфред целиком доверил Киру лечение Перси. Кир не маленький, знает достаточно, он справится. Прошке же нужен контроль, она алхимией занимается второй раз в жизни, и то первый был сегодня днём. Сам бы справился намного быстрее, но чёртова дрожь в руках не даёт ничего сделать.

Федот помог снять окровавленную одежду с Персиваля. Кир невольно взглотнул: на учителе столько шрамов! Но откуда? Даже Игнас ничего не мог ему сделать во время тренировок. К чёрту, потом спросим, сначала надо лечить. Он начал с самой глубокой и серьёзной. Нечто полоснуло его по лёгкому, будто ножом по маслу. Зелье попадало внутрь, ткани начинали быстро восстанавливаться, кровь уходила оттуда, где её не должно было быть, возвращалась в русла новых сосудов. Рана свежая, быстро лечится, но и панацея тоже быстро кончается.

Новая чарка лекарства должна была отойти солдату, но её всё не было и не было. Профессор, как ни старался держаться, снова потерял сознание, а Прошка попросту не знала, что делать и безуспешно пыталась разбудить его. Кир вмешался, ускорил процесс, наконец ещё одна чарка готова. Он стрелой спустился к бедолаге, начал капать в рану в районе живота, похоже пробило кишечник, но она не и пыталась затягиваться. Проверил на шее пульс. Отсутствует. Грустить нет времени, надо лечить оставшихся. Устал, но не бросать же их умирать? Подросток всю ночь мотался между Перси, Альфредом и алхимическим кубом. Благо Прошка спустя время всё же поняла, что делать и бесперебойно подавала панацею. Отец Федот вынес труп и ушёл глубокой ночью, обещался завтра зайти.

Наконец, все раны залечены. Кое-где остались шрамы, но ничего не поделаешь. Надо бы пациентов обратно одеть, но сил не осталось совсем. Утром сами разберутся. Может Вектора тоже домой отнести? Не, пусть дальше спит, больно тяжёлый, волочь пришлось. Кир смертельно устал, и жаждал лишь одного — скорее бы в тёплые объятия перины. Так ведь и не сходил на гулянку в Гжешув. Обидится наверное, что не пришёл и обещанное не принёс. Как уж вышло.

***

Обитателей мастерской поднял пришедший Отец Федот. Первым от стука в дверь встал Перси, наспех натянувший порезанные штаны и открывший дверь недавнему знакомому. От вчерашней боли ничего не осталось, только пара шрамов добавилась в коллекцию. Давно не пополнял.

Совместными усилиями тренер и священник стали будить Альфреда, которого так и оставили на стуле. Наконец удалось его поднять хотя бы до состояния между сном и явью.

— Альф, одевайся давай, бесстыдник — начал Перси с усмешки.

— Wozu? [Зачем?]

— Что?

— За-чем.

— Как зачем? Тебе что, честь не дорога?

— Нет у меня больше чести, mein Freund. Я, своей жене, поклялся, что не буду, собой, рисковать. И что? Тем же вечером заваливаюсь в предобморочном состоянии, усугубляемого потерей крови. Пьяным пришёл и то лучше было бы.

— Не драматизируй. Оденься сначала, а потом будешь думать, как извиняться.

— Du verstehst es nicht, es gibt keine Entschuldigung dafür. Ich kann es ihr nie wieder gutmachen. [Ты не понимаешь, этому нет оправдания. Мне никогда не загладить вину перед ней.]

— Хватит уже на своём наречии разговаривать, я всё равно не понимаю.

— Siehst du, genau davon rede ich. [О чём я и говорю.]

— Вставай уже — Перси похлопал профессора по плечу, от чего тот действительно очнулся, но вместе с ним очнулась и ужаснейшая мигрень.

— Teufel! [Чёрт!] — Боль слишком сильно и резко вдарила, словно с размаху вонзилась в голову. Он промычал ещё что-то нечленораздельное, скривил лицо, как будто мерзость какую увидел, и начал, сильно прижимая пальцы, водить кругами на висках, в надежде, что это хоть как-то поможет. Ни разу за все годы работы он не доводил себя до такой степени усталости и магического истощения, чтобы потом голова болела так. Ещё и сердце начало выпрыгивать в придачу. Альфред медленно и кое-как смог натянуть на себя штаны и рубашку, несмотря на чудовищную дрожь в руках.

— Это вас оно настолько потрепало, что у вас, ну, это… — снова неуверенно заговорил отец Федот.

— Вы про дрожь?

— Угу.

— Нет. Она у меня от несчастного случая и чертей другого рода, человеческого.

— И как вы только живёте с ней?

— С переменным успехом. Не буду пользоваться магией недельку, зелье специальное выпью и снова всё станет как до́лжно.

— А я думал к священнику ходите.

— На кой чёрт мне к священнику?

— Ну как же? За молитвой.

— Молитва, отец, там, откуда я пришёл, означает лишь слова. Работают только заклинания, и вот они могут быть и в форме молитвы, и в форме сигила, некоторые даже зельями.

— Неужели у вас не читают молитв?

— Читают, правда без магии, но чаще опускают как никому не нужную формальность.

— Жаль, очень жаль… Разрешите, я прочитаю «избавление от тягот»? Я помню, что вы богослужений не любите, но у меня сердце кровью обливается, смотря на ваши страдания.

— Да делайте что хотите, только негромко, у меня голова раскалывается.

Получив добро, отец Федот начал тихонечко шептать далеко не всем знакомую молитву, сложив руки перед собой. От священника начало веять магией, от чего мигрень становилась сильнее, хотя, казалось бы, куда ещё? Вдруг голова Альфреда почувствовала на себе касание старческих рук, и лишь мгновение спустя по всему телу мягко прошлась волна смирения и успокоения. Мигрень затухла, сердце остепенилось, руки начинали слушаться. Наконец можно вздохнуть с облегчением. Профессор с искренней благодарностью посмотрел на священника.

— Может, всё-таки уверуете, пан южанин?

— Нет. Увы, я слишком много знаю об этом мире, чтобы вновь искренне верить во что-либо. Но не могли бы вы повторить то, что сделали?

— Зачем же? Вы излечены.

— Мне не для лечения, мне для дела. Хочу вскрыть механизм заклинания и перевести его на практический метод, и, возможно, даже зелье сделаю.

— Ну, хорошо. — священник не перечил столь странной просьбе. Снова волна успокоения, но не столь яркая, прошлась по телу профессора. В отсутствие головной боли разум работал куда прилежнее и получилось прикинуть пару возможных рецептов, что дадут схожий эффект.

— Скажите, отец Федот — Перси глодал один вопрос, ещё с момента допроса — Почему скрываете, что у вас дар магии есть? Карьеру бы хорошую сделали.

— Мне не нужен сан для служения богу. И раз уж так вышло, что я – экзорцист, то я просто должен оставаться свободным. Правда пока я ходил по миру, меня крестьяне дёргали постоянно, мол посмотри, чёрт али не чёрт? И всегда конечно же было что угодно, кроме нечисти. Пришлось своё дело сделать тайною и поселиться здесь. Чертей и дьяволов уже давно не видели, до сего дня.

— О, так вы их разделяете. — Альфред быдл весьма удивлён такому взгляду на тёмных существ от простого сельского священника. — Да ещё и предполагаете их множественное число.

— Синоду просто заняться нечем. — пробурчал Федот.

Пока взрослые продолжали разговор, Вектор наконец проснулся после крепкого сна. Сладко потянувшись, он подошёл к ним и сел на самодельную табуретку, подслушивать. Благо не прогоняли.

— Раз уж вы специалист, расскажите нам, с чем же мы сражались?

— С дьяволом.

— Допустим… — этот ответ профессора явно не устроил — Может расскажете, что это и что ему нужно? В святом писании о них немного, а в чёртозеставе описаны существа иного рода.

— Боюсь, я не знаю.Точнее знал, когда меня только-только учили, но уже забыл давно. Мой учитель, как и положено экзорцистам, странствующим был, переходил с места на место и оставался только чтобы обучить кого-нибудь, а потом снова в путь. А, у него ещё книга была с собою еретическая, перевод с какой-то южной. Сказал, там о чертях лучше написано.

— Дайте угадаю, написано там следующее: «Дьяволы есть прямое продолжение тела Вельзевула – разорителя святых земель. Через них он пожирает души человеческие, ибо они есть его пропитание…». И ещё: «Святая Земля опустела, но Генрих из числа Великих смог изгнать бога-пожирателя и создать новый дом для своего народа. Но движимый голодом, Вельзевул преследует род человеческий, в надежде поглотить его».

Глаза священника округлились.

— Да, да, именно оно. Но откуда? Как? Вы тоже экзорцист? И заклинание знали. Я… Я понял, вы – Тофельвернихт!

— Кажется я просто нашёл книгу вашего учителя.

— А вы можете отдать её мне?

— Увы, она не моя, а хозяину дорога как память. Да, Вектор?

— Да.

— К слову, Teufelvernicht – лишь народ из мифа. В легендах они доблестные борцы со всяческим злом и чудовищами, но не более того.

— Да? Мой наставник говорил иное.

— И что он вам говорил?

— Что они тоже экзорцисты, только южане. Вы же южанин, да? А с какого племени, если не секрет?

— Naturvermittle, одна из веток Jäger. Только что вам это даст?

— Вдруг вы потомок тех самых южных экзорцистов. — на эту фразу священника Альфред лишь усмехнулся.

— Teufelvernicht считаются сверхлюдьми, перворождёнными моря жизни, и предками вообще всех южан. От них идут три рода: Jäger, Kämpfer, Säener, а уже от них произошли все современные племена.

— Так, а почему вы думаете-то, что это именно дьявол, а не чёрт? — Перси попытался вернуть разговор в нужное русло.

— Дьявол душу вырывает с корнем, а черти лишь слуги их, питаются телом. Убьёшь дьявола — всех его порождений заодно прикончишь. Но слабый дьявол не может породить черта. — отчеканил Федот. Видно, что когда-то основательно учил, и, наконец, вспомнил.

— Ясно. А как вы думаете, что со Станисласом произошло? — продолжал Персиваль.

— Так вы его знаете? Договор он с дьяволом заключил, вот что.

— Уверены?

— Конечно. Я с ним десять лет в одной келье прожил! В один момент он сам не свой какой-то стал. Мертвецов начал бояться, темноты, разговаривал сам с собою, ходил полусогнутый. А в другой день вернулся, весь блаженный такой, говорит: «Можешь меня поздравить. Исса даровал мне магию и ангела-хранителя приставил». Мне это странным показалось, детей же обычно одаривают, и то редко совсем, но, думаю, ладно. Так после того дня он, наоборот, к тени привыкать начал, а свет закрывать. Сначала метался, то закроет ставни, в темноте страх одолеет, так он снова откроет, но чем дальше, тем больше тени наводил. Время прошло, его заметили, решили повыше сан дать, видать способности хорошие были, но надо было молебен дворянский провести. Потом за еретиком охотился, говорил мол опасный, а когда я спрашивал, чем, то ругался на меня не по-божески. Но обмолвился однажды, что тот не дал до грешника добраться. Потом он сан принимать уехал, я уж думал ладно, не увижу больше. Но приходит он однажды в келью посреди ночи, в наглую, и говорит, мол, сегодня утреннюю я проводить буду, приказ синода. Посмотрел я на него, в келье темно, а под ним тень чернее ночи. Мне это подозрительным показалось, да и крестик заставил тревожиться, ну я и вспышку света дал, которая от нечисти. — Вектор посмотрел на своего учителя с безмолвным вопросом: говорить или нет? Альфред кивнул и тут же, не поднимая руку, показал два пальца, что означало «подожди». — Так он на меня так наорал за это, что весь скирд разбудил. Ну я и на него тоже начал, всеми нечистыми назвал его, приготовился уж светом его порезать, но тут другие монахи пришли. Он сам осёкся и куда-то ушёл. И недавно, в соседнем приходе, монаха задрали и рясу украли. Говорили мол, за то, что бунтующих схоронил, но такого ведь не может быть, медведей ещё когда я только приехал перебили всех. Думал, кому ряса нужна была? А как меня к вам Кир привёз, так всё на свои места и встало. — Альфред снова кивнул, значит пора.

— Так у вас тоже крестик, а не иссечение?

— А? У тебя есть крестик, сынок? — сказал священник удивлённо.

— Да. — барчонок вынул из-под рубахи подарок матери, не снимая с себя. Священник взял кусочек серебра к себе в ладонь, перевернул обратной стороной, рассматривая круговой рисунок, пристально всматриваясь в центр.

— Пане, у вас не найдётся увеличительного стекла?

— Ein moment. — Профессор спустился, достал из-за двери топор и ходил между пронумерованных ящиков. Выбрав один, тут же вскрыл. — Erriet [Угадал.] — Внутри тремя гусеницами от большего к меньшему лежали увеличительные стёкла небольшого диаметра в медной оправке. Внимательно смотря на гравировку на ободе каждого, достал три разных.

— Выбирайте.

Выбрав самое сильное, священник начал водить им, в попытке найти центр гравировки. Как нашёл, попросил Вектора самому подержать крестик на ладони, а сам взял стекло послабее и увеличил ещё. Только после этого стал виден во всех подробностях главный, центральный символ сигила, точнее их сплетение.

— Мальчик, откуда у тебя этот крест?

— Мама подарила.

— Что там у вас? — Профессор тоже взглянул из интереса и оказался в недоумении. Один из символов он видел, но не в алхимических трактатах или книгах заклинаний, а на камнях жреца. Он был второй частью его «нагаданного имени».

— Вы понимаете, что мы нашли?! Вот это — символ Вельзевул, а это…

— Смерти.

— Именно! Это артефакт с заклинанием, для полнейшего уничтожения дьяволов!

— Погодите, вы сказали «полнейшего уничтожения»? — Перси прервал радостную тираду отца Федота. — То есть эта дьявольщина может быть всё ещё жива?

— О, нет-нет, я не думаю. Тот дьявол, которого мы встретили довольно слаб и не успел окрепнуть, потому порезы светом довольно сильно подействовали на него и полностью убили, от него ничего не осталось.

— Это был слабый дьявол?! — у Персиваля задёргался глаз. Его, одного из лучших воинов так хорошо потрепало нечто слабое. Это оскорбительно.

— Сильный беззащитных убил бы сразу.

— Это мы-то были беззащитны? — продолжил он возмущаться.

— Угу. Все, кроме него — священник указал на Вектора. — Как мне рассказывал учитель, отростки, которыми дерётся окрепший дьявол, слишком быстрые, чтобы человек успел защититься от них. Поэтому каждый экзорцист должен носить крест, но не самодельный, а настоящий, вот такой — он вынул уже свой крест и показал его.

— Разрешите посмотреть подробнее? — отец Федот согласился, но отказался снимать, пришлось рассматривать так. Этот артефакт был меньше, чем у Вектора, и сигил на задней стороне был явно проще. На лицевой стороне та же гравировка и чернение, те же пять камней, но один, по середине, был красным. После изучения креста Альфред начал нервно ходить туда, бормотал что-то неразборчивое, думал. Вектор в ожидании смотрел на своего учителя.

— Мой лишь защищает от дьявольских отростков и один единственный раз может создать непроницаемый для них купол. Но если дьявол окреп достаточно, то и он не защитит. У мальчика сильнее защита.

— Я это и без вас понял, — сказал профессор раздражённо и сжав кулак — помолчите.

— Мне идти пора, скоро люди исповедоваться пойдут. С ним всё хорошо? — шёпотом спросил священник у Перси, удивлённый столь резким изменением настроения.

— Да, просто терпеть не может, когда отвлекают. — Персиваль с ухмылкой наблюдал за мечущимся товарищем. Он видел такое не раз, когда приходилось обсуждать науку или политику, и после подобных нервных расхаживаний профессор выдавал зачастую не самые очевидные предположения. — Смотрите, сейчас что-то будет.

Альфред резко остановился, снова спустился к ящикам и схватился за топор. Вскрыв сразу два, он взял из обоих какие-то металлические детали, на верстаке моментом собрал из них что-то непонятное и закрыл в тубус с усечённым конусом на конце. С этой штуковиной он поднялся на платформу к остальным.

— Vektor, gib mir ein Kreuz, bitte. [Вектор, дай мне твой крестик, пожалуйста.] — Барчонок послушно доверил ему дорогую для себя вещь и вместе с остальными взрослыми стал наблюдать за процессом.

Профессор, положив крестик на стол, в одной руке сжал мешочек с реагентами, в другой держал только что собранный тубус и направил прямо в центр креста, на прозрачный маленький камушек. Через полминуты из конуса вырвался тоненький лучик чистой светло-синей магии, и преломляясь в кристалле начал наполнять его, пока не вышел наружу. Всё, камень заряжен и стал такого же цвета, как и энергия, влитая в него. Лицо Альфреда приняло более серьёзное выражение. Он повернулся в сторону священника, пригляделся и издал недовольное «хм».

— Отец, скажите, вам известно, как изменять своё восприятие, чтобы видеть магические потоки?

— Да, конечно.

— Каким цветом вам виделась сущность, с которой мы сражались?

— Я не проверял, было не до того.

— А каким должна?

— Я не знаю, мне этого не говорили. По правде говоря, это первый дьявол, с которым мне пришлось сразиться.

— Так, обнаружьте магию. Какое свечение вокруг меня и вас?

— Светло-синее, у меня немного темнее.

— Других цветов не видите?

— Нет.

— Хорошо, спасибо. Не смею больше вас задерживать.

Пока священник уходил Вектор забрал свой крестик и начал через дырочку в конусе пытаться разглядеть внутренности тубуса. Получив учительское «не трогай», немного расстроился.

— Ну, Альф, давай, выкладывай что выяснил. Вижу, что неймётся. — сказал Перси. Альфред усмехнулся в ответ.

— Правильно видишь. Камни на крестике Вектора действительно оказались ёмкостями для заклинания на обороте и их можно зарядить через концентратор. Проверить бы, как работает, но активация, судя по сигилу будет только рядом с той сущностью, поэтому, надеюсь, не доведётся.

— То есть эта вещь многоразовая? — От этого вопроса Альфреда дёрнуло. Он настолько привык к тому, что артефакты вещь постоянная, что даже не задался вопросом: почему древний артефакт, судя по подробной записи заклинания направленный против конкретной особи, да ещё и на уничтожение настроенный, многоразовый, да к тому же пустой? Почему существуют как минимум два артефакта, сделанные против конкретной особи? Почему написан целый трактат, как с этой сущностью бороться? Профессор со взглядом полного ужаса посмотрел на своего друга.

— Да. И знаешь, что это значит?

— Что этих тварей несколько?

— Хуже. Я разобрал заклинание испепеляющего света, оно же на кресте Вектора. Бьёт по пространству, довольно большому. Чтобы им не попасть, постараться нужно.

— Значит существо довольно проворно, чтобы успеть убежать?

— Во-первых да, во-вторых, возможно оно размножается слишком быстро.

— Вот обрадовал — Перси почесал недавно заживлённые шрамы на руках. — Я же вижу, что это не всё. Давай выкладывай.

— Я просто не знаю, как объяснить. Хотя, для начала кое-что сделаю. Вектор, ты лесную сущность видел, от которой мы тебя спасли?

— Угу, третий раз причём.

— Третий?! Почему мне не сказал?

— Я сначала думал, что это шатун.

— Первый раз когда видел?

— Года два назад примерно, вас ещё не было.

— Ладно, а второй когда?

— По весне, когда с Прошкой первый раз по деревням прошёл. — Альфред заметно напрягся — Почему молчал?

— Если бы сказал, вы бы на деревню не пустили, а у меня друзья там.

— Вектор, Вектор… — профессор тяжко вздохнул, а барчонок стыдливо опустил глаза.

— Магию рядом с сущностью обнаруживал?

— Да.

— Какого она была цвета?

— Чёрная.

— Хм… Плохо.

— Хватит ребёнка мучить, давай рассказывай уже, занятие начинать пора.

— Думаю, как подступиться и лучше объяснить. Вот у магии, когда изменяешь восприятие, есть цвет. Точнее свет определённого цвета. Сущности образовываются из неё же, их видимость не меняется. Но та сущность не просто не светится, она видится чёрным пятном. Когда я впервые чёрную магию увидел, то подумал, что просто новый вид её, очень густой кстати, даже гуще природной.

— И в чём проблема? Новый вид магии появился, работы тебе прибавилось, дальше-то что?

— То, что она на самом деле не чёрная.

— Видится чёрным, но не чёрная. Это как?

— Ну, вот так.

— И как ты это установил? С чего взял?

— У Вектора и священника одинаковые камни в крестах…

— То есть красный камушек наполнен чёрной магией, такой же, из которой состоит сущность?

— Именно.

— А такого просто так быть не может?

— Не может. Когда магией заполняют прозрачную ёмкость, она уже физическим путём обменивается светом, поэтому цвет магии как бы материализуется. Если наполненный непонятной магией прозрачный камушек стал красным, значит магия красная и никак иначе. Но при этом почему-то видится чёрной.

— И объяснения этому нет?

— Пока нет.

— А где может быть?

— Варианта ровно два. Первый – в древних трактатах, раз артефакты против сущности довольно старые, второй – что его не существует и надо изучать самим. Поскольку сущность мы убили, то второй вариант попросту невозможен, остаётся лишь искать.

— Может в мою библиотеку заглянешь? Там древностей тоже хватает.

— После занятий.

XIX. Призраки.

Близилось рождество. Барчата собирались в столицу, одевались как можно теплее, предстояла долгая дорога. Складывалась одежда, еда, немного игрушек. Кир взял свои карманные часы, прихватил с собой новую фляжку с зельем от похмелья, Вектор же очередную книжку, если будет совсем скучно. За сборами произошедшее отходило на второй план, забывалось, да от него и хотелось отвлечься. На улице грузилась карета Бролье всем возможным, что может понадобиться по пути, но больше подарками для многочисленной родни.

Профессор собирался неохотно, как обычно скромно. Сменная рубаха, штаны, порошок валерьянки, парочка склянок с зельем лечения, длинное письмо, замаскированное под обыкновенное уведомление и уже разведённое успокоительное, специально для младшего.

Прошка сидела печальная и молча наблюдала за ним.

— Прости, родная, я не смог его уговорить. Придётся ехать.

— Ты же дворянин, Альфред. Почему не мог просто сказать «нет»?

— Дворяне разные бывают. Я всего лишь виконт, да ещё и в найме, а он граф, это звание намного выше, порядка на три, так ещё и наниматель. Я обязан подчиняться до истечения договора, либо нарушить его. Второе значит потерю чести, потерю содержания, дома, всего. Я не могу подвергать тебя неизвестности, особенно в таком положении. Чтобы у нас всё было хорошо, я должен исполнять договор.

— Обещай мне хотя бы не ввязываться ни во что опасное.

— Там столица, опасаться нечего.

— В прошлый раз ты в обычном лесу неприятности нашёл.

— Поэтому и не тороплюсь обещать. Кто знает, что ещё произойдёт?

В дверь мастерской просунулось нагловатое лицо кучера. Звонкий голос кинул: «пан Зибер, отправляемся», и лицо тут же исчезло.

— Пора. Прощай родная. Две недели пролетят незаметно.

— Прощай. Всё одно скучать буду.

***

Ехали долго и муторно. Снег, утоптанный сотнями проезжающих карет и телег, был блестяще гладким, скрывая под собой все ямы и выбоины. Внутри кареты было теплее, чем на улице, но не то, чтобы сильно. Вектора усадили рядом с отцом, чем ребёнок явно не был доволен. Сидеть здесь страшно. Сегодня обнимет, а завтра изобьёт до полусмерти, непонятно, что он выкинет, неважно, трезвый или нет. Но трезвый он хотя бы более предсказуем. Пытаясь отвлечься, младший решил посмотреть в окно, но на долго его не хватило. Больно смотреть на идеально белую, искрящуюся на солнце пелену. Магией не побаловаться, рабочие перчатки лежали далеко в сумке. К сожалению, они не могут защитить от сильного мороза, в отличие от вязаных пани Прошкой варежек.

Смена лошадей была целым событием, во время которого можно было выйти и размяться, зайти в тёплую станционную избу, вкусно поесть и выпить горячего или горячительного. Пока профессор с детьми сидел и пил чай, Мизерат пригубил пару стопок, душок которых Вектор определил безошибочно, вновь садясь в карету. Теперь ещё страшнее. Альфред, конечно, здесь, он защитит, но надо ведь ещё успеть что-либо сделать. Пусть время течёт побыстрее, дорога станет короче, скорее бы мы приехали и можно спрятаться от отца, уйти, убежать. Постепенно ребёнок уснул, то и дело ворочаясь и просыпаясь.

Снилась разная дребедень, под конец сменяясь кошмаром. Отец, вновь наказывая, занося руку для очередного удара прутом вдруг остановился, зашатался, из него выпрыгнула огромная печень, мозг, а затем и всё остальное, он рассыпался на органы, что вытекали из его кожи как из мешка, и убегали на улицу, прямо в снег. Кишка змеёй уползала вслед за остальными. Страх то какой! На этом младший вновь проснулся. Полусонный он вновь заглянул в окно, въезжали в столицу.

Тут карету начало потрясывать, колёса дребезжали о городскую брусчатку. Здесь вид из окна был намного разнообразнее. Чем ближе к центру, тем богаче и изящнее дома, тем больше людей, одетых ярко и празднично. Проезжали университет магии, напротив него, около замёрзшей речки, начертив сигил на снегу, трое студентов сотворили в небе громкий цветной взрыв. Линии сигила остались ледяной коркой. Подростки с ликованием встретили разорвавший воздух шарик, а за тем со смехом принялись убегать от городового, закидывая его снежками. Профессор усмехнулся, наверное, тоже видел всё это.

Подъезжали ко дворцу Войцеховских, около которого уже стояла куча карет, пассажирских и грузовых. Намечался большой праздник. Внутри дворца Планков встретила предрождественская суета. Слуги сновали из комнаты в комнату, кто с украшениями, кто с тарелками, кто по поручению уже прибывших гостей, кто-то искал управителя кухни, чтобы выгрузить мясо. Прибывших встретила шустрая служаночка, которая распределяла комнаты. Сверилась со списком, и провела каждого до их места, уже прибранного и готового к встрече. Мельком Вектор увидел в приглашённых Игнаса и тёток.

Дети уже раскладывали свои вещи, слуги принесли то, что лежало в грузовой. Одежда на улицу в одно место, на выход в праздник другое, книгу на полку, расчёску на стол, перчатки рядом. Осталось только придумать, чем же сейчас можно заняться. Внизу толком не походить, не рассмотреть ничего. Да и не хочется встретить старшего сейчас. Лучше, наверное, просто погулять на улице.

Альфред постучался к Вектору с предложением пойти на рождественскую королевскую выставку, на что он с радостью согласился. Интересно, что там будет? Младший быстро оделся, кое-как сумев надеть перчатки под варежки. Без магии под рукой было не по себе всю дорогу, а тут столица, улицы с толпами, неизвестность. Век вышел в коридор, где его уже ждали учитель и Кир.

На этаже внезапно возник хозяин дворца, явно в прекраснейшем настроении, радостно здороваясь со своим братом. Мизерат не остался холоден, отвечал тем же. На вопрос профессора, можно ли пойти с детьми погулять, отмахнулся, мол: «идите, не до вас».

Минуя толкучку и проходя мимо огромного примыкающего парка-сада, они вышли на оживлённый торговый ряд. Продавали почти всё, что угодно. Одежды, драгоценности, ткани, карты, чернила, перья, бумаги, книги. Выставка должна была быть примерно тем же, но с уникальными товарами, единичными экземплярами, а потому интересными, по совместительству дорогими. На выставку любили захаживать коммерсанты, представляя из себя для выставляющих лотерейные билеты на поставку заказов в огромных масштабах.

А вот и вход, обозначен аркой и цветными флажками. Вектор счастлив. Выставка была невероятно масштабная, величественная и красивая. Он старался запомнить вообще всё, что видел вокруг, чтобы потом самому повторить подобное. Разнообразие механизмов для всего и вся поражало воображение. Было множество личных помощников, что были похожи то на кошек, то на пауков, а то и вовсе на людей. Особенно понравилась самоходная телега, которая, в отличие от других, вместо колёс или лап стояла на двух гусеницах. Это надо же было догадаться! Кто-то придумал напитывать магией какие-то кристаллы, и их использовать как временный источник энергии для механизмов, чтобы те могли и вовсе работать без человека. Почему кристаллы? Может в них больше магии помещается? Да нет, вроде так же, зависит лишь от объёма и плотности. Альфред остановился. Зачем? А, ладно. Вокруг столько интересного! Жаль уговор далеко не отходить. Кир стоит рядом, заворожённый. Чего он там увидел?

Впереди, за толпой людей, была выставка оружия, достойного звания наградного. Всё в гравированных вензелях, позолоте, серебре. Мечи, кинжалы, щиты, кавалерийские турнирные пики, посохи с молниями, ядами, огнём, книги боевых заклинаний, палочки волшебников – почти всё, что возможно использовать в сражении. В центре, как главный экспонат стояла на трибуне огромная медная пушка, вся в каллиграфических надписях. Человек за прилавком, что активно обращался к собравшейся толпе, называл детища королевского оружейного цеха не меньше, чем искусством. В этом он был абсолютно прав.

***

Профессор, видя восхищённые глаза учеников, не решился высказывать своё разочарование. Новых, действительно новых, вещей почти не было. Была парочка интересных механик, но реализация, мягко говоря, страдала. Были обманщики, что продавали втридорога обычные спрессованные кристаллы соли, когда напитать магией можно что угодно, хоть ледышку, и не поменяется абсолютно ничего. Хотя нет, ледышка будет даже лучше, плотность тела меньше и за неё не нужно платить. Были вещи абсолютно бесполезные, с невнятным описанием целей и задач, из которых можно было вынести один-два удачных технических решения, выделяя их среди множества сомнительных. С алхимией всё было ещё скуднее. Нашли ещё один способ получать зелье лечения на три процента быстрее, лишь увеличив температуру и прибавив количество реагентов, сделав дороже процентов на семь. Остальное занимали лаки, новые оттенки красок.

Случайный неуклюжий прохожий невзначай толкнул профессора. Две лежавшие рядом склянки столкнулись, и одна из них со звоном и хрустом разбилась. Зибер, отпустив учеников рассматривать ближайшие стенды, отошёл к обочине, чтобы вытряхнуть из сумки куски стекла.

— Альфред?! — к профессору обратился низкорослый крепкий мужчина, чьи серые волосы беспорядочно торчали из-под шапки.

— А? Здравствуй Никки! Какими судьбами? А ты чего не в форме, неужто тебя попросили из гвардии?

— Обижаешь, так просто они от меня не отделаются. На побывке я. Вижу с мелкими гуляешь. Твои?

— Ученики.

— Хорошие?

— Золотые. Сам знаешь, других бы я не взял.

— Ты как судьбу уговорил на такое?! Повезло тебе, черт нестриженый. Я уж думал ты сдал, старина. Сидишь себе в глубинке, потолок коптишь, а ты вон чего. Долетали вести, что женился ты. Чтобы ты, да женился? Смех, да и только.

— Я и правда женился.

— Да ну? И какая она? Красивая? Или характер покладистый?

— Нрав не сказать, что тихий, но договориться можно. Но красивая настолько, что взгляда оторвать нельзя.

— Слушай, — сказал он чуть тише и отвёл старого товарища за угол — тут Карасик с друзьями мне повстречались, тебя рыщут по всей столице.

— Ну и что им от меня нужно? Я уже седьмой год официально не практикую, работы пишу по мелочи.

— Чёрт их знает. Сказали, Рави вернулся с севера, что-то важное рассказать хочет, для него и хотят собрать.

— Рави вряд ли мне расскажет что-то новое.

— Да ты не понял. — дворф жестом попросил наклониться и шепнул — он достал рукопись Я́куба. Я так думаю, раз он на это решился, то произошло действительно что-то из рук вон.

— Рукописью меня не завлечь, я и так знаю её содержание.

— То есть всё это время ты знал о существовании подобной опасной дряни и ничего не сказал?!

— Не кипятись! Если бы я не молчал, то оказался бы на плахе ещё тогда, вместе с ними.

— Да, хорошо, прости. В общем, Рави сказал, что у него есть подтверждение теории.

— Не поверишь, оно и у самого Якуба было. Однако итог сам знаешь.

— В общем, попросили пригласить тебя в старый добрый университетский морг, сегодня ночью.

— Нет, Никки, не приду я, и Рави предупреди, чтобы не ходил.

— Почему?

— Опасно это.

— Да когда тебя такое волновало?

— Видишь этих двух? — профессор указал на Кира и Вектора, увлечённо рассматривающих выставку оружия — Давно ты хороших учеников видел?

— Давненько.

— И я о чём. Это раз. Второе, только не обижайся, меня жена попросила.

— Эх ты. Корни пустил, а наука мимо тебя проходит. Я-то по механике больше, по оружию, с меня там проку нет, а ты то чего? Смотри, жалеть будешь. Может пойдёшь?

— Никки, я надеялся ты шутишь. Тебе голову в армии отшибло? Стены университета уже давно кишат глазами и ушами святого синода. Вот сколько осталось из учёной группы с нашего потока? Я, ты, Рави, Енин, и всё. Из следующего Карасик и ещё человек шесть. И это при всех мерах безопасности, что при мне были. А сейчас я уверен, от церкви спасения нет нигде, особенно в университете, тем более в морге. Ловушка это.

— Уверен? Товарищи всё же, давние.

— Более чем. Пока ты служил себе спокойно, мне как ректору, приходилось с церковью чуть ли не воевать, и, как видишь, войну я проиграл. В общем, так, — Профессор достал запечатанный сургучом лист бумаги — Зайди к Рави на квартиру, предупреди, чтоб не ходил, и записку передай, ему интересно будет. Смотри только, чтобы на людях не читал. И да, пусть спрячет все материалы понадёжнее, лишним не будет.

***

Пока братья пытались пробиться ближе к стенду, чтобы лучше рассмотреть экспонаты, к ним подошёл Альфред и непонятный дворф, назвавшийся дядей Никки. Пока профессор и Кир отошли к алхимическим стендам, Никки весело поздоровался и взял на плечи Вектора, как лошадь седока, чтобы тому было лучше видно,

— Эй, видишь медную пушку? — начал разговор «лошадка».

— Угу.

— Она особенная, капсульная. Мало того, что красивая, так ещё и мощная.

— Что значит «капсульная»?

— Вон, видишь у задней части сверху есть засов. Засов открывается, туда вставляется напитанный магией специальный камушек, капсула, засовчик потом закрывается.

— А зачем там капсула?

— Сбоку, с другой стороны, тебе, наверное, не видно, есть рычажок. Этот рычажок внутри раскалывает капсулу, высвобождая магию.

— И будет взрыв? — Вектор явно заинтересован.

— Ага, только длинный и узкий. Всё, что угодно пробьёт. Ну почти.

— Почему узкий-то? Зачем? — большой взрыв казался ребёнку куда более эффективным.

— Чем дальше мы от врагов, тем лучше, правда? Внутри там стеночка с дырочкой по центру, пыж называется. Магия, когда высвобождается, пытается пройти через маленькую дырочку, толпится, от того выстреливает сильнее и намного дальше, но диаметр меньше. За такой пушкой – будущее. Её можно вручить кому угодно, выдать капсул и вперёд. И не надо магии обучать по тысяче лет.

— А это что, те самые капсулы? — Вектор указал на ящичек, полный кружочков из стекла, глины, сухого дерева, размером с пятак.

— Ага. Только эти не заряженные.

— А как их делают?

— Берут кружочек из чего-нибудь, на концентраторе напитывают магией, чтобы от человека заряд не зависел и всё. От материала меняется только количество энергии внутри. Лучше бы делать из глины. Дёшево и эффективно. Главное, чтобы кружочки были одинаковые.

— У нас тоже скоро будет концентратор! Получается мы и такие вещи делать сможем?

— Если тебе Альфред позволит. Ты же разрешишь ему, правда? — обратился Никки ко вновь подошедшим.

— Нет, конечно. Никакого магического оружия при мне.

— Ну ты и жук. Про рукопись молчал, про концентратор молчал, оружие делать не хочешь.

— Тебе только скажи, так ты насядешь и заставишь артефакты клепать для твоего отряда. Ах, да, ты уже пытаешься.

— Зараза ты, чёрт вредный.

— Конечно вредный. У нас и так в науке людей не хватает, а ты куда человека склоняешь?

— В искусство убивать врагов технично и красиво. — После второго слова Вектор нервно взглотнул и тут же потерял всякий интерес к медной пушке, да и к другому оружию, хоть и красивому. Оно всё прекрасно, конечно, но убивать не хочется совсем, даже врагов. Так ещё и своими руками, получается. С врагами можно подраться, наказать их, но чтобы убить… Нет, лучше не надо, слишком страшно. Младший слез с плеч дворфа и отошёл к профессору, слегка прячась за ним от дяди Коли, пытаясь не выдать своей неприязни.

— Поторопись к Рави, Никки. А знаешь, лучше скажи ему, чтобы он вообще ушёл куда от греха подальше. Пусть исчезнет, как он умеет.

— Ладно, зайду. Ну, пошёл я. Прощай, наверно ещё года три не увидимся.

— Прощай.

***

Учитель повернул обратно, сказал, что пора домой. Кир, посмотрев на свои часы, согласился, что уже пора бы. Почему сейчас? Так не хочется уходить, ещё не всё рассмотрено. Ну вот, двое против одного, придётся подчиниться. Шли мимо тех же выставочных стендов, возле некоторых заключали контракты, выдавали приглашения на договор, другие с безнадёжностью занавешивались, чтобы уберечь свои детища от непогоды. Быть может, удастся продать завтра, или в следующем году, кто знает. Когда-нибудь да повезёт.

Вышли на торговые ряды. Пришлось постоянно ходить за Альфредом, который капитально прошёлся по лавкам. Постоянно спрашивал, хотят ли ученики чего, а параллельно брал для пани Прошки украшения и кружево, какое она просила. Младший подметил в книжной лавке довольно пыльный старый фолиант с древними легендами, похожий на тот, что был у матери, но другой. Продавец, не особо заглядывающий в содержание своих книг, был только рад избавиться от него. В одной из лавок Кир взял пару мешочков реагентов и семян редких трав, хочет огородом заняться, смешной. А ещё крестьянином обзывался.

Пока метались между лавками, незаметно стемнело. К сожалению, зимние закаты слишком коротки: хлоп, и нету шарика света. Благо профессор рассчитал время и к моменту наступления темноты все трое подошли к озеру напротив дворца Войцеховских. За ними заставленная каретами площадь и парк-сад, с заснеженными деревьями.

— Альфред, а мы можем сделать такой же шарик света? Как студенты.

— Можем, конечно, но не будем. Городовые не просто так за ними бегали.

— Значит никакого веселья, даже в рождество? — парень немного расстроился.

— А можно ли сделать как-то незаметно? — Киру тоже хотелось повеселиться, тем более с помощью магии.

— Ну пожалуйста, Альфред.

— Раз уж вы сговорились — гувернёр оглянулся, чтобы проверить, не подсматривает ли кто? Никого не было, вокруг лишь пустые улицы. Народ наверняка сейчас на гуляниях у главной площади, как обычно. Лицо профессора приняло хорошо знакомое озорное выражение. Почему запретили совершенно безобидные фейерверки он не понимал, и не он один. То и дело с разных районов города доносились звуки взрывов, а затем возмущённый свист городовых, преследующий смех магов-хулиганов.

Трое изобретателей спустились к берегу, на нетронутой снежной пелене удобно чертить сигилы, да и их самих вряд ли застанут за этим делом, с моста не видно. Альфред сапогом наметил большой ровный круг, в нём равносторонний треугольник, по углам и в центре которого расположились ещё четыре круга. Круг — это вместилище, ёмкость. Прямые — русла для магического потока.

— Ну-ка, Вектор, что у нас обозначают треугольники? — спросил Альфред, очерчивая центр треугольником.

— Высоту! А квадрат — учитель описывал центр квадратом, чтобы тот пересекался с треугольником — защита.

— Верно. А в пересечении с треугольником, если мы запускаем снаряд, делает его невидимым до активации, как бы защищает его во время полёта. Ну-ка, какой тип сигила я черчу?

— Фокусированный.

— И что это значит?

— Что магия направляется снаружи внутрь, и заклинание исполняется от внешнего круга к внутреннему.

— Молодец. Итак, один большой треугольник, четыре поменьше и все внутри него, что усилит действие. Высота будет где-то… ярдов семьсот. Так, чтобы он взорвался не прямо над нами, то, пожалуй, стоит отклонить его курс.

— А как?

— Просто сделаю два дополнительных канала к центру. Таким образом, с моей стороны будет больший импульс. Так, какого цвета сделаем салют?

— Зелёный! — Кир хотел увидеть в искрах свой любимый цвет.

— Можно и зелёный — Вектору это совершенно не важно, важен процесс создания, процесс запуска.

Остались только символы центре, которые учитель чертил без пояснений. Кружочек с крестом обозначала «свет», это было известно. А вот загогулина в центре, похожая на лебединую шею, видимо, взрыв. Слева вверху в пятиугольнике красовалось старинное «4», что означало «зелёный». Если добавить побольше цифр, то можно и конкретный оттенок подобрать. Снизу, заключённое в продолговатый ромб, поставлено число 27 – количество лучей. Пора запускать.

— У всех инструменты с собой? — спросил Альфред. Вектор просто снял свои варежки, отдав их профессору, показав перчатки на своих руках. Кир вытащил из кармана мешочек с реагентом. — Отлично, по местам. Помните, создаём магический поток прямо по центральной линии.

Младший был в предвкушении. Про сигилы он читал, но кроме самых примитивных не применял. Стараясь дышать глубоко и ровно, чтобы подавить нетерпение и успокоить нервы, он концентрировался. Наконец появилось чувство наполненности, значит магии накоплено достаточно. Вот оно, волшебство коллективных заклинаний. Всё делаешь сам, но и чувствуешь других, становишься с ними единым целым. Вектор синхронно с братом и учителем, направил прямой, натянутый как струна поток магии в центр. На секунду обдало жаром, линии сигила покрылись тонкой ледяной коркой, послышался едва слышимый «вшух». И вот оно. Прямо над центром озера прогремел завораживающий взрыв ярко-зелёной звезды. Всего лишь мгновение, но зато какое!

Учитель начинал ворошить снег, чтобы уничтожить любые следы этого маленького хулиганства. Вектор тоже стал разламывать хрупкий лёд и с усердием смешивал его с окружающим снегом, как вдруг со стороны Альфреда, прямо по затылку прилетел снежок. Такое точно не останется без ответа. Началась снежная война. Все против всех! Младший вилял от беспорядочно летящих комков снега, но один снаряд всё же попал, явно с направленный помощью магии. Раз он так, то и нам можно.

Пока на берегу продолжалось веселье, на центр озера уже вышли городовые, в надежде за надбавку поймать ещё парочку нарушителей. Но, к их удивлению, снег был девственно чист. Попытка обнаружить магический след не увенчалась успехом – осталось только место взрыва, траектория уже развеялась. А жаль, надбавка-то не маленькая. Что там происходит на берегу? Опаньки, маги. Может они и виноваты. Тройка городовых, преодолевая высокие сугробы, едва дошла до снежного побоища. К их разочарованию, студентов не нашлось. Магические следы были неразборчивы, всё исполосано траекториями снежков. Если тут и был сигил, то этого уже никак не узнать.

— Здравия желаю, господа. Есть вопросы?

— К вам, пан Зибер, всегда есть вопросы. Видели взрыв над озером?

— Нет. Возможно слышал, но сейчас и так по всему городу взрывают. Видать плохо вы свою работу выполняете, раз вокруг такое безобразие, да и сами неспроста всё ещё на должности городового.

— Да если б не твои чёртовы фокусы я бы уже знаешь где сидел?! Ты у меня ещё со студенческой скамьи вот где сидишь, дикий южанин! Вот арестую тебя, тогда и посмотрим, что запоёшь.

— Интересно, за что и на каком основании?

— За взрыв над озером!

— Но позвольте, я здесь совершенно ни при чём. Начнём с того, что я –профессор, уважаемый человек, мелким хулиганством заниматься не стану, не к лицу. Во-вторых, если это был взрыв, то без сигила сделать его весьма проблематично. Либо ищите сигил и тех, кто его сделал, либо хорошего волшебника. Тут нужен маг-теоретик, а я практик, инженер.

— К лицу, не к лицу, вы и не такое при мне вытворяли. Всё равно пройдите с нами.

— Увы, я не могу бросить детей без присмотра.

— Чьи это?

— Графа Планка. Я у них гувернёром устроен. Мы недавно вон оттуда вышли, — Альфред указал на дворец Войцеховских — в снежки поиграть, на рождество приехали.

— Г-графа? Ах ты су…

— Не выражайтесь при детях.

— Везёт тебе, еретик. — прорычал он и ушёл.

— Так уж жизнь складывается.

Вектор стоял взведённый весь их разговор, готовый отбить учителя в любой момент. Будет не честно, что за его идею арестуют профессора. А теперь они и вовсе его просто так забрать хотят! Кир держал младшего за плечо, чтобы тот не дёрнулся и не натворил бед, тем более это городовые. Оба ребёнка выдохнули только тогда, когда учителя отпустили.

Они едва успели к началу праздника. Открывали его с оркестром и небольшим театральным выступлением, пропели молитву «к прощению грешников» и ту, что перед едой, очистив от ядов и болезней всё, что стояло на столах. Вектор не находил себе места – кругом столько людей, знакомых и не очень, шум и суета. Кир решил отойти к другим ребятам, в «детский угол», но младший остановил его. Там стоял старший.

— Перестань бояться, ничего он тебе не сделает.

— Но ведь он пытался меня убить! И отца тоже.

— Отца? Игнас не настолько свихнулся, чтобы на него покушаться. Не может такого быть, ты видать от страха придумал чего. В любом случае, он сейчас занят девушками, до тебя ему нет дела. Пошли.

— Нет, я лучше Альфреда найду, с ним спокойнее.

— Ну как хочешь. А, кстати, вон он, в кресле, разговаривает с кем-то. Иди.

Кир наблюдал за младшим, пока тот шёл к своему защитнику. Вектор обернулся на полпути, чуя наблюдение брата. Кир ушёл только тогда, когда братец точно был возле учителя.

— Пан профессор, можно я с вами побуду?

— Ладно, хорошо. Неужто в детском углу обидели?

— Нет.

— А чего тогда?

— Можно на ушко? — когда Альфред наклонился, Вектор прошептал — Там Игнас, мне страшно.

— Вот оно что. Тогда действительно лучше рядом побудь, садись и не подслушивай. Так о чём бишь мы? — профессор обратился незнакомому молодому человеку представительного вида.

— Карасик, друг ваш, кротом оказался.

— Интересно, каким образом так вышло? — сказал Альфред равнодушно — Он же после моей отставки обещал перестать некромантией заниматься.

— В том то и дело, что не перестал. Вы же знаете его самонадеянность и пренебрежение к конспирации. Попался он, и не вовремя. В святом синоде сейчас грызня, и всем надо отличиться чем-то. Особенно им хотелось бы первый поток выловить. Группа ваша, хоть и распустившаяся, всё ещё лакомое дельце.

— Про грызню я в курсе, ты мне лучше про Карасика расскажи, чего он ещё набедокурил.

— Вместо того чтобы закрыть, в охранке решили его использовать как приманку, а тот согласился взамен на жизнь и свободу. В общем, он должен был собрать всех для чего-нибудь незаконного, и в этот момент всю группу хотели накрыть. Правда долго убедительного повода не могли найти, да и разбежались все. Но позавчера утром, прихожу я, значит, на работу, лечить мигрень у начальника охранки, а там Карасик отчитывается. Говорит, нашёл повод для сбора, причём такой, по которому всех собравшихся казнить можно, Ему сразу же добро и дали. Я к чему это всё, если вам предложат идти на встречу, чем бы ни завлекали, прошу, не ходите.

— То-то начальник охранки как меня тут увидел, так и скис. Что же, мне их даже жаль. Никого они сегодня не поймают из первого потока, а тех, кого возьмут, судить будет не за что. А ведь столько лет стараются. Кстати, ты хоть знаешь, что за повод нашёл Карасик?

— Нет, он не говорил.

— Рави помнишь, сигилами занимался? Отлично. Тебе наверняка известно, что он вернулся с северов, где расследовал пропажи людей. Так вот, пропажи эти непростые, раз ему понадобилась рукопись Якуба. Карасик видать за это и уцепился.

— Та самая?! Слушайте, мне всегда было интересно, а что там такого, что из-за неё главных святил науки казнили? Говорили, вам известно, что в ней.

— Если бы мне было известно, то меня бы здесь не было. В любом случае, лучше нам действительно не знать её содержание. И слава Иссе, что Рави не удалось её достать. Живее будет.

— Ну, я вас предупредил, моя совесть чиста. С праздником, пан Зибер.

— Счастливого рождества.

Вектор пытался понять, о чём же говорят взрослые. По итогу он вынес только то, что Карасик глупый трус и предатель, хотя кличка смешная.

— Альфред, а почему он Карасик?

— Когда некромантией занимался, на карасях тренироваться любил, вот и пошло. Кстати, ты же знаешь, что за некромантию положена смертная казнь? Вот, теперь знаешь. И что слышал, больше никому не рассказывай, это опасные секреты, от которых я могу пострадать. Уяснил? Молодец.

— Пан Зибер, вас к хозяйскому столу требуют. Пройдите, пожалуйста.

— Да, конечно. Век, мне идти нужно, придётся тебе самому побыть, и — тот наклонился, чтобы шепнуть ребёнку на ухо — можно пользоваться магией для защиты, я разрешаю. Ну же, иди к ребятам, бе-гом.

Вектор подчинился. Хоть магией пользоваться разрешили. Хорошо, что перчатки, в отличие от книг и палочек не отбирают. Видимо далеко не все в курсе тонкостей инженерного направления. В детском углу оказалось довольно весело, подростки, с коими был Игнас, старались держаться поодаль, в своём мирке. Сам Игнас, иногда отвлекаясь от девушек, кого-то отчаянно искал глазами среди взрослых, но никак не мог найти.

Были в основном те ребята, которым барчонок в конце концов понравился, а потому разговориться с ними было довольно легко, несмотря на некоторую замкнутость юного инженера. Начали со знакомства, затем небольшого хвастовства того, кто что умеет, сопровождаемого небольшой печалью и завистью тех, кто не умел ничего.

Была там одна девочка, новенькая, которой только-только исполнилось двенадцать. Бесконечно рассказывала про любимые её заклинания иллюзии, с помощью которых она то людей пугала, то в картах жульничала. И предложила сыграть, со смехом заверив, что сейчас у ней нет возможности колдовать. К стыду Вектора, он один не умел играть. Так его тут же и научили. Начали для интереса играть на конфеты, что лежали для всех в общей вазочке. Каждый взял себе по чуть-чуть и начали турнир. То ли Вектор быстро выучился, то ли от отца передалось, но вышло так, что под конец остались только двое – та девчонка в синем балахоне с золотыми вышитыми звёздами и инженер, в по-своему нарядном виде. Ход – бита, нападение, перевод, подкид, бита, нападение козырем, а отбить нечем, придётся брать. Оп, а у девчонки это последняя карта была, стало быть, проиграл. Так быстро? Всего лишь шаге от победы! Так обидно стало, что аж само вырвалось:

— Scheiße! — Стоило однажды Альфреду только один раз случайно проронить ругательное слово при нём, что зачастили при сборке концентратора, так всё, ребёнок сразу же и запомнил, да так, что никак не отучить.

— Ого, так вы не просто Планк, а фон Планк — пошутила она, а остальные посмеялись с этого. Но не издевательски, как на собрании, а как-то по-другому, по-дружески весело. В конце концов, самые смешные анекдоты ходили про южан. В основном про шамана-удальца и неуклюжего священника. Вектору тоже весело, тем более он точно знал, что приставка von – знак уважения у южных народов.

В итоге весь выигрыш победительница раздала всем участвующим. Продолжились разговоры всех со всеми обо всём и ни о чём. И как-то в разговоре Вектор фон Планк упомянул, что во дворце огромная библиотека с большой кучей заклинаний. Глаза волшебницы загорелись. Это означало шанс снова получить доступ к магии и вдоволь набедокурить. Останется только добыть палочку.

— Псс, Век, а ты можешь отвести меня в библиотеку?

— Могу, конечно. Но зачем?

— Я хочу такое сделать!

— Что именно?

— Видел портреты на входе? Хочу сделать иллюзию, мол они с портрета сошли праздновать. Вот шороху то будет! Только мне ещё палочка нужна, и книга с нужным заклинанием. Оно, конечно известное, но сложное, я наизусть не помню. А здесь точно в одной из книг должно быть.

Вектора на пакости долго уговаривать не нужно было.

— Пошли, а палочку я тебе смогу сделать на время.

Альфред, освободившись от приятного разговора, издалека следил за обоими подопечными. Кир нашёл свою компанию, Вектор начал общаться. Хорошо. Куда это он? Опять что-то задумал, пакостник. Профессор, стараясь не привлекать внимания, проследил за двумя детьми.

Вектор, постоянно оглядываясь, юркнул в боковую дверь, минуя взрослых и прислугу, коридоры и повороты и вот она, библиотека. Слева на стене висели портреты четы Войцеховских за работой у сигила на полу, справа стояли стены из книжных полок, без дюйма свободного места. Чей-то храп сотрясал пыль с многочисленных книг, надеюсь этот кто-то не помешает.

— Эй, а тут есть охраняющая сущность? Вдруг нас сейчас схватят!

— В прошлый раз не было. Ищи, что нужно, и пойдём.

Голубые глаза девчонки начали шустро бегать по корешкам незнакомых книг, и найдя нужную, единственную известную, во втором шкафу на третьей полке, вытащила её, раскрыла и обомлела. Она рукописная! Вот почему толще обычной. Она с заметками и уточнениями, со всем путём эволюции заклинания в знакомый вид в печатном издании.

— Ну, где палочка?

— Подожди ещё пару минут — Вектор между ладоней с трудом материализовывал дерево нужной формы, с металлическим штифтом внутри, с золотой оправкой и идеальным наконечником, острее иглы.

— Ого! Это как?! Такая точность, и работа хорошая!

— Я же инженер. Могу делать себе инструменты, какие захочу, правда временные.

— То есть эта палочка исчезнет? — панна явно расстроена.

— Да. Магию можно превратить во что угодно, но она стремится вернуться обратно в энергию. Разве ты не знала?

— Нет. У нас заклинания проще – связал потоки в узор, оно сработало и всё, потом само распутывается. Ну, по крайней мере, иллюзия так работает. Пошли, надо оживить большие портреты.

— Эй, стой, тут тоже есть, давай посмотрим. Там мы быстро попадёмся, а здесь почти никого.

— Но здесь храпит кто-то, страшно.

— Раз храпит, значит спит и нас не увидит, бояться нечего. Да и никого другого тут нет.

— Попались, пакостники! — послышался голос неизвестного ей мужчины. Девочка вскрикнула и спрятала за спину книгу с палочкой. Оглядев его, он ей показался интеллигентным и приятным на вид. На прислугу в целом не похож, но одет как-то простовато. Зелёные глаза, необычно.

— Альфред! — Вектор от неожиданности дрогнул, но тут же узнал голос гувернёра и обернулся к нему. Профессор стоял в дверях, хитровато поглядывая. Он точно не против присоединиться к маленькой пакости. — Мы хотим оживить какой-нибудь портрет, ты нам поможешь?

— Эй, ты чего нас сдаёшь? Накажут же. — шептала она.

— Альфред не сдаст.

— Помочь я вам вряд ли смогу. Я инженер, а не волшебник. Но хотелось бы посмотреть, как все переполошатся. Наверняка они все уже навеселе, не отличат иллюзию от призрака. Будет весело.

— Я же говорил! Ну, какой портрет оживлять будем? Давай вон тот, последний. Там двое стоят.

У противоположной последнему портрету стены стоял стол и два стула, на одном из которых храпел уснувший, безбожно пьяный человек. Было два стакана, один из которых валялся на полу, рядом с несколькими пустыми бутылками вина.

— Так вот куда он делся.

— Пан Альфред, что это с ним? — девочке было жалко его. В известных ей книжках пили только от горя. — Он несчастен, да?

— Можно и так сказать. Он просто слишком много выпил.

— Как обычно. — с неприязнью бросил Вектор.

— Откуда тебе знать, что обычно? Может его женщина бросила!

— Это мой отец, мне лучше знать. Мама умерла очень давно. Он когда выпьет, то добрый, то злой. Только и успевай убегать и прятаться.

— Век, перестань. Помни, что я тебе говорил.

— Ладно, ладно. Ну, начинай, панна.

Девочка начала водить палочкой в воздухе, то и дело подглядывая в книгу, делала всё верно, но при этом не замолкая. Со стороны, невооружённым взглядом казалось, что совершенно ничего не происходило. Увидеть её работу можно было только при «обнаружении магии».

— Как красиво стоят! Наверняка у них была большая любовь. Два великих мага всю жизнь вместе провели в исследованиях, так романтично и мило. Интересно, какими они были при жизни?

— Не знаю, отец о бабушке с дедушкой ничего не рассказывал.

— Они твои родственники?! Тогда почему ты Планк, а не Войцеховский?

— Отец мамину фамилию взял. Бабушка вообще одна из дочек Йозена Кригер, но как-то с ним поссорилась и под другую фамилию ушла.

— Лучше бы ты фамилию Кригер взял, или Войцеховский. Они намного благороднее.

— Ещё чего.

— Тогда всю жизнь фон Планк будешь.

— Ну и буду.

— Южанин, бе бе бе.

Альфред усмехнулся. Чего успел такого натворить ученик, чтобы его южанином называли? Наверняка сказал чего, не заметив. Они там играли, может даже выругался, негодник.

— Постой, — продолжила девочка — раз тут твой отец, наверняка он их помнит! Можно же как-то придать иллюзии характер из его памяти.

— Можно, конечно. — вмешался профессор — Но вообще-то лезть в голову к человеку любым образом вне молитвы запрещено святым синодом с семьсот третьего года, во-вторых, чуток нехорошо, поскольку он не давал согласия. В-третьих, весьма подозрительно, что он не рассказывал о них, возможно, это не самые приятные люди. Но если хочешь, проведи вот этот поток, он в сплетении у тебя отвечает за поведение, через его голову и зацепи.

— Конечно проведу. Такие люди не могут оказаться плохими! Да и иллюзия станет намного реалистичнее. А откуда вы знаете о заклинаниях волшебников? Вы же говорили, что инженер.

— Да, инженер, но знать что-то ещё мне это не мешает.

— А, ясно. Кстати, почти готово.

Мизерат стал постанывать и ворочаться. Постепенно портреты начали обретать рельеф, затем объём, после стали двигаться, обретая сознание. И вот они, полупрозрачные, как призраки, плавно спускаются с портрета и неспешно проходят вдоль собственной библиотеки. Чета Войцеховских довольно нежно обращается друг с другом, но что-то пошло не по плану. За ними из ниоткуда увязался ребёнок, очень похожий на Вектора.

— Пап, с рождеством! Я хочу сделать тебе подарок! — парень держал цветную коробочку с атласной лентой. Внутри виднелась красивая волшебная палочка.

Мужчина с портрета плавно остановился и с процедил сквозь зубы:

— Отстань. Чтобы рядом с нами я тебя не видел, бездарность. Не позорь нас. И остальным передай. — Дама рядом цыкнула и кинула небрежно:

— Дорогой, вот опять ты отвлекаешься на эти… мелочи. Понимаю, они безумно раздражают, но они – неизбежный побочный эффект нашей любви. Если б был способ любить и не плодить этих, то я бы обязательно воспользовалась им. Тратить на них силы бесполезно, поэтому прошу, полегче с ними.

— Ладно, но только потому, что ты меня просишь. Как тебя там, Мизерат, верно? Сколько тебе нужно, чтобы ты от нас отстал?

— Прошу, только прими подарок, и всё.

— Хорошая шутка. Такую дешёвку я не приму. Ты же не думал, что я действительно буду брать в руки такую дрянь? — мужчина, махнув палочкой, поджёг коробку в руках подростка, тот уронил её от испуга. Вот, держи — он небрежно кинул маленький кошель на пол — и не мешайся под ногами. Если я ни одного из вас сегодня не увижу, получишь ещё столько же. Любимая, думаю стоит отправить их обратно на дачу, подальше отсюда. Твой эксперимент явно не удался

— Ты как всегда прав, дорогой. Я думала дело в пространстве, что им его не хватает, но нет, похоже им просто нравится нам докучать. Поскорей бы гувернёр вернулся, а то без него они совсем от рук отбиваются. Мне нашей бессонницы хватает, а тут ещё беспокойство.

Призрачный паренёк, оставшийся за их спинами, начинал плакать.

Мизерат ворочался всё беспокойнее, уронив со стола второй стакан, и проснулся от звона разбившегося стекла. Двое с портрета почему-то застыли на месте, словно и не собирались уходить.

Барин едва поднялся, безумно болела голова. Напротив сидел Пауль, смотря на своего ученика с горечью и негодованием, осуждая его с братом общее пьянство до беспамятства. Хоть догадались делать это наедине, вдали от взора гостей. От призрачного взгляда Мизерат чувствовал огромную вину, как будто подвёл старого учителя. Ему стало жаль себя самого, что слишком уж часто поддаётся своим слабостям, особенно здесь, в родном доме. Пауль лишь неодобрительно покачал головой и молча кивнул в сторону кампании. Стоял пан Зибер с двумя детьми, явно наблюдая за чем-то. Мизерат повернулся, и они тоже. Его глаза встретились с слегка испуганным взглядом этой причудливой троицы. Очень сильно несло магией, до боли знакомой, то ли иллюзией, то ли подчинением воли. Впрочем, возможно он просто опять сходит с ума, а может спустя столько лет здесь ещё не развеялись остатки родительских экспериментов.

Младший Войцеховский неуклюже встал, ковыляя к ним. Не хотелось ничего спрашивать. Вдруг стало как-то стыдно, что они застали его здесь в таком состоянии. В родном доме куда ни шло, а тут нехорошо. Он повернулся к выходу и обомлел. Стояли эти двое, полупрозрачные, как Пауль, точно в таком же виде, как и в последний день.

Они плавно развернулись и обратились к нему:

— Вот ты где, надоедливая вошь — начал мужчина с портрета — Из-за тебя, мелкий гадёныш, мы отвлеклись, элементаль вырвался из-под контроля и взорвался. Из-за тебя мы даже не в могиле! Ты виноват в нашей смерти, и так считают вообще все и по праву. Ты – убийца! Ты им был и остаёшься.

— Дорогой, не выражайся так грубо. Он, конечно, то ещё сумасбродное позорище, но, может, стоит помягче?

— Он заслужил, родная. Хоть бы ты спился, ничтожество! Ты ни на что не был способен, лишь множил нам проблемы, как и остальные. Жалкий презренный слабак. — они оба отвернулись и неспешно шли дальше.

Мизерат, взрослый и маленький, стоял неподвижно, свесив голову. Его руки дрожали, дыхание стало неровным. Призрачный ребёнок плакал. Взрослый молча выслушивал все оскорбления и упрёки, едва сдерживая гнев. Ему было больно вновь слышать их голоса. Давно забытая пробуждённая ненависть сдерживалась презрением. Он хотел постоять за себя маленького, но понимал полную бессмысленность этого. Все трое давно мертвы.

Альфред достал из кармана мешочек с реагентами, чтобы воспользоваться магией. Он хотел разорвать нить, что связывала иллюзию и память барина, чтобы прекратить его страдания. Возможно, от этого заклинание развеется и шутки не удастся, но и без того хлипкое состояние Мизерата подрывалось с каждым словом его родителей. Ещё и магия, судя по всему, дополнительно расшатывала нервы.

— Эй, малец, ты чего? — Альфреда отвлёк знакомый голос. Профессор повернулся и обомлел. К маленькому призрачному барину подошёл призрачный Персиваль, всё такой же, лишь чуток моложе, без седины в висках, отсутствовала пара мелких шрамов. Вектор тоже был весьма удивлён. — Не вышло, да? Ну ничего, когда-нибудь получится. Пойдём на лошади покатаешься, хоть отвлечёшься.

— Скоро вернётся Пауль?

— Он только отъехал, у родни гостит, пока я за него. Пойдём парень, не стоит плакать, перестань. Ты мужчина, возьми себя в руки.

Поток магии с трудом удалось разорвать, похоже, они тут особо крепкие.

Девочка поймала разорванную нить, подчинив иллюзию себе. Она хотела довести начатое до конца и пошла за своим сотворённым заклинанием. Вектор с профессором остались вместе с барином. Тот, похоже, старался успокоиться, но не смог, как только вновь увидел сына.

— Уйдите. Вон отсюда! — приказал он грозно, но снова ударился в глубокую скорбь и печаль. Сейчас он жесток так же, как отец. Или хуже, отец сам никогда не наказывал. Надо снова выпить, срочно, чтобы вновь уснуть, чтобы вновь забыться. Барин прошёлся по столь знакомой старой библиотеке, минуя шум праздника, поднялся к себе, приказал принести самого крепкого вина, что вообще есть. Пожалуй, они правы, брат прав, Долорес права, они все. Он только и может, что убивать. Дел стало слишком много, слишком многие ему обязаны, а значит смерть лишь вопрос времени. Кто-то уже догадался использовать старшего сына, а значит, конец совсем близок. Надо ребятишек научить управляться со всеми делами, это не так уж и сложно. Надо будет этим заняться. А после вернуться к тому, что получается лучше всего – давить восстания и пить.

Тем временем в зале все всполошились. Призраки знаменитых хозяев этого дворца порядком напугали подвыпивших гостей. Но, к сожалению, шутка раскрылась довольно быстро, а родители талантливой пакостницы в очередной раз благодарили бога, что пока не учили её ничему, кроме иллюзий. На многочисленные вопросы, где она достала палочку и как запомнила столь сложное заклинание она стойко молчала с хитроватой улыбкой на лице. Она явно ни о чём не сожалеет.

Воспользовавшись всеобщим отвлечённым на призрака вниманием, один из слуг передал профессору какую-то бумагу. Альфред сложил её и сунул в карман, оставив на потом, но заметив гербовую бумагу он догадывался, что там может быть.

***

Началась раздача подарков. Некоторые относились прислугой к уже спящим получателям, остальные передавались лично в руки. Вектору подарили серебряное нательное иссечение, Киру – золотое кольцо с серебряным рельефом, прямо под его карманные часы.

— Пан Зибер.

— А? Меня снова куда-то требуют?

— Вовсе нет, это подписано для вас.

— Спасибо. Интересно, кому я тут понадобился? — Он развязал ленту на красочной бумажной коробке, открыл её и засмеялся. В ней лежали копии протоколов всех его задержаний из одного околотка, начальнику которого он в своё время очень сильно насолил. Документы были со всеми приложениями, от причин задержаний до записей допросов. Видимо уже прошло двадцать пять лет и пришло время чистить архив. Подумать только, двадцать пять лет прошло, а то и больше! А кажется, было ещё вчера. Сколько от него стерпел издевательств городовой, уму непостижимо! Его немного даже жаль, вся карьера по одному месту пошла, стоило только вместе с Никки сбежать на глазах у проверки. Отличный подарок, лучше сложно придумать.

Время позднее, дети явно устали. Им понравился вечер, кроме произошедшего в библиотеке. Кир, судя по всему, немного выпил, но зелье во фляжке убрало все последствия. Гувернёр для порядка пожурил его, но с пониманием, что теперь это лишь для поддержания общения. Вектор не понимал, зачем ему подарили иссечение, у него же крестик есть. Пришлось проводить очередную беседу о том, что в мифологии серебро означает святость, от которой, по повериям, нечисть и язычники бегают как от огня. Видимо кто-то всё ещё имеет против младшего подозрения, но беспокоиться не стоит, главное избегать разговоров о религии.

Наконец, можно отправиться к себе. В первую очередь надо посмотреть, что же передали под шумок. Под шумок всегда передают самое интересное. Догадки профессора оправдались, но он всё же надеялся, что будет что-то интереснее. Это был отчёт об недавней операции прямо со стола начальника охранки. Видимо, пока начальник тут пьёт, кое-кто подглядывает в его документы. Карасика и четверых, что согласились прийти, всё-таки задержали ещё на подходе в морг, явно поторопились. При обыске у них, естественно, ничего не нашли. Четвёрка никого и ничего не сдала, а вот по показаниям Карасика пришли обыскивать Рави. Но того на месте не оказалось, при обыске не только рукопись не нашли, но и вообще ничего компрометирующего. Молодец, Рави, вовремя.

Альфред спрятал этот отчёт в стопку подаренных протоколов. Но почему бы вечером и не повспоминать бурную юность? Он начал просматривать листы один за другим, смеясь от того, что тогда было. Что-то он даже успел забыть. Где-то хвалил себя за тогдашнюю изобретательность, где-то сделал бы намного лучше, а где-то можно было сделать просто веселее. Среди вороха листов выпадает записка одного из учеников, как раз того, кто предупреждал о ловушке. В основном с поздравлениями и выражением удивления, когда он среди тюков документов на уничтожение одного из отделений увидел имя своего учителя, уважаемого профессора первого ранга и бывшего ректора.

XX. Нравоучение.

Связь магии и нервной системы не давала профессору покоя. Альфред существенно продвинулся в своих исследованиях, скрупулёзно записывая каждую мелочь во всех экспериментах и наблюдениях, разрабатывал способы воздействия на нервы, уменьшения вредных эффектов, придумал и опробовал новые зелья. Наконец составил рецепт для зелья от мигрени по мотивам заклинания священника и копию отправил своему ученику со своеобразными извинениями, что не сделал в ответ рождественского подарка. Своей жене он и муж, и доктор. Нужно было, наконец, собрать концентратор, чтобы можно было научить ребят создавать артефакты. В общем, работы в эту зиму было через край. В выходные профессор с солдатами и иногда с Киром ходил по деревням и лечил людей, продолжая на некоторых свои эксперименты. Ничего не поделаешь: к сожалению, не всё можно опробовать на трупах.

По календарю начинался март, но зимняя погода не спешила уходить. Морозы стояли всё такие же крепкие. Барские запасы уже давно были открыты и розданы, но их явно было недостаточно. Голод и болезни продолжали выкашивать крестьян. Дошло до откровенного греха – людоедства. Начиналось всё с малого, искали выброшенных в лес маленьких детей, что семьи оставляли, не в силах прокормить. Но скоро и их не стало хватать, а по сему развелись разбойники, что охотились на людей. Пришлось набирать добровольцев для борьбы с ними. Дворянское гнездо усиленно охранялось, уж слишком беспокойные крестьяне вокруг.

Сегодня вечером выдавалась свободная минутка, и Альфред, пользуясь случаем, снова заглянул в библиотеку Де Кюстинов, которая оказалась достаточно большой для семьи, поколениями состоящей из воинов. Чтобы ускорить поиски, даже детей с собой взял помогать, а они с радостью согласились. Меньше отцу мешаешься, целее будешь.

Вектор, Кир, Альфред и Перси снова ужинали у последнего.

— В этот раз хоть что-то полезное нашлось?

— Пока нет и это отвратительно. — Альфред явно нервничал. — Ненавижу неизвестность. Надо дальше искать. Если у тебя ничего не найдём, придётся в университет заглядывать — перспектива последнего явно не нравилась профессору. — Всему должно быть объяснение и точка. Пока не докопаюсь до истины – не успокоюсь.

— Копайся, никто тебе не мешает. Моя библиотека всё ещё в твоём распоряжении.

— За это спасибо. Но ты мне лучше расскажи, mein Freund, что у тебя делают книги с заклинаниями? Довольно редкие причём.

— Без понятия. Я не то, чтобы часто захаживал туда, вся нужная мне литература стояла у отца. Насчёт библиотеки знаю только то, что семья её с незапамятных времён собирала, но, в принципе, и всё. Слушай, я даже как-то заинтригован.

— Я тоже. Неспроста же у тебя внутренний объём магии огромный. Кстати, думаю, если ты присоединишься к поискам, они пройдут быстрее.

— Не могу пока, дела. Нужно увеличить поставку руды с южных шахт. Мизерат предложил вложиться во второй поток сталелитейной мануфактуры и добавить два кузнечных цеха. Говорит в ближайшее время сулит большие прибыли, оружие всё активнее закупают.

— Не к добру это.

— Я к чему это и говорю-то, твои друзья тебе новостей не присылали в последнее время?

— Ничего нового, глухо. Вся та же грызня за престол при живом короле. Я понимаю, что ему недолго осталось и это видно, но могли бы и честь знать.

— Подробнее, прошу.

— Ну, хорошо. Вот Кригер, например, похоже оправились наконец после делёжки имущества, вступили в игру: своего человека в синод вернули. Войцеховский старший тоже постепенно втягивается, восстановлен в звании, на службу в тайный сыск поступил и сразу чуть ли не заместителем главы, но пока официально вассал только короны. Циранкевичи активно стравливают Кригер и Леруа на почве разногласий по поводу индульгенций. Последнее заседание синода тому пример. Твои, кстати, с Леруа расходиться начинают, вассальные договора подписаны, а наследства всё нет и нет. Ты поосторожней что-ли.

— На этот счёт не волнуйся, наследника я себе уже выбрал и отправил бумагу куда следует.

— Я твоего пессимизма не разделяю. Жил бы лучше.

— Зачем? Ученики с тобою останутся. Тактике и стратегии я их научу, а дальше всё. Они не воины, я им не так нужен, а тренировать ты их и сам можешь. Родственникам от меня нужно только наследство, с женой в разъезде давно, а тут ещё и борьба за престол намечается, мещане всё сильнее беснуются. Нет уж. Свидетелем очередного политического позора я быть не хочу.

Резкий удар открывшихся парадных дверей обратил на себя внимание всех четверых. По полированному каменному полу ветром бежал вестовой, цокая блестящими гвоздями новых сапог. Основная его работа была сообщать о начале восстания, потому он встретился с испуганными взглядами ужинающих.

— Пан Зибер — начал он сквозь отдышку.

— Рожает?

— Да. В бане сейчас.

Альфред тут же сорвался с места и помчался домой, угнав лошадь у вестового. Сам вестовой пытался понять, что только что произошло и постепенно приходило неприятное осознание, что до поместья командира идти придётся пешком. Досадно, но ладно хоть не далеко.

— Мастер Перси, раз Альфред сейчас занят, может вместе с вами ещё книги поищем? — предложил Кир.

— Не вижу смысла.

— Что? Почему?

— Он ищет объяснение необъяснимому, и никак не может с этим смириться. Всех учили, что магия – это свет. Может чернота и не магия вовсе. Может, камень красный сам по себе и он зря старается. Я бы просто смирился, оставил и забыл.

— Поэтому он учёный, а вы нет.

— Хе-хе, пожалуй, ты прав, Век.

— Пан Перси, а можно я одну книгу домой возьму почитать? Я верну, честно!

— Бери, конечно.

Ребёнок с широкой улыбкой на лице довольно шустро спустился в библиотеку и взял то, что хотел.

— Покажи хоть, какую взял.

— Вот эту — он протянул довольно старый рукописный фолиант, где название было вырезано прямо в деревянной обложке: «История о боевой чести». — Вы знаете, о чём она?

— Нет, но название знакомое. А почему ты выбрал её?

— Картинки красивые — паренёк начал бегло листать книгу, с горящими глазами показывая действительно хорошие акварельные рисунки, изображающие учёных магов, борющихся воинов, существ и животных. Были картины осад, пеших сражений, конницы и отрядов боевых волшебников. Вектор был от них в полнейшем восторге.

— Ясно. — теперь и Перси интересно, но раз дал ребёнку, пусть сначала он прочитает — Кир, может и ты себе возьмёшь чего?

— Не стоит, пан мастер, мне ничего не приглянулось.

— Ладно. Так, уже смеркается. Одевайтесь, домой вас отведу.

***

Персиваль перед уходом заглянул в мастерскую, домой к товарищу. На платформе за рабочим столом непривычно никого не оказалось.

— Есть кто дома? — спросил он, поднимаясь по лестнице.

— А? — донеслось со второго этажа — А, это ты, mein Freund. — ответил профессор, увидев через открытую дверь поднявшегося Перси. — Случилось чего?

— Нет, просто поздравить хотел.

— Альфред, прошу, осторожнее — попросила уставшая женщина.

— Я предельно аккуратен. — Он повернулся к Перси — Подойди, посмотри на неё. Она вся в мать. — Альфред, весь растрёпанный, укачивал на руках крепкого ещё красноватого младенца, придерживая его голову. Прошка отдыхала в кровати под слоем тёплого одеяла и в очередной раз попросила быть осторожнее с её малышкой.

— Зато глаза твои, такие же зелёные. Ну, ещё одной южанкой больше на этом свете. Как назвали хоть?

— Annet — профессор с нежностью и отеческой любовью смотрел на начинавшего засыпать ребёнка. Как только она уснула, тут же оказалась в застеленной кроватке, аккуратно и заботливо уложенная своим отцом.

— Ну, будь счастлив, Альф. — Перси, наблюдая за всем этим делом ушёл в приятные воспоминания. Когда-то и он также смотрел на своего первенца и уставшую любящую жену. Тогда казалось, что семейной идиллии не будет конца. Но увы, у жизни были свои планы.

— Так я уже. — в ответ товарищ лишь по-доброму усмехнулся. Вдруг Альфред начал нервничать и чем-то обеспокоился, не находя себе места.

— Я учеников уложил, можешь не ходить.

— А, даже так. Спасибо большое.

***

Вектор встал посреди ночи от непонятного грохота. Прислушался. Похоже отец снова воюет с лестницей. Ребёнок в страхе тут же вскочил проверять, запер ли замок. Запер, хорошо. Не успел выдохнуть, как в дверь тут же начали ломиться, чуть ли не с корнем вырывая ручку. Перепутал комнаты, опять. Паренёк притаился, чуть дышал, стянул со стола перчатки и ждал. В страхе за собственную жизнь он не доверял даже надёжным кускам металла.

Насилие над дверью вдруг прекратилось и неровные шаркающие шаги ушли в сторону соседней двери. Вот теперь можно выдохнуть по-настоящему. Барчонок снова лёг, но уснуть никак не получалось. Мгновение страха полностью развеяло сон, оставив лишь усталость. Отвратительно.

Поднявшись обратно, он начал бесцельно бродить по комнате, надеясь успокоиться, устать, а после снова уснуть, но вместо этого лишь очнулся окончательно. Ну всё, теперь всю ночь чем-то заняться надо. Огарочек вечером дожёг, значит почитать совсем не выйдет, да и сделать вообще хоть что-нибудь. Темно. Надо спуститься вниз и взять ещё свечей.

Вектор закрыл глаза, вдохнул и выдохнул, концентрировался и думал, как лучше прошмыгнуть за свечкой. Шарик света разрывает спасительный покров темноты, если отец проснётся и увидит, то высечет. Пусть изменённое восприятие слишком много тратит магии, но зато в темноте можно спрятаться. И вот, ребёнок снова открывает свои слегка светящиеся глаза, снова видит потоки, что пронизывают стены, пол и даже потолок. Прислушавшись к тишине, он тихонечко щелкнул вставленным в замок ключом и на цыпочках вышел в коридор, минуя отмеченные мелом самые скрипучие доски. На одной скрипучей половой доске, прямо около самой нижней ступени, потоки почему-то сплелись, образовали спайку.

Дотронувшись до одной из ниточек, ребёнок за мгновение почувствовал всю её длину, увидел все места в доме, где она проходит, где находится каждая спайка и что больше всего их на потолке залы. Надо обязательно посмотреть, но сначала хотелось применить знания новые и отсоединить два потока друг от друга. Тихонечко потянув ниточки в стороны, чтобы не порвать ни одну, Вектор спайку всё-таки смог рассоединить. Ради интереса наступил на эту доску и скрипа как не бывало. Глядь, а справа на стене потоки огибали бывший парадный вход, оставив о былом своеобразное напоминание. Посередине над ним потоки образовывали прямоугольник, табличку, нить от которой вела вверх, на потолок.

Только барчонок хотел поднять голову, как звучно и протяжно скрипнула входная дверь. Вектор тут же спрятался под стол, поёжившись от страха, на всякий случай прекратив все заклинания и сконцентрировался снова до края потенциала. Мало ли кому взбрело в голову зайти сюда в столь поздний час?

— Да успокойся ты. Кому взбредёт в голову вставать посреди ночи? Тем более сам знаешь, перед сном он нажирается как не в себя.

— Но командир всё-таки.

— Командир целый граф, денег у него ­– завались. От того, что мы тут похозяйничаем, он не обеднеет, а мы хорошо поедим, погуляем. Я даже нашёл, кому товар сбыть.

— Слуш, он сын магов же.

— И чё?

— Просто хрен его знает, чё он может.

— Да плевать. Он сам же не маг. Не ссы, всё ровно будет.

Стоило подстрекателю перейти за порог сеней, как тут же его растерзало, разорвало на две половины и раскидало по углам. Всю жестокость мгновения от ребёнка скрывала темнота и ножки задвинутых стульев. Лунный свет лишь заставил поблёскивать серые брызги крови и кусочки плоти, долетевшие до лестницы. В дальнем углу, чернея, валялась верхняя половина туловища, с неестественно вывернутой головой. Вектор инстинктивно зажмурился, слишком страшно и очевидно произошедшее. Ребёнок старался не двигаться и почти не дышать, чтобы неведомая сила не зашибла и его.

Волосы встали дыбом, вновь настигнувший страх смерти не отпускал, не давая пошевелиться. Едва удалось вспомнить, что при виде чего-то непонятного нужно обнаружить магию. Но для заклинания нужен жест, а шевелиться страшно, смертельно страшно. Вдруг неведомое увидит движение и точно так же разорвёт на части? Так не хочется умирать…

Надо что-то сделать, надо. Вдох. Выдох. Смелости не хватало даже на щелчок, тихий, неслышимый, что явит суть происходящего. А нужно ли знать, эту суть? Может, стоит не рисковать и остаться в неведении? Не посмотришь, не узнаешь, можно ли убежать, обречён ли человек, что поблёскивая сапогами стоял в проходе и что же вообще возможно предпринять. Надо.

Неслышимый щелчок сорвался с руки, а вместе с ним чуть не остановилось сердце. Теперь снова видны все потоки. Осталось только чуточку повернуть голову и посмотреть, что же там такое. Он медленно отводил взгляд, боясь того, что предстанет его взору. Но он не увидел ничего, только облако из рассеянной магии. Нечто убежало? Или его просто не видно? Надо, чтобы солдат ушёл. Но как сказать так, чтобы не обратить на себя внимание убийцы-невидимки? Точно! Можно передать мысль, как это делает отец с прислугой.

Второй новобранец замер, стеклянными глазами смотря в темноту, на то место, где только что был его знакомый. Идя в войска он понимал, что рано или поздно придётся встретиться со смертью, но не сейчас, не так, не один на один, не с настолько внезапной и не настолько жестокой. Он всё стоял и стоял, всё так же боясь пошевелиться, всё таже в шоке от смерти своего товарища-новобранца. В груди стучало часто и неровно, дышалось мелко, воздуха не хватало. Из неоткуда пронзивший голову детский шёпот: «беги!» стал последней каплей, заставившей сердце дрогнуть последний раз.

Грохот безжизненного тела уверил в том, что невидимая сущность всё ещё здесь, всё ещё представляет угрозу. Вектор несколько мучительных часов просидел под столом. Он долго боролся с собой и одолевавшим страхом. С трудом получилось утихомирить панику, страх постепенно растворялся во внутренней борьбе и мысленных самоуговорах, и в конце концов после долгих терзаний нутро наполнилось равнодушным смирением. Случайное движение на мгновение вновь заставило почувствовать опасность для своей жизни, но когда за этим ничего не последовало, паренёк стал набираться смелости куда быстрее.

Наконец он поднял голову и с куда меньшими сомнениями сделал щелчок. На всю ширину потолка раскинулся сигил теоретической магии, сплетая все пронизывающие дом потоки в огромнейшего размера сложнейший рисунок, который с наскока не разобрать. Альфред учил, конечно, как сигилы волшебников разбирать, но даже простые тяжело, когда под рукой бумага, а тут попробуй настолько сложный, да ещё и в уме.

Сквозь окна забрезжил рассвет, подкармливая уже зародившееся чувство безопасности. Всё ещё осторожничая, барчонок вылез из-под стола и побуревшие брызги крови на полу тут же заставили закрыть глаза, чтобы не видеть остальных ошмётков растерзанного человека. Поднявшись к себе, Вектор вновь попытался уснуть, но это было всё также бесполезно. Придётся сонным и уставшим провести зачинающийся день насколько хватит сил.

Он совершил утренний ритуал и переоделся в ожидании начала тренировки. Ребёнок сел на кровать и без единой мысли просто смотрел на стену, в одну точку. Ничего не хотелось. В такой полудрёме он не услышал, как хлопнула дверь мастерской, как открылась дверь в дом, но возглас учителя не пролетел мимо ушей: «Scheiße!»

Альфред окликнул прислугу, которая примчалась, как только смогла, а сам быстрым шагом взлетел на второй этаж. Вектор слышал, хотел выйти навстречу, но… Зачем? Да и с высоты лестничного пролёта неохота смотреть на останки. Через считанные секунды профессор заходит через приоткрытую дверь. Сначала выдохнул от того, что с учеником всё хорошо, но увидев состояние его забеспокоился снова.

— Век, всё хорошо?

— Да.

— Ну-ка посмотри на меня. Ты что, не спал совсем? Почему?

— Отец разбудил. Он ночью комнаты перепутал, сюда ломился. Я от шума проснулся, а уснуть не получилось.

— Ты видел, что произошло в зале? — Ребёнок в ответ лишь молчал. — Век, ответь. — снова молчание. Барчонка снова погладили по голове, а затем что-то резко дёрнули.

— Ай!

— Извини. Видел ты всё. Рассказывай, что произошло

— Но я не…

— Вот он — Альфред показал седой волос, который только что так больно выдернул — говорит о том, что ты очень сильно испугался. Вчера его не было. Не молчи, Вектор.

— Это не я, честно!

— Знаю, что не ты. Кто?

— Я не знаю! Оно было невидимое и страшное! Я прятался под столом и ничего не видел!

— Магию обнаруживал?

— Да, но ничего не было.

— Точно ничего?

— Ну было облако из магии небольшое, и всё.

— Солдат обоих сразу убило?

— Одного – да, а второй потом упал.

— После чего второй упал?

— Я ему сообщение в голову передал, как отец с прислугой делает, чтобы убежал. Но не успел. — детские глаза уже наполнились слезами. Альфред попытался успокоить ученика и снова начал гладить того по голове. Когда тот перестал хныкать, продолжил допрос.

— А ещё видел что-нибудь?

— На потолке в зале сигил большой.

— А ты не знаешь, зачем солдаты зашли в дом? Может, шум услышали или ещё что?

— Они что-то своровать хотели.

— Так, тогда ясно всё. Пойдём, сигил посмотрим. — Они вышли в коридор, профессор дёрнул ручку в комнату Кира. Оказалось заперто. После настойчивого стука с той стороны послышалось недовольное мычание. — Вставай, на тренировку пора.

— Хорошо — прозвучало лениво.

Учитель и ученик спустились в залу. Профессор начал вглядываться в потолок и всматриваться в невидимый для невооружённого глаза рисунок.

— Мать моя женщина, что тут произошло?! — Персиваль обратил внимание на два накрытых трупа, лежавших на улице, один из которых обагрил над собой покрывало. — Вы что там разглядываете?

— Тут сигил на потолке. Вот, смотрю, что это может быть.

— То есть вот это тебя вообще не беспокоит? — он указал на лужу крови.

— Не отвлекай меня.

Перси недовольно вздохнул, поднялся на этаж, снова разбудил Кира и спустился обратно. Сел на стул и ждал. Ради интереса тоже поднял глаза, но ничего не видел. Только лакированные доски. Всю жизнь без магии прожил и ничего, а сейчас как-то даже тоскливо. Считай целая половина бытия попросту невидима. Профессор что-то внимательно рассматривает, и ученик тоже, а он с досадой чувствует себя слепым.

— Так я и думал. Век, смотри, вот это сплетение соответствует знаку «привязка к дому», это – «сущность», левее – «охрана», вместе образуют «охранную сущность».

— Может расскажешь уже, что тут было-то?

— А, да. Думаю так: двое новобранцев попросились на пост ночной охраны с намерением ограбить дом. Когда первый перешёл порог с данной целю, охранная сущность в виде, как я понял из сигила, невидимого грифона, просто разорвала его на части.

— А со вторым что? Трупа-то два.

— Пока без понятия. У него нет внешних повреждений и никаких больших синяков. Магический удар я уже исключил, глаза чистые, подозреваю остановку сердца от очень сильного испуга.

— Эм, а так бывает?

— Бывает. У меня так друг умер.

— И чего же он до смерти испугался?

— Скажем так, я тогда крайне неудачно пошутил. — Перси посмотрел в недоумении на своего друга.

— И как часто ты так «шутил»?

— Ну, помимо него, на моём счету четыре сошедших с ума, и один наложивший на себя руки. Не спрашивай. — пресёк он товарища, не успевшего даже слово сказать — Век, ты чего плачешь? — Ребёнок стоял и тихо лил слёзы.

— В-второго я убил?

— Что? Нет. Почему ты так подумал?

— Он только после моих слов упал.

— Он мог чего угодно испугаться, тем более перед ним невидимое нечто растерзало человека. Успокойся. Это не из-за тебя.

— П-правда?

— Да. Давай, вытирай слёзы и на тренировку, давай. — ребёнок вышел на улицу и вытянулся перед плацем, как положено.

— Был бы Век постарше, не повёлся бы.

— А что ещё делать? Сказать: «да, ты убийца, кори себя за это всю жизнь»? Даже для меня это жестоко.

— Я думаю, — в голосе звучало сомнение — пусть привыкает к смерти. Ему ещё не раз с ней встречаться, может даже и причинять придётся, если не повезёт.

— Он ещё слишком мал для такого.

— А? Век опять что-то натворил? — спросил Кир зевая.

— Нет — ответили оба учителя.

***

Закат обливал нежным светом выбеленные стены маленькой поселковой церквы. Колокольным звоном провожала она неспешно разбредавшуюся после вечерней уставшую паству, безрадостно шаркающую своими ногами об мёрзлую землю.

Наперекор толпе шагал «лекарь», собирая на себя многозначные взгляды окружающих. Кто был искренне благодарен, кто ненавидел за допущенную ошибку, а кто просто почитал нечистою силою. Но в этот раз «нечистый» шёл не за практикой, он шёл в церковь. Альфред холодно смотрел лишь вперёд, не обращая внимания на толпу, весь в своих мыслях. Лёд хрустел под его сапогами. Ему не нравится то, что он сейчас делает, но увы, так нужно, и она попросила. Выдохнув, он постучался в тяжёлые дубовые двери и тут же приоткрыл их.

— Здравствуй, сын мой. Исповеди сегодня не принимаются. Перенесены на завтра, после утренней.

— Я по другому вопросу, отец Федот.

— О, здравствуйте, пан учёный. Как дела ваши? Весточку принесли, дочка родилась у вас недавно. Понесёте крестить?

— Собственно, поэтому к вам и пришёл.

— Неужели не будете?

— В том то и дело, что надо.

— Не рады этому?

— Мне всё равно, это лишь формальность.

— Не любите таинство крещения? Многие не любят, дети от холодной воды болеют.

— Просто не вижу в нём смысла.

— Не лгите мне, у вас отвратно получается. Вам явно не всё равно. Скажите, как есть.

— Вы же не принимаете исповеди — ответил он слегка ехидно.

— Одну, пожалуй, успею принять. Начинайте.

— Да, мне не нравится церковная повинность, мне не нравится, что своё чадо обязан крестить. Я не хочу с детства зашоривать её рассудок, не хочу учить лицемерию до сознательной поры.

— Отчего вы так категоричны?

— Лишь привык ясно смотреть на вещи. Мы уже говорили об этом. Святые книги обещают справедливость на небесах, когда она необходима здесь и сейчас. Я выполнял работу бога за него. Сам воздавал по заслугам, лично ломал чужие судьбы и обрывал жизни, был властен над ними и собой. И всё это было позволено мне, потому что я сам осмелился позволить себе. Первая истина, что стала мне известна – нет промысла божьего, лишь воля человеческая. И моя воля чтобы дочь судьбу держала в своих руках.

— Мой вам совет остаётся прежним: впустите бога в своё сердце, уверуйте, учитесь смирению. Вы очень горды для ваших лет, а от гордыни мстительны, жестоки и упрямы. Пока не стало поздно, откажитесь хотя-бы от мести.

— Увы, это никак невозможно. Я уже знаю, что находится за шорами, и этого у меня не отнять. К тому же, отринув бога, я стал волен, по-настоящему волен. Убирая мешавших мне с жестокостью, соразмерной их деяниям, всегда получал награду: больше простора и свободы. Мне удалось поменять обстоятельства в лучшую для меня сторону скорейшим образом, что без насилия попросту было бы невозможно.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно.

— Страдали ли от вас невинные? — На этот раз Альфред смутился и опустил взгляд.

— Да.

— Получали ли вы ненависть взамен? Попытки ответить жестокостью на вашу жестокость?

— Естественно. Но зато я получал свободу в работе, пускай и временную.

— То есть насилие не дало вам по итогу остаться там, где вам было нужно.

— Так сложились обстоятельства.

— Но не из вашей ли жестокости? — профессор задумался, а не была ли та проверка учинена одним знакомым не просто из гнилости?

— Я лишь расчищал себе путь к истинам. «Который перекрывал всё тот же человек в отместку» — продолжилось в мыслях само.

— Неужели ваша жизнь скудна настолько, что из всех благ земных вы жаждете лишь знаний? Неужели у вас нет ничего, ценнее этой жажды?

— Не ценнее, но наравне…

— Подумайте, что если вас настигнет месть вашего врага? Каково будем родным потерять вас? Что будет, если мстя врагу, вы ударите по ним?

— Я всегда досконально рассчитываю…

— Роковую случайность нельзя предугадать. Глупо надеяться, что такого не повторится, если оно с вами уже случалось. Сейчас у вас прекрасная жена и маленький ребёнок. У вас отличные ученики. Подумайте, стоит ли ими рисковать, когда захотите устранить очередное препятствие. Что ж, мне пора идти.

***

Тёплый апрель давал надежду. Яркое солнце безжалостно топило снега, а кое где даже успело просушить землю, виднелись островки сухой прошлогодней травы. От ожидания тёплого лета после голодной зимы грязное месиво развезённых дорог не казалось столь значимым. Но радоваться рано, всё ещё надо что-то есть, когда живность по большей части заколота и переловлена, а в полях и лесах ещё не появилось ягод и грибов.

Недовольный Вектор собирался в путь. День не задался с самого начала: то портянки неудачно намотал, пришлось перематывать, то каши мало дали, после тренировки остался голодный как чёрт, ещё и думалось потом только о еде. Тебе про сигилы охранных сущностей рассказывают, а в голове только окорок или запечённая курица. Практика тоже не клеилась — всё валилось из рук, инструмент то и дело соскальзывал, масло всё лилось неаккуратно, весь верстак забрызгал. Просто отвратительно. Оно ещё какое-то особо вредное, так просто не ототрёшь. И до друзей теперь идти втрое дольше — их отлучили от семей и забрали на сталелитейную и свечную мануфактуру в подмастерья. Получится ли вообще их проведать в ближайшее время?

Идти предстояло в компании Кира, профессора и шестёрки солдат. Вектора одного не пускали, пугали разбойниками и людоедами. Ребёнок не верил страшилкам, пока сам не нашёл растерзанный в лесу труп одного из друзей, без ботинок. Болезней тоже видел предостаточно, что отвратило от медицины и алхимии ещё больше. Приходилось учиться, пересиливая себя.

Барчонку всё казалось каким-то грустным и печальным. Друзей за три месяца стало кратно меньше. Двое, брат с сестрой, померли от голода. А ведь он так хорошо играл в лапту, а бойкая девчушка лучше всех управлялась с пауком. На работе от несчастного случая умер ещё один, быстрее него за мячиком никто не бегал. Ещё один совсем недавно помер, который в лесу без ботинок. Он, конечно, противный был и нагловатый, но такой смерти даже ему не пожелаешь. Остался только Василь-мазила, да ещё трое, и те не шибко-то хотят играть. После работы уставшие сильно, а кормят вполовину меньше, чем барчука.

Семьи у них, с разрешения барина, разъехались с Ольховиц из-за слухов о чудище с осинового леса, и только рады были отдать лишние рты на попечение мануфактур. С тех пор даже весточки нет от родителей, братья и сёстры не приходили их проведать. Только тётка Василя с соседней деревни появлялась и всё старалась прикормить племянника, а потом и она перестала. То ли кормить стало нечем, то ли ещё чего хуже случилось.

Новых друзей заводить у Вектора не получалось. Шла странная молва, мол с кем ни подружится барчук, тот обязательно умрёт. Ещё и ходит с лекарем, а он сила нечистая, и оба нестриженные. Дьяволёнок, не иначе. Ребёнок сначала обижался, но после свыкся и перестал даже пытаться знакомиться. Подумал, что друзей терять слишком грустно, и если не будешь их заводить, то плакать по ним не придётся. Но от того друзья оставшиеся стали ценнее, и невозможность встреч с ними сильно расстраивала.

Альфред нервный в последнее время. Бывало сидишь, мастеришь над верстаком, а учитель с пани Прошкой ругается. Говорит опасно в Ольховицах, село опустело и его шайки людоедов заняли, а она не верит. Зачем ей туда? На могилу матери вроде бы. Сегодня тоже ругались сильно. Надо Аннет крестить, Прошка хотела через неделю, чтобы в святой праздник в церкву попасть, а профессор против. Много людей значит много болезней, ещё на тот день работы намечено море. Предложил дня через три, и обряд провести прямо здесь, в мастерской. Отец Федот говорил, что так можно. Профессор долго пани уламывал, уломал, но она видать задумала чего, потому шепнул ей на ухо «не вздумай делать глупостей» и поцеловал её.

— Век, ты чего смеёшься? — спросил Кир, косясь на младшего, ни с того ни с сего проронившего смешок.

— Да так, вспомнил кое-что.

— Пан профессор, а мы куда идём сегодня?

— В этот раз близко, в Гжешув.

— Лошадей бы.

— Нельзя, Кир. Оставлять их сейчас опасно, на глазах угонят – не постесняются. А может и забьют ради них.

Пока дорога была почти сухой, идти было легко. Образовалась свежая колея в объезд Ольховиц сразу в Ченстохву, а оттуда уже в Гжешув. Между последними сёлами дорога наполовину была замощена до рощи и проходила по самой узкой части перелеска. В лесу конвой насторожился, трое магов были начеку. По слухам, именно здесь людоеды охотились на путников. Блеск их голодных глаз бывало даже видно в темноте чащи. Но на этих людей разбойники нападать похоже не отважились, тем более там барчуки. Слишком дорого обойдётся пропитание, если вообще получится кого-то забить.

Выдохнули, только когда вошли в нужное село. Вектор здесь был не часто, но ничего необычного не заметил. Такая же деревня, как и десятки других. Разве что некоторые дома чуток богаче, чем в Ольховицах, когда бывал там в последний раз. А вот их мать: мельница. Дома, стало быть, вороватого управителя. Ребёнок спокойно шёл вслед за учителем. Вот свернули на какую-то улицу, на ней ещё не приходилось бывать. Кир начал нервничать и чем ближе было к нужному дому, тем заметнее беспокоился.

В доме было прохладно – топили мало, пахло противной смесью ладана и перегара. Их встречала мать семейства, сорокалетняя сухая старушка, позади неё сидела испуганная девушка, лет пятнадцати с виду. Пожилая женщина не сводила своего маленького злобного взгляда с Кира.

— Здравствуйте, кто больной? — с ходу начал профессор.

— Не крестясь порог перешёл, нечистый. — пробурчала бабка едва слышимо — Вон больной, на печи лежит. — На печи, сверкая пятками и гангреной, распластался источник перегара – огромнейший мужик, прямо шкаф. Пока женщина проводила лекаря, девушка улучила момент, вскочила с лавки, Взяла Кира под руку и вывела во двор. Альфред заметил, но мешать не стал.

Профессор рассказывал, как пользоваться мазью от гангрены и что через три дня надо снова оставлять заявку, чтобы провести осмотр и получить ещё мази. Старушка ловила каждое слово, тогда как «шкаф», сидя за столом, клевал носом и вряд ли вообще хоть что-то запомнил. Альфред, обернувшись, многозначно посмотрел на двоих вошедших. Вошли довольная девушка, вся в ошмётках подгнившего сена, и смущённый взъерошенный Кир.

— Пан учёный, нам платить-то нечем — внезапно одёрнула его женщина.

— Знаю. Со мной община потом рассчитается.

— Нет-нет. Нам и с общиной рассчитываться нечем уж совсем. Возьмите хоть деваху-то в служаночки барчукам.

— Не могу. У барина контроль за людьми и припасами сильный сейчас, в служанки не примут, нам её кормить нечем будет.

— Да вы не поняли. Из общины-то не забирайте её, у себя пригрейте просто. А то у нас и дров-то скоро не останется.

— Дайте подумать. — Профессор озадачен. Вот недуром бабка дочку с собой суёт, неспроста. Старушка с смотрит с надеждой, умоляюще, глаза уж на мокром месте. «Шкаф» очнулся и начал злобно зыркать то на дочь, то на старушку. Девушка к Киру прижалась и точно как мать глядит. Сам Кир кивнул, мол, надо. — Хорошо, придумаем что-нибудь. Как зовут хоть?

— Елена. Пожитки-то собери, доченька. — Мать выдохнула и даже слегка улыбнулась, а отец заметно начал кипятиться, едва держался и с гневом смотрел на собирающуюся дочь. — Мало ли что случится со мною. За кого ни выйдешь замуж, всё благословляю. Только не за разбойника, вора и людоеда.

— Хорошо, маменька. — Только все четверо вышли за порог, как тут же раздался глухой звук удара кулачищ о дерево стола.

— Нечистому в услужение отдала! Тварь!

— От тебя подальше! Нестриженый хоть девок не портит!

— Дура! С ума сошла! Мы ж теперь без неё с голоду сдохнем!

— Сам с ума сошёл! Родную дочь захотел, ирод!

***

В мастерской сквозь дымку от жжёных трав прорывались тёплые лучи солнца, ласкавшие на руках у отца только что крещённого ребёнка.

— Спасибо, отец. Примите в знак благодарности — Прошка подала Федоту небольшой узелок с провизией.

— Не стоит, это лишь мои обязанности. Вам нужнее, у вас малое дитя. Альфред, — профессор в ответ поднял печальные глаза — запомните это прекрасное мгновение. И ещё раз прошу вас, встаньте на путь смирения.

— Я и так смирен, дал крестить её.

— Вы подчинены, но не смиренны.

— Будто есть разница.

— Вы всё ещё против крещения, и сделали только потому, что вынуждены?

— Да.

— Вот видите. Смиренный судьбу воспринимает как должное, вы же протестуете. Вы подчинились, но не смирились.

— Вы заблуждаетесь, отец Федот. Судят не по замыслу, а по делам. В мыслях я протестую, на деле смирен. Какая разница, что я думаю? Пока смиренно молчу и ничего не предпринимаю, с меня нечего взять.

— И о многом вы так молчите?

— О многом, отец.

— Приходите на исповедь почаще, облегчите свою душу.

— Боюсь, некоторые вещи должны оставаться только со мной. Мои знания – моя ноша. Ученики примут её, но прежде будут научены молчать.

— Неужели вы и с вашей женой не до конца откровенны? — Он посмотрел на немного растерянную Прошку.

— Тем более с ней. Болтушка та ещё. — Альфред с усмешкой посмотрел на неё. Пани для вида чуток обиделась.

— Неужели, по-вашему, мир не достоин знаний? Зачем же молчать?

— Затем, что только за одну теорию были казнены трое учёных высочайшего ранга. Не посмотрели ни на титулы, ни на фамилии. Казнены формально за еретичество, на деле… Скажу лишь, что их тайна осталась только в головах следователя, верховного священника и моей. Иные их открытия и вовсе известны лишь мне одному. Там такое, отец Федот, вы и представить себе не можете. Мир перевернётся.

— Так переверните.

— Если бы это не сулило мне билет на эшафот, давно бы сделал. Прошка не знает, почему я против крещения, думает я просто еретик. Вам известна истина, она один из этих билетов. Известна она вам потому, что вы искренне чтите тайну исповеди, потому что тоже умеете молчать. И вы молчите, потому что знаете, что мне за это будет. Но что сулит раскрытие истин вам неведомо, а потому молчать не станете.

— Как пожелаете. Сегодня, кстати, поминальная. Пока я здесь, может, скажете, за чей упокой мне помолиться?

— За маму мою, Лиду Новак.

— А вы, пан профессор? Хотя-бы для порядка.

— Хорошо. Пауль Вильгельм Боймер и Нинэ Жаклин Шерри.

— Альфред, это кто? — начала Прошка возмущаться.

— Невинно убиенная.

— Тобой?!

— Не мной, но из-за меня.

— Расскажите, сын мой. Молчание сделает лишь хуже. — он с опаской смотрел на впадавшую в ревнивую ярость женщину.

— Нечего рассказывать. По молодости загулял, жениться хотел. Её отец не давал. Я дикарь безродный, она с приданым и званием. К тому же с её братом на ножах был. Нинэ решили замуж выдать выгодно, но пока я был с ней она бы не согласилась ни за что. Поэтому её брат решил убрать меня, вызвал на дуэль, а она не захотела уходить, смотрела. Он в меня градом магических стрел, я в отражение, одна рикошетом прямо в Нинэ, насмерть. Вот и всё.

— Помолюсь и за неё.

— Ой, отец Федот, здравствуйте. А что вы тут делаете? — в мастерскую вошла Елена, а за ней Кир в плаще с капюшоном, с двумя котомками общинного пайка в руках. Священник внимательно смотрел на обоих.

— Крестил Аннет.

— На поминальную? Примета нехорошая.

— Зачем же? Наоборот, хорошая. Кто в поминальную крещён, тот под защитой почивших родственников будет, тех, кому за упокой споют. А ты что же делаешь здесь? От мамки с папкой убежала?

— Я тут живу теперь. И не убежала, а в услужении, мать отдала от отца подальше.

— Всё-таки решилась.

— Так это вы её уговорили?

— Нет, она сама. Сомневалась много, я лишь подтолкнул. Ну, я пошёл. Хорошего житья тебе, Еля. И всё-таки, пан учёный, — обернулся он у порога — приходите почаще, не только на исповедь. Может, проникнитесь. Вам лет уже много, а душа на краю пропасти, обидно будет, если не успеете спастись.

— Не стоит беспокоиться. Как всегда, спасу себя сам.

Попрощавшись со священником, учитель снова начал командовать:

— Вектор, — скучающий около верстака барчук встрепенулся — собирай травы для лечения чахотки и лёгочного червя, Кир – поджигай куб, надо панацеи побольше сделать, там вся семья болезная, пять человек.

— Пять человек? Маловато.

— Троих они уже в землю уложили. Ещё одного, скорее всего, не успеем, кровью кашляет, остальных нужно попытаться.

— А почему болезнь «лёгочный червь» называется? — спросил Век.

— Потому что от неё лёгкие в дырочку делаются.

— А кто эти дырочки прогрызает?

— Есть маленькие такие противные организмы, которые могут попасть в человека. Некоторые полезные, а некоторые заставляют болеть. Они настолько маленькие, что их можно только через ряд линз увидеть. «Лёгочный червь» как раз из таких.

— Фу, противно.

— Неприятная вещь, согласен, ещё и заразная. Вот будешь редко руки мыть и простывать часто, тоже заболеешь.

Пока старший и учитель занимались зельями, младший быстро собрал в сумку остатки реагентов и убежал в дом, одеться потеплее. При таких болячках профессор оставляет стоять на улице, а в дом заходит только сам, завязав рот и нос шарфом. В «Историях о боевой чести» тоже так делали, когда входили в чумной город, но они заклинание накладывали, а Альфред просто чем-то пропитывает шерсть. Заклинание простенькое, похожее на очищение от ядов. Кир дверь не закрыл, ещё и шарфик забыл, надо принести.

Вектор вернулся в мастерскую и ждал, пока Альфред и старший закончат приготовления. Пока ждал, решил попробовать то заклинание из книжки. Вплетать магические потоки в уже связанный шарф оказалось сложновато, а создать сигил ещё труднее. Пришлось нити обрывать, нарушать рисунок и сплетать заново.

— Что делаешь? — учитель бесцеремонно заглянул через плечо.

— Делаю заклинание на шарфик.

— Зачем? Оно же простое, реагенты с настроенными кусочками магии подобрать проще, чем вязь переделывать.

— В реагентах кусочки слишком маленькие, я их свойства почти не вижу.

— Тренироваться надо побольше, чувствительность развивать, а тебя силком еле заставишь алхимией заниматься.

— Лекарства пахнут плохо.

— Ничего не поделаешь. Откуда взял, что заклинание надо на шарфик накладывать?

— В книжке с картинками.

— Какой? Откуда?

— У Перси взял, там про спасение чумного города написано.

— Хм. Надо будет взглянуть. Дай шарфы сюда — он положил их на стол, пропитал зельем и отдал — Так, берём сумку и пошли.

Идти в этот раз пришлось далеко, в одно из пограничных сёл с владениями Перси. Дорога была широкая, местами мощёная. У одного из поворотов стояли разрушенные ворота и развалены небольшой башни, на которой в грязи уже пробивалась трава. Вектор перестал играться с монеткой, чтобы рассмотреть остатки от железной решётки, рисунки у подножия башни, которые должны были защищать от магических ударов, обычные и южные надписи над воротами. Буквы складывались в слово «Таможня». Шестёрка солдат шла рядом, недовольная и уставшая, абсолютна равнодушная к развалинам еретиков.

— А что такое «таможня»?

— Место, где пропускают через границу. Вот сюда заводилась телега, опускались железные ворота с двух сторон, осматривался груз, и если находили то, чего не должны, то арестовывали купца.

— А чего не должны найти?

— Тебе такое знать ещё рано.

— А как они смогли башню разрушить? На ней же защитное заклинание было.

— Не знаю. Может источник повредили, может заклинание было не очень сильное и его пробили, может само заклинание разрушили. Мало ли, способов множество. — Альфред резко прервался и вдруг нахмурился — Век, дай свою монетку — подкинул, выпала решка, голос стал строже — Солдаты, ждать здесь. Так, одеваем шарфы, прикрываем нос и рот. Перчатки, шапки не снимать если хотите жить.

— Почему? Мы же не в избе.

— Видишь вон там на столбе у въезда тряпку с кровавыми пятнами? Это значит болеет вся деревня.

— Но если все болеют, то надо сразу всех лечить. А то здоровые заразятся.

— Правильно, Век. Но вызвали нас только к одной семье, и лекарств на них только хватит. Даже на себя не останется.

— Может тогда просто уйдём?

— Тоже думал над этим, но…

— Надо хотя-бы попытаться вылечить. — вмешался Кир. — Хоть кого-то.

— Да, но на будущее, перед тем как лезть в болеющие сёла и города, подумай трижды. Запомни главное: лечащих алхимиков мало, а хороших ещё меньше. Всех не спасти, как ни пытайся. Идём мы в село по двум причинам. Первое, я с преждевременной смертью бороться обязан, второе, так решила случайность.

— А если бы случайность решила иначе, что было бы с вашей обязанностью?

— Я бы посчитал, что бессилен здесь.

— Но почему? Мы же можем вылечить.

— У нас мало лекарств – раз, всё село болеет – два. Даже если вылечим, если не уедут, то заболеют снова. Если не уговорим переехать, то незачем тратить время и реагенты на них. В первую очередь мы идём поговорить, а там посмотрим.

— Но мы же в любом случае можем зайти и поговорить с ними. Зачем решение было доверять случайности?

— Просить крестьянина переехать предприятие заведомо невозможное, тем более сейчас. Могут из общины выгнать, а в новую не принять, что для них смерти подобно. Если из чумной деревни тем более не примут. Что так, что так помирать, и какая разница, от болезни или от голода? Вместо траты времени на уговоры, можно было бы вылечить кого-то ещё. Проще сразу уйти, но случай решил иначе.

За разговором они проходили сквозь село. Узкие улицы были грязны и безжизненны: ни птиц, ни собак, ни кур. Даже мышей не пробегало. Бывало, приоткрывались ставни или двери, откуда выглядывали любопытствующие. Лица их были бледные, впалые глаза слезились от света, на одежде некоторых были пятна их собственной крови, но интерес возобладал – сюда, в чумную деревню, кто-то пришёл, и не просто человек, а сам чёрт с барчатами, целое событие.

Напротив нужного дома стоял высокий забор, перед которым на скамейке сидела женщина, не похожая на односельчан. Сидела в довольном забытии, не боясь заразиться, не прикрываясь платком, выглядела здоровой, на щеках лёгкий румянец. Казалось, островок жизни среди обречённых, пусть и с едва заметным пятнышком младенческой крови на подоле. Альфред, с опаской косясь на неё, нарушил обычный порядок: загнал детей в хибару вперёд себя и после того, как вошёл, запер дверь.

— Сначала поговорим. Вам нужно уехать из деревни, иначе болезнь от соседей вернётся к вам.

— Хорошо — сказал глава семейства хрипловато, удивив Альфреда. — У общины всё одно кончились запасы.

— Есть куда уезжать? — профессор зажёг лучину. Обитатели хибарки недоверчиво переглянулись, то и дело покашливая. Ответили коротко:

— Есть.

— Тогда приступим.

Дальше всё пошло обычным чередом. Осмотр больных, уточнения, приказ размешивать те или иные лекарства. Вектор записывал на листы что велено, Кир размешивал. Одна доза должна быть двойная, четыре обычные, но на последнюю не хватило трети. Кир взял двойную дозу и поднёс к ребёнку, кашляющего кровью.

— Нет, Кир. Это главе семейства. Этому отдай неполную.

— Но почему? Ему ну…

— Он маленький, ему меньше нужно. — Кир было хотел возмутиться, но профессор осадил его — Тихо, потом поговорим. Не при людях.

Выдав зелья, учитель и ученики вышли и торопливо пошли к выезду, к солдатам, пока совсем не стемнело.

— Пан Альфред, почему? Ему нужно было больше лекарства.

— Нет, большую дозу надо дать мужику, ему нужно выздороветь быстрее. У остальных есть шанс выбраться, а паренёк уже не жилец.

— Но это неправильно! Больше нужно дать тому, кто в этом нуждается!

— Ещё раз, всех спасти невозможно. Обречённых спасают по остаточному принципу Кир. Залог выживания этой семьи – возможность уехать, этим занимается отец, соответственно его лечим в первую очередь.

— Мне кажется это неправильным.

— Неправильно тратить время на обречённого, когда параллельно можно спасти десять других. Из десяти обречённых выживет один, из не обречённых – все. Гуманнее будет спасти большинство.

— Как вам дворянская честь позволяет бросать человека в беде?

— Я не бросал. Если ты заметил, обречённый получил то, что осталось, на случай если вдруг выкарабкается, что вряд ли. Мог бы и не давать. Напомню, реагентов на лечение лёгочных больше нет — Кир задумался и опустил голову — Привыкай. Мне в своё время тоже было тяжело это принять. Бросаться со скалы за уже сорвавшимся совершенно бессмысленно.

— Почему сорвавшимся? Он же ещё живой, стоит предо мной, в глаза смотрит.

— Это лишь иллюзия. Болезни тем и коварны, что убивают долго и мучительно, и если их запустить, уже не дают шанса избежать гробовой ямы. Сейчас он жив, но смерть уже точно заберёт его в ближайшее время.

— Я бы всё равно поступил иначе.

— Как выйдешь на самостоятельную практику, жизнь заставит поступать как придётся, а не как хочется. Учти, цена ошибки – человеческая жизнь. Стоит быть осторожнее, но при этом циничнее. Зачастую бывает так, что не самое человечное со стороны решение – самое правильное.

— Мне честь не позволит поступать так.

— Разделяй личное и рабочее. Дворянскую честь прибереги для общения с дворянами, а при работе руководствуйся наибольшей эффективностью. Раз ты решился стать лечащим алхимиком, то привыкай, что люди не имеют меж собой разницы. Сословий во время работы не существует, есть только ты и пациенты, уяснил?

— А на службе как быть? Меня же живьём сожрут если не буду сначала дворян лечить.

— Не сожрут. Если им действительна необходима помощь, то они полностью зависят от твоей милости. Пользуйся этим и устанавливай свои правила. В твоих руках будут жизни, что даст тебе власть над ними. Лечащих алхимиков мало, хороших ещё меньше, а благородных тем более, по высоте титула сравнимого хотя бы с твоим я не знаю никого вообще, просто так тебя не сменят.

— Сразу не сделают. А потом? Мне с ними потом жить и общаться. И когда больны или ранены они беззащитны и беспомощны, нехорошо как-то пользоваться таким положением.

— Хорошо, не хорошо – без разницы. У тебя есть задача — спасти как можно больше людей и поддерживать войска в боевом состоянии как можно дольше. Если ситуация того потребует, то опытный безродный будет лечиться в первую очередь, хоть в тот же день и час привезут благородного «сотрясателя карт». Возвращение в строй первого куда полезнее.

— Я не смогу так, это неправильно.

— Ещё как сможешь.

— А если дворянин окажется товарищем? Вдруг я его знаю, и он мне даже друг, тогда как поступить? Тоже сказать: «есть дела и поважнее»? Это же прямое оскорбление!

— Именно так и сказать. Во главе идёт дело, после человечность и только в третью очередь личное. И дам ещё один совет – лечить знакомых, родственников и друзей доверяй другим, не берись сам.

— Почему?

— Вместо того, чтобы смотреть на вещи как они есть, будешь либо приукрашать, либо наоборот, очернять из беспокойства и особого внимания. Захочешь вылечить их в первую очередь, хоть обстановка будет требовать иного, захочешь потратить на них ресурсов больше положенного. С этими желаниями бороться тяжело чрезвычайно. Придётся переступать через себя, обрывать привязанности, душить чувства.

— Но как же без чувств? Без чувств человек и не совсем человек, машина.

— Потому за таких пациентов лучше не браться вовсе.

— А вам приходилось лечить тех, к кому привязаны?

— Приходилось.

— И как вы поступили?

— Стал машиной.

XXI. Месть.

С похода вернулись поздно, под вечер. Барчата, как и положено, разошлись по своим комнатам, на лестнице с опаской обходя спящего пьяным сном так и не сумевшего вскарабкаться отца. Альфред в дом даже не заходил, торопился к себе, на долгожданный отдых.

По привычке, как только вошёл в мастерскую, спокойно помыл руки, скинул походный плащ, вместо реторты на горелку поставил чайник, поднялся на этаж. Посреди комнаты стояла Елена, пытаясь укачать с зеленоглазого младенца, следившая за ребёнком по распоряжению хозяйки. Дитё всё не унималось, по-видимому, требуя мамки. Но мамки всё не появлялось.

— Ель, а Прошка где? — Спросил Альфред настороженно.

— Не знаю. Ушла куда-то, сказала в гости к матери. А вам велела передать «надеюсь на везение, нарушение на нарушение». Сказала, что вы поймёте.

— Scheiße. — Снова накинув походный плащ, Альфред вырвался на улицу и поспешил к несчастному хутору так быстро, насколько возможно, рассекая сумерки, надеясь на лучшее.

Вошёл в Ольховицы он по темноте, стараясь не издавать и звука. Даже сквозь мрак был виден масштаб развернувшегося бедствия. Разорённые дома зияли чернотой окон, щепки ставен с которых были разбросаны около стен. Подранные занавески словно призраки, гонимые сквозняком, то и дело мелькали из оконных проёмов богатых домов. Некоторые избы уже начали раскатывать и стапливать в печах. Упавшие брёвна напоминали Альфреду кости, что выпирают из открытого перелома. В одном из брёвен торчал топор с окровавленным обухом. Заборы завалены, сараи сломаны. В канаве валяются разбитые кувшины и дырявые чугунки вперемешку с грязью и костями, среди которых попадались человеческие. Ветерок тихо позванивал колокольчиком с брошенного оголовка сломанной упряжи.

Альфред чутко прислушивался ко всем шорохам, что доносились сквозь ночную тишину. Цикады плакали, трещали крыльями встревоженные стрекозы, пищали сверчки, свистели полевые птицы. Подходя к перекрёстку, профессор услышал запах жареной плоти. Сердце дрогнуло, надежда треснула, ненависть и гнев начали подтачивать рассудок.

Проклятый дом лишился ставен и двери, дыры в давно прогнившей соломенной крыше пожирали свет звёзд, внутри жила чернейшая мгла. Могильный столб, неаккуратно измазанный смолью, стоял в огороде яркой тростиночкой из-за костра, что жгли на заднем дворе. Рядом лежал искалеченный истерзанный труп женщины. Шея её была окутана бордовым шарфом. Он ведь сам красил шерсть вином, она при нём вязала этот причудливый рисунок.

Проснулось гордое презрение к врагу, рассудок уступил иссушающей душу жажде мести. Альфред забрал шарф, завязав у себя на шее концами назад, чтобы не мешался. Оставаясь в тени, профессор приблизился к их шабашу. Пятеро людоедов сидели у костра и обсуждали сегодняшнюю удачу. Им посчастливилось найти свежий труп и даже не понадобилось убивать, но их речь пролетала мимо. Южанин весь отдался мести, перестал понимать иные языки, кроме родного.

На огне стоял чугунок, из которого торчала рука, её рука. В буре гнева исчезли остатки сдержанности и рассудка. Пламя, подчиняясь его воле, заискрилось и после хлопка внутри что-то взорвалось, убив сидящих вокруг людоедов осколками чугунка. Брызнувшая в лицо кровь заставила остепениться.

На шум начали стекаться люди. Надо бежать. На топоре одного из людоедов поблёскивал огонёчек – магическое пламя в руках разъярённого учёного.

***

Вернувшийся Альфред сильно напугал Елену. Весь в крови, растрёпанный, потухший взгляд исподлобья смотрел в никуда. Сначала профессор попытался отмыть одежду, но вскоре бросил это дело. Хотел налить кипяток, но вода давно выпарилась, чайник прогорел. Учёный распустил волосы, достал вино, что оставалось, и выпил залпом без остатка.

Пронзительный детский плач снял пелену накатившего сна. Глаза резал рассвет и едва уловимый запах гари, наверное, от чайника. Еля вышла с этажа с Аннет на руках, безуспешно пытаясь укачать её, передала профессору и тут же скрылась в каморку под лестницей.

Увидев отца, девочка успокоилась, а после заулыбалась, начала дёргать за слипшиеся волосы и окровавленный воротник. Маленький лучик счастья, всё, что осталось от неё. Заглянул в маленькие глазки, но долго не смог. Горечь душила, оставалась одна лишь скорбящая мысль: не успел, не уберёг. Наигравшись, ребёнок снова уснул, оказавшись в мягко застеленной матерью люльке.

По мастерской расползался запах горького табачного дыма. «Альфред Виссенд Зибер — думал профессор про себя, то поправляя распущенные волосы, то разглядывая кровь на одежде и руках — инженер-профессор первого ранга, виконт, лечащий алхимик, снова не уберёг любимую, снова одинок, снова убивал, снова ходячая смерть. Вестник смерти… Вот же приставучее клеймо. Может, и прав был Вольфганг об этих чёртовых знаках?Может и клятва моя перед Вассом, Иссой или как он там, не сон собаки? Тьфу, чушь какая. От отчаяния не хватало ещё снова в бога поверить. Но, если предположить хоть на мгновение, что Васс, триединый бог жизни, смерти и порядка, главный среди еретических божеств и единственный бог «праведников», действительно существует… Нет, нет, нет. Никакого бога, богов тем более.»

Неожиданное воспоминание пронзило голову, снова заставив серьёзно задуматься. Красная магия, что в кресте священника, он видел её во сне тогда. «Ну уж нет, я так зайду слишком далеко, надо проветриться» — подумал и вышел на улицу, оставив распахнутую дверь.

В лицо вдарил жар. Бушевал пожар, своими огненными языками поедая перелески, через сухую траву на полях угрожающе приближаясь к дому прислуги. Солдаты как муравьи бегали везде и всюду в поисках воды.

Альфред начал истерически смеяться. «Дёрнул же чёрт поджечь несчастный проклятый дом! Снова, снова, снова! Снова дал себе волю и снова стал причиной бедствия! Расслабился, потерял бдительность. Дурак. Счастье мне, как же. Год, всего лишь год, и я снова там, где был. Если ты и существуешь, Васс, то только для того, чтобы я тебя убил к чёртовой матери.»

В барском доме было шумно. Звуки паники и запах гари с открытого окна заставил подняться всё дворянское гнездо, кроме беспробудно спящего хозяина. Вектор, наспех одевшись, выбежал на улицу. Огонь, стена огня, всепожирающее пламя. Страшное и обворожительно прекрасное. Как печное, только большое, разбушевавшееся, дикое. Могучая стихия, даже с такого расстояния обдающая жаром.

— Пошли тушить, что стоишь? — одёрнул его Кир.

— На пламя смотрю. Правда красивое?

— Дурак! Сейчас сгорит всё, а ты любуешься! Пошли, вон Перси уже приехал с помощью. Либо иди, либо дома сиди.

— Пошли, пошли.

Персиваль сразу взял командование в свои руки. Из паниковавших новобранцев собрал отряды, организовал доставку воды с ближайших озёр, приказал делать межу, настолько широкую и глубокую, насколько возможно. Барчат держал подле себя, чтобы не потерялись среди теперь организованной суеты. Когда все в панике от наступающей беды, некогда думать и такой оплот порядка был нужен как воздух.

Приехали первые вёдра. Воду тут же выплеснули на пламя. Оно отступило, заискрило, зашипело как комок змей, и довольно быстро взяло реванш, поглотив мокрое пятно. Что-то тут было не так. Вектора послали за Альфредом, Кир подвязался лечить обожжённых, благо давно заготовленной мази ещё оставалось.

Вектора вид учителя покоробил. Он просто стоял, с кривой улыбкой безумца, весь в застывшей крови, растрёпанный, и равнодушно наблюдал, казался существом жалким и не совсем живым, как отец после отъезда. Даже не заметил, как к нему подошли.

— Альфред — услышав ученика, он чуть дёрнулся, улыбка сошла с лица, уступив выражению глубокой печали.

— Да, Вектор — голос дрожал. Казалось ещё немного, и он переломится, станет сиплым шёпотом.

— Надо помочь. Там огонь плохо тушится.

— Конечно, в нём частицы магии. Тушится плохо, жара больше, всё вокруг загорается легче.

— А делать что?

— Не знаю, Век, не знаю.

— Может дождь вызвать? Есть заклинание, вызывающее дождь?

— Есть, но оно для природной магии.

— А переложить его можно?

— Не нужно, оно достаточно простое. Там работа на рассеивание густой магии. Чистой нужно раза в три больше и совершить работу на сгущение.

— Тогда я Кира позову и сделаем.

— Вы маленькие ещё, двое за одного и две десятых считаетесь.

— Может тогда отца возьмём?

— Можно, но не знаю, хватит ли. Он магией не пользуется почти. Бесполезно, всё бесполезно.

— Я за татой, начертите сигил для дождя, пожалуйста.

— Ладно. — «Тобой командует ребёнок. Смешно. И ведь дело предлагает, пытается. Его усилий жаль, он ещё не понимает, что всё тщетно и не имеет смысла. Может, и правда вызвать дождь? Просто так. Почему бы и нет? Я же инженер-профессор в конце концов, могу себе позволить подчинить стихию ради развлечения, показать судьбе, что всё ещё не покорён.» — продолжалось в мыслях.

Барина будить пришлось достаточно долго. Просыпаться он никак не хотел: рявкал сквозь сон, замахивался и сквернословил по-чёрному. Век лишний раз и толкнуть боялся, страшно, зашибёт ведь, не сейчас, так потом, но необходимость заставляла пытаться вновь и вновь, со страхом отпрыгивая от каждого неуклюжего поворота худощавого тела.

Наконец Мизерат проснулся с жутко гудящей головой. Оттолкнув куда-то тянувшего за рукав сына, пошёл в сени, к бочке с водой. Пить хотелось жутко. Но бочка оказалась пуста, резкий запах гари немного отрезвил. Пожарище заставило ужаснуться и крепко выругаться сначала абстрактно, а потом и на младшего за то, что не разбудил раньше. Сын снова его потащил на плац, к пану Зиберу и брату. Тараторит постоянно, раздражает. Понять бы, что вокруг происходит, а он тянет и тянет, говорит и говорит. Жажда мучит, а ему что-то надо. Снова толкнул младшего что тот аж упал, чтобы отстал и тут же получил от него пощёчину в ответ. Вопиющая наглость! Выпороть сучёнка!

Профессор остановил замахивающуюся руку. Ярость привела рассудок пьяницы в порядок, и только теперь до него дошёл весь план. Век его и рассказывал по пути. Но выпороть мальца всё равно надо, а то распустится.

***

У всех на глазах барское семейство, приклонив колено, питали нарисованный пеплом сигил. В центре стоял нестриженный, приподымая длинную палку в руках, игравшую роль посоха, и говорил заклинание на древнем языке, мало кому известном: «Magia densescat et voluntate mea dirigatur! Caelum lumine illustretur!».

Одновременно надо держать волю и помнить смысл сказанных слов. Из гордости сам себе усложнил задачу. Посох в руках оживал: отращивал коротенькие веточки распускал листья. Сгущённой магией пользоваться крайне трудно, от неё будто густела сама кровь. Южане приспособлены к такому, поколениями пользуясь магией природной. Профессор же за столько лет привык к более жидкой чистой магии, особенности народа уже давно покинули его. Он уже не молод, заклинание даётся тяжело.

«Elementa mihi, deo-homini, subiciantur! Pluviam voco!» — посох воткнулся в плац, но не со стуком, а с громом посреди чистого неба. Сердце едва выдерживало, стучало неровно, профессор тяжело дышал, почти задыхался, в бессилии упал на колено, но продолжал держать распускавшуюся палку. Центровому нельзя сдаваться до конца, неважно насколько плохо стало. Если отступит, заряд вернётся и всех четверых гарантированно ударит насмерть. Из гордости опрометчиво поставил всё и всех под удар. Непростительное безрассудство.

От посоха ввысь поднимался луч тёмно-синего концентрата, настолько густого, что даже те, кто магией не пользовался, могли увидеть искажения, где он проходил.

Поднялся быстрый холодный ветер, отгоняющий пожар от дворянского гнезда. Тучи сгущались над магами, небо гремело чудовищно и угрожающе. Небосвод заволокло свинцовыми тяжёлыми дождевыми кучами. Альфред из последних сил встал, приподнял посох, уже больше похожий на дерево, и крикнул: «Effundam manum! Esto igitur!». Стоило ударить концом о землю, как тут же пошёл сильнейший ливень и посох укоренился, окончательно став деревцем. Профессор упал, стараясь отдышаться и не потерять сознание. Боялся закрыть глаза и больше не открыть их вновь. Одновременно захлестнула гордость, ведь он смог пойти против природы, подчинить то, что подчиняться не должно, использовал заклинание, что не предназначено для него. Он смог обуздать стихию!

Мизерат поспешил в дом, дети же его попытались учителю помочь. Поняв, что не дотащат, подозвали Персиваля, разгонявшего солдат по казармам. Вместе донесли Альфреда до мастерской и уложили на полу. Вектор с опаской смотрел на профессора. Учитель постарел разом лет на десять, заметно прибавилось седины, глаза потемнели, лицо снова выражало улыбку безумца, но не равнодушного, как было до этого, а гордого.

Кир лазил по книгам и судорожно искал, чем можно помочь, иногда почему-то прикрывая уши. Перси вопросительно смотрел на растрёпанного товарища. Почему он весь в крови? Волосы не убрал, на него не похоже. А Прошка где? Она же всё время дома сидит.

— Век, подойди — наконец прошептал профессор — Помнишь, как делать человека магом? — ребёнок в ответ кивнул — хорошо. Сделай со мной то же самое. Просто делай. Потом объясню.

Вектор послушно взял левое запястье, нашёл нужную точку, надавил двумя пальцами и начал наполнять учителя чистой, жидкой магией. Почему-то шло тяжелее, чем с друзьями, но учитель сказал лишь усилить поток. План понятен – вытеснить густую магию обычной. Наверное, от этого должно было стать легче. И правда стало. Альфред хоть и шатаясь смог подняться и сесть, но руки его дрожали так, будто бы вовсе перестали слушаться. Профессору это явно не нравилось, он не сразу, но всё-таки смог ухватиться за край ящика и с силой сжал его, что тот начал трещать. Учитель стал отдавать приказания Киру, какое зелье нужно сварить. То и дело не хватало реагентов, искали замену, не всегда находили, приходилось переделывать.

— Объясниться не хочешь? — Начал Перси.

— В чём?

— Намедни ты ругался с женой, а теперь с её шарфом на шее, весь в крови и её нет. — Тут гордый безумец поник и чуть сгорбился.

— Не при детях.

— Хорошо.

Пока ждали готового зелья, Век наблюдал, как двое учителей переглядывались друг с другом. Альфред становился всё печальнее и печальнее, кое-как снял с себя шарф, смотрел на него и старался не плакать, но в конце вытер им проступающие слёзы, смахнуть не получалось. Перси сначала смотрел с гневным осуждением, но затем сменил на понимающее соболезнование. Получив оранжевое зелье, профессор попросил напоить его с ложки, подождал, пока дрожь успокоится хоть немного, а после, несмотря на ливень, отправил учеников домой. Вектор сделал вид, что ушёл, но остался подслушивать разговор за дверью.

— Начинай. — Перси спешил начать неприятный разговор.

— Она всё-таки пошла к матери на поминальную.

— И что ты сделал?

— Пошёл искать. Как с больных вернулся, её дома не было. Еля передала, что Прошка на могилки ушла. Я за ней помчался и не успел. Лежала растерзанная прям около столба матери. Рука в котле у людоедов плавала. Шарфик стянул, чтоб хоть что-то в память оставить и… — тут он начал то ли плакать, то ли смеяться.

— Что «и»?

— Сорвался. Взорвал чугунок, что осколки им в головы повлетали насквозь, меня всего забрызгало. Тут остальная банда собралась. Я их сначала магией откинул, огнём подул, чтоб припугнуть. А как топор у одного в руках увидел, там такая ярость взяла, что отобрал его и зарубил всех до единого.

— Отомстил считай, грешников перебил. Чего переживаешь-то так?

— Большинство из них невиновны в том, что вывело меня из себя. В каком-то смысле они невинны, понимаешь? Некоторых даже лечил когда-то. И несмотря на это просто так взял и убил, всех. Даже убегающих. Это несправедливо и бесчестно.

— Им в любом случае за убийство, людоедство и разбой смертная казнь положена. Считай, суду уменьшил работы. Не убивайся так, оно того не стоит.

— Если бы дело было только в этом. Я был счастлив. Свой тихий угол, свобода в работе, жена, ребёнок, сказка наяву. Но рок который раз отбирает у меня всё хорошее в жизни. Я дал слабину, полюбил и тут же лишился. Судьба мне раз за разом преподаёт урок, в этот раз особо жестокий, что нельзя иметь чувств, никаких. У меня больше нет ничего.

— Погоди. У тебя как минимум всё ещё есть дочь.

— Мне в глаза ей смотреть стыдно, за то, что мать не уберёг. Гляжу и плакать хочется, тоска берёт. А если лишусь и её? Еля кормит, конечно, но вдруг недосмотрит, или я?

— А ученики, служба?

— Только и остаётся опять одна служба. Работа, работа, работа. Всю жизнь на это положил, и что? Три десятка билетов на эшафот заработал, молчу как рыба о великом, врагов нажил с дворянское собрание и взаимно их ненавижу. Ненависть и работа, работа и ненависть – вот два настоящих спутника моей жизни.

— К ребятам же ты привязался?

— Да, и думаю, что зря. Если и их лишусь, Вектора особенно, я не знаю, что делать буду. Удавлюсь, пожалуй, и дело с концом. Отмучаюсь в конец.

— Почему именно его?

— Потому что лучше него я вряд ли ещё кого найти успею, если вообще найду. Соображает хорошо. К магии чувствительный, он в реагентах частицы видит, пусть и плохо. Мне такое далось только к четвёртому году целенаправленных усилий. У него действительно большое будущее, редкое сочетание природного таланта и прилежания.

— И непослушания.

— Не без этого. А Кир… Он делает только то, что ему нужно, только лечить хочет, и всё. Не больше. Для преемника моих дел у него слишком узкий интерес. Ты куда?

— Посылаю за вином.

— Но зачем?

— Помянем пани.

Перси заставил профессора выпить целиком первую кружку после поминального тоста, и после ещё парочку.

— Вот, так-то лучше. Главное не привыкай, а то в барина превратишься.

— Не превращусь. Минутная слабость, не более.

— Он тоже так начинал. Жена умерла, помянул один раз, второй. Вот поминки превратились в неделю запоя, потом покушение, запой продлился, а теперь он без вина жить не может. Хотя осуждать тяжело, в его положении либо спиться, либо с ума сойти.

— От чего умерла?

— От болезни.

— Какой?

— Мы на поминках, а не на службе, оставь. Тем более я не лечащий алхимик, не знаю. Скажу, что угасала медленно и мучительно.

— А какая она была?

— Ну, в первую очередь красивая. Много кто на неё заглядывался, и я не безгрешен. Характер, прямо скажем, не покладистый. Стерва, каких ещё поискать: вспыльчивая, обидчивая, мстительная. Вон, старший весь в неё.

— А младшие, стало быть, в отца?

— Средний – да, младший – в деда.

— А в чём разница?

— Мизерат спокойный, хоть и упрямый до жути, а вот отец его тот ещё шкет и пакостник. Лез везде, с крестьянами общался, то одно взорвёт, то другое сожжёт. Озеро, где рыбу ловили – его рук дело. Сделал взрыв, ключи какие-то задел, вот и заполнилась яма. Колодцы правда осушил и пару ближних речек, но это мелочи. Странный очень человек был, но весёлый. Жаль потом характер испортился, в работу закопался, нервный стал, бессонницей мучился. Скелет ходячий был. Кстати, ты за детьми следи внимательно. У Мизерата с головой не всё в порядке, ему Пауль всё время видится, и скажу тебе, что семейное у это них. Войцеховский тоже похожим образом с ума сходил.

— Уже думал об этом, но даже намёков не заметил пока.

— Ну это пока.

— Меня больше беспокоит, что младший пугается сильно, настолько, что седеет. По волоску, конечно, чуть-чуть, но всё равно тревожно.

— Это тоже от деда, наверняка. Я его детский портрет видел. Ребёнку лет десять, а виски уже белые были.

— Странно. Дети не должны седеть.

— Да кто этих магов разберёт? Я, кстати, почему пришёл-то вообще. Тебе рукопись из архива принёс, там формулы магические какие-то. Сделай одолжение, переведи на человеческий.

— Дай-ка взглянуть. Ты где эту древность откопал? Листы папирусные, чернила сажевые. Тут не формулы по большей части, а символьная скоропись.

— Сможешь разобрать?

— Конечно. Времени только уйдёт недели две.

— Хорошо, но отложи пока. Давай ещё по одной.

Последующие кружки вина шли легче, как и разговоры. Язык развязывался, горе отступало, наступали ожесточённые споры и разговоры обо всём и ни о чём.

— Врёшь ты всё, профессура, не может быть такого.

— Хоть сейчас, ик, Ich kann es dir показать.

— Что ты там со мной сделаешь?

— Что угодно. Ich bin гордый Teufelvernicht, могу себе позволить.

— Слыш, уберменш, скажи ещё Сиамар в одиночку захватишь.

— Natürlich. Мне море für knietief.

— Полвека наши не решаются, а ты сможешь?

— Ja. Ансиль не успеет им даже стрелы продать. Сделаю себе армию магов, научу ровно одному, ик, feuerball и весь мир будет мой.

— Не смеши, они даром по двадцать лет в академиях штаны просиживают?

— Может и не даром, однако в бою ты от них чего другого видел?

— Не.

— Чтоб ты понимал, они даже на дуэлях ничего интереснее придумать не могут. Всё шарами кидаются, то побольше, то поменьше. Скукота. А вот инженера…

— Альф, я всё думаю, а за что вас, южан, так не любят? Смотрел я на тебя и Пауля, хорошие ребята. Странноватые, но пойдёт.

— Эльфы же ненавидят друг дружку.

— Так они же разные. Одни серые, другие белые.

— Это одни и те же эльфы. Если серый лет двадцать побудет среди холода и снегов, побелеет. Так же светлого помести в тепло и горы, за двадцать лет посереет, а для эльфов это ерунда, а не срок.

— Ну я про то, так хоть видимые отличия есть, а от южан нас отличает только язык, вера и глаза.

— Этого вполне достаточно. Но вот лично меня не любят, потомучт я мудак.

— Не оговаривай себя.

— Я ж вредный, мстительный и обидчивый до невозможности. Эт ты думаешь, что я хороший, потому что дорогу мне не переходил.

— Ну а если бы перешёл?

— Если б я тебя не знал как порядочного человека, то в ответ устроил кучу проблем, может и несчастный случай организовал. А если чудом живым останешься и заколебаешь, на дуэль вызову.

— Меня? На дуэль? Не сдюжишь, школяр.

— Чё?

— Сомневаешься?

— Да я не об это. Кем ты меня назвал?

— Школяром.

— Эт ты откуда это слово выкопал? Так уж лет сто нашу учёную братию не называет никто.

— От бати. Он говорил вас так величать положено.

— А сколько лет Вали было-то? А то я запамятовал.

— Ну сотня была точно, может ещё лет пять-семь сверху. Он мне всё про осаду Даншта рассказывать любил, как крепость вскрывал, как осадные башни подготавливал. Что вчера было забывал, а это помнил.

— Врун твой батя. Эта осада была сто три года назад.

— Он мне трофеи оттуда показал, карты, лист наградной.

— Ты вообще понимаешь, mein Freund, что для того твоему бате должно быть не менее ста тридцати трёх, ибо брались воины опытные, то бишь от тридцати лет, чтобы взять быстро?

— Ну может и сто тридцать три. Я же не считал.

— Столько люди не живут. Крестьяне в сорок дряхлые развалины, дворяне в восемьдесят.

— По-твоему я дряхлая развалина, да?

— А сколько тебе?

— Девяносто два.

— Да не, ты как-то не так считаешь. На вид тебе дворянские сорок, ну пятьдесят максимум.

— Тем не менее в позорной войне я участвовал, приставку «воитель» получил, и доспехи в награду, которые у правых перил.

— И Мизерата ты учил?

— Ну я. Кто сдал? Пауль растрепался?

— Не. Так получилось. В рождество к барину в воспоминания залезли, случайно. В них тебя и увидел, вот сейчас вспомнил. Интересно, а что по поводу твоя жена думает?

— Ничего хорошего. Сначала радовалась, что в сорок я такой же молодой и не лысею, а потом как сама состарилась ревновать стала к каждой табуретке, скандалы устраивала налево и направо. Давай наливай ещё, а то трезвею. Во, другое дело. Доконала она меня, вот уж сколько в разъезде. Сначала в столице жил, где учеников воспитывал, а как отцу хуже стало, сюды перебрался. Интересно, как там она?.. Кстати, как там твои учёные дела? Нашёл про красную магию чего?

— Шиш да ни}{/j@ . Только во сне одном, да и только.

— Что за сон-то?

— Тебе зачем?

— Говорят некоторые неспроста появляются.

— Чушь.

— Давай рассказывай. У вас, южан, хорошо получается.

— Вот охоч же ты до всякой ерунды. Начну с того, что в тот день поклялся со всей молодой горячностью, что всё доступное узнаю об этом мире, что знания – моя главная цель. Обещал запомнить для себя этот день, и запомнил, вместе со сном. Ложусь я спать, а просыпаюсь чёрт пойми где. Вокруг всё серое, я серый и запах сырости. Посмотрел, а я на коленях у воды сижу. И главное внутри спокойно так, равнодушно. Думаю «покой, наконец-то» и сижу дальше, влажным воздухом дышу. Какая-то скотина коснулось моего виска. Я тут же вскипел и схватил эту руку так, чтобы мерзавца в воду кинуть. Но как коснулся, как будто в другом человеке оказался, вот его глазами красную магию видел.

— Чертовщина какая-то.

— Бессмыслица абсолютная. Как сейчас помню, имя его Василь Трофимыч.

— Он что, из этих, как его, северян?

— Да чёрт его знает. Будешь ещё ко сну ещё серьёзно относиться. А я ведь как вспомнил, чуть в бога обратно не поверил, настолько в отчаянии был

— Ты это, с верой чё хошь делай, но к священнику сходи, исповедайся. Хоть ты им и по делу отомстил, но грех таки. Тебе же легче будет.

— Терпеть святую братию не могу. Идёшь к ним с открытой душой, а они в неё плюнут, за это деньги попросят и охранке сдадут вдобавок.

— К отцу Федоту иди. Он порядочный.

— Нет, он и без того слишком много знает обо мне. Да и нехорошо докучать. С другой стороны, надо бы. Но потом.

***

Внутри барского дома, в зале, друг на против друга, сидели отец и младший сын. Через задачи, слова и расчёты, ребёнок сквозь страх обучался секретам управительского дела. Кира ждало бы то же самое, но тот сумел сбежать с первых занятий на практику, а после отец о нём и вовсе забыл. Ошибка влекла непредсказуемые последствия: от доброй насмешки с замечанием, до удара прутком по рукам и голове. А если отец выпьет, то можно было и плетей отхватить. А пил он в последнее время больше обычного, с самого утра и до тёмной ночи.

Каждое число на бумаге выводилось Вектором неуверенно, с осторожностью, после сотен обдумываний, сверок и перерасчётов. Сначала задачки были тренировочные, потом настоящие дела поместья. Нужно, чтобы всё с первого раза было идеально. Похвалы может и не быть, но зато наказания не последует. Пока не следовало.

Младшему здесь одиноко и страшно без защиты Альфреда. Он не смог помочь, он лишь подчинённый отца, он обязан повиноваться его воле. Профессор пытался уговорить пана Планка не бить ребёнка, тот соглашался, а в следующее занятие, после пары выпитых бутылок снова брался за своё. Видя такое дело, профессор втайне разрешил младшему пользоваться магией для самозащиты. Сначала страх и трепет парализовывали волю Вектора, руки не слушались, каждый удар родителя причинял боль и вбивал в душу крупицу ненависти. Однажды их скопилось достаточно, чтобы остановить замахнувшуюся руку отца, но не более. За непослушание было выдано десять ударов розгами.

Ненависть всё копилась и копилась, подстёгивая к мятежу против родителя. Вектор начал сопротивляться, всё смелее и активнее. Каждый неудавшийся удар, отражённый магическим щитом, бесил отца. Один на один с барином стало невыносимо находиться. А вдруг убьёт? Если убьёт, то и сделать будет ничего невозможно. Можно надеяться только на себя. И вот, очередное задание сделано. От постоянной концентрации и отсутствия выходных начинала болеть голова, но лучше так, чем несправедливо пострадать. Младший стоял готовый к отражению очередного удара, возле отца чувствовался дух перегара, он снова безбожно пьян.

— Наконец-то всё правильно с первого раза. В общем так, сегодня вечером едем на свечную мануфактуру. Считать всё будешь ты сам. Ошибёшься – пеняй на себя.

— Никуда я не поеду! Я устал, у меня болит голова.

— Не смей перечить! Я сказал, едешь со мной, значит едешь со мной.

— Я сказал не поеду, значит не поеду! Отстань!

— Молчи, щенок! — Мизерат замахнулся на очередной удар, но кулак больно ударился о невидимую стену магического щита. — Ах ты маленький сучёнок!

Вектор, не дожидаясь продолжения сбежал, выскользнул на улицу, юркнул в мастерскую и заперся на засов. Барчонок сел на табуретку среди пронумерованных ящиков с различными деталями и опёрся на стену, расползаясь и переводя дух.

Повезло, профессор уже вернулся, снова стоял на платформе, продолжив скрупулёзно собирать концентратор. Он стал какой-то неразговорчивый, печальный и замкнутый, с головой уходил в дело. Прекратил работу только вчера, когда дрожь в руках стала совсем невыносимой. Откуда она взялась учитель говорить совсем не хочет, как ни упрашивай. Сейчас он стоял всё такой же задумчивый, но спокойно орудующий мелкими деталями.

Отвлечённый от дела хлопком двери, учитель раздражённо вздрогнул, уронив шестерёнку на пол первого этажа. «Scheiße!» — послышалось шёпотом. Он недоволен, ему придётся спускаться. Только сейчас он заметил ученика, сидящего с усталым и обиженным видом.

— Vector, was bist du hier? [Вектор, что ты здесь делаешь?]

— Ich bin meinem Vater entkommen. [Я сбежал от отца.] — сказал ребёнок раздражённо.

— Снова бил?

— Пытался. Ещё и вечером хочет заставить меня ехать на свечную мануфактуру. Опять что-то считать-проверять, по-настоящему.

— Насчёт мануфактуры, думаю лучше бы съездить. Всё одно дела твоего отца тебе и брату перейдут и лучше бы к этому моменту уметь с ними справляться. — профессор наклонился, что-то маленькое и блестящее подобрал с пола и сунул в карман.

— Да, но я устал, у меня болит голова почти всю неделю. Я не хочу работать. Я хочу отдохнуть!

— Так, а голова болит постоянно или когда магией пользуешься?

— Постоянно, но, когда концентрируюсь, начинает сильнее болеть.

— Ясно. Пошли, дам тебе кое-что, легче станет.

— Опять зелье противное?

— Это новое, тебе должно понравиться, оно сладковатое. Только учти, с концентрацией магии будут небольшие проблемы.

— А если меня снова захотят ударить, что тогда делать? С мануфактуры я не сбегу, дороги не знаю.

— Парочку заклинаний сделать сможешь, без защиты не останешься, но учитывай, выйдет слабее и менее точно. Зато голове полегче станет.

— Ладно. А теперь всегда вот так болеть будет? — Сказал барчонок, откупоривая выданную пробирку.

— Не обязательно. Тебе бы покоя на пару дней, тогда всё само пройдёт. Но увы, воля твоего отца непреклонна, сколько бы я не пытался уговорить. Завтра отменю тебе занятия, сможешь отдохнуть.

— Спасибо. Зелье и правда вкусное.

Пока Альфред спешно возвращался к своей работе, Вектор кое-как пододвинул пару закрытых тяжеленных ящиков, составив из них и стула пускай не очень удобную, но хоть какую-то лежанку. Растянувшись на ней, ребёнок пусть и сквозь через кучу мыслей, с удовольствием погружался в сон.

Тот разговор не давал ему покоя. Учитель страшен, чудовище, но, с другой стороны, за пани мстил людоедам. Но просвирка в причастии тоже символ плоти. Мастер Перси почему-то так спокойно отнёсся к рассказу…

Снилась различная чепуха: дождь из чисел и таблиц собирался на бумажном полу в лужи из красных и чёрных чернил. Из одной такой начал вылезать дьявол, и начал бегать за несчастным, обращаясь в силуэт то отца, то старшего брата, а потом и вовсе в него самого. Младший, в страхе убегая, наступив в очередную красную чернильную лужу, провалился в неё и с криком проснулся.

Оказывается, профессор будил его, уже собранный, всё так же со своей сумкой. Паренёк проспал несколько часов к ряду, настала пора выезжать к мануфактуре.

— Может вы со мной поедете?

— Да. С твоим отцом я договорился. Он уже совсем пьян, отпускать тебя с ним одного слишком рискованно. Давай, одевайся, нужно торопиться.

Маленький маг подчинился. Вот слушаться Альфреда куда приятнее. За ошибки наказывает соразмерно, за старания награждает, а главное – не бьёт! Вообще, пусть Кир разбирается со всей расчётной канителью.

Всю дорогу отец то с ненавистью, то с грустью смотрел на сына, не решаясь при профессоре высказать и сделать всё, что хотел. Вектор старался запомнить путь обратно, но ориентиров, как назло, не попадалось. Проезжали перекрёсток за перекрёстком через огромные оттаявшие поля, обрамляемые чёрными силуэтами горелых деревьев, и наконец прибыли к свечной мануфактуре. Слева, чуть поодаль стоял наскоро поставленный барак, тонкостенный, с дырявой крышей и парой дымоходов. Там после пожара содержали рабочих, иногда вольнонаёмных, на языке управителя «сброд».

Вектор со страхом сжимал руку Альфреда. Вокруг темнело, кругом лаяли собаки и бродили отряды солдат, у входа стояла чуть ли не рота. Столько солдат за раз барчонок ещё никогда не видел. О, а вот и друзья, зовут играть, но солдат их грубо отгоняет, а отец толкает сына за плечо вперёд, что тот не успел даже крикнуть, чтобы не думал отвлекаться.

Барчонка вели вслед за управителем мануфактуры, внутрь узкого коридора, через холодные грязные цеха, придя в конце к рабочему кабинету. Конторка была небольшая: стол, пара стульев, кресло управителя, стакан с перьями и маленькая баночка чернил. Зажгли единственную свечу. Горела небольшая печка, было тепло и прибрано.

Профессору не нравилось хитровато-наглое лицо управляющего, что сменилось с тревожного, как только тот смог учуять перегар от хозяина. Похоже, вороватый.

— Вот здесь — «вороватый» указывал сухими тонкими пальцами — вышли такие расходы. Воск, жир, фитили. Тут промежуточный расчёт, вот здесь общий доход.

Пьяный барин силился разглядеть мелкий неразборчивый почерк, но то ли от вина всё плыло, то ли света старым глазам было недостаточно, рассмотреть, как ни пытался, ничего не вышло.

— Вектор, держи, считай. Мне плохо видно.

— Хорошо.

— Неужели вы позволите ребёнку столь ответственное дело? — возмутился управитель для вида, хотя внутренне был рад этому. Наверняка малец ничего не заметит.

Ребёнок считал. Пересчёт раз за разом вроде бы сходился, но несколько клякс около цифр не давали покоя. Отец часто бил за неразборчивые цифры и кляксы, мол просто не хочешь считать, мухлюешь. Вектор решил посмотреть все купчие на поставку и продажу, чтобы удостовериться, что всё точно хорошо, что его не накажут за просчёт. Теряющий терпение управитель хотел подогнать настырного мальца, пока тот не нашёл чего не нужно, но профессор постоянно одёргивал его, защищая ученика. Из-за стен едва слышимо доносился гомон собиравшейся толпы.

— Ну, Вектор, что же вышло? — поинтересовался отец.

— Есть недосдача в размере семи тысяч пятисот семидесяти трёх золотых, плюс украдены деньги на обустройство быта и содержание рабочих полторы тысячи золотых.

— Ты уверен? — сказал отец грознее, Альфред как мог придерживал того, чтобы тот не сорвался на несчастного ребёнка.

— Наверняка он просчитался — начал с неприязнью управитель.

— Ошибки быть не может. — ребёнок перебил его. Получить очередное несправедливое наказание из-за презренного вора не хотелось совершенно — Я всё сверил и перепроверил четыре раза. Просто тут цифры кляксами замазаны, а тут исправлено с ноля на восемь, здесь с единицы на семь, а тут…

— Достаточно, Вектор — вмешался профессор. — Пан Планк, нужно принять меры. Воровство очевидно.

— Воровать? У меня?! — он обратился к управителю — Ты! Я тебя из черни вытащил, пожалел, а ты мне чем платишь?! — Переходя на чёрную ругань, Мизерат под скулёж оправдывающегося управителя взял того за шкирку и поволок по полу сквозь цеховую грязь, вытаскивая того на улицу. Двое инженеров поспешили за ними.

Около ступеней собралась толпа крестьян, безоружных, с детьми и стариками, из барака подтягивались рабочие. Некоторых Вектор неоднократно видел в кабаках. Тут же стояли два его друга, всё ещё надеясь вытащить Вектора поиграть. Родня их стояла рядом, с двумя малютками на руках, тепло приветствуя хозяина.

Кто-то рассказал, что барин будет здесь, а значит у него можно было попросить ещё немного хлеба. И вот, барин вышел к ним, волоча за собой ненавистного управителя. Продолжая безбожно ругаться, Мизерат взял короткий меч у одного из охранников. Хозяин мануфактуры в пьяной ярости. В дверях стояли Альфред и Вектор, молча наблюдая.

— У меня. Воровать. Нельзя! — По шее вора тут же прошёлся холодный стальной клинок, выплеснув кровь на землю.

Вектор испуганно вжался в профессора, стараясь не смотреть. Страшно, можно ведь было и соврать, тогда бы человек остался жить, хоть и наказали бы больно. Донёсся одобрительный гул толпы, просьбы выдать хоть чуточку хлеба, а затем… Приказ отца, крики, возгласы испуга, стоны, удары стали о человеческую плоть. Ребёнок сквозь страх решился лишь немного подглянуть, что же происходит. Вдруг это просто страх, вдруг он просто сходит с ума. Но нет. Отец с солдатами перебил беспомощных, безоружных, как дикий зверь, просто потому, что хотел… Нет, он жесток, но не настолько, он не мог так сделать. Лучше бы это было больным воображением. Нет, нет, нет, нет, нет… Толпа безжизненно лежала на земле, отец добивал убегающих. Рядом лежали два друга, обагрённые, убитые.

Вектор попытался сконцентрироваться, чтобы дотянуться заклинанием до отца, но получилось откровенно плохо. Силовая волна смогла стать только порывом холодного ветра, способного снести лишь немного пыли. Попытка колдовства вслед за наслаждением неприятно прошлась болью по всему телу. Не стоило пить несчастное зелье.

— Эй, ты что творишь? — профессор шёпотом обратился к подопечному.

— Я ненавижу его! Я должен отомстить за друзей. — ответил ребёнок так же тихо.

— Нет, Вектор, нельзя. Я запрещаю тебе это делать.

— Но вы же сами убивали! Он убил невинных, он убил моих друзей, он достоин смерти за всех них! Вы учили меня мстить за невинных!

— Да, учил, и, думаю, что зря. Сейчас только бед наворотишь, тебе нужно успокоиться, ты не сможешь ничего более сделать. С твоим отцом я поговорю сам, но потом, не сейчас.

— Не отец он мне больше.

— Та-ак. — Профессор повёл Вектора к дилижансу, на котором приехали, чтобы как можно быстрее покинуть несчастное место. Вектор подчинился, пройдя мимо бойни. Полные ненависти глаза сына встретились с пьяным безумно-яростным взглядом отца. Тот был похож на кого угодно, но не человека. Хотелось убить этого кровавого зверя под человеческой личиной, заступиться за беззащитных, пусть уже мёртвых, за друзей, которых из-за него почти не осталось.

Как только приехали, профессор тут же отвёл ученика до его комнаты, приказал укладываться. Из своей сумки он вытащил всегда готовое сильнодействующее успокоительное, последнее, в которое добавил ещё какой-то травяной порошок.

— Нет, я не буду ничего пить! Я должен убить его, я должен отомстить!

— Тебе нужно успокоиться, Век.

— Нет! Ни за что!

— Не вынуждай меня применять насилие.

— Никакого покоя, пока не…

Профессор дотронулся до ребёнка, по телу Вектора молниеносно прошёлся парализующий разряд, ни одна мышца более не слушалась его. Альфред сразу же залил успокоительное в неспособный закрыться рот.

— Извини, родной. Тебе так будет лучше, поверь — после чего похлопал его по плечу, дав по нервам второй разряд, вернув мальцу контроль над свои телом. — Я дал тебе успокоительное со снотворным. И, знаешь, лучше запрись, пока не уснул. Барин приедет не скоро, но как вернётся, наверняка будет зол. И помни – будешь убивать, то станешь несчастным как отец, или… я. Будь лучше нас. Спокойной ночи. — профессор вышел, прикрыв за собой дверь, и постучался к уже вернувшемуся Киру, словно это был самый обычный обход.

Похоже, зелье уже начало действовать, невероятно хотелось спать. Сил осталось только для того, чтобы запереться. Никаких планов и раздумий. Месть и ненависть подождёт до завтра, переживёт эту ночь.

Снова снились сны, всё такие же страшные и болезные. То отец обращался волком и задирал человеческих детей, то Игнас охотился на обращённых в кроликов людей. Он предложил тот самый кинжал, «Святая месть» в первозданном виде, чтобы Век собственноручно пришиб одного крола, который своими жалкими чернеющими глазками чем-то напоминал отца. Младший принял клинок, но после колебаний ударить так и не смог. Тут Игнас произнёс: «Чем же ты лучше?», в мгновение обратился в самого Вектора и отобрала кинжал. Копия начала повторять то же самое, что было в ту тихую ночь, когда внезапно нагрянули тётки. «А ведь и правда, чем? Я желаю крови родителя, хоть и по справедливости. Игнас, наверное, тоже так думает, ведь у всех своя справедливость. Неужели и я – чудовище? Стой, куда?! Не позволю!» — младший одёрнул копию себя за шкирку в последний момент перед ударом в недвижимо стоящего отца, но сам неудачно упал головой, ударившись об угол стола.

После очнулся в тот день, когда считал, что подвёл учителя в первый раз, когда плакал в раскаянии. Откуда-то веяло прохладой.

— Я подвёл вас, заставил применить насилие ко мне, я виноват. Я хотел крови, я не должен был…

— Во-первых, всё, что ты должен себе, это просто учиться сдерживаться. Не обязательно идеально. На то это и учёба, не всё получится сразу. Во-вторых, ты не чудовище. Забудь про это. Сегодня ты лишь сорвался. Это не страшно. Просто в следующий раз старайся держать себя в руках, и всё будет хорошо. И помни – будешь убивать, то станешь как отец или Игнас. Но ты справишься, я знаю. Ты можешь презирать, ненавидеть их, но прошу, не убивай. Будь лучше их, будь лучше меня. Цени каждую жизнь. — Альфред всё так же по-отечески ласково ворошил смоляную голову ученика, а тот переставал плакать, успокаивался и засыпал.

XXII.

Вектор постепенно проснулся возле кровати на прохладном полу. Постельное всё разворочено, видимо он спал слишком беспокойно. Желание кровавой мести исчезло, осталось лишь презрение. Весь день ребёнок не выходил из запертой комнаты, стараясь обдумать всё, что произошло вчерашним вечером. Нет, убивать – нельзя. Врагов нужно наказывать, воздавать по их заслугам, но не убивать.

Спускаться вниз не хотелось, чтобы не видеть Мизерата, тем более, судя по звону бутылок из кабинета, тот снова выпил. Наступил обед, очень хотелось есть, но отпирать не хотелось вовсе. Но тут постучался Альфред. Его впустить можно, пусть не очень хотелось.

— Как себя чувствуешь? Как спалось?

— Сны были дурацкие какие-то.

— Бывает. А что снилось хоть?

— Дрянь всякая, не хочу рассказывать.

— Дело твоё. Ну, обедать-то пойдёшь?

— А можно мне сюда принесут? Не хочу спускаться вниз.

— Надо, Вектор, надо. И с отцом потом поговорить тоже надо.

— Только не уходите тогда.

— Это твой разговор, тебе нужно провести его самому. Обедать пошли, потом думать будешь.

— Ладно.

Вектор спустился в залу. Ел он неохотно и молча, стараясь не смотреть никому в глаза, особенно отцу. Профессор наблюдал с сожалением за поведением младшего, Мизерат же то с раскаянием, то со строгостью, словно метался из крайности в крайность, настораживая сильнее обычного. После обеда Альфред приказал Киру идти в мастерскую, чтобы оставить барина и младшего сына наедине. Сам профессор остался подслушивать за дверью, чтобы вмешаться, если пьяный барин снова вернётся в неконтролируемую ярость.

— Поговори со мной, сынок — сказал Мизерат дрожащим голосом.

— Нам не о чем говорить — презрительно фыркнул Вектор и направился в свою комнату.

— Стой, кому говорю — грозно выпалил отец и схватил младшего за руку, пока тот поднимался по лестнице.

— Отстань, убийца! Я ненавижу тебя! — он с силой вырвал руку из нетвёрдой пьяной хватки.

— Постой, Век, послушай!

— Я ничего не хочу слышать!

— Они бунтовщики! Заговорщики!

— Они были смиренны и безоружны! Они просили хлеба!

— Они хотели напасть! Я хотел лишь защитить тебя!

— Врёшь! Не было такого! Ты пьяным вырезал целую деревню! Ты – чудовище! Видеть тебя не хочу!

— Но сынок…

— Не отец ты мне больше.

— Стой! Выпорю!

Вектор быстро направился к выходу, в надежде спрятаться за дверь. Выскользнув на улицу, ребёнок тут же почувствовал на себе печальный взгляд учителя, но спрятаться было важнее. Мизерат в гневе выбежал следом и грозно звал сына. Не найдя его, ударил себя в плечо, оттолкнул профессора и с хлопком запер за собой дверь. Вектор, лишившийся убежища, стал слушать. Он ждал громыхания люка и пока отец спустится туда. Дождавшись, с облегчением вздохнул. Альфред стоял и молча осуждал ученика.

— Можно я погулять пойду? — прервал барчонок неловкую паузу.

— Только под присмотром солдат.

— А вы не пойдёте со мной?

— Нет. Дела. Куда идти собрался?

— На сталелитейку. Там Василь и Грач.

— Может поближе куда сходишь?

— Они последние.

— А где остальные?

— Умерли. Лех, Вовка, Неля – от голода, Гора балкой передавило, Валка в лесу без ботинок убитый, Стрижа и Щегла вчера отец… — чем дальше он говорил, тем сильнее сдавливался голос, и под конец ребёнок начинал плакать. Их тела он увидел лишь на мгновение, но какое…

— Можешь не продолжать. Вечером там Перси с твоим отцом будет с проверкой, обратно с ними можешь уехать. На людях отец тебе ничего не сделает. Пошли, солдат на сопровождение возьмём.

Вызвалось всего три человека. Новобранцев Альфред не брал, ненадёжные, а «старики» подряжаться на такое мелкое дело не хотели, тем более пропасть по пустяку. Барчук должен дома сидеть, а не шастать где попало. Только совсем отчаянные взялись за дополнительную плату.

К обязанностям они отнеслись весьма пренебрежительно. Если б семьям не нужен был каждый грош как воздух, даже не поднялись бы. Что угрожает этому мелкому? Он маг, бегает быстро, людоедов вряд ли встретит, у пана Де Кюстина на дорогах порядок. Разве что потеряется, но вряд ли. Дорогу знает лучше многих, сам ведёт куда нужно. Зачем ему на сталелитейку? Друзья? Какие к чёрту у барчука друзья вне собрания? Совсем отец распустил, а гувернёр потакает. Впрочем, не их это дело. К их счастью, барчук попросил их остаться у въезда в деревню, возле кабака, пока он сам походит и вечером вернётся. Счастье, хоть следить за ним не придётся весь день.

Вектор был непомерно рад, когда те трое взрослых строгих дядек согласились оставить его одного. Освободившись от надзора, очевидно помешавшего бы, он побежал вдоль реки от мануфактуры к поселению. Здания сталелитейки окружали забор и огромная глубокая межа перед ним, кусты и перелески торчали чёрными обугленными палочками. На месте села осталось лишь пепелище, чёрное поле из груд обугленных обломков. Большая река ничем не смогла помочь. Магический огонь потух лишь от магического дождя. Печные трубы торчали как могильные столбы, немые часовые в сажевой форме охранников, говорящие каждому проходящему: когда-то здесь была жизнь. Вектор тут же начал злиться. От чего – сам не знал. Может с того, что последних друзей может больше нет? Что теперь придётся быть одному? Что больше не с кем будет играть?

Вектор двинулся дальше, идя вдоль межи, которая норовила стать руслом маленькой грязной речушки. Чуть поодаль, на отшибе, стояли два новеньких барака, достраивали третий. Барчук тут же побежал туда, с надеждой на лучшее. На пол пути его окликнул Василь и немного оторопел, когда оказался в крепких объятиях друга.

— Живой! Живой! А Грач где?

— Нет Грача, с пожара ещё. Вторую неделю ищу, нет его нигде.

— А взрослые? Почему не помогают?

— Им некогда. Барак себе строют, чтоб в палатках не жить.

Вектор, когда услышал, в негодовании со всей силы пнул дорожный камушек, что тот улетел прямо в материнскую балку сгоревшего дома, и без того проваленная крыша с громким треском обрушилась совсем.

— Давай вместе поищем. Может он живой ещё.

— Спустя неделю?

— Ну да, почему нет? Грач богом бережёный, в рубашке родился. Вместе быстрее найдём. Тем более ты грамотный, больше знаешь.

— Помощь нужна. Вдвоём долго будем.

— Я просил, сначала помогали, а теперь мне у виска пальцем крутят. Человека спасать надо, а они говорят – брось. Но ты же не бросишь меня, барчук?

— Нет, конечно. А? Что звенит?

— Пошли быстрее, а то всё разберут. Это церковные пришли, еду с одеждой раздают. После пожара они сюда каждый день ходют. Пошли, пошли.

Звеня колокольцами, с вышитым золотом штандартом впереди колонны шла чёрная вереница монахов под собственные гулкие песнопения, за ними обоз, который священники тягали своими силами. От молитвы становилось радостно на душе, и не спроста. Творилось одно из самых первых, самых примитивных заклинаний: «вселение надежды». Но, кроме барчонка, об этом из присутствующих, вряд ли кто знал.

Тут Вектору, вопреки заклинанию, как-то тяжело и горько стало на душе. Как грустно жить, зная, что надежда навязана, что радость эта не настоящая, что всё развеется, стоит песне кончиться. Хочется всем сказать: «вас обманывают»! Но вот кончилось молитва, а все продолжают радоваться. Они поверили, что надежда вправду их и оставили её у себя, радость мнимая стала радостью настоящей.

С печальным видом ребёнок остался наблюдать, как все в благоговейном настроении по очереди, без толкучки, брали положенное, как священники подходили к немощным прямо в палатку, молились по их просьбам и не просили ничего взамен. Да и дать им ничего бы не смогли. Угольки разве что. Василь всё выпрашивал краюшку для пропащего Грача, но сказали, только если чего останется.

Федот увидел знакомого мальчишку, стоящего в одиночестве, в отдалении, с грустью наблюдающего и не решавшегося подойти.

— Здравствуй, пан Вектор.

— Здравствуйте.

— Чего такой грустный стоишь?

— Радость не настоящая.

— Почему же?

— Вы её заклинанием дали.

— Нет, заклинанием мы лишь воззвали к надежде, которую люди глубоко таят в своём сердце. Отперев её, они не хотят запирать её обратно. Время сейчас тяжёлое, поводов печалиться много, а вот радоваться почти нечему. Радость у людей самая настоящая, но поверь мне, скоро она развеется мрачными мыслями о мрачном бытии. Видишь толпу ребятишек? Иди, раздели радость с ними. Иди, дам тебе пряник, такой же как у них, чтобы обиды не было.

— Не надо мне ничего давать.

— Почему же?

— Не положено.

— Всем детям положены пряники.

— Мне нельзя брать подаяния для крестьян — сказал Вектор строго, насколько это возможно ребёнку — Пряник я могу дома попросить, а они – нет. Пусть им больше достанется.

— Хорошо, воля ваша. Сбережёшь свою доброту к крестьянам, ладным хозяином будешь, даже лучше папки.

— А вы долго здесь будете?

— Сколько потребуется. Надо молитвы за здравие прочесть, исповеди принять, упокоить души погибших. Дел много. Зачем тебе?

— Надо Грача найти. Василь сказал ему помогать не хотят. Ладно, сам поищу кого-нибудь.

— Век, иди сюда! — окликнул его Василь, зазывая к толпе.

— Иди, не стесняйся.

Барчонок подбежал к своему другу. Он стоял перед толпой ребятишек, с опаской глядящих на подошедшего.

— Вот! Я же говорил! Он мне поможет, а вы чего? Человека в беде бросаете!

— Вась, — обратился один из ребят постарше — это ж барчук.

— Ну да, и что? Он мой лучший друг! Самый что ни на есть. В отличие от вас, он меня не бросает и Грача тоже.

— Ты дурак? Кто с барчуком дружит, тот помрёт – это все знают. Понимаю, Грача жалко, но тебе жить надоело?

— Врёшь ты всё! Я с ним целый год дружу и ничего, живой.

— Ненадолго. Вслед за остальными уйдёшь. Одумайся, Вась, ты здесь с Ольховиц последний. Брось барчука, а то зазря погибнешь, и Грача искать брось.

— Да ни за что! Пойдём, Век, злые они тут все.

Он демонстративно отвернулся от них. Кто-то из толпы дёрнулся вслед за уходящим, но говоривший остановил их, шепнув: «Он сам решил. Упрямый, ещё не хватало, чтобы нас с собой затянул».

***

— Где искать будем?

— Не знаю, я тут всё вокруг облазил почти. Ты у нас грамотный, ты и думай.

— А где ты его видел в последний раз?

— Мы около мануфактуры в камни играли, я потом домой пошёл, а он сказал, что ещё дела есть. Сказал, чтоб я его ужин забрал, потом пожар и всё.

— Среди умерших искал?

— Обижаешь. В первую очередь посмотрел, нету его нигде. Всё пепелище облазил – ни следа. А среди обуглишей детей не было.

— Может его людоеды того?

— Они сюда нос не суют. Охрана такая была, что не замеченным в село не зайти. Щас все на стройке, да на складах, а так мы бы даже здесь под надзором шастали.

— А какие у него дела-то были?

— Он не сказал.

— А какие могли бы быть?

— Ну вообще его начальник цеха вызвать мог. Нас всех ругает попусту, а Грача хвалит, нам плату порезал, а ему даже премию дал. И на чертилу злобную обижается. Но Грач ничего, не скурвился, с нами делился, за нас заступался. Иногда вызывал его цеховой к себе в контору.

— Может, он к нему и пошёл?

— Даже если б и пошёл, то непременно вышел, долго обычно не держут.

— А если не вышел?

— Об этом я не думал. Слуш, а точно, а если он там всё ещё от пожара прячется? Ну грамотный, ну голова. Точно! А ведь на сталелитейке я его и не искал вовсе. Надо пробраться туда и пошукать. Только на входе охрана злющая презлющая. Лишнего не неси, лишнего не выноси, обшмонают всего, до нага разденут при всех и только потом отпустят.

— Тогда через забор перелезем.

— Не получится, там патрули ходют. Смотрят, чтоб наш брат ничего не стащил. А возле склада самые страшные стоят. Если в ночь работаешь, так они на тебя пялятся и пялятся будто голодные, аш глаза светятся. Ещё и ходят бесшумно.

— Давай хоть попробуем? В каком доме контора цехового находится?

— Тебе зачем в контору-то?

— Если у цехового к Грачу дела были, он мог это записать. Премию точно записывают, она расход, из которого воровать можно. Напишут одну циферку, денег дадут меньше, а разницу себе в карман.

— Во как. Так это нас всех могут с оплатой обманывать, получается?

— Наверное. Если найдём конторскую книгу – узнаем.

— Это надо найти обязательно. Может в ней и про Грача чего будет. Контора во-он там, у стеклянного окошка. Вот чёрт!

Перед ними стоял крепкий деревянный забор, высотою со взрослого. Доски плотно так прибиты, ни щёлочки, ни поперечены, зацепиться чтобы перелезть не за что. Некоторые полосы были свежее остальных. Ещё недавно тут был лаз, но перед барской проверкой его нашли и заделали, огорчив Василя.

— Эй, ты что делаешь? — он посмотрел на барчука, который не отрывал взгляда от подножия забора и в причудливом жесте держал руку.

— Гвоздики плавлю, чтоб доску вытащить.

— Так можно было?! А меня научишь?

— Угу. Держи перчатку. — рука барчонка вся была какая-то красновато-полосатая — Смотри прямо на гвоздик и представляй, что он вытекает как вода из кувшина, только жёлтая и горячая.

— Надо же, получается!

Вектор не отвлекался и полностью расплавил самый нижний гвоздик, немного обуглив деревяшку. Пока Василь плавит средний, надо было бы взяться за верхний. Но в душу прокрался непонятный страх, заставил насторожиться. Барчонок начал слышать шаги словно из неоткуда, и чем громче они доносились, тем сильнее хотелось убежать.

Друг тоже ни с того, ни с сего остановился, прислушался. Резко прошептал «Атас!» и побежал как можно дальше, потянув барчонка за собой. Скрылся за пригорком и прислонился к нему, заставив друга сделать так же, на попытку спросить бесцеремонно закрыл рот, смотря взглядом, полного страха.

Сколько они так лежали – оба были без понятия. Вектор дождался, пока навеянный страх полностью отступит, и после уже отважился пошевелиться и сесть поудобнее. Василь с испугом смотрел на товарища, будто того сейчас настигнут, и он умрёт, но раз ничего более не случилось, оттаял сам.

— Ты чего?

— А ты чего?

— Я шаги услышал и страшно стало, а потом ты побежал.

— А я складских охранников почуял. Не знаю, как объяснить. Когда они рядом, кишки сразу в узел завязываются, внутри неприятно так становится. Они ещё как-то магию чуют, черти. Я-то научился её внутри себя глушить, чтоб они меня не нашли, но думал щас за тобою погонятся, ты же так не умеешь, но обошлось. Давай-ка я тебя научу, а то мало ли, опять убегать придётся? Ток учти, когда заглушишь, ею пользоваться не сможешь.

— Вась, я не могу глушить, мне больно.

— Ых. И что делать? Найдут ведь.

— Ну раз обошлось, может они меня просто не видят?

— Видят, наверняка. Нам просто повезло.

— Ну давай на удачу тогда. Всё одно без конторской книги не узнаем, были ли у Грача дела с цеховым или не было.

— И обманывают ли с платой, да. Ну, раз мы не воруем, и ты барчук, думаю, накажут не сильно, если поймают. Только давай это — он вернул перчатку товарищу — поменьше магии. Я сейчас буду вообще без неё. Лучше всё ж не попадаться.

Они вновь, с опаской подкрались к забору. Доска осталась только на верхнем гвозде, получилось её сдвинуть. Сначала на чуть-чуть, сделав едва заметную щёлку, сквозь которую смотрели на патрули и глазели на цель – заветный вход в родной цех Василя, где на третьем этаже находилась контора. Прошмыгнуть никак не получилось бы. Пока один патруль разворачивался, второй уже смотрел прямо по курсу, где предстояло перебежать.

— А другого входа нет?

— Нету. Разве ты по стене ходить умеешь и через окно залезешь.

— Не, так я пока не умею.

— Ну вот. Придётся завтра ждать. Я побуяню, меня в контору вызовут.

— А дальше? Тебе в конторскую книгу заглянуть не дадут.

— Точно. И читать я не умею. Досадно.

Тут Вектор внезапно отодвинул доску, сорвался с места и добежал до цеха, Василь ничего не понял и лишь инстинктивно успел за ним.

— Ты как момент улучил?

— Проверка приехала, они отвлеклись, а я дёру.

— Во молодец. Эх, будь ты здесь почаще, столько бы натискали.

— Воруешь?

— Нет, что сам сделал, то и забираю. Раз я сам сделал – значит моё, а то, что мне цеховой продать подороже не даёт, так это из вредности, чертила.

— Наверное. Давай, веди в контору. Не видно не зги, как ты тут вообще работаешь? Жутко.

— Странно. Светло должно быть в такое время. Опять кишки вертит, охранники где-то рядом.

Темнота была полнейшая, будто окна закрасили смолью и забили досками. Даже привыкнув к этой черноте, разобрать пути решительно не получалось. Передвигаться приходилось на ощупь, благо Василь споткнулся о знакомую наковальню и дело пошло быстрее. Кое-как добрались до лестницы, но лучше не стало. Где-то в пролёте точно должно быть окно, стеклянное, прозрачное, но света всё не появлялось. Наконец, дверь конторки. Заперта.

— Грамотный, открыть сможешь?

— Без магии – неа.

— А гвоздями? Папка рассказывал, что так можно.

— Где я тебе гвозди возьму? Да и тонкие надо.

— На. — на удивление, гвозди действительно были хороши.

Век взял их и тут же начал копаться в замке, чутко прислушиваясь к каждому щелчку. — Самые тонкие в этом цеху я делаю. Давай договоримся, когда вырастем, ты у меня гвозди брать будешь? Только по хорошей цене, как на рынке.

— Конечно. Ты же мой друг, я тебе даже больше давать буду.

— А правда, что наши, Ольховские, поумирали все?

— Угу.

— Что от голода знаю, про растерзанного знаю. А Стриж и Щегол-то чего? Они на свечной же были, далеко отсюда. Пожар те места не сильно затронул. Сидят, наверное, за брата беспокоятся. Вот сейчас найдём Грача, и они снова на воскресном ходе увидятся.

— Не увидятся. Их убили.

— Кто посмел?! За что?! Они же честные ребята.

— Отец мой, вообще ни за что — сказал он с горечью.

— Ты что, не мог сказать, что вы друзья?! Ты просто стоял и смотрел, как твой отец убивает их? — Василь начал повышать голос.

— Я ничего не успел сделать — Век начал возмущаться в ответ.

— Какой из тебя барин тогда?!

— Барин – отец, а не я. Я для него то же, что и ты, что и вообще все.

— Не гони! Тебя грамоте учат, а нас нет. Тебя кормят в первую очередь, а потом нас. Тебя хорошо одевают. Даже от пожара спасли сначала барский дом! Что молчишь, стыдно?

— Скажи всё это моему отцу! Я здесь ни при чём! Тебя цеховой обижает, а что ты с этим сделать можешь? Думаешь, я могу отцу что-то сказать? Так меня тут же выпорют и хорошо, если розгами. Видел у меня все локти красные? Это отец за пощёчину выдал, которую я отвесил неделю назад. Неделю меня бьют по рукам за это, за ошибки, за всё, что угодно!

— Думаешь меня цеховой не бьёт?!

— И так в чём же разница?!

— Что ты – чистокровный и свободный. Вырастешь и сможешь идти куда хочешь, а я по гроб к этому цеху привязан. Взрослого тебя и не подумают бить, а меня продолжат.

— Вырасту, прикажу чтобы не били!

— Только и остаётся.

— Давай поищем про Грача и уйдём — Век толкнул отпёртую дверь.

Оба раздражённые, они начали на ощупь искать свечу или хотя-бы лучину. Кое-как нашли, и барчонок по привычке тут же зажёг её щелчком.

— Эй! Ты что?! — Снова перешёл на шёпот Василь — Сказал же, без магии. Охранники теперь сюда идут, вот гадство. Давай быстрее ищи.

— Ищу, ищу. Вот она, за шкафом. В таких спрятанных вся правда.

— Давай скорее — Василь прикрыл дверь, чтобы свет не вырывался наружу.

Вектор положил книгу под свет лучины, привычно отлистал до самого конца и начал всматриваться в аккуратно расчерченные таблицы. После первой же строчки он оторопел, начал судорожно отлистывать назад страницу за страницей, затем с хлопком закрыл книжку, не выдержав выведенного чернилами. Но страх и паника навеяны не ими одними. Чернота густой бесформенной жижей просочилась под дверью и начала вырастать в нечто человекоподобное со знакомыми глазами-звёздами, и вместе с тем тела ребят сковывало, с каждой секундой обрекая на гибель. Тёмной стеной нечисть начала обволакивать барчонка, а крестьянина будто бы не видела вовсе.

Рука тянулась к кресту, но здесь не это нужно было, нужно бежать! Нужно забрать книгу! Но двинуться сейчас всё равно что через себя перепрыгнуть, и к тому же смертельно опасно. Что же делать? Что же?

***

Пока Кир выучивал рецепт, Альфред взялся за перо. «Надо бумагами Перси заняться — думал профессор — Как он это назвал, «перевести на человеческий»? Довольно меткое замечание. Как хорошо, что скорописью не пользуются давно, попробуй расшифруй её».

Стопочка папирусных листов казалась маленькой, но скорее всего всей бумаги, что есть сейчас на руках, не хватит, чтобы перевести полностью. Потому он, как в старые, и, пожалуй, не очень добрые студенческие годы, искал заголовки и переводил сначала их, благо здесь у глав есть название. Как бы ни было странно, почти все касались магии, причём не самых тривиальных вопросов, но, конечно, носящих отпечаток своего времени. «Дар магии благо бог(а/ов?) или зло, питающее в человеке грехи гордыни, злобы, жадности и уныния?», «Стоит ли человек-маг наравне с бог(ом/ами)?», «Имеют ли душу только маги, или только у магов она может говорить?», «Какова плата за дар магии?», «Возможно ли обернуть магию против ея естества и заставить продлевать жизнь?», «Рене Кюстин, первооткрыватель вечной жизни»…

Последнее особо заинтересовало Альфреда. Вечная жизнь, конечно, невозможна, тем паче интересно, что же под этим в действительности имеется в виду. Способ переносить воспоминания о человеке в предмет, чтобы пересматривать их? Или создать устойчивого призрака из тех же самых воспоминаний? Или так называемую «душу мага» сделать менее хрупкой и устойчивой к воздействиям? А может перенос не воспоминаний, а прямо слепка сознания куда-нибудь? Почему бы и нет? В подвалах университета древние оставляли знания о куда более удивительных вещах.

Но, к его удивлению, речь шла именно о продлении жизни с помощью магии в прямом смысле этих слов. Причём этот труд заметно отличался от современных ему. Богословских вставок практически нет, куча пометок неакадемического характера, хотя структура изложения очень напоминала современную научную. Видимо писали маги опытные, но для себя. Будто это чей-то личный дневник, в который за неимением большого количества бумаги записывали только самые значимые и серьёзные вопросы.

Секрет вечной жизни оказался лишь секретом её продления, но настолько существенного, что автор надеялся и до вечности дойти. Состариться только к ста сорока годам! Что это, если не чудо? Сейчас будоражит, а тогда действительно могло казаться невероятным! Но ничего не оказалось бесплатным. Жизнь растянули считай вдвое, но за это поплатились возможностью колдовать. Человек остаётся магом, но не может этим пользоваться, поскольку вся энергия остаётся внутри, не тратясь, и почти не пополняясь, ею питается организм. Соответственно, и длина жизни зависит от внутреннего потенциала.

Дальше содержалась печальная история расколотой семьи. После открытия Рене Кюстин не задумываясь продлил жизнь своим детям, он, судя по всему, и писал эти листы. Его брат Леруа был против и стоял за то, что магия должна служить более полезным способом. Семья покололась надвое и часть ушла вслед за братом, основав отдельный род, и имя его стало фамилией, а Рене приписал приставку Де, чтобы в истории отделить магические и немагические семьи. Тот самый редкий дар, о котором всё время говорили в академии, но воочию видели только авторы древности – возможность колдовать без инструментов, оказался запечатан вместе со способностью Кюстинов к волшебству.

Альфред думал о том, что стоит рассказать товарищу об этом открытии поскорее, а то он приуныл в последнее время. «Интересно, Персиваль какой ребёнок в семье? Третий? Шестой? Девятый? Может у него в запасе ещё более полувека? Потенциал же огромнейший, будто магией всю жизнь занимался. Как так вышло, что в семье забыли про такой великий дар? Хотя, может попросту никто не считает года? Перси отца любил, считай лет двадцать ухаживал за ним, и даже он не знает, сколько старику на деле было.»

Лёгок на помине, Перси с грохотом открыл дверь мастерской.

— Пошли, помощь нужна — он был явно не в духе.

— Что случилось?

— Мизерат нажрался до беспамятства, надо в чувство привести.

— Тут я бессилен, на хоть что-то отрезвляющее у меня реагентов нет. К ночи приедут, тогда уже можно будет что-то сделать.

— Его хотя-бы поднять нужно.

— Даже если подымем, он с похмелья ничего хорошего не сделает.

— Вот почему именно сейчас, прямо перед делом? Я ж предупреждал его заранее — с досады он резко вдарил по несчастному косяку.

— С его любовью к вину этого следовало ожидать.

— Следовать-то следовало, но до держался ж как-то. Почему сейчас?.. Альф, а тебе же горе-граф доверяет?

— Доверяет, конечно, но не настолько, чтоб я за него его дела делал. Почему бы просто не перенести проверку на завтра?

— Завтра не получится, я с утра уезжаю.

— Что? Почему мне не сказал? Надо же урочные часы переставлять, я им тактику боя преподать не смогу хорошо, это получается полтора часа без дела бы сидели, расточительство непозволительное.

— Сам вчера узнал. Насчёт тактики книги можешь взять у меня, распоряжение уже отдал, тебя пустят всюду без вопросов.

— Так ты ещё и надолго. Насколько?

— Чёрт его знает, как получится. Планирую на дня два, вместе с дорогой меня недельку другую не будет, но мало ли, что выйдет.

— В столицу? Что ж такого стряслось?

— Потом. Пока нужно дела справлять. Поехали-ка ты со мной, профессура, в процессе разберёшься. Мизерату потом отчёт принесёшь, да и всё.

— Ну поехали. Чего один-то не съездишь?

— Не хочется одному сейчас, тревожно. Надо, чтоб человек хоть и молчал, но рядом был, хоть кто-нибудь.

— У тебя что, умер кто?

— Почти. Сказал же, не хочу обсуждать. Давай быстрее, скоро день кончится, а нам пять зданий осмотреть нужно.

— Трогай.

По пути они по большей части молчали, профессор иногда спрашивал какую-нибудь безделицу, Перси либо продолжал молчать, с безразличием смотря не изобилующий разнообразием пейзаж, либо отвечал односложно и безучастно, что продолжать разговор становилось решительно невозможно, но Альфред попытался снова:

— Тебе зачем меч с собой? На проверку же едем.

— Так безопаснее.

Снова молчание.

— Перси, а ты какой по счёту ребёнок в семье?

— Пятый.

— Хм. А у своего отца?

— Чёрт знает этого блудника — сказал он с усмешкой — может пятый, может шестнадцатый, может вообще двадцать первый.

— Я к чему спрашиваю. Перевёл часть бумаг, которые ты мне дал и там…

— Оставь. Давай как-нибудь потом и перестань уже меня на разговор вытягивать. Мне тишина нужна. Да и приедем скоро, уже трубу видно.

Приехали. На селе уже заканчивалось непонятное веселье. Праздник что-ль какой был? Священники ходили по палаточному лагерю и разговаривали с временно обитавшими там людьми. У входа стояло два грубых лицом и характером охранника, к тому же попытавшихся домотаться до Альфреда за то, что тот посторонний, но из одного из зданий вынырнул проворный цеховой и встретил проверку.

— Эй! Вы что! Это от пана Планка человек! Вам же сам хозяин сказал! Тупые черти! Хозяйское слово закон! Извините, господа, за столь неприятный приём, пришлось задержаться, увы. Милости прошу, проходите.

Цеховой Альфреду не понравился. Какой-то дёрганый, беспокойный, вертлявый, с нервным тиком на глазу. Персиваля глодало чувство опасности, но он отмахивался от него. Опять сбоит, как и рядом с озером, ничего необычного. Он просто неизбежно стареет.

Сначала осматривали сами здания, нет ли трещин в стенах, дыр, наклона и прочих неприятных для постройки вещей. Зашли в один из самых малых цехов. Цеховой, как бы он не был невзрачен, рассказывал обо всём явно со знанием дела, на вопросы о поднятии количества выплавки отвечал по существу и в целом в оценках сходился с расчётами.

Они вышли и направились ко второму цеху. Вдруг раздался треск и с третьего этажа дальнего здания полетели острые брызги разбившегося стекла. В окно выпрыгнул подросток с непонятной книжицей в руках. Увидев бегущих к нему людей, кинул им её и мысленно приготовился смягчить падение заклинанием, но, к его удивлению, книга упала, а он нет. Он получил очень больной удар со спины, словно вновь ударили плетью, но так сильно, что достали до кишок, что снова отнялись ноги. Он с опаской потянул руки к спине и нащупал нечто твёрдое, похоже проткнувшее насквозь, то, на чём он завис. Во рту появился вкус крови. По лицу, искажённому страхом, было видно – он понял, что умирает.

В самом цеху слышался сильный грохот, звон металла и топот сапог. Сквозь чернёные окна то и дело пробивались вспышки света. Из темноты вылетел Вектор, с ужасом взглянул на Василя и крикнул от ужаса. Увидев упавшую книжку, побежал за ней на перегонки с непонятным дёрганым мужиком. Прямо из-под носа управителя выхватил её, от чего у него левый глаз задёргался чаще, а чернота потянула свои ветки-тени к ребёнку. Но посланный профессором «режущий свет» отвадил черноту от этой идеи.

В селе забили тревогу. Персиваль тут же схватился за меч, но Альфред дёрнул за плечо.

— Нет, Перси. Ты же помнишь, что было в прошлый раз, тут магия нужна.

— Плевать. Мне недолго осталось, так смысл беречь себя? Лучше погибну в бою, как полагается воину.

Только профессор в ответ хотел заикнуться, что на самом деле ему жить да жить, но чернота, уронившая труп мальчугана и проползшая прямо рядом с ними, заставила сказать иное: «Лови её!». Вновь познавшее вкус человеческой магии, ничем не сдерживаемая, она ползла к самой лёгкой цели – к собравшимся около Федота детям, получавших с его рук свежеиспечённые просвирки перед начинавшимся причастием.

Не заметить существо было невозможно. Священник едва успел сотворить заклинание, последнее, на которое был заряд. Нечто ударилось об видневшийся красноватым от ударов купол щита, начав долбить своими отростками. Вдруг часть охранников, в основном те, что были у складов, почернели, став тенью и такими же чёрными змейками влились дьявола, заметно прибавив ему сил.

Вектор же остался с цеховым один на один. Сначала взрослый просто бегал за ним, но устал, встал отдышаться. Тут он резко вскинул голову, глаз перестал дёргаться, зрачки стали белее снега, и он неестественно быстро для себя продолжил погоню, но как-то странно. Раньше он кидался, пытаясь сбить ребёнка с ног, а теперь бегал исключительно за книгой. Век это понял и маневрировал особым образом: когда цеховой приближался к нему, плавно отводил книгу в сторону на вытянутых руках, а когда тот пытался схватить, резко прижимал обратно к себе.

Раза три так получилось сделать, но на четвёртый одержимый взял левее книги и угадал. Накинулся на мальца и вступил в схватку, издавая нечеловеческие звуки. В неравной борьбе цеховой наконец отобрал свои записи и тут же скинул с себя мальчишку. Только он хотел заклинанием их сжечь, но тут же получил лёгкий шлепок по загривку от едва дотянувшегося ребёнка.

Победа выскользнула из онемевших рук. Внутри себя цеховой бился в истерике и гневе, но снаружи стоял неподвижно, как статуя. Барчонок же, отобрав книгу, побежал на помощь к учителям, но его обогнала маленькая чёрная змейка, влившаяся в большое чёрное пятно.

От учителей, бившихся бок о бок со всей сбежавшейся на тревогу охраной, Вектор услышал лишь один приказ – беги. С испуга он повиновался, бросившись наутёк, но отбежав достаточно далеко, остановился. Может получится им как-то помочь? Бросать товарищей на поле битвы – бесчестно. В конце концов, он дворянин или крыска? Около кабака, за бочкой, он спрятал свой главный трофей и начал думать.

Выстрелом чистой магии черноту не проймёшь, надо что-то другое. Режущий свет слишком мало летит, рассеется.

Пока думал, чернота полностью обволокла купол, под которым прятались дети, несмотря на то что в неё неустанно тыкали пиками, резали мечами и самым больным для нечисти заклинанием. Она всё сжималась вокруг своих жертв, иногда убивая парочку атакующих. Сам купол становился всё меньше, заряд кончался. Федот наспех учил детей режущему свету под исчезавшей защитой. Щит совсем ослаб, дал внушительную трещину и наконец, раскололся, жертвы в мгновение ока были убиты и опустошены, даже не успев дёрнуться.

Чернота, поглотив столько магии за раз, теперь испытывала неуёмную жажду пожрать ещё, как можно больше, всё вокруг. Оно теперь ещё сильнее, ещё быстрее, пора наконец прикончить надоедливых так сопротивляющихся вкусных людишек. И обрушила град атак на самого вкусного из них – Персиваля. Профессор выставил защиту, но сотни тысяч ударов в мгновение разрушили заклинание и пронзили Перси насквозь. Вместо мгновенного поглощения нечто будто растягивало удовольствие, которое для него было важнее сотни ударов и даже порезов светом. Следом один за другим умирали окружившие нечисть воины. Профессор кое-как смог устоять, да и то постоянно получая раны.

Всё, что успел придумать Вектор – отдать Альфреду крест, он ему нужнее сейчас, с ним учителя не убьют. Хотя бы его надо спасти. Он успеет добежать до него, обязательно успеет. Он видел, что учителю это не понравилось, что тот повернулся к нему, строго крикнул «Век, назад!», и тут чёрное щупальце пронзило учёного.

После секунды испуга и горечи в Векторе вскипела неудержимая ярость, жажда мести заглушила чувство страха и тревоги. Он ни на что не надеялся, плана не было, хотелось лишь одного: убить. Отомстить за Василя, за учителей, и за всех, что были скрупулёзно записаны в стащенной книжонке, за всех, кого убили у него на глазах. Он мгновенно сконцентрировался, накопив магию до краёв. Снова, как и в том осиновом лесу, хотелось прочитать заклинание. Тогда внутри ощущалась пустота, ибо сил для заклинания совсем не хватало, но сейчас он может всё, он может навсегда прикончить грёбаную гадину! Неведомая сила сама вытащила из памяти «испепеляющий свет». Пока он мысленно творил заклинание, вокруг его головы и рук свет скапливался в ореол. Вектор вплотную подбежал к дьяволу. Последнее, что ребёнок услышал перед выплеском магии, едва донёсшееся сиплое учительское: «Век, нет, не надо»… Но останавливаться было поздно. Хлопок – и всё вокруг тут же залило белым слепящим светом.

***

Вектор очнулся сидя на коленях на прохладной траве. Непонятный серый туман лежал густой пеленой, скрывая от глаз всё на расстоянии вытянутой руки. Ребёнок видел себя как будто в лунном свете, но вокруг — ничего, только высокая трава, туман и сильный запах сырости. Небо абсолютно пустое: ни луны, ни звёзд, ни облаков, только тьма и ничего больше.

Внутри непривычно спокойно, тихо, ни следа гнева, страха и отчаяния, что были мгновение назад. Попытался сконцентрироваться, но ничего не получалось, будто магия отсутствовала вовсе. Он посмотрел на свои руки. На них не оказалось перчаток. Опустив голову, ребёнок увидел воду, стоячую, без намёка на волны или рябь, ровную, как зеркало. В отражении не было ничего необычного, кроме глаз. Они были совсем чёрными. Может видится так потому, что тут мало света? Откуда он вообще идёт?

Подавшись вперёд, ребёнок дотянулся до воды. Наклонившись над гладью, Вектор глубоко дышал прохладным влажным воздухом. Почему-то так хочется пить… Первую зачерпнутую воду паренёк процедил сквозь пальцы, смотря на сверкающие ручейки. Вот он, источник света — вода. Зачерпнув снова, он начал поглощать её: жадно, быстро, с наслаждением, будто жажда мучила целую вечность. Невольно зажмурился, свет бил прямо в глаза.

Чем больше ребёнок пил, тем быстрее развеивался сон, тем меньше оставалось света. Вернулось осязание, перчатки точно были на руках, на лбу лежало холодное мокрое полотенце. Чувствовалось обволакивающее тепло растопленной печи сквозь вымокшую в поту одежду, вокруг витал противный запах лекарств, доносилось столь знакомое бурление алхимического куба, об дерево с неприятным лязгом ударилась брошенная пустая фляжка. Но вместе с этим всё ещё было очень, очень темно. Вектор едва смог различить силуэт человека, склонившегося над ним.

— Вектор, прошу, очнись, ну же — шептал Альфред испуганно. — O mein Gott. Посмотри на меня, ты слышишь? Посмотри. — от учителя остро пахло потом и едва уловимо тянуло перегаром.

— Вы выпили, да?

— Да, самую малость.

— Почему так темно? Сейчас ночь, да?

— Боже мой…

Из окон лился свет полуденного солнца.