Чёрный шум

Глава 1

Глава 1.

Окрестности Чебоксар.

Вторую неделю Ильзат жил у охотника в лесу под Чебоксарами и до сих пор не решил, считать ли это спасением.

Нашёл его не человек, а собака. Валера вывел старика к оврагу, где Ильзат лежал вторые сутки без еды, закутавшись в куртку, и даже не пытался встать. Иван Сергеевич долго смотрел на него сверху вниз, потом сказал: «Живой, значит. Ну, пошли». И всё. Ни одного вопроса, ни одного «откуда ты». Вопросы начались потом.

Ивану Сергеевичу было на вид лет шестьдесят пять — крепкий старик с длинными седыми волосами до плеч и серьгами сразу в обоих ушах, что для человека его возраста казалось Ильзату почти оскорбительным. Одевался он так же не по годам: косуха с полустёршимися нашивками рок-групп, поверх — камуфляжные штаны, будто он одновременно собрался на рок-концерт и в засаду. Ильзат не раз спрашивал, как такое сочетание вообще должно прятать человека в лесу, но ответа не получал — только усмешку в седую бороду.

С собой старик постоянно таскал мачете за поясом и старый кассетный проигрыватель на плече, будто оба предмета были частью его тела. Это тоже настораживало Ильзата: он не понимал, зачем в лесу, где военные вычищали целые деревни, ходить увешанным железом и музыкой одновременно, как приманкой.

Дом стоял там, где никакого дома быть не должно. Не на поляне, как положено охотничьим избам, а в самой гуще леса, зажатый ельником и берёзами так плотно, что к нему не вела ни одна тропа. Ильзат в первый день прошёл бы в двадцати шагах и не заметил бы. Бревенчатый, с мансардой, с пристроенной баней, с поленницей до самой крыши и погребом под кухонным полом, где старик хранил то, что удавалось насолить или закоптить впрок.

За еду и ночлег Ильзат помогал по хозяйству. Колол дрова, чистил силки, таскал воду с реки в двух вёдрах на коромысле, которое старик смастерил сам, — работа несложная, но однообразная настолько, что мысли начинали крутиться по кругу, пока руки делали своё. Иван Сергеевич в благодарность делился с ним едой, иногда даже мясом. Когда Ильзат жил один, мясо было для него почти роскошью: за семь лет он так и не научился толком охотиться. Раньше он был подтянутым, даже спортивным, теперь — исхудавшим, с впалыми щеками и слишком заметными костями запястий. Волосы у него были чёрные, коротко стриженные, рост около метра восьмидесяти — для азиата, как любил повторять старик, вполне внушительный. Кожа была светлее, чем можно было ожидать: мать была русской, а отец — якутом, и смуглого оттенка Ильзату не досталось. О семье он не рассказывал, сколько бы Иван Сергеевич ни спрашивал.

Иногда, когда он наклонялся над колодой с топором, перед глазами без всякого повода вставал автобус: тесный проход, крик у дверей, отцовская спина, которая уходила вперёд первой. И отцовский голос, раньше, до автобуса: «Сейчас не до них». Он каждый раз коротко встряхивал головой, будто это могло помочь, и возвращался к дровам.

Прозвище появилось на третий день. Ильзат сидел над миской с кашей, а Иван Сергеевич, разглядывая его через стол, вдруг сказал: «Слушай, а ты на Джеки Чана похож. Только без трюков». И сам засмеялся. Ильзат улыбнулся из вежливости — гостю в чужом доме грубить не полагалось. На следующее утро старик бросил: «Доброе утро, Джеки». Потом ещё раз, и ещё. Ильзат каждый раз улыбался тем же ртом, а внутри всё стягивалось в узел. В Якутске его называли разными словами, и среди них не было ни одного доброго. За семь лет в лесу он успел от этого отвыкнуть, и теперь оно вернулось — от человека, который его кормил.

Вечерами Иван Сергеевич включал кассетник. Музыка была на английском и на языках, которых Ильзат вообще не понимал, и он сидел, стиснув зубы, пока однажды не выдавил: «Выруби эту хрень». Старик послушно выключил, посмотрел на него, как на человека, сказавшего что-то на незнакомом языке, и час спустя включил снова, только чуть тише.

На восьмой день он перестал звать его Джеки. Заметил, видимо, что улыбка не доходит до глаз. Ильзат вздохнул с облегчением, но осадок остался — не там, где его легко выковырять и забыть, а глубже, в месте, куда за семь лет набилось слишком много всего, чтобы разбирать по одному.

* * *

В тот вечер Иван Сергеевич разделывал мясо на длинном столе у печи. Валера лежал в углу, положив морду на лапы, и следил за каждым движением ножа. За окном догорал закат, приёмник на полке тихо шипел помехами, и в доме пахло дымом и свежей кровью.

Ильзат поставил у двери вёдра и принялся стягивать с плеч коромысло.

— Слушай, — сказал Иван Сергеевич, не поднимая глаз от мяса. — Я вот всё думаю. Родители-то у тебя живы?

Ильзат замер с коромыслом на плечах.

— Не знаю.

— Как это — не знаю?

— Вот так.

Нож стукнул о доску.

— Отец, мать? Хоть имена скажи. Туристы разные ходят, мало ли, спрошу...

— Не надо.

— Я ж не из любопытства...

— Я сказал, не надо.

Иван Сергеевич наконец посмотрел на него. Взгляд у него был непривычно внимательный, без обычной усмешки, и Ильзат вдруг понял, что на него смотрят не как на гостя, а как на человека. Почему-то это было хуже. Он отвернулся и принялся возиться с вёдрами.

— Ладно, — сказал старик, помедлив, и вернулся к ножу. — Молчи. Молчаливый герой, как в кино. Джеки Чан, только без...

Он осёкся. Поздно.

На кухне стало тихо. Только приёмник шипел на полке, и Валера поднял голову.

— Не называй меня так, — сказал Ильзат.

— Да я ж по привычке...

— Ты две недели меня так называешь.

— Неделю. И перестал. Ты ни разу не сказал, что тебе не нравится.

— А должен был? Я у тебя в доме.

— Ты у меня в доме, а не в плену. Сказал бы, и всё. Я не телепат.

— Я говорил, — тихо сказал Ильзат. — Глазами. Только ты смотришь и смеёшься.

— Ну, извиняй, пацан, — пожал плечами старик. — Если обидел.

— Это не извинение, — тихо сказал Ильзат.

— Идиот, — спокойно сказал Иван Сергеевич. — Если б я тебя презирал, я бы тебя в дом не пустил. А я кормлю, пою, а он ещё и жалуется. Сам-то ты извиняться не пробовал?

— Мне не за что. — Ильзат чувствовал, как у него дрожат руки, и сжал ручку ведра.

— Тогда выметайся, — ровно сказал старик, снова опустив глаза к мясу. — И чтоб я тебя тут больше не видел.

Ильзат поставил ведро. Молча взял рюкзак и закинул на плечо, не сразу попав в лямку.

— Ты чего? — Иван Сергеевич удивлённо поднял брови. — Из-за того, что я пару раз назвал тебя Джеки Чаном? Не понимаю, что в этом такого.

Ильзат остановился в дверях.

— Спасибо за еду, — сказал он, не оборачиваясь.

И тихо прикрыл за собой дверь.

* * *

Иван Сергеевич смотрел на закрытую дверь ещё несколько секунд. Потом очень аккуратно положил нож, вытер руки о штаны и не стал запирать засов.

— Вот пацан, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Вроде в большом городе жил, а из-за ерунды обиделся. Воспитание, видать, паршивое. Батька какой-нибудь олигарх, вот и разбаловал: раз из Якутии приехал, деньги точно были. Хотя странно: про семью ни слова, сколько ни спрашивай.

Валера не отреагировал.

— Ладно. Долго он всё равно не протянет. Если на военных не наткнётся... — Он замолчал на секунду, и из голоса пропала привычная лёгкость. — Если не наткнётся, дня через два припрётся обратно, переборов свои принципы. Верно я говорю?

Гончая одобрительно гавкнула.

— А если и не вернётся, нам с тобой вдвоём тоже неплохо.

Он подошёл к полке и повернул ручку приёмника. Шипение усилилось.

— Интересно, кстати, чего ему моя музыка не нравилась. Кто у меня раньше ни останавливался, все просили погромче, а этот: «Выруби эту хрень».

Он передразнил Ильзата, прищурив глаза и скривив голос почти по-детски капризно, и сам первым рассмеялся собственной пародии.

— А Джеки Чан ему чем не угодил? Такой актёрище был. Это сколько бы ему сейчас было — лет сто, наверное.

Валера гавкнул два раза.

— Думаешь, больше? Может, и больше. Только фильмы с ним и до всей этой заварухи достать было непросто, а сейчас — даже если найдёшь, смотреть негде. Хорошо хоть по радио музыку крутить начали. В последний раз что-то похожее на «Аукцыон» ловил, аж молодость вспомнил. Свои-то кассеты я уже наизусть знаю, даже те, что на английском.

Он крутил колёсико, и в динамике шуршали помехи, тянулись обрывки чужих голосов и гасли.

— Как же там было... Шум какой-то. Не то белый, не то чёрный. Ты не помнишь, Валер?

Пёс дважды отрицательно мотнул головой и гавкнул.

— Ну и ладно. Чёрный, точно. «Чёрный шум» называется, вспомнил. Частоту я всё равно записал. Хотя странно, что на тех, кто транслирует, вояки до сих пор не вышли. А может, сами и транслируют. Да нет, бред какой-то.

Он покачал головой, отгоняя мысль, вернулся к мясу и ещё долго, пока резал, косился на дверь.

* * *

Лес встретил Ильзата сырой прохладой. Сентябрь в этом году стоял странный: днём почти по-летнему тёплый, к вечеру промозглый, и берёзы вокруг уже желтели, а клёны за оврагом ещё держали зелень. Между стволами тянулась паутина, на каждой нитке дрожали капли росы и вспыхивали в последних лучах закатного света, как рассыпанные бусины. Пахло грибами и прелой листвой.

Он шёл быстро, почти бежал, пока злость держала ноги. Потом злость начала остывать, и на её месте появилась пустота, а в пустоте громко заговорили мысли.

— Старикашка чёртов, — бормотал он себе под нос, перепрыгивая через поваленный ствол. — Сидит в лесу не первое десятилетие, разговаривает только с собакой, с людьми разучился. Хотя из лука, конечно, стреляет как Робин Гуд, будь он неладен. Но это не отменяет того, что он редкостная сволочь. И музыка эта у него — непонятная, на иностранных языках. Из-за такой музыки людей по бункерам и распихали. А батю...

Фраза застряла в горле. Ильзат остановился и несколько секунд просто стоял, глядя в никуда.

Он оглянулся. Дома уже не было видно, да и тропы за спиной тоже: ельник сомкнулся так, будто никто здесь никогда не ходил. «Ну и ладно, — подумал он. — Семь лет прожил один, и сейчас не пропаду». И тут же понял, что ночевать придётся в лесу — без каши, без печки, без чужого ворчания за стенкой. Злость почти прошла, осталась обида, а под ней что-то нехорошее, похожее на стыд. «Через час вернусь, — подумал он. — Нет. Не вернусь. Он сам выгнал».

Лес вокруг стоял пустой и тихий, без птичьего гама и далёкого гула машин, который Ильзат ещё помнил по прежней жизни и которого теперь не хватало гораздо больше, чем он готов был признать. Семь лет назад такая тишина показалась бы благословением. Теперь она давила, будто весь мир затаился и ждал, кто выдаст себя первым.

И в этой тишине впереди тявкнула собака.

Ильзат замер. Тявкнула ещё раз — звонко, высоко, совсем не по-боевому. А потом донеслись голоса.

Он не стал думать. Тело среагировало раньше мысли: Ильзат метнулся в ближайший овраг, скатился по склону в мокрые прелые листья, выхватил из-за голенища нож и вжался спиной в глинистую стенку. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно за версту. Он зашептал молитву — те слова, которые знал с детства, — не потому, что верил в эту минуту, а потому, что молчать было страшнее.

Голоса приближались. Их было трое: двое мужских — один тонкий, весёлый, второй низкий, ленивый — и женский, ясный, с насмешкой. Слова долетали обрывками, потому что кровь шумела в ушах.

— ...помнишь, тут на тебя кабан выскочил?

— Да иди ты. Он просто стоял.

— Стоял и смотрел на тебя как на обед, — лениво отозвался второй мужской голос.

Они засмеялись. Беззаботно, громко, как смеются люди, которым некуда спешить и нечего бояться. Люди с оружием. Именно это Ильзата и испугало.

Лай вдруг стал ближе. Звонкий, пронзительный, он летел прямо к оврагу. Ильзат сжал нож так, что побелели пальцы. «Найдут, схватят. Как тогда». Мысль пришла холодная и ясная, без всякой паники, и вместе с ней пришло решение. Второй раз он не дастся.

— Что там, Жулька? Нашла кого? — спросил весёлый голос совсем рядом.

Собака с визгом скатилась на край оврага. Ильзат не стал дожидаться, пока к нему подойдут вплотную. Он выпрыгнул первым — с ножом наперевес, с колотящимся где-то в горле сердцем — и бросился на того, кто держал поводок. Мужчина, впрочем, уже был готов к тому, что из оврага выскочит какой-нибудь зверь: он вскинул лук, снятый со спины ещё на первый лай, и, не разбирая толком, что перед ним, выстрелил.

Ильзат не успел среагировать. Стрела вошла в бедро, и от острой, обжигающей боли он выронил нож, схватившись за рану обеими руками. В следующее мгновение тяжёлый берцовый ботинок врезался ему в лицо — и мир сначала потемнел, а потом пропал совсем.

* * *

Очнулся Ильзат от громкого смеха. Смеялись совсем рядом, в соседней комнате, — сразу несколько голосов, перебивая друг друга, — и смех этот доносился глухо, будто через вату. Он открыл глаза, но ничего не изменилось: темнота стояла такая плотная, что от неё слегка кружилась голова. Зато вернулась боль — сначала тупая и разлитая по всему телу, потом всё более определённая, словно кто-то неторопливо расставлял её по местам.

Не вставая, он принялся осторожно проверять, что с ним сделали. Бедро оказалось туго перебинтовано, повязка под пальцами была тёплой и чуть влажной. Голова отзывалась тяжёлым гулом на каждый вдох, а на лбу, над бровью, нашлась огромная шишка, поверх которой кто-то аккуратно налепил пластырь.

«Берцы, — подумал Ильзат, осторожно проведя пальцем по вздувшейся коже. — С железом в носке, не иначе. Хорошо ещё, что череп не раскололи».

Следом за этой мыслью пришла другая, куда менее приятная. Он вспомнил, кто в здешних местах носит берцы. И кто умеет вот так, быстро и аккуратно, перевязывать раненых — ровно настолько, чтобы те дожили до места назначения.

«Твою мать, надо отсюда валить. Это вояки, сто процентов. А перемотали меня, чтобы раб покрепче был».

О лагерях, где людей гоняют на работу, пока те не сломаются, он знал достаточно, чтобы не сомневаться: это правда. Из соседней комнаты снова грохнул хохот, и от него стало только страшнее — так смеются люди, уверенные, что добыча никуда не денется. Единственная дверь вела именно туда, откуда доносился смех, и о ней Ильзат старался не думать.

Он осторожно приподнялся на локтях, замер, прислушиваясь, не скрипнет ли койка, и принялся шарить рукой в темноте в поисках хоть какого-нибудь шанса. Пальцы наткнулись на что-то мягкое и шершавое — плотную ткань, свисавшую от самого потолка. Он аккуратно отдёрнул её в сторону, и в комнату хлынул робкий лунный свет, нехотя, понемногу заполняя углы.

— Бинго, — выдохнул Ильзат одними губами.

Это слово он подцепил у Ивана Сергеевича: до знакомства со стариком он вообще не знал, что оно значит. Теперь оно прилипало само, как простуда.

За тканью оказалось окно, а рядом с ним, у самой стены, темнел силуэт табуретки. Раздумывать было некогда. Ильзат схватил её за ножку, размахнулся и ударил по стеклу. Звон получился оглушительный, смех в соседней комнате мгновенно оборвался, но он уже переваливался через раму. Осколки торчали из нижней части окна, как сталагмиты, и вторая нога, зацепившись за них, тут же вспыхнула острой болью. Какую из двух ног теперь беречь, Ильзат не понимал — и, так ничего и не выбрав, просто вывалился наружу и побежал, спотыкаясь, прочь от дома, в лунную темноту.

Далеко уйти он не успел. Сзади раздался яростный лай, и уже через несколько мгновений существо, издававшее эти звуки, вцепилось ему в левую ногу. Ильзат рухнул плашмя и, не разбирая, что делает, принялся лягать зверя правой ногой по морде. Вскоре он услышал топот и голоса выбегавших из дома людей, а следом — ещё один собачий лай, глубже и басовитее первого.

— Ну вот и всё, — пробормотал Ильзат, окончательно перестав бороться за свою ногу. — Попал я по полной. Прости меня, боже, за мои грехи...

— Жулька, фу! — кричал женский, почти девичий голос.

— Ильзат?! Твою дивизию!..

Мужской голос на полуслове из яростного стал недоумевающим, и в этом недоумении было что-то до странности знакомое. Где-то позади, отстав от остальных, двое парней разразились хохотом.

Ильзат лежал на ещё тёплой сентябрьской земле, раскинув руки в стороны, и продолжал бормотать молитву — теперь уже скорее по инерции. Девушка подбежала и подхватила на руки маленькую, едва ли крупнее кошки собачонку, не желавшую выпускать его ногу, а сразу вслед за ней подлетел другой пёс, огромный и гладкошёрстный, запрыгнул Ильзату на грудь и с энтузиазмом принялся лизать его растерянное лицо.

— Валер, а ну слезь с этого идиота!

Подошедший мужчина принялся оттаскивать пса, который слезать упорно не хотел. Ильзат открыл глаза. Над ним, придерживая за ошейник рвущуюся гончую, стоял тот самый «чёртов старикашка».

— Вот позорник, — произнёс Иван Сергеевич, глядя на него сверху вниз. — Трёхкилограммовая дворняга с ног сбила.

— Сергеич, он тебе ещё и окно расбил! — крикнули откуда-то из-за его спины.

— Твою ж мать, — проворчал старик себе под нос. — Сплошные проблемы от тебя. Будешь отрабатывать, молокосос.

Только теперь Ильзат понял окончательно, кто перед ним стоит и что никаких военных здесь нет, и с облегчением откинул голову обратно на землю.

Через несколько минут все уже сидели за столом в доме Ивана Сергеевича. Девушка, вполголоса ворча, успела промыть Ильзату порезы на голени и перебинтовать их заново — быстро, умело, не поднимая глаз. На столе горела керосиновая лампа, и жёлтый свет делал незнакомые лица мягче, чем они, наверное, были на самом деле.

Двое парней, сидевших по левую руку, почти не переставали смеяться, а если и затихали, то всего на несколько секунд, будто копили силы для нового приступа. Напротив Ильзата устроилась та самая девушка лет двадцати — и, как ни странно, такая же азиатка, как он сам. Она показалась ему симпатичной. Справа сидел хозяин дома, и именно он заговорил первым.

— Скажи мне, мой друг... — начал Иван Сергеевич. — Я тебе два дня давал, а ты и двух часов не продержался. Ты совсем дебил? Нахрена ты вообще побежал?

Ильзат замялся.

— Я думал, меня военные взяли, — неуверенно выдал он.

— Сначала тебя подстрелили из лука, потом притащили ко мне, перевязали и уложили на ту самую койку, где ты две недели спал. Тебе не кажется, что для военных это как-то не по-военному?

— А я откуда знал? В комнате было темно.

— Ладно, допустим. А зачем ты тогда кинулся на трёх человек с одним ножом? Были бы это вояки, лежал бы ты сейчас в овраге с дыркой в голове. Хотя тебе что дырка, что без дырки. Кто тебе вообще сказал, что они пленных берут?

— В церкви сказали, — промямлил Ильзат и отвёл глаза.

Иван Сергеевич фыркнул так, словно услышал что-то неприличное.

— Нашёл кому верить. В бога верь, никто не запрещает, но этим тварям доверять не смей. Думаешь, мало верующих они военным сдали? Почти все церкви в округе работают на Союз. Кого — в трудовой лагерь, кого — под крест на дворе у храма, если работать не хочет или знает слишком много. А в поселение или в бункер тебя не пустят: ты же там всем растрындишь, что никакой войны не было.

— А ты откуда знаешь?

— Поверь мне, Ильзатушка: информация из первых уст.

— Ты просто в бога не веришь, поэтому так и говоришь.

— Не хочу перед тобой отчитываться, но в бога я верю побольше твоего. Просто не понимаю, зачем выставлять веру напоказ и гордиться ею как достижением.

— Ой, дед Вань, сейчас опять начнётся, — вставил изрядно уставший на вид парень-блондин с длинными кудрявыми волосами, собранными в пучок на затылке. — Был бы этот ваш бог, такой херни, как сейчас, не происходило бы.

— Считай как хочешь, Тошь, — спокойно ответил Иван Сергеевич, — но это нам наказание за всё, что мы творили.

— Лично я за свои двадцать два года ничего настолько страшного не натворил, чтобы заслужить «кару божью».

— Это не из-за твоих...

— Сколько раз я это слышал. Ладно, не знаю как вы, а я спать. Всё равно тебя не переубедить, — перебил деда кудрявый блондин и ушёл наверх.

Иван Сергеевич проводил его взглядом, потом повернулся к Ильзату — с лёгкой грустью и усмешкой одновременно.

— Ладно, лучше уж так, чем тупо верить непонятно во что, слушая идиотов в рясах.

— Зараза, хотел тебя со всеми сразу познакомить, но придётся пока только с этими голубками, а с Антоном потом как-нибудь.

— Дед Вань, — с упрёком и заметным смущением протянула девушка.

— Да ладно-ладно, шучу. На самом деле Никитка с Антоном, а Анька так, третья лишняя.

— Да хватит тебе, Сергеич, а то пацан вообще перестанет понимать, что к чему. Я Никита, это Аня.

Из-за стола поднялся и протянул Ильзату руку высокий, но очень уж тонкий короткостриженый парень — особенно тонкий по сравнению с Антоном, который ростом не удался, зато плечи имел такой ширины, что в них вполне поместились бы два Никиты. Из всей мужской половины этого застолья Никита показался Ильзату самым нормальным. Недолго думая, Ильзат тоже поднялся и пожал протянутую руку.

— Это я тебя, кстати, подстрелил, — добавил Никита и виновато потёр затылок. — Извини. Думал, кабан.

Ильзат невольно отметил, что извиняться, оказывается, можно и так — коротко, без «пацана» в конце.

— Так, на чём бишь я? — продолжил Иван Сергеевич. — А! У Никиты с Антоном крепкая мужская дружба, если ты понимаешь, о чём я.

Старик очень наигранно подмигнул, и Ильзат на какое-то время действительно ему поверил. Иван Сергеевич перевёл взгляд на Никиту и артистично закатил глаза.

— Ладно-ладно, Никита уже почти женился на моей внученьке, а другой внук ходит и защищает жениха с невестой. Думаешь, кто тебя так ловко выключил? Ну вот.

— Не обращай внимания на его шуточки, — по-учительски сказала Аня. — Чудаковатый он, немного.

— Я вообще-то всё слышу, — перебил её явно довольный собой Иван Сергеевич. — И не чудаковатый, а просто у кого-то чувства юмора нет.

Наконец Ильзат набрался смелости и впервые за вечер сам подал голос:

— Внученька? Я не ослышался?

— Да, родная внучка, а Антон ей двоюродный брат. А что такого? А-а-ага, я понял, что ты имеешь в виду. То, что она такая же японка, как и ты.

— Дедуш, — с лёгкой насмешкой протянула Аня.

— Я не японец, — не понял шутки Ильзат.

— Вот я и говорю: кое-кто не понимает шуток.

— Не запутывай его окончательно, — вмешалась Аня и повернулась к Ильзату. — У дедушки было две дочки: мама Антона и моя. А мой папа башкир, поэтому дедушка и зовёт меня японкой. А у тебя родители кто по национальности? Оба азиаты или как у меня?

— Папа якут, — неуверенно промямлил Ильзат. — Мама русская.

— А, ну вот, видишь, мы с тобой похожи.

— Ладно, монголо-татары, на сегодня хватит, завтра ещё наговоритесь, — сказал Никита и коротко рассмеялся, прикрыв рот рукой.

— Никит, и ты туда же? — Аня повернулась к Ильзату. — Не обращай внимания, они не расисты, просто юмор у них такой.

Иван Сергеевич, судя по приподнятым бровям, уже ждал новой вспышки, но Ильзат лишь кивнул — к собственному удивлению.

— Всем спокойной ночи, — сказал он и, хромая на обе ноги, побрёл в свою комнату.

— Спокойной, — раздалось ему в спину.

— Совсем ты его за две недели загонял, Сергеич, — тихо заметил Никита.

— Ой, не преувеличивай.

За спиной хлопнула дверь стариковской комнаты, застучали по лестнице шаги Ани и Никиты. В комнате Ильзата было прохладно: разбитое окно кто-то занавесил тем же куском ткани, и ночной воздух тонкой струйкой пробирался под него. Он лёг и ещё долго слушал, как наверху скрипят половицы и приглушённо переговариваются чужие голоса, — звуки, от которых за семь лет он совсем отвык.

Наутро Ильзат проснулся от стука железа за окном — будто кто-то бил молотом по наковальне. Ткань на разбитом стекле колыхалась от сквозняка, пропуская внутрь полосы утреннего света. Ноги всё так же ныли, а при малейшем прикосновении отзывались резкой болью. Шишка на лбу заметно уменьшилась, но болела по-прежнему. Он отодрал пластырь, скомкал и бросил под кровать, а потом ещё какое-то время сидел на краю койки, глядя в одну точку.

«А Аня-то красивая. И понимает меня лучше всех — хотя мы почти и не говорили, а всё равно понимает. И посматривала на меня как-то странно. А вдруг я ей тоже понравился? А, ладно, бред. У неё же Никита есть. Вроде неплохой парень, хотя и ржал надо мной вместе с этим Антоном. А Антон — такой же урод, как и его дед».

Из потока мыслей его выбил резкий крик с улицы:

— Твою мать, прямо по пальцу!

«Правда что-то куют, походу», — подумал Ильзат и принялся натягивать штаны, стараясь не задеть раны. Изрядно поношенные широкие джинсы, которые отдал ему Иван Сергеевич, никак не хотели налезать на перебинтованные ноги, но в конце концов он справился и вышел из комнаты.

На кухне, у комодов, суетливо копошились Никита и Аня. Они рылись в ящиках и не замечали Ильзата.

— Что случилось? — спросил он.

— Потом! Лучше помоги найти аптечку. Скорее!

Ильзат подошёл к комоду, стоявшему в углу, и без лишних слов достал аптечку из нижнего ящика, из-под стопки полотенец. Аня тут же выхватила её и бросилась на улицу, Никита — следом.

— Из-за чего такая паника? — пробормотал Ильзат и, ковыляя, последовал за ними.

Во дворе все столпились вокруг Антона. Иван Сергеевич держал его левую руку, сплошь залитую кровью, Аня с Никитой лихорадочно рылись в аптечке, а рядом на траве лежали два меча. Два настоящих стальных меча, как у рыцарей из Средневековья: один побольше, другой чуть поменьше. Всё внимание Ильзата тут же перешло на них.

— Ильзат, иди сюда, быстрее! — крикнули из толпы.

Подойдя ближе, он увидел, что большой палец Антона болтается, держась лишь на лоскутке кожи.

— Ильзат, придержи ему палец, — приказал Иван Сергеевич.

Ильзат послушался и, стараясь не смотреть, приложил обрубок к руке в месте среза. Антон тихо простонал.

— Дед, давай быстрее!

— Не кричи, а то сейчас дорублю.

Иван Сергеевич выхватил из аптечки бинт и спирт, подхватил с земли небольшую ветку, быстро смочил бинт и принялся перематывать палец — вернее, то, что от него осталось. Антон застонал сильнее.

— Терпи, зато, может, с пальцем останешься, — сказал старик и примотал к пальцу палку. — Так, ладно, пока оставь. Всё, что могли, мы сделали. Нет, не всё — чуть не забыл.

Он протянул Антону таблетку активированного угля.

— Ну, чтобы понадёжнее скрепить.

— Ну дед, если я без пальца останусь, это на твоей совести.

— А блокировать нужно как я тебя учил, а не сверху, как в кино. Был бы реальный бой, остался бы не только без пальца. А вы даже палец перемотать нормально не можете. Учиться и учиться вам всем.

— Да, дед Вань, ты просто всё попрятал, не найдёшь ничего.

— А что вообще произошло? — вклинился Ильзат.

— Ну, как видишь, я своему внуку палец отрубил.

— Вы что, дрались на мечах?

— Во-первых, не дрались, а тренировались. Во-вторых, что ты так удивляешься? Меч впервые увидел?

— Д-да...

— Как же ты семь лет жил, если ни одного туриста не встретил?

— Туриста?

— Ну да, туристы. Ходят между поселениями, стараются найти всё, что может пригодиться, а если встречают военных, и те их замечают, — рубят их вот такими мечами.

— Мечами? Против автоматов?

— Иногда туристы делают себе самодельный огнестрел или снимают оружие с трупов вояк, но патроны и порох у гражданских конфисковали ещё перед самой эвакуацией, да и громко это. Выстрелишь — по рациям спросят, кто стрелял, а это ты, например, по оленю. И к тебе уже идёт несколько вооружённых групп. Так что огнестрелом почти никто из туристов не пользуется. Дорого и громко.

Ильзат слушал, глядя на лежащие в траве мечи, и вдруг поймал себя на странной мысли: впервые за семь лет ему не хотелось никуда уходить.

Если дочитали до сюда, оставьте отзыв, пожалуйста ))

Глава 2

Глава 2.

Неделя в доме Ивана Сергеевича прошла быстрее любой из двух предыдущих. Окно заколотили куском фанеры, и в комнате Ильзата теперь всегда стоял полумрак, зато больше не дуло. Рана на бедре затянулась неровной коркой, порезы на второй ноге перестали сочиться, а след от собачьих зубов на левой лодыжке из багрового стал жёлто-зелёным. Ходить Ильзат мог почти нормально, если не забывать, что нормально — это медленно.

Он ещё не привык к тому, что его не выгоняют. Ждал, что старик в любой момент вспомнит про окно и ткнёт пальцем в дверь. Вместо этого Иван Сергеевич каждое утро находил ему занятие: расколоть дров, перебрать картошку, подержать доску, пока Никита её пилил. И каждый раз называл его «молокососом» так, будто это было имя.

На восьмое утро, когда они завтракали на крыльце под тонким пасмурным небом, старик отставил кружку и обвёл всех взглядом.

— Значит, так. Колодец у нас во дворе ещё в июле ушёл, вода в вёдрах кончается. До реки километр. Аня с Никитой сегодня на огороде, мне надо мясо в погреб. — Он повернул голову к Антону, потом к Ильзату и довольно кивнул. — А вы двое пойдёте за водой.

— Дед, у меня палец, — тут же сказал Антон, не отрываясь от тарелки.

— У тебя их десять. Девять работают. А вот у этого, — старик ткнул ложкой в сторону Ильзата, — сколько ног?

— Две, — осторожно ответил тот.

— Работают?

Ильзат подумал.

— Полторы.

— Вот и отлично. Два калеки — одна рабочая единица. Берите вёдра и марш, пока воздух тёплый.

Аня за его спиной тихо фыркнула в кружку. Никита сделал вид, что очень занят куском хлеба. Антон со вздохом поднялся, подхватил с крыльца два ржавых вёдра и кинул одно из них Ильзату — тот поймал его, едва не потеряв равновесие.

— Пошли, инвалид, — буркнул Антон и зашагал к лесу.

* * *

Тропинка к реке шла через берёзовую рощу, и в это утро роща выглядела так, будто осень решила не торопиться и сначала примерить наряд. Половина листьев ещё держалась зелёной, другая половина уже желтела, а между берёзами пылали багровые осины — яркие, почти неприличные на фоне серого неба. Под ногами пружинил мох, пахло грибами и сыростью. Между стволами тянулась паутина, и на каждой нитке дрожали мелкие капли — словно кто-то развесил по лесу сотни стеклянных ожерелий. Ильзат поймал себя на том, что обходит их, чтобы не порвать, и тут же рассердился на себя за это.

Антон шёл впереди, раскачивая ведро в здоровой руке. Левую, с примотанной к пальцу щепкой, он держал прижатой к груди, как раненую птицу. Некоторое время они молчали. Слышно было только, как звякают вёдра и как где-то в глубине рощи упрямо стучит дятел.

— Это ты меня тогда, да? — наконец спросил Ильзат. — В лицо.

— Я, — не оборачиваясь, ответил Антон.

— Нормально так.

— Мог бы и сильнее. Ты на Никиту с ножом летел. Он у нас вообще не боец, тонкий, как жердь. Я просто среагировал.

— А стрелял он.

— Стрелял он, да. — Антон хмыкнул. — Он в оленя за всё лето три раза промазал, а в тебя с первой попытки. До сих пор в себя прийти не может. Ночью полдома разбудил, всё ходил по кухне и бормотал, что человека подстрелил.

Ильзат невольно улыбнулся и тут же скривился — шишка на лбу отозвалась болью.

— Передай ему, что я не в обиде.

— Сам передашь. Он будет рад, а то он тебя до сих пор боится. Ты же отключился на полночи, он думал, ты там помер.

Они вышли на крутой пригорок, и Ильзат, ступив на больную ногу, на секунду замешкался. Антон остановился, не оглядываясь, подождал, пока тот выровняется, и пошёл дальше чуть медленнее. Ильзат сделал вид, что не заметил.

— Дед у тебя всегда такой? — спросил он.

— Какой?

— Ну... — Ильзат поискал слово. — Весёлый.

— Это он ещё в хорошем настроении. — Антон пнул шишку, и та покатилась вниз по склону. — Раньше хуже было. По ночам на гитаре бренчал, громко, на всю деревню. Нам по восемь лет было, мы под это засыпали. Теперь только кассеты, зато каждую ночь сидит с приёмником и что-то ловит. Я ему говорил, что военные пеленгуют, а он: «Я тихонько».

— Он вообще нормальный?

— Нет. — Антон наконец оглянулся, и Ильзат впервые увидел на его лице что-то похожее на усмешку. — Но он наш.

Дальше шли молча, пока тропа не вывела их к оврагу. Антон неожиданно остановился и посмотрел на Ильзата в упор. Глаза у него были усталые, красные от недосыпа, а взгляд — тяжёлый.

— Слушай. Я скажу один раз. Не пялься на Аню.

Ильзат почувствовал, как уши наливаются жаром.

— Я не...

— Ты на завтраке в тарелку смотрел, а глазами всё время в её сторону. Я не слепой. — Антон говорил без злобы, просто сообщал факт. — У неё жених. И она моя сестра. Двоюродная, но мне плевать. Я ничего не имею против тебя, ты нормальный пацан, хоть и дурак. Но если ты начнёшь вокруг неё круги наматывать, в доме станет тесно. А нам всем и так не очень просторно.

— Понял, — выдавил Ильзат, не зная, куда деть глаза.

— Вот и хорошо. — Антон отвернулся и двинулся дальше, как будто ничего не случилось. — И не переживай, все так делают. Она у нас красивая.

Ильзат не нашёлся, что на это ответить.

* * *

Река оказалась небольшой, но глубокой — быстрая бурая вода в песчаных берегах, заросших камышом и ольхой. На другом берегу стоял стеной тёмный ельник, а над водой тянулась лёгкая серая дымка, которая рассеивалась на глазах. Пахло железом и мокрым деревом. Где-то вдалеке слышалась перекличка птиц, незнакомая и гулкая.

— Журавли, — сказал Антон, задрав голову. — Уходят.

Ильзат поднял глаза. Высоко над рекой, в разрывах облаков, медленно тянулся длинный, неровный клин. Птицы кричали на ходу — протяжно, будто звали кого-то, кто остался внизу. Ильзат смотрел на них, пока клин не растворился над ельником, и только потом заметил, что Антон тоже стоит неподвижно, держа ведро над водой.

— Мама их любила, — тихо сказал тот. — Каждую осень выходила во двор и слушала. Говорила, что это значит, что всё идёт как положено.

Он помолчал, будто сам удивился, что это сказал.

— А потом? — не удержался Ильзат.

— Потом ничего. — Антон опустил ведро в воду, и оно глухо булькнуло. — Мы тут не в гостях, Ильзат. Мы просто больше никуда не идём.

Ильзат хотел спросить, что это значит, но не стал. В этом доме все, кажется, умели замолкать на нужном месте, и ему это было знакомо лучше, чем он хотел бы.

Они наполнили оба ведра, и вода оказалась такой ледяной, что у Ильзата заломило пальцы. Он выпрямился, перехватил ручку и вдруг заметил, что Антон смотрит куда-то поверх его плеча, а на лице у него изменилось всё разом — как у человека, услышавшего знакомый звук в неподходящем месте.

— Ложись, — тихо сказал Антон.

— Что?

— Ложись, быстро. В камыш.

Ильзат не стал переспрашивать. Он упал на бок, в мокрый холодный камыш, с ведром, расплескав половину воды, и прижался к земле. Рядом, почти без звука, лёг Антон, накрыв своё ведро курткой.

И тогда Ильзат услышал. Далёкий, ровный, низкий гул, который нарастал, будто кто-то медленно тянул по небу тяжёлую ткань. Он узнал этот звук мгновенно, телом, раньше, чем разумом. Семь лет назад, на другом берегу другой реки, он слышал такой же.

— Не двигайся, — шепнул Антон. — Вёдра накрой. Они на блики смотрят.

Ильзат стянул с себя куртку и набросил на ведро. Гул стал громче. Над деревьями, низко, над самой рекой, прошла тёмная тень — большая, угловатая, без единого огня. Ветер от лопастей пригнул камыш, плеснул воду на песок и швырнул в лица холодные капли. Ильзат зажмурился и вжался лицом в мокрую землю. Руки у него дрожали, и он ничего не мог с этим поделать.

Вертолёт прошёл над рекой, чуть качнулся и стал удаляться. Гул тянулся ещё долго, потом стих, оставив после себя оглушительную тишину, в которой слышалось только тяжёлое дыхание двух людей и бульканье воды.

Они не двигались ещё минуты три. Потом Антон приподнялся на локте, прислушался и медленно выдохнул.

— Ушёл.

— Часто они тут? — хрипло спросил Ильзат. Голос не слушался.

— Раз в две-три недели. Над рекой идут, потому что по ней удобно ориентироваться. — Антон сел, отряхнул мокрую рубашку и посмотрел на Ильзата. — Ты чего трясёшься?

— Холодно.

— Врёшь.

Ильзат промолчал. Антон смотрел на него ещё пару секунд, потом тихо спросил:

— Не первый раз так близко?

— Не первый.

— Понятно.

Он не стал спрашивать дальше, и Ильзат внезапно почувствовал за это такую благодарность, что даже испугался. Несколько секунд они просто сидели в мокром камыше. Потом Антон поднялся, отряхнул штаны и подхватил своё ведро.

Ильзат попытался встать, но больная нога подвернулась, и он с шипением опустился обратно. Антон, не говоря ни слова, подошёл, забрал у него ведро и взял в руку второе.

— У тебя палец, — сказал Ильзат.

— У меня девять, — отозвался Антон. — Пошли, калека.

* * *

Иван Сергеевич встретил их у калитки. Он стоял, сложив руки на груди, и, увидев их мокрые рубашки и расплескавшиеся вёдра, чуть приподнял бровь.

— Долго что-то.

— Мы вертолёт видели, дед, — ответил Антон, проходя мимо и ставя вёдра у крыльца.

Старик не сказал ни слова. Лицо у него на мгновение стало серьёзным и каким-то незнакомым, но тут же вернулось к привычной ухмылке.

— Ну, значит, до конца недели к реке не ходим. — Он перевёл взгляд на Ильзата, на его трясущиеся руки, на мокрую куртку. — А ты, молокосос, проходи в дом. Чай стоит на печке. Горячий.

Ильзат, не споря, поднялся на крыльцо. Он ждал привычного подкола, но его не последовало, и от этого стало как-то странно тепло.

* * *

Весь следующий день дом жил так, будто вчерашнего вертолёта не было. Никита чинил крыльцо, Аня перебирала крупу, Антон до обеда молча колол дрова, держа топор одной рукой, и никому не давал себя подменить. Иван Сергеевич с утра сидел у окна с приёмником, крутил колёсико и каждые полчаса выходил на крыльцо — послушать небо.

Объявил он обо всём вечером, когда все уже сидели за столом, а на печи доходила картошка в чугунке.

— Значит, так, — старик отодвинул миску и положил ладони на стол. — Завтра с рассветом идём за тканью.

— За какой тканью? — спросил Ильзат.

— За белой. В деревню, километров семь-восемь отсюда. — Иван Сергеевич кивнул на тёмное окно. — Зимой я дом накрываю, чтоб с неба был сугроб, а не дом. А старая за три года из белой стала такой, что на снегу будет как чернильное пятно. Увидят — и привет.

— Так снега ж ещё нет, Сергеич, — заметил Никита.

— Вот именно что нет. Как выпадет — будет поздно. А тут ещё и повод хороший: вертолёты, когда по реке пошли, дня два-три там крутятся, у них так заведено. Пока они над водой, в лесу и в деревне тихо. Лучше момента не придумаешь.

— И ночевать, значит, в твоём перевалочном, — сказал Антон, не поднимая глаз от тарелки.

— В моём перевалочном пункте, невежа. Я его, между прочим, своими руками строил.

— Каком ещё пункте? — не выдержал Ильзат.

— Узнаешь, когда заслужишь. — Старик ухмыльнулся. — Но не в этот раз.

— Там ничего особенного, — вмешался Никита. — Землянка с печкой.

— Никит, не порти мне эффект.

Аня положила ложку.

— Так, и кто идёт?

— Я, Тоша и Никита. Втроём быстрее, ткань тяжёлая.

— А мы?

— А вы, — Иван Сергеевич перевёл взгляд с неё на Ильзата, — остаётесь дом сторожить. Хозяйство бросать нельзя. И этого одного оставлять тоже нельзя, он только что окно разбил.

— Я уже отработал! — возмутился Ильзат.

— Ты отработал полокна.

Никита закашлялся, прикрыв рот ладонью. Аня вздохнула, будто ждала чего-то подобного.

— То есть мы тут вдвоём? На всю ночь?

— Вдвоём. Дверь на засов, печь после заката не топить — дым ночью виден. Ничего за одну ночь с вами не случится.

Антон наконец оторвался от тарелки и посмотрел на Ильзата поверх кружки. Ничего не сказал. Ильзат вдруг очень заинтересовался картошкой.

* * *

После ужина они остались за столом. Иван Сергеевич ушёл проверять мешки, Антон растянулся на лавке у стены, закрыв глаза, а Аня убирала посуду. На столе осталась только лампа с низким трепещущим огнём, и в её свете лицо Никиты казалось немного вытянутым и острым.

— А вы про Жердяя слышали? — спросил он вдруг.

— Это который в сказках? — отозвался Ильзат. — Высокий такой, тощий?

— В сказках он старушек пугает. — Никита понизил голос. — А вот туристы рассказывали...

— Никит, — предупредила Аня из угла.

— Да я просто рассказываю. Значит, прошлой зимой туристы вышли на лагерь военных. Далеко отсюда, где-то за Волгой. Палатки стоят, машины стоят, на столе миски — и всё замёрзшее, прямо с едой. Ни людей, ни крови, ни следов боя. Никого.

— Ушли, — сказал Ильзат.

— Может, и ушли. Только вокруг лагеря, по снегу, шли следы. — Никита развёл руки в стороны, показывая расстояние. — Длинные. Узкие. Будто кто-то ходил на ходулях. Шаг вот такой. И ни одного следа сапог. Только эти. И все они вели в лес.

— Волки, — предположил Ильзат.

— Волки на двух ногах не ходят.

— Медведь встал на задние лапы.

— Ага, и ходил с шагом в два метра, — усмехнулся Никита. — Туристы говорят, это Жердяй. Что он вообще-то людей не трогает, но если забредёшь к нему в лес, может и... — Он провёл ладонью по горлу и тут же рассмеялся.

— Не смешно, — сказала Аня.

— А это ещё не всё. — Никита подался вперёд, и огонёк лампы качнулся. — Говорят, он по ночам к трубам приходит. Встаёт над крышей, тянет руки к дымоходу, греет. А потом ходит вокруг дома и в окна заглядывает. По одному. Медленно.

— Никит!

— И ещё говорят, — продолжил он тише, — что если на него хоть раз посмотреть, он будет за тобой ходить. Каждую ночь. Пока не надоест.

Повисла тишина. Где-то в печи тихо щёлкнуло полено. Ильзат поймал себя на том, что смотрит на окно. За стеклом была только чёрная ночь и своё же отражение.

— Бред, — сказал он наконец.

— Ну конечно, — легко согласился Никита. — Я же не говорю, что это правда. Я просто пересказываю.

— Ты нас нарочно пугаешь, — сказала Аня, вытирая руки полотенцем. — Перед тем, как уйти. Чтоб мы тут одни не заскучали.

— Ну что ты, — Никита невинно захлопал глазами и тут же улыбнулся. — Я тебя люблю.

С лавки у стены, не открывая глаз, подал голос Антон:

— Нашёл, чем пугать. Лучше бы про деда рассказал, как он на концерте в сугроб упал.

— Тошь, спать, — донеслось из сеней. Иван Сергеевич появился в дверях, отряхивая руки. — Всё, хватит страшилок. Подъём затемно.

Никита ещё раз быстро посмотрел на окно и поднялся из-за стола.

* * *

Утро было холодным и серым. Иней лежал на траве тонким слоем, пар шёл изо рта, а над двором, между стволами берёз, висел плотный молочный туман, в котором всё казалось ближе и страшнее, чем на самом деле. Откуда-то с реки доносился далёкий ровный гул — вертолёты были там, где им и полагалось быть.

Иван Сергеевич стоял на крыльце с тяжёлым рюкзаком на одном плече и слушал.

— Вот и хорошо, — пробормотал он. — Пусть кружат.

Никита обнимал Аню у калитки, что-то тихо говорил ей на ухо, и она, хоть и улыбалась, бросала на него недовольные взгляды. Антон уже стоял на тропинке, с рюкзаком за спиной, левая рука на перевязи. Когда Ильзат вышел проводить, он посмотрел на него коротко и серьёзно.

— Присмотри тут.

— Присмотрю, — кивнул Ильзат.

— Ильзат, — позвал старик. Он смерил его долгим взглядом, потом перевёл глаза на Аню. — Аня знает, что делать. Ты слушаешься.

— Слушаюсь.

— Впервые слышу, — хмыкнул Иван Сергеевич. — Ладно. Двери на засов. Мы к вечеру завтрашнего дня.

Он первым шагнул в туман. За ним, поправив лямки, пошёл Антон, а следом Никита, помахав рукой с нарочито бодрой улыбкой. Три тёмные фигуры вытянулись цепочкой, на секунду мелькнули между белыми стволами и растворились в серой дымке.

Ильзат стоял на крыльце, пока не стих хруст шагов. Потом остался только гул с реки — тихий, ровный, на самой границе слуха.

* * *

Первые часы после ухода мужчин дом казался странно большим. Без Никитиного смеха, без стука топора за окном и без бормотания Ивана Сергеевича за стеной тишина стояла в нём плотная и немного неловкая, как в классе после звонка.

Аня нарушила её первой.

— Пошли, сторож. Мясо само себя не перевесит.

Погреб был под кухонным полом, за тяжёлым откидным люком, и спускаться в него надо было по узкой деревянной лестнице. Внизу пахло землёй, солью и холодом, а с потолочных балок на крюках свисали тёмные тушки, перетянутые верёвкой. Аня подала Ильзату лампу, сама встала на ящик и принялась снимать мясо, перекладывая его на доску.

— Дед говорит, раз в неделю надо переворачивать, а то плесень пойдёт. Держи.

Некоторое время они работали молча. Ильзат подавал, держал, придерживал, куда скажут, и старался не слишком громко шипеть, когда больная нога подворачивалась на ступеньке.

— Ты правда из Якутска? — спросила Аня, не оборачиваясь. — Дед говорил.

— Правда.

— И там зимой правда минус пятьдесят?

— Бывает и больше. Но не так страшно, как кажется. Главное — не дышать ртом.

— А если дышишь?

— Тогда страшно.

Аня фыркнула, и по погребу разошлось тихое эхо.

— Я морозов больше тридцати не видела. Дед и тогда ворчал, что «раньше были зимы».

— Он у вас всегда ворчит?

— Только когда доволен.

Она спрыгнула с ящика, отряхнула руки и вдруг посмотрела на Ильзата чуть внимательнее, чем он ожидал.

— А ты вообще что-нибудь умеешь? Из лесного?

— Я семь лет прожил в лесу и ни разу не поймал ничего крупнее белки.

— И чем питался?

— Ягодами. Грибами. Тем, что находил в брошенных домах.

— Понятно, — серьёзно кивнула Аня. — Выживальщик.

— Ага. Из тех, которые чуть не умерли.

— Ничего. Дед научит. Он умеет.

— Он меня уже научил, — буркнул Ильзат. — Не называть его старикашкой вслух.

— А про себя называешь?

— Раньше называл.

— И как сейчас?

Ильзат подумал.

— Сейчас реже.

Аня рассмеялась по-настоящему — коротко и звонко, — и в этот момент Ильзату показалось, что в погребе стало чуть теплее.

* * *

К вечеру небо прояснилось, и воздух стал острым, как лезвие. На закате лес за окном налился тёмно-красным и золотым, а потом погас так быстро, что Ильзат не успел заметить, когда именно. Печь они топили днём, а как стемнело, дали ей остыть, как велел Иван Сергеевич. Дом сразу стал зябким и чужим. Аня зажгла лампу, поставила её на стол и накрыла ладонью, чтобы свет не бил в окно.

Ильзат сидел напротив и ловил себя на том, что смотрит в стекло, за которым не было ничего, кроме собственного отражения.

— Жердяя высматриваешь? — не поднимая глаз, спросила Аня.

— Нет.

— Высматриваешь.

— Просто смотрю.

— Он как раз таких и любит. Которые просто смотрят.

— Это ты сейчас специально.

— Конечно специально. — Она наконец подняла на него глаза, и в них плясали огоньки. — Никита, зараза, нарочно рассказал это перед уходом. Знал, что мы будем бояться. Я его знаю.

— И ты боишься?

— Я? Нисколько. — Она помолчала. — Только на окно не смотрю.

Они ещё посидели, перекидываясь короткими, ничего не значащими фразами, потом разошлись по комнатам. Спать легли одетыми. Одеяла не помогали: холод лез из-под пола, из щелей, из заколоченного окна. Ильзат лежал на спине и слушал, как дом дышит и поскрипывает, остывая. Где-то за стеной тикали старые часы. Минуты тянулись как мёд.

Он не помнил, сколько прошло времени, когда понял, что уснуть не получится. Тихо встал, накинул куртку и вышел на кухню.

Там уже горел огонёк. Аня сидела за столом, закутавшись в одеяло по самый подбородок, и грела ладони о кружку с остывшим чаем.

— Тоже не спится? — не удивившись, спросила она.

— Холодно.

— Врёшь.

— Ага.

Она чуть улыбнулась, подвинула ему вторую кружку и, не говоря ни слова, налила в неё из чайника. Чай был уже совсем холодным и горьким, но Ильзат всё равно выпил половину.

Некоторое время они молчали. Огонь лампы тонко дрожал. Ильзат крутил в пальцах край кружки и вдруг сказал то, что давно вертелось у него на языке:

— Я тут случайно слышал, как Антон с дедом спорили. Через пол. Вы ведь кого-то ищете, да?

Аня не вздрогнула. Только на секунду замерла, потом осторожно поставила кружку на стол.

— Маму, — сказала она. — И мамину сестру. Антонову маму.

— Давно?

— Семь лет.

Она посмотрела куда-то мимо лампы, и голос у неё стал ровным и спокойным, как у человека, который не раз рассказывал это и давно перестал ждать, что станет легче.

— В тот день у деда был юбилей. Шестьдесят лет. Мы жили за городом, под Казанью: я с мамой, Антон с тётей Леной. Отцы давно ушли, мамы обе в разводе. Собирались ехать к деду все вместе. Только мамам надо было сперва съездить в город за подарком, а нас с Антоном отправили пораньше, на автобусе — помочь деду с подготовкой. Что за подарок, мы так и не узнали.

Она замолчала, глядя на свои руки.

— Мамы должны были приехать вечером. На машине, прямо из города. Дед накрыл стол, мы сидели и ждали. А по радио объявили эвакуацию. Сначала мы не поняли, потом услышали, что город закрывают. Мы звонили, но связи уже не было. Потом ждали. До ночи. Потом всю неделю.

— И не приехали.

— Нет. Что с ними, мы не знаем. Говорят, в тот вечер в Казани людей собирали и вывозили колоннами. Одни рассказывают, что на восток, к Уралу, другие — что куда-то ещё. Слухи и догадки, ничего точного. Мы с дедом семь лет ищем тех, кто хоть что-то видел. Он тогда стол так и не убрал. Всё стояло, пока не испортилось.

В кухне было так тихо, что Ильзат слышал, как потрескивает фитиль.

— Мне было тринадцать, — тихо добавила Аня. — Антону пятнадцать.

— Мне четырнадцать, — сказал Ильзат. — Тогда.

Аня посмотрела на него, и он понял, что она ждёт продолжения. Но продолжения не было. Он молчал, и в горле у него стоял сухой, горький ком. В голове была одна-единственная фраза, и вслух её было не произнести.

— А у тебя? — всё же спросила она осторожно.

— Потом, — выдавил он.

— Ладно, — просто сказала Аня и, к его удивлению, не стала настаивать.

Они сидели рядом в полутьме, и впервые за вечер им не хотелось ничего говорить. Это была хорошая тишина, редкая и непривычная. Ильзат даже подумал, что, может быть, ему больше не нужно будет уходить из этого дома.

Мысль не успела оформиться.

В дверь постучали.

Не робко, не вежливо — тяжело и коротко, три раза подряд. Дом отозвался глухим дрожанием. Потом наступила пауза. Потом удары повторились.

Аня резко накрыла лампу ладонью, и кухня погрузилась в темноту. Ильзат замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Не открываем, — шепнула Аня ему в самое ухо. Она была совсем рядом, и он чувствовал её дыхание. — Дед с ключом бы не стучал. А больше мы никого не ждём.

Она беззвучно соскользнула с лавки, нащупала в углу топорик, которым днём щепали лучину, и вложила второй, поменьше, в руку Ильзату. Потом вернулась на место и замерла.

За дверью послышались голоса. Двое, может быть, трое. Слов было не разобрать: толстая дверь глушила всё, оставляя только интонации. Один голос низкий и хриплый, другой повыше и раздражённый. Они о чём-то коротко спорили, потом один сказал чуть громче, и Ильзат уловил обрывок: «...свет был, я же видел...»

Аня вцепилась ему в рукав.

Ручка дёрнулась. Засов глухо звякнул, но выдержал. Голоса стали тише. Потом заскрипели доски крыльца, шаги прошли вдоль стены и начали удаляться.

Они остались сидеть за столом в темноте, не шевелясь. Ильзат считал про себя до трёхсот и сбивался. Топорик в руке нагрелся и стал скользким. Тишина тянулась так долго, что в ней начал слышаться собственный пульс, и когда Аня наконец шевельнулась, он чуть не подпрыгнул.

— Ушли? — одними губами спросила она.

— Не знаю.

И тогда в окно постучали.

Негромко, три раза, костяшкой пальца по стеклу. Тук. Тук. Тук. Звук раздался прямо за спиной у Ильзата, на расстоянии вытянутой руки. Он не обернулся. Он вообще не мог пошевелиться. Аня смотрела ему через плечо расширенными глазами, и по её лицу он понял, что за стеклом кто-то стоит.

Постучали ещё раз, медленнее.

Аня потянула его за рукав. Они сползли с лавки на пол, не поднимая голов выше подоконника, и на четвереньках, придерживая топорики, поползли через кухню к люку. Аня потянула за кольцо, и люк поднялся, будто дышал. Снизу потянуло холодом, солью и землёй.

Она первой скользнула вниз. Ильзат, шипя сквозь зубы от боли в ноге, полез следом и аккуратно опустил люк над головой. Наступила кромешная тьма.

Они сидели на земляном полу между ящиками, среди невидимых в темноте туш, прижавшись друг к другу плечами. Над головой едва слышно скрипнули доски крыльца. Кто-то прошёл вдоль стены, постоял и вернулся.

— Это точно не Жердяй, — шёпотом сказал Ильзат. — Он, говорят, только заглядывает. Стучать не обучен.

— Не смешно, — так же шёпотом ответила Аня. Но Ильзат почувствовал, как у неё дрогнули плечи, и понял, что она давится смехом. — Мы сидим в погребе среди мяса и боимся Жердяя. Дед бы нас засмеял.

— Дед сам нас сюда и загнал.

— Да, но он этого уже не узнает.

— Узнает. Ты ему расскажешь.

— Нет, — серьёзно ответила она. — Ты расскажешь, ты же у нас честный.

Они тихо засмеялись, и от этого стало легче. Потом смех иссяк, и наступила тишина. Холод поднимался от земли, пробирал сквозь куртку. Ильзат заметил, что Аня дрожит, молча стянул с себя куртку и накинул ей на плечи поверх одеяла. Она ничего не сказала, только чуть прижалась к нему боком.

Наверху было тихо. Ни шагов, ни стука. Ильзат долго вслушивался, потом глаза сами закрылись, и он не заметил, как задремал.

* * *

Его разбудил тонкий бледный свет, пробивавшийся сквозь щели люка. Рядом, склонив голову ему на плечо, спала Аня. Ильзат осторожно пошевелился, и она вздрогнула, мгновенно проснулась и села прямо.

— Тихо, — одними губами сказала она.

Они прислушались. Наверху стояла утренняя тишина — настоящая, без шагов, без шорохов. Только где-то далеко, на границе слуха, переговаривались птицы.

Аня подняла люк, выглянула, и они, прихватив топорики, на цыпочках прошли через кухню. Было холодно и сумрачно. Аня тихо отодвинула засов, потянула дверь на себя, и в лицо им ударил свежий сырой воздух. Над двором висел тонкий туман, а на траве лежал иней, и всё вокруг казалось белым и немного нереальным.

На лавке у стены дома, прямо под кухонным окном, привалившись друг к другу, сидели двое. Мешки лежали у ног, капюшоны были надвинуты на лица, на плечах серебрился иней. Они спали крепко, по-детски, и один из них негромко похрапывал.

— Это ещё что такое? — прошептала Аня.

Ильзат поднял топорик и, сам не зная зачем, откашлялся.

Не помогло. Тот, что храпел, всхрапнул громче и повернулся на другой бок, едва не свалив соседа с лавки. Аня шагнула ближе и осторожно ткнула носком сапога в чужой ботинок.

— Эй. Вы кто?

Эффект был мгновенным. Оба вскочили разом: один — с коротким мечом, выдернутым из-под накидки, другой — с топором, невесть откуда взявшимся в руке. Ильзат шарахнулся назад, Аня вскинула топорик, и четверо застыли друг напротив друга в тумане, тяжело дыша.

— Тихо-тихо-тихо! — первым опомнился тот, что с мечом: крепкий бородач с рыжеватой бородой, в которой блестели льдинки. — Мы свои! Мы вообще просто спали!

— Вы спали под нашим окном, — сказала Аня.

— Мы стучали, — обиженно вставил второй, худой и длинный, с красным от холода носом. — Минут двадцать. Потом в окно. Вы не открыли.

— Вы нас напугали.

— Это вы нас напугали! — возмутился бородач и тут же осёкся, вглядываясь в Аню. — Погодите. А вы кто? Мы у Сергеича в прошлый раз ночевали, там были только он и собака.

— Я его внучка. Аня. А это Ильзат.

— Внучка? — Бородач присвистнул. — Слышь, Вась, у деда внучка есть. А говорил — один как перст.

— Про внучку он не рассказывал, — буркнул Вася.

— Нас долго не было дома, — коротко ответила Аня.

— Ну, главное, что дом тот. — Бородач убрал меч за плечо и ткнул себя пальцем в грудь. — Славик. Это Вася. Мы туристы, у Сергеича не впервые. Он нас на ночь пускает, мы ему новости приносим. — Он потёр замёрзшие ладони. — Мы вчера уже в темноте вышли. Смотрим: в окне свет. Ну, стучим. Свет погас. Стучим ещё — тишина. Вася говорит: «Там никого, одни привидения». Я говорю: «Какие привидения, свет же был!»

— Я не говорил про привидения, — буркнул Вася. — Я говорил: «Там кто-то есть, но он не хочет нас видеть».

— Так и было, — призналась Аня.

Славик расхохотался так, что с бороды посыпались льдинки.

— Ха! Вы нас испугались! А мы, между прочим, тоже. Решили, что нас на мушку взяли.

— У нас нет ружья, — сказал Ильзат.

— Зато топорики есть, — заметил Вася, косясь на его руку. — Это тоже неприятно.

Ильзат смутился и опустил топорик. Аня чуть помедлила и сделала то же самое.

— Просто нам перед уходом рассказали про Жердяя, — сказала она. — А потом ночью постучали в окно.

— Жердяй? — Славик хмыкнул. — Так он бы не стучал. Говорят, он по-тихому ходит.

— Он вообще не стучит, — подал голос Вася. — Он руки над трубой греет.

— Вась!

Все четверо, не сговариваясь, посмотрели на крышу. Из печной трубы не поднималось ни дымка: печь с вечера стояла холодной. Вася неловко кашлянул.

— Дед вернётся только к вечеру, — сказала Аня.

— Тогда мы подождём, — с надеждой сказал Славик. — Можно в дом? Нас ночью почти выморозило.

— Нам велели сторожить, — вставил Ильзат.

— Но не велели морозить людей, — отрезала Аня и кивнула на меч и топор. — Заходите. Оружие оставьте на крыльце.

— Вот это по-нашему, — обрадовался Славик и без разговоров положил меч у стены. Вася со вздохом последовал его примеру.

Когда они, топая и растирая руки, прошли в дом, Ильзат наклонился к Ане.

— Ты им веришь?

— Они всю ночь просидели с мечами под нашим окном и не вломились, — тихо ответила она. — Пока верю.

— Пока?

— Пока дед не вернётся.

* * *

Остаток дня прошёл неожиданно тихо. Славик с Васей отогрелись у печки, съели по две миски каши и теперь по очереди дремали на лавке, а Аня с Ильзатом делали вид, что заняты делом, и время от времени поглядывали в окно на дорогу. К вечеру небо затянуло, воздух стал сырым и тяжёлым, и над двором повисла сизая дымка.

Собак они услышали первыми.

Низкий хриплый лай прокатился по роще, и через минуту из-за берёз вылетел Валера — огромный, гладкошёрстный, с высунутым языком. Следом, отстав на десяток шагов, прибежала Жулька. У калитки она остановилась, села и принялась настороженно разглядывать чужаков на крыльце.

Валера, не сбавляя хода, подлетел прямо к Славику и Васе, ткнулся носом в ладонь одному, потом другому и завилял всем телом.

— Валерка! — обрадовался Славик, запуская пальцы ему в загривок. — Не забыл, старый разбойник!

— Помнит, — удивлённо хмыкнул Вася и тоже почесал пса за ухом.

— А эта? — Славик кивнул на калитку.

— Жулька, — ответила Аня. — Она чужих не любит.

— Мы уже не чужие.

— Это ты ей скажи.

Из рощи один за другим вышли Иван Сергеевич и Антон. Старик почти бежал — Ильзат ни разу не видел, чтобы он двигался так быстро, — на лице у него был такой мальчишеский азарт, что на секунду он показался вдвое моложе. Антон шёл следом, прижимая здоровой рукой к груди что-то тяжёлое, завёрнутое в куртку и перетянутое ремнём. И улыбался. Ильзат только сейчас понял, что видит его улыбку впервые.

— Ильзат! Аня! — закричал Иван Сергеевич с другого конца двора. — Вы даже не представляете, что мы нашли!

— Дед, вы же к вечеру завтрашнего дня...

— Какого завтрашнего, мы бежали! — Он влетел на крыльцо и только тогда заметил двух мужчин рядом с собакой. — О, Славик. Вася. Пришли. Проходите, располагайтесь, я сейчас занят.

И, не дав им ответить, скрылся в доме. Антон на ходу коротко кивнул:

— Здорово.

— Здорово, — растерянно откликнулся Славик, глядя ему вслед.

— Узнаю Сергеича, — сказал Вася.

— Он нас в прошлый раз тоже не спрашивал, как дошли.

* * *

На кухне Иван Сергеевич уже расчищал стол, сметая на пол всё лишнее, а Антон, осторожно, как младенца, развернул куртку. Под ней оказался серый тяжёлый прямоугольник с кнопками и узкой щелью спереди, с хвостом из спутанных проводов.

— Видите? — Иван Сергеевич смотрел на прямоугольник так, будто это была святыня. — Видите?!

— Это что, видак? — спросил Ильзат. — Они ещё работают?

— Сейчас узнаем, — ответил Антон и достал из мешка четыре большие потрёпанные кассеты в картонных чехлах.

Иван Сергеевич взял их, как берут что-то, что могут отнять, и принялся читать вслух по одной, очень медленно:

— «Берсерк». Девяносто седьмой. «Евангелион». Девяносто пятый. «Криминальное чтиво». «Зелёная миля». — Он поднял глаза. — Три года, мать вашу. Три года мой видик мёртвый, а коллекция в сарае пылится.

— Дед, ты светишься, — заметила Аня.

— Я не свечусь, я радуюсь.

Ильзат ещё раз посмотрел на коробку с проводами, и вопрос вырвался сам:

— А как мы всё это включим? Откуда тут электричество?

На кухне стало тихо. Иван Сергеевич повернулся к нему с лицом человека, которому только что сообщили, что вода мокрая.

— Откуда... — медленно повторил он. — А я, по-твоему, как радиостанции ловлю? Что это за провод у нас торчит?

Ильзат проследил за его пальцем. У стены, рядом с приёмником, из-под плинтуса выползал толстый чёрный кабель и тянулся к розетке, которую он за две недели ни разу не заметил.

— Я как-то не обращал на него внимания, — признался он.

— Он у тебя перед носом висит две недели!

— Ну... я не обращал.

Иван Сергеевич закатил глаза, но, к удивлению Ильзата, объяснил:

— Идёт под землёй на поляну, там стоят солнечные батареи. Накрыты сеткой, чтоб с неба не блестели: свет через неё проходит, а вертолёту видно просто лес. Поставил ещё до эвакуации. А лампочку ночью включишь — её за версту видно, зато приёмник тихий, ему много не надо. Понял?

— Понял, — сказал Ильзат.

— Молодец. Телевизор в сарае, сейчас достану. И без меня ничего не трогать!

Он схватил со стола фонарь и выскочил за дверь, а Антон остался стоять над видеомагнитофоном, постукивая здоровой рукой по серому боку.

— Вот бы подошёл разъём, — тихо сказал он.

— Что? — переспросила Аня.

— Разъём. Вот бы подошёл.

— Он подойдёт, — сказал Ильзат.

— Откуда ты знаешь? — угрюмо спросил Антон.

— Не знаю.

Из сарая донёсся грохот, потом приглушённая ругань.

— Вот бы подошёл разъём, — повторил Антон, не отрывая взгляда от коробки.

В этот момент дверь распахнулась, и в кухню, шатаясь, ввалился Никита. На плече у него лежал огромный свёрнутый рулон белой ткани, который тянул его вбок, лицо было красным, а дыхание сбивалось.

— Эти... киноманы... — выдохнул он, сгружая рулон на пол. — Неслись так, что я не успевал! Я эту простыню на себе пять километров...

Он выпрямился, перевёл дух и только тут заметил гостей.

— О, у нас гости! Никита. — Он протянул руку Славику, потом Васе. — А вы к деду?

— К нему, — кивнул Славик. — Славик. Это Вася. Мы туристы.

— Давно тут?

— С ночи.

— С ночи? — Никита повернулся к Ане, и брови у него поползли вверх. — А мне никто не сказал.

Аня переглянулась с Ильзатом. Тот едва заметно покачал головой.

— Расскажу потом, — сказала Аня.

— Вот бы подошёл разъём, — глухо повторил Антон.

Из сарая раздался очередной грохот, и на этот раз следом донеслось радостное: «Нашёл!»

* * *

Телевизор оказался старым, пузатым, с выпуклым тусклым экраном и антенной, которую давно кто-то сломал пополам. Иван Сергеевич втащил его на кухню в обнимку, как раненого друга, а следом принёс пыльный ящик, поставил в угол и буркнул: «Потом разберём». Антон уже сидел на полу с видеомагнитофоном на коленях и перебирал провода.

— Подай вон тот, жёлтый, — командовал старик, кряхтя у телевизора. — Нет, не этот, жёлтый, я сказал!

— Это он и есть.

— Ага. Теперь втыкай.

Антон воткнул. Повисла тишина, в которой было слышно, как Аня и Никита перестали дышать. Даже Славик с Васей, до этого мирно жевавшие хлеб, подались вперёд.

— Подошёл, — тихо сказал Антон, и голос у него дрогнул. — Дед, подошёл.

— Не ори, а то сглазишь.

— Подошёл!

Иван Сергеевич взял сверху одну из кассет, не глядя, и вставил её в щель. Видеомагнитофон проглотил её с низким утробным урчанием. Экран мигнул, пошёл серыми полосами, потом вспыхнул, и из динамика вырвался густой гитарный аккорд, такой громкий, что Валера под столом вскинул голову, а Жулька, сидевшая у печки, прижала уши.

Ильзат смотрел на экран, и ему вдруг стало не по себе. Семь лет он не видел ничего, кроме леса, неба и собственных рук. А тут по стеклу бежали цвета, и кто-то двигался, и свет падал на чужие лица так, будто всё это было реальным и происходило прямо сейчас.

— Работает, — выдохнул Иван Сергеевич. Лицо у него стало почти детским. — Мать вашу, работает.

— Ещё минуту, — попросил Антон. — Ну хоть минутку.

— Ужин остынет. И панелям отдых нужен, они не бесплатные. Выключай.

— Дед...

— Выключай, я сказал. Никуда не денется.

Антон со вздохом нажал кнопку. Картинка сжалась в белую точку и погасла, и кухня вдруг показалась очень тихой и тёмной.

* * *

За стол сели все разом. Иван Сергеевич поставил в центр чугунок с тушёной олениной, Аня раздала миски, и несколько минут слышно было только, как стучат ложки. Валера лежал у ног Славика и преданно смотрел ему в рот, а тот украдкой подсовывал псу куски мяса.

— Ну, — сказал наконец Иван Сергеевич, откинувшись на спинку. — Что принесли?

Славик с Васей переглянулись.

— Новости есть, — сказал Славик, вытирая рот рукавом. — Только они... разные.

— Давай разные.

— Ну, значит, так. — Славик отодвинул миску. — По Сибири, говорят, много где есть организованные группы. Сопротивление, типа.

Повисла тишина. Ложка Никиты замерла на полпути ко рту.

— Какое ещё сопротивление? — спросил Иван Сергеевич.

— Ну, такие, что воюют. Нападают на лагеря военных, освобождают людей. Рельсы рвут, мосты. Под Красноярском, говорят, целый лагерь вскрыли. В Кузбассе — склад. Я сам не видел, не буду врать, мне рассказывали, а им рассказывали, но слухи ходят.

— Сколько их там? — быстро спросил Никита.

— Говорят, человек двести.

— Ты вчера говорил пятьдесят, — заметил Вася.

— Вчера я хотел произвести впечатление.

Иван Сергеевич медленно поставил ложку. Лицо у него стало жёстким и усталым, как у человека, услышавшего именно то, чего боялся.

— Только войны нам не хватало, — сказал он. — Ещё повоевать им захотелось.

— Какая война, Сергеич? — удивился Вася. — Её же не было. Ты сам всегда говоришь.

— А у нас сейчас что идёт? — Иван Сергеевич поднял на него тяжёлый взгляд. — Не война? За выживание. Каждый день. Просто стрелять не принято, вот и кажется, что тишина.

За столом стало тихо. Никто не спорил.

— Это же здорово, Сергеич, — осторожно сказал Никита, и в глазах у него загорелся тот самый огонёк, которого Ильзат раньше не замечал. — Значит, не все сидят и ждут. Значит, кто-то что-то делает.

— Делает, — буркнул старик. — Ага. И погибает.

Антон весь вечер почти не вмешивался, но тут отодвинул миску и тихо спросил:

— А людей они освобождают? Из лагерей?

— Говорят, и из лагерей, и из бункеров, — кивнул Славик. — Но это я уже совсем не подтвержу.

Антон замолчал. Но Ильзат, сидевший напротив, заметил, как у него изменилось лицо: ушла привычная тяжёлая усталость, и на секунду показался совсем другой человек, будто ему вернули что-то, что он давно потерял и уже перестал искать.

— Ещё рассказывают, — продолжил Славик, оживившись, — про разные группы. Одни — просто мародёры под видом сопротивления, их все недолюбливают. Другие — вроде как идейные, те не берут ничего лишнего. А есть вообще смешные: сидят в старом метеоцентре под Тюменью, ловят сигналы и никому не рассказывают, для чего.

— Метеоцентр, — хмыкнул Иван Сергеевич. — Умники.

— А ещё про бункеры страшное говорят, — понизив голос, добавил Славик. — Те, что на Урале. Под Ямантау, например, говорят, каннибализм начал процветать.

— Слав, мы ужинаем, — сказала Аня.

— Я просто пересказываю. Говорят, туда припасы не так часто завозят, вот поэтому и началось. Люди там... ну, сами понимаете.

Аня опустила глаза в миску. Никита молча накрыл её ладонь своей, и она не отдёрнула руку.

— Хватит, — сказал Иван Сергеевич, и голос у него был тихий, но такой, что даже Славик замолчал. — За столом такое не рассказывают.

— Извини, Сергеич.

— Ничего. — Старик встал, шагнул к телевизору и положил на него ладонь. — Страшилок на сегодня хватит. Кто хочет кино — давайте сюда.

Окна завесили простынями — так в доме делали всегда, когда включали что-то, дающее свет в темноте, — и кухня сразу стала тесной, как берлога. Иван Сергеевич двигал лавки, Антон возился с проводами, Валера, вздыхая, укладывался на самое тёплое место у печки, а Жулька забралась на колени к Ане и свернулась комочком.

Никита, широко зевнув, поднялся из-за стола.

— Я пойду спать.

— Никит, ну посиди, — Аня потянула его за рукав. — Сергеич говорит, фильм хороший.

— Хороший, наверное. — Он виновато потёр глаза. — Ань, я сегодня пять километров на себе эту простыню тащил. Я на ходу засыпаю.

— Ну хоть полчасика.

— Посмотрю в другой раз. Честно. — Он поцеловал её в макушку и ушёл наверх. Аня проводила его взглядом, чуть поджав губы, но промолчала.

— Я тоже, — сказал Вася, поднимаясь. — Кино и завтра будет.

— Ты ничего не понимаешь, — обиженно бросил ему вслед Славик.

— Зато высплюсь.

Антон тем временем раскладывал кассеты на столе.

— Давай «Берсерка».

— Видел, — отозвался Иван Сергеевич.

— Дед, ты каждую из них видел.

— Не каждую. — Старик постучал пальцем по одному из чехлов. — «Зелёную милю» не видел. Всё остальное смотрел, а эту не успел.

— Так «Берсерк» же...

— Тошь.

Антон открыл рот, закрыл и тяжело вздохнул.

— Ладно.

Видеомагнитофон проглотил кассету, экран мигнул, и кухня наполнилась глухим синим светом. Иван Сергеевич сел на табурет перед самым экраном, Антон устроился на полу у его ног, Аня с Жулькой на лавке, рядом с ней Славик. Ильзат сел на пол у стены. Уходить к себе, в комнату с заколоченным окном, ему не хотелось.

На экране тянулся длинный коридор с бледно-зелёным полом, по которому медленно шли люди в форме. Ильзат смотрел и не сразу понял, что делает: он старался разглядеть каждую мелочь, каждую складку на одежде, каждую тень, потому что всё это было так давно, так непривычно настоящим.

Через полчаса из щели в полу на экране выбрался мышонок — маленький, ловкий, с блестящими глазками — и деловито пробежал по коридору. Валера у печки вскинул голову и негромко тявкнул.

— Мышь! — обрадовался Славик.

— Валера, сидеть, это кино, — не оборачиваясь, сказал Иван Сергеевич, и Аня тихо засмеялась.

Потом молодой надзиратель с мерзкой ухмылкой наступил на мышонка сапогом, и Аня ахнула, прижав ладонь ко рту.

— Вот гад, — прорычал Славик.

— Да чтоб тебя, — сказал Иван Сергеевич экрану так, будто тот мог услышать.

А огромный осуждённый, до этого сидевший молча, поднял раздавленного мышонка с пола и поднёс к лицу. Что-то блеснуло. И мышонок встал на лапки.

— Чего?! — Славик подался вперёд. — Он что, его оживил?!

— Как это? — нахмурился Ильзат.

— Тише, — шикнул Антон, не отрывая глаз от экрана. — Смотри.

Фильм шёл долго. Кухня давно привыкла к синему свету, к тихому дыханию, к шороху Жулькиной шерсти. Время от времени кто-нибудь вздыхал, или переспрашивал вполголоса, или ругал экран. Иван Сергеевич несколько раз порывался что-то объяснить, но каждый раз осекался и просто молчал.

Когда на экране начали готовить казнь, в кухне стало совсем тихо. Огромный осуждённый сидел на стуле, и конвоиры, привыкшие ко всему, старались не смотреть ему в глаза. Он говорил что-то совсем тихое и усталое — про людей, про боль, про то, что хочет, чтобы всё это закончилось. Ильзат не смог бы повторить ни слова, но голос у говорившего дрожал, и от этого Ильзату стало почему-то неловко.

Он повёл глазами по комнате.

Аня плакала уже совсем не скрываясь: слёзы катились по щекам, и она только вытирала их ладонью и шмыгала носом. Рядом с ней Славик, огромный, бородатый, с руками, которые только что держали меч, рыдал так, что у него тряслись плечи. Он всхлипывал в бороду, утирался рукавом, и в какой-то момент так громко высморкался, что Валера недовольно поднял голову.

Антон тоже плакал. Он злился на себя за это, сердито вытирал глаза здоровой рукой, но слёзы текли снова. А Иван Сергеевич сидел неподвижно, не отрывая взгляда от экрана, и слёзы катились по его лицу сами по себе, и он даже не пытался их вытирать.

Ильзат переводил взгляд с одного на другого и не понимал. Это же выдумка. Это актёры, декорации, придуманная история. А они плакали так, будто хоронили кого-то настоящего.

Когда на экране поползли белые титры, никто не шелохнулся. Потом Иван Сергеевич тяжело поднялся, нажал кнопку, и экран погас. Кухня погрузилась в темноту.

— Сергеич, — хрипло сказал Славик. — Спасибо.

— Спи, Славик.

Аня встала, взяла Жульку на руки и тихо сказала: «Спокойной ночи». Антон, не говоря ни слова, поднялся наверх, и Ильзат успел заметить, какие у него красные глаза.

Он лёг в своей комнате и долго смотрел в потолок. Фанера на окне чуть поскрипывала от ветра, а где-то в доме ещё слышались чьи-то шаги. За семь лет он видел вещи, после которых не плакал ни разу. А они плакали над тем, чего не было. Он перебирал в голове сегодняшний вечер снова и снова и так и не мог понять, почему.

* * *

Наутро в доме стояла тишина человека, который слишком хорошо выспался после слишком сильного вечера. Ильзат вышел на кухню последним. За столом уже сидели все, и перед каждым стояла кружка с горячим чаем, а Иван Сергеевич, как ни в чём не бывало, расхаживал вдоль стола и раздавал указания.

— Кино — это хорошо, — говорил он, — но кормить нас оно не будет. Мясо в погребе кончается, картошка не бесконечная. Значит, так. Никита, Ильзат, Антон — в лес, за едой. Грибы, ягоды, что поймаете и подстрелите. Валеру берите.

— А ты? — спросил Антон.

— А я со Славиком схожу к реке, посмотрю, что там. Второй день тихо, вертолёты, кажется, ушли. Если чисто, потянем шланг от реки до колодца и накачаем воды. Резиновый, в сарае смотан, ещё до эвакуации прикупил.

— И кто качать будет? — подозрительно спросил Вася.

— Вы со Славиком.

— Мы вообще-то гости.

— Гости отрабатывают. Таков закон гостеприимства.

— Не помню такого закона, — буркнул Вася, но спорить не стал.

Иван Сергеевич повернулся к Ильзату и, к его удивлению, снял с гвоздя у двери длинный лук и колчан со стрелами.

— Держи.

— Это... мне?

— Тебе. Лес не любит тех, кто ходит с пустыми руками. — Он перевёл взгляд на Антона. — Тошь, покажешь ему, как это вообще работает.

— Дед, у меня палец.

— Научить можно и одной рукой. Я тебя так учил, когда у тебя ещё сопли текли.

Антон поморщился, но взял с вешалки куртку.

Ильзат принял лук так, будто в руках у него лежала хрупкая птица. Дерево было гладким, отполированным годами, и пахло маслом и дымом. Он не помнил, когда в последний раз получал что-то настолько ценное просто так, без условий.

* * *

Лес на рассвете был светлым и холодным. На траве лежал иней, а в просветах между стволами дрожала лёгкая сизая дымка. Берёзы стояли жёлтые, почти прозрачные, и каждый порыв ветра срывал с них пригоршню листьев, которые медленно кружились и ложились на землю. Среди елей горели гроздья рябины, такие яркие, что на них было больно смотреть, а в мху под ногами то и дело мелькали красные бусины брусники. Пахло грибами, сырой хвоей и осенью — той самой, плотной и печальной, от которой почему-то хочется говорить громче, чем обычно.

Антон шёл впереди с мешком на плече, левая рука на перевязи, правая небрежно лежала на рукояти топорика за поясом. Рядом с ним трусил Валера, принюхиваясь к каждому пню. За ними шагали Никита и Ильзат.

— Я, если что, сам стреляю не очень, — признался Никита, перекладывая корзину с руки на руку. — Так что от меня не жди.

— Знаем, — не оборачиваясь, отозвался Антон. — В оленя три раза промазал, а в человека с первой.

— Это был стресс!

— Это была закономерность.

Ильзат хмыкнул.

— Ты тоже хорош, — продолжил Антон, всё так же не оборачиваясь. — Нож в зубы и на трёх человек. Вы с Никитой друг друга стоите. Один стреляет в тех, кто не надо, другой бежит на тех, кто с луком.

— Мы познакомились при очень романтичных обстоятельствах, — заметил Никита.

— Вы познакомились, потому что я вас растащил.

Они шли ещё некоторое время, ведя по лесу негромкую перепалку, и Ильзат вдруг заметил, что ему легко. Давно ему не было так легко с людьми.

— А я вам рассказывал, как я деду гитару загубил? — вдруг спросил Антон.

— Рассказывал, — ответил Никита. — Раз сто.

— Ильзат не слышал.

— Тогда давай, — сказал Ильзат.

Антон довольно хмыкнул и перехватил мешок.

— Мне было лет восемь. Мы приехали к деду на лето, и в первый же день я увидел его гитару. Любимая, лежала на диване, никто не смотрел. Ну я и решил, что тоже могу. Дёрнул одну струну — лопнула. Я решил, что так и надо, дёрнул вторую. Лопнула. Короче, когда я остановился, у гитары было шесть болтающихся проволок и один очень довольный я.

— Шесть? — засмеялся Ильзат.

— Шесть. Потом я понял, что дело плохо. Схватил гитару и спрятал под кровать. Дед два дня ходил по дому и спрашивал: «Тошь, ты гитару не видел?» — «Нет!» — «Странно». Ну я, понятное дело, врал уверенно.

— А потом?

— А потом Анька. Ей было шесть, она всё видела. Пришла к деду и спокойно, как следователь, заявила: «Дедушка, он её под кроватью прячет, и у неё струны порваны».

Никита уже не мог идти и давился смехом, опираясь на ствол берёзы.

— Меня сдали. В шесть лет. Родная сестра. — Антон покачал головой. — Дед достал гитару, посмотрел на струны, потом на меня и сказал: «Врать хуже, чем струны рвать». И месяц я мыл посуду.

— Месяц? — ахнул Ильзат.

— Месяц! Из-за этой предательницы.

— Аня рассказывает по-другому, — сказал Никита, отдышавшись. — Она говорит, ты сам ей сказал, где гитара, и просил не выдавать.

— Врёт.

— Она говорит, ты ещё и пирожок ей предлагал.

— Врёт, — упрямо повторил Антон. — Пирожок — это я потом придумал.

Ильзат смеялся уже в голос, и Валера, обернувшись, посмотрел на него с лёгким недоумением.

Смех понемногу затих. Они вышли на небольшую поляну, залитую бледным светом, и Ильзат вдруг поймал себя на том, что смотрит на Никиту. Высокий, нескладный, с длинными руками и добрыми глазами. Совсем ничего особенного. Что она в нём нашла? Хотя выбор у неё был небогатый: брат и Никита. А вдруг я всё-таки ей понравлюсь? Она ведь тогда...

— Ильзат!

Он вздрогнул.

— Третий раз зову, — раздражённо бросил Антон из-под раскидистой ели. — Ты оглох?

Ильзат тряхнул головой, прогоняя мысли, и поспешил к нему.

* * *

Антон остановился на краю поляны, у старого берёзового ствола с тёмным пятном на коре, и взял у Ильзата лук. Левая рука с шиной торчала неловко, большой палец стоял в сторону, как сломанная ветка. Он поморщился, но лук удержал.

— Смотри. Встаёшь боком, ноги на ширине плеч. Не на цыпочках, ты не балерина. Тетиву тянешь не рукой, а спиной, лопатками. Рука только держит.

— Понял.

— Не понял, но ладно. Смотришь не на стрелу, а на цель. Дышишь ровно. И отпускаешь не рывком, а будто разжимаешь пальцы.

Он натянул тетиву правой рукой, замер на секунду и отпустил. Стрела с глухим стуком вошла в тёмное пятно на коре, чуть правее центра, и затрепетала оперением.

— Вот так.

Он протянул лук Ильзату. Тот встал боком, как показали, поднял лук. Руки у него дрожали. Он вдохнул, выдохнул и отпустил.

Стрела ушла в сторону, воткнулась в мох у корней, и Никита деликатно кашлянул.

— Ты тетиву дёрнул, — сказал Антон. — Ещё.

Вторая стрела просвистела над стволом. Третья едва задела кору и упала. Ильзат уже начал злиться на себя, когда четвёртая вошла в ствол в ладони от тёмного пятна.

— Попал! — воскликнул он.

— Попал в дерево, — уточнил Антон. — Но для человека с полутора ногами сойдёт. Ещё пару раз, и будет нормально.

— Спасибо за такую высокую оценку.

— Не за что.

Ильзат выпустил ещё три стрелы, и две из них вошли в ствол, пусть и далеко от пятна. Антон смотрел молча, кивал, а потом, когда Ильзат собрал стрелы, огляделся по сторонам и достал мешок.

— Всё, хватит. Дальше разделимся. Никита, вы с Ильзатом идёте на брусничник, там ещё должны быть грибы, потом на северный склон. Я на болото, там тетерева.

— Ты один? — спросил Никита.

— С Валерой. Валера, ко мне.

Пёс, который уже минуту нерешительно переводил взгляд с одного человека на другого, довольно вильнул хвостом и подбежал к Антону.

— Я с Валерой, а ты с Ильзатом, — сказал Антон Никите. — Считай, тоже с собакой: молодой, нервный, и надо следить, чтобы не убежал.

— Эй, — сказал Ильзат.

— Это комплимент.

Антон закинул мешок на плечо и добавил уже совсем другим тоном:

— И, Никит. Если ты ещё раз решишь пострелять по Ильзату, тащи его обратно сам. А не как в прошлый раз, когда его тащили мы с дедом. Он между прочим, тяжёлый.

— Я запомнил дорогу, — сказал Ильзат. — Сам выйду.

— Никита у нас тот ещё леший, — усмехнулся Антон. — Так что не переживай. Встретимся дома.

Он коротко кивнул, свистнул Валере и шагнул в чащу. Тёмный силуэт мелькнул между стволами, золотые листья закружились за ним следом, а потом лес сомкнулся, и остался только далёкий шорох шагов.

Некоторое время они шли молча. Ильзат нёс лук на плече и всё время ловил себя на том, что высматривает зверя, но лес был пуст: ни белки на ветке, ни тетерева в кустах, ни свежего следа на мокрой земле. Только птицы где-то далеко и осень, шуршащая под ногами.

— Лес какой-то пустой, — сказал он наконец.

— Не пустой, — возразил Никита. — Просто он тебя слышит. Ты топаешь, как лось.

— Я стараюсь.

— Не старайся, не получится. Антон тоже не умеет, зато шумит с юмором.

Ильзат невольно усмехнулся.

— Слушай, он правда такой всегда? — спросил он. — Антон. Мне показалось, он только при тебе весёлый.

Никита не сразу ответил. Сорвал травинку, повертел её в пальцах.

— Да. Я тоже это давно заметил. Со всеми остальными он серьёзный, хмурый. А со мной смеётся не переставая.

— Вот и я о том же.

— Я только за, — улыбнулся Никита. — Мне нравится, когда он такой. Только Аню жалко. Она на два года его младше, а он с ней обращается как с ребёнком. Она мне постоянно на это жалуется.

— Понять его можно, — сказал Ильзат и сам удивился, что встал на сторону Антона.

— Можно, — согласился Никита. — Я и понимаю. Но ей всё равно обидно.

Ильзат почувствовал, что разговор вдруг свернул туда, где ему было неловко. Он поправил лук на плече и решил сменить тему.

— А ты-то как вообще в эту семейку попал?

— О, — Никита вздохнул. — Это долгая история.

— Мы никуда не торопимся.

Они вошли в ельник, где было сумрачно и тихо, а мох под ногами пружинил, как ковёр. Никита вдруг присел на корточки, достал из кармана складной нож и аккуратно срезал что-то оранжевое у самой земли.

— Рыжик, — сказал он, повернув шляпку к свету. На сколе выступил густой оранжевый сок. — Видишь? Он сам себя выдаёт. Ни с чем не спутаешь.

— Я в первую осень таких не находил.

— Ты искал не там. Они под молодыми елями, на мху. — Никита положил гриб в корзину и выпрямился. — Ну так вот. Мой отец был лесником. С мамой они развелись, когда мне было лет десять. Я сперва пять лет прожил с ней, а потом мы сильно поругались, и я уехал к отцу.

— А вон ещё, — сказал Ильзат, указывая на мох.

Никита присел и срезал второй рыжик, потом третий, который прятался под лапой ели.

— Отец был против всякого убийства животных, — продолжил он, и Ильзат подумал, что тот рассказывает это как давно выученное. — Совсем. Он меня этому и учил: лес — это дом, а не магазин. Ты сам видел, как Сергеич стреляет из лука, так что у них с отцом постоянно были разногласия. Дед с ним спорил, отец молчал и уходил, потом они мирились. Классическая история.

— И вы всё равно общались?

— Ещё как. Раньше недалеко отсюда была деревня, её теперь нет. Я там гулял с Антоном и Аней, когда они приезжали. Мне тогда было лет пятнадцать, Антону четырнадцать, Ане двенадцать. Они приезжали летом и на зимние каникулы, а всё остальное время я тут обучался лесничеству. Отец с дедом, кстати, только радовались: других детей нашего возраста в деревне не было.

— Подосиновик, — вдруг сказал Ильзат, увидев яркую рыжую шляпку у основания берёзы на опушке.

— Из-под осины, а растёт под берёзой, — усмехнулся Никита. — Ножка с чёрными чешуйками, видишь? Ты быстро учишься.

— Я в первую осень чуть не отравился, — признался Ильзат. — Нашёл на пне опята, обрадовался, наелся. А они были ложные. Неделю лежал.

— Так у настоящих на ножке юбочка.

— Теперь знаю. Теперь я их по запаху отличаю: настоящие пахнут грибами, а ложные — землёй и какой-то гадостью.

— Узнаю лесную школу, — улыбнулся Никита, но улыбка у него вышла бледной.

Они двинулись дальше, и тишина между ними стала другой, более густой. Никита шёл чуть медленнее, чем раньше, и смотрел под ноги.

— Потом началась эвакуация, — сказал он. — Отец очень хотел отправить меня в бункер. Он боялся ядерной зимы, думал, что в лесу не выжить. Я уговорил его меня оставить. Не знаю, как. Он и так всё понимал, но я упёрся.

— И как вы?

— Прожили где-то год. Мародёрствовали в деревне, питались грибами и ягодами. Огородик у нас был небольшой, картошка, морковь. Нормально, в общем. — Никита остановился возле старого белого гриба, толстого, с коричневой шляпкой, и долго на него смотрел, не доставая ножа. — Ни разу не видел белых, чтобы вот так, одного. Обычно их по двое-трое.

— Срежь, — сказал Ильзат.

Никита нагнулся, но нож завис над грибом и не шёл вниз.

— Потом зимой, — сказал он тихо. — Ну... зимой.

Он замолчал. Лес вокруг стоял неподвижно, только где-то высоко над кронами перекликались невидимые птицы. Никита провёл ладонью по лицу, потом положил нож на колено и отвёл взгляд в сторону.

Ильзат смотрел на него и не понимал. Человек просто срезал гриб. Что тут трудного?

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего. — Никита коротко усмехнулся и всё-таки срезал белый. — Просто... Давай дальше. Минуту.

— Рассказывай, — сказал Ильзат. — Я слушаю.

Никита кивнул, положил гриб в корзину. Когда он заговорил снова, голос у него был ровный, почти чужой.

— На наш дом наткнулась группа военных. Человек пять. Они просто вошли, без стука, и начали нас забирать. Сначала отца, он стоял у стола. Потом меня. Двое схватили меня за руки и поволокли к двери. Я кричал, пытался упираться, но куда мне.

Ильзат сжал лямку лука.

— И тут отец, — Никита сглотнул. — Он всю жизнь не хотел никому причинять вред. А он схватил со стола нож и воткнул тому, который меня тащил, в горло. Просто воткнул. И крикнул мне: «Беги!»

Он остановился возле куста брусники, присел и принялся срывать красные ягоды, одну за другой, бросая их в корзину так, будто это было важнее всего на свете.

— Я побежал. Не оглядывался. Слышал только два выстрела. Потом ещё один. Я бежал и бежал, и добежал до реки.

— До реки? — тихо переспросил Ильзат. — До той, где мы с Антоном воду брали?

— До той самой, но ниже по течению. Я прыгнул и поплыл на другую сторону. А они уже были на берегу, и один выстрелил. — Он коснулся рукой правого бока, будто проверяя, на месте ли что-то. — Попали. Я нырнул и поплыл под водой, сколько мог. Не на тот берег, нет. Туда не хватило бы. Вдоль нашего, к камышам. Они были метрах в пятидесяти от военных. Я выбрался в них и лёг. И всё.

Они шли, и Ильзат понял, что давно не собирает грибы, а просто идёт рядом.

— Дальше всё как в тумане, — сказал Никита. — Обрывки. Холодно. Кто-то меня тащит на спине и ругается матом. Это был Сергеич. Потом тёплая комната, и надо мной Аня. Ей тогда было тринадцать. Она не отходила от меня три недели.

— А отец?

— Нет, — сказал Никита и, помолчав, добавил: — Ничего не осталось. Только нож, который он воткнул. Не знаю, зачем я это запомнил.

Ильзат хотел что-то сказать, но слов не нашлось, и он сказал первое, что пришло в голову:

— Спасибо, что рассказал.

— Да ладно.

Они дошли до края ельника, где лес редел и сквозь стволы просвечивало бледное небо. Ильзат остановился, поправил корзину и вдруг подумал, что надо бы что-то спросить, раз уж разговор такой. Он не знал, как ещё показать, что слушал.

— А у тебя других родственников не осталось? — осторожно спросил он. — Которых ты хотел бы найти. Мать, например.

Никита остановился. Он смотрел куда-то мимо Ильзата, на жёлтую берёзу, и лицо у него стало совсем пустым.

— Нет, — сказал он наконец. — Нет. Никого.

И пошёл дальше, не оборачиваясь.

Ильзат постоял секунду, чувствуя, что сказал что-то не то, хотя не понимал что. Потом вспомнил, как сам ответил Ане: «Потом». И ничего не добавил.

* * *

Лес они прочесали почти до вечера. Дичи так и не встретили, лук Ильзата ни разу не пригодился, но корзины с рыжиками, подосиновиками, парой белых и россыпью опят оттягивали руки, а в мешке у Никиты шуршала горсть брусники. Они переговаривались о пустяках, и Никита уже снова был прежним — мягким, чуть неловким, с лёгкой улыбкой.

Домой они шли не по тропе. Тропы вообще не было. Никита вёл напрямик, через ельник, такой густой, что приходилось отодвигать ветви руками, через поваленные стволы, поросшие мхом, через орешник, который цеплялся за одежду. Сумерки сгущались, стволы становились на одно лицо, и Ильзат вдруг понял, что давно не узнаёт ни одного дерева.

— Мы не заблудились? — спросил он, останавливаясь.

— Лешие не блуждают, — не оборачиваясь, ответил Никита и нырнул под нависшую лапу ели.

Ильзат хмыкнул и пошёл следом. Он смотрел по сторонам внимательнее, чем днём: ни тропы, ни просеки, ни даже примятой травы. Только лес, который за семь лет научил его прятаться, и теперь прятал дом так же хорошо.

Дом показался внезапно. Только что впереди стояла сплошная стена берёз и елей, и вдруг между стволами проступила тёмная крыша. Весь участок был зажат деревьями так плотно, что дом казался их частью: сверху его закрывали кроны, а над крыльцом низко нависали ветви. Ильзат подумал, что сюда нельзя набрести случайно. Даже зная, что дом есть, он бы прошёл мимо.

На крыльце лежала лохматая тень Жульки. Она подняла голову при их приближении.

— Дома, — сказал Никита.

Ильзат хотел поправить его, сказать, что это не его дом, но не стал. Он поймал себя на том, что и сам подумал то же самое.

В кухне было холодно и сумрачно. В печи темнели остывшие угли, окна по-прежнему были завешены простынями, а на столе стояла одна тусклая лампа. За столом сидели все: Аня с Жулькой на коленях, Славик с Васей, а Антон на лавке у стены. Перед ним на разделочной доске лежали две заячьи тушки, и он молча орудовал ножом. Валера дремал у его ног. Иван Сергеевич ходил из угла в угол и говорил негромко, но так, что слышно было каждое слово.

— ...и вот, значит, мы со Славиком до берега метров двадцать не дошли, — говорил он. — Я уже кусты раздвинул, смотрю, а на той стороне...

Он осёкся, заметив вошедших.

— А, вот и грибники. Проходите, слушайте, вам тоже полезно.

Никита поставил корзину у двери. Ильзат опустил свою рядом и сел на край лавки.

— Грибов набрали, — сказал Никита.

— Мяса не набрали, — заметил Антон, не поднимая глаз. — А мы набрали. Мне с Валерой повезло.

— Дичи сегодня не было, — вставил Ильзат.

— Дичь была. Просто она тебя слышала.

Иван Сергеевич остановился посреди кухни.

— Так вот, — сказал он. — Подходим мы со Славиком к реке. Только я шагнул из-за кустов, чтобы на берег выйти, и вижу: на том берегу трое. Солдаты.

Никита, который как раз опускался на лавку, замер на полпути. Потом сел очень осторожно, будто боялся что-то расплескать. Он посмотрел на Аню, и Аня, встретив его взгляд, чуть сильнее прижала к себе Жульку. Антон на секунду поднял глаза от доски, посмотрел на Никиту и снова опустил. Никто ничего не сказал.

— С удочками, — продолжил Иван Сергеевич. — Представляешь, сидят на корточках, как дачники, ржут, удочки в воду опустили. Пикник у них.

— Я думал, помру, — тихо сказал Славик. — У меня под животом шишка была, а пошевелиться нельзя.

— Мы легли сразу, — продолжил Иван Сергеевич. — Ничком, и назад, ползком, пока они не заметили. Метров сто так ползли. Шланг мы с собой не брали, так что насос не дотянули. Вернулись домой.

— Ты же говорил, что вертолёты ушли, — заметила Аня.

— Говорил. Но не говорил, что вояки пришли им на смену. — Старик потёр переносицу. — Странно это. Раньше в наших краях их редко видели. Первое время шастали, а потом как отрезало. И вдруг они рыбачат прямо у нас под боком. Значит, лагерь где-то неподалёку.

— Я на болоте был, — сказал Антон. — Там никого. К реке не ходил.

— Выстрелов не слышал?

— Нет.

— Хорошо. — Иван Сергеевич кивнул. — Хоть на том берегу сидят, а не на нашем. Что им тут надо, непонятно. Либо нас засекли, либо кого-то другого, с той стороны. — Он помолчал. — Печку пока не палим. Придётся потерпеть. Дым ночью виден, а днём тоже не спрячешь. А воды накачаем, как эти хлопчики уйдут.

За столом никто не возразил. Лампа потрескивала, и в её свете лица казались старше и жёстче, чем были.

Вася переглянулся со Славиком, потом откашлялся.

— Сергеич. Мы тут со Славой поговорили. Мы ещё пару дней побудем, а потом пойдём дальше.

— Дело ваше, — не сразу ответил Иван Сергеевич. — Только... — Он помедлил. — Пара хороших бойцов, если вояки сюда попрут, нам бы не помешала.

— Понимаем, — тихо ответил Вася. — Но рисковать не хотим. Так что пойдём.

Славик виновато развёл руками.

— Не обижайся, Сергеич.

— Не обижаюсь. — Старик махнул рукой. — Каждый сам решает.

Он ещё немного постоял посреди кухни, потом снова заговорил, уже другим, будничным тоном:

— Значит, так. Зайцев разделать. Грибы перебрать, что на жарку, что на засолку. Свет не включать, лампу прикрывать. Ложимся рано.

Антон негромко вздохнул и вернулся к своему занятию. Нож мерно стучал по доске. Ильзат подтянул к себе корзину и взял первый гриб, но так и не начал его чистить: он смотрел на то, как Никита сидит неподвижно и разглядывает свои руки, и как Аня, не глядя на него, накрыла его ладонь своей.

Если дочитали до сюда, оставьте отзыв, пожалуйста ))

Глава 3

Глава 3.

Славик с Васей ушли на третье утро.

Они стояли на крыльце с мешками за плечами, туман ещё не поднялся, и лес за двором казался серой стеной. Иван Сергеевич вышел проводить их в куртке нараспашку, с кружкой в руке, и вручил Славику свёрток с хлебом и вяленым мясом.

— Куда теперь? — спросил он.

— На северо-запад, в сторону Костромы, — сказал Славик. — Посылку надо доставить.

— Какую?

— Не спрашивай.

— Не спрашиваю.

— А потом в Сибирь, — подал голос Вася. — За «свободой».

Он произнёс последнее слово так, что кавычки были слышны.

— И где её раздают? — поинтересовался Иван Сергеевич.

— Говорят, там.

— Бесплатно?

— Не уточняли.

— Если найдёте, привезите образец. Мне интересно, что это за зверь.

— А если не найдём?

— Тоже привезите. Расскажете, чего не нашли.

Славик расхохотался, Вася только хмыкнул. Они пожали Ивану руку, кивнули остальным, и Славик на прощание почесал Валеру за ухом. Пёс проводил их до края двора и вернулся, виляя хвостом, а Жулька, сидевшая у крыльца, так и не подошла ни на шаг.

Две фигуры в серых куртках растворились в тумане между берёзами.

— Хорошие мужики, — сказал Иван Сергеевич, глядя им вслед. — Трусоватые.

— Ты же сам сказал: каждый решает, — заметила Аня.

— Решает. Но я имею право на мнение.

* * *

После их ухода военных у реки видели ещё дважды, а потом словно отрезало. Иван Сергеевич с Антоном ходили на разведку два дня подряд, возвращались молча, и наконец старик объявил: чисто. Шланг размотали в первую безветренную неделю, и колодец, который не наполнялся с июля, глухо булькнул и ожил. Качали по очереди Ильзат и Никита, ругаясь, потому что насос был ручной, а колодец глубокий. Антон стоял рядом и говорил, что у каждого свой талант.

Лес за это время сменил наряд. Листья на берёзах осыпались почти все, и ветер гонял по двору жёлтые лоскуты. По утрам трава хрустела под ногами, изо рта шёл пар, а по ночам в стекло стучал дождь. Печку топили по утрам, а потом давали ей остыть.

Вот в эти дни Иван Сергеевич и сказал, не поднимая глаз от миски с кашей:

— Ильзат. Завтра меч в руки.

Ильзат поперхнулся.

— Мне?

— Тебе. Ты семь лет бегал. Это не умение, это привычка. А вояки у реки сидели не просто так.

— А кто меня учить будет?

— Я. Тошь будет тебя бить.

— Я не бью, — возразил Антон. — Я спарринг-партнёр.

— Ты бьёшь. Хорошо бьёшь, и меня это устраивает.

— Я тоже, — сказал вдруг Никита.

Все повернулись к нему. Он сидел, глядя в миску, и лицо у него было спокойным и немного упрямым.

— Хочу научиться, — добавил он тише.

Антон открыл рот, закрыл, потом посмотрел на деда. Иван Сергеевич долго смотрел на Никиту и в конце концов просто кивнул.

— Хорошо. Только на деревянных. Железо потом.

— Конечно, на деревянных, — сказал Никита.

* * *

Деревянные мечи старик вытесал сам из ясеневых жердей: тяжёлые, неуклюжие, слегка кривые. Первое утро Ильзат запомнил надолго, потому что к полудню у него болело всё, что вообще можно было назвать «чем-то».

— Не руби, как дровосек! — кричал Иван Сергеевич с крыльца, где сидел на табурете с кружкой чая и наблюдал, как за представлением. — Ноги! Тебя убьют не мечом, а твоими же ногами. Шаг, шаг, не прыгай, ты не кузнечик!

— Я стараюсь! — огрызнулся Ильзат.

— Плохо стараешься.

Антон стоял напротив, невозмутимый, с деревянным мечом в правой руке, а левую берёг, чуть отведя в сторону. Он бил не сильно, но точно, и каждый его удар приходился туда, куда Ильзат не успевал подставить клинок. Плашмя по рёбрам. Плашмя по бедру. Плашмя по пальцам.

— Блокировать нужно так, как дед учил, а не как в кино, — любезно подсказывал он.

— Я не смотрел кино!

— Вчера смотрел.

— Это другое!

К Никите Иван Сергеевич относился с терпением, которого не проявлял к Ильзату. Никита ронял меч, путался в ногах, один раз чуть не вышиб себе зуб рукоятью, но поднимал деревяшку и вставал заново. Ильзат поймал себя на том, что смотрит на него с уважением, хотя не понимал почему.

На краю двора, под берёзой с тёмным пятном на коре, Аня каждое утро стреляла из лука. Ей давно не нужно было учиться: в детстве её учил сам Иван Сергеевич, и она била в мишень почти не целясь. Но она всё равно выходила, ставила цель дальше, меняла угол, и стрела за стрелой ложилась в круг размером с ладонь.

— Ты не смотри на меня, ты учись, — не оборачиваясь, говорила она, когда Ильзат пытался подглядывать.

Вечером, когда он, ковыляя, добирался до крыльца, она протягивала ему маленькую баночку.

— Дед делает. Пахнет ужасно, но помогает.

— Спасибо.

— Мажь на синяки.

Ильзат чувствовал, как у него снова горят уши, а с лавки у стены кто-то многозначительно кашлянул. Антон смотрел в сторону леса и делал вид, что ничего не слышал.

* * *

В один из вечеров, когда за окнами лил мелкий ледяной дождь, а в кухне пахло жареными грибами, Иван Сергеевич отложил вилку и откинулся на спинку стула.

— Знаете, какой сегодня день? — спросил он.

— Четверг? — сказал Никита.

— Не четверг. — Иван Сергеевич посмотрел на Ильзата. — Ты ведь так и не слышал, как я конец света встречал.

За столом раздался слаженный стон.

— Дед, нет, — сказал Антон.

— Опять, — вздохнула Аня.

— Мы слышали, — сказал Никита. — Раз сто.

— Сто один будет. Ильзат не слышал!

Ильзат растерянно переводил взгляд с одного на другого.

— Если не хочешь слушать, лучше иди сейчас, — тихо шепнула ему Аня. — Он минут сорок.

— Я хочу, — сказал Ильзат и, кажется, сам удивился.

Иван Сергеевич довольно кивнул, подвинул лампу, и тень от неё качнулась на стене.

— Значит, слушайте, — сказал он.

— Двадцать первое декабря две тысячи двенадцатого года, — начал он.

— Была пятница, — хором сказали Антон, Аня и Никита.

Иван Сергеевич посмотрел на них поверх лампы.

— Была пятница, — подтвердил он с достоинством человека, которого перебили, но не сбили. — Мне тридцать один год, я живу с семьёй в пригороде Нижнего Новгорода, в старом доме с печкой. А весь мир ждёт конца света, потому что какие-то майя вычислили, что у них календарь кончается.

— Кто такие майя? — спросил Ильзат.

— Индейцы такие. Давно жили, строили пирамиды, считали звёзды. Календарь у них заканчивался как раз в этот день, и все решили, что это не календарь, а приговор. — Старик поднял палец. — А мы решили: если конец света, пусть он застанет нас с гитарами.

— «Мы» — это кто?

— Группа. «13 секунд».

— Почему «13 секунд»?

— Это долго.

— В прошлый раз ты говорил, что это возраст нашего барабанщика, — заметил Антон.

— Он был старше.

— Тогда откуда тринадцать?

— Вот именно, откуда, — довольно кивнул Иван Сергеевич. — Мы собрали её ещё в девятом году, играли эмокор, хотя вам это ничего не скажет.

— А что это?

— Это когда мальчики в узких штанах плачут под гитары.

— Ты в узких штанах плакал? — осторожно уточнил Никита.

— Я стоял, играл и не плакал. Плакал вокалист, но об этом позже.

Ильзат подвинулся ближе к столу. Кухня была тёмной, и лампа высвечивала только лица, а всё остальное тонуло в тенях.

— А вы тогда что слушали? — не удержался он. — Ну, кроме своего.

— Всё. — Иван Сергеевич откинулся на спинку. — Всё подряд, что хотел. Был такой парнишка на ютубе, Валя Стрыкало, из какого-то села, с гитарой и с такой рожей, что смотришь и смеёшься, а потом оказывается, что песни у него хорошие. Потом он группу собрал.

— Где был?

— На ютубе.

— Это что?

Иван Сергеевич посмотрел на него с лёгкой жалостью.

— Это как ваш РосВидео. Только там был весь мир. Музыка, приколы, кто что хотел, то и выкладывал, и никто не решал за тебя, что смотреть. А ваш РосВидео появился в пятнадцатом, и с первого дня там была сплошная цензура. Власть-то уже была новая.

— Какая новая? — спросил Ильзат. — Мы же про двенадцатый...

— Всему своё время. Не перебивай.

Ильзат замолчал.

— Значит, так. Играли мы в клубе, в самом Нижнем, в подвале, человек на двести, не меньше. Народу набилось, как селёдок. Дочки были со мной, за кулисами: Марине лет девять, Лене шесть. Оставить их было не с кем. Они с ребятами хорошо ладили, им наш бас-гитарист пластилиновых зверей лепил.

— А вокалист? — подсказала Аня.

— А вокалист наш нажрался в хлам.

— Он на сцену вышел лёжа, — сказал Антон. — В прошлый раз.

— Он вышел сам, а лёг уже на сцене. Разница существенная. — Иван Сергеевич потёр переносицу. — Сыграли мы три песни. Я тогда почти не пил, не то что он, так что всё помню. Три песни. И тут над клубом пошёл гул.

— В прошлый раз ты говорил, что пять, — заметил Антон.

— Три.

— Пять.

— Три я говорю, потому что три помню. Остальные придумал для красоты.

Никита тихо засмеялся в кулак.

— А гул, — продолжил старик, — низкий такой, что в груди отдаётся. Не то самолёт, не то землетрясение.

— В прошлый раз ты говорил, что он был похож на самолёт, — сказал Никита.

— Он был похож на гул. — Иван Сергеевич развёл руками. — Свет мигнул и не вернулся. Звук умер. Люди полезли за телефонами, а телефоны мёртвые. Ни связи, ни интернета, ничего. Мы просидели в клубе с полчаса, потом стали расходиться. Бас-гитарист докинул меня с девочками до дома.

— В прошлый раз тебя довёз барабанщик, — сказал Антон.

— Барабанщик не водил. Он выпивал. — Старик махнул рукой. — Довёз бас-гитарист, и это единственное, чему тут можно верить.

Аня сидела подперев голову ладонью и слушала так, будто слышала впервые, хотя Ильзат видел, что она знает каждое слово наизусть.

— Дом у нас был старый, с печкой, — продолжил Иван Сергеевич, и голос у него стал тише. — Газ пропал, а мы и не заметили. Печка топится, чайник греется. А вот света не было недели две.

— Две недели без света, — повторил Ильзат.

— Две. Дрова, слава богу, мы с осени запасли. Воду топили из снега, потому что колонка на улице замёрзла, а насос в доме без света не работал. Еду сначала покупали в местном магазинчике, пока там что-то оставалось. Потом полки опустели, поставок не было, и продавщица вывесила на дверь «закрыто». Тогда пошли по соседям. Был у нас дядя Коля, у него свинья была, так он её в мороз зарезал и раздал по килограмму всей улице. Картошка, соленья, остатки круп. Девочки спали на печке, как на корабле. Я им при свечке играл на гитаре, чтобы не боялись. Это, наверное, единственное, что у нас не кончилось.

— А мороз? — спросил Никита, хотя наверняка тоже знал ответ.

— А морозы стояли под сорок. Сейчас зимой это норма, вы по-другому и не знаете, а тогда такое было раз в сто лет. Лето раньше тёплое было.

— Мы всегда так жили, — сказала Аня.

— Вы всегда так жили, — согласился Иван Сергеевич. — А что это было, до сих пор никто толком не знает. Ну, может, кроме тех, кто потом Россию под себя подмял. Вот тогда-то и началась цензура. Полная.

За окном глухо стучал дождь. Лампа слабо потрескивала.

— Через две недели свет дали, так же внезапно, как отняли, — продолжил старик. — Включаем телевизор, а там диктор с новым лицом и новой интонацией. Говорит: власть теперь новая, Российский Союз, во главе какой-то Морозов. Что всё под контролем, граждане должны сохранять спокойствие. Про гул ни слова. Про мороз — «временные климатические трудности».

— А потом? — спросил Ильзат.

— А потом, дня через три, к нам домой пришли двое. В пальто, с папкой. Вежливые. Сели за стол, достали бумагу и сказали: «Подпишите». Документ о неразглашении. Что мы никому, ничего, никогда не расскажем про тот вечер и про всё, что было после.

— Вы подписали?

— Все подписали. — Иван Сергеевич помолчал. — Даже девочек заставили. Марина расписалась печатными буквами, она тогда только писать научилась как следует. А Лена нарисовала кошку, и тот, в пальто, сказал: «Тоже сойдёт».

Ильзат почувствовал, как у него неприятно похолодело внутри.

— Так нас всех запугали, — тихо продолжил старик, — что я вот им, — он кивнул на Аню и Антона, — не рассказывал до самой эвакуации.

— Мы знаем, — сказал Антон.

— Потому что боялся, — добавила Аня.

— Это одно и то же.

— Вам не страшно сейчас? — спросил Ильзат. — Вы же подписывали.

Иван Сергеевич посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом.

— Страшно. Бояться — тоже привычка. Я с ней расстался, когда стало нечего терять.

Никто не ответил. Аня опустила глаза, Никита разглядывал свои руки. Антон хотел что-то сказать, но не нашёл слов и просто придвинул деду кружку.

— Ужин остыл, — сказал он наконец.

— Он и был холодный, — отозвался Иван Сергеевич и впервые за вечер улыбнулся.

* * *

Ильзат проснулся оттого, что рука не разжималась. Он лежал на спине, вцепившись в край одеяла так, что побелели костяшки, и несколько секунд просто смотрел туда, где должен был быть потолок. Фанера на окне не пропускала ни света, ни звёзд. Дом молчал, только за стеной тикали старые часы. Сон уходил по частям, как вода с песка, и оставлял после себя всё то же: тесный проход и чью-то спину, которая уходит вперёд. Он не стал её догонять. Он никогда не догонял.

Лежать дальше было нельзя. Он натянул джинсы и куртку, на ощупь нашёл в сенях сапоги и осторожно, чтобы не загремело, отодвинул засов.

Дождь кончился. Воздух стоял неподвижный и острый, пахло мокрой корой и чем-то железным. Так в Якутске пахло перед первым снегом, и Ильзат, не успев остановиться, вдохнул слишком глубоко и закашлялся.

На нижней ступеньке крыльца, спиной к двери, сидел Иван Сергеевич. Косуха внакидку, кружка в двух ладонях, у ног бубликом свернулся Валера. Пёс поднял голову, один раз стукнул хвостом по доскам и снова положил морду на лапы.

— О, Ильзат, — не оборачиваясь, сказал старик. — Тоже не спится?

— Воздухом дышу.

— Дыши, он бесплатный. — Иван Сергеевич подвинулся на край ступеньки, освобождая место, но настаивать не стал. — А мне вот не спится. Поворошил прошлое, а оно теперь зудит, зараза, как комариный укус. Девочек своих вспомнил. Лену с Мариной. — Он отпил из кружки и поморщился. — А ты чего не спишь?

Ильзат сел на верхнюю ступеньку, через одну от него.

— Тоже прошлое вспомнилось.

— Вот. Нас таких двое. — Старик покрутил кружку в руках. — Знаешь, что я тебе скажу? Рассказать надо. Оно потом легче. Может, мы чем и поможем.

— Ничем вы не поможете.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Не знаешь. Ты не пробовал.

— Нечего рассказывать.

— Угу. Нечего. — Иван Сергеевич кивнул так, будто согласился. — Ильзат, ты у меня уже не первую неделю живёшь. Все тебе уже рассказали о своём. Аня про мам, Антон про журавлей, Никита про отца. Один ты мнёшься.

Ильзат хотел ответить, но слова застряли на полпути. Он повторил про себя: Аня про мам. Никита про отца. Аня в погребе, Никита в лесу, Антон на реке. Одно за другим, одно за другим, и каждый раз он ещё думал, как ему повезло, что люди здесь такие открытые.

— Погоди, — медленно сказал он. — Все рассказали.

— Все.

— И так легко. Прямо одно за другим.

— Люди у меня хорошие.

— Ты им сказал.

— Что сказал?

— Рассказать. Ты их подговорил.

Иван Сергеевич не стал изображать удивление. Он только вздохнул и посмотрел на кружку.

— Не подговорил. Попросил. Подговаривают, когда обманывают.

— Это одно и то же.

— Не одно. Я сказал: если пацан спросит, отвечайте. Не прячьтесь по углам. — Он помолчал. — Для твоего же блага стараемся, балда. Думаешь, Никита с большой охотой вспоминал? Ты его лицо видел?

Ильзат видел. Нож, который завис над белым грибом и не хотел идти вниз. Он вспомнил, как торопил: срежь, чего ты. И ещё что-то вспомнил, от чего стало жарко в ушах и стыдно сидеть на крыльце.

— Ну, — сказал Иван Сергеевич уже тише. — Давай.

Валера вздохнул во сне. Где-то в ельнике скрипнуло дерево. Ильзат смотрел на свои руки, лежавшие на коленях, и думал, что сейчас встанет и уйдёт. Что можно просто встать.

— Мы с отцом приехали в Казань, — сказал он.

Голос получился чужой, ровный. Иван Сергеевич не шевельнулся.

— За несколько дней до. По его делам.

Старик не спросил, по каким. Ильзат ждал вопроса и почти обиделся, что его нет.

— Потом объявили. Все побежали на пункты, а он знал, куда. Выбил места. В первых рядах. — Он замолчал, потом заговорил снова, быстрее, как человек, который идёт по тонкому льду. — Я спросил: а как же мама? Сестра? Они же дома, в Якутске. Он сказал: сейчас не до них. Надо спасать нас.

— Так и сказал?

— Так и сказал.

Иван Сергеевич кивнул и ничего не добавил. Ильзат был ему за это благодарен, и за это же хотелось его ударить.

— Мы сели в автобус. В первый ряд. Поехали к выезду из города. Там началась стрельба. — Он потёр ладонью колено. — Не знаю, по нам или нет. Просто где-то. А потом в автобус вбежал человек. В жилете.

Он остановился. Дальше слов не было. Он сидел и слушал, как с крыши капает последняя вода.

— Все рванули к двери, — сказал он наконец. — Отец первый.

— А ты?

— Я спрятался. — Ильзат сказал это быстро, чтобы не передумать. — За сиденьями. Между. Пока все бежали.

Больше он ничего не объяснял. Объяснять тут было нечего.

— Потом взрыв.

Пальцы Ивана Сергеевича на кружке разжались и сжались снова. Больше ничего в нём не изменилось.

— Меня вытащили военные. Из-под... — Ильзат мотнул головой. — Неважно. У меня была повестка в бункер, а повезли не туда. В лагерь.

— В лагерь, — тихо повторил старик. Не вопросом.

Ильзат вспомнил, как за столом, в первый вечер, сказал: «В церкви сказали». Он тогда не соврал. Он просто не договорил.

— Залечили. Потом заставили работать. Я не мог. Я сидел и молился. Весь день. Они меня сначала толкали, кричали, потом перестали. Через пару месяцев решили, что я ни на что не гожусь. — Он говорил всё тише. — Двое повели меня за лагерь. К яме. Там было видно, что это за яма. Тебе не надо объяснять.

— Не надо.

— Один приставил пистолет к виску. Я стоял. Я даже не... я просто стоял. А второй выстрелил в него.

Иван Сергеевич повернул голову, но Ильзат смотрел в темноту перед собой.

— Выстрелил в первого. И закричал мне: беги. Я не двигался. Он орал, что отдаёт свою жизнь за мою. Что я должен бежать, потому что он за это заплатил. — Ильзат сглотнул. — Я не понимал, о чём он. Потом ноги пошли сами. Я бежал, а сзади стреляли и кричали. Я не оглядывался.

— Не оглядывался, — сказал Иван Сергеевич.

— Дальше лес. Семь лет. Ты знаешь.

Тишина тянулась долго. Из ельника больше не доносилось ни звука. Валера поднял голову, посмотрел на одного, на другого и снова опустил её на лапы.

— Ильзат, — сказал наконец старик.

— Что?

— Прости. Я думал, ты просто молчишь. Что вредничаешь. А ты это один таскал. — Он поставил кружку на ступеньку. — Просить мне было можно. Но если б я знал, я бы, наверное, не стал. Извини.

Ильзат узнал это слово сразу. Оно было настоящее, без «пацана» в конце, и от этого стало неожиданно трудно дышать.

Он ничего не ответил. Встал, и ступенька под ним скрипнула. Постоял секунду с рукой на дверной ручке, потом вошёл в дом. Засов он задвигать не стал: старик остался снаружи.

* * *

Иван Сергеевич сидел на крыльце, пока в доме не стихли шаги. Потом ещё немного. Валера подполз ближе и положил голову ему на сапог.

— Старый дурак, — сказал он наконец негромко.

Валера спорить не стал.

Он взял со ступеньки кружку. Чай давно остыл до самой гадкой температуры, горький, с травяной пылью на дне. Иван Сергеевич допил его до конца, как будто это что-то меняло, и остался сидеть, глядя на чёрные ели, пока небо за ними не начало медленно сереть.

Если дочитали до сюда, оставьте отзыв, пожалуйста ))

Глава 4

Глава 4.

Первый снег лёг ночью, без предупреждения, и утром двор было не узнать. Ильзат вышел на крыльцо и несколько секунд стоял не двигаясь: берёзы, поленница, колодезный сруб — всё стало мягким и белым, а следы Валеры, который уже успел всё обегать, тянулись по двору чёрными запятыми.

— Ну вот, — сказал за спиной Иван Сергеевич. Он стоял в дверях с кружкой и смотрел не на снег, а на крышу. — Хорошо, что ткань принесли. Одевайтесь, красавцы. Будем маскироваться.

Накрывать дом оказалось делом на полдня и на всех четверых. Ткань была тяжёлая, скользкая и каждый раз, когда её разворачивали, норовила улететь вместе с тем, кто держал край. Никита с Ильзатом лезли на крышу, Антон с Аней тянули снизу, а Иван Сергеевич ходил по двору кругами и командовал:

— Левее! Не твоё левее, его левее! Теперь выше. Ещё выше. Нет, это слишком, опусти. Вот так и держи.

— Ты нас нарочно мучаешь, — сказал Никита, сидя верхом на коньке и прижимая край ткани коленями.

— Я проверяю, чтобы с неба был виден сугроб, а не вы.

— Нас оттуда вообще не видно.

— Вот поэтому и не увидят.

Когда закончили, Иван Сергеевич отошёл к краю поляны, прищурился, вернулся, снова отошёл и наконец кивнул.

— Сугроб, — сказал он с нежностью. — Красивый сугроб.

* * *

Дальше зима пошла своим чередом. Снега прибавлялось, дни становились короче, дом с белой крышей стоял в лесу как огромный сугроб, и жить в нём стало тесно и тепло. Утром дрова и вода, потом двор. Иван Сергеевич утоптал для тренировок площадку, и каждое утро на ней звенели ясеневые жерди.

Ильзат с Никитой дрались вместе почти всегда. Получилось это само: Антон бил с двух сторон, и выяснилось, что вдвоём падаешь реже. Они учились стоять спина к спине, не мешать друг другу, не бить по своим. Первую неделю Никита всё равно бил по Ильзату. Вторую только по руке, и то нарочно.

— Он тебя любит, — сказал Антон, глядя, как Ильзат потирает локоть.

— Слышу, — отозвался Никита.

— Я не тебе.

К концу месяца, в морозное утро, когда снег под ногами визжал, Иван Сергеевич сидел на крыльце с кружкой и смотрел, как Антон ходит по площадке напротив двоих. Он привык, что Ильзат нападает первым, и оставлял левую сторону открытой. Ильзат на этот раз не нападал. Он стоял и дышал, а Никита, длинный, нескладный, зашёл сбоку и ударил. Не сильно и не красиво, но Антон отбил и развернулся к нему. В этот момент Ильзат шагнул и ткнул его деревянным концом под рёбра.

— Стоп, — сказал Антон. Лицо у него было очень странное.

— Мы победили? — шёпотом спросил Никита.

— Вы вдвоём.

— Ты не говорил, что нельзя.

— Я не говорил, что можно.

— Двое на одного, — подал голос с крыльца Иван Сергеевич. — В настоящем бою тоже никто не уточняет, можно или нельзя. Засчитано.

Антон вздохнул, опустил жердь, а потом вдруг рассмеялся. Ильзат слышал этот смех раньше, но только рядом с Никитой. Теперь он достался и ему.

— Один раз, — сказал Антон. — Один раз вдвоём. И не надейтесь, что повторится.

* * *

В декабре Иван Сергеевич наконец поймал «Чёрный шум».

Случилось это вечером, когда все уже сидели на кухне, а он, как всегда, крутил колёсико. Эфир шипел, потом выдал обрывок чужого голоса, потом долгую тишину, и вдруг прорезался ровный, чистый звук. Сначала один тихий инструмент, потом голос, надрывный, на английском.

Иван Сергеевич замер, не донеся руку до колёсика.

— Дед? — спросил Антон.

— Тише.

Никто не стал спорить. Ильзат смотрел на старика: лицо у того стало такое, какое бывает у человека, услышавшего своё имя в чужом городе. Песня шла, и никто ничего не понимал, кроме него. Аня шепнула что-то Никите, тот пожал плечами. Валера поднял голову и посмотрел на хозяина.

Когда песня кончилась и в динамике снова зашипело, Иван Сергеевич ещё несколько секунд сидел неподвижно.

— Мне было девятнадцать, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

— Что это было? — спросил Антон.

— «My December». Линкин Парк. Старое, очень. — Он выключил приёмник и тут же включил снова, будто проверяя, что звук никуда не делся. — Такое не передают просто так. Кто-то это выбрал.

— Кто выбрал?

— Не знаю. Но выбрал.

* * *

Новый год Иван Сергеевич отсчитывал по зарубкам на дверном косяке и объявил утром: сегодня. Весь день дом пах хвоей и жареным мясом. Аня достала последнюю банку брусничного варенья, Никита принёс откуда-то ветку ели и воткнул её в ведро с песком, а Антон делал вид, что ему всё это неинтересно, и дважды подходил проверить, не подгорело ли.

Сели за стол, когда стемнело. Иван Сергеевич встал, поднял кружку с чем-то горячим и очень травяным.

— Я долго речь не буду. Ещё один год мы здесь, живые, и все вместе. Чтобы следующий был не хуже. — Он помолчал. — Если лучше, я возражать не стану.

— Ты это каждый раз говоришь, — заметил Антон.

— Потому что работает.

Потом достал кассетник, поставил на подоконник и включил тихо, почти шёпотом. Ильзат смотрел, как старик возится с кнопками, и сам удивился, что не стал просить это выключить.

— Ну, — сказал Иван Сергеевич. — Подарки.

— Какие подарки? — не понял Ильзат.

Но на столе уже появились свёртки. Он увидел, как Аня достаёт из-под лавки что-то в тряпице, как Никита ковыряется в кармане, как Антон лезет за пазуху, и понял, что все они готовились. А у него в руках была только кружка.

— У меня ничего нет, — сказал он.

— Мы заметили, — ответил Антон.

— Я не знал...

— Тебя никто и не спрашивал.

Аня протянула ему свёрток первой, не глядя в глаза. Внутри лежали рукавицы, толстые, серые, с неровной вязкой.

— Из дедова старого свитера. Рукава от запястий, остальное не спрашивай.

— Не спрашивай, — подтвердил Иван Сергеевич. — Свитер был хороший.

Никита положил на стол нож. Ильзат узнал его сразу и не сразу поверил: тот самый, из-за голенища. Рукоять была обмотана новой кожей, лезвие чистое.

— Ты его в овраге выронил, — сказал Никита, потирая затылок. — Я подобрал и забыл отдать. Потом уже неловко было. Ну вот. Извини, что поздно.

— Он что, до сих пор у тебя лежал?

— У меня. Под матрасом.

Антон протянул кусок берёзовой коры, на которой чем-то чёрным было выведено несколько кривых строк. Ильзат прочёл: «Предъявитель сего освобождается от одной колки дров. Действителен один раз. Не передаётся».

— Это шутка? — спросил он.

— Это документ. С печатью. — Антон ткнул пальцем в закопчённый кружок в углу.

Иван Сергеевич подошёл последним. Он положил перед Ильзатом старую кассету в потёртом картонном чехле, без надписи.

— Это мы. Давно, когда ещё играли. Послушаешь как-нибудь. Когда научишься слушать.

— У меня нет плеера.

— Плеер дам.

— Я вам ничего не...

— Должен будешь, — сказал Иван Сергеевич. — Отдашь потом.

Ильзат хотел что-то сказать и не смог. Он сидел с рукавицами на коленях, ножом на столе и куском коры в руке и видел, что все делают вид, будто не смотрят.

— Спасибо, — выдавил он.

— Не за что, — отозвался Никита.

— За дрова не благодари, — добавил Антон. — Это на меня ляжет.

Ночью, когда все разошлись, Ильзат лежал в своей комнате и не спал, но не так, как раньше. Рукавицы лежали на подушке, нож под ней. За стеной, совсем тихо, всё ещё играл кассетник: Иван Сергеевич, видимо, остался на кухне один. Ильзат слушал, пока плёнка не кончилась, и не стал просить, чтобы её выключили.

* * *

В середине января, в такое морозное утро, что воздух звенел, Ильзат с Никитой сбрасывали снег с крыши. Дело было нужное: слишком ровный сугроб тоже выглядит подозрительно, и Иван Сергеевич требовал, чтобы он был неровный, как будто навалило само.

— Неровнее, — донеслось снизу.

— Куда ещё неровнее? — Никита перегнулся через конёк. — Он уже на горб похож!

— Вот и хорошо. Горбатые сугробы бывают.

Ильзат хотел ответить и заметил, что Валера, вертевшийся во дворе, вдруг замер. Пёс стоял, вытянув морду к лесу, и не лаял. Потом коротко, тонко заскулил и бросился через двор.

— Никита, — сказал Ильзат.

На краю поляны, между двумя берёзами, кто-то шёл. Не шёл, а двигался рывками, цепляясь за стволы, и каждый раз, когда отпускал очередной, казалось, что упадёт. Он упал. Встал. Упал снова.

Ильзат съехал по скату раньше, чем понял, что делает. Когда он добежал, Иван Сергеевич уже стоял на коленях в снегу. Первый раз за всё время Ильзат видел, чтобы старик бежал, и бежал он как человек, который знает, кого там увидит.

Человек в снегу был Вася. Куртка порвана на рукаве, воротник бурый от замёрзшей крови, левый глаз заплыл, нос свёрнут на сторону. Валера лизал ему лицо и скулил, а потом поднял голову и посмотрел куда-то за его спину, на лес, будто ждал, что оттуда выйдет ещё кто-то.

— Вася. — Иван Сергеевич взял его за плечи. — Вася, слышишь меня?

— Сергеич... — Губы у того были разбиты, слова выходили с хрипом. — Прости. Прости, Сергеич.

— Тихо.

— Я думал, ошибся. Мне сказали, дом... а тут сугроб. — Он попытался улыбнуться. — Красивый.

Иван Сергеевич ничего не ответил. Только лицо у него на секунду стало совсем чужим.

— Ильзат, берись. Никита, дверь! Живо!

Вдвоём они подняли Васю под руки и потащили к дому. Тот был лёгкий, пугающе лёгкий для человека, которого Ильзат помнил, и всю дорогу бормотал: прости, прости, прости, как будто боялся, что его не услышат. На крыльцо уже выскочил Антон с мечом в руке и застыл.

— Это что?

— Это Вася. Убери железо и помоги.

Его положили на лавку в кухне. Аня принесла воду и чистые тряпки, Никита растопил печь, Антон встал у окна, спиной к стене, как будто кто-то уже мог идти за ними. Ильзат прислонился к стене и смотрел, как Аня разрезает на Васе куртку и рубаху. Под ними всё тело было в синяках, на рёбрах чернели ссадины, на запястьях тёмными кольцами лежали следы от верёвок. На боку и на плече виднелись два свежих шва, грубых, чёрными нитками. Аня сжала губы и молча принялась промывать.

— Прости, — сказал Вася.

— Хватит уже, — сказал Иван Сергеевич. Он сидел напротив, и руки у него лежали на столе, неподвижные, как чужие. — За что?

— Я их привёл.

— Кого?

— Сергеич...

— Вася. Кого ты привёл?

Вася закрыл здоровый глаз. Когда он заговорил, голос стал ровный и усталый, голос человека, который долго повторял это про себя.

— Нас взяли примерно через месяц, как мы от вас ушли. Мы шли на северо-запад, как собирались, а потом вышли на дорогу, а там... Не знаю, сколько их было. Много. Славик сразу меч достал. Дурак. Нас скрутили.

Валера, лежавший у лавки, поднял голову на имя.

— Я думал, в лагерь, — сказал Вася. — Но нас не повезли. Нас спросили, знаем ли мы других. Туристов. Тех, кто зимует. Кто где сидит. Мы сказали, что нет. Нас били. Потом сказали: либо показываете, либо в лагерь. А про лагерь, — он на секунду приоткрыл глаз и нашёл Ильзата, — вы сами знаете.

Ильзат знал. Он не шевельнулся.

— Мы показали, — сказал Вася.

— Что?! — Антон отлепился от стены. — Ты привёл военных к людям?

— Антон.

— Я только говорю...

— Дай ему сказать.

— Сначала водили по пустым местам, — продолжил Вася, не обращая внимания. — Они злились, но проверяли не сразу. А потом проверили. Потом я показал первое настоящее. Там были люди. Я не знаю, что с ними. Знаю, что их увели. Таких мест было шесть. Или семь.

Никто ничего не сказал. Слышно было только, как потрескивают дрова и капает вода с Аниной тряпки.

— Славик перестал на пятом, — сказал Вася, глядя в потолок. — Или на шестом. Сказал: дальше не пойду. Просто сел на снег. Ему сказали встать. Он сказал: нет. — Он сглотнул. — Один выстрел. В лоб. Он даже... он ещё секунду сидел.

Аня выронила тряпку, подняла, снова выронила. Валера встал, подошёл к двери и сел перед ней, спиной ко всем.

— А меня оставили, — сказал Вася. — Только вшили, — он провёл ладонью по рёбрам, потом по плечу. — Тут и тут. Маячки. Сказали, чтобы я не терялся.

— Достать можно? — спросил Никита.

— Я пробовал. Нашёл один. Глубоко. Второй не нашёл. Может, их больше. — Вася криво усмехнулся. — Они же не говорят.

— Как ты ушёл?

— Вчера ночью они остановились на привал. Меня привязали к дереву, рядом сидел часовой. Я ждал, пока он задремлёт. Перетёр верёвку о кору, потом... — Он сглотнул. — Я его задушил. Его же ремнём. Он даже не крикнул. Остальные не проснулись. Я ушёл и бежал всю ночь. — Он повернул голову к Ивану Сергеевичу. — Я никого из вас не показывал. Пять раз они спрашивали про лес, про дома, про старика с собакой. Я говорил, что не знаю. Но, Сергеич, они видят меня. Они видят, где я. Они знают, что я иду сюда. Я знал, что приведу, и всё равно пришёл. Я не мог не предупредить. Прости.

Иван Сергеевич не ответил. Он потянулся к кружке, стоявшей перед ним, и не попал: пальцы скользнули по краю, кружка качнулась и осталась на месте. Он посмотрел на свою руку так, будто видел её впервые.

— Сколько их?

— Не знаю. Много. Человек двадцать. Может, больше.

— Когда ты ушёл?

— До рассвета. Часов шесть назад. — Вася попытался приподняться. — Они идут по маячку. Они уже, наверное...

— Лежи, — сказала Аня, и впервые за всё время в её голосе прорезалась сталь.

— Аня, — глухо сказал Иван Сергеевич. — Перевязывай. Потом всем собраться здесь.

Он встал, обошёл стол и остановился у окна, у завешенной простынёй рамы, и стоял там, не отодвигая ткань, пока Аня закончила и Вася затих. Ильзат смотрел на его спину. Спина была прямая, как всегда. Только плечи, подумал он, слишком высоко подняты, будто старик ждал удара.

* * *

Собрались они через двадцать минут. Вася лежал на лавке, перевязанный, и смотрел в потолок здоровым глазом. Аня сидела рядом, держа его за запястье, как будто боялась, что он исчезнет. Иван Сергеевич стоял посреди кухни и пытался заговорить.

— Значит, так, — сказал он. — Значит... — И замолчал. — Подождите. Надо печь потушить. Дым. — Он сделал шаг к печи и остановился. — Нет, дым уже... Господи. Подождите.

— Дед, — сказал Антон.

— Сейчас.

— Они идут по маячку, — тихо сказал с лавки Вася. Он уже не рассказывал, а повторял, как заведённый. — Они видят. Они уже почти здесь. Они видят, где я лежу. Вытащите их, Сергеич, пожалуйста, вырежьте, я не могу больше...

— Вася, замолчи.

— ...вырежьте, я больше не могу, они...

Ильзат никогда не видел Ивана Сергеевича таким. Руки старика суетились: то перекладывали кружку, то хватали полотенце, то топор у печи, как будто искали, за что ухватиться. Валера сидел у двери и смотрел на хозяина.

— Хватит! — Антон ударил кулаком по столу. — Слушайте все. Их двадцать. Нас пятеро и Вася. У нас дом, лес, поляна. Мы встретим их на подходе. Они не знают, что нас здесь...

— У нас два железных меча, — сказал Никита. — Против двадцати человек с автоматами. Ты в уме?

— А ты что предлагаешь?

— Бежать. Сейчас, пока не поздно. Всем вместе.

— С ним? — Антон кивнул на Васю. — С маячками? Они пойдут за нами по пятам.

— Тогда без него.

— Никита! — воскликнула Аня.

— Я только говорю...

— Тихо!

Это было сказано негромко. Тем голосом, которым Иван Сергеевич когда-то остановил Славика за столом. Все замолчали.

Старик стоял неподвижно. Ильзат заметил, что руки у него больше не двигаются. Они висели вдоль тела, спокойные, пустые, и плечи опустились. Словно что-то в нём щёлкнуло, как замок.

— Вы уходите, — сказал он. — Сегодня. Сейчас. Берёте еду, тёплое, оружие и уходите. А мы с Васей уйдём в другую сторону и уведём их за собой.

— Нет, — сказал Антон.

— Это не обсуждается.

— Дед...

— Нет! — Вася рывком сел на лавке. — Нет, нет, я с ними, я не пойду с ним, они меня убьют!

— Вася, тебе нельзя вставать, — сказала Аня.

— Я с ними! — Он спустил ноги на пол, шатнулся и бросился к двери.

Иван Сергеевич перехватил его раньше, чем тот сделал три шага. Вася дрался, слабо и отчаянно, царапался, пинался, кричал что-то без слов. Ильзат дёрнулся помочь, но не успел: старик ударил коротко, без замаха, в челюсть, и Вася обмяк у него на руках.

— Ты что?! — Антон шагнул вперёд.

— Он заорал бы на весь лес.

Иван Сергеевич уложил Васю на лавку, подсунул под голову свёрнутую куртку, снял с гвоздя бельевую верёвку и связал ему руки. Узлы он вязал аккуратно, не затягивая, как будто боялся сделать больно. Потом выпрямился и вытер ладонь о штанину.

— Всё. Собирайтесь.

— Дед. — Антон взял его за рукав и отвёл в угол, но говорил не тихо, и Ильзат слышал каждое слово. — Оставь его здесь. Пусть лежит, он всё равно им нужен, а не ты. Пошли с нами.

— Если оставить его здесь, они придут к дому.

— Они идут за маячком.

— За маячком и придут. Сюда. А тут тёплая печь и пять пар сапог, которые ведут в лес. — Старик говорил ровно, терпеливо, как объясняют ребёнку, почему нельзя трогать огонь. — А пойдут они за ним, куда он, туда и они. Значит, я возьму его на сани и уведу в сторону, противоположную вашей. Пока они ходят по моим следам, про вас никто не вспомнит.

— А потом?

— А потом разберусь.

— Это не план.

— Это достаточный план. Я эти леса знаю, а они нет. — Он положил ладонь внуку на плечо. — Не спорь. Времени нет.

— Я пойду с тобой.

— Ты поведёшь их, — сказал Иван Сергеевич и кивнул на остальных. — Вдвоём мы пойдём медленно, а им нужно идти быстро.

Антон смотрел на него долго. Потом опустил глаза, и Ильзат понял, что тот хочет поверить в слово «разберусь». Он хотел так сильно, что поверил бы во что угодно.

Сам Ильзат слышал, чего в этих словах не хватало. «Разберусь» говорят, когда знают, чем кончится, и не хотят говорить. А ещё он видел, как Иван Сергеевич, пока говорил, не глядя доставал из угла колчан и перебирал стрелы одну за другой, проверяя оперение. Человек, который просто уводит погоню, не считает стрелы.

Он ничего не сказал.

Собирались быстро и молча. Аня набила мешки хлебом, вяленым мясом, сушёными грибами. Никита завернул в одеяло ножи. Антон снимал со стены оба железных меча, а потом, помедлив, взял и третий, деревянный, и вернул на место. Жулька путалась у всех под ногами, чувствуя, что что-то не так.

— Куда? — спросил Никита, затягивая лямки. — Куда идти-то?

— В Сибирь, — сказал Антон. Голос у него был чужой, глухой. — Славик говорил, там есть люди. Организованные. Мы не знаем где, но найдём.

— Это же далеко.

— Знаю.

Иван Сергеевич достал с полки кассетник, смотал шнур наушников и принёс Антону вместе с полотняной сумкой, в которой стукнулись друг о друга кассеты.

— Бери.

— Это твой.

— Теперь твой. Там все, даже те, которые ты не любишь. Послушаешь, когда научишься. — Он помолчал. — И Ильзату дай послушать, у него там моя кассета. Он мне теперь должен.

— Сергеич, — сказал Ильзат.

— Ты ж помнишь? Должен.

— Помню.

— Вот и помни.

Он посмотрел на Ильзата прямо, дольше, чем нужно. Ильзат выдержал. Они оба знали, что говорят не про кассету.

На крыльце Аня расплакалась первой. Она обняла старика, вцепилась в него и не отпускала, пока он не погладил её по голове, как маленькую.

— Ну-ну, — сказал он. — Чего ты. Я вас ещё догоню.

— Не догонишь, — выдавила Аня.

— Тогда вы меня.

Никита стоял рядом и не знал, куда деть руки. Иван Сергеевич сам притянул его за шею и коротко прижал.

— Ты у меня самый здоровый стал, — сказал он. — Береги их.

— Беречь-то... — Никита сглотнул. — Ладно.

Антон не мог говорить. Он обнял деда так, что у того хрустнули кости, и стоял, уткнувшись лицом ему в плечо. Иван Сергеевич держал его, пока тот не отстранился сам.

— Живи, внук, — сказал он. — И не скучайте без меня. Я знаю, вы будете.

Ильзат подошёл последним. Он не умел прощаться: руки не знали, куда деться, а все слова казались неправильными или слишком большими.

— Спасибо за еду, — сказал он тихо.

Уголок рта у Ивана Сергеевича дрогнул. Он, наверное, вспомнил, как эти же слова были сказаны в первый раз, у закрытой двери.

— Пожалуйста, — сказал он. — Заходи, если что. Засов не задвину.

Валера сидел рядом с ним на ступеньке. Антон позвал его, негромко, потом ещё раз. Пёс посмотрел на него и не двинулся.

— Оставь, — сказал Иван Сергеевич. — Он со мной.

Они пошли через поляну, по глубокому снегу, друг за другом: Антон впереди, потом Аня с Жулькой, Никита, и Ильзат последним. Дойдя до первых елей, Ильзат остановился. Семь лет назад он убежал, не оглянувшись. Он знал, чем это кончилось.

Он оглянулся.

На крыльце стоял Иван Сергеевич, в нараспашку расстёгнутой куртке, с кружкой, которая, должно быть, уже давно остыла, и рядом с ним сидел Валера. Старик поднял руку, не как на прощание, а как человек, который просто показывает: я здесь.

Ильзат кивнул и пошёл дальше.

* * *

Иван Сергеевич опустил руку, когда спина Ильзата скрылась между елями. Парень оглянулся, и это было хуже, чем если бы не оглянулся. Значит, понял. Конечно понял, ещё когда смотрел на колчан. Умный мальчишка. Промолчал, и за это тоже спасибо.

Он постоял ещё немного, пока на снегу не перестали различаться следы. Потом вдохнул, выдохнул и сказал:

— Ну, пошли, что ли.

Валера встал и пошёл за ним в дом.

В кухне было тихо. Вася лежал на лавке, связанный, укрытый курткой, и дышал ровно и глубоко, как дышат люди, которым впервые за долгое время никто не мешает спать. Иван Сергеевич постоял над ним и поправил куртку.

— Спи, Вася, — сказал он. — Тебе ещё идти.

Лук висел на гвозде у двери, там, где висел последние годы. Он снял его, провёл большим пальцем по тетиве, проверил, не отсырела, и вернул на место, чтобы взять потом. Стрелы лежали в трёх местах: в колчане, в длинном ящике под лавкой и в старом валенке за печью, где он держал запас. Он выложил всё на стол и стал пересчитывать.

— Тридцать одна, — сказал он Валере. — Нет, подожди. Тридцать две. Одна кривая, это не считается. Значит, тридцать одна.

Валера лёг возле стола и положил морду на лапы, не сводя с него глаз.

— Ты чего смотришь? Считать мешаешь.

Он начал сначала. Каждую стрелу брал в руки, проверял оперение, оттягивал, смотрел на свет, ставил в колчан остриём вниз. Двадцать, двадцать один. Руки теперь не дрожали, и он с удивлением отметил, что даже не вспоминает, как они дрожали час назад. Всё как будто осталось в другой жизни.

— Слушай, Валерка, — сказал он, не поднимая головы. — Я тебе сейчас что скажу. Я же с тобой больше разговаривал, чем с людьми. Ты знаешь. Вот сейчас можно признаться, никто не услышит. — Он поставил в колчан двадцать пятую. — Я им соврал. Про сдаваться. Они же не пошли бы. Антон бы остался, упрямый, весь в меня. Аня плакала бы всё равно, но осталась бы за ним. А если бы кто-то остался, никто бы никуда не дошёл.

Валера вздохнул.

— Ну вот. Я не герой. Не надо на меня так смотреть. Я просто... — Он замолчал, подбирая слово. — Столько лет я здесь сидел. Хорошо сидел, ничего не скажу. Тепло, сыто, мальчишки выросли. А потом пришёл Вася. И я подумал: ну всё. Дальше некуда. Или я побегу, и тогда они побегут за мной. Или я не побегу.

Двадцать девятая, тридцатая. Он поставил последнюю и затянул колчан.

— Ты, кстати, зря идёшь. Нет, я серьёзно. Иди с Антоном, он тебя ещё догонит. Ты молодой.

Валера не двинулся с места.

— Дурак, — сказал Иван Сергеевич. — Ты дурак, Валера. Весь в хозяина.

Он встал и пошёл по дому. В сенях он взял тёплые рукавицы, в сарае нашёл сани, на которых возили дрова, и выволок их к крыльцу. В кухне погасил печь, залил угли водой, потом долго стоял и смотрел на стены. Гитара висела на гвозде над лавкой. Он посмотрел на неё и не взял: она не стреляет.

— Пока, — сказал он ей и, помедлив, зачем-то добавил: — Не скучай.

Васю он нёс на руках, как носят детей. Тот был лёгкий и тёплый, и Иван Сергеевич, укладывая его на сани, подумал, что когда-то и этого человека, наверное, кто-то так носил. Подложил под голову свёрнутое одеяло, подоткнул другое. Верёвку пропустил через грудь и под коленями, не туго, чтобы не выпал на ухабе, но и не сжимал. Руки развязывать не стал: проснётся, снова закричит.

Вася приоткрыл здоровый глаз.

— Сергеич?

— Спи.

— Мы куда?

— Прогуляемся.

— Они нас найдут?

— Найдут, Вася. — Он затянул последний узел. — Но не сразу. Спи.

Вася хотел что-то ответить, но глаз уже закрылся, и дыхание стало ровным. Иван Сергеевич постоял над ним ещё секунду. Потом взял лук, перекинул колчан через плечо, взялся за верёвку, привязанную к передку саней, и перекинул её через грудь, как бурлак.

Он не стал оглядываться на дом. Дом был хороший. Он простоит и без него.

— Ну, поехали, — сказал он.

Сани скрипнули и тронулись. Валера побежал рядом, высунув язык, и несколько раз оглянулся на хозяина, словно проверял, что тот никуда не делся. Иван Сергеевич шёл, наклонившись вперёд, и думал, что сил на дорогу у него хватит, а вот на разговоры уже нет, и это, пожалуй, к лучшему. Где-то в боку у спящего на санях человека работал маленький прибор, и кто-то далеко отсюда смотрел на точку на своём экране.

Пусть смотрят.

Если дочитали до сюда, оставьте отзыв, пожалуйста ))