Чёрный Шёпот

Глава 1. Казнь

Меня вели на казнь ранним утром. Руки крепко связаны за спиной грубой верёвкой, запястья онемели. Шаг за шагом стражники тянули меня через толпу, собравшуюся перед Костяным Собором. Я шатался, едва держась на ногах, но они грубо толкали меня вперёд. С рассветного неба лился красноватый свет, проникая сквозь витражи храма. Этот багровый отблеск скользил по бесчисленным выбеленным костям, из которых были сложены стены и арки собора. Казалось, сам храм истекает алым сиянием, словно жаждет новой крови.

В ушах стоял непрекращающийся гул. Толпа горожан заполнила всю площадь – сотни лиц, искажённых злобой и суеверным страхом. Кто-то выкрикнул мне в спину: «Еретик!» Другой голос: «Ведьмак! Чародей!» Люди перешёптывались, глядя на меня, и эти слова жалили не хуже плети. Матери прижимали к себе детей, отворачивая их лица. Старики хмуро осеняли себя знаками святой защиты, будто один мой взгляд мог наслать проклятие. Я слышал, как они говорили между собой о моих «дьявольских метках». Сердце заколотилось ещё сильнее – они знали. Знали о странных шрамах на моих предплечьях, тех самых, что жгли и зудели сейчас под грубой тканью рубахи. Мне хотелось крикнуть, что я не делал ничего плохого, но горло сдавил спазм ужаса.

Каждый мой шаг отдавался болью – то ли от побоев, полученных в темнице, то ли от сковавшего всё тело оцепенения. Колени дрожали, нутро стянуло холодом. Я не помнил, как оказался здесь. Ещё вчера я был просто беспомощным узником, а теперь меня тащили на смерть, заклеймив исчадием тьмы. В голове царил хаос, а внутри всё кричало: неужели вот так всё и кончится? За что?! Меня бросили во тьму, лишили имени и прошлого – и теперь хотят лишить жизни.

До эшафота оставались считанные метры. Вперёд вышел священник в алом одеянии Ордена Алого Клинка – той самой инквизиции, что вынесла мне приговор. Он развернул пергамент и начал громогласно зачитывать обвинения, стараясь перекрыть ропот толпы:

«...за скверну и колдовство, за святотатство против Света – смертная казнь через усекновение головы…» – его суровый голос разнёсся под сводами Собора, и каждое слово отдалось тяжёлым эхом. Эти слоги обрушивались на меня, будто каменные глыбы, и от их грохота я невольно поёжился. Я попытался возразить – хрипло выкрикнул, сорвав голос: «Нет! Это ошибка! Я не колдун!» Но мой крик потонул в общем гуле. Толпа не желала слушать. В ответ раздались яростные выкрики: «Сжечь еретика!», «Пусть почувствует боль, которую причинял другим!»

Не успел я опомниться, как меня уже втащили на деревянный помост эшафота, возвышающийся перед Собором. Доски под ногами отсырели от росы – или, может, от крови предыдущих жертв: сбоку темнело расплывчатое пятно. Меня рывком поставили на колени. Я почувствовал, как к затылку коснулось холодное металлическое лезвие. Палач в чёрном капюшоне уже занёс свой тяжёлый церемониальный меч, прицеливаясь мне в шею. В этот миг весь мир для меня сузился до нескольких ощущений: шероховатость досок, впившихся мне в колени, и ледяной укол стали у основания черепа.

Толпа внезапно стихла, затаив дыхание в предвкушении. Я слышал, как где-то позади на ветру зашелестело алое знамя инквизиторов. Тишина давила. Лишь гулко зазвонили колокола Костяного Собора, отмеряя последние мгновения моей жизни. Раз – и сердце пропустило удар. Другой – и холодная дрожь пробежала по спине.

Горло будто сжалось в тугой кулак. Я попытался сглотнуть, но во рту пересохло. Где-то внутри, в самой груди, рос ужас, распирая меня изнутри. Я зажмурился, по щекам покатились горячие слёзы. Неужели вот так всё кончится? За что мне всё это? Я не мог смириться. В памяти всплыли обрывки прошедших дней – допросы, пытки... Какая-то вспышка, чей-то крик – и после этого меня назвали проклятым. Но я не помню, что произошло тогда. Будто провал в памяти. Даже собственного имени я сейчас не мог вспомнить – в голове звенела пугающая пустота. Меня лишили даже себя самого.

В отчаянии я поднял глаза к небесам. Высокие костяные шпили собора вздымались в бледное небо, точно гигантские пальцы мертвеца. Лучи солнца между туч осветили эти белые кости золотисто-красным, словно храм полыхал изнутри. Помоги... – хотелось взмолиться, но кому? Боги отвернулись. Никто не мог меня спасти. Никто, кроме...

Внутри, под панцирем ужаса, шевельнулось что-то чужое. Едва уловимый шёпот зародился в груди, растекаясь по венам холодом. Сердце ёкнуло. В тусклом свете мне показалось, что по краю зрения скользнула тень. Или это потемнело сознание? Я зажмурился сильнее, пытаясь стряхнуть наваждение. Нет. Просто страх играет мной на последнем издыхании.

Палач тяжело вздохнул над самым ухом – я услышал этот хриплый выдох у себя за спиной. Он перехватил меч поудобнее. Я ощутил, как напряжённо занеслись руки палача, как потяжелело над головой острие смерти. Ещё миг – и клинок сорвётся вниз, разрубив меня от шеи до груди. Нет... Нет! Я не хочу умирать!

– Пожалуйста... – вырвался из моих губ хриплый стон, больше похожий на всхлип.

Лезвие дёрнулось, готовое к удару.

И тут внутри меня что-то разорвалось.

– Кар’гхул... – шёпотом сорвалось с языка чужое, жуткое слово.

Я не понимал, как его произнёс – словно оно вырвалось само, без моего участия. Звук был тихим, сдавленным, но в мёртвой тишине эшафота прозвучал отчётливо. Голос будто принадлежал не мне – слишком глубокий, надтреснутый, потусторонний. Мой собственный шёпот отозвался эхом под костяными сводами.

В тот же миг воздух вокруг налился свинцовой тяжестью. Пахнуло тлением. Я услышал над собой всхлип – но уже не свой. Палач.

Он застыл, занеся меч надо мной. Его гулкое дыхание сбилось. Тяжёлое лезвие не опустилось, а застряло высоко в поднятых руках. Прошла секунда... другая... Палач вдруг странно захрипел и застонал. Я косым взглядом увидел, как меч выпадает у него из пальцев и с глухим стуком падает на доски рядом со мной. Сердце моё забилось ещё сильнее. Что я наделал?!

Позади меня послышался шорох и глухой удар – палач рухнул на колени. Раздались испуганные возгласы зрителей, находившихся ближе всего к помосту. Я обернулся через плечо – верёвки впивались мне в руки, но удалось краем глаза взглянуть. То, что я увидел, навсегда застыло в памяти.

Из-под капюшона палача выбились пряди волос – седых, словно пепел. Он цеплялся пальцами за грудь ослабевшими руками. Ещё миг назад это был крепкий мужчина, полный сил. Теперь же передо мной дряхлел старик. Я видел, как на глазах его кожа покрывается сетью глубоких морщин. Спина сутулится, кости хрустят. Палач поднял лицо – и из тени капюшона блеснули белки глаз, помутневших от старости. Его рот беззубо приоткрылся, пытаясь что-то сказать. Вслед за этим из горла вырвался слабый хрип – жалобный стон немощного.

– Ахх... – он выдохнул, оседая.

Потом палач повалился навзничь. Безжизненно.

Я остался стоять на коленях. Тело не слушалось, да и разум оцепенел. Ужас волной окатил меня с головы до пят. Что я сейчас сделал?! Палач... умер? Не может быть. Моргая, я смотрел на распростёртое тело за спиной. Его руки высохли, словно мумифицированные, суставы скрючены. Из-под капюшона выбилась длинная седая прядь. Несколько секунд назад этот человек был полон жизни – и вот он лежит, будто прожил мгновенно целый век и скончался от старости.

От площади донёсся женский визг. А потом – звук, словно прорвало плотину: десятки голосов одновременно загалдели.

– Колдун! – проревел кто-то. – Он убил палача!

– Дьявольщина! Чёрный колдун! – причитал надсадно другой.

Я слышал крики, но не мог пошевелиться. Просто уставился на свои дрожащие, связанные верёвкой руки. Эти руки только что... убили человека. Я убил. Нет – не руки, а слово. Проклятие. Из моего горла вырвалось проклятие и погубило его. Как? Откуда во мне эта скверна? Что я наделал!

Меня затрясло крупной дрожью. По жилам расползался леденящий холод. Казалось, невидимая река вытекает из груди – сила уходила прочь, словно кто-то высасывал из меня жизнь. Голова закружилась. Мир вокруг покачнулся, и я едва не рухнул плашмя на доски. Виски сдавило раскалённым обручем, во лбу запульсировала дикая боль. Горло дёрнуло спазмом – меня начало тошнить, будто изнутри поднимается что-то гнилое.

За чудовищное одно мгновение, что разделило жизнь и смерть, я вырвал себе спасение – но чем заплатил? Невидимая игла впилась в сознание: вина. Я убил. Хоть и непроизвольно, но от моего шёпота погиб человек. От осознания этого меня чуть не вывернуло наизнанку.

Мой взгляд метался вокруг в панике. Толпа замерла на долгий миг – никто не мог поверить в увиденное. Я различал десятки лиц в первых рядах. Их глаза распахнуты от ужаса, рты кривятся, выкрикивая проклятья мне, но я почти не слышу – резко заложило уши. На несколько секунд реальность словно приглушилась, смазалась. Звуки доносились будто из-под воды, а сознание отсекло лишнее, защищаясь. Я видел лишь растерянные лица, открывающиеся в беззвучном крике рты, да руки, указывающие в мою сторону.

А потом время снова рвануло вперёд. Мир наполнился звуком – разом хлынул рёв толпы. Люди бросились бежать от эшафота, спотыкаясь и толкая друг друга. Многие вопили, тыча в мою сторону: «Демон! Он проклял слугу Божьего!» Некоторые, наоборот, цепенели от ужаса: стояли и молились, не смея двинуться, будто боялись лишний раз издать звук.

Очнулись и инквизиторы. Молодой рыжеватый помощник священника, видимо, утратив дар речи, первым схватился за меч. Солдаты опомнились следом: двое стражников кинулись на помост, бряцая доспехами. Я видел, как их лица исказились от ярости и страха. Ещё миг – и они скрутят меня, повалят на плаху и зарубят без промедления, испугавшись новых чудес. Но тело отказывалось повиноваться мне – я всё ещё стоял на коленях, сжавшись в комок и едва держась сознания. Сил почти не осталось, ноги налились свинцом.

«Это конец», – мелькнуло в мыслях. Я сделал было шаг назад, но ноги не слушались. Стражники уже взбегали на эшафот, руки с мечами протягивались ко мне...

И вдруг небеса над нами разверзлись огнём.

Ослепительная вспышка полоснула по площади – внезапно стало светло, как днём. В небесах над Собором будто зажглась новая звезда, стремительно растущая в размерах. Я инстинктивно вскинул голову. Высоко-высоко над головой огненный шар с ревом прорвал серые тучи и полетел вниз, оставляя за собой чёрный дымный шлейф. Будто сама небесная твердь раскололась, исторгнув этот раскалённый снаряд.

Через мгновение мир содрогнулся. Огонь упал прямо на Собор – ослепительный заряд с чудовищным грохотом обрушился в главный шпиль. Раздался оглушительный удар. Башня треснула, не выдержав. Мириады осколков – каменных блоков, костяных перекладин, цветного стекла витражей – взметнулись в воздух, а затем дождём обрушились вниз на площадь.

Меня откинуло, как пустую коробку. Я приземлился на спину, и воздух вырвался из легких с сиплым стоном. От удара в глазах помутнело. Первым ощущением была не боль, а дикий восторг – я был жив! А вторым – жгучая боль в запястьях. Веревка врезалась в плоть, но... она болталась свободнее! Удар ослабил узлы.

Я судорожно изогнулся, подтянув сведенные судорогой руки к бедру. Сквозь ткань порванной одежды я нащупал пряжку на своем же перекрутившимся от удара ремне. Глупо, отчаянно, но другой возможности не было. Я начал тереть веревку о металлический уголок пряжки. Не знаю, сколько это заняло времени – секунды или минуты, – но вдруг одна из петель поддалась.

С рычанием боли и торжества я рванул руками в стороны. Раздался отчаянный хруст суставов, но узлы разошлись. Я перекатился на живот и поднялся на четвереньки, впервые за долгие часы чувствуя, как кровь приливает к онемевшим пальцам. Потом кое-как встал на ноги – пошатываясь, как пьяный.

С трудом приподнял голову, отдышался. Звон в ушах немного отступил, и я начал различать звуки: грохот рушащихся конструкций, крики боли, панический рёв сотен глоток.

На площади стоял полумрак: густое облако пыли и костяной крошки заволокло всё вокруг. Дышать стало нечем – воздух был тяжёлым, как в погребе, и пропах гарью. Я закашлялся, отплёвываясь. Прямо надо мной зияла дыра в небесах: там, где прежде возвышался острый шпиль Собора, теперь клубился дым. Белые колонны и аркбутаны осыпались, словно сухие рёбра чудовища, распадающегося в прах. В центре пролома торчал чёрный валун – тот самый метеор, что упал с небес. От него во все стороны расползались трещины, и из расколотой звёздной глыбы медленно вытекала густая чёрная масса. Она блестела между обломков, словно вытекающая из сердца мира смола или кровь.

– Гнев небес! – донёсся до меня полный ужаса крик. – Знамение! Знамение падшего!

Половина площади превратилась в руины. Куски камня, обломки костяных украшений, изогнутые рамы витражей валялись повсюду. Некоторые строения вдоль площади горели – от метеора или от перевёрнутых факелов. Люди в панике метались кто куда. Одни лежали неподвижно, придавленные глыбами – не разобрать, живы или мертвы. Другие, охваченные ужасом, молились или кричали о конце света. Повсюду рыдания, стоны, истерические вопли.

Но главное – все забыли про меня. Толпа теперь спасалась от разгневанного, как они думали, Бога, пролившего каменный дождь. Стражники, только что окружавшие эшафот, разбежались. Один лежал у подножия, накрыв собой мальчишку-пажа – его облила кровью каменная плита, рухнувшая сверху. Другие помогали вытаскивать раненых из-под завалов или просто сгоряча бросились прочь.

Вот мой шанс. Беги... – шептал инстинкт внутри. Я застыл было, глядя на хаос, не веря своему избавлению. Но в груди уже пробивался голос выживания, перекрывая шок. Встать. Сейчас или никогда. Я сжал зубы. Мои ноги по-прежнему дрожали, но страх гнал вперёд. Осталось сделать невозможное: сбежать.

Я прыгнул с помоста вниз, чуть не рухнув при этом на колени – мышцы ног не слушались, сердце колотилось как бешеное. Передо мной разверзлась пыльная каша из визжащих людей, обломков и дыма. Где-то звенели сигнальные колокола тревоги. Я, пригнув голову, ринулся прямо в толпу – туда, где она была поредеже. Мне кричали что-то вслед, но я не разбирал слов. В глазах темнело от слабости, лёгкие жгло раскалённым воздухом. Каждый шаг давался через силу.

– Держи его! – раздался позади хриплый окрик. – Еретик бежит!

Оглянувшись, я увидел в просветах пыли несколько силуэтов: стражники заметили мою попытку бегства. Бросившись меж бегущих горожан, я лавировал изо всех сил, стараясь затеряться. Сзади раздавались топот и ругань – погоня настигала. Узкий проулок меж двух полуразрушенных домов заманчиво чернел впереди. Собрав остатки энергии, я нырнул туда.

В тени переулка стоял ужасный полумрак, с трудом разгоняемый оранжевым отблеском пожаров позади. Я спотыкался о мусор и выбоины, скользил по влажной брусчатке. Позади ко мне приближались тяжёлые шаги, лязг доспехов, слышались рваные злобные вздохи – рыскали, как гончие, принюхиваясь. Гонители не видели меня, но слышали, должно быть, шаги.

Затаившись на мгновение за выступом стены, я заметался взглядом. Надо скрыться, смешаться с другими. По переулку бегал взбудораженный народ – те, кто пытался укрыться от камнепада. Мимо меня пронёсся пожилой монах в развевающемся алом плаще – послушник или клирик Ордена. Я рванул было за ним, но старик внезапно остановился, оглянувшись на собор. Я не успел затормозить и налетел прямо на него, сбивая с ног. Монах слабо вскрикнул, падая в пыль, а я – прости меня, святой отец – сорвал с него плащ и капюшон дрожащими руками.

– Спасайся! – коротко бросил я старцу, поднимая его на ноги.

Он испуганно попятился, глядя на меня, но был рад убраться подобру-поздорову и, спотыкаясь, ринулся прочь. Я же натянул на себя широкий алый плащ и надел капюшон, пряча лицо. Ткань пропахла ладаном и потом, но меня это сейчас мало волновало. Сделав пару шагов, я вписался в группу таких же монахов, которые бежали к площади разбирать завалы – и на несколько секунд затерялся среди них, слившись цветом одежды.

– Куда он делся?! – раздавались позади яростные выкрики. – Не упустите его!

Я же, сгорбившись, двинулся в противоположную сторону – туда, где виднелась боковая арка городских ворот. За аркой серело открытое пространство. Ещё немного...

Краем глаза я увидел на площади высокую чёрную фигуру – закованную в броню. Инквизитор Варлок! Даже через пыльную завесу я узнал его неизменный чёрный доспех с малиновым крестом. Варлок стоял возле останков эшафота, окружённый десятком солдат, и раздавал приказы, яростно жестикулируя. Он заметил меня? Сердце ёкнуло. Я натянул капюшон поглубже и, не оглядываясь больше, скользнул в проём ворот.

Следующие несколько минут вспоминались смутно – как лихорадочный бред. Я бежал по пустынным закоулкам на окраине, куда почти не добежали перепуганные горожане. Здесь не было ни шатких лавок, ни обломков – под ногами простиралась лишь голая, вытоптанная земля. Позади всё ещё доносился беспорядочный звон и гул – город звенел, как разбуженный улей. Я мчался прочь, пока дыхание окончательно не перехватило, а силы не кончились.

Наконец, передо мной раскинулась безлюдная равнина – открытая степь, поросшая редкими сухими кустами. Вдали чернел тёмный лес, словно стена на горизонте. Сначала я не поверил глазам, а затем споткнулся на бегу. Ноги отказали – я неуклюже рухнул на землю, кубарем перекатившись по колючей траве. Всё. Дышать было нечем, лёгкие горели. Разум накрыла мутная пелена истощения, за которой плясали чёрные мушки.

Я чуть приподнялся и побрёл вперёд, но прошёл лишь несколько шагов – и в глазах окончательно потемнело. Споткнувшись о камень, я упал на колени, а потом навзничь, ударившись затылком о твёрдый край дорожного валуна. Боль на миг вернула сознание. Простонав, я откатился и привалился спиной к этому камню.

Ветра почти не было. После грохота и криков города вокруг стояла зловещая гробовая тишина. Только теперь до меня по-настоящему дошло всё произошедшее. Я вскинул голову к небу. Там плыли тяжёлые тёмные облака, закрывая солнце. Где-то вдалеке раскатывался гром – природа, казалось, откликалась на падение звезды. Или то гремели рушащиеся своды собора – мне было уже всё равно.

Меня бил озноб. Каждую мышцу ломило от бега, побоев и магического перенапряжения. Я откинул голову на камень, прикрыл лицо ладонями и тихо всхлипнул. В груди стоял тяжёлый ком, который невозможно было сглотнуть – ком стыда, ужаса, горечи.

– Чудовище... – шептал я дрожащими губами, почти не слыша собственного голоса. – Я чудовище...

Перед внутренним взором вновь встал облик палача – как молнией высекло эту картину: вгибающееся от старости лицо, выпадающие зубы, трясущиеся дистрофичные руки. Я сделал это. Меня вывернуло. Стиснул живот и отвернулся, пока горло судорожно выворачивало остатки желчи из пустого желудка. Вышло лишь несколько капель кислоты, обжёгшей рот. Я сплюнул, судорожно хватая ртом воздух. Горький привкус слёз и рвоты смешался на языке.

Слёзы катились по грязным щекам, падая на запылённую землю. Где-то вдали перекликались встревоженные вороны, да затихал отголосок тревожных колоколов. Мне было бесконечно жаль себя – и бесконечно мерзко от самого себя. Лучше бы я погиб там, в соборе, чем так вот – ценой чужой жизни. Я убил. Убил... Эти слова гулом стояли в голове, пока я, раскачиваясь, закрыв лицо руками. На шершавом камне остались бурые потёки – то ли моей крови с разбитых в кровь запястий, то ли грязных слёз.

Но время шло, и оно работало против меня. Я вдруг услышал отдалённый собачий лай и рога – по мою душу, наверное. Инквизиторы рано или поздно опомнятся и нагонят меня здесь, в чистом поле. Глотнув воздуха, я вытер мокрые глаза дрожащей рукой. Нельзя сдаваться сейчас. Нельзя задерживаться.

Я оглядел свои руки. Пошевелил кистями, разгоняя кровь. Тыльной стороной ладони вытер нос и ещё раз посмотрел на мрачный силуэт города за спиной. Костяной Собор торчал над стенами, уже не такой величественный – словно великан, которому вышибли половину зубов. Вместо острого шпиля торчало обломанное бревно, вокруг поднимались пасмурные клубы дыма. Почти над самыми башнями сверкнула молния и прокатился гром, гулкий и тяжёлый. Я вздрогнул от этого звука, но продолжал смотреть. Казалось, сама твердыня догм пала, частично разрушенная небесным огнём. Это – цена, которую заплатил мир за моё спасение.

Медленно поднялся на ноги. Ноги ещё не окрепли, но стоять уже можно. Меня шатнуло, и я опёрся рукой о верный камень. Бежать пока не получится – однако можно идти. Впереди меня ждал лес, тянувшийся тёмной стеной. Я повернулся к нему лицом и шагнул, превозмогая боль. Потом ещё раз. Каждый шаг отдавался тяжестью в бёдрах и тупой ноющей болью в ступнях, но я шёл, стиснув зубы. Плащ монаха я потерял где-то по дороге, так что холодный воздух хлестал по вспотевшему телу, приводя в себя.

Тревожно было уходить в этот лес, полный тайн и, возможно, новых смертей. Но у меня не было выбора: позади – смерть явная, впереди – смерть возможная. Так или иначе, мой прежний мир рухнул вместе с тем шпилем. Я уже никогда не буду прежним.

Где-то внутри, под рёбрами, ещё теплился страх – он словно шептал, что впереди меня ждёт только худшее. Но рядом с ним проклёвывалось упрямое чувство. Искра, едва заметная, тёплая – жизнь. Я жив, несмотря ни на что. Моё сердце, хоть и израненное, всё ещё бьётся. Значит, я могу идти дальше. Могу найти ответы. Могу доказать, что я не чудовище... или принять, что чудовище, но использовать свою силу, чтобы выжить.

Я вошёл в сумрачную тень первых деревьев. Впереди – неизвестность. Позади остались пепел, обломки, крики – и моя первая боль за обретённую силу. Каждый шаг давался мне ценой этой боли, но я был готов платить. Мой путь только начинался.

Глава 2. Безымянный

Меня разбудил холод.

Я лежал на каменном полу, свернувшись калачиком. Над головой темнел низкий свод, в щелях которого поблёскивали тусклые звёзды. Ночь. Как я сюда попал? Последнее, что помню… Грохот, пыль, крики. Бег. Я бежал, спасаясь из объятого хаосом города, пока силы не покинули меня окончательно. Видимо, тогда и рухнул без чувств.

Теперь же очнулся в каком-то укрытии. Моргнув, пытаюсь разглядеть хоть что-то во мраке. В воздухе стоит тяжёлый запах плесени и пыли, слышится лишь моё собственное хриплое дыхание. Под пальцами — гладкий камень пола, покрытый слоем пыли. Неподалёку угадываются контуры скамей или лавок… Церковные скамьи? Вон там, впереди — словно алтарь? Смутные очертания крестов или икон на стенах… Похоже на часовню.

Медленно поднимаюсь, содрогнувшись от боли. Всё тело ломит — ссадины, ушибы, каждый мускул протестует. В горле пересохло. Голова тяжёлая, мысли путаются. Делаю пару нетвёрдых шагов и опираюсь на край одной из деревянных лавок, чтобы не упасть. Лавка чертовски холодная на ощупь, отсыревшая. Проводя рукой по древесине, чувствую влагу и налёт мха. Давным-давно здесь никто не бывал. Заброшенная сельская церковь… кажется, в ней я и очутился.

За окнами кромешная тьма. Лишь слабый серп луны пробивается сквозь проломы в кровле и узкие стрельчатые окна без стёкол. Его бледного света едва хватает, чтобы различать силуэты. Я моргаю, стараясь прогнать застилающую взгляд пелену. Сознание потихоньку проясняется. Сердце ещё стучит часто, будто от бешеного бега — эхо пережитого ужаса гудит в ушах. Но вроде вокруг спокойно… Никого, кроме меня.

Я жив. До конца ли я верил в это? Уже и не надеялся. А ведь ещё пару часов назад… Господи. Всего пару часов назад меня должны были казнить.

Резко выдыхаю, и воздух вырывается дрожащим облачком пара. При мысли о казни колени снова подгибаются. Я опускаюсь на лавку, упершись дрожащими руками в колени, стараясь унять озноб. Всё тело мелко трясёт — то ли от холода ночи, то ли от нервной лихорадки.

Теперь, когда смертельная опасность не висит надо мной каждое мгновение, на меня наваливается слабость. Я прикрываю глаза — воспоминания о пережитом вихрем носятся в голове. Помост эшафота… лезвие у горла… толпа, жаждущая моей крови. И то, что произошло потом. То, что я натворил потом.

Перед внутренним взором всплывает жуткая картина: палач, валящийся замертво, его лицо стремительно стареет, покрываясь морщинами, превращаясь в маску смерти. У меня перехватывает дыхание. Я своими глазами видел, как мужчина умер, прожив за считанные секунды целую жизнь и иссохнув до трупа. Как такое возможно? Ответ напрашивается сам собой — магия. Проклятие. То самое, что сорвалось с моих губ в последний миг перед ударом меча.

Вздрагиваю, вспоминая. Тогда, на эшафоте, я думал, что начал сходить с ума: мне померещился какой-то чужой шёпот внутри. Страх и отчаяние заперли мне горло, и вдруг само собой вырвалось слово… незнакомое, чудовищное слово. Я даже не понял его смысла. Но едва оно сорвалось с языка — палач пал замертво, словно его настиг гнев Божий.

До сих пор не укладывается в голове. Я никогда прежде не колдовал… по крайней мере, насколько мне известно. Или? Сомнение жалит: а что, если именно за такое колдовство меня и хотели казнить? Они же называли меня еретиком, ведьмаком… Но я не помню, чтобы творил какое-то зло. Меня бросили в темницу, подвергли пыткам — за что? В памяти дыра. Я не помню практически ничего о том, что было до. Ни почему меня схватили, ни даже своего имени…

Сердце болезненно сжимается. Да, даже имя своё я забыл. Будто кто-то вырвал из моей жизни все корни, оставив лишь обрывки последних ужасных дней. Я — никто. Безымянный проклятый мальчишка, который чудом избежал смерти ценой чужой жизни и страшных разрушений.

В горле поднимается ком. Я прикусываю губу, чтоб не разрыдаться снова. Слёзы уже высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Хватит. Нельзя сейчас поддаваться жалости к себе. Главное — понять, что делать дальше. Я спасся, но опасность никуда не делась.

Оглядываюсь на тёмные окна. Там, в ночи, простираются поля, леса… где-то далеко остались стены того проклятого города. Некрополь — да, вспомнил название. Помню, как охранники в темнице между собой говорили: «повезём его на казнь в Некрополь, пусть поглядят все…». Крупный город, столица края. Значит, я был там, на площади перед Костяным Собором — и теперь каким-то чудом ушёл. Но будут ли меня искать? Наверняка.

Орден Алого Клинка — инквизиция, что вынесла мне приговор — не остановится. Тем более Варлок… Я явственно вижу перед собой его обличье: высокую сухопарую фигуру в чёрных доспехах с малиновым крестом на груди. Инквизитор Варлок, главный охотник на ведьм. Он стоял у эшафота, когда всё рухнуло. Наверняка пережил удар небесного огня — такие, как он, выживают из упрямства. И теперь он, словно гончая, пойдёт по моему следу.

Мне чудом удалось убежать, но если он нагонит — добьёт, не медля. Да и не только он: уцелевшие стражники, все фанатики Ордена… Они не успокоятся, пока не сожгут меня на костре или не отрубят голову. Ведь в их глазах я чудовище — колдун, убивший палача и, возможно, виновник небесной кары, что обрушилась на собор.

Я со стоном опускаю лицо в ладони. От усталости едва соображаю, но одно знаю точно: оставаться на месте опасно. Как только рассветёт, надо уходить дальше, скрываться. Желательно — как можно тише и незаметнее. Спрятаться… Но куда бежать? Куда бы я ни направился, всюду у Ордена Алого Клинка есть уши и глаза. Разве что в самую глушь, подальше от городов… Может, перебраться через границу, если удастся.

Об этом подумаю чуть позже. Сперва — прийти в себя. Я глубоко вздыхаю, пытаясь унять дрожь. Сейчас ночь, вряд ли погоня будет прочёсывать окрестности до утра. У меня есть несколько часов фору. Надо осмотреть это место и поискать что-нибудь полезное.

Выпрямившись, оглядываю часовню внимательнее. Глаза привыкли к темноте, различая больше деталей. Небольшая церковь, явно старая и заброшенная: паутина в углах, по стенам плесень, запах сырости. Сводчатый потолок местами обвалился — под ногами валяется обломок кирпича, я едва не споткнулся о него, когда вставал. Вдоль стен по обе стороны от центрального прохода стоят покосившиеся скамьи для прихожан. Впереди возвышается массивный деревянный алтарь, накрытый потускневшей от времени тканью, на которой смутно угадывается вышитый символ — кажется, солнце с лучами. Над алтарём — распятие, но фигура распятого сбита, остались только крестовые перекладины. Повсюду следы запустения.

Под ногой что-то хрустит. Наклоняюсь — черепок? Поднимаю маленький обломок глиняного сосуда с узором. Видимо, когда-то здесь были иконы или статуэтки, да всё разбили. Место будто осквернено… или просто разграблено мародёрами.

Вдруг осознаю: я ведь в святом месте. Часовня — дом Божий. А я… я проклятый, едва не колдун, чья душа, возможно, очернена тьмой. Должно быть, мне не место под этой крышей. И всё же именно сюда меня занесло. Ирония.

Но, может, это знак? Если Бог привёл меня в свой разрушенный храм, возможно, не отверг окончательно? Хочется верить, что это не случайно…

Не удержавшись, шепчу охрипшими губами: «Господи… за что мне всё это?..» Мой шёпот тонет в холодной тишине. Естественно, никто не ответит. Боги, если они и есть, давно от меня отвернулись — как я думал там, на плахе. Да и вправду, кто спас меня? Не молитва же. Нет, меня спасло другое — тёмное, чуждое. И от этой мысли вдруг становится не по себе.

Крепче кутаюсь руками вокруг себя. Несмотря на все вопросы, сейчас куда насущнее другая проблема: холод и слабость. Продрог до костей. К тому же зверски хочется пить… и есть. Желудок словно приклеился к позвоночнику. Сколько дней я почти ничего не ел? В тюрьме кидали чуть плесневелой каши. Перед казнью и вовсе не кормили. Да и за день бегства я выдохся, потратил последние силы. Теперь тело требует своё — тепла, воды, пищи.

Надо поискать хоть что-то съестное или пригодное для костра. Дрова, впрочем, не рискну разжигать — свет костра заметят издалека. Но может, тут есть свечи или лампада? И пища… хоть корочка хлеба завалялась?

Подхожу к алтарю, держась за стену. На алтаре — пусто, только пыльные тканевые покровы. За ним, у стены, вижу потемневший от сырости шкафчик или аналой. Вероятно, там раньше хранили святые сосуды или книги. Пытаюсь заглянуть внутрь — дверца набок, сорвана. Внутри темно, на ощупь — ничего, кроме мусора. Ломать его не стану — шум ни к чему.

Взгляд падает на нишу в стене сбоку от алтаря: может, там? С трудом переставляя ноги, подхожу ближе. В нише под арочным проёмом — постамент, а на нём расколотая каменная чаша. Похоже на купель для святой воды, только раскрошенную надвое, будто ударом молота. Внутри чаши — дождёвая вода, покрытая плёнкой пыли. Брр… не выпьешь. Хотя пересохшее горло просит влаги, эту бурду глотать нельзя — отравлюсь или подхвачу заразу.

С отчаянием выдыхаю, ощущая, как усиливается головокружение. Как назло, ни капли чистой воды… Ладно, может, снаружи есть колодец, но туда пойди попробуй — темень, да и сил мало бродить в поисках. А без воды долго не протянуть.

Слабость накатывает новой волной. Я прислоняюсь спиной к холодной стене, закрываю глаза. От малейшего усилия кружится голова. Нужно восстановить силы, иначе просто свалюсь и уже не встану. Но где же взять эти силы?

На ум приходит безумная мысль: позвать на помощь… того, кто уже помог однажды. Ту силу, что вырвалась из меня на эшафоте. Но как я могу к ней обратиться? Я даже не понимаю, что это было. Демон? Дьявольское наваждение? Или просто плод моего помрачения?

— Эй… — хрипло шепчу я, с трудом веря, что делаю это. — Кто… кто бы ты ни был… Помоги мне.

Тишина. Только сердце гулко стучит в ушах в ответ. Я жалко усмехаюсь собственной глупости. Конечно, никакой голос не отзовётся по заказу. Наверное, это и правда была просто паническая галлюцинация. Никакого демона внутри меня нет… надеюсь.

Отталкиваюсь от стены, собираясь ещё порыскать по углам. Может, найду упавшую свечу или тряпьё, в которое можно завернуться. Но внезапно позади, со стороны алтаря, раздаётся тихий шорох. Я замираю. Что это? Мыши? Или сквозняк шевельнул ветхую ткань? В ушах и так звенит, но я напрягаю слух.

В мёртвой тишине различаю странный звук — будто кто-то шепчет совсем близко. Прислушиваюсь, не дыша. Да, шёпот… тихий-тихий, не разобрать слов. Я оглядываюсь по сторонам — в церкви кроме меня никого. Сердце подпрыгивает к горлу. Мне почудилось или действительно здесь кто-то есть?

Шёпот между тем усиливается — слышу невнятное бормотание, отзывающееся прямо у меня в голове. Как странно… слова звучат на непонятном языке: шипящие, гортанные звуки сплетаются в жуткую шелестящую речь.

Страх обдаёт меня ледяной волной. Всё тело напрягается. Я обречённо думаю: неужели схожу с ума? Вот оно — помешательство, о котором я тревожился. Неужели голос, который я слышу, не более чем порождение моего израненного рассудка?

— Кто здесь?! — выпаливаю в пустоту, вскинув голову. Мой возглас срывается с губ сипло и тут же гулко разносится под сводами. — Отзовись!

Шёпот смолкает на миг. Лишь эхо моего крика отражается от каменных стен. Я хватаюсь за голову, чувствую, как холодный пот стекает по вискам. Тихо, нельзя шуметь… я сам себя пугаю. Но голос ведь был, я же слышал!

— Это… это галлюцинация… — бормочу я дрожащим голосом, сжимая виски ладонями. — Этого нет, просто нервы…

Неожиданно совсем рядом раздаётся чёткий ответ — приглушённый, но вполне различимый:

«Подойди…»

Я аж подпрыгиваю и отшатываюсь, неловко ударившись спиной о стену. Чёрт, это уже точно не мерещится! Звук был предельно отчётлив. И доносился… откуда? Голос прозвучал негромко, будто прямо возле уха, но при этом как эхо в глубине черепа.

Озираюсь в панике, пятясь. Позади — пустой угол. Спереди — алтарь. Никого. Но я же слышал его! Он сказал: «Подойди…» — по-русски, тихо, но разборчиво. Кому подойти? Куда? Или мне почудился смысл? Возможно, это просто ветер сквозь щели завыл, а мне послышались слова?

Делать нечего — придётся проверить. Собрав остатки мужества, я крадусь вперёд, к алтарю, откуда, как мне показалось, шёл шёпот. Кулаки непроизвольно сжимаются. Я готов к тому, что из темноты выскочит какой-нибудь безумец с ножом или призрак — уже не знаю, чего ждать.

Подхожу вплотную к алтарю. Тишина. Лишь сердце бухает где-то в горле. Под дряхлой тканью видны резные узоры на тёмном дереве. Протягиваю дрожащую руку, откидываю пыльное полотно. Ничего, кроме выцветшей резьбы — солнце и колосья по краям. Внутри алтаря, может, есть полость? Я провожу рукой по боковине — глухо.

Вдруг опять слышу шёпот, на этот раз прямо перед собой:

«Ниже…»

Вздрагиваю и опускаю взгляд. Внизу, под алтарным столом, виден деревянный цоколь с закрытой панелью. Едва заметно, но панель приоткрыта — щель в два пальца. Туда могло что-то завалиться… или быть специально спрятано.

Присаживаюсь, опираясь рукой о холодный пол, заглядываю внутрь. В пахнущей пылью темноте ничего не видно. Нащупываю край панели, тяну на себя. Она со скрипом сдвигается, открывая нишу. Мой пульс грохочет от напряжения. Что там, крысы? Или тайник?

Просовываю руку внутрь — и почти сразу натыкаюсь пальцами на нечто мягкое. Что это? Осторожно вытягиваю находку наружу — шуршит ткань. Похоже на сложенный свёрток. Я подтаскиваю его ближе к лунному лучу, пробивающемуся через дыру в крыше, и разглядываю: узел, завязанный на ветхой холстине. Сердце ёкнуло. Уж не клад ли контрабандистов? Но нет, свёрток небольшой, завязан просто. Надо развязать.

Пальцы цепенеют от волнения и холода, но я справляюсь с узелком. Разворачиваю слой промасленной ткани — и едва не вскрикиваю от облегчения: внутри еда! Кусок чёрствого хлеба, несколько сморщенных сушёных яблок и полоска вяленого мяса. И фляжка — тяжёлая, металлическая, должно быть с водой или чем-то жидким. А ещё — что-то тёплое: сверху свёрнут кусок плотной ткани. Разворачиваю — плащ! Длинный тёмный плащ с капюшоном из грубой шерсти. Невероятно.

Горло подступает комок благодарности. Это настоящие сокровища для меня сейчас. Трясущимися руками хватаю флягу, отвинчиваю крышку и делаю долгий глоток. Вода. Чистая, прохладная вода, без запаха. От счастья даже зажмуриваюсь. Отпившись, тут же принимаюсь жадно жевать ломоть хлеба, чуть размягчив его во рту. Он жёсткий и пресный, но вкус кажется божественным. Как мало нужно, чтобы снова ощутить себя живым…

Лишь насытив первый голод, спохватываюсь: откуда всё это? Кто оставил здесь припасы, да ещё и одежду? Кто-то из местных прятал на чёрный день? Или такие же беглецы, как я, пользовались часовней как убежищем? И главное — как я нашёл этот тайник?

Застыл с кусочком яблока во рту. Вспомнился тот шёпот… Он ведь направил меня. Сказал «подойди», потом «ниже». Неважно, слух это был или наваждение, но ведь если бы не этот голос, я бы не догадался открыть панель. Значит… значит, голос реален? Или, по крайней мере, он знает вещи, которых не знаю я. Раз он вывел меня к спрятанной провизии — может, это не моё воображение?

Сердце снова начинает колотиться часто. Я оглядываюсь по сторонам, сглотнув. Если это не галлюцинация… тогда что? Привидение обитает в часовне? Или некий дух? А может, демон, поселившийся во мне, шепчет подсказки?

— Кто ты? — тихо спрашиваю, не надеясь, впрочем, на ответ. — Почему помогаешь мне?

Тишина. Лишь пустые глазницы окон без стёкол глядят в ночь. Должно быть, сума схожу… Разговариваю с пустотой. Какой ответ я ожидал услышать?..

Но голос подаёт знак. В самой глубине сознания раздаётся еле слышный смешок — или мне почудилось? Едва различимый вздох, точно ветер перешёл в речь:

«Слаб… ты ещё слишком слаб…»

У меня по коже бегут мурашки. Слова возникли прямо внутри черепа, между моих собственных мыслей, будто это моя собственная мысль, только чужая. Голос звучит спокойно и чуть насмешливо, тембр низкий, шершавый. И он понимает меня, раз ответил.

— Что… что тебе нужно? — шепчу я срывающимся голосом, озираясь. — Зачем… говоришь со мной?

«Ты позвал — я откликнулся», звучит в ответ, почти ласково, но под этой ласковостью скрыт холодок.

Вспоминаю: действительно, минуту назад, отчаявшись, я как бы призвал на помощь… хоть кого-то. Неужели он услышал? Этот призрак или что бы это ни было — оно следит за мной?

— Ты слышал мои мысли… — бормочу я с ужасом.

Голос не отвечает на это, будто сочтя не заслуживающим внимания. Вместо этого негромко додаёт:

«Ешь… набирайся сил. Скоро уходить».

Он прав — я должен поесть и прийти в себя, — внезапно думаю я. Потом одёргиваюсь: стоп, почему это он прав? С чего бы мне слушать загадочный шёпот? Да, сейчас этот таинственный голос ведёт себя по-доброму — спас меня от голодной смерти. Но что он потребует взамен? Душу мою? Ха, хотя куда уж ей, я и так, может, проклят. И всё же, доверять потустороннему советчику… нет уж.

Поспешно доедаю хлеб и яблоки, чувствуя, как с каждой крохой возвращаются силы. Питьё холодной воды освежает голову. Плащ накидываю на плечи: он грубый и поношенный, зато толстый, сразу стало теплее. Я стягиваю его под подбородком верёвочными завязками. На глаза низко падает широкий капюшон — как раз то, что надо, чтоб скрыть лицо.

В свёртке больше ничего не осталось, кроме мелочей: пустая деревянная миска и огниво с кремнем, обёрнутые в тряпицу, чтобы не гремели. Видно, владелец тайника рассчитывал здесь отсиживаться. Уж не странствующий ли монах? Или беглец какой-нибудь? Впрочем, теперь всё это пригодится мне. Я аккуратно перекладываю оставшееся мясо, кремень и флягу во внутренний карман плаща.

В животе разливается приятная тяжесть, голод унялся. Я чувствую, как возвращается ясность мысли. Надо решить, что дальше.

Раз голос — будь он моим навождением или чем-то реальным — подсказывает, что скоро надо уходить, то, наверное, так и есть. Утром следует двинуться в путь. Но куда? Может, голос укажет направление? Хмыкаю невесело: вот докатился — надеюсь на советы неведомого духа. Хотя… если он действительно желает мне помочь, возможно, знает путь к спасению?

Впрочем, ответа не поступает. Кажется, незримый собеседник умолк, удовлетворившись тем, что я принял его дары. Или просто затаился у меня в голове, ожидая… чего?

С этой мыслью меня снова пробирает дрожь. Ужас осознания накатывает: по сути, я сейчас один посреди ночи, Бог весть где, без прошлого, без имени, с каким-то голосом у себя в голове. Да, он помог мне не умереть с голоду, но всё равно это ненормально! Наверняка я повредился рассудком от перенесённых кошмаров. Может, после того, как я произнёс проклятие, у меня съехала крыша?

— Не в голове я, — вдруг раздаётся ровно, почти спокойно.

Замираю. Сердце ухает куда-то в пятки. Значит, он… оно… слышит не только мои слова, но и думы. Прекрасно. Больше у меня нет ни одной тайны даже от самого себя.

— Кто же ты такой?.. — повторяю едва слышно, чувствуя, что голос звучит будто прямо из груди, под сердцем. Будто оттуда исходит.

В ответ — тихое шипящее бормотание на том же чужом языке, что в начале. Словно пытается что-то пояснить, но я не понимаю ни слова. Слышу лишь обрывки: «…тень… сила… твоя…» — но этого мало, чтобы понять.

— Не понимаю, — шепчу я, качая головой.

Шёпот стихает. Похоже, больше он объяснять не намерен. По крайней мере, пока.

Что ж, спасибо и на том, думаю обречённо. Хоть выжил. А с безумием… потом разберусь, если получится.

Я встаю с колен, ощущая, как плащ мягко окутывает побитое тело. Нужно проверить, в каком я состоянии. В полумраке замечаю в дальнем углу зала большой осколок зеркала или витража, прислонённый к стене. Прихрамывая, подхожу ближе. Да, это остаток высокого трюмо: рама цела, а зеркало треснуло и покрыто грязью.

Вытираю ладонью поверхность от пыли. Блеклое отражение проступает. При свете луны вижу в кривых трещинах силуэт худого молодого человека. Лицо бледное, осунувшееся, на щеке и скуле тёмные пятна — видимо, синяки. Губы растрескались и запеклись кровью, угол рта рассечён. Глаза… Я чуть пугаюсь собственного взгляда. Широко раскрытые, покрасневшие глаза смотрят на меня с испугом и изнеможением. Под ними залегли глубокие тени. И это моё лицо? Едва узнаю себя — хотя откуда мне узнавать, если не помню прежнего облика.

Опускаю взгляд ниже. На шее следы от верёвки — багровая полоса сзади, где впивался узел. Раздёргиваю ворот рваной рубахи: грудь в синяках и ссадинах, рёбра торчат — видно, долго морили голодом. Кое-где струпья от побоев.

Руки… Вот что меня заботит. Я закатываю обшарпанный рукав до локтя — и замираю. Предплечья исполосованы тонкими узорчатыми шрамами. Два «браслета» уродливых меток охватывают каждую руку чуть ниже сгиба локтя, а от них вниз, к запястьям, тянутся ветвистые линии, похожие на причудливые руны. Раньше они казались бледными, старыми… а сейчас выглядят, будто свежие ожоги: красноваты, воспалены. Я провожу подушечкой пальца — кожа бугристая, горячая на ощупь. Чувствую покалывание, слабую боль, как от недавнего ожога. Эти знаки словно ожили после всего произошедшего.

Конечно, я видел их и раньше, ещё в темнице. Именно из-за них палачи и называли меня ведьмаком. Но тогда они были просто странными шрамами. Теперь же… сейчас, после всего, что случилось, они точно пульсируют слабой болью, как открытые раны. И при этом я почти ощущаю исходящее от них… тепло? Или холод? Не пойму. Но руны будто откликаются на мой пристальный взгляд — начинают слегка зудеть, как бывает, если долго смотреть на язву и та вдруг напоминает о себе резью.

— Что это за метки… — шепчу я задумчиво, забывшись.

«Знак силы…» раздаётся тихий отклик в голове.

Вздрагиваю. Ах да, голос же здесь, слушает мои мысли. Он слышал вопрос. Знак силы — говорит он. Значит, эти шрамы как-то связаны с… той магией проклятий? Вполне вероятно. Отметины тёмной силы на теле проклятого — точно дьявольская печать.

Если бы Инквизиция увидела их сейчас — живыми и налитыми кровью — меня бы точно без суда сожгли. Ну, они и так собирались…

Натягиваю рукава обратно, пряча знаки. Не хватало ещё, чтоб они светились в темноте. Кстати, а не светятся ли? Приглядываюсь — вроде нет, просто кожа раздражена. Фух, хоть что-то.

Ещё раз провожу руками по бокам — свежая боль отзывается в запястьях. Я и забыл: мои руки до сих пор стянуты… или нет? Я машинально тру кожу — верёвок нет. Конечно, я же сорвал путы, когда бежал. Наощупь вокруг кистей липкая корка — засохшая кровь от порезов. Нужно обработать, иначе загноится.

Вспоминаю про воду во фляге. Вынимаю её и осторожно поливаю на запястья, смывая грязь и кровь. Жжёт дико, но я сжимаю зубы. На ощупь раны неглубокие, хотя кожу стёрло почти до мяса. Вот бы какую-нибудь ткань на них…

Осматриваюсь в поисках тряпицы. Завёртку от плаща использовать жалко — пригодится ещё. Впрочем, тут всюду лохмотья… А, точно: оторванный кусок той алтарной накидки. Внизу валялся обрывок. Да, вот он, у ножки алтаря — длинная узкая полоса истлевшего шёлка. Разрываю её на две части. Материя ветхая, но другого нет. Осторожно перематываю ею оба запястья, завязывая узелки зубами. Получилось слабо, но хоть какая-то повязка.

Кое-как приведя себя в порядок, я выпрямляюсь, снова глядя в треснувшее зеркало. Теперь из тьмы на меня смотрит худой парень в грязной рваной рубахе, но в добротном тёмном плаще с капюшоном. Руки замотаны тряпками, как у нищего или раненого солдата. Лицо бледное и измученное, но в глазах уже не только страх, но и решимость. Да, решимость выжить — во что бы то ни стало.

Безымянный… как же меня звали? — вдруг стучит мысль. Я прикусываю губу. Пытаться вспомнить имя — всё равно что пробиваться сквозь стену в собственной голове. Там пусто, одна сплошная звонкая тьма. Ничего.

— Придётся жить пока без имени, — хмуро шепчу я своему отражению. — Что ж, буду Никем…

Отвернувшись, выдыхаю, чувствуя, как в груди поднимается усталость. Сколько, интересно, сейчас времени? Ночь ещё глубока. За окнами по-прежнему темень, через пролом в крыше видны клочки облаков на фоне бледных звёзд. Ветер почти не шумит — видимо, гроза, что полыхала вечером, ушла, так и не пролившись дождём. Жаль, дождь мог бы смыть следы, сбить собак со следа…

Надеюсь, инквизиторы не скоро спохватятся прочёсывать окрестности. Хаос, что я оставил после себя, их явно отвлёк. Наверняка они заняты разбором завалов, спасением уцелевших в Некрополе. Возможно, они даже считают меня мёртвым под обломками или сгоревшим при пожаре. Хотя Варлок не успокоится, пока не увидит труп. В общем, как ни крути, рассветёт — надо уходить подальше.

— Да, уходить… — повторяю я вслух, больше для себя. — Куда-нибудь, где нет людей…

Голос не откликается. Похоже, ему всё равно, где я скитаюсь. Или он и так знает, куда приведёт меня судьба. От этой мысли мне становится не по себе. Что, если он уже предрешил путь? Нет, хватит. Не буду сейчас накручивать.

Натягиваю капюшон поглубже и возвращаюсь к тому месту у стены, где очнулся. Надо немного отдохнуть. Хоть пару часов сна, если получится. Иначе просто свалюсь на ходу.

Нахожу в углу сравнительно сухое место — возле рухнувшей части крыши намело листвы, образовалась кучка трухи, на ней мягче, чем на голом камне. Прислоняюсь спиной к стене, завернувшись плащом. Тепло. Ноги устали держать, и я сползаю вниз, устраиваясь полулёжа. Можно и так подремать.

В голове тут же начинают роиться тягостные мысли. А вдруг я не проснусь? Вдруг воины меня настигнут, пока сплю? Или голос этот овладеет моим телом?.. Я судорожно трясу головой, отгоняя мрак. Хватит, хватит. Я слишком устал, чтобы бояться без конца. Нужно спать.

— Пожалуйста, — шепчу я в никуда, прикрыв глаза. — Кто бы ты ни был… просто дай мне поспать.

Мне не отвечают. Лишь лёгкий холодок шевельнулся под рёбрами, точно в знак согласия. То ли насмешка, то ли обещание.

В тишине, укутавшись в плащ, я чувствую, как измождённое тело постепенно сдаётся сну. Под веками вспыхивают образы: всполохи огня, падающий с неба раскалённый камень, тонны костей, рушащиеся под его ударом… Я дёргаюсь и открываю глаза. Нет, не сейчас. Дыши глубже. Я старательно замедляю дыхание, переключаясь на что-то спокойное — например, на звёзды над проломанной крышей. Когда-то в детстве я любил считать звёзды… Детство? Было ли у меня оно? Я смутно помню чьи-то руки, ласковый голос матери… Мать… Кто она? Лицо не вспоминается, только тёплый смех. И отец… Стоп, как выглядел отец? Бельмо… у него вроде было бельмо на левом глазу. Да, кажется. И борода клином. А ещё девочка маленькая смеётся рядом… сестрёнка? Былa у меня сестрёнка? Сердце сжимается от этих фантомных воспоминаний. Они как дым сквозь пальцы — тают, не успев оформиться. Остались ли у меня где-то родные? Что с ними, знают ли, что стало со мной? Может, им тоже досталось от инквизиторов… Нет, нет, сейчас не думать об этом. Иначе я совсем провалюсь в отчаяние.

Вздрагиваю, когда неподалёку слышится лёгкий шорох. Приоткрываю глаза: это лишь летучая мышь, залетевшая через щель в крыше. Она черной стрелой чиркает крыльями под потолком и вновь вылетает в ночь. Наверное, тоже ищет убежища, бедняжка. Ну, хоть зверушки составят компанию безумцу.

Вздыхаю глубоко. На душе по-прежнему тяжесть — одиночество давит. Но поделать нечего. У меня впереди долгая дорога, надо набраться сил.

— Спи… — вдруг едва слышно доносится со стороны алтаря.

Этот шёпот настолько тихий и мягкий, что я не сразу понимаю, чей он. Кажется, его голос. На этот раз — почти по-человечески прозвучало, без ехидства, без потустороннего гула. Будто кто-то нежно шепчет колыбельную.

Наверное, мне это уже просто снится… Пускай. Я всё равно вымотан. Если дух или безумие велят спать — что ж, я не стану спорить.

Мои глаза смыкаются. В последний миг между явью и сном я ещё ощущаю, как по жилам разливается отголосок чужого присутствия — еле ощутимый холодок и одновременно какое-то мрачное успокоение. Будто невидимый страж стоит на страже… или тень нависла надо мной во тьме. Но сейчас мне всё равно. Усталость берёт своё.

Последняя мысль, мелькнувшая перед тем, как я проваливаюсь в забвение: Меня зовут… Нет, не вспомнить. Пустота.

Ну и ладно. Я — Безымянный. И мне нужно выжить. Это сейчас главное.

Глава 3. Первая кровь

Покинул заброшенную часовню на рассвете. Тяжёлые серые тучи низко висели над лесистой долиной, морося мелким дождём. Холодные капли стекали по лицу и за шиворот, заставляя меня ежиться. Но я не останавливался: мокрая трава хлестала по голеням, под ногами чавкала раскисшая земля. Надо уйти как можно дальше, прочь от дорог и селений – туда, где меня не так скоро найдут. Страх погони гнал меня вперёд. Казалось, в каждом шорохе за спиной мерещились шаги преследователей в алых плащах инквизиции. Я видел их в каждом дрожащем силуэте деревьев на ветру. Орден Алого Клинка наверняка бросил людей прочёсывать округу – ведь я ускользнул прямо из-под палачего меча. Стоило мне представить фанатичное лицо инквизитора Варлока, как сердце ухнуло куда-то в пятки. Нет, попадаться им нельзя. Лучше уж умереть в лесу, чем снова оказаться на их эшафоте.

Я был ещё слишком слаб после всего, что случилось. В груди до сих пор отдавалось холодной болью эхо того проклятия, что невольно вырвалось из меня во время казни. Той ночью в часовне я с трудом пришёл в себя – голодный, измученный и потерявший память о своём прошлом. Имени своего я так и не вспомнил. От этого на душе было пусто и тоскливо. Кто же я теперь, если даже имени нет? Одинокий беглец, чудом спасшийся от топора палача… или чудовище, которое само того не желая сотворило дьявольское колдовство? От этих мыслей становилось не по себе. Но голод и холод быстро вернули меня к реальности. В часовне, ведомый таинственным шёпотом у себя в голове, я нашёл немного еды и поношенную тёплую накидку. Без голоса внутри я, возможно, не протянул бы и до рассвета. Однако даже теперь, вспоминая тот тихий зловещий шёпот, подсказавший мне пищу, я содрогался. Незримый голос спас меня… и пугал до дрожи одновременно. Что за сущность говорит со мной? Демон? Моё собственное безумие? Я не знал, и вряд ли мог разгадать это в одиночку, затерявшись в глуши. Оставалось лишь сжать зубы и идти дальше.

Вскоре лес вокруг начал редеть. Тёмные стволы расступились, выводя меня на открытое пространство – впереди виднелся овраг, поросший кустарником и высокой бурой травой. Тишина окружала со всех сторон, лишь редкие капли стучали по широким лопухам. Я замедлил шаг и насторожился. Такое открытое место – опасно: ни густых деревьев, ни укрытий, а значит, если кто-то выйдет на мой след, я буду как на ладони. Проведя ночь под покровом часовни, я плохо ориентировался, где нахожусь и куда брести дальше. Знал только, что надо держаться востока – смутно помнил, что дверь часовни смотрела именно туда. Восток, подальше от городов, подальше от той площади, залитой ненавистью толпы…

Осторожно пробираясь вдоль края оврага, я вслушивался в окружающий мир. Сердце гулко стучало в ушах, заглушая прочие звуки. В голове всплыли жуткие картины вчерашнего дня: багровое зарево витражей Костяного Собора, исказившиеся от ярости лица горожан, тяжёлый клинок палача, занесённый надо мной… Я замотал головой, отгоняя видения. Сейчас нельзя думать об этом. Сейчас нужно одно – выжить.

Внезапно слева раздался хруст ломаемой ветки. Я тут же замер, сердце оборвалось, и я присел, пытаясь скрыться за широким стволом старой ивы. В сыром кустарнике впереди мелькнула тень. Неужели настигли?! Затаив дыхание, я судорожно огляделся в поисках пути для бегства. Нет… Фигуры, показавшиеся из зарослей на противоположной стороне оврага, не были похожи на инквизиторов. Никаких алых плащей или латных доспехов. Двое оборванцев – один низкий и коренастый, другой высокий и сутулый. Оба в потрёпанных кожаных куртках, вооружены длинными ножами. Бандиты. Видимо, в этих краях лесные разбойники промышляют грабежом случайных путников. Что ж, сейчас им крупно «повезло» – навстречу им попался одинокий парень без оружия и даже без торбы за плечами.

– Эй ты, стой! – гаркнул низкий, сразу заметив меня. Он переглянулся со своим напарником и оскалился. – Гляди-ка, кто тут прячется.

Я сжал дрожащие кулаки и нехотя вышел из-за дерева – меня уже обнаружили. Бандиты тотчас двинулись ко мне, пригибаясь и расставив плечи, чтобы отрезать пути к бегству. Я попятился.

– Парень, ты заблудился, а? – просипел высокий с кривой усмешкой, облизывая потрескавшиеся губы. Он щурился хищно, разглядывая меня с головы до ног. – Давай-ка поможем ему, дружок.

Низкий заржал, демонстрируя редкие гнилые зубы. Они начали обходить меня с двух сторон, точно волки, прижимая жертву к обрыву. Я лихорадочно искал лазейку между ними.

– У меня нет ничего ценного, – хрипло выдавил я, стараясь держать голос ровно. – Я просто путник… Пропустите меня.

– Слышал? – оскалился низкий, не отрывая взгляда от моей одежды. – Ничего у него нет. Значит, и жить тебе ни к чему!

У меня внутри всё похолодело. Бандиты явно не собирались отпускать меня – им была нужна либо нажива, либо кровавая забава. Скорее второе. Я бросил быстрый взгляд через плечо, на намечающийся просвет между деревьями, и не раздумывая рванул в сторону, надеясь проскочить мимо высокого, пока кольцо не сомкнулось. Раздался звериный рык, и высокий бросился наперерез. Он двигался быстрее, чем я ожидал. В считанные секунды дорогу мне преградил его широкоплечий силуэт, а сзади уже надвигался второй.

– Куда собрался?! – взревел за моей спиной низкий. – Мы ещё не повеселились!

Почувствовал сильный толчок в спину – удар кулаком между лопаток вышиб из лёгких весь воздух. Меня швырнуло вперёд, на самый край склона. Я упал на колени в мокрую траву, пытаясь вдохнуть. Боль вспыхнула в груди. Рефлекторно бросившись в сторону, я попытался вырваться из ловушки, но было поздно – разбойники уже нависали надо мной с обеих сторон. Высокий взмахнул ножом, целясь мне в горло. Я резко отпрянул, и лезвие вместо шеи распороло ткань у меня на плече. Холодный металл вспорол кожу чуть выше ключицы – горячая боль взорвалась в левом плече.

Вскрикнул. Клинок выскользнул из раны, оставив после себя рваный глубокий порез. По руке сразу же заструилась тёплая кровь, тут же смешавшаяся с дождевой водой. Ладонь и пальцы мгновенно занемели. Я инстинктивно прижал правой рукой плечо, пытаясь унять кровотечение, и откатился прочь по склону. Но бандиты не думали останавливать расправу.

– Ну что, больно?! – прохрипел высокий, со всего размаха пнув меня в бок носком тяжёлого сапога. Я от удара перевернулся на спину, едва соображая от боли и ужаса. По рёбрам разлился холод, а мышцы будто одеревенели – сковывающее оцепенение оказалось страшнее самого удара. Я беспомощно хватал ртом воздух, пытаясь заставить тело слушаться. Нужно встать… беги!

Высокий снова занёс нож. Лезвие сверкнуло в тусклом утреннем свете, нацеленное мне в живот. Я судорожно перекатился, и убийственный удар пришёлся мимо – нож глубоко вонзился в грязь. Разбойник выругался. Я, дрожа, отполз как мог дальше по склону оврага. Но тут сбоку мелькнула фигура низкого. Что-то тяжёлое с хрустом опустилось мне на спину – его сапог. Из горла вырвался хриплый стон, лицо вдавилось в землю. Я почувствовал, как по подбородку потекла смешанная с грязью кровь. Шансов почти не осталось. Сейчас они меня просто зарежут здесь, в овраге, словно кабана на бойне.

В ушах стоял сплошной шум. Сквозь пелену боли и собственного сиплого дыхания я слышал их злобные выкрики. Всё тело ломило – от раны на плече огнём растекалась жгучая боль, а в боку кололо после удара ногой. Силы покидали меня с каждой секундой. Нет… только не так… не умирать же вот так, беспомощно, как тогда на эшафоте!

И вдруг внутри, сквозь толщу отчаяния, прорезался ледяной холодок. Сначала еле ощутимый, но стремительно нарастающий. В груди, там, где сердце и так билось как бешеное, вспыхнуло холодное пламя гнева. Шёпот. Я вновь почувствовал его – тот чужой шёпот пробрался в моё сознание, сплетаясь с моими собственными мыслями.

«Не стой беспомощно... сломай его!» – раздался внутри меня хриплый, издевательски-мягкий голос.

На миг мне показалось, будто время остановилось. Высокий разбойник по-прежнему навис надо мной, занеся окровавленный нож для следующего удара. Его напарник стоял у меня за спиной, тяжело дыша после броска. В голове звенела пугающая пустота, и только одно яростное эхо стучало в висках: сломай его… сломай его!

Я больше не чувствовал ни ледяного дождя на лице, ни боли – лишь всепоглощающую жгучую ярость. Не знаю, моя это была злость или наведённая тем голосом – возможно, разницы уже не было. Грудь точно пронзил раскалённый клинок, и вместе с этой болью из моего горла вырвался скрежечущий шёпот:

– Ломайся…

Это прозвучало тихо – тише вздоха, – но мир откликнулся мгновенно. Я почти не успел понять, что произошло – услышал лишь отвратительный треск, похожий на разломившееся дерево. Высокий бандит надомной вдруг захрипел и дико выгнулся, точно его ударило невидимой молнией. Глухо стукнул упавший из его рук нож. Разбойник запрокинул голову, рот растянулся в беззвучном крике, и в следующее мгновение его спина сложилась пополам под неестественным углом. Я ошеломлённо наблюдал, как громила валится в сторону и падает в траву ничком, не издавая больше ни звука. Его позвоночник был сломан надвое… Я сделал это… я сломал его…

– Чёрт! – низкий головорез вытаращился на корчащееся тело своего сообщника. На его обветренном лице читался суеверный ужас. Он взвыл и кинулся на меня, размахивая клинком. Я даже не успел встать на ноги – лишь откатился, и лезвие просвистело у самого моего лица, чиркнув по щеке. Кожа сразу вспыхнула болью, по подбородку потекла кровь. Но страха не было. Вместо него во мне полыхало лютое холодное бешенство.

Вскочил, едва держась на ногах. Перед глазами всё плыло в багровом мареве. Второй разбойник остановился в двух шагах – он явно не ожидал, что я ещё способен двигаться. В его взгляде метались паника и злоба. Но он всё ещё был полон решимости убить меня – хотя бы из мести за товарища. Я почти не слышал его ругани за оглушительным шумом крови в ушах. Лишь отголоски: «…ведьмак проклятый… вырежу… глаза…». Холодная ярость пульсировала во мне, гудела, точно рой пчёл. Сердце заколотилось где-то в горле. Я увидел перед собой искажённое ненавистью лицо бандита во всех деталях – каждая морщина проступила, каждая капля дождя на его лысом черепе блеснула, падая по щеке. Его расширенные зрачки смотрели прямо на меня – и отражали моё собственное обезумевшее лицо с горящими глазами.

Я не помню, произнёс ли в этот момент хоть слово. Кажется, из горла вырвался то ли крик, то ли рычание – мой собственный или принадлежавший той чужой силе. Всё вокруг вспыхнуло багровым. На мгновение я ослеп и оглох. А когда зрение вернулось, разбойник уже валялся на земле, катаясь по грязи и раздирая пальцами своё лицо. Его нож лежал в стороне. Он выл нечеловеческим голосом. Вместо глаз у него были кровавые тёмные провалы – точно взорвавшиеся изнутри. Из глазниц обильно текли тёмно-красные струи, смешиваясь с дождём в розовые потёки. Глаза лопнули… кровь хлещет… Он ослеп.

– Мои глаза!! – бандит кричал и корчился, пытался встать и снова падал. – Не вижу… не вижууу!

Пошатнулся, отступая назад. От проклятой ярости, захлестнувшей меня секунду назад, не осталось и следа – она ушла так же внезапно, как и пришла. Колени ослабли. Передо мной разворачивалось невообразимое: один разбойник лежал мёртвый или при смерти, его тело ещё подёргивалось в предсмертной судороге. Второй, ослеплённый, цеплялся за мокрую траву, пытаясь уползти прочь, и выл от ужаса и боли. Резкий запах – смесь крови, жжёного мяса и озона – ударил в ноздри. Меня замутило. Горло свело спазмом. Я сделал шаг и рухнул на колени, судорожно сгибаясь пополам. Меня вырвало – желудок, пустой с ночи, исторг лишь горькую жёлчь. Во рту стоял вкус железа и желчи; казалось, сама душа пыталась выплеснуть из себя мерзость содеянного. Я давился и кашлял, пока судорога не отпустила.

Несколько мгновений я стоял на четвереньках, бессильно опустив голову. Холодный дождь продолжал хлестать по листве. В ушах стоял звон. Я торопливо стёр тыльной стороной ладони остатки тошноты с губ и огляделся. Всё кончено. Двое человеческих существ – да, подлых и жестоких, но всё же людей – были повержены. Одного я убил на месте… другого обратил в жалкое, слепое подобие человека, обречённое на жизнь в темноте. Не лучше ли было бы просто погибнуть от их рук, чем совершить такое? Новая волна отвращения всколыхнулась внутри, но уже не к ним – ко мне самому.

С трудом поднялся, привалившись спиной к ближайшему стволу. Тело дрожало, руки и ноги ослабли, как после тяжёлой лихорадки. Дыхание было прерывистым и частым. Взгляд упал на моё левое плечо: одежда там разорвана, вокруг рваной раны мокрая ткань рубахи пропиталась кровью. Кромка пореза выглядела странно – края почернели, будто обуглились. Я тронул кожу около ранения и поморщился: рана саднила, зудела. Что это – яд на клинке? Или… откат от моего проклятия? К своему ужасу, я обнаружил, что едва ощущаю прикосновение. Левая рука по локоть как будто онемела. Паника кольнула сердце: неужели нерв перерублен? Или эта немота – часть той тёмной силы, что прошла сквозь меня?

Под грудью нарастало тупое тяжёлое чувство – то ли тошнота возвращалась, то ли подступали рыдания. Не сейчас… нельзя сейчас расклеиваться. Я заставил себя оторваться от дерева и шагнуть вперёд. Ноги дрожали. Во рту пересохло, и я машинально подставил лицо дождю, чтобы проглотить капли. Холодная вода стекала по щекам, смывая пятна чужой крови. Перед глазами всё плыло, но я видел неподалёку тёмный силуэт – тело высокого разбойника. Нужно было уходить отсюда, подсказывал разум. Подальше, пока слепой не опомнился или, хуже того, пока сюда не нагрянули люди похуже бандитов.

Сделал несколько нетвёрдых шагов и опустился возле поверженного громилы. Его раскинувшееся тело не подавало признаков жизни – похоже, хребет сломался окончательно. Я заставил себя посмотреть: бандит мёртв, глаза остекленели под полуопущенными веками. Вид его перекошенного мукой лица едва не вызвал новую волну рвоты. Отвернувшись, я принялся торопливо рыться у него на поясе здоровой рукой. Мне позарез нужны были бинты… или хотя бы лоскут ткани. Нащупал небольшую грязную сумку через плечо – развязав, нашёл внутри лишь несколько медяков да ветошь. Ни воды, ни нормальных бинтов.

Прижав дрожащими пальцами края раны на плече, я понял, что кровь уже чуть замедлила бег. Возможно, сгущалась от холода. Нужно перевязать, иначе я просто истеку кровью, пока брожу по лесу. Я стянул со своего плеча порванный клок рукава – промокший лён разошёлся по линии разреза, и мне удалось оторвать узкую длинную полосу. Зубами придерживая один конец, я кое-как замотал плечо прямо поверх промокшей ткани рубахи. Пока перевязывал, на мгновение задержал взгляд на предплечье: на бледной коже проступали те самые странные шрамы-руны, о которых шептались люди на казни. Казалось, к узору добавилась новая трещина – свежая, красноватая, пульсирующая болью, словно кожа треснула изнутри. Я вздрогнул и отдёрнул глаза. Снова плата за колдовство? Похоже, каждый раз, применяя проклятие, я буду отмечен новой меткой…

Полоса материи вышла узкой, но это было лучше, чем ничего. Перетянув как мог рану, я тяжело опустился на траву. Тело по-прежнему пробирала мелкая дрожь – то ли от холода, то ли от пережитого. Я сжал голову руками и зажмурился. Из груди вырвался всхлип, перешедший в нервный смешок. Жив. Я – жив. А они… они мертвы. Я их убил. Убийца не лучше убийц. На языке привкус желчи сменился терпкой горечью. Внутри всё сжималось от отвращения к самому себе. Толпа на площади была права – чудовище. Меня стошнило ещё раз, но уже одними судорогами.

– Заткнись… – прохрипел я вдруг в пустоту, сам не отдавая отчёта, к кому обращаюсь. Ярость и боль рвали душу, требуя выхода. – Проклятый… голос… оставь меня…

В ответ – лишь шелест дождя по листьям. Шёпот внутри умолк, довольный выполненной работой. Конечно, ему нравилось, когда я поддаюсь гневу. Тише воды, ниже травы притаился теперь – выжидает. А мне-то жить с этим дальше. Я поднял глаза к небу, размыто-серому, безжизненному. Слёзы жгли горло и глаза, но я не позволил им пролиться, смешаться с дождём. Вместо этого сжал зубы.

– Никогда… – выдохнул я хрипло, с нажимом на каждое слово. – Слышишь, демон? Никогда больше я не стану делать такое… Только если… если больше никак…

Клятва повисла в мокром воздухе. Лёгкий смешок раздался у меня в голове – то ли отголосок шёпота, то ли плод моего измождённого сознания. Посмотрим, мол, как ты запоёшь, когда снова придётся убивать. Я мотнул головой, отгоняя посторонние мысли. Прав ли я, давая такое обещание? Ведь если бы не использовал тьму внутри, меня бы просто не стало… Но я не хочу становиться зверем. Пусть даже ценой собственной жизни.

Протестующе заныло раненое плечо, вырывая меня из мучительных раздумий. Я медленно поднялся, шатаясь. Нужно уходить отсюда. Каждый звук в лесу теперь отдавался болезненным эхом в моих висках. Я бросил последний взгляд на окровавленный овраг. Второго бандита нигде не было видно – должно быть, сумел-таки отползти подальше. Его стоны затихли вдали. Что ж, скройся подальше… Лучше нам больше не встречаться.

Побрёл прочь, то и дело опираясь рукой о стволы деревьев. Дождь лил как из ведра. Повязка на плече промокла и уже почти не держалась – алая струйка прокладывала путь по предплечью к запястью и капала с кончиков пальцев. Перед глазами плавали тёмные пятна. Проклятая слабость – будто эта магия вытянула из меня все силы. Шёл ли я минуту или час – не знаю. Я брёл наугад меж стволов, спотыкаясь о корни. Во рту пересохло, и я пару раз оступался, черпая грязь коленями. Наконец сил совсем не осталось.

Где-то впереди сквозь шум ливня мне послышались голоса – или то ветер играл в кронах? Я замер, прислушиваясь. Сердце пропустило удар. Люди? Сейчас? Паника вспыхнула было, но тут же угасла – вместе с тем последним запасом сил, что я черпал из гнева. Хоть кто, всё равно… Я больше не мог ни бежать, ни сражаться. Тело осело на землю под ближайшей ивой. Я привалился к шершавому стволу, глядя невидящим взором перед собой. Сознание застилала серая пелена. Где-то далеко-далеко я услышал хруст веток – шаги? Вокруг уже сгустились утренние сумерки, и дождь стеной скрывал всё дальше пары метров. Всё равно…

Прикрыл глаза. Если это смерть – что ж, значит так тому и быть. В какой-то отстранённой части рассудка мелькнула мысль: я сделал, что мог. Больше нечего отдавать. Хватит. Мир потемнел, закружился, и я провалился в спасительную пустоту.

Глава 4. Аббатство Святой Крови

Я очнулся от холода, пробравшегося под кожу. По спине прокатилась дрожь, когда сознание медленно всплыло из темноты. Перед глазами плыли расплывчатые тени леса, залитого тусклым серым светом. Лицо жгло от прикосновения сырой земли: я лежал ничком на влажной листве, вдыхая прелый запах перегноя и собственной крови.

Попытавшись подняться, застонал — всё тело налилось тяжестью свинца. В голове шумело, виски пульсировали тупой болью. Я провёл языком по потрескавшимся губам и ощутил привкус железа. Во рту было сухо и горько, горло сдавило спазмом жажды. Кажется, я потерял сознание лишь на несколько минут, но этого хватило, чтобы силы окончательно покинули меня.

Память накатила обрывочными вспышками: лесистая долина, двое бандитов, их перекошенные злобой лица... Лезвие ножа, вспарывающее плечо, вспышка ярости, сорвавшийся с моих губ шёпот. Я вздрогнул, вспомнив хруст сломанного хребта и то, как второй разбойник, ослеплённый кровавой пеленой, бросился прочь, спотыкаясь в страхе. Короткая схватка завершилась мгновенной и ужасной расплатой. И это сделал я. Моими устами произнесена смерть.

Меня затрясло крупной дрожью — и не только от холода. От отвращения к самому себе. Я убил человека — вновь. Пусть он напал первым, пусть это была самооборона, но факт оставался фактом: изуродованное тело бандита лежало в нескольких шагах, свернувшись неестественно, словно сломанная кукла. Рёбра его груди выгнулись под кожей под невозможным углом. Второй бандит, если он ещё жив, наверняка бежал без оглядки, ослеплённый и обезумевший. Меня же теперь выворачивало от мысли, что тёмная сила внутри меня вновь вырвалась наружу.

Опёрся ладонью о землю, пытаясь приподняться. Под пальцами ощущались холодные влажные листья, переплетённые с чем-то жёстким. Кости. Прогнившие лесные ветви и обломки звериных костей перемешались подо мной в подстилке. Рука сжала случайно попавшуюся фалангу — я отшвырнул её, чувствуя, как сердце колотится от отвращения. В этом проклятом мире смерть повсюду, даже в земле под нами.

С трудом встав на четвереньки, я ощутил, как по плечу хлынула горячая липкая влага. Раненное левое плечо отзывалось тупой болью. По разорванной ткани рубахи проступала кровь, тёмными пятнами разбавляя грязь на коже. Сам порез был неглубок, бандит не успел вогнать нож слишком далеко, но края раны уже начали подозрительно чернеть. Я поморщился: кожу вокруг словно пожгло кислотой, и оттуда распространялся зудящий жар. Казалось, вместе с лезвием в тело попала частица тьмы. Плата за то, что отнял чужую жизнь? — промелькнула шальная мысль. Неизвестное отравляющее порченое зло таилось теперь в моей крови.

Левую руку я почти не чувствовал — от плеча до кончиков пальцев тянулось онемение, будто конечность чужая. Я попробовал пошевелить пальцами, и только мизинец дёрнулся в ответ. Остальная кисть повисла плетью. Паника окатила меня: неужели это навсегда? Но нет, уже случалось подобное: после моего первого проклятия на эшафоте всё тело ненадолго онемело, а потом постепенно очнулось. Возможно, и сейчас пройдёт. Оставалось ждать и терпеть беспомощность.

Перевязать бы рану... Я стащил рюкзак с плеч — тот чудом уцелел после схватки, только ткань разодрана сбоку. Дрожащими пальцами правой руки я выудил из него полоску чистой материи. Немного промочив её из фляги (воды почти не осталось — лишь пара глотков, но горло пылало жаждой, и я не удержался: опустошил остаток), я принялся обматывать плечо. Зубами и одной рукой это было неудобно: повязка всё время соскальзывала. Я чертыхнулся сквозь зубы. В висках стучало от напряжения. Наконец мне удалось кое-как закрепить узел, стянув ткань на ране. Алые пятна быстро проступили сквозь повязку, но хотя бы кровь больше не текла ручьём по руке.

Опершись о ствол, я с трудом поднялся на ноги. Взгляд зацепился за блеснувшее в траве лезвие — нож, выроненный бандитом. Я нагнулся и поднял оружие дрожащей рукой. Узкое лезвие всё ещё было в брызгах моей крови, рукоять липла к ладони. От омерзения передёрнуло, но голыми руками бродить по проклятому лесу было бы глупо. Сунув нож за пояс, я сделал неуверенный шаг вперёд.

Закружилась голова. Я опустился спиной к шершавому стволу ближайшего дерева перевести дух. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, каждое биение эхом отдавалось в раненом плече. От усилий меня слегка подташнивало, перед глазами плавали тёмные пятна. Нужно отдохнуть... хоть пару минут. Уткнувшись затылком в кору, я прикрыл глаза и постарался сосредоточиться на звуках вокруг.

Лес молчал. Не слышно было ни пения птиц, ни стрёкота насекомых — только редкий шелест листьев да моё собственное прерывистое дыхание. Эта тишина казалась неестественной. Словно лес вымер или притаился, становясь ловушкой для чужака. От такой мёртвой тишины делалось не по себе.

Мне вдруг вспомнились слова старухи-знахарки из моего детства: «Если лес затих — беды жди». Будто сами деревья затаили дыхание перед приближением хищника. Хищника... или чего похуже. Я разлепил глаза и в тревоге огляделся, стараясь разглядеть движение между стволами. Пятнистые тени дрожали на опавших листьях, но больше ничего. Нервы шалят, убеждал я себя. Просто ты ослаб и напуган, вот и всё.

Однако сердце не унималось. Ещё не остыли во мне страх и ярость недавней схватки. Казалось, лес помнит запах пролитой крови и само зло, вырвавшееся из меня. Что, если эта глушь напитана магией? Слишком много проклятий и смертей — и вот уже земля рождает аномалии. Я краем сознания припомнил городские слухи о «заколдованных рощах» да «проклятых трактах», где творятся неладные вещи. Не хотелось верить, что я сам мог оставить после себя такое порченое место, но разве можно исключить?

Тяжело вздохнул, стараясь унять дрожь. Надо было как можно скорее выдвигаться дальше. Оставаться рядом с трупом бандита — плохая идея. Мало ли кто придёт на запах крови: звери или люди похуже зверей. Тем более где-то позади мог оказаться и преследователь-инквизитор, от которого я бежал с самого Некрополя. Несмотря на слабость, страх погони толкал меня вперёд. Если найдут — мне конец. Вязкая паника шевельнулась внутри при одной мысли о фанатичных клейменосцах Алого Клинка, сжигающих еретиков без суда и следствия. Нет, нужно идти.

Опираясь на ствол, я на негнущихся ногах поднялся снова. Ноги подгибались, но после пары неуверенных шагов я обрёл равновесие. Кровь прилила к голове, и в глазах на миг всё стало белым — я застыл, глотая ртом воздух, чтобы не упасть. Когда зрение вернулось, я попробовал пройтись по небольшому прогалу, на котором очнулся. Получилось ни шатко ни валко: пошатываясь, но я мог идти.

Лес впереди густел, склоняясь в сумрачную долину. Меж деревьев петляла едва заметная тропа, теряясь во мху. Я не знал, куда она ведёт — да и было ли важно. Главное — подальше отсюда, подальше от трупа и следов боя. Если слепой бандит надумает вернуться с подмогой, пусть ищут меня тут впустую.

Прислушавшись ещё раз и не расслышав ничего тревожного, я сделал несколько шагов вперёд, оставляя позади место моей жестокой победы. Каждый шаг отзывался вспышкой боли в плече, но худшее было пережито. По крайней мере, так я думал.

Тропа привела меня к старому оврагу, поросшему корягами. Пришлось спуститься по осыпающемуся склону, цепляясь за стволы молодых ёлок. Внизу пахло сыростью и затхлостью: здесь, видимо, часто скапливалась дождевая вода. Скользкая глина чавкала под ногами. Я сбавил шаг, стараясь не упасть — в моём состоянии любое падение могло стать последним.

Местами тропа пропадала, и я брёл наугад между мрачных деревьев, лишь примерно держа направление. Чем дальше, тем темнее становилось вокруг: клонящееся к горизонту солнце почти не проникало сквозь плотные кроны. В сумрачном полусвете стволы деревьев казались гигантскими столпами, подпирающими низкое небо. Между ними клубился лёгкий туман.

Долина всё тянулась вниз. На дне её густо росли странные деревья: их стволы были узловатыми и перекрученными, точно они корчились в вечной муке. Кора покрыта наростами, похожими на вздувшиеся шрамы. Между корней стелились тёмные лозы дикого винограда или плюща — целые сети, опутавшие землю. Я шагал осторожно, перегибаясь под низкими ветвями.

В какой-то миг мне почудилось, будто один из стволов шевельнулся краем зрения. Я застыл, вглядываясь: слева высилась особенно древняя осина, на её корявой поверхности угадывалось нечто похожее на грубо высеченное лицо. Пустые глазницы-дыры, щель рта... Морок? Сердце пропустило удар. Но сколько ни смотрел — дерево не двигалось. Лишь ветви скрипели где-то наверху, раскачиваемые ветром. Если ветер вообще был — я по-прежнему не слышал ни дуновения. Лицо же на стволе оказалось игрой воображения: трещины да наросты сложились в причудливый узор. Я выдохнул, чувствуя себя глупцом. Уж не галлюцинации ли от потери крови? Надо выбираться из низины, пока рассудок совсем не подвёл.

Собрав волю, я двинулся дальше. В сумраке тумана движения стали неуверенными — нога то и дело спотыкалась о выступающие коренья. Одно такое подножье на очередном шаге оказалось особенно коварным: щиколотку внезапно обожгло острой болью. Я вскрикнул, падая на колено. Нога будто провалилась в тугой капкан. Дёрнув её, я понял, что она опутана длинной лозой. Та самым живым образом обвилась вокруг голени, вонзаясь шипами сквозь штаны. Что за чертовщина?! — просочилось сквозь зубы. Я дёрнул сильнее, но лоза не отпускала, наоборот — её жгут затянулся крепче. Казалось, растение само по себе проявляло волю, намереваясь не выпустить добычу.

Вдохнув поглубже и сцепив зубы, я занёс ногу и полоснул ножом по тянущейся к бедру плети. Лезвие рассекло лозу — из разреза брызнула густая чёрная жидкость. В воздухе тут же разнёсся смрад гнили, от которого меня чуть не стошнило. Лоза дёрнулась, как живая, выпуская из обрубленного конца чёрные капли. Но хватку не ослабила.

Ударил ещё раз, пытаясь перерубить дрянь напрочь. Из-за слабости мой замах вышел жалким; нож лишь наполовину вонзился в жилистую ткань. Раздался отвратительный влажный хруст — будто режешь сухожилие. Из рассечённой лозы фонтаном хлынула тёмная слизь, забрызгивая мне руку. Кожей я ощутил жжение, словно обжёгся крапивой. Хватка плети вдруг ослабла — раненное «щупальце» отпрянуло, шипы разжались. Я быстро высвободил ногу, вскочил, пошатываясь.

Но ликовать было рано. Вокруг, под слоем опавших листьев, послышался шорох: другие такие же лозы, словно змеи, тянулись ко мне от соседних корней. Одна обвелась вокруг моего ботинка, другая уже скользила по бедру. Я отчаянно рубанул по той, что плелась к животу. Вспорол и её — но тут же ещё две ударили сзади, как хлысты. Тугая петля внезапно обвилась вокруг моего горла и начала душить. Я захрипел, хватаясь за шею: гладкий склизкий стебель впился в кожу, пережимая дыхание. Перед глазами заплясали красные искры. Ещё мгновение — и я упаду, захлёбываясь.

Паника взорвалась в груди. Нет, только не так! Внутри, в глубине меня, запульсировал ужас и гнев. И сквозь пелену удушья я ощутил, как на язык вдруг рвётся короткое слово — яростное, исполненное силы. Проклятие. Мой собственный шёпот, готовый сорваться, чтобы спасти меня...

«Сломай...» — хрипло выдохнул я, едва складывая губы. Ещё чуть-чуть — и я бы произнёс это слово вслух, обрушил бы безумие на эту глотку, на весь лес вокруг. Но в последний миг я остановился. Нет! Нельзя снова давать волю тьме. Если я сейчас произнесу проклятие — какой ценой оно мне обернётся? И разорвёт ли путы вообще или только добьёт меня?

Жгучая удавка на шее не давала вдохнуть. Глаза лезли из орбит, в ушах стоял звон. Нож выпал из ослабевшей руки. Колени подкосились — я повалился на землю, уже не в силах бороться. Сознание меркло, и отчаяние пронзило напоследок: неужели всё кончено? Так нелепо — задушенным хищным лесом?

Внезапно раздался резкий свистящий звук — и удавка на моей шее дрогнула. Послышалось шумное рубящее движение, треск сучьев. Кто-то громко выкрикивал хрипловатым голосом какие-то слова: сначала одно, потом другое — будто возносил молитву или боевой клич. Я, отползая на четвереньках, сорвал с горла склизкий стебель и наконец вдохнул полной грудью. Передо мной в тумане мелькал смутный силуэт человека с палкой или копьём в руках. Фигура наносила удары направо и налево, отсекая тянущиеся ко мне лозы.

Чёрные плети бились вокруг, словно обезглавленные змеи, хлеща по земле остатками сил. Я упёрся спиной в корень и попытался разорвать стебель, что всё ещё держал мою левую лодыжку. Однако внезапно лоза сама разжалась и отползла в глубь кустов, скрываясь в опавших листьях. Остальные — тоже. Они исчезали так же быстро, как появились, утягиваясь прочь в подлесок.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь моим бешеным сердцебиением. Я сидел на сырой земле, отхаркиваясь и хватая воздух ртом. Горло саднило — наверняка остались кровавые полосы от шипов. По подбородку стекала слизь, и я машинально стёр её тыльной стороной ладони.

— Жив? — донёсся до меня низкий голос.

Моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Чуть поодаль стоял человек в тёмном одеянии. В руке — длинный посох с широким металлическим наконечником, наподобие глефы. На болотистой почве вокруг него блестели обрубки лоз и растекающиеся лужицы чёрной жидкости, источавшей мерзкий трупный запах.

— Что... что это было?.. — прохрипел я, всё ещё не веря, что спасён.

Незнакомец приблизился. Под капюшоном мелькнули черты лица — резкие, поросшие тёмной щетиной. Он пристально осмотрел меня, и я заметил, как у него раздуваются ноздри: видимо, принюхивался, не одолела ли меня зараза.

— Искажённая лоза, — бросил он хрипло. — Хищный корень. Видно, слишком много Ихора пролилось в этих землях. Лес впитал проклятую кровь, вот и одичал...

Я в ужасе смотрел на извивающиеся чёрные ошмётки. Ихор... проклятая кровь... — отозвались у меня в голове его слова. Я слыхал подобные суеверия: мол, где много чёрной магии пролилось, там и земля гниёт. Неужели бой с бандитами оставил такой след? Или всему виной упавший метеорит, чья чёрная кровь пропитала почву даже здесь? В памяти всплыл кошмарный миг падения звезды на Костяной Собор: расколотый метеор и струи густой чёрной смолы, вытекающей из него, как кровь из раны мира. Тогда я не понял, чем была та мерзкая жидкость. Неужели это и есть Ихор?

Попытался встать. Ноги дрожали. Некоторое время я просто стоял, привалившись плечом к иссечённому посохом стволу. Незнакомец — а это явно был он, мой спаситель — молча наблюдал, не спеша предлагать помощь. Он был выше меня на голову, сутуловат, лицо наполовину скрыто тенью капюшона. Судя по накидке тёмно-серого цвета с бурой оторочкой, это был странствующий монах или отшельник. Подобных я встречал у дорог: часто бредут по двое-трое, прося подаяния или несут службу от церкви в глухих землях. Но кто бы он ни был, я сейчас испытывал к нему безмерную благодарность.

— Спасибо... — хрипло выдавил я, всё ещё переводя дыхание.

Монах коротко кивнул и облокотился на свой посох, разглядывая меня внимательнее. В руке его блеснуло лезвие — наконечник глефы, густо измаранный чёрной слизью. Он вытер его об траву, брезгливо поморщившись.

— Худо ты выглядишь, парень, — пробасил он. — Укусов не осталось? Покажи-ка шею.

Я тронул горло: ладонь тут же нащупала несколько кровоточащих царапин от шипов лозы. Было больно глотать, но, кажется, обошлось — стебель удушил, но не успел разорвать кожу. По счастью, никаких пиявок или колючек не осталось. Я стянул с шеи остатки рваного платка и неуверенно приподнял подбородок, позволяя осмотреть себя.

Незнакомец шагнул ближе и поднял руку, зажав между пальцами маленький серебряный колокольчик. Я вздрогнул, ощутив странный озноб: от колокольчика исходил еле слышный звон, хотя монах его даже не тряс. Будто внутри него дребезжала капля льда. Он поднёс этот предмет к моей шее, поводя вдоль ран. Я настороженно застыл, не смея шевельнуться. Что он делает?..

Спустя несколько томительных секунд человек опустил руку и спрятал колокольчик за пояс.

— Чисто, — хмыкнул он, видимо удовлетворённый, что меня не заразила скверна лозы. — Повезло тебе. Ещё бы немного — придушила б до полусмерти, а то и заразу пустила бы в кровь. Тут уж никакие молитвы не спасли б.

Он произносил слова угрюмо, без особого сочувствия — скорее констатируя факт. Я наконец разглядел лицо под капюшоном: скулы да нос резкие, кожа обветренная, под глазами тени усталости. Взгляд цепкий, настороженный. Я не знал, кто он такой, но явно не простой крестьянин. Скорее всего, действительно брат какого-то ордена. Может, странник из монастыря или послушник, коих церковь рассылает по диким краям для наставления паствы. В руках его посох-глефа тоже на это намекал — оружие монаха, умеющего постоять за себя.

— Ты из местных? — спросил он вдруг и, не дожидаясь ответа, сам продолжил: — Хотя вряд ли. Не видел я твоего лица прежде. Забрёл, небось, по глупости в заповедную чащу? Али скрываешься от кого?

Ощутил укол подозрения в его тоне. В горле пересохло. Что ответить? Признаваться, что я беглый приговорённый, проклятый колдун? Этот здоровяк в два счёта свернёт мне шею, едва почует неладное.

— Просто путешествую, — тихо отозвался я уклончиво. — Шёл через долину и наткнулся на бандитов. Еле унёс ноги...

Говорить было тяжко — сказывалось сдавленное горло. Каждое слово отдавалось хрипом. И всё же я уловил, как собеседник поднял бровь при слове «бандиты». Его взгляд скользнул куда-то мне за спину, в сторону, откуда я пришёл, — быть может, он заметил следы недавней схватки. Нужно было сменить тему.

— Спасибо вам, отец... или брат, — добавил я, отметив на шее у незнакомца простой деревянный крест поверх одеяния. — Вы спасли мне жизнь. Ещё миг — и эта дрянь...

Кивнул на почерневшие куски лозы, до сих пор шевелившиеся в жиже. Монах покосился туда же и сплюнул через плечо, пробормотав что-то вроде молитвы.

— Не стоит благодарности, — ответил он, не спуская с меня цепкого взгляда. — Бог в помощь, как говорится. Каждого в дороге напасть может ждать.

Говорил он правильные вещи, но почему-то мне чудилось, что за его ровным голосом скрывается напряжение. Будто он старался разгадать что-то обо мне. Вокруг стояла сырость и полумрак, листья падали с ветвей беззвучно. Мне захотелось поскорее выйти на открытое место — подальше от душащих лоз и мрачного взора этого типа. Но бросить спасителя, не разобравшись, кто он, было бы по меньшей мере глупо.

Пару долгих секунд мы молчали. Наконец монах указал кованым концом посоха на моё окровавленное плечо:

— Ты ранен. Дай-ка гляну.

Машинально посмотрел вниз: бинт на плече потемнел, пропитавшись кровью и сукровицей. Вид у меня, должно быть, был плачевный: заляпанная грязью и чёрной слизью одежда, царапины на шее, рука висит плетью... Да уж, сложно выглядеть здоровым после всего этого.

— Пустяки, — буркнул я, отступив на полшага. — Царапина. Сам справлюсь.

На самом деле плечо горело огнём, и голова кружилась. Но доверять первому встречному было страшно. Что, если он из Инквизиции или стукач местных властей? Сдаст меня за пару монет... Нет уж.

— Как знаешь, — монах пожал плечами. — Вижу, не очень ты разговорчив. Али боишься меня?

Он вдруг усмехнулся, оскалив кривовато зубы. В тусклом свете глаза его блеснули насмешливо. Я ощутил, как покраснели щёки.

— Нет, — соврал я натянуто. — Просто устал. И спасибо сказал уже.

Мой напряжённый тон явно позабавил его, но он не стал дальше испытывать терпение. Вместо этого шагнул к раскидистому дубу, под которым мы оказались, и похлопал по коре.

— Надо выбираться отсюда, — заявил он. — Нечего тут рассиживаться, пока эта гадость снова силу собирает. Я б сжёг всё к чертям, да нечем.

Он оглядел корни, испещрённые чёрными потёками, и поморщился. Затем повернулся ко мне:

— Ты куда путь держал-то?

Я замялся, не зная, что ответить. Признаться, сам не знал, куда иду. Подальше — вот и весь маршрут.

— Мне... к перевалу надо, — пробормотал я первое, что пришло на ум. — Слышал, там селение есть. Может, подработаю, передохну немного.

Монах хмыкнул.

— До перевала отсюда дня два ходу. В твоём-то виде и за неделю не доковыляешь, — сказал он прямо. И, прищурившись, добавил: — К тому же не по тропке ты шёл, а прямиком в чащу звернул. В другую сторону совсем. Уж не заблудился ли?

Я глупо кивнул, вынужденный признать очевидное. Должно быть, свернул куда-то не туда, уходя от погони. Ничего удивительного: без карты да с такой раной легко потерять направление.

Незнакомец вздохнул, оглядел меня с ног до головы и наконец произнёс чуть мягче:

— Ладно. Раз занесло тя к нам, значит, так тому и быть. Моё имя — брат Арсен. Я из обители Святой Крови. Тут недалече, через хребет, наше аббатство стоит. Хошь — пойдём со мной. Ночлег и пища не помешают тебе, верно?

Аббатство Святой Крови. Я машинально попытался что-то припомнить об этом месте. В путевых заметках, что доводилось читать, мелькало похожее название: старый монастырь где-то на отшибе, славящийся целительным вином или чем-то в этом роде. Кажется, его братья помогают странникам, лечат раны... Хотя, возможно, я путаю.

Сердце моё екнуло одновременно и от радости, и от тревоги. С одной стороны, предложение брата Арсена выглядело спасением: наконец укрытие, еда, лечение. С другой — я по-прежнему опасался людей. Что, если в обители уже знают о разыскиваемом колдунье? Что, если этот монах усыпит мою бдительность, а сам потащит прямиком на костёр?

Он будто прочёл мои мысли.

— Не бойся, — усмехнулся Арсен. — Мы не инквизиторы, голову с плеч ни за что не снимем. Наше дело — милосердие: покойников отпевать да живым страждущим помогать.

Я поёжился, услыхав слово «инквизитор». Впрочем, пока что этот брат был единственным, кто предложил мне не погибнуть под открытым небом. У меня почти не осталось сил, да и куда ещё я мог пойти раненый, с одной рукой? Придётся довериться судьбе... или Провидению. Возможно, именно Бог и послал этого монаха мне навстречу — не дал умереть в петле проклятого леса.

— Ладно, — тихо сказал, стараясь не выдать охватившего меня облегчения. — Если вы уверены, что это не обременит вас...

— Брось, парень, — махнул рукой Арсен. — Ближнему помочь — наш долг. Пошли, а то совсем стемнеет.

Он подхватил с земли мой выпавший нож и протянул мне рукоятью вперёд. Я нерешительно взял своё оружие, чувствуя себя почти пристыженным: передо мной стоял человек, рисковавший жизнью, чтобы спасти мою, а я ещё сомневался, верить ли ему.

Арсен подошёл ближе и закинул мою правую руку себе на плечи.

— Давай, не стесняйся, опирайся, — велел он дружелюбно. — Видишь, шатает тебя. Ничего, дойдём потихоньку.

Так, вполоборота, мы двинулись через гиблую рощу, оставляя кошмарное место позади.

Некоторое время мы шагали молча. Я пытался не слишком наваливаться на помощника, но ноги подворачивались от усталости. В какой-то момент Арсен крепче перехватил меня за предплечье, удерживая от падения — и тут его пальцы нащупали сквозь порванный рукав рельеф застарелых шрамов.

— Это что, метки от кандалов? — негромко спросил он, хмурясь.

Опустил глаза: на внутренней стороне моих предплечий, выглядывая из-под запачканной ткани, белели две продольные полосы старых рубцов. Те самые метки, о которых шептались инквизиторы — «дьявольские знаки». На миг сердце ёкнуло, и я рванул руку, пряча её у груди. Монах ничего не сказал, но интереса не потерял.

— Наверное, лучше не бередить старое, — буркнул я напряжённо. — Хватит с меня на сегодня приключений.

Арсен кивнул, глядя вперёд, однако в голосе его скользнула странная нотка:

— Знаешь, брат, от шрамов не убежишь. Они с нами — кем бы мы ни были и куда бы ни бежали. — Он бросил на меня острый взгляд из-под капюшона. — Да ладно, не бери в голову. Мало ли что могло приключиться.

Промолчал. Что я мог ответить? Сказать правду не мог, а лгать человеку, который только что спас мне жизнь, тоже язык не поворачивался. Вновь повисло молчание.

Мы медленно поднимались из долины по еле заметной тропе. Сумерки сгущались, воздух стыл. Слова брата Арсена о шрамах не шли у меня из головы. Не убежишь от себя... В груди шевельнулась тяжесть. Ведь правда: как ни беги, а от меток прошлого не укрыться. Я хотел было всю жизнь скрываться, забиться в нору и притвориться обычным, забыть про эту проклятую силу. Но разве получится? Шрамы — наружные и внутренние — будут всегда напоминать о содеянном. И, может, единственный способ избавиться от страха — это понять до конца, что со мной происходит. Найти ответы, а не бежать вечно.

Тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли. Сейчас главное — выжить и поправиться. Остальное... потом.

Постепенно лес редел. Подъём вывел нас к узкому скалистому карнизу. Арсен уверенно шагал вперёд, помогая мне переступать камни. Я выбивался из сил, дыхание стало хриплым, но мысль о скором укрытии поддерживала.

— Смотри, — произнёс вдруг мой проводник, останавливаясь. — Почти пришли.

Я поднял голову. Мы стояли на невысоком перевале. Впереди открывалась серая панорама предгорий, тонущих в сумеречной дымке. На фоне потемневшего неба виднелись очертания строений — зубчатые башни, массивная колокольня. Целый комплекс зданий лепился на дальнем холме, окружённый каменными стенами. Аббатство.

В тот миг, словно приветствуя нас, с той стороны донёсся гулкий звон колокола. Раз, другой... Низкие раскаты прокатились над лесом. Я вздрогнул: сердце болезненно сжалось в груди. Каждый удар напомнил мне о другом звоне — о тех проклятых колоколах Костяного Собора, что отмеряли последние мгновения моей жизни перед казнью. Мороз прошёл по коже.

Арсен, заметив мой вид, одобрительно похлопал меня по здоровому плечу:

— Да не дрожи так. То вечерняя служба идёт, братья молятся. Скоро и ужин, — усмехнулся он. — Ужина ты, поди, давно не видал?

Я вымученно улыбнулся. Желудок мой свело от одного слова «ужин». Да, есть хотелось нестерпимо — я почти забыл, когда ел в последний раз.

— Пойдём, чуть-чуть осталось, — подбодрил меня монах.

У развилки тропы, ведущей к обители, мы прошли мимо небольшого каменного столбика с вырезанным символом. В полутьме я рассмотрел чашу, из которой каплями стекала вниз жидкость, похожая на кровь. Над ней выбиты буквы: «Аббатство Святой Крови». В груди у меня смешались тревога и надежда.

Сгустившаяся ночь укутывала землю, когда мы подошли к тяжёлым дубовым вратам монастыря. Над воротами темнел арочный свод, на котором проступали барельефы — то ли ангелы со сверкающими чашами, то ли какие-то крылатые твари, трудно было разобрать при скудном свете. От слегка приоткрытой створки ворот тянуло тёплым запахом дыма и похлёбки. У меня закружилась голова от истощения и волнения.

— Эй, на стене! Свои! — рявкнул Арсен, ударив древком посоха в дубовую дверь.

Гулкий звук разнёсся в тишине. Где-то наверху лязгнул засов, и створка шире распахнулась. В проёме показалась фигура ещё одного монаха с фонарём в руке.

— Брат Арсен? — донёсся удивлённый голос. — Слава Создателю, мы уж подумали, пропал ты... Да ещё и с кем-то!

— Отворяй скорее, Симон, — буркнул мой спутник. — Я человека раненого набрёл в лесу. Надо бы обогреть, накормить.

— Конечно, конечно, проходите, — заторопился привратник.

Арсен подхватил меня под руку, и я перешагнул порог вместе с ним. Стоило мне сделать этот шаг, как по спине пробежал странный холодок. В ушах всё ещё звучало эхо колокольного звона.

Внутри монастырского двора нас встретил дрожащий свет факелов. Высокие мрачные стены замкнулись вокруг, отгораживая нас от дикого леса. Я почувствовал облегчение — и одновременно непонятную тревогу. Как зверь, загнанный в клетку «для своего же блага»...

Из темноты старых галерей навстречу выбежало несколько фигур в таких же рясах. Кто-то негромко ахнул, глядя на меня. Я попробовал что-то сказать, но ноги не держали — всё поплыло перед глазами. Последнее, что я увидел, прежде чем провалиться в спасительную темноту, — это монахи, спешащие к нам, и силуэт большой чаши, вырезанной на каменной плите у стены. Она казалась полной густой чёрной жидкости при мерцающем свете... Или мне лишь почудилось?

Дальним эхом отозвался ещё один удар колокола. Аббатство Святой Крови приняло меня в свои объятия.

Глава 5. Испытание

Колокол ударил — и звук пошёл по камню, словно по живому нерву. Воздух дрогнул, вдавив гул в рёбра. Сырость, известь, копоть — на языке привкус железа. Ремни впились в запястья; конвойный ткнул в лопатки дубинкой и повёл вдоль редких факелов. Пятна света распадались, между ними зияли чёрные провалы. Под ногами — лёгкая дрожь, будто глубоко под плитами кто-то бьёт кулаком в каменное нутро.

— Молчи, — прошипел страж. — Игумен ждёт.

Стены дышали ледяным сквозняком. На повороте звякнул серебряный колокольчик — чистый звук проглотила каменная глотка. У ворот — капюшоны, костяные чётки, ключи на поясах. Чужие лица не поднимались. Я шёл, считая вдохи, чтобы тошнота не подкатила к горлу.

Ворота в зал распахнули рывком. В нос ударил жар. По кругу стояли бронзовые жаровни; над ними клубился масляный дым. Каменный пол был отполирован ногами и кровью. В центре — три ступени и плита. Рядом — стойка с медными сосудами, стеклянные бутыли на крючьях, щипцы, длинная ложка, будто в лавке алхимика. В углах — лебёдки, полозья, ремни. Железо здесь любило плоть.

На коленях у плиты — осуждённый: бритая макушка, синяк под глазом, кляп во рту. На шее — ошейник с ремнём, пристёгнутым к кольцу. Пахло потом, уксусом и свежей смолой — грудь ему уже смазали, будто дичь перед разделкой.

Из дыма шагнул Игумен. Шёл как хозяин, у которого нет спешки. На нём — перчатки без пальцев, на груди — полоса ткани с вышитой Чашей. Голос мягкий, почти ласковый; от него зубы сводило сильнее, чем от крика.

— Наконец-то, — произнёс он. — Гость, которого нам послали грехи.

Глаза — такие же влажные, бездонные. Под ними — чёрные тени. Он кивнул, страж стянул ремни с моих запятий, оставив петлю на поясе. У стен монахи вытянулись, огни качнулись, зазвенели чётки.

— У нас правило, — продолжил Игумен, глядя не на меня, а поверх головы, будто обращаясь к самой тьме. — Кто пришёл с даром, должен доказать, что владеет им, а не он — им. Понимаешь?

Подбородок дёрнулся сам. Прямой взгляд было не выдержать — так хоть легче слушать и считать.

— Я не просил… — хрип сорвался сам собой.

— Никто не просит быть инструментом, — мягко сказал Игумен. — Инструмент — это выбор рук. Мы покажем, какие руки возьмут тебя верно. Либо послужишь делу, либо погубишь ещё одну душу. Смотри.

Он щёлкнул пальцами. Из прохода вывели девушку в сером. Молодая. Лицо бледное, губы искусаны. Она шла ровно, пока её не остановили у ступеней. Один монах взял её за плечи, второй приставил лезвие к горлу — не в упор, а так, чтобы сталь холодом касалась кожи.

Я видел её впервые. Ни имени, ни истории — только дыхание: частое, с коротким всхлипом на выдохе. На рукаве — тёмное пятно настоя; от волос пахло горькой полынью. Большая радужка, мокрые ресницы. Взгляд не просил — в нём было голое животное «живи».

Пальцы свело судорогой. Ременная петля тянула пояс. Жар от жаровни обжёг щёку. Мир распался на линии: огонь — дым — лезвие — белая кожа — камень. Я считал предметы, чтобы не захлебнуться яростью.

— Осуждённый, — тихо сказал Игумен, слегка повернув голову к коленопреклонённому, — служил черни и поднимал её против мира. Его кровь — скверна. Мы принесём её в Чашу как воскурение. Ты откроешь её. Понимаешь, дитя?

Это «дитя» ударило сильнее пощёчины. В затылке плеснуло кипятком. Колокол будто качнулся снова — только теперь удар был внутри. Под ногами — едва слышное тук… тук… тук…

— Если откажусь? — глухо спросил я.

— Возьмём другую жертву, — голос не дрогнул, — и убедим тебя, что мир всё равно выбирает кровь.

Нож у шеи девушки качнулся. Кожа дрогнула, тонкой алой нитью вспыхнул след. Она не вскрикнула; только коротко вдохнула и уткнула взгляд в пол.

Жара прибавили. Дым сгустился. В стекле бутыли блеснул медовый отсвет, потекла густая жидкость, и запах железа стал резче. Слева щёлкнули щипцы. За спиной хрустнула дубинка в пальцах стража — он менял хват. Всё это я уже видел. Менялись только слова.

— Начинай, — сказал Игумен.

Глоток воздуха прошёл скрипом по горлу. На нёбе — медный привкус. Ладони покрылись липкой сыростью, предвестником шёпота, что шевелится под языком. Я тянул время.

— Тишина нужна, — сказал я охрипшим голосом. — Если хотите результат.

Он кивнул. Шорох стих. Даже ключи перестали звякать. Из-под плит потянуло холодом. Зазоры между камнями будто расширились.

Я шагнул к ступеням, но встал у жаровни, чтобы тепло обожгло лоб. Пламя лизнуло край, поднялось, и в этом движении было ясное «да». Действовать — только через стихии: свет, воздух, тепло. Не по телу. Не по людям.

Страж толкнул меня в плечо.

Полшага — и снова остановка. Тень над лезвием качнулась, легла на ладонь монаха. Он уже расслаблялся — верил, что всё пойдёт по их сценарию. Самое опасное — это «почти». Нужно было опередить и себя, и их.

На кончиках пальцев зажглось покалывание. В горле похолодало. Лёгкие перешли на ритм: короткий вдох, долгий выдох. Слова собирались там, где обычно царит молчание.

— Смотрите, — сказал Игумен. — Все смотрите.

Пальцы разжались. В голове выстроилась линия: огонь — жирный свет — дым — лезвие — белая кожа — полоса воздуха между мной и плитой. Снизу — тот же ритм, только быстрее: тук-тук-тук. Слово почти само встало на зубы.

Я перевёл взгляд на девушку — незнакомую, случайную в моём дне. Ни имени, ни прошлого. Только тонкое горло под сталью да упрямство во взгляде. Этого хватило, чтобы сомнение умерло.

Ещё полшага. Жар прижёг ресницы. В пламени — нужный наклон. Воздух сгустился, как перед грозой. В виске будто засела костяная игла — тонкая, острая. Левую кисть свело, шрам на предплечье стал шершавым и горячим.

— Продолжай, — сказал Игумен. — Не задерживай.

Я сдвинул ступни, собрал воедино огонь, дым и сталь. Выровнял дыхание. Язык нашёл опору. Мир сузился до одной прямой — как натянутый канат.

И всё же — ещё полслова. Только выдох. Только толкнуть свет, чтобы он лёг боком и послушался. Ещё мгновение, и…

Огонь вытянулся в сторону, как трава под ветром, и лёг тонкой полосой над плитой. Дым прижало к камню. Лезвие у её горла дрогнуло — не от движения руки, а от воздуха вокруг, словно сталь вошла в густую смолу.

Нэй-хас… реш…

Жаровни будто втянули язык пламени внутрь; край углей побелел. В стеклянных бутылях на крючьях поднялись мутные пузыри, как в грудной клетке умирающего. Под ступнями прокатился тугой толчок. Кожа на руках покрылась мурашками — зуд начал жечь изнутри, в сгибах пальцев, в старых царапинах.

Смысл был в том, чтобы поставить свет боком и согнуть жар, направив его вниз, в камень — туда, где скверна держится за кровь.

У коленопреклонённого под кожей выступили тёмные нити. Сначала — две, как слабый рисунок вен на виске, потом — целая сеть, плотная, похожая на корни под прозрачной водой. Смола на его груди растеклась липкими дорожками. Из-под неё проступил блеск, не красный — чёрный с синевой, как у мокрого железа. Дым загустел, во рту стало горько, с ноткой полыни. Привкус меди сковал рот.

— Видите, — тихо произнёс Игумен.

Он не подошёл ближе — не потребовалось. Один из монахов уже подхватил длинную ложку, другой подставил широкую чашу с чеканным изображением Чаши на борте. Брызнуло. Чёрная вязь сорвалась с кожи осуждённого, будто под плёнкой кто-то с силой толкнул её наружу. Звук был не плеск, а вязкое «ххр». В чаше змеёй легла тёмная линия.

В горле стало холодно. Левую кисть скрутило, будто на кость намотали тугую нить. В виске защёлкала невидимая костяная игла; каждый щелчок вызывал новый всплеск тошноты. Я держал дыхание на долгом выдохе, не давая ему сорваться в судорожный ритм.

Монах с ножом у горла девушки инстинктивно отдернул руку, но сталь осталась на месте — воздух держал тонкую световую струну, — и это расстояние стало границей. Она стояла неподвижно, плечи сведены холодом, дыхание сбилось и снова выровнялось, будто кто-то молча приказал ей: «Живи». Она не делала шагов. Смотрела перед собой.

Из-под плит потянуло влажным холодом, как из глубокого колодца. Пол слегка вздулся, затем осел обратно. На алтарной плите под грудью осуждённого выступил тёмный круг, словно след от пролившейся смолы, только живой. Монах с ложкой не стал ждать, подсунул край чаши, и вязь перелилась туда послушно, будто её тянула невидимая нить.

— Ещё, — негромко сказал Игумен.

Я заставил себя не отвечать. На зубах скрипел песок. В глазах поплыли тёмные мушки. Со стороны могло показаться, что я просто стою у жаровни и смотрю на огонь, но тело уже платило цену — пальцы дрожали, шрам на левом предплечье загрубел и горел, будто по нему водили раскалённой проволокой. Воздух давил на барабанные перепонки; любой лишний звук мог сорвать внутренний ритм. Я вёл отсчёт, держа линию: огонь — дым — металл — кожа — чаша. Держал, пока она сама не стала стабильной.

Сеть под кожей осуждённого сжалась. На миг показалось, что он вздрогнул — не телом, а тем чужим, что сидело в нём. Кляп во рту чуть чмокнул. Из носа потянулась тёмная ниточка, смешалась с потом над губой, скатилась к углу рта. В чаше чёрное вещество легло уже не линией, а лепестками. На его поверхности играли тонкие переливы, как отблески масла на воде.

— Довольно, — сказал Игумен. — Отступи.

Его голос был обратной стороной ласки — в нём таилась стальная твёрдость. Он не повысил и на полтона, но напряжение в зале спало. Монах с ножом убрал лезвие от шеи девушки на ширину пальца. Она снова вдохнула — глубже, чем прежде, — и этот вдох отозвался в моём горле резкой болью, будто чужое дыхание протиснулось в мои лёгкие.

Я медленно отступил от жаровни, не давая дыму разорваться. Пламя, послушное, чуть приподнялось и снова, подобно траве под ветром, легло вдоль своей линии, когда я сделал шаг в сторону. Пальцами сознания я цеплялся за реальность, чтобы не провалиться в чёрноту. За пределами зала мир затих; ключи больше не звякали.

— Дар подтверждён, — подвёл итог Игумен, и в его словах была окончательность, удар по камню, а не вопрос. — Гость послужит.

Чашу унесли к боковому столу. Кто-то уже двигал бутыли, щипцы и медные трубки, собирая ритуальную утварь в аккуратный, заученный порядок. Монах с ложкой не гремел металлом — он действовал так, как действуют рядом с тем, кто может потревожить сам воздух. Он не боялся, но уважал.

Страж сзади коснулся моего локтя, вернув реальность в мышцы. Пляшущая мушка перед глазом стала упрямым пятном света. Ноги налились свинцом; колени мелко дрожали.

Девушку тоже повели. Но не туда, куда меня — в другой проход. Прежде чем её развернули, ветер от движения монаха шевельнул волосы у её виска. Лицо оставалось бледным, но взгляд — ровный, как тетива. Ни просьбы. Ни благодарности. Просто жизнь, желающая продлиться ещё на шаг.

— Отведите, — сказал Игумен. — И не давайте ему воды до утреннего колокола.

При словах о воде тело ответило злым спазмом — горло сжало так, что сглотнуть стало пыткой. Вкус меди усилился. По спине пробежал липкий холод. Два стража взяли меня под локти — не грубо, но не оставляя шанса уйти.

Дорога к дверям оказалась длиннее, чем казалась. Коридор встретил сырым дыханием. Факелы здесь горели реже; между ними стояла сплошная тьма. На повороте кто-то нарочно звякнул ключами — коротко, проверяя, отзовётся ли звоном мой череп. Отозвался.

Меня спустили по ступеням. Камень под ногой иногда уступал на пол-пальца — стёртый край ступени цеплял ботинок и скользил. Запахи сменились: сверху пахло маслом и смолой, здесь — влажным мхом, старым потом, подгоревшим мышиным помётом, холодной ржавчиной. У двери воняло из сточного лотка, перекрытого решёткой. Несколько капель упали вглубь, и звук «плюк» растянулся, словно насмешка.

— Сюда, — буркнул правый.

Дверь с глухим стуком врезалась в косяк. Железный засов щёлкнул лениво — правый знал, что я не побегу. Меня швырнули внутрь не грубо, но без церемоний. Каменный пол встретил коленями; локти скользнули, рёбра ловили воздух, как сетью.

Темнота была густой. Факелы в коридоре отбрасывали в камеру лишь жёлтые лезвия света по углам. Пахло сыростью. Слева, в углу, с равным интервалом капала вода, словно метроном. Пальцами нащупал стену, холодную, с комками застывшей извести. Оперся спиной, давая позвоночнику сложиться, и только тогда понял, как сильно меня трясёт.

— Сидишь, герой? — просипел левый у двери скорее по привычке, чем со злостью.

Я не ответил. Пальцы сгребли в ладонь каменную крошку. На вкус она была известковой, пресной. Дыхание сбивалось — то поверхностное, то срывалось рывком. Голову так и тянуло опустить на грудь, но я заставил себя держать. Опыт подсказывал: если упадёшь сразу, подняться будет тяжелее.

Засов снаружи глухо упал на место. Шаги удалились и растворились в тишине. Остались только капли воды в углу и слабый скрип где-то выше — в деревянных балках перекрытия.

Света было мало, но глаза постепенно привыкали. Потолок низкий, два шага в ширину, три — в длину. В стене напротив — невысокое окошко с решёткой размером с ладонь. Оттуда тянуло спёртым, промёрзлым воздухом. На полу — разбросанная солома, почерневшая от влаги. В углу — пустая миска; рядом — чернеющая полоса, будто след от пролитой жижи. Где-то в глубине камня снова застучало: тук… тук… тук… Ритм, под который шепот любит возвращаться и напоминать, что требует расплаты.

Левую руку свело судорогой. Пришлось разжимать пальцы другой рукой, по одному. Тошнота отступила, но застряла в горле мерзким комом. Волна дрожи схлынула, оставив после себя тупую усталость.

Я потянулся к струйке воды, что капала со стены; ладонью нашёл мокрую полосу на камне, провёл по ней, лизнул. На вкус — ржавчина. Глотать не стал. Приложил ладонь к шраму на предплечье. Шершавость ушла, осталась лишь горячая тупая боль.

Из коридора донёсся чужой крик — короткий, режущий, как хруст рубленого хряща. Потом — сдавленный смешок; потом — тишина. Пальцы снова захотели во что-то вцепиться. Под ногтями скрипел песок. Я закрыл глаза, чтобы не смотреть на решётку: когда на неё смотришь, она будто растёт.

Сколько прошло времени — не измерить. Наверху ждёшь удара колокола, а здесь тянется одна и та же долгая нить. Где-то в другой стороне звякнул ключ — один раз. Потом послышались шаги — четверо, судя по эху. Они подошли, остановились не у моей двери, а поодаль. Дубина стукнула по дереву. Кто-то буркнул. Дверь открыли, швырнули кого-то на пол, захлопнули. Голоса удалились, словно вода утекла в сток.

Сон подошёл, но не сел — застыл рядом. Внутри оставалась настороженность — тонкий клинок под рёбрами. Кап… кап… кап… Не было сил даже злиться, оставался простой факт: я жив. Этого хватало ровно на то, чтобы не провалиться с головой в небытие.

Когда следующий ключ зазвенел уже ближе, моё тело жило само по себе. Я поднялся не быстро — экономя силы, как меч, у которого остался один последний удар. У двери остановились двое; третий остался в тени. Скрипнул засов; железный зуб прошёл по железной же десне, отдаваясь в костях.

— Аккуратней, — сказал один. — Игумен велел не ломать.

— А кто ломает? — отозвался другой и толкнул дверь плечом.

В нос ударил сырой воздух коридора. Тень качнулась, и в проём втолкнули чью-то фигуру. Легкую. Каблук сапога скользнул по камню, рукав задел моё колено. В тот же миг дубинка легла на перекладину двери — не удар, а предупреждение. За дверью хмыкнули.

— Пускай дышит, — сказал тот же голос. — К утру обоих проверят.

Дверь захлопнулась, засов упал на место. Шаги затихли. Снаружи по-прежнему горели факелы — жёлтые блёклые клинки в каменной глотке коридора.

Внутри воцарилась тишина, в которой было слышно, как пальцы касаются колена. Фигура, которую бросили, затаила дыхание, потом осторожно опустилась у стены напротив. Рассмотреть было нечего — только угадывать. Силуэт — узкие плечи, колени подтянуты к груди. Дыхание — то самое, что было в зале, частое вначале, а теперь упрямо выравнивающееся. Ни слова.

Солома зашуршала под её ладонью. Камень за спиной отдавал теплом чужого присутствия — не через прикосновение, а сквозь воздух. Яснее стал чувствоваться запах полыни — тонкий, горький, несмываемый, как след от мира. Что-то внутри натянулось до предела: сказать «кто ты?», спросить «ранена?» — и тем самым начать знакомство раньше, чем выдержала бы голова.

Я удержался. Знал — лишний звук съедает силы, которые понадобятся утром. Если утро здесь вообще наступает.

Сизый прямоугольник решётки висел над нами обоими. Капли в углу снова стали слышнее. За стеной, в соседней камере, кто-то выдохнул во сне, словно рванули меха. В животе пустота кольнула тупым ножом.

Силуэт напротив пошевелился, и на мгновение показалось, что её глаза смотрят прямо в мои. Нет. У каждого здесь своя темнота. Нас объединял только воздух, холод и звук капель. И это было единственно возможным здесь и сейчас.

В груди нащупался ритм, не принадлежащий колоколу, — ровный, не церемониальный. С ним я и прислонился глубже к стене. Пальцы нашли на камне щербинку и зацепились за неё. Я дышал в такт тому, кто сидел по другую сторону камеры — не для смысла, а просто чтобы ночь не перегрызла нас пополам.

Обычная ночь, сказали бы наверху, где горят жаровни и льются густые тени. Здесь она была иной — и всё же той же самой ночью. Капли отсчитывали время до бесконечности. Железо молчало. Мы тоже. Так было правильно.

Глава 6. Тени Подземелья.

Дверь отсекла коридор глухим «ух» — железо впилось в скобу, как зуб в сырое мясо. Темнота вошла и распласталась по камню. В углу капало ровно: кап… кап… кап — будто кто-то считал остатки моего дыхания. Из щели у пола тянулся тонкий, иглистый холод; он лез под кожу и лип там изнутри. Я сел, прижал спину к стене так, чтобы позвонки легли в её выбоины. Икры трясло мелкой лихорадкой; я придавил их ладонями, удерживая дрожь, как злую собаку за ошейник.

Слева шевельнулась брошенная в камеру фигура. Движение было аккуратным, как у человека, который сначала слушает, а уже потом дышит. Сначала пришёл запах — полынная горечь, смешанная с сыростью. Потом — собранное дыхание: сбилось, выровнялось.

— Больно? — тихо спросил я, когда шаги за дверью ушли вниз по коридору.

— Терпимо, — прохрипел голос. Пауза. — Селина.

Имя повисло в воздухе узлом. Я перекатил его на языке, чтобы не потерять.

— Арден.

Где-то под камнем завёлся знакомый ритм: тук… тук… тук… Дышать на него легче, чем на пустоту. Пальцы нашли у пола щербину и вцепились, как в поручень. За дверью шаркнули сапоги, звякнули ключи — проверка. Замок ответил глухо. Снова тишина.

— Воду — утром, — вспомнились слова стража. — До колокола.

— Если ждать — воды не будет, — сказала она спокойно, как констатацию.

Кап-кап-кап. Голос без жалоб — только отметки на карте.

— Место знаешь? Ходы, стоки?

— Немного. От нашего коридора — лестница вниз, к нижнему складу и дренажу под часовней. Там решётка гнилая. За ней — старый склеп, а дальше — лазы в катакомбы. Но там гудит. Они кормят его.

— Кого?

— Сердце, — вполголоса. — Не притча. Настоящее. Внизу, под храмом. Ихор туда несут — то, что выжимают через Чашу.

Слово «Сердце» упёрлось в затылок. Я сильнее сжал щербину.

За дверью заговорили двое. Слух поймал обрывки: «ихор», «караул у нижнего хода», «игумен велел». Один откашлялся:

— Густой сегодня. До света держать у лестницы. Сказано: Сердце голодно.

— Пусть сами кормят, — буркнул второй. — Я в те погреба не сунусь. Там слизь живая по стенам.

Шаги удалились, ключи звякнули напоследок — насмешливо. Селина шевельнула плечом; солома зашуршала под её ладонью.

— Дренаж у часовни где именно? — уточнил я.

— Четыре пролёта вниз, у факела. Решётка низко, по щиколотку. Ржа её ест давно. Болты снизу уже крошатся.

План сложился простым: выйти, снять решётку и уйти в дренаж, пока верх не проснулся. Оставалась мелочь — дверь.

— Сторож у нашего пролёта один. Дремлет на табурете. Ключи вешает на крюк, как садится, — добавила она, точно видела это раньше.

Картинка встала перед глазами: табурет, фонарь на гвозде, связка над правым плечом. Пальцы нащупали соломинку — будто это ключ. Но соломинка была соломинкой.

— Дотянешься? — спросил я.

— Только если приоткроют. Через кормовое окошко — нет.

Окошко было узким, для миски. Привычка у стражей одна: приподнять засов на ладонь, глянуть — жив ли. Звать можно, но нужен повод. В углу тонко сочилась вода — не струя, а потная испарина. Камень «плакал» в щели. Если забить щель тряпьём и соломой, запах пойдёт сюда, под дверь. Стражи запахи не любят.

— Убедительно корчиться умеешь? — шёпотом.

— Не понадобится, — так же тихо ответила она. — Тут проливали настой. Дёрнеш солому — запах поднимется как рвота.

И правда: от соломы тянуло кисло-травяным, перебродившей примочкой. Я нашёл тёмное пятно, размял — резкая волна ударила в нос. Подтянул миску к порогу так, чтобы любое движение за дверью увидело мокрую полосу «наружу». Плеснул по краю пару капель. Выждали ритм. Шаги. Пауза. Скрип. Возвращалась другая пара — меняют пост.

— Сейчас, — прошептала Селина. — Когда заглянет.

Я поднялся, взял миску и стал так, чтобы руки были видны в холодильном свете щели. По стене с правой стороны веяло Cold’ом из длинной трещины — как из плоской пасти.

Снаружи — глухой кашель, ленивое: «Ну?» Засов цокнул.

Прямоугольник света сдвинулся. Я качнул миску — запах вырвался к нему. Страж шмыгнул и отдёрнул голову.

— Что там? — глухо.

— Льёт, — сипло сказал я. — Пол залило. Дай вынести к лотку, пока не встало.

Лень в нём спорила с дежурством вяло. Засов поскребли, дверь сдвинулась под плечом. Щёлкнула цепь.

— Без фокусов, — пробормотал он, как молитву.

Щели хватило на ладонь. Достаточно, чтобы выпустить запах в коридор и показать мокрую полосу у порога. Я подал миску, уступил шаг. Он потянул, отступил. Кожаный наруч, ключи на ремне, нож у пояса — всё на месте. Дверь снова коснулась косяка; засов приподнялся ещё на палец. Время тянулось, как холодное тесто. Фонарь на гвозде резал глаза жёлтым светом. Жар бил стражу в лицо, дремота уже тянула его вниз. Осталось чуть изменить воздух — и глаза сами закроются.

Горло похолодело знакомым способом. Язык нашёл опору. Шёпоту хватило полуслова.

Нэй-хас…

Пламя у двери качнулось и легло вбок. Тепло отступило от табурета к дальней стене. Воздух за дверью сгустился и остыл. Страж втянул голову в воротник, широко зевнул — и сдался. Уселся так, как садятся те, кому навесили лишнюю смену. Голова поплыла к груди.

Под ногтями зазудело, шрам на левом предплечье стал шершавым, как тёплый песок. В виске щёлкнула тонкая игла. Достаточно.

Тень Селины прошла в щель, как кошка. Ключи теперь висели не на ремне — страж успел повесить связку на крюк. Пальцы у неё короткие, хватка точная: снять кольцо с язычка без звона. Тень вернулась в камеру. Металл едва звякнул — она прикрыла его ладонью.

Я вышел вторым — к поясу стража. Нож сидел крепко. Левой удержал ножны, правой потянул рукоять. Кожа скрипнула, металл вышел на вдохе. Пахнуло старым маслом. Мы отступили синхронно. Дверь дотронулась до косяка, засов опустился сам — тише, чем поднимался. Фонарь шипнул, когда пламя снова нашло столб тепла. Страж всхрапнул и стал мешком.

— Есть, — выдохнула Селина. Холод ключей отозвался в ладони.

Ключи прошли через мои пальцы, как вода. На слух их не различить, на ощупь — можно. У одного головка с насечкой, у другого зуб длиннее, у третьего — широкое кольцо. Наш замок любил короткий язык. Нашёл. Вставил. Повернул. Железо огрызнулось и уступило.

— Тише, — сказал я.

Дверь поползла внутрь. Коридор встретил узкой полосой светлой пыли и запахом невыспавшегося человека. Страж спал честно. Селина спрятала связку в рукав и взглядом ткнула вниз: туда.

Шли на цыпочках. Стертые края плит порой проваливались на полпальца, цепляли подошву и скользили. У третьего пролёта начиналась та самая решётка — почти у пола. Ржа съела кромку, один прут был тоньше остальных. Оттуда тянуло сыростью и сладковатой болезненной нотой.

— Она, — прошептала Селина. — Под северной стеной часовни.

Я осмотрел. По углам — по два болта; два сидели крепко, два вспухли от ржавчины. На гвозде рядом висел кочерга-крюк. Снял, поддел край. Железо взвизгнуло. Нижний болт сдался первым — щёлкнул и вышел на палец. Селина подставила ладонь — болт не цокнул о камень. Второй упёрся. Кочергу повело, пальцы загорелись. Я добавил вес, упёрся коленом, опустил крюк пониже, нашёл упор в камне. Болт рухнул, царапнув плиту.

Из проёма ударил плотный холод. Пахло водой и известью. И — глухим ритмом. Не звук, а толчок в камне.

— Слышишь? — тихо.

Я кивнул. Ритм шёл из пола и стены. «Сердце» перестало быть чужим словом.

Верхние болты поддались сносно. Пальцы провернули шляпки, металл нехотя ушёл. Я снял решётку, передал. Селина развернула и уложила у стены, чтобы не грохнула. В щели лежал узкий лаз. Пахло как в погребе с прошлогодними запасами. По дну тянулась тонкая струйка. Камень на ощупь был скользким — ясно ещё до первого шага.

— Фонарь? — спросил я.

— Есть маленький, — кивнула она и вытянула из подола складной фонарик с закопчённым стеклом. — Держала для швейной — прятала в подкладке. Раздувать не будем, пока рядом люди.

Мы погасили дыхание и полезли. Селина — первой. Я подал ей фонарь и нож, ключи спрятал под рубаху, чтобы не звякали. Напоследок глянул в коридор: страж спал, как спят те, кому всё равно. Факел тянулся вверх ровной струёй. Никто нас не видел.

Ладони — на край, плечо — в камень. Внутри было тесно, влажно. Впереди колыхнулся крошечный огонёк — Селина уже разожгла фитиль в глубине, но прикрыла пальцами стекло. Зеленовато-жёлтый пульс выхватывал из тьмы скользкие стены и чёрную воду у щиколоток. Гул снизу стал тяжелее.

Вода обняла лодыжки. Слизь тянулась за ладонями нитями. Фонарь дышал тускло — свет держали низко. Запах извести смешался с чем-то сладко-медным — не трава, а болезнь.

Первый поворот лёг петлёй. Лаз шёл вниз, потом вбок, потом снова вниз. Левое плечо онемело — пришлось проталкивать по миллиметру. Зубы сами сжались, чтобы не звякнуть ими об камень. Фонарь мигнул, но не сдался.

— Прямо, — шепнула Селина. — Потом перекрёсток. Держимся правой.

Я кивнул — ногтем по камню, чтобы она поняла. Пальцы нашли выступ; мозоли приняли чужой холод как свой. Вода местами уходила в боковые швы и возвращалась тяжелее, с ржавчиной. Под носком хрустнуло — сухая косточка.

Перекрёсток встретил четырьмя отверстиями. Из левого тянуло тёплым железом; из правого — холодной плесенью. Сверху в узкую щель просыпался белый пепел — наверху кто-то чистил фитиль. Селина даже не подняла головы, фонарь держала низко. На стене она нащупала неглубокие выемки — будто кто-то раньше полз здесь и резал себе ступени ногтями.

— Здесь, — прошептала она. — Правый ход. Потом вниз. Склеп рядом.

Правый ход был влажнее, звук в нём — глуше. Воздух давил на уши. Левую кисть свело, шрам на предплечье зашершавел, как обожжённая глина. Дышал мелко — чтобы хватило на весь участок.

Слева стену будто обожгло. На камне проявились тёмные жилки: не мох, а вязь, толще, липкая. Они выходили из трещины и собирались в лужицу у края. Лужица темнела до синевы. Селина отвела свет — эта дрянь свет не любит.

— Не трогай, — шёпотом.

Пальцы тянулись сами. Я спрятал руку в рукав и провёл по сухому месту, сохраняя шаг.

Дальше склон пошёл круче. Пришлось скользить боком, цепляясь ребром ступни. Сверху свисали белёсые ленты — не корни, не ткань; сырая мерзость, липкая к коже. Хотелось смахнуть, но удержался: осядет на пальцах — потом в рот, стоит забыться. Шёл, как под холодным дождём: терпя, не считая.

Гул обрёл плоть. Его уже не слышали — чувствовали зубами, ключицами, позвоночником. Камень будто приподнимался и опадал. Вода отвечала кругами. Где-то далеко ударил колокол — приглушённо, будто его накрыли чугуном.

— Чуть ещё, — сказала Селина. — Там шире.

Ширина пришла внезапно. Лаз вывел в низкий ход, где можно встать на четвереньки. Колени вздохнули. Вода здесь бежала ручьём; на поверхности плыли мокрицы — белые, как разбухшие семечки. Мы поставили фонарь на каменный выступ и прикрыли плотнее — пусть свет стелется понизу.

В своде виднелся старый шов кладки. Камни — разного размера, некоторые речные, гладкие. В пустотах — муть или жирный блеск, от которого сводило зубы. Рядом висела железная дверца в узкую нишу. Петли заржавели, но верхний штифт был чистым — значит, недавно открывали.

— Сюда ставят сосуды, — сказала Селина. — Когда несут сверху ихор для ритуала.

Слова упали в воду и пошли кругами. Вдали шелохнулись шаги и ушли. Мы остались на своём участке ночи. Пахло ламповым маслом — почти мирно на фоне их мрачной работы.

Дальше ход сужался, но горло не давил. Селина двигалась низко и уверенно: знала, где камень срежет локоть, где утопленный край поймает ступню. Руки работали коротко и экономно.

Пахнуло чистой землёй. Вода ушла ниже, в лоток. Появились сухие места — редкие, как добрые слова в этой обители. На камне проступили полосы от носилок — по углам короткие черточки. Одна полоса вела к замурованному проёму, закрытому дубовым щитом. Щит дышал ритмом — тонкая вибрация уходила в пальцы. Слушатели были за ним.

Фонарь на четыре вдоха погасили. Эта тьма не была полной — стены чуть светились налётом. Мы прошли мимо бесшумно. Где-то в нише замерла свеча, оставив запах воска.

Ещё поворот — и готовая ниша, где можно было распрямить спину до плеч. На стене висела старая решётка — болты держались крепко. Внизу — сток, по нему упрямо текло «ш-ш». Над решёткой тянулся тонкий свет — из щели в перекрытии.

— Над нами часовня, — шепнул я.

— Похоже, — кивнула она. — С севера. Дальше — склеп и катакомбы.

Край решётки холодил пальцы. Верхние болты упрямились, нижние слушались. Кочерга снова пригодилась: скрипнула, стихла. Болт вышел, как старый зуб. Сверху звякнул лёгкий «тан», будто ногтем тронули колокольчик. Селина машинально подняла взгляд. Ещё «тан» — тише. Служба шла.

Нижний болт застрял. Я налёг, выгрызая ржу из камня. Шрам на левом предплечье отозвался тупой болью, в виске защёлкало. Селина почти прикрыла стекло фонаря — на камне осталась одна световая нитка. Мокрица шлёпнулась в лоток.

— Стой. Смотри, — её шёпот чуть свистнул.

Светом она показала царапину на стене — будто от ногтя. Рядом — ещё. И маленький штрих «|». На высоте ключицы. Чужая дорожная грамота — так отмечают путь те, кто не хочет потеряться под землёй. Я коснулся — холод отступил на полвдоха. Не магия. Просто знание: кто-то уже прошёл и вернулся.

Болты сдались. Решётка опустилась в мои ладони тяжело, но без звона. Ход за ней — узкий. Через три шага пол ушёл ниже, вода поднялась до щиколоток, запах сменился на болотный. По правой стене на уровне колена шла деревянная рейка — вбитая, местами сгнившая, но держащая, если переносить вес осторожно.

Фонарь приоткрыли. Свет разлился по камню лужицей. Два серых паука всплыли и ушли в щель. Рейка скрипнула — под ней пустота. Я переносил вес, как по льду: медленно, не доверяя опоре. Каменный уступ был удобен, но коварен.

Полость выдохнула глубинным холодом. Гул стал ближе — уже как соседняя комната. У стены стояли две керамические бутыли в сетке, с выбитой Чашей. Пробки лоснились от масла. Полные — чувствовалось спиной. Мы прошли на цыпочках.

Коридор раздвоился. Левый был «жирнее» — вязью на ощупь; правый — просто камень и собственная кровь в ушах. Пальцы сами показали вправо. Селина кивнула, даже не глядя. Вода стала холоднее, но чище. Паутины не было. Пахло известью и старой костницей.

Поворот — и ступени: вверх на семь, вниз на пять. Вверх — к часовне, вниз — к нишам. Селина без подсказки пошла вниз. Там тише. Там безопаснее светить.

Ступени приняли ступни мягко. В пятой нише справа валялся забытый костыль; дерево потемнело, наконечник заржавел. Я взял — нагрузка с левой руки ушла, дыхать стало легче.

После ступеней тянулся прямой ход. В своде слышно, как сверху вода падает в скрытый лоток — ровными паузами, как дыхание спящего. На правой стене — три выбитых крестика. Рядом — квадратная скважина с заусенцами. Ключи на груди тихо коснулись друг друга.

— Справишься? — прошептала Селина.

Ключи легли в пальцы правильно. У одного бок с насечкой, у второго зуб длиннее, у третьего — широкое кольцо. Квадратная скважина любит короткий язык и широкий хвост. Такой нашёлся. Вошёл, но не сразу повернулся — грязь держала. Я приподнял, отвёл и провернул. Замок ответил: мягкое «ок». Делали на совесть, чтобы через век не скрипел.

Дверца ушла внутрь. За ней — короткий проход, пахнущий сухим деревом и тряпьём. Здесь хранили свечи; теперь пусто. Но пустой шкаф дал главное — угол и пространство для манёвра. Задняя стенка отозвалась пустотой — не камень, а щит.

— Здесь, — сказал я.

Селина провела пальцами по низу. Задвижка на два пальца поддалась сухо и осталась в руке — старая. Щит отошёл, впуская прохладу и пыль с воском. Верный запах — не их Чаша, а время.

Катакомбы приняли нас низким залом с нишами. В них лежали каменные ложа и крышки. По центру — утоптанный проход. В конце — ещё одна дверь, железная, старая, без новых накладок. Замок круглый. Пальцы сами вспомнили толстый ключ с «волчьими» зубцами.

— Подожди. Послушай, — сказала Селина.

Слышать здесь трудно. Гул ушёл; осталась сухая тишина, где слышен каждый шорох. Никто не шевелился. Где-то над нами царапнул воробей — так глубоко, что слышно птицу. Дверь стояла ровно — значит, за ней зал, куда ходят редко, и замок будет работать тихо.

Ключ вошёл будто точили под него. Повернулся на полоборота и упёрся. Я сменил хват, снял нагрузку с локтя, дожал. Железо щёлкнуло, как сухая ветка. Дверь не распахнулась — просела и попросила руки.

Дальше тянулся длинный низкий ход, ещё суше. На сером камне — карандашные метки: стрелки, кружки, короткие линии. Чужая память. Фонаря должно было хватить. Мы держались стрелок. Они вели вбок — от гула, туда, где мир просто отсчитывает секунды.

На втором повороте навстречу ударило дыхание. Не наше. Тени стояли в нише или двигались — не разобрать. Селина прикрыла свет почти до точки. Шаг стал мягким. Правая ниша приняла моё плечо. Шорох прошёл мимо — двое, крадучись, но тяжело. У одного брякнула пряжка, другой бормотал простую молитву, без слов Чаши. Их голубоватый огонь погас раньше, чем шаги. Воздух выровнялся.

Мы сняли с головы ткань и вышли из ниши. Фонарь снова дал тонкую струйку. Сверху капля ударила в шею — оставила соляной след. Под ногой скрипнуло дерево — старый лапоть — и рассыпалось. Селина ладонью остановила меня. Впереди — настил. За ним — пустота. Не колодец с водой — пустой вертикальный ход. Внизу — штольня для корзин. Сейчас там никого, но падение не простит.

Доски переставляли руками — без рывков. Каменная полка на той стороне держала. Ещё полшага — и настил остался позади, как слово, которое лучше не повторять.

Дальше нас вели тишина и пальцы. Слева — узкий жёлоб, выдолбленный монахами. Справа — крошечные арки с плитами; на одной лежал свежий огарок, пахло воском. «Ещё гряда», — шепнула Селина. После неё — коридор к складу. За складом — лестница наверх и боковая дверь к западному водостоку. Там всегда пахнет железом и мокрой золой. Там ближе к наружной стене. Там можно попробовать уйти.

Склад оказался таким же камнем, только заставленным тенями: бочонки, ящики, связки ремней и крючьев. По полу тянулся стёршийся след — от саней — к лестнице с низкими ступенями. Снизу тянуло прохладой: воздух поднимался с запахом железа и мокрой золы. Лестница приняла нас негромким скрипом — не дерево, а её суставы.

Поворот. Ещё шесть ступеней. Площадка. Боковая дверь в полроста. Доски почернели, задвижка заржавела и прилипла к скобе. Щель под порогом выпускала наружу тонкую струйку холода. За дверью шёл западный лот; вода говорила своё «ш-ш».

Нож лёг к задвижке, как к тонкому льду. Упёр рукоять без рывка. Ржавчина зашипела и поддалась на четверть. Селина прижала ладонь к дверному полотну — чтобы скрип ушёл в дерево, а не в петли. Ещё крошечный ход — и пальцы вошли под край. Задвижка вытянулась, как заноза, и осталась у меня в руке.

Щель пустила запах улицы: мокрая зола, речная муть, сырой камень. Света не было — лот не любит свет, — зато был шёпот воды и сквозняк. Мы приоткрыли дверь на ладонь, потом на вторую. Вода показалась сразу: узкая тропа вдоль стены, низкий свод, внизу чернильная лента, где слышно каждый удар капли. Уровень — по щиколотку, местами выше.

— До ниши и смотреть, — прошептала Селина. — Дальше — мосток. Там дежурят.

Кивок. Ключи я переложил ей в руку.

— Тебе — тише, — сказал я. — Мне — нож.

Она спрятала связку в рукав, прикрыла ладонью. Фонарь приоткрыла на щёлочку — чтобы потолок не зажёгся светом. Мы ступили в воду.

Холод взял лодыжки и пошёл выше. Камень под водой жил своей жизнью: то гладкий, то шершавый. Приходилось ставить ногу коротко, переносить вес на каждую неровность. Стена справа отдавалась сыростью; рука скользила по ней, находя редкие углубления и крошечные зарубки — слова, оставленные в темноте. Впереди лот уходил в поворот; оттуда доносилось тяжёлое «ш-ш».

Ниша встречала чёрным прямоугольником с низкой перемычкой. Внутри было сухо — карман времени. Селина прикрыла свет ладонью, и тёплое пятно упало ей на пальцы. Из ниши было видно дальше: лот расширялся, каменный «балкончик» срезал угол, а за ним — узкий мостик из двух досок над каналом. Возле мостика, у стены, на табурете сидел человек. Плащ свисал, голова опущена; рядом на гвозде висел фонарь — жирное жёлтое пятно вяло держалось в воздухе.

Сердце сбилось на один лишний удар. Назад было поздно: шум воды глотал наше дыхание и приносил чужое. Сторож не шевелился. То ли спал, то ли слушал светом. Я пригляделся: рука висела между колен мёртвой линией; сапог съехал — ступня не держала. Плечи провалились — не дежурная расслабленность, а долгий сон. Фонарь грел ему лицо; жар сковывал веки. Огонь делал свою тихую работу.

— По правой кромке, — шепнула Селина. — По одному.

Она пошла первой. Плечом касалась камня, ставила сапог ровно на ладонь, свободной рукой прибирала подол. От неё пахло полынью и собранным страхом — тем, что помогает. Свет фонаря она открывала на выдохе и закрывала на вдохе — тень шла в такт нашему шагу.

Мостик сказал «уу». Дерево было мокрое, но держало. Человек на табурете не шелохнулся. У его ноги валялся крюк для решёток; рядом на гвозде висела запасная связка — крючки и закладные. Фонарь изнутри коротко шипнул, словно предупреждая.

Доски остались позади. Селина скользнула в следующую нишу, прикрыла свет и дала мне место. Я перешёл, не дыша. Доска под каблуком на миг ушла вниз — сердце провалилось — но мостик выдержал. Вода под ним ворчала, как собака во сне.

За мостиком лот раздваивался. Правый вёл к решётке у внешней стены — оттуда слышались уличные голоса и сухой скрип телеги. Левый — в сторону подсобки; там на стене чернела дверь, а над ней — замазанное тканью окошко с больным светом. Нам — вправо.

Мы двинулись вдоль кромки. Руки нащупывали шероховатости. Впереди пахнуло острым железом — свежая ржа, с которой только что сорвали корку. Значит, решётка у внешней стены на честном слове. Хорошая новость.

Последняя ниша перед выходом оказалась удобной, как карман. Селина затянула меня внутрь и закрыла фонарь. По лоту прокатился шаг: кто-то позади прошёл по мостку, задел доску, та ответила «уу», и всё стихло. Мы затаились.

— Сейчас, — её голос стал тоньше. — Решётка низкая. Болты сверху целы, снизу — сгнили. Если успеем — уйдём во двор-ров и дальше в кусты.

— Если не успеем? — спросил я.

— Возвращаемся к склепу, — без паузы. — Там ещё ход к старой часовне. Через неё — дальше в катакомбы. Я не хочу идти туда, где гудит, но лучше гул, чем петля.

Кочерга пошла в работу. Нижний край поддался — ржа заскрипела на зубах. Левый болт вышел легко, как косточка из переспелой ягоды. Правый держал. Локоть начал отказывать — нож помог на полпальца, только чтобы не сорвать. Наконец металл сдался. Решётка качнулась и чуть не шлёпнулась в воду — Селина поймала её предплечьями, выгнула и уложила к стене. Тихо.

Снаружи дышало иначе. Воздух тянул над водой — свободно. За решёткой не было плотной подземной тьмы. Там капало с карнизов. Шуршали листья. Ночь жила.

— На три, — сказала она. — Раз, два…

Третий шаг — и мы были в проходе под наружной стеной. Лот шёл вдоль кладки и сливался с рвом. Вода по щиколотку — терпимо. Ни стражей, ни собаки. Только редкое «кап» сверху и лёгкий ветер.

Мы не успели сделать и десяти шагов, как слева, на «перекиде», щёлкнул костыль, коротко щёлкнула пряжка — и в темноту пошёл свет. Кто-то подтолкнул заслонку, и ломтик пламени лёг на мосток поверху. Селина едва заметно качнула головой: сейчас — нельзя. Мы вернулись в нишу, где воздух был из камня, и закрыли фонарь полностью. Свет у мостка стоял и не уходил. Он ни на нас — на свой котелок, но всё равно закрывал путь.

— По времени — не выйдет, — прошептала она в моё ухо. — Будут менять караул. Пойдут вдвоём. На мостике — тесно.

— Значит, назад, — ответил я.

Это было неприятно, но верно. Рискнуть здесь — значит уткнуться грудью в пики и подарить себя первому крику. Мы нащупали кромку и, шаг за шагом в собственные следы, ушли обратно к подсобке, оставив ночь жить своей жизнью.

Дальше — склад. Лестница. Щит. Ключи шептали в рукаве у Селины. Мы задвинули боковую дверь и утопили задвижку обратно, чтобы не выдать след. В катакомбах тише. Камень держит дыхание.

Теперь вели нас стрелки на стенах — старые, но понятные. Мы держались их, уходя дальше от гула, но не забывая, где север у часовни. Чужая память глядела из кругов и штрихов — люди давно нарезали здесь путь и не хотели потеряться.

— Ты уверена, что старый склеп ведёт к подземному ходу под часовней? — спросил я позже, когда стены разошлись и воздух стал горче.

— Да, — кивок. — Там ниша и лестница из трёх пролётов. Она выведет нас под самыми стенами храма. Там наводят в склеп сосуды; там же держат ключи для носилок. Дальше — старый ход к часовне, а из часовни — в низкий траверс под храмом. Он затоплен наполовину. Если повезёт, пройдём. Если нет — развернёмся. Но путь есть. Я там была. Давно. Не как пленница.

— Как кто?

— Как послушница, — тихо сказала она. — Мне казалось, что это служение. Пока не показали Чашу близко. Пока не услышала, как гудит под камнем.

Мы шли и молчали. Однажды она остановилась и присела к стене — там, где была ещё одна сеть царапин на высоте ключицы. Пальцами провела по ним и будто стала легче. Я запомнил: влево, потом направо, потом вниз в обход ниш.

Зал, куда мы вышли, был пуст. Три ряда лож — сухие. На одной — треснутая крышка, на другой — лежал клубок старой верёвки. Я поднял — верёвка сгнила. На столбе — кочерга, тоньше, но живая. Забрал. Рядом — кассета с пустыми стеклянными колбами. На стекле — липкая тень. Селина отвела взгляд и прошла мимо. Я тоже.

Новый ход отдался в ступнях пружиной. Пол уводило вниз, к пересечению. Выбирая правую ветку, мы слышали сверху миграцию звуков: по камню прошли двое. Один тихо кашлянул, другой покашлял в ответ и сплюнул. Их шаги ушли туда, где мы были минуту назад. Мы ничего не сказали.

Сквозняк показал верное направление. Мы вклинились в него и потекли в сторону старой часовни. Стены стали суше; налёт на них — светлее. В воздухе появились нотки дерева и воска. Вода ушла в глубокий лоток и замолчала. Я выпрямил спину и тихо выдохнул — ребра перестали скрипеть.

Лестница из трёх коротких пролётов подтвердила слова Селины. Первый — ровный. Второй — с выбитым средним ступнем; пришлось тянуться бедром. Третий — с уклоном, как у старой корытной доски. Наверху — низкий проём и дверь на шпонке. Шпонка была сухая и ломкая. Я вытянул её медленно, держа за середину. Она хрустнула, но выдержала.

Комнатка за дверью была не комнатой, а зарубкой между мирами: низкий потолок, две ниши для сосудов, стенка, списанная мелкими крестами, и узкий бой под самым сводом, куда проходил бледный дневной свет — не отсюда: отражённый через чужие перекрытия. Запах — воска и масла. На крюке — маленький складной фонарь, такой же, как у нас, только чище. Селина взяла его и спрятала в подол. Наш тлел, еле живой.

— Отсюда — под часовню, — сказала она и показала на тёмный ход внизу, где из-под камня вытекала тонкая полоска воды. — Траверс низкий. Сможем пройти на согнутых.

— А дальше?

— Дальше — склеп, уже под храмом. Там зал. Пустой не бывает — но ночью шансы лучше.

Я слушал и считывал её голос. Он был спокойный. Руки дрожали, но кратко.

Мы погасили наш фонарь — оставили запас. Новый открыли на ширину ногтя. Я проверил нож и подтянул к руке рукав с ключами, чтобы в нужный миг не шелестели. Селина поправила подол и убрала волосы за ухо. На виске осталась полоса пыли. Я хотел её стереть — не стал. В этом движении было лишнее.

— Если услышишь, что сверху открывают люк, — прошептал я, — уходишь назад и влево. Я прикрою.

— Нет, — покачала она. — Идём вместе.

Мы двинулись. Ход под часовней действительно был низкий. Сначала — колени, потом — на полусогнутых. Вода взяла за щиколотки и не отпускала. Стены, как мокрая глина, приняли плечи и локти. Свет мы держали низко, на уровне колен — чтобы не выдать нас пустому своду.

Я считал вещи, не образы: камень, вода, свет, дыхание, шаг. Так легче, чем думать о том, что под нами гудит. Где-то в глубине потрескивало — не огонь, а напряжение в камне. Сверху раздался тонкий «тан» — значит, колокол, но накрытый. Служба шла. Хорошо.

Мы миновали узкое окно лотка — оттуда тянуло холодом, как из рта. Первая развилка привела нас в короткую нишу, где вода уходила в щель, а за щелью слышно было ровное «ш-ш». Дальше ход чуть расширился. Я смог поставить стопы шире. Селина шла впереди, держа маленький фонарь дрожащей рукой. Стекло мутное, закопчённое, но ровное. Этого света хватало, чтобы разглядеть обломки ступеней в воде и не споткнуться. Я шёл позади, ловя шорохи. Тьма вокруг шевелилась тихо, в основном водой. Иногда слышались стоны из стен — может, ветер в вентиляции, может, память камня. Я не спорил.

Селина показала на стену: на камне выступали неглубокие резные знаки — печати старых запретов. Слой за слоем их сюда наносили те, кто боялся, что подземелье «просыпается». Боялись не зря — гул становился ровнее и сильнее, как дыхание великой туши под плитами.

— Отсюда начнутся ниши, — шепнула она. — И арки. Держись справа, там кладка крепче. Слева — старый насыпной конус, он иногда «плывёт».

Я держался. Мы вышли к месту, где ход делал широкий изгиб. Вода уходила к краям, а посередине оставался каменный «остров». Там стояли два ряда низких лавок — как в заброшенной подземной часовне. По дальнему краю угадывался массивный дубовый портал, но я не спешил смотреть туда. У меня было чувство, что на той стороне — не наш раздел ночи. Нам — не туда. Нам — ниже.

Селина остановилась. Мы одновременно услышали тяжёлый звук сверху — как будто захлопнулась решётка. Эхо покатилось по своду. Значит, наверху заметили пустую клетку. Нас искали.

— Быстрее, — сказала она.

Я кивнул. Мы обошли «остров» с лавками, оставив портал в стороне, и ушли вправо — там, где вода вновь брала пол. Дальше уходил низкий траверс — тот самый, о котором она говорила. Он был темнее основного хода и пах сильнее плесенью. Но этот путь вёл не к воротам, а в глубь — под храм. Там начиналось то, что монахи называли «склепом», а мы — шансом.

Я оглянулся в последний раз — наверху ночь жила по своим законам, здесь — по нашим. Сжал рукоять ножа, коснулся холодного камня и мы шагнули в боковой проход.

Глава 7. Побег

Тёмный лаз вывел нас с Селиной в низкий затопленный коридор под Аббатством Святой Крови. Ледяная вода плескалась у щиколоток, проникая сквозь дырявые башмаки, и каждое дыхание отдавалось облачком пара в холодном воздухе. Я пригнул голову, чтобы не удариться о слизистый свод: камни здесь обросли мхом и плесенью, а местами чем-то иным – странно напоминающим живую плоть наростами, пульсирующими в такт отдалённому гулу. Где-то впереди, в недрах этой тьмы, мерно билось Сердце — не метафора, а реальное чудовище под храмом, о котором я узнал всего несколько часов назад. Монахи этого проклятого места называли его священной реликвией, но кормили тайком Ихором — чёрной скверной, выжатой из замученных жертв. Теперь, шаг за шагом пробираясь через ледяную жижу, я слышал глухой ритм под землёй и чувствовал, как стены сами дышат вокруг нас.

Мы старались идти как можно тише. Вдалеке, над нашими головами, доносились приглушённые крики — там, наверху, монахи уже обнаружили бесчувственного стражника и мою пустую клетку. Тревога поднята. Сердце тревожно заколотилось в груди, перекрывая на миг далёкие удары того другого, чудовищного Сердца под нами. Селина шла впереди, держа дрожащей рукой маленький фонарь, огонёк которого плясал за мутным стеклом. Его тусклого света едва хватало, чтобы разглядеть обломки ступеней под водой и не споткнуться. Я держался позади неё, прислушиваясь к каждому шороху. Казалось, тьма вокруг шевелится, нашёптывает бессмысленные слова. Вода у ног временами становилась тёплой, будто где-то рядом под землю просочилась кровь, наполняя коридоры жаром.

Пару раз мне почудились тихие стоны, доносящиеся из непроглядной мглы сбоку, за стенами. Может, ветер в вентиляционных ходах, а может — отголоски мученических голосов, навсегда оставшихся здесь, под храмом. Я напряг зрение, пытаясь разглядеть что-то впереди. На стенах то и дело выступали тени — арки ниш с распятыми скелетами или высеченными каменными ликами святых. Их пустые глазницы следили за нами, искажённые гримасы будто шептали немой укор за наше вторжение. Один такой изваянный святой стоял непосредственно на нашем пути, полуразрушенный временем: в поднятой руке его каменный крест напоминал оружие. Я невольно сглотнул, стараясь не шуметь, и вместе с Селиной боком протиснулся мимо изваяния. В узком пространстве я чувствовал запах её волос, смешанный с затхлым смрадом подземелья и металлическим привкусом крови на губах.

Мы миновали древний склеп, и мне почудилось, что в глубине свода за нами кто-то движется. Я обернулся на миг, но увидел лишь колышущиеся в полутьме нити водорослей или кишащих в воде корней. Впрочем, спокойствие длилось недолго. Под ногой что-то мягко хлюпнуло — я наступил на неплотное возвышение в воде. В тот же миг Селина резко остановилась, а я опустил фонарь вниз. Из чёрной воды выглядывал бледный человеческий лоб, обтянутый синеватой кожей. Глаза утопленника внезапно распахнулись, зрачки мёртвые, но полные злобы. Я почувствовал, как ледяная рука хватает меня за лодыжку.

— Чёрт! — сорвалось у меня, и я чуть не уронил фонарь.

Я судорожно дёрнул ногой. Мертвец вынырнул выше, его распухшее лицо исказила жуткая пародия на улыбку. От шеи бедняги остались лишь лохмотья — будто его когда-то обезглавили, но чудовищная магия вернула тело к скверной жизни. Селина тихо вскрикнула и отпрянула назад, упираясь спиной мне в грудь. Я выхватил нож, который заранее забрал у спящего стражника, и ударил мертвеца в лицо, стараясь не выпустить фонарь из другой руки. Лезвие вошло в дряблое сгнившее мясо. Существо засучило руками, но хватка на моей лодыжке ослабла. Я отшатнулся, вырывая ногу из холодных пальцев. Полусгнившее тело осело обратно в воду, подняв тучу зловонных брызг.

— Тихо... уже мёртв, — прошептал я, скорее чтобы убедить самого себя.

Селина кивнула, переводя дыхание. В темноте я не видел её лица, но чувствовал, как она дрожит всем телом. Однако она быстро взяла себя в руки и двинулась дальше, ещё крепче сжав ручку фонаря. Я ощутил невольный трепет уважения — не каждая девушка смогла бы продолжать путь после такого ужаса, тем более после всего, что ей довелось пережить здесь ранее.

Мы свернули за угол, где начинался более широкий туннель, ведущий вниз под небольшим уклоном. Уровень воды поднялся до икр, и каждый шаг давался с трудом: ноги коченели от холода. В нос бил резкий запах — смесь плесени и чего-то сладковато-медного. На стенах поблёскивала густая чёрная слизь, стекающая по камню. Ихор. Я с омерзением поспешно вытер руку о штаны, когда понял, что случайно коснулся этой дряни пальцами. Это и было то самое топливо для Сердца. Жилка проклятой крови, тянущаяся по камню куда-то вниз, словно корень, питающийся соками жертв наверху. Недаром стены здесь казались тёплыми на ощупь.

— Нам долго ещё? — шёпотом спросил я, стараясь отвлечься от нарастающей тошноты. Казалось, сам воздух густеет от присутствия порчи.

— Уже близко... — так же тихо откликнулась Селина. — Старый склеп, через него — на поверхность.

Она обернулась ко мне через плечо; в дрожащем свете я заметил на её щеке мазок грязи и пота. Она была бледна, но держалась уверенно. Я попытался приободрительно ей кивнуть. Главное — выбраться из этого лабиринта, а там мы прорвёмся.

Далеко позади послышался гулкий звук — будто рухнула дверь или решётка. Эхо покатилось по своду. Преследователи пробирались в катакомбы. У меня сжался живот от страха: времени оставалось мало. Мы ускорили шаг, почти переходя на бег, хотя каждый всплеск воды теперь отдавался громким эхом. Некуда было деваться — темнота и расстояние пока скрывали нас, но если они приблизятся, услышат непременно.

Впереди забрезжил более просторный зал. Сводчатый потолок чуть поднимался, вода отступала к краям, образуя подобие сухого островка посередине. Я увидел ряды каменных скамей по бокам — будто подземная часовня, давно заброшенная. У противоположной стены темнел массивный дубовый портал, наверняка ведущий наружу или в верхние помещения монастыря. На мгновение в груди вспыхнула надежда. Мы нашли путь! Оставалось лишь пройти через зал и взломать эту дверь, если она заперта.

Мы с Селиной выбрались из воды, ступая на гладкий мокрый камень пола. Где-то за толстыми стенами всё ещё были слышны приглушённые крики и топот — монахи искали нас, прочёсывая катакомбы наугад. Я надеялся, что гул воды скроет наши шаги. Мы крались меж скамеек, двигаясь к двери.

Ближе к центру зала высилась каменная купель или алтарь, украшенный выцветшими резными символами. Я провёл взглядом по знакомым знакам — печати церковных проклятий, охраняющих святыню. На этом алтаре что-то проводили... В памяти всплыл недавний кошмар наяву: я стоял перед другим алтарём, и связанный еретик корчился от моего проклятия, испуская золотой Ихор. Сердце сжалось от отвращения к самому себе, но я тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не время впадать в ступор.

Прямо за алтарём возвышалась статуя, и от неожиданности я замер, выдохнув. Фонарь в руке Селины выхватил из тьмы знакомый облик: могучий рыцарь в монашеском одеянии, высеченный из чёрного камня, стоял на постаменте. В обеих руках он сжимал длинный меч, остриём вниз, будто охраняя покой этого места. Каменные глаза скрывал капюшон, но казалось, будто из-под него за нами наблюдает невидимый взор. Вокруг подножия валялись обломки — возможно, когда-то тут стояли урны или свечи. Мы обошли статую стороной, каждый шаг отдавался гулким шёпотом эха.

Вдруг позади раздался скрежет — словно когти по камню. Я обернулся. Статуя медленно поворачивала голову в нашу сторону. Каменные складки капюшона скрипели, и из пустых глазниц уже сочилось зловещее красное свечение. Руки рыцаря пришли в движение, поднимая меч.

— Назад! — крикнул я и толкнул Селину вперёд, подальше от изваяния.

Она застыла лишь на миг, но потом кинулась к двери, как я и хотел. Я развернулся лицом к ожившей статуе, выставив перед собой нож. Жалкое оружие против двухметрового каменного великана... Сердце ухнуло в груди. Из всех ловушек подземелья мы угодили прямо в логово сторожевого голема.

Глаза истукана вспыхнули ярче, и он двинулся с места, спрыгнув с пьедестала. Пол содрогнулся от тяжести, каменные ступни ударили, разламывая одну из скамей. Я попятился, пытаясь отвести его подальше от Селины. Гигант ступал медленно, но неумолимо; в каждом его движении читалась нечеловеческая сила. Каменный меч со свистом рассёк воздух возле моей груди — я еле успел отшатнуться, чувствуя, как клинок прошёл в нескольких сантиметрах.

— Селина, беги! — выдохнул я через плечо, но она не убежала.

Вместо этого, бросив фонарь на пол у двери, девушка обернулась к нам. В её руках блеснуло что-то металлическое — вероятно, обломок железной решётки или штырь. Затаив дыхание, я увидел, как Селина стиснула импровизированное оружие и шагнула обратно ко мне. Глаза у неё горели решимостью, хоть лицо было белее мела.

— Эй! Сюда! — крикнула она, размахивая железякой.

Голем замер, повернувшись на звук её голоса. В груди похолодело: она отвлекала его на себя. Рыцарь взревел глухим каменным рыком и развернулся всем телом к Селине. Его меч поднялся, заносясь для удара.

— Нет! — сорвался мой крик.

Селина метнула свой железный прут прямо в фигуру монаха. Тот жалобно звякнул о каменную броню, не причинив почти вреда, но цель была достигнута: голем переключился окончательно. Он шагнул к девушке, занеся меч, готовый раскроить её надвое. Селина оступилась, пятясь к стене. Я видел, как она дрожит, но не отступает — будто смирилась встретить удар, лишь бы дать шанс мне.

В эту секунду внутри меня что-то вспыхнуло — ярость, отчаяние и... сила. Та самая тёмная сила, шепчущая внутри. Нет! Не смей её трогать! В глазах помутилось от гнева. Я вскинул руку и ринулся вперёд, наперерез чудовищу.

— Гни-и-ись! — хрипло выкрикнул я, и сам не понял, было ли это настоящее проклятие или просто крик души.

Мой кулак со всей дури впечатался в трещину на каменной ноге статуи. Раздался треск — нет, не от силы удара, а от магии, волной прошедшей по проклятому камню. Правая нога голема растрескалась паутиной, будто её годами разъедала ржавчина. Монстр качнулся, теряя равновесие. Не дожидаясь, пока он восстановится, я подскочил к Селине. Она стояла у самой стены, прижав руку к плечу — по пальцам стекала кровь. Похоже, один из обломков камня задел её.

— Жива? — выдохнул я, заслоняя её собой.

— Да... чуть-чуть... — простонала девушка, и по её голосу я понял, что ранение не смертельное.

Голем тем временем испустил глухой громыхающий рёв. Его расколотая нога медленно восстанавливалась — куски камня стягивались обратно силой заклятия. Чёрная магия, которую я выпустил, оказалась недостаточно сильна: я не имел ни сил, ни знаний, чтобы полностью уничтожить сторожа. Проклятие лишь приостановило его на несколько мгновений.

Надо было что-то придумать, и быстро. Я огляделся лихорадочно. В стене над нами, как раз там, куда отступила Селина, зияла широкая трещина, оплетённая корнями. Старый свод просел — возможно, достаточно пошатнуть опору, и всё рухнет.

— Отойди от стены, быстро! — крикнул я Селине.

Она бросила на меня непонимающий взгляд, но послушалась, спотыкаясь, побежала в сторону двери. Каменный рыцарь уже поднимался во весь рост, восстановив повреждённую ногу. Я со всех ног кинулся к противоположной стороне зала, привлекая внимание чудовища. Сердце колотилось где-то в горле.

Выхватив из ножен свой небольшой нож, я запустил его через весь зал. Лезвие бесполезно отскочило от спины статуи, но голем всё же повернул голову на звук удара о камень. Не теряя ни мгновения, я схватил с пола фонарь, брошенный Селиной, и изо всех сил швырнул его в зияющую трещину над тем местом, где только что стояла девушка. Послышался звон разбиваемого стекла и шипение разливающегося масла. Пламя фонаря жадно лизнуло сухие корни, что оплетали потолок.

— Сюда! — я замахал руками, отвлекая внимание истукана на себя, отходя к алтарю.

Голем в несколько шагов преодолел расстояние между нами. Из-под капюшона раздался низкий скрежет — казалось, он смеётся над моей беспомощностью. Меч взмыл надо мной. Я отпрянул к самому алтарю, прикинув на глаз расстояние. Ещё чуть-чуть...

Каменный клинок с грохотом обрушился, расколов надвое алтарную чашу. Разлетелись куски, один остро впился мне в предплечье через рукав. Я прошипел от боли, но не отступил. Голем занёс меч для нового удара, на этот раз метя прямо в мою голову. Я ждал до последнего. Когда же лезвие пошло вниз, я бросился вбок, скатившись по мокрому полу. Позади раздался чудовищный треск и грохот.

Огнём объятые корни на потолке обрушились вместе с куском свода прямо на голема. Тонны камня, раскрошившись, похоронили его под собой. Меня накрыло волной пыли и обломков; грудь сдавило ударной волной. На мгновение звуки стали глухими, мир завертелся перед глазами. Я поднялся, шатаясь. Там, где только что стоял сторож, теперь была груда булыжников, сквозь которую кое-где пробивались всполохи масляного огня. От статуи торчал лишь фрагмент руки с мечом, бессильно замершей среди завала.

— Селина! — задыхаясь, позвал я.

— Здесь... — слабый голос отозвался у двери.

Я бросился к ней. Селина привалилась спиной к деревянному порталу, прижав руку к кровоточащей ране на плече. Её лицо побелело от боли и усталости, но при виде меня она попыталась улыбнуться.

— Ты... ты в порядке? — тихо спросила она, переводя дух.

Я кивнул, хотя у самого перед глазами плыло. Рука саднила, тонкая струйка крови текла по кисти, капая на пол. Но времени разбираться не было — в любой миг сюда могли прибежать монахи, привлечённые грохотом. Да и огонь, пожирающий корни, мог перекинуться дальше.

— Нужно идти, — выдохнул я, бережно беря её под здоровую руку. — Можешь идти?

Селина оттолкнулась от двери и встала ровнее, несмотря на явную боль. Её решимость удивляла: сцепив зубы, она сделала шаг и кивнула мне.

Я потянул за кованую ручку портала. Дверь не поддавалась — заперто. Я попробовал ещё, но безрезультатно: снаружи явно висел замок или засов. Селина вдруг пошарила у себя на поясе и вынула небольшую связку ключей.

— Дай-ка... Это от ворот, должно подойти... — прошептала она ослабевшим голосом.

Моя умница. Каким-то чудом она умудрилась прихватить ключи охранника, когда отпирала клетку. Я тихо выдохнул благодарность и осторожно принял у неё связку. За спиной послышался треск — из осевшего завала вырывался язык пламени, облизывая низ свода. Мы оба понимали: если дым или свет выдадут нас, конца не миновать.

Трясущимися пальцами я поднёс ключи к замочной скважине — подошёл с третьей попытки. Замок щёлкнул громче, чем хотелось бы. Я вопросительно посмотрел на девушку. Она в ответ подняла фонарь — чудом, тот почти не разбился и ещё горел, брошенный мной перед схваткой. Селина зачерпнула из лужицы у ног, заливая водой едва теплящийся огонёк. Наступила кромешная тьма. Но так было безопаснее — света факелов во дворе не должно быть видно отсюда через приоткрытую дверь.

Я медленно толкнул створку вперёд. Холодный ночной воздух ворвался в подземелье, пахнуло сыростью и хвоей. За дверью угадывались звёзды — мы действительно вышли наружу. Сердце радостно подпрыгнуло. Я помог Селине переступить порог, придерживая её под локоть, и мы выбрались наружу, в ночь.

Над головой простиралось звёздное небо — блеклое, с редкими облаками, но бескрайнее. Свобода... Я почти не верил, что она так близко. Мы оказались во внутреннем дворе монастыря. Позади нас высилась стена здания, из которой мы вышли, а впереди через небольшой открытый двор просматривалась массивная кованая решётка главных ворот. Они были заперты и, судя по свечению факелов за ней, охранялись снаружи. Но была и другая надежда: сбоку во тьме виднелась часть каменной ограды обители. Может, перелезем — или даже проломим, если найдём слабое место. До леса рукой подать — сквозь чёрные колонны стволов напротив проглядывали еловые заросли. Осталось пересечь двор — и мы на свободе.

Я шагнул было вперёд, не выпуская Селину. Но не успели мы преодолеть и половины расстояния, как навстречу хлынул свет факелов. Из-за угла капеллы вынырнули тени. Нас ждали.

— Дальше ни шага! — громовой голос раскатился по двору.

Из темноты выступила высокая фигура в богато расшитом плаще. Настоятель. В руке он держал факел, пламя которого обжигало мои глаза после тьмы катакомб. Рядом с игуменом теснились несколько монахов-послушников, вооружённых пиками и дубинами, а чуть поодаль — двое солдат в кирасах. Сердце ухнуло вниз: капкан захлопнулся.

Я машинально поднял руки, прикрывая собой Селину. Нас обступили. Один из молодых монахов дрожащим, но решительным жестом направил острие пики мне в грудь. Селина схватилась за моё плечо здоровой рукой, словно пыталась удержать равновесие — или удержать меня от безрассудства.

Настоятель осенил нас широким знамением, с такой яростью, будто хотел испепелить одним жестом. Лицо его бурело от гнева, тень плясала на морщинах. Он выглядел на грани безумия.

— Нечестивцы! — прорычал игумен, остановившись шагах в десяти. — На колени!

Я стоял, сжав кулаки, и только скрипнул зубами. Вокруг нас была дюжина врагов, а у меня — ни оружия, ни сил. Я едва держался, измождённый погоней и схваткой. Одно утешало: нас пока не убивают на месте. Но взгляд настоятеля обещал мало милосердия.

— Отродье дьявола, — продолжал он с ненавистью, — обесчестил наш дом своей тёмной скверной! Ты подумал, что сможешь сбежать? Из самого святого места? Без Божьей кары?!

Послушники вокруг нас переминались, выкрикивая гневно: «Еретик!», «Изверг!». Один солдат сплюнул мне под ноги.

— Грех ваш безмерен, — игумен поднял факел выше, и его пламя металось в ночном воздухе. — Но ещё не поздно очистить души... огнём! — Он вдруг ткнул горящим факелом в сторону Селины. — Эту ведьму на костёр, немедленно! А проклинателя хватайте живьём. Его ждёт суд Инквизиции.

— Нет... — выдохнул я, чувствуя, будто мне в сердце вонзили лёд.

Двое монахов тотчас шагнули к нам, тянув руки, чтобы вырвать Селину из-за моей спины. Она пыталась прижаться ко мне, удержаться, но силы были неравны: её схватили, оттащили, и я, обессиленный, не смог ничего сделать. Перед глазами всё покраснело от бешенства. Я рванулся к ней, но острие пики упёрлось мне в грудь, грозя проткнуть насквозь, а солдат сдавил мои плечи стальными перчатками.

— Отпустите её! — сорвался мой крик, оглушённый шумом крови в ушах.

Селина встретилась со мной взглядом через головы окружающих. Её лицо было искажено болью и ужасом, но в глазах — отчаянная решимость. Её снова вели на смерть, на моих глазах. Туда, откуда я её уже однажды спас. Неужели всё зря?!

— Господи, не надо! — закричала Селина, пытаясь вырваться. — Не трогайте его!

Настоятель и бровью не повёл на её мольбу. Его губы шептали молитву или проклятье. Послушник, державший Селину, уже выкручивал ей руки, таща к помосту у стены, где лежали связанные охапки хвороста. Они действительно приготовились сжечь её живьём, не откладывая.

— Сейчас же прекратите! — рявкнул я, хрипя. — Я убью вас... всех...

Слеза бессилия кипела в горле. Никто не слушал. Меня повалили на колени ударом в сгиб, железные руки заломили мои запястья. В глазах потемнело от ярости и ненависти. Селина вздрогнула от боли, когда её бросили к столбу. Один из монахов уже нёс зажжённый факел, приближая его к хворосту.

Нет. Только не это.

Внутри, сквозь шум отчаяния, пробился тихий холодный смешок. «Пора покончить с этим фарсом», — прошипел знакомый голос у меня в сознании. Шёпот. Тёмный, вселяющий ужас — и вместе с тем опьяняюще мощный. Я поднял голову, отыскал глазами настоятеля. Тот стоял чуть в стороне, подняв свой факел к небесам, будто взывая к свету ниспослать возмездие.

— Отпустите... её... — прошипел я сдавленно.

Настоятель опустил взгляд, услышав мой голос. На лице его отразилось торжество.

— Вот уж нет, порождение тьмы. Теперь твои фокусы бесполезны, — процедил он. — Господь защитит нас.

Он выставил вперёд серебряный крест, висевший у него на груди. Я почувствовал, как пальцы державшего меня солдата дрогнули: они, видно, верили, что крест сможет укротить демона во мне.

Но ни Господь, ни крест не могли сейчас спасти ни их, ни нас. Ни от инквизиторского огня, ни от той тьмы, что поднималась во мне. Я ещё пытался бороться с ней — я не хотел поддаваться шёпоту. Но, взглянув на Селину, плачущую от боли и ужаса у столба, почувствовал, как что-то треснуло во мне. Лопнуло, словно туго натянутая струна.

— Не смей... — прошептал я, глядя прямо в перекошенное яростью лицо игумена.

— Что? — прищурился тот, вскидывая факел.

Я улыбнулся — должно быть, пугающе, — и заговорил громче, чувствуя, как губы сами складываются в слова.

— Осколки... вам... в сердце. — Слова сорвались с языка неожиданно спокойно, почти ласково.

В ту же секунду раздался громкий треск, будто молния ударила прямо над нами. На миг стало светло, ослепительно светло — это лопнуло огромное витражное окно, расположенное высоко на стене собора над двором. Сотни цветных стеклянных пластин разлетелись вдребезги. Я сжал веки и повалился ничком на землю, увлекая за собой солдата, державшего меня. Послышались крики ужаса. Небо обрушилось на головы врагов.

Туча острых осколков посыпалась вниз с жужжанием, как рой бешеных ос. Я услышал, как визжат и падают монахи. Солдат, державший меня, бросил своё дело и вскинул руки вверх — но бесполезно. Стеклянный дождь вонзался в плоть. Мне на затылок тоже сыпались мелкие осколки, больно царапая кожу, но я почти ничего не чувствовал, охваченный бурей проклятия. В воздухе звонко звенело, дробясь, крошась, впиваясь.

Настоятель взревел что-то бессвязное — то ли молитву, то ли проклятие, я не разобрал. Я приподнял голову из грязи. Прямо напротив меня игумен крутился в бешеной пляске: пытался прикрыться своим крестом и плащом от нескончаемого ливня стекла. Лицо его было изрезано; кровавые полосы стекали по щекам, капая на бороду. Он повернулся ко мне, раскинув руки. В следующую секунду крупный витражный осколок, как клинок, пронзил настоятеля насквозь прямо в грудь. Игумен захрипел. Его глаза встретились с моими — и вдруг расширились от непередаваемого ужаса. Я не сразу понял, на что он смотрит. Но когда взглянул вниз, то увидел: из груди настоятеля вместо крови текло что-то прозрачное и цветное. Его плоть стремительно твердела, стекленея на глазах. Он пытался закричать, но изо рта сыпались лишь яркие осколки вместо звуков. В считанные мгновения настоятель превратился в неподвижную стеклянную статую. Лицо застыло в вечном безмолвном крике, треснувшие глаза взирали в пустоту.

Вокруг никто не смел больше подняться на нас. Те, кого не убило сразу, бросились прочь — бежали куда глаза глядят из этого двора, прочь от проклятого зрелища. Последние обломки стекла дождём звякнули о камни — и тишина накрыла нас.

Я медленно поднялся на ноги. Всё тело ныло, голова гудела колоколом. Где-то рядом раздавался глухой стук — спустя пару секунд я сообразил, что это моё собственное сердце всё ещё бешено бьётся.

— Селина... — прохрипел я и бросился к столбу, куда секунду назад её приковали.

Она лежала на земле, облитая с ног до головы чужой кровью, и с ужасом взирала на мёртвую стеклянную статую игумена. Вокруг неё валялись сверкающие осколки, но, по счастью, я не увидел на ней новых ран. Видимо, сама судьба оградила её от дождя смерти. Я опустился рядом, судорожно ощупывая её лицо и плечи.

— Ты цела? Селина... Скажи что-нибудь...

Она моргнула, наконец отрывая взгляд от застывшего настоятеля, и уставилась на меня. В глазах её плескалась буря чувств. Наконец она хрипло выдохнула:

— Что... что ты сделал?..

Вопрос повис между нами, и ответить на него я не мог. Сам не понимал. Во мне бурлила чёрная ярость, готовая вновь вырваться наружу. Но вместо этого вышло другое: меня скрутило внезапной болью. Висок прострелила резкая судорога, словно раскалённая спица пронзила мозг. Я зашипел от мучения, прижимая ладонь к глазам. Правый глаз... вспыхнул адским жжением.

Перед взором всё двоилось, и правый глаз видел только муть, будто залит кровавой пеленой. Я моргнул и с ужасом почувствовал, как по щеке потекла горячая влага. Кровь. Моя кровь сочилась из-под ресниц вместе с мелкой стеклянной пылью — крошечные осколки впились мне прямо в глаз, оставив свой меткий знак.

— Нет... — прошептал я, стирая дрожащими пальцами тёплую струйку с лица.

Но нет времени на боль. Огонь, разгоревшийся в катакомбах, уже добрался до поверхности: из выбитого окна клубами валил чёрный дым, а у крыши собора плясали языки пламени. Всё вокруг озарилось зловещим багровым светом. Я услышал треск горящих балок. Похоже, искры от факела настоятеля подожгли обломки и старое дерево. Аббатство Святой Крови вспыхивало, как гигантский костёр посреди ночи.

— Надо уходить... Скорее... — выдавил я сквозь зубы, пересиливая головокружение.

Я помог Селине встать. Она молча кивнула, сжав мою руку до побелевших костяшек. Мы бросились прочь из двора, туда, где виднелась часть ограды. Одним плечом я ударил в старые прогнившие ворота бокового выхода — запор давно прогорел или сорвался от встряски, и створка поддалась. Мы, пошатываясь, выбрались за пределы монастыря, ведомые яростью и страхом. Ни разу не оглянувшись, мы ринулись к лесу, где тьма и тени укроют нас от человеческих глаз.

Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но мы не останавливались. Позади алым заревом полыхало аббатство. Я знал, что где-то там, в завалах подземелья, бьётся невидимое чудовище — злополучное Сердце, которому служили эти безумцы. Его гул постепенно стихал в моей голове по мере того, как мы убегали прочь.

Мы выбрались на небольшой холм, откуда уже начинался дикий лес. Я осмелился на краткий взгляд назад. Вдалеке над деревьями клубился дым, искры взмывали в небо, а на фоне огненного зарева виднелись чернеющие остовы башен монастыря. Селина встала рядом, тоже обернувшись. Она тяжело дышала, прижимая раненое плечо. На её лице отражалось пламя удаляющегося пожара, и по щеке скатилась одна-единственная слеза — то ли боли, то ли горечи.

Мы молчали. Казалось, и сказать нечего: слишком много ужасов осталось позади этой ночью. Наконец я протянул руку, и Селина, выдохнув, приняла мою ладонь. Так и стояли мгновение — две измученные тени под безмолвными звёздами. Без слов. Пламя аббатства трещало вдали, осыпая небо искрами, но здесь, на холме, царила звенящая тишина.

Я мягко дёрнул её за руку, приглашая идти дальше, прочь от багрового сияния. Селина кивнула, с трудом отводя взгляд от монастыря. Мы сделали несколько шагов в ночную глушь. Ни она, ни я не произнесли ни слова — не было сил и смелости заговорить о том, что мы пережили. Впереди нас ждала тёмная чаща, неизвестность... и свобода, горькая и пугающая. И мы, опираясь друг на друга, шагнули в эту тьму, исчезая в объятиях леса без оглядки.

Глава 8. Лес костяных цветов

Ночь встретила нас глухой тишиной. Лес вокруг Аббатства Святой Крови стоял стеной чёрных стволов и спутанных ветвей — бесконечный лабиринт. Мы с Селиной бежали, спотыкаясь о корни, ныряя в густые тени вековых деревьев. За спиной багровым заревом пылало небо: обитель пожирал огонь, искры гасли в тягучей тьме. Правый глаз затянул мутный кровавый туман — витражный осколок сидел глубоко в радужке, память о том, что я сотворил во дворе. Каждый шаг отдавал в виски глухой болью; мир плыл и тяжелел, будто сама ночь забралась в череп. Левый глаз ещё цеплял реальность — по его милости я видел стволы, корни, бледное пятно Селининого лица. Правая сторона мира жила размытым красным пятном.

Силы уходили стремительно. Цена спасения взяла сразу: тело било мелкой дрожью, ноги налились ватой, икры схватил свинец, спину прошило холодным потом. Земля звала вниз, в сырой покой. Я цеплялся за шершавую кору, оставляя бурые мазки — кровь с ладоней или слёзы из раненого глаза. Воздух был тяжёлый, пах плесенью, гнилью листа и горечью гари.

Селина сжимала мою руку и тянула вперёд. Дышала порывами; катакомбы и двор схлопнули её силы, но упрямство не отпускало. Она оглядывалась в темень — не блеснёт ли факел, не звякнет ли рог. Ветер играл в сучьях и шептал, и этот шорох был похож на погоню. Мы замирали, слушая бешеный стук собственных сердец.

Когда зарево осталось далеко, мы перевели дух. Я рухнул у валуна, прислонился к влажному мху. Сердце стучало в горле, в глазах плясали пятна. Селина села рядом и не выпускала мою ладонь — будто боялась, что я растворюсь в этой тьме.

— Как ты? — хрипло спросила она.

Я моргнул, пытаясь сфокусироваться на её лице. Повязка на правом глазу промокла и прилипла к коже; тугой лоскут, наспех перевязанный ещё внизу, напитался кровью. Резь расползалась от виска по всей голове.

— Жив пока, — выдохнул я и сам в это не поверил, но очень хотел, чтобы поверила она.

Она кивнула, но пальцы всё так же дрожали в моей ладони. Щёки горели нездоровым жаром; на лбу выступили капли, хотя лес дышал сыростью и холодом. Держалась на одном упрямстве, взгляд её уплывал и возвращался.

— Горишь, — сказал я. — Лихорадка.

— Просто устала. Идти надо, — покачала она головой и попробовала подняться, потянув за собой. Я удержал её.

— Минуту. Иначе я свалюсь.

В висках молотил стук, в левом глазу всё плыло. Правый я держал закрытым — от него двоилось до тошноты. Селина коснулась повязки — я поморщился.

— Болит?

— Бывало хуже, — попытался усмехнуться. Вышло криво.

Мы слушали лес. Тишина стояла звенящая. Ни птиц, ни стрекота — словно весь лес задержал дыхание. В памяти всплыла страшилка из детства: Лес Костяных Цветов — мертвецы, прорастающие белыми лепестками. Место виселиц и казней, земля, напоённая кровью. Я опустил взгляд. Вдали белело пятно — камень или трухлявый пень. На миг померещилось, что из травы глядит череп. Моргнул — и видение исчезло.

— Мы далеко, — шепнула Селина. — Погони не видно. До рассвета бы нору найти.

— Надо, — согласился я, поднялся, опираясь о камень. Она тут же подставила плечо, обхватила меня за талию. Без её поддержки я бы снова рухнул.

Шли медленно, стараясь не шуметь. Сквозь облака изредка сочились звёзды; глаз понемногу привык к тьме, кровавый туман справа отступил на полшага. Лес разошёлся, впереди проступили просветы. Под низким серым небом вылезли ровные, слишком правильные силуэты. Сначала я принял их за высохшие деревья. Сердце похолодело, когда мы подошли ближе: это была роща виселиц.

Высокие, почерневшие перекладины, местами опутанные диким плющом; у корней — множество бледных цветов, светящихся в полутьме. Селина сбавила шаг; на лице — смесь благоговения и ужаса. Даже меня, выжатого до сухожилия, повело мелкой дрожью.

— Лес Костяных Цветов, — почти беззвучно сказала она. — Говорят, каждый вырос из останков казнённого.

Я кивнул. Легенда всплыла целиком: сорвёшь цветок — увидишь последнюю минуту того, чья кровь питает корень. Я сглотнул, отвёл взгляд от белёсых лепестков.

— Не трогай их, — предупредила Селина и повела по утрамбованной тропе мимо кривых крестов и провалившихся холмиков. — Эти цветы связаны с мёртвыми. Любое касание — наваждение.

Я промолчал. Любопытство, конечно, шевельнулось, но этого дня мне хватило, чтобы не лезть, где тонко.

Тропа вывела к сторожевой хижине под елями. Брёвна потемнели, крыша просела, дверь повело, окно смотрело в траву чёрным глазом. Мы замерли у кромки. Тишина. Ни голоса, ни огня.

— Проверим, — сказал я. Хоть сухой угол — сырая земля скоро добьёт окончательно.

Подошли. Селина постучала — ответила пустота. Потянула дверь — ржавые петли скрежетнули так, что с ближайших веток сорвалось карканье. Мы вздрогнули, прислушались. Ничего. Шагнули внутрь.

В нос ударил запах пыли и плесени. Крошечная комнатка: на полке перевёрнутые миски, в углу соломенная лежанка под истлевшим одеялом, половицы жалобно скрипели. Я держался ближе к стенам — у брёвен казалось надёжнее.

— Осторожнее, — шепнула Селина.

— Зато крыша есть, — выдохнул я.

Она опустилась на край лежанки; солома хрустнула. Её мелкая дрожь не утихала; жар от тела чувствовался даже сквозь плащ. Лоб лоснился.

— Лихорадит? — спросил я снова.

— Чуть-чуть, — отвела взгляд. — Пройдёт.

Я ушёл к очагу: внутри — щепа, старая зола, мокрая труха, дров нет. На полке нашёл кремень и ржавый огнивный нож. Нужен трут… Солома сырая, одеяло гнилое. Хоть бы щепку найти…

— Не шевелись, — скрипучий голос остановил меня.

В проёме стоял седой, косматый старик с самодельным арбалетом. Болт дрожал, смотрел прямо мне в грудь.

— Кто вы такие? — хрипло спросил он, не опуская оружия.

Селина встала и заслонила меня. Ладони подняла, показывая, что они пусты. Свой кинжал мы потеряли ещё в суматохе.

— Мы не враги, — голос у неё был ровный, спокойный. — Путники. Простите, думали, здесь никого нет. Нам бы переждать ночь.

Старик прищурился. Я попытался подняться — мир качнулся, глаз снова залило красным. Он это заметил.

— Ранены, — констатировал он. Арбалет не опустил, но голос его смягчил на полтона.

— Бежали, — кивнула Селина в сторону ещё видного зарева. — Из Аббатства Святой Крови.

Он вздрогнул, будто ошпарился.

— Инквизиторы, — выплюнул слово. — Вас преследуют?

— Вроде оторвались, — выдавил я, держась за висок.

Он молчал несколько тягучих секунд и всё же опустил арбалет. Болт остался на тетиве.

— Заходите… раз уж пришли. Но без дурости, — буркнул он.

Мы вошли. Старик ловко занялся очагом: у него нашлись сухие поленья и рабочее кресало. То ли подглядывал за нами, то ли держал запас рядом. Огонёк разгорелся, бросая пульсирующие тени и создавая островок тепла. При свете я рассмотрел его лучше: жилистый, кожа в глубоких морщинах, взгляд цепкий. На стене висели пучки трав, стояли глиняные кувшины.

— Грейся, девка, — проворчал он, снимая с крюка потертый горшок. Насыпал чего-то из мешочка, залил водой из бурдюка и поставил на край очага. — А ты, парень, к огню ближе сядь. Вид у тебя кладбищенский.

Я послушался. Селина куталась в плащ, её бил озноб, зубы стучали, лицо полыхало.

Старик подал ей горшок:

— Пей. Чабрец да кора ивы, — усмехнулся краем рта, увидев её настороженность. — Жар собьёт.

— Спасибо, — прошептала она и прикоснулась губами к тёплому пару.

Мы молчали, слушая треск поленьев. Румянец Селины постепенно терял болезненный оттенок; дыхание выравнивалось. Тепло медленно выдавливало дрожь из костей.

Старик посмотрел на меня:

— С глазом что случилось?

— Витраж. Осколок.

Он крякнул.

— Значит, это из-за тебя — звон стекла и вопли, — прищурился. — Переполох ты устроил, а не они.

Я не подтвердил и не стал спорить. Он качнул головой:

— Тёмное колдовство. Иначе так не бывает.

— Он не колдун, — резко подняла голову Селина. — Нас хотели сжечь! Он…

— Тише, — остановил я её, сжав ладонь. — Не сейчас.

Старик фыркнул:

— Меня не обманешь. Чую тьму за версту. От тебя так и тянет. Проклят?

Внутри у меня всё похолодело. Скрывать смысла не было.

— Проклят, — сказал я. — С самого рождения.

Селина опустила глаза. Ей было тяжело это знать — но так было.

— К аббатству, значит, потащили — то ли изучать, то ли казнить, — проворчал он. — Понятно. Фейерверк им — они тебе стеклом в ответ. Око за око, — щёлкнул языком.

Помолчал, глядя на угли, потом понизил голос:

— Слыхали про «Ихор»? Шепчут, чёрная кровь земли проснулась, когда звезда упала. Кто коснулся — проклят. Церковь нюхом взяла, стала собирать таких, как ты. Верно?

Я едва кивнул.

— Игумен заставил меня… открыть кровь осуждённого, — глухо сказал я. — Они собирают её в Золотую Чашу.

— Значит, правда, — старик сплюнул в огонь. — Думал — бабьи сказки. А это паразиты решили поживиться.

Он перевёл взгляд на Селину, внимательно всматриваясь:

— Дышали этой дрянью. Недаром её теперь трясёт.

Мы одновременно глянули на её руку: на запястье проступили тонкие чёрные жилки, словно паутина под кожей.

— Что это?.. — выдохнула она. Горшок выскользнул из ослабевших пальцев, глухо ударился о пол и раскололся. Она коснулась запястья — чёрные линии не исчезли.

— Скверна, — мрачно сказал старик. — Малая порча от Ихора. Успеешь — выйдет сама. Сядет глубоко — будет беда.

— Лечится? — спросил я. — Вы, кажется, разбираетесь в травах…

— Зельем нечистое не выгонишь, — отрезал он и, помявшись, смягчился: — Но жар я уберу. Есть мазь — вечерница с болотным мхом. Намажешь виски и грудь — отпустит.

Порылся в сундуке, протянул маленький глиняный горшочек. Селина молча взяла его.

— Благодарим, — сказал я.

Старик хмыкнул, затем поднялся, взял свой арбалет:

— Ночуйте. Но к утру — чтоб вас тут не было. Грех на душу уже взял, пустив проклятых под кров. Дойдёт слух — мне конец, — сказал он сурово. Помолчал, снова глянул на Селину — и его взгляд смягчился: — Девчонку уложи. Смелая она… либо глупая, раз с тобой по таким местам шляется.

Его слова ударили камнем. Я сглотнул.

— Уйдём с рассветом, — твёрдо пообещал.

Он шагнул к двери, задержался в проёме и, не оборачиваясь, бросил: — И цветок у порога не тронь. Призраков будить не хочу.

Дверь хлопнула. Темнота сгустилась, стала почти осязаемой. Огонь потрескивал один. Селина всё ещё дрожала, сжимая горшочек с мазью, и делала вид, что её нет. Я помог ей расстегнуть плащ, стянул верхнюю рубаху, чтобы намазать виски и грудь. Отвернулся; краем глаза успел заметить багровые пятна на её коже и нездоровый блеск пота. Постепенно дыхание у неё выровнялось, жар начал сдавать.

— Отдохни, — сказал я тихо. — До утра дотянем.

Она кивнула, прошептала «спасибо» и легла на солому. Я подвинулся к огню, слушая, как в брёвнах трещит мокрое тепло, и повторял про себя: цветок не трогать.

Огонь вытягивал сырость из брёвен; ночь за стенами висела чёрной тканью. Дышать стало проще. Правый глаз я держал закрытым — пульс в виске то стихал, то возвращался острой иглой. Левый ловил оранжевые блики в щелях пола, в трещине чашки, на рукояти арбалета, прислонённого к косяку.

Селина легла на бок, подтянула колени. На висках блестел слой мази; запах вечерницы перебивал гарь и плесень. Дыхание её было ровным, но мой взгляд всё тянуло к чёрному рисунку под кожей на её запястье. Тянуться к нему было дурной привычкой, я удержал руку у колена.

— Спи, — сказал. — Всё будет.

Она кивнула, не открывая глаз. Щёки ещё хранили жар, но лоб уже остыл. Одеяло шуршало едва слышно — как мышь за стеной.

Старик вернулся, притворил дверь на скрипучий засов и сел на низкую табуретку. В огонь смотрел прищуром, на нас — краем глаза. Даже у очага держал арбалет на расстоянии шага — привычка живого человека, который видел, как ночь входит без стука.

— Дорожки здесь забытые, — пробурчал он, не поднимая головы. — С рассветом держите север. От хижины — вдоль сухой ели, потом в просеку. Выйдете к перелогу. Ручей слева, брод неглубокий. Дальше — болото. Обход займёт часа два. Собаки туда не сунутся.

Я кивнул. Вода в горшке еле шуршала; по её поверхности ходила травинка. Я потянулся к своей фляге — она была пуста. Горло царапало от жажды. Старик, будто прочтя мысль, достал из-под лавки кувшин и подвинул его в мою сторону.

— По глотку. Не жадничай, — бросил. — Животы у воды злые.

Вода была жёсткая, ледяная; зубы свело от лёгкой солоноватости, но горло пило с благодарностью. Край кружки оставил мокрое кольцо на доске.

Полено догорело, занялось следующее. Тени на потолке расправились и легли ровнее. В лесу треснула ветка — далеко; ночь просто напомнила, что она жива. Старик на звук даже не дёрнулся.

— И цветок, — напомнил он. — Не для ваших рук.

Молча кивнул ещё раз. На косяке напротив висела тонкая нить лепестков, вплетённая в травяную связку; от неё тянуло сухой белизной, как костяной пылью. Запомнить и не смотреть долго.

Сон приходил рывками. Я проваливался — и слышал, как капля смолы шипит в углях; выныривал — ладонь находила щербину в полу и держалась за неё, чтобы не провалиться глубже. Ночь вытянулась полосой без снов. Там, где мысли пытались собраться в шёпот, сознание упиралось плечом в стену и гасило их.

Где-то со стороны аббатства глухо ударил колокол. Один раз — и затих. Старик поднял голову, посмотрел в потолок, будто слышал, как дым ложится над лесом.

— К утру догорит, — бесцветно сказал он. — И пойдут искать.

Тьма за окном побледнела. Рассвет ещё не начался, но воздух уже просветлел. Огонь в очаге почти сел, стал похож на красного зверя, что дышит редко и тяжело. Полено прогнулось и ушло в пепел.

Селина проснулась сама. Села, потерла виски, кивнула мне. Пальцы её ещё дрожали, но взгляд стал твёрже. Мазь впиталась, кожа под ней теплилась ровно. Тёмная сеточка на запястье не ушла, но и не расползлась дальше.

— Как? — спросил я.

— Лучше, — ответила шёпотом. — Пора.

Старик поднялся, потянулся — кости у таких стариков знают погоду лучше барометра.

— Идите, — буркнул он у порога. — Вон тропа. Держитесь левее. К вечеру будете далеко. А ко мне не возвращайтесь. Я глухой и дома нет, — ухмыльнулся без тени улыбки.

— Спасибо за ночь, — сказал я.

Он лишь хмыкнул, махнул рукой, отступив в тень.

Порог встретил нас росой и резким запахом сырой травы. У самой кромки, где доска отходила от земли, лежал одинокий белый цветок. Лепестки его казались полупрозрачными, будто светились изнутри. Нога уже пошла на него — но я инстинктивно отдёрнул. Перешагнул, поставив ступню за цветком. Сердце ударило лишний раз.

— Не смотри, — шепнула Селина, тоже аккуратно перешагнув. Её пальцы скользнули по косяку и оставили короткую царапину рядом с чужой меткой — знак, что мы здесь были. На чужих тропах иногда полезно оставлять крошки пути назад, даже если возвращаться нельзя.

Лес принял нас серой пустотой. Птицы молчали. Туман висел между стволами, поднимался, как дыхание больного. Слева торчала сухая ель — та, про которую сказал старик. В её корнях зияла старая нора, от неё тянуло могильным холодом. Дальше начиналась просека: редкие пни, трава по колено, следы телеги, уходящие на север. Колёса оставили в глине две расплывшиеся борозды.

Идти пришлось медленно. Земля хватала за подошвы, держала каблук. Каждые десять шагов я ловил себя на том, что вслушиваюсь в воздух: не родит ли лес чужого цокота, не мелькнёт ли серая тень. В глубине тонко и долго ответил вой. Не собачий — звериный. Селина сжала мой локоть, натянула капюшон.

— Ручей рядом, — сказала она. — Слышишь?

Шум воды пришёл не сразу; ухо вытянулось и нашло его между слоями тумана. Лёгкий перебор камней, короткие переливы, словно кто-то пересыпает бусины. Берега оказались песчаными, с редким камышом. Вода бежала быстро, прозрачная, с зеленоватой полосой в глубине. Слева лежало бревно в тине — не мост, но перебраться хватит.

— Здесь брод? — спросил я.

— По колено. Нас не унесёт.

Перед тем как зайти, я зачерпнул ладонью, промыл щёку, шею. Правый глаз не трогал — повязка держалась. Вода обожгла холодом, но голова стала чуть чище.

Переход прошёл без сюрпризов. Селина держала меня за локоть — не для опоры, а чтобы идти в одном ритме. На середине вода поднялась выше, её зубы стукнули от холода; на том берегу она отжала рукав и вздохнула глубже. Вряд ли жар ушёл полностью, но взгляд её прояснился.

Дальше пошла болотная гряда. Земля стала мягкой губкой; из-под мха выступили тёмные круги, сапог уходил вглубь почти по щиколотку. Стариков обход вёл в сторону — сухая кочка, ещё одна, корни поваленной сосны. Между кочек дышала чёрная вода. Палки не было; приходилось угадывать плотное место ногой, ловить упругость мха. Дважды нога уходила глубже, чем хотелось; снизу тянуло ржавым холодом. Селина ступала бережно, как по углям. Лицо было собранным. Разговор свёлся к коротким словам: «сюда» — «стой» — «перешагни».

Просёлок мы приняли ближе к полудню. Туман растаял, из-за облаков выглянуло блеклое солнце. Лес вокруг ожил: защебетали птицы, зажужжали жуки, вдалеке каркнула ворона. Плечи сами собой отпустили напряжение. Живот глухо напомнил о себе. В кувшине, данном стариком, плескалось что-то на донышке.

У края дороги — короткий привал. Селина присела на корень, сняла сапог, перетянула ленточку на щиколотке. Под тканью выступила синяя полоса. Тёмная сетка на запястье держалась прежней.

— Держится, — констатировал я.

— Ничего, — ответила она и спрятала руку. — В деревне найдём чистую воду. Если повезёт.

Слово «деревня» повисло в воздухе. На северной просеке виднелись слабые следы: свежие копыта, надломленная ветка, едва уловимый дым — память о костре. Люди где-то рядом. Не всегда к добру, но выбирать не приходилось.

Первый ворон пролетел низко. Следом — второй. Уселись на сухую ветку и уставились на нас бусинами глаз. Слева прорезал воздух короткий звон — будто ударили в маленький колокол, но не в обители, а где-то рядом, в чьих-то руках. Селина подняла голову.

— Пастуший, — сказала она. — Или зверя гонят.

Плечи сами нашли нужную высоту. Нож лёг ближе к ладони. Шаги участились.

За поворотом туман окончательно отступил и показал первые признаки двора: низкий плетень, на колье сушилась шкура, над крышей струился дымок. Ветер принёс запах каши. На грядке жухла капуста; дальше маячила худая корова. Ни собак, ни людей на виду — будто весь день ушёл в поле.

Селина остановилась, обвела взглядом двор, присела за тальником.

— В открытую не пойдём, — сказала она. — Сначала посмотрим.

Я кивнул. Глаз под повязкой ныл, но голова держала линию. Слева у сарая зияла щель — доска отошла от стойки. Тень, прикрытая бочкой. Можно было проползти и заглянуть, не выдавая себя.

К земле легли по-кошачьи. Сухая трава колола подбородок, пахла пылью и прошлым летом. За бочкой была видна дверь избы — приоткрыта. На пороге затопали маленькие ноги; тонкий голосок выкрикнул:

— Ма-ам, он опять жжёт!

Женщина откликнулась устало:

— Скажи ему — подальше от плетня, Микола. И крышку не снимайте. Пахнет гадко.

Селина глянула на меня. В это время из дома выскочили двое мальчишек. Младший — бритый наголо, с колотушкой; старший — со стеблем в зубах. Помчались к яме у плетня, откуда валил тёмный дым. Над ямой лежала крышка от бочки; рядом валялась лопатка.

— Ихор жгут, — прошептал я. Запах добрался до нас позже — тяжёлая, приторная сладость, знакомая до тошноты.

— Значит, знают, — кивнула Селина. — Или уже видели, что бывает.

Старший мальчик ткнул лопатой в яму, заглянул и отшатнулся, зажав нос.

— Фу-у! — протянул он. — Отец сказал — не подходить!

— Вот и не подходи, — отозвалась женщина из избы. — И с дороги нос уберите!

Страха в её голосе не было — лишь усталая привычка. Двор жил обычным днём.

Селина отползла от щели. Взгляд её потемнел — не от злости, от принятого решения.

— Хлеб, вода, тряпьё для перевязи, — сказала она, перечисляя на пальцах. — Денег нет. Будем просить.

Я кивнул. Встать внезапно — значит схлопотать крик и, возможно, вилы. Идти «через двор» — глупость. Оставалось выйти к колодцу, когда в доме только женщина и дети, и просто попросить воды. Без лишних разговоров и без шага в саму избу.

Правый ворон каркнул громче: от дороги к воротам шли двое мужчин с вязанками хвороста. На плечах — косы, в руках — плетёные корзины. Лица — уставшие, пропахшие дымом и потом. Один скользнул взглядом вдоль плетня, но не заметил нас, прижавшихся к земле в траве.

— Сейчас, — шепнула Селина. — Выходим навстречу. На виду, но мирно.

Поднялись мы не рывком, а ровно, медленно, как те, кому нечего скрывать. Дети взвизгнули и прижались к грядкам. Женщина выскочила на порог, вытирая руки о засаленный фартук. Мужчины замерли у ворот, оценивающе положив руки на рукояти кос.

— Доброго дня, — сказал я первым, оставив нож у бедра, ладони раскрытыми. — Воды попросим. Девушке час бы отлежаться. И, если найдётся, хлеба. Дальше уйдём.

Женщина метнула быстрый, цепкий взгляд — на мою повязку, на Селинино запястье, где рукав сполз и обнажил тёмные прожилки. Лицо её дёрнулось.

— Вы откуда? — резко бросила она.

— С той стороны, — кивнул я в сторону леса, не называя аббатства. — Ночь была жаркая.

Мужчины переглянулись. Один плюнул в сторону дымящейся ямы, другой опёрся на древко косы.

— Ихор у вас? — хмуро спросил тот, что плевал.

— Видели, как жгли, — ответила за меня Селина, её голос был усталым, но твёрдым. — Правильно делаете.

Пауза повисла тяжёлая и неловкая. Женщина нарушила её, махнув рукой в сторону колодца:

— Вода — там. Хлеб — из печи, тёплый ещё. Но близко не подходите. Дети. И под окнами не стойте. Садитесь под клёном. Ясно?

— Ясно, — сказал я. — Благодарим.

Мужчины молча расступились. Дверь в избу скрипнула; оттуда пахнуло ржаным хлебом и томлёной кашей. Дети, притихшие, таращились на нас во все глаза. Под раскидистым клёном, у самой кромки тени, земля была сухой и утоптанной. Селина присела на корточки, сняла капюшон, глубоко вдохнула. Я подошёл к колодцу — цепь скрипнула, ведро блеснуло на солнце влажным железным ободом. От воды потянуло подземной, чистой прохладой.

Кружка звякнула о край. Пить пришлось медленно, через силу, делая глоток — паузу. Жажда требовала пить жадно, но совет старика держал руку. Селина намочила в воде тряпицу и приложила к вискам и шее; вода оставила чистые дорожки на её запылённой коже. Тёмный рисунок под кожей на запястье не исчез — лишь чуть побледнел от влаги.

Хлеб женщина принесла, завёрнутый в грубое полотенце — два толстых, душистых ломтя. Положила на край лавки у самого плетня и тут же отступила, будто от чумного. Рядом поставила жестяную кружку с молоком, разбавленным водой.

— На дороге не задерживайтесь, — сказала она, не глядя на нас. — Люди сегодня нервные. После падения звезды.

— Поняли, — просто ответил я.

Хлеб пах солодом и печью. Тёплая корка крошилась; мякиш лип к пальцам, сытный и плотный. Еда вернула телу ощущение веса, прогнала лёгкую дурноту. В тени у плетня белела та самая яма, куда дети кидали лопатой склизкую, тёмную дрянь. Дым струился оттуда тонкой, живой струйкой. Ворон с края крыши каркнул снова — нервно, предостерегающе.

Селина поднялась первой. Рука в рукаве шевельнулась — сетка не вышла за пределы запястья. Взгляд был ровным, усталая решимость вернулась в её глаза.

— Спасибо за хлеб, — сказала она женщине. — Мы не задержимся.

— Идите с миром, — отрезала та, уже поворачиваясь к детям. — На запад — лес пореже, тропа к ярмарке будет. Но там дозоры церковные. На север — болота, глушь, зато тише. Сами решайте.

Мы выбрали север. Там серее, сырее, зато тише. Мужчины молча принялись развязывать вязанки; детей отогнали от ямы. Мы вышли за ворота и зашагали по пыльной колее, не оглядываясь.

За плетнём дорога снова стала пустынной: кусты, кочки, бесконечная колея. Солнце вылезло из молочной пелены, ударило в висок; правый глаз ответил тупой, нудной болью. Я подтянул повязку. Во рту вновь запахло железом.

Шёпот внутри в этот день молчал. Мир делал своё: звуки шли по своим руслам, воздух ложился в лёгкие как положено. Наше дело было — идти и не нарушать чужие правила. Впереди — болота, сухие гряды, ещё один ручей и где-то там, в серой дали, место, где можно будет переждать следующий круг охоты.

К вечеру лес наконец поредел, сменившись сухим, высоким сосняком. Он впустил нас, как пустая, безмолвная церковь. Под ногами приятно хрустел песок, шуршали иглы. На горизонте — ни единой струйки дыма. Вороны, преследовавшие нас, сели на высокие суки и смолкли. Селина приложила ладонь к груди, проверила дыхание. Я сел на валежник, вытер лицо рукавом и посмотрел на северо-запад.

Туда и будем держать. Пока последний свет не лёг окончательно, пока ночь не включила свои многочисленные голоса. Впереди — дорога, которую придётся выучить заново. Мы двинулись в путь, ставя шаг так, чтобы мир не услышал, что у нас есть какие-то планы. Такой мир любит разбивать планы о первый же попавшийся камень.

Глава 9. Голодная тень.

Рассвет едва просачивался сквозь грязно-серые тучи над Лесом Костяных Цветов, а в хижине по-прежнему царили полумрак и спёртый запах мокрой золы. Селина лежала на плаще прямо на земляном полу – бледная, как воск. Губы потемнели, дыхание едва трогало грудь. Пришлось склониться к ней, пытаясь уловить звук жизни, но слышался лишь собственный пульс да нарастающий в голове гул страха.

Тряпицу выжал и осторожно смочил ей лоб. За ночь жар разгорелся, будто в печи. В памяти вспыхнула картина: живая тьма в лесу, ледяные пальцы, сомкнувшиеся на её горле… Тогда показалось, что всё обошлось испугом и парой ссадин, но утро показало обратное. Ихор. Это слово прожгло сознание. Проклятая скверна, что рождается от тёмной магии и липнет к живому. Если в той схватке эта дрянь коснулась нас, она могла просочиться в кровь. Ком застрял в горле: если бы не отчаянное «спасти любой ценой», сейчас на руках не было бы человека на грани.

Взгляд упал на правую руку – ту самую, что в ночной схватке сжимала зеркальце. По коже разбегались знакомые шрамы. Сегодня они расползлись дальше, от запястья почти до локтя, и жгли, словно под ней тлели угли. Цена за силу всегда взимается авансом. А на шее Селины – там, куда впилась тень, – проступил тонкий узор: ветвящиеся под кожей прожилки, чёрные с багряным отливом. Яд распространялся.

— Селина… — позвал шёпотом, касаясь её холодной руки.

Её пальцы дрогнули слабо и замерли. Ночные отвары с полки хижины не помогли – толок коренья, поил её понемногу, пытался сбить жар, но травы бессильны против ихора. Нужно не зелье – нужно знание и сила, которых нет.

Неужели выхода нет вовсе? В голове всплыл обрывок старого слуха. Будто есть на окраинах народец – язычники, еретики… Люди, да не совсем: самой скверной отмечены, а свою тьму на врачевание обратили. Говорят, вытягивают проклятие из жил, ставят на ноги отравленных ихором. Красными целителями кличут их. Переливники. Смутно помнился шёпот в придорожных тавернах: мол, держатся они подальше от больших дорог, прячутся там, куда и инквизиция нос не суёт. Слыхали, будто лагерь у них в старом монастыре, что в болоте утонул – там, где колокола ушли под воду. Место гиблое… но только не для таких, как они.

Ремень сумки перехватил и заставил себя встать: медлить было нельзя. Если шанс и есть, он – там, на севере, среди топей. Один добраться можно было бы быстрее, шептал разум. Но сердце кричало обратное: не бросить. Не снова. Что бы ни ждало впереди – понесу её сам.

Запасные тряпицы скатал, снарядил лямки носилок. Снаружи светало. В хижине больше не осталось ничего полезного, и возвращаться сюда не собирались. Осторожно подняв Селину вместе с плащом, направился к выходу. Ветхая половица жалобно скрипнула под ногой. Селину прижал к груди и плечом распахнул покосившуюся дверь – и вдруг замер на пороге.

В предрассветном сумраке что-то шевельнулось. Казалось, сама тень от косяка оторвалась и скользнула внутрь, преграждая путь. Сердце екнуло: фигура в дверном проёме была человеческого роста, но нечёткая, словно вырезанная из самой темноты. Ни лица, ни глаз – лишь дрожащее марево. От этой чуждой черноты повеяло мертвенным холодом.

— Назад! — сорвалось с губ. Отступил на шаг, пытаясь прикрыть Селину собой. Темная тварь метнулась в сторону – и растворилась. Нет, не исчезла… Послышался тихий хрип за спиной.

Тень возникла там, где лежала Селина. Теперь эта живая мгла клубилась прямо над ней. Чёрные, как смоль, пальцы сомкнулись у Селины на горле, вдавливаясь в бледную плоть. Селина закашлялась во сне, её дыхание оборвалось. Бросился вперед, взмахнул ножом – лезвие рассекло пустоту, не встретив сопротивления. Будто рубил густой дым. Тварь не отпускала жертву: темное облако извивалось вокруг её шеи, стремясь задавить последние искры жизни.

В панике оглядел хижину. В углу, на стене над покосившимся шкафчиком, тускло блеснула оловянная пластина – старое зеркальце. Хватаясь за соломинку надежды, сорвал зеркальце со стены. Сердце ударяло в рёбра, выталкивая последние крохи хладной решимости.

— Стань плотью! — выдохнул, направляя дрожащее зеркальце прямо на сгусток тени.

Слова сорвались с губ тихим шёпотом, но пропитанная силой команда расколола тишину. Произошло невозможное: послушавшись власти шёпота, колышущаяся мгла начала сгущаться, тяжелеть – и вдруг обрела материальное тело. В клубке абсолютной темноты проступили уродливые черты: костлявые суставы, перекашивающиеся в судороге конечности, налипшая на них вялая, мертвенно-бледная плоть. Тень больше не была тенью – теперь это было нечто физическое, воплощённый ужас, что хрипел и корчился у ног, сцепившись с горлом Селины.

Не дал ему и мгновения. Рывком перехватив нож, с силой вонзил клинок существу под самое горло – туда, где у живых бывает сердце. Что-то твёрдое хрустнуло под лезвием. Чудовище выгнулось, беззвучно раскрывая безгубый рот. Окровавленный клинок выдернул и ударил снова, отчаянно и яростно. Глухо чавкнула прорезаемая плоть. Тварь затряслась, выпуская Селину, и вцепилась своими лапами в рукоять ножа. Навалился всем телом, вдавил её в землю. Её пальцы дёрнулись, слабея, и вдруг начали таять – будто мясо обращалось обратно в пепел. Вслед за ними дрогнуло и всё остальное тело. Ещё миг – и подо мной остался лишь горсткий серый прах да тонкие ручейки чёрной жижи, растёкшиеся по полу. В воздух ударил смрад ржавчины и плесени.

Отпрянув, согнал с себя липкие остатки теней и рухнул на колени рядом с Селиной. Она не шевелилась. Горло её было свободно – мёртвые пальцы тени исчезли, но на побелевшей коже проступали тёмные отметины, как от удушья. Коснулся её шеи тыльной стороной ладони. К счастью, трахея цела… Дышит ли? Грудь Селины была недвижна. Паника затопила. Нет-нет… Торопливо прижал ухо к её груди. Сердце! Уловил слабый, сбивчивый стук – живое.

Выдохнул, ощущая, как подламываются руки. Лоб покрылся холодным потом, внутренности свело пустой судорогой: применение проклятия опустошило, оставив ломкую слабость. Правую руку снова опалила боль. Из новых рассечённых ран на предплечье сочилась кровь, и вокруг них на коже расползался тот самый угольно-чёрный узор. Старые шрамы потемнели пуще прежнего – словно сами старались закрыть раны паутиной. Угрозы жизни не было, но цена колдовства тут же заявила о себе.

В глазах потемнело. Зажмурился, переведя дух, и только сейчас заметил, что обронил зеркальце – оно валялось осколком луны у колена. Нож ещё оставался в судорожно сжатой руке. Разжал пальцы, стряхнул с клинка чёрную слизь – та стремительно выцветала, теряя форму. Ихор. Он пропадал, оставляя после себя лишь серый порошок, уже смешивающийся с пылью. Эта тварь, похоже, была порождена чистой скверной… или сама скверна приняла такой облик. И всё же – она мертва. Хотя бы это.

Осторожно приподнял Селину за плечи. Она негромко застонала. Пульс на шее бился рвано, но бился. Шея покрылась синяками, и между ними уже выступали тёмные прожилки. Поклялся себе, что не дам этой гадости добраться до сердца.

Селина закашлялась и сделала слабый вдох – по крайней мере, теперь она могла дышать. Пальцами коснулся её щеки – ледяная. Оставаться здесь было смерти подобно.

Посмотрев на безжизненную груду пепла на полу, содрогнулся. Ещё немного – и эта тварь задушила бы её. Оставить Селину одну, беззащитную, хотя бы на минуту? Нет. Больше никаких раздумий.

Решительно вытер окровавленный нож о край плаща и убрал. Приподняв Селину, быстро спеленал её в плащ и привязал ремнями к двум свежесрезанным жердям, превратив их в носилки. Получилось грубовато – торопился, трясясь от злой и холодной слабости, – но узлы держали. Селина лежала без сознания, голова безжизненно склонилась набок.

— Я с тобой, — негромко сказал, больше для себя. Ни на миг тебя одну не оставлю.

Накинул на плечи лямки носилок и выпрямился, поднимая груз. Ноша легла на спину тяжёлым, бесценным бременем – бременем жизни, которую не собирался выпускать.

На прощание обвёл взглядом сумрачную хижину – пустую, промозглую. Прости, хозяин, если вернёшься, а нас уже нет. Мы заняли твой кров, разбередили твой покой… и уносим с собой лишь надежду.

Переступил порог, стараясь не задеть бледных, чуть светящихся цветов у входа. Помнил предостережение Селины: эти цветы связаны с мёртвыми, любое прикосновение – наваждение. Сейчас не хватало ещё призраков вдогонку. Холодное утро встретило тишиной.

Лес Костяных Цветов проводил наш выход недобрым молчанием. Сырая мгла клубилась в зарослях, тени густели между кривых стволов. Повсюду мерцали белёсые цветы – будто светились изнутри. Ржавые перекладины старых виселиц раскачивались и поскрипывали на ветру, издавая звук, похожий на шёпот. В этих корнях таилось слишком много боли; шрамы на руке снова заныли и зазудели, точно узнавали проклятое место.

Изнутри тоже поднялся шёпот – низкий, сладкий и тягучий, словно дым.

«Брось её… Зачем тащить обузу? Девчонка обречена», – нашёптывал он у самого уха.

Стиснул зубы и прибавил шагу, стараясь не слушать. Но внутренний голос не отставал, вползая прямо в сознание: «Ты сделал всё, что мог. Спас её ночью – разве этого мало? Дальше – не твоя забота. Один уйдёшь глубже, спрячешься. С ней – лишь следы, слабость, верная смерть. Хочешь спасти? Тогда используй то, что течёт в жилах. Твоя кровь отравила – твоя кровь и спасёт. Поделись… Перелей ей своё сердце…»

Закружилась голова. На миг перед глазами всплыл какой-то стеклянный двор: монахи в багровых рясах подносят колбы под золотые капли, и чужой голос шепчет: «Кровь дьявола, и ты – её источник». Моргнул, отгоняя видение. Нет. Я не чудовище. Никаких экспериментов над ней. Не такой ценой.

Лес начал редеть. Виселиц по сторонам становилось меньше, диковинные бледные цветы постепенно исчезали. Сквозь сплетение ветвей пробивался серый свет. Где-то впереди лежали болота. Ременные лямки подтянул повыше и поймал ровный ритм шага, стараясь идти как можно быстрее. Голова Селины на носилках чуть повернулась; её губы были синими, а щеки – смертельно белыми. Шёпот внутри всё шипел своё: «Всё тщетно… Она умрёт, как твоя мать».

В этот миг гибкая ветка хлестнула по лицу. Отпрянул; носилки качнулись, и едва их не выронил – удалось удержать в последний миг. «Как мать…» – прошипело из старой душевной раны. Дом… сирень за окном… материнская лампа под иконой – и тень на потолке, тянущаяся к ней. Затем – детский крик, мой первый шёпот, вырвавшийся без спросу, и та тень отступила прочь. Мать обернулась – в её глазах уже жил чужой страх.

Резко вдохнул морозный воздух. Не сейчас. Некогда вспоминать.

Справа хрустнула ветка. Две серые тени скользнули меж стволов – низкие, приземистые. Волки. Осторожно опустил носилки на землю и встал между Селиной и хищниками, перехватывая нож. Вдали, на соседней покосившейся виселице, болталась полусгнившая туша оленя – видно, давняя. Падаль манила волков, а ихор, впитавшийся в мертвое мясо, сводил зверей с ума.

Из кустов первым вышел крупный самец – клочья свалявшейся шерсти, рёбра торчат, на левом глазу бельмо. За ним крались второй, третий… Всего пятеро – пять пар бледно-жёлтых глаз окружали в предрассветном сумраке. Левой рукой нащупал в сумке крошечный пузырёк с настойкой валерианы – её едкий запах иногда отпугивает лесных тварей. Зажав нож в другой руке, зубами выдернул пробку. Уголком глаза заметил слева полуразвалившийся сарай в пяти шагах – укрыться уже поздно.

— Ну же… – прошептал сам себе, перехватывая рукоять мокрого от росы ножа. – Сделай шаг…

Вожак с бельмом рванул вперёд, решившись. Плеснул ему валериану прямо в морду. Горькая жидкость ударила волку в нос; зверь взвизгнул, чихнул и шарахнулся в сторону, сбивая с ног ближайшего сородича. Мгновение – и круг хищников дрогнул. Нож метнул следом – лезвие вошло одному из волков точно в глаз. Раздался сухой хруст, и туша завалилась набок, забившись в предсмертной судороге. Остальные на миг попятились. Выплеснул весь свой крик, вскидывая руки и делая шаг вперёд. Двое волков метнулись прочь в туман. Но третий – тот, что ошпарился настойкой, – наоборот, взвыл от ярости и бросился прямо на меня.

Запасной нож торчал в голенище, но выхватить его не успевал. Волк в один прыжок снёс с ног, и мир перевернулся. Ударился спиной о мокрую землю; из лёгких выбило воздух. Пасть клацнула у самого лица, струя смрада и пены хлестнула в ноздри. Подставил левое предплечье, и зверь сомкнул на нём клыки. Боль вспыхнула белым огнём – рука словно взорвалась, и этот крик вырвался горлом. Волк мотал головой, стараясь разодрать добычу, его когти рвали куртку на груди, а кость в плече мгновенно занемела. На глаза навернулись слёзы. Ещё немного – и он перегрызёт руку до кости, дотянется до горла…

— Прочь! – выдохнул с надрывом. Это было не слово – сжатый до предела порыв души.

Воздух вокруг будто хрустнул, словно от треска камня. Тишина лопнула: ветер вдруг сомкнулся в плотный невидимый кулак и ударил. Волка оторвало и швырнуло прочь. Он взвизгнул и с глухим стуком врезался в корни старой сосны. Тело бессильно повисло на земле, как тряпичная кукла с вывернутой шеей.

Откатился и прислонился спиной к стволу, прижимая раненую руку к груди. Боль гудела, но кость – жива. Осторожно шевельнул пальцами – кости целы, хоть клыки и вошли глубоко в плоть. Рукав пропитался кровью. Остальные серые тени уже растворялись в чаще, подвывая на бегу. Живые не станут драться с тем, кто в одиночку убил троих за минуту: инстинкт взял верх.

Дыша прерывисто, стянул ремнём рваную рану, перехватил руку чуть выше укуса, чтобы не дать грязи попасть в кровь, и быстрыми движениями замотал предплечье полоской ткани – одной из последних чистых тряпиц. Кровь тут же проступила сквозь бинт. К счастью, цвет её был красным, человеческим, а не золотым. Почувствовал облегчение: по крайней мере, кровь оставалась своей, без явной скверны. Отдышавшись, поднялся, шатаясь.

Нож, выпавший в схватке, валялся у поваленной карликовой сосны. Подобрал клинок, вытер его о мокрый мох и спрятал в ножны. Вся дрожа от пережитого, вернулся к носилкам. Селина лежала неподвижно, как её оставил, только на щеке у неё красовалась свежая царапина – должно быть, зацепил веткой, когда бросал носилки на землю. Опустился на колени, провёл большим пальцем по этой царапине, чувствуя жгучий стыд.

— Прости… – прошептал тому, кто едва дышал.

Селина, конечно, не ответила. Её лицо было восковым, безжизненным. Нужно было торопиться. Вновь взвалил лямки на плечи – и вперёд, прочь из страшного леса. Впереди клубился туман, становясь суше и ниже – верная примета, что до болот оставалось не больше часа ходьбы.

Ледяная трясина схватила за лодыжки и не собиралась отпускать. Болото начиналось резко: почва под ногами сделалась губчатой и предательски прогибалась под сапогами. Рыжие сосновые иглы плавали в чёрных лужах, вонь тухлой водой тянулась над кочками. Солнце едва угадывалось за мокрой пеленой облаков, и казалось, сумерки настигли нас раньше времени. Тропинка, что вела от леса, вскоре вовсе растворилась, уступив место редким островкам мха, торчащим корягам да пучкам острой осоки. Срезал по дороге тонкий сук: теперь импровизированная палка служила посохом, зондируя путь, как у слепого.

Руку ломило от укуса, и каждое неосторожное движение отзывалось тяжестью в кости. Носилки впивались в плечи; спина скрипела и ныла, протестуя против нового груза, но вынужденно мирилась. Вскоре боль притупилась до ровного гудения – организм, похоже, на время смирился с мукой.

Нашёл небольшой бугорок, поросший относительно сухим мхом, и аккуратно опустил носилки, позволяя себе передышку. В горле дерало от жажды. Фляга за пазухой хранила последние капли воды, отдавая их скупо: тёплая жидкость с привкусом тины. Сделал только один глоток для себя, другой капнул ей на пересохшие губы. Селина еле заметно поморщилась, будто хотела что-то сказать. Почудилось слабое бормотание. Склонился ниже.

— …Ма-ти-ас… – хрипло выдохнула она, едва ворочая языком.

Вздрогнул. Имя прозвучало неожиданно и больно. Маттиас? Кто он ей – брат, возлюбленный, призрак из её прошлого? Искра глупой ревности вспыхнула и тут же погасла: Селина бредит, а значит – борется. Значит, жива. Накрыл её холодные пальцы своей ладонью и сжал, осторожно, чтобы она чувствовала тепло.

— Я здесь, – тихо, но твёрдо сказал. – Рядом. Никуда не уйду.

Её веки дрогнули; глаза на миг приоткрылись – пустые, бездонные, без фокуса, как у человека на самом краю жизни. Губы шевельнулись, выпуская едва слышный шёпот:

— …Их… мор…

Понадобилось несколько секунд, чтобы понять и собрать это дыхание в осмысленное слово: «ихор». Будто произнёс его кто-то чужой, не она. Селинины ресницы затрепетали и опустились, словно один только звук этого проклятия забрал у неё последние силы. Холодная рука скверны, казалось, легла на затылок – страх за неё стал осязаемым. Скверна уже училась говорить её голосом.

Стараясь не выдать дрожи, аккуратно расправил ворот её рубахи. Под тонкой кожей у ключицы тлело красноватое пятно, словно уголёк под пеплом. От него в стороны – к шее, к плечу – расходились ветвящиеся чёрные прожилки, местами теряясь в воспалённых тёмных участках. Это был недобрый знак. Подобное видел у обречённых, когда «возгорание» только начинает пожирать плоть. Резко отпрянул и дрожащими руками снова прикрыл рану тканью, будто грубая холстина могла скрыть метку неблагословенной.

— Потерпи, – прошептал ей и себе. – Ещё чуть-чуть. Дотянем, слышишь? Дотянем…

Двинулся дальше. Туман впереди постепенно редел, обнажая тёмные громады – то ли стены, то ли их призрачные тени. Сердце екнуло: возможно, это и были развалины того самого монастыря, где «колокола утонули». Поднял глаза к пустому небу и шепотом бросил туда короткую мольбу: если вы есть – помогите; если во мне ещё теплится что-то человеческое – не дайте ей сгореть.

Ответа не последовало. Ни небо, ни тишина не отозвались – лишь болотная вонь да гнетущее безмолвие. Опустил голову и сконцентрировался на пути.

Вокруг чавкала трясина. Переступал с кочки на кочку, ловя равновесие и стараясь дышать ровно. Вода у самых ног то и дело вздувалась пузырями гнили; жухлый тростник по бокам шептал что-то своё. Считал шаги, искал твёрдую почву. Где-то вдалеке выпь издавала тоскливый крик – одинокое уханье, похожее на стон утопленника. Звук сводил с ума, но… помогал держать ритм, не сбиваться.

На очередном относительно сухом островке снова опустил носилки и перевязал разорванную руку. Пропитавшаяся кровью тряпка ни на что уже не годилась. Наложил сверху последний чистый лоскут – их оставалось всего два. Жгло терпимо – жить буду. Кожа на ладонях за эти часы стёрлась почти в кровь; верёвки, на которых держались носилки, глубоко врезались, оставляя рубцы. Боль заставляла экономить каждое движение.

Туман отступил ещё сильнее – впереди раскинулась чаша тёмной воды. Из чёрной глади торчали перекошенные арки, словно рёбра огромной дохлой рыбы. Между ними здесь-там виднелись чёрные камни, поросшие мохом; вода между них застыла, будто стекло. Если это и был монастырь, то дорога к нему лежала по узким гребням да сгнившим бревнам, кое-где ещё проглядывающим из жижи. Далеко? – глупый вопрос. Ответ один: идти.

Вернулся к Селине, проверил ремни. Щека её соскользнула с валика, голова неудобно свесилась. Поправил положение, бережно устроив её, как мог, и прикрыл своим плечом от сырого ветра, что полз со стороны воды. Внутренний шёпот внутри то ли удовлетворённо усмехнулся, то ли захлебнулся и затих – точно зверь, который наконец подавился собственной злобой и отстал.

Оставшиеся несколько сотен шагов болото держало нас в своей податливой пасти ещё с полчаса. Вес носилок переносил с ноги на ногу понемногу, по капле – иначе сразу увязнуть. Несколько раз концы жердей проваливались в чёрную жижу, из которой вырывался тошнотворный дух сероводорода; каждый раз искал обход. В голову сами собой лезли бессмысленные числа – будто кто-то невидимый считал шаги. Заставлял себя не слушать.

Наконец тяжёлое болотное дыхание отпустило. Кочки под ногами сменились твёрдой почвой. Под сапогом заскрипел песок, влажный мох отступил, обнажив каменную кладку. Передо мной вырисовывались низкие стены с тёмными провалами – то ли бывшие кельи, то ли склады, уже не важно. Где-то рядом тихо шевелилась вода под камнями – слышалось тонкое «ш-ш», похожее на вздох чьего-то невидимого дыхания. Здесь пахло мокрой известью, ржавчиной и старым воском – запахом забытой молитвы.

— Ещё чуть-чуть… – хрипло сказал и осёкся, потому что слова застряли комом в пересохшем горле.

Дальше шёл словно на ощупь, нехотя переставляя ноги. Глаза уже плохо что различали – больше помнил, чем видел, где наступать, за какой выступ хвататься. Камни покрывал скользкий налёт, приходилось даже приседать под тяжестью носилок, чтобы не потерять равновесие. Под ногой вдруг провалился песок – отозвался пустотой: там зиял колодец или провал в крипту. Обошёл опасное место по дуге, придерживая ложе локтем, чтобы Селину не трясло.

Ветер переменился: сырой воздух стал холодным, настороженным. Тьма над развалинами казалась плотнее, чем где-либо. Сквозь разрывы в облаках мерцали редкие звёзды, как усталые недреманные глаза. На миг почудилось, что в этой черноте шевельнулся чей-то огромный зрачок и уставился прямо на нас. Отогнал морок. Шаг. Ещё шаг. Под ладонью – ремень носилок, за который держался, как за единственный смысл в жизни. Под пальцами слабо бился её пульс.

Первая арка осталась позади, вторая встретила острой каменной кромкой. На ней валялась почерневшая от воды деревянная иконка; рядом – истлевший в труху обрывок верёвки. Здесь явно когда-то бывали люди – давным-давно. Значит, всё же кто-то наведывается в это гиблое место.

Перевалил носилки через узкий пролом, сам протиснулся следом, затем подтянул ложе к груди. Ноги нащупали узкий каменный гребень, и влажный камень выдержал – не предал. Внизу, в темноте под нами, тихо клокотало: то ли били подводные ключи, то ли выходил пузырями болотный газ. Запах железа стал резче, бил в ноздри. За третьей аркой воздух вдруг ощутимо зазвенел – не в ушах, а кожей. Такой бывает в местах, которые кого-то ждут. Плечи поневоле опустились, шаги сами стали тише – словно ступал в чужой дом глубокой ночью. От руин веяло прохладной пустотой, но почему-то не враждебностью. Это одновременно обнадёживало… и пугало пуще прежнего.

Наконец нащупал относительно ровную площадку, прикрытую от ветра полуразрушенной стеной. Здесь камень был суше, по краям росли плотные подушки мха. Ноги сами собой остановились, упершись в землю. Медленно, с усилием опустил носилки, стараясь не дёргать Селину. Колени дрожали и не разгибались; локти горели тяжёлой ломотой – пришлось сесть прямо на холодную каменную плиту, иначе бы упал.

Темнота сгущалась, но глаза уже привыкли. В трещине противоположной стены мерцал слабый огонёк – ни факел, ни звезда. Едва уловимое, мягкое свечение, будто кто-то прикрыл ладонью крошечный фонарь. Первая мысль – морок, игра зрения. Но огонёк не исчезал, теплился непрерывно.

— Эй… — хрипло окликнул, стараясь не повышать голос. — Здесь нужна помощь!

Голос ушёл в камни и вернулся лишь слабым эхом шёпота из-под дальних арок. Огонёк дрогнул, точно прислушиваясь. Ветер донёс оттуда запах дыма – не костра, а тлеющих трав, с кисловатой ноткой настоев. В груди боли ожила было надежда.

— Тихо, — приказал себе, прокашливаясь. — Сиди… Не суетись.

Проверил ремни на носилках, машинально поправил одеяло вокруг Селины. Затем приложил ладонь к её горлу – пульс ещё теплился, слабый, но ощутимый. Дыхание неглубокое, чуть заметное. Лоб, на удивление, прохладнее, чем утром… но чёрный узор у шеи потемнел и расползся ещё сильнее. В голове сама собой закружилась обрывочная молитва, сорвалась на язык и тут же растаяла, как вода в сухом мху.

Справа послышался шорох – короткий, едва различимый, словно кто-то втянул воздух сквозь зубы. Затем – ещё один, ближе. Замер. Из тени стены отделилась неясная фигура. Невысокого роста, в тёмной накидке с капюшоном, плечи широкие. Лицо скрывала маска из плотной ткани с круглым фильтром, к которому приделана узкая медная трубка. В руке блеснуло короткое копьё с ремешком, опущенное остриём вниз. Следом, держа в поле зрения, выступил ещё один незнакомец, повыше – в такой же маске, но с лоскутом красной ткани, нашитым на нагрудник.

Они остановились на несколько шагов дальше. Не говоря ни слова, долго смотрели – на меня, на безвольное тело Селины, на окровавленные бинты на руке.

— Она жива, — тихо нарушил молчание. Голос сел окончательно. — И с ней… это. Ихор.

Первый человек – тот, что пониже, – чуть склонил голову набок. Тканевая маска шевельнулась, издав тихое гудение – видимо, они дышали через травяной фильтр внутри. Второй, не сводя глаз, сделал шаг в сторону, отрезая единственный путь к отступлению, но копья по-прежнему не поднял.

— Мы не враги, — продолжил как можно спокойнее, вынуждая себя говорить. — Шли всю ночь через лес и болото… Слышал, что здесь могут вытянуть эту дрянь. Если это вы – помогите. Заплачу… чем смогу.

Слова упали в тишину и растворились. Двое переглянулись – едва заметным жестом ладони. Первый неторопливо опустил наконечник копья, второй слегка повёл плечом навстречу, будто говоря: «тише».

— Здесь, — наконец произнёс низкий, глухой голос из-под ткани. Ровный, шероховатый, будто сама ночь заговорила. — Положи. И не трогай. Руку – тоже.

Кивнул и послушался. Осторожно отступил на полшага и разжал пальцы, отпуская носилки. Второй тем временем подошёл к Селине, присел возле неё, стараясь не касаться кожи, и вынул из-за пояса узкий нож с голубоватой, будто каленой стали, кромкой. Ловко надрезал окровавленную повязку у неё на шее, обнажая всю сеть чёрных прожилок. Маска склонилась ниже; медная трубка на ней тихо зажужжала.

— Глубоко, — констатировал первый, с хрипотцой. — Но не в сердце.

Слово «сердце» отозвалось внутри глухой волной, точно камень бросили в воду. Затаил дыхание. Второй кивнул и коротко свистнул, подражая болотной птице. Из мрака, откликаясь на сигнал, вышли ещё двое. У одного в руках был продолговатый ларец, у другого – жестяная лампа с мутным зелёным стеклом. Маска с лампой щёлкнула кремнем, и внутри засветился вязкий, зеленоватый огонь – тусклый, болотный. Свет лёг на кожу Селины мягко, не режа глаз, зато подчёркивая мрачный узор у её шеи.

— Отойди, — бросил низкий голос, кивнув на край плиты.

Сел там, где он указал, привалившись спиной к камню и прижимая ладонью покусанное предплечье. Рана пульсировала, но в пределах терпимого. Рядом один из них – высокий – поставил на камень крошечный мешочек. Оттуда сразу пахнуло резкой горечью и железом, будто сотней болотных трав одновременно. Этот запах вонзился в память: такие ароматы чуял когда-то в местах, где болезни умеют читать по воздуху.

— Держи тишину, — предупредил тот же ровный голос. — И не зови в себе ничего. Иначе не вытащим.

Сглотнул и кивнул. Внутри шёпот привычно дёрнулся, как зверь на цепи, почуяв угрозу… но тут же его осадил. Тишина, только тишина. Воздух вокруг словно густел – но становился спокойнее, покоряя волю. Двое в масках склонились над Селиной: один держал лампу, другой раскрыл ларец. Внутри заметил аккуратно разложенные стеклянные пиявки на серебряных крючках, плоские камни с насечками, мотки льняных нитей, тонкие иглы, крохотные пузырьки с чёрной меткой на пробках.

Началось чужое, непонятное ремесло. Стеклянные пиявки бережно легли на узлы чёрных прожилок у неё на шее – присосались не к крови, а прямо к самому рисунку скверны. Свет лампы падал сбоку – зеленый, точно вода в трясине, – покрывая кожу мутной плёнкой. Насечки на камнях поблескивали, словно впитывая в себя болезнь. Все движения незнакомцев были точными, выверенными, сухими. Никаких молитв, никаких заклинаний – только работа.

Сидел рядом и считал её вдохи. Каждая минута тянулась бесконечно, словно время само затаило дыхание. В голове сами собой вставали воспоминания: звон бьющегося стекла во дворе монастыря, голос игумена: «Мир всегда выбирает кровь». Нет… Отогнал их, стараясь думать о другом. Здесь выбирали жизнь – так решил. Пальцы сами нашли и сжали ремень носилок, удерживая в реальности.

— Дышит, — произнёс высокий маска через некоторое время. — Ровнее стала.

Пульс под ладонью тоже бился уже не так прерывисто. Тепло под её кожей изменилось – больше не было ни обжигающего жара, ни смертельного льда. Словно ровное, спокойное «да» поднималось из самых глубин её тела. Маска низкого чуть качнулась, будто он молча кивнул своему безымянному спутнику.

— Перелив… — коротко бросил он. Второй у ларца, не задавая лишних вопросов, достал ещё одну стеклянную пиявку и приложил её Селине на запястье – прямо на тёмную сеть прожилок, проглядывающую там. Трубка в его маске зажужжала громче, точно воздух стал гуще вокруг. Запах трав усилился – теперь пахло прелым мхом, полынью и чем-то смолистым, обжигающим ноздри. Сглотнул, чтобы не кашлянуть: нарушать их тишину не хотелось.

— Она выживет? — выпалил вдруг, сам того не желая. Голос сорвался на хриплый шёпот, полон боли и надежды.

Низкий даже не взглянул, ответил просто, твёрдо:

— Дошёл – значит, шанс есть. Трогать в себе тьму не будешь – вытащим. Если нет – утонете оба.

Его слова легли, как камни на дно болота – тяжело, неоспоримо. Сжал зубы. Внутри что-то попыталось поднять голову, закричать, торопить силой. Не смей! Задал этот импульс. Не звать. Не вмешиваться. Не отравлять их труд своим проклятым даром.

Время текло глухо и тягуче. Стеклянные пиявки постепенно теряли прозрачность, наливаясь густой тьмой. Камни чернели. Металлическая кромка ножа у пояса отражала зловещий зеленый отблеск лампы. Где-то далеко, со стороны болота, в последний раз печально крикнула выпь – и смолкла. Ночь сидела рядом, но больше не мешала.

— Достаточно, — наконец произнёс низкий. — Снимай.

Стеклянные пиявки сами собой отлипли от кожи, повинуясь неведомой силе, и плавно вернулись в ларец. На Селининой шее и руке остались лишь бледные пятна да тонкие следы, похожие на отпечатки крохотных пальцев. Чёрная сеть прожилок ушла глубже под кожу и поблекла до серого оттенка. Лампа в чужих руках дрогнула, сменяя зелёный свет на желтоватый, – и вскоре вовсе погасла.

— Спать, — негромко добавил высокий и взглянул. Сквозь прорези маски блеснули усталые глаза. — И ты тоже. Здесь тихо. Утром решим.

— Благодарю… — выдохнул хрипло, искренне, чувствуя, как слабеет каждая мышца.

Незнакомцы исчезли так же тихо, как появились, скрывшись во тьме развалин. И только тогда тело призналось, насколько же оно измотано. Привалился спиной к каменной кладке. Холод камня неожиданно ощущался… правильным – словно давал опору. Плечи сами опустились, лямки съехали. Голова тяжело откинулась и упёрлась в стену. Последнее, что успел сделать – протянуть руку и положить свою ладонь рядом с Селининой, не касаясь, просто чтобы чувствовать её тепло. А она была тёплой. Живой. Одно это перевесило в ту секунду всю тяжесть бесконечной ночи.

Веки сомкнулись, будто кто-то мягко закрыл их изнутри. Звук воды под камнями уходил куда-то далеко. Всё остальное – потом. Сейчас было важно лишь её ровное дыхание рядом… и тишина, в которой впервые за долгие часы нашлось место покою.

Глава 10 Болотная трясина

К рассвету в развалинах нас не приняли на долгий отдых: Переливники велели уходить к людям — держи север, город ближе, — и исчезли.

Тяжёлый запах гниения и прелой воды висел в воздухе. Я шагал по колено в холодной болотной жиже, цепко сжимая дрожащую руку Селины. Каждый шаг давался с трудом: ноги увязали, будто вязкая реальность самого болота пыталась нас остановить. Спина ныла от усталости, горло саднило от жажды — воды вокруг избыток, но пить её смертельно опасно. Селина шла почти без сознания, опираясь на меня всем телом. Её кожа была бледнее лунного света, а по шее и вискам переползали тёмные прожилки, словно чёрные корни под кожей. Отравление прогрессировало.

Каждый раз, когда я скользил или оступался, страх опаляющей волной прокатывался по груди: только бы не упасть, только бы не уронить её. Я чувствовал жар её тела даже через влажную ткань плаща — лихорадка жгла девушку изнутри. Она бредила, тихонько шепча что-то невнятное. Время от времени из её губ срывались обрывки слов: просьбы о помощи или, наоборот, отчаянные предостережения кому-то невидимому. Я пытался разобрать смысл, но в этом бреду не было логики — лишь отражение мучений, терзающих её разум.

Моё сердце сжималось при каждом таком звуке. Селина, ещё вчера такая жизнерадостная и стойкая, теперь балансировала на грани жизни и смерти. Воспоминание о том, какой она была всего лишь накануне, отозвалось болью в груди. Вчера вечером, когда мы выбрались из проклятого Леса Костяных Цветов, у нас был короткий привал на сухом пригорке у подножия холмов. Тогда Селина ещё могла улыбаться – уставшая, исцарапанная, но живая и в сознании. Я развёл маленький костерок из сыроватых веток, и в пляшущем свете огня её лицо казалось почти спокойным.

Помню, мы сидели плечом к плечу возле огня. Я молчал, глядя, как пламя вылизывает смолу из коряг, а Селина тихо напевала какую-то колыбельную мелодию, пока кипятила в котелке травяной отвар. Едкий дым костра щипал глаза, но его тепло дарило иллюзию уюта посреди дикого леса. Тогда она выглядела лишь слегка бледной – я даже подумал, что всё обошлось. Лёгкая царапина на её боку, полученная во время схватки с Тенью, не казалась опасной: Селина сама промыла ранку отваром трав и уверяла, что ядовитое жало чудовища её не задело.

— Не беспокойся так, — прошептала она с ласковой улыбкой, заметив, как хмуро я разглядываю багровое пятнышко на её перевязанной рубашке. – Жало прошло по касательной. Немного жжёт, но отвар чистотела должен вытянуть любую хворь. К утру останется лишь шрам.

«Шрам…» — это слово отозвалось во мне глухой болью. Я опустил взгляд на свои собственные предплечья, где под слоями грязи и засохшей крови скрывались странные метки. Мои шрамы. Казалось, будто кто-то выжег на коже изломанные руны – наследие каждого раза, когда я произносил проклятие. Я вспомнил, как ещё утром один из них, пересекающий левое предплечье, ныл и чесался как раз во время нашего побега из того леса. Тогда я не придал значения — списал на усталость и давнее зажившее ранение. Но сейчас, видя дурноту Селины, понимал: шрамы пульсируют не случайно. Магия внутри меня жива, она не унимается, требует выхода. И один из знаков — тот, что располагается на груди, прямо над сердцем — саднил особенно сильно, стоило задуматься о проклятии. Словно зудящий предвестник нового колдовства.

Заставил себя отвести взгляд от своих рук и выдавить слабую улыбку:

— Ты у нас настоящая лекарка, — негромко похвалил я, глядя, как она проверяет повязку на своём боку.

Селина фыркнула:

— Ученица лекаря, не более. Но… стараюсь.

Она осторожно потрогала повязку под рёбрами и тихонько добавила:

— Я должна была им стать. С самого детства мечтала лечить людей.

— Потому что умеешь сострадать, — мягко заметил я. — Не каждый рискнёт исцелять чужую боль.

Девушка покачала головой, задумчиво глядя в огонь:

— Иногда мне кажется, что я просто пытаюсь искупить свою вину.

Непонимающе нахмурился:

— Вину? За что же, Селина? Ты же никому не причинила зла.

Она грустно усмехнулась, продолжая смотреть на полыхающие угли:

— Мой отец говорил, что я родилась в проклятый день. В год моего рождения на наше селение обрушилась моровая хворь. Много людей умерло тогда… слишком много. А я — жива.

Она умолкла, и в тишине слышался лишь треск дров. По спине пробежал холодок. Селина родилась в день эпидемии… суеверные люди, вероятно, винили младенца в бедствии.

— Они думали, это из-за тебя? — тихо спросил я.

Селина кивнула, не отрывая взгляда от костра:

— Соседи шептались, что моя жизнь забрала чужие. Мол, оттого и плакала я беспрестанно в ту ночь — души умерших кричали во мне. Бабка-повитуха так и назвала меня – Ведьмино Племя. Отец отчаянно их прогнал, но… всё равно я чувствовала тень вины всегда. Словно сама природа заклеймила меня.

Она вздрогнула, опустив голову. Я видел, как блеснули на её ресницах слёзы, и внезапно возникло острое желание обнять её, защитить от этих воспоминаний. Но не посмел шевельнуться. Лишь тихо произнёс:

— Ты ни в чём не виновата. Просто родилась в жестокое время.

Селина слабо улыбнулась и наконец повернула ко мне лицо. В пляшущем свете огня её глаза сверкнули влажным блеском:

— Знаю. Поэтому и хочу помогать людям. Чтобы никто больше не погибал от проклятий и болезней. Чтобы… искупить хотя бы чужую боль, раз уж моя собственная жизнь началась с боли.

Она замолчала, и я вдруг понял, что она ждёт ответа – поделюсь ли я чем-то личным в ответ на её откровения. Доселе я старался избегать разговоров о себе: да и нечего было рассказать, собственное прошлое размывалось ускользающими картинами. Но сейчас, глядя на Селину, с каким доверием она смотрит на меня, почувствовал, что обязан раскрыться хоть немного.

— А я… — проговорил я хрипло, потом прочистил горло и попытался говорить спокойнее: — Своего детства почти не помню. Урывками — лица каких-то людей, осколки разных мест. Такое чувство, будто я вырос… не здесь.

Она слушала внимательно, склонив голову. Я продолжил, подбирая слова:

— Бывают сны, обрывки видений… например, небо, по которому летят железные птицы. Огромные птицы, с десятками людей внутри.

Селина моргнула, пытаясь понять услышанное.

— Железные… птицы? Это не метафора?

Усмехнулся:

— Боюсь, что нет. Они реально существовали… существуют… Сам не понимаю. Будто видения из чужой жизни.

Селина мягко коснулась моей руки:

— Возможно, это память предков? Или… пророческие образы? В нашем мире порой границы снов и реальности стираются.

— Может быть, — вздохнул я, не желая продолжать тему про железных птиц. Сомневаюсь, что кто-либо здесь способен представить себе самолёты. Да и сам едва помню их ясно — лишь тени в закоулках разума. — Одно знаю точно: кем бы я ни был прежде… теперь я проклинатель. И я ненавижу эту силу.

Непроизвольно сжал кулаки, чувствуя, как ноют шрамы на предплечьях. Селина молчала, и тишина повисла между нами, тяжёлая, как влажный воздух перед грозой. Наконец она спросила почти шёпотом:

— Потому что эта сила убивает?

Кивнул, чувствуя комок в горле. Перед внутренним взором возник серый лик Палача — его мгновенная дряхлость и пустые бельма глаз. Потом всплыли лица бандитов, которых поразил мой шёпот в лесу; монах, вспыхнувший факелом от проклятия в аббатстве… Каждый раз, когда я выпускал тьму наружу, кто-то умирал страшной смертью. И пусть это были враги или палачи — их муки теперь легли на мою совесть.

— Каждый раз, когда я колдую, расплачиваюсь чужой жизнью, — выдавил я хрипло. — Это неправильно. Я не просил эту силу, не желаю проклинать. Но мир… он раз за разом толкает меня. Если бы не шептал — мы бы не сидели сейчас у этого огня.

Селина положила ладонь мне на плечо. От её прикосновения по коже будто пробежал тёплый ток.

— Ты защищался, — негромко сказала она. — Защищал себя… и меня. Неужели предпочёл бы погибнуть тогда, на эшафоте, лишь бы не воспользоваться даром?

— Лучше погибнуть самому, чем убивать других, — прошептал я, опустив голову. — Иногда думаю так.

— Не говори глупостей! — неожиданно резко возразила Селина, и я поднял глаза. Её лицо вдруг стало очень серьёзным, почти сердитым. — Никто не смеет требовать от тебя жертвы собственной жизнью. Ты не чудовище, слышишь?

Она смотрела пристально, и я не сразу нашёлся, что ответить. В её глазах был гнев — из-за того, что я готов ставить свою жизнь ниже чужих. Мне стало стыдно: она так ценит жизнь, а я…

Вздохнул и прикрыл глаза ладонью:

— Я… просто боюсь стать чудовищем. С каждым днём всё труднее держать эту силу взаперти. И что, если однажды наделаю бед, сам того не желая?

— Значит, будем учиться контролю, — просто ответила она. — Вместе.

Услышав это «вместе», я удивлённо поднял голову. Селина смутилась и добавила тише:

— То есть… я постараюсь помочь тебе, чем смогу. Успокаивать, останавливать, если понадобится. Ты ведь уже столько раз спасал меня… Теперь моя очередь помочь тебе сохранить себя.

У меня перехватило дыхание. Едва ли я заслуживал такую преданность. В горле встал ком. Я отвернулся, чтобы она не видела, как на глаза навернулись слёзы.

— Спасибо, — прошептал я хрипло. — Я… правда ценю это.

Селина мягко улыбнулась, и мы снова погрузились в молчание. Но теперь оно было иным — тёплым, доверительным. Казалось, мы поняли друг друга глубже в этот миг, и между нами протянулась невидимая нить, связывающая судьбы.

Ночь опустилась на лес бесшумно. Мы решили спать по очереди. Дежурить первым вызвался я — после всего случившегося сон всё равно не пришёл бы скоро. Селина недолго спорила и, укутавшись плащом, прилегла у огня. Спустя несколько минут её дыхание выровнялось — она уснула, измотанная пережитым. Я подбросил в пламя ещё пару сучьев и уселся, обхватив колени, всматриваясь в темноту вокруг.

Лес спал тревожным сном. В ветвях то и дело шевелилась невидимая жизнь — между стволов мерещились чьи-то тени. Ночное небо над кронами деревьев скрывали тяжёлые облака, и лишь отблески тлеющих углей освещали небольшой кружок земли вокруг. Оглушительная тишина окружала — та самая, о которой ходили легенды. Говорили, здесь, среди гигантских белых цветов, растущих на костях, никогда не слышно эха: эти цветы похищают звук. Возможно, поэтому каждый потрескивающий шорох казался чужим шёпотом.

Шёпот… Я прислушался к себе. Внутри, на самом дне души, таилась тёмная сила — я чувствовал её, но пока она молчала. Видимо, насытилась недавней схваткой и теперь затаилась, выжидая. Однако стоило задуматься о ней, как на границе слуха будто скребнули когтем. Я напрягся, но вокруг всё было спокойно: Селина тихо дышала рядом, никаких угроз не ощущалось.

Прошёл час, может два. Я боролся с подступающим изнеможением, когда вдруг услышал всхлип — тихий, едва различимый в ночной глуши. Обернулся: Селина лежала ко мне спиной. Может, показалось? Но вот снова — приглушённое всхлипывание, словно она плакала, уткнувшись лицом в рукав. Сердце дрогнуло.

— Селина? — позвал я вполголоса.

Ответа не было — она лишь ещё крепче свернулась калачиком. Я не был уверен, бодрствует она или говорит во сне. Осторожно, чтобы не спугнуть, подвинулся ближе. Тогда и расслышал её шёпот — настоящий, не плод моего воображения:

— ...пусть моя душа останется чистой… Прошу… сохрани меня от тьмы…

Я застыл, боясь дышать. Селина молилась сквозь слёзы, думая, что я сплю и не слышу. Молила, чтобы душа её осталась чистой… от тьмы, что рядом. От меня.

Каждое её слово падало на сердце раскалёнными каплями свинца. Значит, она всё-таки видит во мне угрозу. Боится меня… боится скверны, которую я несу. И всё равно днём говорила о помощи и поддержке. Как же тяжело должно быть ей рядом с таким, как я.

Сжал зубы, чувствуя тупую боль в груди. В тот же миг чужой внутренний голос зашевелился, поднимаясь из глубин сознания: «Ты не можешь быть с ней, — зазвучал он масляно-мягко. — Свет и тьма не могут идти рука об руку… Однажды она отвернётся, как остальные. Зачем обнадёживать себя? Ты же чудовище, чудовище…»

— Замолчи… — выдохнул я одними губами, крепко зажмурив глаза.

Внутри черепа раздался тихий, издевательский смешок. Шёпот наглел, смелел. Уже не просто толкал меня на бойню, а пытался отравить разум сомнениями.

«Рано или поздно она бросит тебя. Или ты погубишь её — сам знаешь. Посмотри, как она молится. Она ведь чувствует истину…»

— Хватит! — вспыхнул я про себя, стараясь не выдать ни звука.

Осторожно поднялся, отступил от Селины, чтобы не разбудить. Сердце колотилось о рёбра, ладони вспотели. Сделал несколько глубоких вдохов, подавляя волнение. Нет. Я не позволю этой тьме забрать у меня последние крупицы человечности. Не позволю разрушить то, что есть между мной и Селиной. Да, ей страшно — и она имеет на это право. Но она всё ещё здесь, со мной. Не предала, не убежала… Днём она даже готова была утешать меня. Разве это не доказательство её добра?

«Добра, которое ты же и уничтожишь рано или поздно…» — прошипел внутренний голос.

— Ошибаешься, — тихо, но твёрдо ответил я ему.

Голос запнулся, будто удивлён моим сопротивлением. В груди кольнуло — шрам над сердцем вспыхнул и зачесался, меня охватила слабость. Но я не отступил, продолжая спорить с самим собой:

— Не дам тебе одержать верх, слышишь? Она верит в меня, и я… я тоже буду верить. Я защищу её. Докажу, что не чудовище. Ради Селины, ради себя…

«Пустые обещания», — фыркнул Шёпот, но тон его уже не был столь уверенным. В голове пульсировала боль, словно червь копошился у самого мозга, но я стоял на своём.

— Убирайся… — прошептал я, сжав кулаки.

В ответ — тишина. Только отдалённое злобное шипение стихало в глубинах подсознания. Меня всюду била дрожь — но не от ночного холода, а от этой внутренней борьбы. Лоб покрылся холодным потом. Мне удалось заставить тьму отступить — пусть лишь на время. Шёпот затаился, сдавшись или ожидая моего промаха.

Вытер дрожащей рукой лицо и обернулся к Селине. Она лежала тихо — наверно, уснула крепче, выплакавшись. Я поправил край её плаща, укутывая получше, и прошептал едва слышно, самому себе:

— Обещаю, я защищу тебя… даже от собственной тьмы.

Сегодня этот ночной разговор казался далёким, почти нереальным. Днём же сердце болота холодно принимало в свои объятия всякого, кто осмелится ступить туда. После Леса Костяных Цветов мы свернули на восток, избегая больших дорог, и путь лежал через эту мрачную трясину. Я надеялся, что болото сократит нам дорогу к ближайшему городу, Беззеркальному Граду, где Селине смогут помочь целители. Но болото оказалось куда опаснее, чем выцветшие тропы.

Вокруг простиралась бескрайняя топь, покрытая клочьями бледного тумана. Тут и там из чёрной воды торчали мёртвые деревья, их ободранные стволы выгибались, как спины утопленников. Под ногами чавкала грязь, жадно всасывая каждый шаг. Насекомые роились тучами: мерзкие комары и блестящие мухи липли к лицу, лезли в глаза. От их укусов на коже выступали зудящие волдыри, но у меня не было свободной руки даже отмахнуться. Одной рукой я обнимал Селину за талию, поддерживая, второй нащупывал впереди твёрдую опору, проверяя дорогу посохом.

Да, посох. Ещё утром я выдернул из болотной жижи кривую ветвь — обломок старого корня, чтобы использовать как опору. Без него мы уже утонули бы. Посох ощупывал путь впереди, измеряя глубину. В некоторых местах под тонким слоем мха скрывались ямы: один неверный шаг — и трясина засосёт по пояс, если не с головой. Я уже пару раз проваливался по колено, и каждый раз выбираться становилось всё сложнее. Силы на исходе.

— Ещё немного, милая… — прохрипел я, сам не узнавая свой голос. Он сорвался до хрипоты от жажды и усталости.

Селина не ответила. Голова её безвольно моталась у меня на плече. Я на миг остановился и приподнял её лицо ладонью. Глаза девушки были закрыты, губы шевелились в тихом бреду. От долгого перехода ей становилось хуже: лоб горел, губы потрескались. Она была на грани отключки. Паника кольнула меня: нельзя дать ей провалиться в забытьё в таком состоянии — может и не проснуться.

Похлопал её по щеке:

— Селина, прошу… ещё чуть-чуть, слышишь?

Она застонала, веки дрогнули. На миг взгляд прояснился, зелёные глаза посмотрели прямо на меня. В них плескалась мука.

— Больно… — еле слышно выговорила она. — Жжёт… внутри…

— Знаю, знаю, родная, — прорвалось у меня вместе с отчаянием. — Потерпи ещё, пожалуйста. Мы выберемся.

Селина закрыла глаза, через силу кивнув. Я нежно прижал её к себе. Что я могу сделать? Чем помочь? Мы одни посреди гиблого места. Ни лекарств, ни убежища. Лишь я — измученный, израненный, почти беспомощный.

Внутри шевельнулась крамольная мысль: а что, если попробовать колдовство? Я замер, поражённый самим собой. Хочу применить силу проклятий, чтобы спасти её? Но я не умею лечить — мой дар лишь калечит и убивает. Разве что… попытаться забрать её боль на себя? Переложить проклятие? Смог бы я такое?

«Конечно, возможно…» — тут же прошелестел сладкий голосок в сознании. «Прошепчи слово — и страдания уйдут. Твоя сила способна на большее, чем ты думаешь…»

По позвоночнику скользнул холодок. Шёпот — как хищник, он почуял моё замешательство и теперь вползал в мысли, извиваясь обещаниями.

«Скажи лишь одно слово… любое, что придёт в голову. Например: “Очистись”. Или нет — “Исцелись”. Попробуй!»

Перед внутренним взором вспыхнули картины: я кладу ладонь на грудь Селины, шепчу заклинание — и тёмные прожилки исчезают с её кожи, яд рассеивается, она открывает глаза, снова здорова…

— Нет… — выдохнул я, тряхнув головой, будто мог стряхнуть наваждение.

Зачем я вообще об этом подумал? Не знаю целительных проклятий. Да и существуют ли они? Тьма не исцеляет — она калечит. Может статься, цена за такую попытку окажется ужасной: искалечу её ещё больше или навсегда свяжу душу со скверной. Нет, слишком рискованно.

Снова двинулся вперёд, стараясь нести Селину как можно бережнее. Шёпот зашипел недовольно, но на время утих.

Ещё несколько шагов — и внезапно впереди показалось что-то похожее на сооружение. Я прищурился: из тумана вырисовывались кривые линии, не похожие на естественные деревья. Перевалившись через очередной валун, мы подошли ближе — и я разглядел старый мост. Вернее, то, что от него осталось.

Прямо посреди топи, над тёмной стоячей водой тянулись сгнившие сваи и обломки досок. Когда-то здесь пролегал настил — то ли дорога через болото, то ли охотничья тропа. Сейчас от него остались жалкие пять-шесть метров трухлявых досок, облепленных мхом. Остальная часть моста давно обрушилась и исчезла в зыбучей грязи.

Огляделся: болото окружало нас со всех сторон. Кажется, к мосту вела едва заметная старая дамба, поросшая осокой. Возможно, дальше снова начиналась твёрдая земля. Сердце дрогнуло от надежды: если сможем перебраться на ту сторону, глядишь — и край болота близко. Идти назад уже не было сил да и незачем. Только вперёд.

Приблизился к мосту. Первые пару брёвен выглядели прочными — толстые жерди, лежащие на сваях, выступали из воды сантиметров на тридцать. Если пройти по ним, а затем по уцелевшим доскам, можно добраться до середины. А оттуда, возможно, удастся перепрыгнуть на твёрдый грунт противоположного берега. Расстояние — метра три, не больше.

При мысли о прыжке с больной девушкой на руках внутри всё похолодело. Но другого выхода не было. Я бережно опустил Селину на ближайший кочкарник, чтобы проверить мост налегке. Девушка простонала, лишившись моей опоры, и осела, обмякнув.

— Сейчас, я мигом, — прошептал я, устраивая её прислонённой к корневищу.

Быстрыми движениями сорвал с себя пояс и аккуратно привязал Селину к корню, пропустив ремень у неё через грудь — чтобы не соскользнула боком в трясину, если окончательно отключится. Она чуть приоткрыла глаза, бессмысленно глядя перед собой.

— Я рядом, — сказал я, коснувшись ладонью её горячего лба. — Вон мост — я проверю его. Потерпи, ладно?

Селина не ответила, кажется, уже не сознавала моих слов. Я тяжело вздохнул, отпустил её руку и шагнул к мосту. Первое бревно скрипнуло под ногой, но выдержало. Осторожно прошёл по нему, удерживая баланс посохом. Доски скользкие от мха. Следующий шаг — гнилой настил чавкнул, проседая, но не проломился.

Вдруг позади Селина всхлипнула. Я резко обернулся: она дёрнулась, привязанная к корню, и едва не соскользнула с кочки. Боже! Я впопыхах не подумал, что её может дёрнуть. Бросился назад, чтобы устроить её поудобнее. Взвалил девушку себе на левое плечо, удерживая одной рукой за бедро, а второй поспешно развязал пояс — иначе как её нести дальше?

Впрочем, времени укладывать не было: нужно перебраться, пока силы ещё остаются. Я решил двигаться сразу с ней — медленно и аккуратно. Прижал её крепче, так что её ноги обвили меня спереди, а голова свесилась за спину. Так и понёс — как мешок с зерном, вполголоса повторяя успокаивающие слова, хоть вряд ли она их слышала.

Первый шаг — бревно снова прогнулось, но терпимо. Главное, не смотреть по сторонам на чёрную воду. Я чувствовал, как древесина ходит ходуном под ногами, шатается, но пока держит. Селина что-то забормотала у меня за спиной: кажется, она вновь начала метаться в горячечном сне.

— Тише, тихо… — умолял я, стараясь идти ровно. — Всё хорошо, я держу…

Мост заходил ходуном. Я чувствовал, как бревно под ногами съезжает в сторону — одну сваю давно размыло, конец брёвен держался на честном слове. Ускорив шаг, ступил на следующую секцию — и вдруг с треском доска провалилась у меня под правой ногой.

Едва успел перенести вес на левую — сердце подпрыгнуло к горлу. Под правой ногой зияла дыра, через которую наверх сочилась вязкая тёмная грязь. Мост медленно разваливался под нами. Оставалось метра три до конца настила — дальше только прыжок на берег.

Остановиться, перевести дух — не вариант. Я сделал ещё один шаг, но тут спину пронзила резкая боль: Селина дёрнулась, ударив меня локтем по лопатке. Она забилась в припадке; сознание то ли вернулось на миг, то ли её мучения достигли пика. Я пошатнулся. Рук хватило, чтобы не уронить её, но посох выскользнул из другой руки, с громким плюхом упав в воду.

— Ай! — вырвалось у меня.

Посох исчез в чёрной трясине мгновенно. Я застыл, раскинув руки, балансируя с живым грузом за спиной. Болото засосало мою единственную опору… Да ещё и Селина бьётся! Она хрипела и скрежетала зубами от боли. Одной рукой я держал её за бедро, второй попытался ухватить повыше — нащупал влажный лоб, прилипшие пряди волос. Надо было хоть как-то её успокоить, удержать.

Она внезапно закричала:

— Нет!! Пожалуйста… нет…

Резко и громко — будто на мгновение очнулась и увидела перед собой нечто ужасное. От неожиданности я вздрогнул, и нога поехала. Сырой мох предательски скользнул под подошвой. Равновесие ушло, всё тело резко повалилось вправо. Я попытался перешагнуть, но поздно — ударился плечом о столб моста, пальцы соскользнули. Вместе с Селиной мы рухнули вниз, пробивая остатки гнилых перил.

Холодная жижа сомкнулась над головой. Болото жадно хлюпнуло, принимая добычу. Вокруг сразу стало мутно и тихо. Вода оказалась куда глубже, чем я думал — мы ушли с головой. Глаза залепило грязью, в нос ударил серный смрад. Инстинктивно я разжал рот, но тут же нахлебался — вязкая тина залила горло, перекрыв дыхание.

Паника вспыхнула яростным огнём. Я судорожно взбрыкнул ногами, пытаясь нащупать дно, но ступни вязли в толстом слое ила. Руки всё ещё держали Селину, но хватка слабела: вода вырывала её из моих объятий. Нет! Собрав всё, что осталось от сил, я рванулся вверх, разрывая липкий слой грязи над нами.

Мы вынырнули. Я закашлялся, отплёвываясь. Голова шла кругом. Селина была рядом — я сжал её изо всех сил, удерживая на поверхности. Она не двигалась. Глаза закрыты, рот приоткрыт… должно быть, нахлебалась болота.

— Нет-нет-нет! — закричал я охрипшим голосом.

Вода вокруг колыхалась чёрными кругами. В нескольких шагах остатки моста окончательно погрузились, над поверхностью торчали лишь пара сломанных столбов. Там и тут плавали щепки да клочья мха. До твёрдой земли оставалось несколько метров — я видел, как из воды выступают корни и стебли травы, дальше туман скрывал берег.

Переступил ногами, пытаясь дотянуться до дна. Наконец правой ногой упёрся во что-то твёрдое. Дно! Пусть топкое, но можно оттолкнуться. Собравшись, я сделал шаг, потом ещё. Вода дошла до груди, затем до пояса. Вылезаем!

Но стоило сдвинуться, как иловое дно будто ожило: плотная грязь хлюпнула, образуя воронку. Ногу мгновенно засосало. Я пытался выдернуть её — куда там. Болото хватало, цепляло сапог, тянуло вниз. Я привалился боком к брёвнышку, выступающему из воды, и забросил вперёд Селину, уложив её тело на этот ствол. Теперь обеими руками ухватился за гладкую древесину, чтобы вытянуть себя.

В какой-то момент мне удалось высвободить ногу, но тут же увязла другая. Будто невидимые лапы под водой цепляли меня за лодыжки, стараясь утащить. Сердце колотилось в бешеном темпе.

На глаза навернулись слёзы бессилия. Неужели всё закончится здесь? После всего пережитого мы погибнем в безымянной трясине, бесславно утонем в грязи? Нет…

Я в панике огляделся, надеясь увидеть хоть что-то: ветку, корягу — за что можно зацепиться, чтобы вытащить нас. Но вокруг только рябь воды да стены тумана. И тишина… леденящая, гробовая тишина.

«Зови меня…» — внезапно донеслось отовсюду. Я вздрогнул. Это был не внутренний шёпот, нет — голос, искажённый и протяжный, будто раздался сразу со всех сторон.

«Зови меня. Дай слово — и обретёшь силу…» — тон звонкий, почти нежный, а слова — мои собственные мысли, только вывернутые наизнанку.

Узнал эту интонацию: Шёпот, но с каким-то новым оттенком — успокаивающе-соблазнительным. Словно любящий друг или мать, он заговаривал мне зубы. В ушах странно звенело. Шрамы на руках зазудели, а метка на груди разгорелась жаром. Тёмная сила внутри рвалась наружу.

«Одно слово — и болото отступит. Одно слово — и твоя любимая уцелеет. У тебя нет выхода… зови…»

Перед глазами поплыли чёрные мушки. Я оступился, теряя опору, и снова погрузился в грязь по плечи. Селина, как и прежде, лежала без чувств на поваленном дереве; лицо у неё побелело, губы посинели. Захлёбывается! Если не вытащить — через считаные минуты она умрёт.

— Чёрт!!! — закричал я не своим голосом, захлёбываясь то ли слезами, то ли болотной водой. — Спасите! Кто-нибудь!!

Эха не было — туман и болото проглотили мой крик, оставив лишь вибрацию в ушах. Никого. Никто не услышит, не придёт на помощь. Кроме…

Осознал, что уже шепчу. Губы сами собой задвигались, словно чужие:

— По—…

«Да… правильно… скажи: “Повинуйся” или “Расступись”…» — заливался мёдом голос в голове.

— По-ви-н… — чуть не сорвалось у меня с языка.

Но краем глаза я увидел лицо Селины. Безжизненное, бледное… и такое доверчивое, спокойное во сне, несмотря на хворь. Она верила мне, верила вчера, обещала идти вместе до конца. И я обещал защищать её — от тьмы в том числе. Неужели же сейчас, при первой смертельной опасности, я нарушу это обещание? Впущу зло, позволю ему снова творить свою волю через меня?

Образ Селины заполнил сознание, вытеснив наваждение. Я вспомнил её тихую молитву ночью: «Пусть моя душа останется чистой…» Она боялась заразиться моей тьмой. Если сейчас поддамся Шёпоту, если позволю ему спасти нас — какой ценой? Что он потребует взамен? Очередной шрам? Кусочек моей души? Или, хуже того, расплату возьмёт с неё? Нет, я не буду рисковать её душой.

— Н-не… не сейчас… — пробормотал я, не знаю уж, себе или голосу.

«ТЫ ПОГУБИШЬ ЕЁ!» — вдруг взревел Шёпот внутри, утрачивая притворно-ласковый тон. В одно мгновение он превратился в яростный рёв, словно сотня гневных голосов одновременно. Голова едва не лопнула от боли — в виски будто вонзились раскалённые спицы. «Глупец! Слабак! Ты же нужен ей! Спаси её любой ценой!»

— Заткнись!! — выкрикнул я, захлёбываясь.

Сам себя не узнавал: кричал во весь голос, охрипнув от надрыва. Но это помогло — пусть на миг, но разум прояснился. Я оборвал начало проклятия, не дав ему сорваться с языка. Сила оступилась, не получив нужного слова.

В ту же секунду Шёпот перешёл на истошный визг — а затем и вовсе стих. Лишь удары крови в черепе напоминали о его присутствии. Я почти оглох от внутреннего напряжения. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет наружу.

Но я не позволил тьме завладеть мной. Не в этот раз.

— Не… буду… колдовать… — выдохнул я обессиленно, едва удерживаясь на плаву.

Впереди, совсем рядом, смутно белел клочок суши — кочка перед берегом. Дотянуться бы… Я рванулся вперёд изо всех сил, вытянув руку. Кончики пальцев мазнули по твёрдой земле. Ещё чуть-чуть! Собрал остаток воли, подтянул колено, вытаскивая ногу из тины. Казалось, болото держало меня намертво. Но, видимо, отказавшись от помощи магии, я разозлил его меньше, чем если бы обрушил на него проклятие. Грязь нехотя отпустила ступню.

Сделал шаг и навалился грудью на небольшой островок суши. С трудом перекатился, вытаскивая и вторую ногу. Половина моего тела ещё оставалась в воде, но главное — центр тяжести был уже на берегу. Одной рукой вцепился в траву, другой подтянул Селину с брёвнышка к себе. Она соскользнула прямо на меня, и мы оба повалились на кочку.

Лежал несколько мгновений, не веря, что выбрался. Болото чавкало вокруг, словно негодуя, что добыча ушла. Селина безвольным грузом навалилась сверху. Я поспешно приподнялся, перевернув её на бок. Признаков сознания она не подавала, но, приложив ухо к её груди, услышал слабое-слабое биение сердца. Жива!

От облегчения я разрыдался. Горячие слёзы смешивались с чёрной грязью у меня на лице. Я рыдал навзрыд, крепко прижимая её к себе.

— Мы… сделали это… мы… вышли… — всхлипывал я, понимая, что она всё равно меня не слышит.

Вокруг стелился призрачный туман, но сквозь него уже вырисовывались ближайшие деревья: настоящий лес, а не мёртвые чахлые хворостины. До него было рукой подать — может, десяток шагов. Значит, болото вот-вот кончится. Ещё немного — и дальше суша.

Сморгнул слёзы и стянул с себя пропитанный грязью плащ. Завернул в него Селину, стараясь лишний раз её не шевелить. Надо было скорее уходить отсюда, но я едва мог дышать, не то что идти. К горлу подкатывала тошнота — болотная вода, отравленная гнилью, плескалась у меня в желудке. Из ноздри потекла густая тёмная кровь. То ли при падении ударился головой, то ли от перенапряжения. Чёрные капли падали на серый мох.

«Ихор…» — мелькнуло в голове, но я тут же отогнал эту мысль. Нет, просто кровь. Конечно, моя кровь.

Заставил себя пошевелиться. Нельзя задерживаться. Выдержат ли ноги? Я попытался встать — колени дрожали, но слушались. Пошатываясь, поднялся и вновь взял Селину на руки. Теперь, когда вокруг стало посуше, я мог нести её привычнее, держа одной рукой под коленями, другой за спину. Её голова безвольно повисла у меня на локте. Плащ свисал клочьями, цепляясь за кочки, но я упрямо шагал вперёд.

Остаток пути по болоту занял считаные минуты, хотя показался вечностью. Я едва переставлял ноги, стараясь ступать по твёрдым буграм и перепрыгивать через мелкие проталины. Грязь чавкала, но уже не хватала меня мёртвой хваткой — скорее неохотно выпускала из своих владений. Я не чувствовал ступней — то ли онемели от холода, то ли силы окончательно покинули ноги.

Когда под ногами наконец заскрипела не размокшая глина, а сухой щебень, я рухнул на колени. Мы выбрались на берег. Смешавшись со слезами, из груди вырвался хриплый смешок — то ли радость, то ли безумие. Мы выбрались!

Впереди начиналась рощица — чахлый, но живой лесок. Деревца росли редко, виднелись даже кусты. Земля под ними чуть возвышалась и, главное, была сухой. Болотная топь осталась позади. Позади…

На дрожащих ногах я отошёл под ближайшее дерево — сухую скрюченную иву — и там осторожно опустил Селину на траву у корней. Она всё ещё не приходила в сознание, но дышала, хоть и слабо. Краем плаща я вытер грязь с её лица. Ресницы дрогнули — может, очнётся?

— Селина… милая… — позвал я нежно, поглаживая её холодную щёку.

Веки дрогнули, она издала слабый стон. Затем с трудом открыла глаза. В мутном взгляде — ни понимания, ни осознания, только боль. Её всё ещё лихорадило, тело била мелкая дрожь. Но она жива, и я вознёс безмолвную благодарность всем богам, какие слышат.

— Мы спаслись… ты слышишь? — продолжал я говорить, стараясь вложить уверенность в голос. — Болото позади. Ещё немного — и будет город. Там лекари, помощь… Всё будет хорошо…

Не знаю, понял ли её помутнённый разум хоть слово. Селина слегка повернула голову, бессмысленно оглядывая рощу вокруг. Из пересохшего горла вырвался едва слышный шёпот:

— Г…де?..

— Уже близко к людям, Селина. Держись, слышишь? Не уходи… не смей умирать, — последние слова сорвались у меня с надрывом. Я снова прижал её к груди, а она, кажется, потеряла связь с реальностью и опять отключилась.

По крайней мере, здесь было безопаснее, чем в болоте. Надо перевести дух. Я привалился спиной к стволу ивы, не выпуская Селину из рук. Сердце ещё бешено колотилось, постепенно замедляясь. Кожа покрылась липким холодным потом. Я закрыл глаза на миг, хватая ртом воздух. Голова кружилась от слабости.

Несколько минут я просто сидел, пытаясь унять дрожь в мышцах. Гнев и отчаяние, страх за неё, борьба с самим собой — всё смешалось, выворачивая душу. Я пережил, пожалуй, самый страшный час в своей жизни. Хотелось кричать от бессилия, от злости на этот мир, на свои скудные силы… на самого себя.

— Прости… прости меня… — зашептал я, поглаживая её слипшиеся от грязи волосы. — Если бы я тогда… в лесу убил ту тварь быстрее, ты не была бы ранена. Если бы я лучше владел магией… нет, если бы вовсе не владел… ты бы не страдала сейчас рядом со мной…

Она, конечно, не отвечала. Лоб всё так же пылал, а пальцы на руках — даже сквозь перчатки было видно — побелели, так крепко она их сжимала в бреду.

Слёзы давно высохли, оставив внутри щемящую пустоту. Я поёжился: пока сидел, меня начал бить озноб. Вымок с головы до ног, а ветер, гулявший между деревьев, продувал мокрую одежду. Надо было разводить огонь. Но здесь, на опушке болота, всё было сыро: мох, трухлявые пни — вряд ли что-то загорится.

И всё же я поднялся, решив хотя бы попробовать. Если не согреться, мы оба можем не пережить эту ночь — либо замёрзнем, либо её доканает лихорадка.

Приложив ладонь ко лбу, глубоко вдохнул. Усталость накатывала тяжёлыми волнами, но я заставил себя осмотреть окрестности. В паре шагов виднелся небольшой скальный выступ — словно продолговатый валун, наполовину ушедший в землю. За ним, возможно, суше. Можно устроиться, прикрывшись от ветра.

Вернулся к Селине и поднял её на руки. К моему удивлению, справился легко — видно, страх за её жизнь на время заглушил собственные боли. Перенёс её за тот валун. Там действительно оказалось немного лучше: камень блокировал ветер, а под ним скопились труха и листья. Уложив девушку, занялся сбором хвороста: наскрёб охапку тонких сухих веток с ближайшего сухостоя. Несколько раз чуть не падал — резкая слабость накатывала после каждого усилия. В глазах плыло. Пару раз из носа снова текла кровь. Я упрямо вытирал её тыльной стороной ладони и продолжал работать.

Наконец, с горем пополам, небольшой костерок разгорелся. Я стащил с себя куртку и рубаху — они всё равно были мокрыми и грязными — отжал их, насколько мог, и разостлал ближе к огню. Остался лишь в промокшей до колен матерчатой нижней рубахе. Ладно, обсохну так.

Селину оставил закутанной в мой плащ. Он тоже весь вымок, но другого укрытия не было. Я присел рядом и подбросил ещё веточек. Огонёк окреп, разгоняя сгущавшийся вечерний мрак.

Сколько сейчас времени? Должно быть, вечер — тучи затянули небо с самого утра, так что определить трудно. К тому же до города, по моим прикидкам, было ещё не меньше полутора переходов пути. Сегодня мы почти не ели — разве что по нескольку сушёных ягод из наших припасов, да и те выронили в болоте. Воды… что ж, пить эту болотную жижу смертельно опасно, лучше терпеть жажду.

Когда костёр разгорелся устойчиво, я придвинулся ближе к Селине, проверил её пульс — кажется, ровнее, чем час назад. Лихорадка держалась, но хотя бы судороги после нашего падения стихли. Видимо, организм еле справляется, но всё же борется.

Она лежала с закрытыми глазами, дышала часто и неглубоко. Я заметил на её шее чёрную полоску — нет, две. Две тонкие линии вен тянулись от ключиц вверх. И на висках просвечивали синюшные сосуды. Яд распространяется… или проклятие? В нашем мире порой это одно и то же. Уж не Нечистая ли Тень её укусила? Если тварь оставила свою порцию скверны в крови Селины, то это не просто яд болотного создания — это магическое отравление. Тут бы пригодился противоядный эликсир на основе Ихора…

Ихор… снова это слово в моей голове. Я смутно помнил — вроде бы слышал его раньше, когда метеор упал на собор. Да, тогда, сразу после побега: из расколовшегося обломка звезды вытекала густая чёрная субстанция. Кровь богов, шептались люди, — Ихор. Та катастрофа, быть может, и наделила меня силой Шёпота… Но сейчас не время об этом думать.

Селине нужно помочь простой человеческой заботой. Я выжал платок и обтер ей лицо от грязи. Затем стянул промокшие сапожки с её ног и стал растирать ступни — холодные, как лёд. Огонь потрескивал, бросая красные блики на её бледные щёки.

— Селина… — позвал я тихонько, продолжая массировать её замёрзшие ноги. — Мы выбрались. Я разжёг огонь… Помнишь, ты рассказывала мне о кострах, которые любила в детстве? Проснись, посмотри на пламя…

Я говорил всё, что приходило в голову, лишь бы достучаться до её сознания. Бесполезно. Она не открывала глаз, лишь изредка бормотала что-то. Я придвинулся ближе, склонился ухом к её губам:

— …колокол… звон… переливается… Они идут…

Бред, ничего не понять. Какой ещё колокол? Какой звон?

Пригляделся к её лицу: казалось, она всматривается во что-то за закрытыми веками. Губы шевельнулись:

— Не… надо… туда… кресты… кровь…

Пугающий поток бессвязных слов. Галлюцинации, вероятно. Лихорадка рисует ей какие-то жуткие сцены. Или видения навевают окружающие нас странности? Я и сам заметил здесь, на краю болота, неладное.

Пока собирал ветки, спугнул чью-то тень меж деревьев. Сначала решил — померещилось, но потом отчётливо услышал звук, которого в природе быть не может: далёкий звон колокола. Да не простой звон, а будто переломленный, с рваным эхом. Словно кто-то ударил в колокол под водой, и звук расплылся, потеряв чистоту. Этот искажённый звон прорезал тишину на миг и затих, будто его и не было.

Тут же насторожился. Звон колокола… В глуши, на опушке заброшенного болота? Здесь ведь нет церквей, да и колокол звучал странно, не как церковный. Скорее — как погребальный набат, пропущенный через дуршлаг звуков.

Не стал говорить об этом Селине — ей сейчас лишние волнения ни к чему. Но сам тщательно осмотрелся вокруг. Сначала ничего: лес как лес — кривые осины, низкий кустарник, трава. Но справа от нашего костра я наткнулся на жутковатую деталь: между двух сухих стволов в землю были воткнуты деревянные кресты. Точнее, жалкие подобия крестов, наспех сколоченные из веток. Таких крестиков я насчитал три. Рядом валялись какие-то тряпки, пропитанные почерневшим веществом, похожим на запёкшуюся кровь.

Нехорошее предчувствие охватило меня. Я прошёл чуть дальше вдоль кромки леска — и увидел новое необъяснимое. У основания высокой осины темнело пятно — словно кто-то вылил смолу. Подойдя ближе, присел и провёл пальцами: густая чёрная жидкость липла к коре. Переливалась маслянистым блеском в отблесках далёкой молнии (где-то в тучах сверкнуло). Это была не смола — запах совершенно иной, металлический, с нотками серы и приторной сладости. Я судорожно вытер пальцы о мох. Ихор? Настоящий Ихор, как тогда на площади? Похоже на то… Откуда он здесь? Неужели осколок того метеора упал и сюда? Или это кровь какого-то чудовища?

Напряжение росло. Спиной я прямо чувствовал чьё-то присутствие. Казалось, за нами кто-то наблюдает. Чужое присутствие едва угадывалось — мурашки бежали по коже, как бывает рядом с невидимым человеком.

— Кто здесь?! — резко бросил я в полумрак, сорвав голос.

В ответ — ни шороха. Лишь мой собственный крик полетел в чащу и захлебнулся.

Повернулся назад, к костру, стараясь далеко от Селины не отходить. Споткнулся о корень — выругался про себя. Надо быть начеку.

И тут заметил ещё одну странность: на коре той самой ивы, возле которой лежала Селина, виднелись вырезанные символы. Я подошёл ближе, щурясь в пляшущем свете огня. Это были слова, нацарапанные чем-то острым: кривоватые буквы тянулись вдоль всего ствола. Проведя пальцами, ощутил шероховатые свежие надрезы — похоже, вырезали недавно.

Присмотревшись, прочитал: «Их кровь струится между миров…»

У меня сердце ухнуло. Странная фраза. Их кровь… ИХОР? Струится между миров… Я машинально оглянулся на тёмное пятно на осине. Похоже на кровь между миров, да. Какой-то поклонник падших звёзд тут побывал?

Надпись выглядела обрывком чего-то — может, цитата или предупреждение. Холодный пот снова выступил у меня на шее. Переливники. В памяти вдруг всплыло это слово (не тот ли Шёпот подсказал?). Я вспомнил легенды, краем уха слышанные о тайных охотниках, что выслеживают магов, собирают кровь богов — Ихор — и будто бы умеют проходить границы миров. Называли их Переливники — потому что видели то тут, то там, словно переливающиеся тени на стыке реальностей. И ещё потому, говорили, что они используют переливчатый звон колокольчиков, чтобы находить разрывы между мирами.

«Искажённый звон… кресты… капли Ихора… слова на дереве… след Переливников», — лихорадочно складывал я в уме. Неужели где-то поблизости действуют эти безумцы? Если да — нам грозит опасность не меньше, чем от инквизиторов. Они охотятся за такими, как я, ради моего проклятого дара… или души.

Кожа на руках покрылась мурашками.

Вернулся к костру, сел рядом с бесчувственной Селиной, пытаясь решить, что делать. Ночь близилась к полуночи. Болото позади — но впереди, возможно, новая угроза, притаившаяся в темноте. Шевельнувшиеся тени за деревьями могли быть Переливниками или их жертвами… Может, эти кресты — могилы? Или метки порталов? Не знаю.

Убегать в ночь сейчас безумие. Да и куда? До города быстрым шагом не меньше нескольких часов, а я измождён. Селина и подавно. Нет, вынужденный привал. Придётся рискнуть переночевать здесь, у огня, полагаясь на удачу.

Зарядил в костёр ещё несколько толстых веток и привалился спиной к камню, заключив девушку в объятия, чтобы согреть своим телом. На всякий случай положил под руку короткий обломок доски — единственное подобие оружия, что нашлось после утраты моего ножа. Если кто появится — хоть так защищусь.

Огонь потрескивал, бросая пляшущие тени на стволы. Где-то со стороны болота снова мелькнул слабый свет — будто бледный огонёк замерцал и пропал. Блуждающие огни… или кто-то ходит с фонарём? Я насторожился, но больше ничего не увидел.

Селина жарко дышала мне в грудь, лоб у неё был по-прежнему горячим. Но, кажется, дыхание стало ровнее, спокойнее. Пусть ей приснится что-то хорошее…

Поднял глаза к небу, надеясь увидеть звезду и загадать желание. Но небосвод скрывала бесформенная тьма облаков. Ни луны, ни звёзд — только густая чёрная мгла. Словно мир вокруг перестал существовать, остались только мы и крохотное оранжевое пятно костра.

— Пожалуйста, дай нам дожить до утра… — шепнул я тихо в темноту, не к кому-то конкретно — просто во Вселенную.

Неожиданно на мою тихую мольбу откликнулось эхо — дальний звук, похожий на перестук деревянных колотушек. Насторожился: снова странный шум. Прислушался — точно, оттуда, где виднелись кресты, доносилось тук… тук… тук, словно дерево стучало о дерево, медленно и ритмично.

— Кто здесь?! — выкрикнул я, крепче прижимая Селину.

Тишина. Звуки прекратились так же внезапно, как начались.

И вдруг, за миг до того как я решил, что у меня просто нервы сдают, между деревьев вспыхнуло синеватое свечение. Едва заметное, оно выхватило из тьмы силуэт — высокий, человеческий или почти, стоявший метрах в двадцати. Он держал что-то в руке — возможно, тот самый фонарь или колокол, из которого пробился свет. Я застыл — кровь стыла в жилах. Фигура неподвижно смотрела в нашу сторону, лица я не различил, только бледный овал… маска?

В голове тут же всплыло: Переливник. Это должен быть он. Глаза сами опустились к крестам — и я увидел, что под каждым крестом тоже горит голубоватый огонёк, едва различимый. Будто свечи на могилах. Но их же не было минуту назад!

— Что вам нужно?! — выдавил я, хотя сердце ухало от ужаса.

Силуэт не ответил. Лишь чуть склонил голову, будто прислушиваясь. Потом медленно поднял руку… и переливчатый звон вновь разнёсся вокруг. На этот раз громче, отчётливее. Уши заложило от вибрации. Я судорожно вскрикнул, зажав ладонью ухо. Шёпот внутри меня тоже завозился: чужая магия взбудоражила его, я чувствовал, как тёмная сущность встрепенулась.

— Уходите! — прокричал я в отчаянии, уже не скрывая страх. — Не подходите!

Фигура не сдвинулась ни на пядь. Только звон её колокольчика — если это был колокольчик — всё нарастал, наполняя пространство. Огни под крестами задрожали и поползли вверх — нет, это сами кресты поднялись! Оторвались от земли и поплыли в воздухе, как жуткие светляки, продолжая издавать тот звон.

Ужас сковал меня. Я обнял Селину и отпрянул к камню, почти закрывая её собой. Сердце билось где-то в горле. Неужели сейчас, когда мы только спаслись, появилось ещё нечто, что нас добьёт? Не могу… у меня уже нет сил ни сражаться, ни бежать.

«О, теперь-то ты позовёшь меня…» — внезапно глумливо прошептал внутренний голос. Шёпот с новой силой набросился на мой рассудок, ощущая смертельную угрозу. «Ну же, не будь дураком, шепчи скорее! Иначе это конец.»

— Нет… — прошептал я, из последних сил отталкивая возрождающийся соблазн.

Перед глазами потемнело. Я не мог оторвать взгляд от парящих крестов и бледного света. Звон уже был не просто звуком — он вибрировал внутри черепа, складываясь в странную мелодию. В ней слышались переливы каких-то слов на неизвестном языке. Шёпот внутри умолк, словно прислушиваясь к этой мелодии. Я тоже вдруг почувствовал… любопытство? Голос Переливника (а я уже не сомневался, что это он) был подобен песне китов, волны которой проникали в душу.

— Что ты делаешь со мной… — простонал я, покрываясь липким потом.

Тем временем кресты поднялись метров на пять и зависли над землёй. Синее сияние вокруг них пульсировало. Фигура за ними медленно сделала шаг вперёд, оставаясь в тени деревьев.

Я подскочил, раскорякой встав в оборонительную позу: в правой руке сжал подобранную доску, в левой — тлеющую головешку из костра.

— Не подходи! — сорвался мой голос почти на визг. — Я… я вооружён!

Глупая ложь, но что мне ещё оставалось. Переливник не ответил, лишь застыл, не выходя из темноты. Звон стал тише, летающие кресты начали медленно перемещаться — кружить вокруг стоявшей фигуры, как спутники вокруг планеты. Завораживающее зрелище, волшебное и зловещее одновременно.

Прошло несколько бесконечных секунд. Я стоял, дрожа от напряжения, не зная, что делать. Бежать? Но Селину не брошу. Попробовать напасть? Немыслимо — я еле держусь на ногах. Да и кто знает, что это за существо и насколько силён его колокол?

Неожиданно свет вокруг крестов замерцал чаще, ослепляя глаза. Я прищурился. Фигура шевельнула рукой в нашу сторону, и звон на мгновение изменился — стал короче, отрывистей. Почудилось или нет, но буквы надписи на дереве — «их кровь струится…» — болезненно вспыхнули синим. Точно: от них разом полыхнуло заревом, которое тут же погасло. Будто активировался какой-то символ.

Терпение моё лопнуло. Я не знал, что происходит, но ждать большего — смерти подобно. Стиснув зубы, шагнул вперёд:

— Оставь нас! Я знаю, кто ты… — невесть откуда взялась твёрдость в голосе. — Ты — Переливник, охотник за Ихором. Здесь нет ничего ценного для тебя! Уходи!

Фигура замерла. Затем раздался короткий смешок — или звон колокольчика исказился, превратившись в подобие смешка? Я увидел, как тень склонила голову к плечу, точно изучая меня. Потом послышался скрипучий голос, не похожий на человеческий:

— Выживай… пока можешь.

Опешил. Он говорит… со мной? Голос звучал глухо, словно из колодца, растягивая гласные. И по смыслу… то ли совет, то ли угроза.

Я не успел ответить: фигура развернулась и скользнула прочь меж стволов, растворяясь в темноте. Огни-кресты последовали за ней, гаснув один за другим. Звон стих. Лес снова погрузился в угрюмую тишину.

Остался стоять, не веря, что всё так просто кончилось. Ещё несколько минут я слышал лишь шумное биение крови в ушах — и ничего больше. Ни света, ни звуков. Кажется, Переливники ушли. Но были ли они вообще или я сходил с ума?

Осознав, что всё кончилось, я выронил из рук и палку, и головёшку. Колени подкосились, я опустился на землю, чувствуя смертельную усталость. Всё тело ныло, голова раскалывалась. Шёпот внутри не издавал ни звука — то ли притих после звонких чар, то ли тоже выбился из сил вместе со мной.

— Выживай, пока можешь… — повторил я шёпотом слова Переливника, уставившись в костёр. Синие блики ещё плясали перед глазами, заставляя сомневаться: а вдруг почудилось?

Но чёрные пятна Ихора на коре и обугленные выжженные буквы — всё осталось. Не почудилось. Что ж, быть может, мы им не нужны… пока. Но эта встреча повисла надо мной, как меч. Мир не даст нам отдыха. Едва мы избавились от одной смертельной опасности, впереди уже встаёт другая.

Склонился над Селиной: к счастью, она, кажется, ничего этого не видела и не слышала. Крепко спала беспокойным лихорадочным сном. Пожалуй, хоть что-то хорошо — хотя бы эту ночь ей лучше не знать о том, что происходило вокруг.

Подбросил пару веток в догорающий огонь и лёг рядом, обнимая её, стараясь поделиться теплом. Повязку на её боку я не решился трогать — там запеклась кровь вперемешку с болотной грязью. Без чистой воды сейчас не промыть, а лезть немытыми пальцами — только хуже сделать. Решил дождаться рассвета: может, наткнусь на ручей, тогда промою рану.

Перед самыми рассветными сумерками вернулся страх: а вдруг яд подействует, пока я сплю? Вдруг её сердце остановится? Я заставлял себя не сомкнуть глаз, прислушиваясь к её дыханию, считал удары сердца ладонью на её груди. Но измученное тело неумолимо брало своё: голова клонилась, глаза смыкались. В итоге в какой-то момент я провалился в тревожное забытьё, прижимая Селину к себе.

…Проснулся от холода. Костёр почти погас, вокруг серел предрассветный туман. Чёрные деревья торчали безмолвно, как и ночью. Я мгновенно проверил: Селина всё так же лежала рядом. На лбу — холодный пот, но дышит ровнее, и цвет лица не такой смертельный, как был вечером. Кажется, опасность понемногу отступает. Или, по крайней мере, приостановилась.

Пошевелился, стараясь не тревожить её сон. Мы всё ещё живы. Богам спасибо… Может, те призрачные охотники решили оставить нас, посчитав полумёртвую девушку не представляющей интереса, а меня — беспомощным и не стоящим усилий. «Выживай, пока можешь», — эхом звучало в голове. Значит, пока можем, надо убираться отсюда как можно скорее.

Осторожно поднялся. Тело жутко ныло: мышцы за ночь окоченели, да и после вчерашних подвигов не осталось ни одного целого места. Каждая старая рана, каждый шрам саднили. Особенно покалывало грудь и левое предплечье — эхом ушедшего дня, когда я чуть было не выпустил Шёпот на волю. Да и тень моя всё ещё дрожала и искажалась после того сбоя. Но шрамы — и хорошо. Лучше боль от старых меток, чем новые метки ценой новых трагедий.

Собрал остатки наших вещей: плащ, промокшую куртку. В рубахе спать на мокрой земле было не лучшим удовольствием, но она хоть чуть подсохла на теле. Надел верхнюю одежду обратно — всё липкое, на ней запеклись бурые разводы грязи. Ничего, в городе отмоемся…

Наконец, убедившись, что на месте ночёвки мы ничего не забыли, я снова взвалил Селину на руки. Она что-то зашептала сквозь сон, но не проснулась. Я зашагал прочь от болота, между редкими деревцами, ориентируясь по бледнеющему на востоке небу. Где-то там впереди нас ждали люди — а значит, надежда.

Перед самым выходом из рощицы я оглянулся напоследок на место, где ночью стояла та фигура. В сером тумане ничего не различалось — лишь покачивались лохматые вершины кустарника. На душе было неспокойно: будто кто-то поставил на мне метку внимания. Теперь я знал, что мы на пути не одни. Инквизиторы, чудовища, чума… и вот ещё тайные охотники за Ихором. Мир сжимает кольцо вокруг меня.

— Выживу… — тихо произнёс я, поклявшись себе. — Пока могу — буду идти. Ради неё, ради ответа. Выживу — несмотря ни на кого.

Селина слабо шевельнулась у меня на руках и прижалась ближе, будто услышала. Я опустил взгляд на её утомлённое лицо и прошептал:

— Мы выживем, слышишь, Селина? Не сдамся. Я обещал.

Она мирно спала. Я улыбнулся одними уголками губ и переступил через последний валун на краю топи. Впереди лежала равнина, усыпанная бурой травой и редкими чахлыми ёлками. Где-то вдали должны показаться первые крыши Беззеркального Града. А пока — мы идём.

Ноги дрожали, тело казалось налитым свинцом, но я сделал первый шаг, потом второй. Болото осталось позади, растворяясь в утреннем тумане, словно страшный сон. Впереди был новый день — а значит, шанс на спасение.

Глава 11. Беззеркальный Град

Стены вышли из тумана без единого блика — серый, мокрый камень, будто по нему протянули грубую ткань и вытянули всю искру. В проёме ворот — доски с вытертыми ликами: не сияние, а гладь, отполированная тысячами ладоней до глухого молчания. Селина висит на моём локте тяжёлым жаром; её дыхание рвётся короткими толчками, как у бегуна, которого заставили бежать дальше.

У ворот стоят двое. Закопчённые дублеты, на нагрудниках — белой краской перечёркнутое зеркальце, знак местной веры в то, что отражение тянет беду. Ладонь первого поднимается на уровне моей груди — стой. Голос не грубый, но ровный, как лезвие линейки: он привык, что его слушают.

— Куда? — коротко, не тратя слов.

— К лекарю, — отвечаю без уверток. — Ей худо.

Его взгляд скользит к моим ножнам, к пряжке пояса, к медной кружке, что в солнечный день любит блеснуть. Кивок — снимай всё, что отражает. И железо тоже. Пояс ложится на камень; кружку заворачиваю в тряпицу, прижимаю ладонью — чтобы не звякнула.

— Зеркал при себе нет? — второе дежурное.

— Нет, — и это правда.

Страж снимает с шеи матовую пластину на шнурке — протягивает.

— Пропуск. С ним вопросов меньше. Народ нервничает, — сухое пояснение, будто из учебника.

Вешаю шнурок на шею, край пластинки упирается в ключицу. Ворота за спиной сходятся тяжёлым вздохом, словно крышка сундука. Узкая улица впускает нас внутрь — дома нависают плечами, карнизы клюют прямо над лбом, звук шага отдаётся странным эхом, словно меня повторяют с задержкой на вдох. Шепчу Селине в висок: «Потерпи». Камень возвращает обломок — «…терпи…» — и проглатывает остальное.

Люди идут быстрые и глухие: платки натянуты до бровей, у мужчин воротники подняты, взгляды скользят по мостовой, избегая встречных. Вместо вывесок — эмблемы: ступка с пестиком, чашка, жгут, ножницы. Названий нет, только понятные знаки. Пахнет холодным маслом, вялыми травами и тем, что город, храня страх, не даёт ему пахнуть сильно.

Женщина с корзиной едва не задевает меня за плечо и дёргается, будто от искры. Жетон на моей груди делает своё дело — она бросает быстрый взгляд на Селину, прикусывает губу, словно споря с собой, и наконец выдыхает:

— Марианна. Улица Двенадцати Колодцев. По стрелкам с кружками… третий дом.

Указатели и вправду с кружками — двенадцать выбитых в камень окружностей в ряд. Колодцы здесь прячут под каменными крышками и запорами, как прячут зеркала: вода не должна смотреть в небо. Дым из низкой трубы тянется тонкой ниткой — там, у третьего дома, над дверью висит эмалевая табличка «Цирюльник». Для этого города эмаль — словно вызов: блеск без блеска.

Дверь толкаю плечом. Внутри тесно и сухо. Полынь забирается в нос, уксус щиплет глаза; под столом кто-то оставил старый тапочек — тёплая деталь среди строгих запахов. На кушетке свернулся старик, тянет одеяло к подбородку и шипит, как чайник, увидев чужих. Из глубины выходит женщина в холщовом халате; волосы собраны в тугой пучок, пятна на рукавах говорят, что она давно не делит вещи на те, что отмываются, и те, что нет.

Её взгляд мгновенно впивается в лицо Селины — та тихо ахает, без театральности, и уже командует:

— Барт, сместись.

Старик ворчит привычно, но уступает место, как уступают в храме место иконе, которой хуже. Опускаю Селину на матрас, ладонью поддерживаю затылок — валик жёсткий, нельзя дать ей удариться. Женщина приносит таз, полощет ветошь, берёт пульс, приподнимает веко, всматривается так, как всматриваются те, кто каждый день видит по десятку похожих бед.

— Сколько держится жар? — деловито, почти сухо.

— Вторые сутки, — отвечаю. — Рану в дороге обработали, гноя не было.

Её взгляд косо соскальзывает на мой закатанный рукав, на кожаную перевязь на предплечье, на полоску бинта у Селининой шеи. Рот молчит, руки уже действуют. На стол летит склянка с мутно-зелёной жидкостью, в ладонь падает мешочек трав; холстина шуршит по доске, ножичек отмеряет, как сапожный, порцию. Два точных движения — и горькая смесь оказывается между её губ. Селина сглатывает с кашлем, веки дрожат, дыхание распадается на более длинные промежутки — сон подтягивает её мягко, как нянька.

На шрам у шеи ложится компресс — подорожник в уксусе, а поверх — тугая повязка. Пальцы Марианны движутся так, будто они всю жизнь только и делали, что завязывали узлы, которые должны держать. Колени наконец отпускают меня — ткань брюк скрипит по полу, как старая доска.

— Теперь — вон, — говорит, не поднимая голоса. — Ей покой. Тебе — не путаться под ногами. К вечеру вернёшься.

Край кушетки в пальцах — как край карты, за которым ничего нет. Глотаю воздух — он сухой.

— Справится? — выходит глуше, чем хотелось.

— Молодая, — отвечает уже мягче. — Справится. Я своё сделаю.

Киваю. Смотрю на её дыхание — уже ровнее; на лоб — влажный, но не обжигающий. Выхожу, и город на пороге обрушивается всем своим весом: шум — глухой, свет — серый, воздух — холодный. Жетон на груди — слабая защита; куда крепче — привычка держать плечи ровно.

Первая вывеска-знак с чашей приводит в трактир. Комнатка низкая, потолок давит; масло в лампах коптит, стены затянуты тряпками вместо зеркал. Стол у стены — самое тихое место: спина защищена, обзор есть. Ставлю кружку на стол — нужна причина сидеть, чтобы никто не спросил: «Чего тут занял место без толку».

— Эля? — хозяин вытягивает слово осторожно, будто проверяет, не обидит ли.

— Кружку. И хлеб, — отвечаю просто.

Монета исчезает в его ладони, как косточка в тесте. Горький глоток возвращает в пальцы кровь, хлеб ставит в животе точку, от которой можно мыслить. Вокруг стоит приглушённый гул, словно заговор. У очага двое шепчутся про казнь; в углу кто-то перебирает чётки, не произнося молитв; у дальней стены закутанная фигура сидит неподвижно — не пьёт, не ест, лишь слушает.

Скрип лавки — напротив опускается высокий, костлявый мужчина. Глаза закрыты чёрной лентой — не ткань, а словно ошейник судьбы. Лента сидит неуклюже, но он держит её с таким видом, будто это часть лица.

— Про беду спрашивал? — голос хриплый, с мягкой усмешкой. — Угостишь старика глотком?

Сдвигаю кружку к его руке. Пальцы находят край уверенно; он пьёт, вытирает рот рукавом и, словно мы давно знакомы, добавляет:

— Брано. А ты кто?

Имя — нитка. В этом городе не всякую нитку стоит отдавать.

— Рэй, — вылетает первое, что приходит на язык. Не лучшее, не худшее.

— Без имени тоже живут, — криво усмехается он. Костлявая ладонь ложится на моё запястье неожиданно крепко; пальцы его слушают пульс или просто держатся, чтобы не уплыть.

— Тут люди слепнуть стали и умирать. Не все подряд — будто по нитям. У аптекаря жена захлебнулась кровью, дети к утру ослепли. На другой улице пятеро завыли — и тоже. Одна старуха осталась; волосы у неё за ночь стали как снег, — говорит он негромко, ровно. — Сказала: зелёные молнии плясали по стенам. А в зеркале… — он усмехается, — хотя у нас зеркал нет, у неё было тайком.

Желудок сжимается жёстким узлом. Такие схемы я уже видел: беда не идёт по мостовой, беда идёт по связям. Воздух в трактире становится гуще, словно его мнут руками.

— Дальше? — спрашиваю тише, чем собирался.

— Как обычно, — Брано вздыхает. — Искали ведьму. Нашли. На площади — камнями. Подмастерья заодно порвали. Теперь град пахнет страхом и кровью. У страха руки длиннее закона, — говорит он как человек, видевший такое не раз.

Взгляд сам уплывает к его повязке.

— За что тебе… — слово само ищет дорогу, — это?

— Писарем был у инквизиторов, — отвечает без жалости к себе. — Много жизней по моим бумагам ушло. Когда беда пришла — ткнули носом: «Ты писал — ты и навёл». Вернулся в град — утопить хотели. Выцарапался. Заплатил зрением. Сказал: заберите, чтобы не видеть вашего зла. Отстали: слепого бог покарал — им хватает, — ухмыляется беззубо. — А мне легче: меньше страшного вижу.

Горькая судьба ложится на стол между нами, как чужой нож — никто его не берёт, но оба видят. Хлеб встаёт в горле комом.

— Лорд ваш? — спрашиваю, чтобы понять, кто здесь держит поводья.

— Сидит, — пожимает плечами. — Ему удобно, когда народ сам себя грызёт. Инквизиторов обещали — не пришли. И бог с ними. Хуже не станет.

Пауза тянется, как нитка от лукавых слов до простых. Он наклоняется ближе, и его хриплый голос переходит в шёпот.

— Байку хочешь? За кружку.

Снова подвигаю к нему кружку. Улыбка у него худая.

— Давно пришла сюда красавица, колдунья. Живая, словно отражение. Мужики головы потеряли, бабы злобу копили. Окружила себя зеркалами, каждая стена — лицо. Кузнец влюбился — полез ночью в окно. А в стекле увидел не её, а рогатого. Закричал, сорвал с петель ставни — «ведьма!» Дом спалили. Главное зеркало треснуло и разошлось на осколки. Трещина осталась — в земле, да, — он чуть склоняет голову, — и, говорят, в небе.

Слово «трещина» встаёт в солнечном сплетении камнем. Любая сила оставляет шрам; по шраму потом течёт всё, что любит течь — беда, слух, чужие шаги. Перед глазами на миг вспыхивает стекольный звон; голоса, что любят выкрикивать «кровь, кровь»; шёпот, поднимающийся из-под пола.

— С тех пор боимся отражений, имён и теней, — Брано качает головой в повязке. — Воду мутим, лужи засыпаем, стекло прячем под тряпку. Говорят, назовёшь имя — оно падает в трещину, и кто-то чужой берёт нитку твоей судьбы. Смешно? А вера — штука, которая крепче проклятия.

Слова ложатся рядком, как камни в брод. Под пальцами кружка теплеет; под кожей — неспокойно и холодно. Любое моё «слово» — риск наделать новых трещин. Любое неосторожное движение — звук, который начнёт жить своей жизнью в этом городе.

Хозяин трактира прокашливается в дальнем углу; две женщины у очага замолкают, прикусив язык; закутанная фигура у стены будто поворачивает в мою сторону пустоту, скрытую тканью. В животе голод даёт о себе знать, но есть уже не хочется.

— Не бери всё это на сердце, — Брано разжимает ладонь и отпускает моё запястье. — Гость уедет — пусть не таскает чужую беду. Своей хватит.

Встаю. Кладу монету на стол — чтобы никто не запомнил меня должником. Улица встречает холодным светом и гулом, словно улей. Серые тряпки в окнах не пропускают блики; где-то дёргается верёвка — сушат бельё; где-то бубнит торговка — ругань без имён. Воздух пахнет мукой; хрустальная сухость мучной пыли режет ноздри. На углу слепец с шестом слушает мостовую, склонив голову; его шест бьёт по камню, словно отсчитывая пульс.

Шаги сами несут к улице Двенадцати Колодцев. Хотелось бы вернуться к Марианне раньше времени — просто постоять у двери и послушать, как дышит Селина. Но мозг упрямо требует хоть какой-то картины мира: что за град, что за трещина, чем он живёт, кроме страха. Чем меньше белых пятен — тем меньше шансов наступить на чужой нерв.

Рынок распластался между домами, как ширма. На прилавке — морковь, так и не отмытая от земли; крошечные яблоки с пятнами; пучки лука, перетянутые ремешками. У продавцов на шеях висят те же матовые жетоны; покупатели переглядываются и торгуются шёпотом, будто ценой можно обмануть беду. За бочкой с крупой дети играют в «камни»: кидают камешки в лужу, а потом глиной размазывают блики, чтобы не осталось и следа. Взрослые смотрят на это без улыбки — тут так принято.

Возле одного из колодцев женщина приподнимает крышку, подставляет ведро и сразу захлопывает обратно — не давая воде смотреть наверх. На доске с именем улицы ножом выскоблены чужие буквы, поверх — нацарапана руна из двух полос, которую, кажется, чертят от сглаза. Всё, что связано со взглядом и отражением, здесь завязано в тугие узлы.

Слева от рынка переулок уходит вниз по склону, и в него натекают звуки. Там растёт гул, у которого появляется центр. Подошва сапога отщёлкивает по камню, и этот звук вдруг проваливается в общую воронку. Слова «бей» и «ведьма» вырастают из общего шума, как шипы.

Кусок хлеба и солёный сыр покупаю не думая — рукам нужно дело, чтобы не тряслись. Жую на ходу, чтобы голова не закружилась от пустоты. В груди тем временем собирается тонкая стальная пружина — предчувствие, что сейчас придётся держать себя в руках, как держал когда-то шаткий мост над трясиной. Плечи опускаются ниже, спина выгибается чуть, чтобы легче было проталкиваться между людьми. Жетон под рубахой холодит кожу — странная утешительная мелочь.

Улица выводит в щель между домами, и оттуда уже доносится, как кто-то разгоняет воздух руками. Толпа любит звук, что собирается в кулак. Площадь там, где бьют, всегда одна и та же: фонтан без воды; каменная чаша, засыпанная щебнем; стена с пятнами копоти, где вчера горело что-то, а сегодня будет другое.

Делаю широкий вдох и отступаю в тень — не бросаться, не бежать. Нужна точка, из которой видно. Нужен край, откуда можно отступить. Нужен шаг, которым не испортить всё сразу.

Делаю шаг. Ещё один. Впереди гул становится плотным; воздух теплеет, словно там уже горит огонь, хоть пламени и не видно. В конце переулка мелькает край площади — камни блестят не блеском, а мокрой серостью. Кому-то там сейчас будет очень больно. И если шаг будет неправильным, боль достанется всем.

Ещё полшага — и сквозь плечи людей мелькает затылок, чужое лицо, кляп. Камень поднимается чьей-то рукой, и рука дрожит не от жалости, а от азартной ненависти. Зубы сами стискиваются, язык прилипает к нёбу. Тело рвётся вперёд. Голова — ещё держит.

Плечо слева вдруг касается моего — чья-то ладонь ложится на него крепко, будто клещ. Запах золы и пота подсказывает, кто это, раньше голоса.

— Тише, — шепчет у самого уха. — Не ходи.

Голос не приказывает — он принимает на себя часть моего веса. Я слегка оседаю в тень и поднимаю взгляд выше — туда, где всем кажется, что решения принимаются без нас.

Слов уже не разобрать; слышен лишь общий гул, в котором тонут любые имена. И в этом гуле, где-то в самой глубине, звучит короткий, сухой удар, точно камень о камень.

Площадь выползла из тесных переулков вместе с гулом, как зверь из норы. Воздух дрожал, как натянутая кожа барабана: каждый выкрик ударял и долго не гас, отражаясь от каменных стен, обтянутых серой тканью. У разбитого фонтана толпа собралась плотным кругом — сорок, может, больше; голоса рвались хриплыми клоками. В чаше фонтана вода давным-давно засыпана щебнем; влажный камень чернел плесенью, по краю расползались серые потёки, будто здесь недавно тушили огонь. Двое тащили женщину за волосы — голова запрокинута, из-под спутанной пряди текла кровь, губы заткнуты кляпом из скрученной тряпицы. Мальчишка с ободранными костяшками поднял камень; грязное ребро вспыхнуло тусклым светом, и на миг показалось — в ладони у него осколок зеркала.

— Ведьма! — рявкнул кто-то из первого ряда. — Мочи!

В груди ударила пустота, будто нога нащупала внезапную яму под собой. В чужих чертах на миг дрогнула Селина — так же беззащитна, если схватят вот так: двое за волосы, третий в живот ногой, а остальные радостно держат круг. Пятка сама нашла опору, плечи подались вперёд, и тело почти рванулось в середину — вытолкнуть одного, сбить второго, успеть подхватить. Чужая ладонь легла на плечо и вдавила вниз, в прохладную тень стены.

— Не делай, — прохрипело у самого уха. — Порвут и тебя.

Обернулся — Брано. Чёрная лента на глазах, серая зола на скулах, сухие губы дёрнулись, будто он усмехнулся не мне, а городу. Пальцы у него костяные, но держат крепко, как клещи; от ладони пахнуло старым деревом, медью и слабым пивом.

— Соседка моя, — сказал он, едва шевеля губами. — Не спасёшь. Круг голодный.

Камень ударил. Толпа взвыла так, что внутри всё съёжилось, словно от куска холодного железа на зубы. Кто-то начал хлопать ладонями в такт, чтобы крик не распался. В этот шум соскользнул тонкий женский визг — как нож по глиняной миске. Горло стянуло железом. Брано потянул меня в бок, в щель переулка, куда гул входил уже полузадыхшимся, ломался о сырой камень и глох. Там стояло вязкое амбре: старые тряпки, тухлое масло, жухлая капуста; по стене струилась тонкая струйка — не вода, помои. С площади ещё летели отдельные крики-осколки — радостные, как детский визг у костра, только пахли кровью.

— Безумие, — выдавил я, упираясь ладонью в шершавый выступ. Камень холодил кожу, тянул вниз.

— Так и живём, — буркнул Брано. — Лорду удобно: когда народ сам себя грызёт, закон спит. Идём. Тебе к девчонке.

Переулок то расширялся, то снова сжимался, и приходилось протискиваться плечом, касаясь стены курткой. Небо темнело сиренью. Из каждого окна глядел только прямоугольник чёрной ткани вместо стекла — редкие свечи рисовали на ней мутные пятна. У дворовых дверей висели связки трав, завязанные тугими узлами; где-то под навесом сохла бельёвая тряпка с выведенной углём руной — две полоски крест-накрест. Шаги ускорились сами; стоять было невозможно: каждый раз, когда останавливался, сквозь камень слышалась площадь — словно сердца этого города были вшиты в стены.

Дверь «Цирюльника» ткнулась в плечо и распахнулась, пропуская внутрь резкий травяной запах. Марианна наклонялась над фитилём лампы: дала огню прижиться, прикрыла стекло ладонью, чтобы свет не бросил на стены лишних бликов. На кушетке — Селина: спит, дышит ровнее; щёки не горят, лоб влажно мерцает. Колени мои подкосились сами, пальцы нашли её ладонь — прохладнее, чем утром. Жива.

— Не буди, — шепнула Марианна, не отрывая взгляда от лампы. — Мак делает своё. К утру встанет.

— Спасибо, — ответ пришёл воздухом, не словом. Смотрел на ключицу, как она ходит под кожей; считал вдохи, как считал ступени в катакомбах.

— Любишь её? — спросила Марианна ровно. Не укол, не насмешка — как ставят диагноз «жара нет».

— Она — мой единственный человек.

Кивок у неё получился нежен, почти незаметен. Она проверила компресс, понюхала травы, поджала фитиль — пламя стало меньше, мягче; жёлтый круг лёг в угол. За спиной скрипнул посох — Брано протиснулся в дверь, опустился на лавку у косяка, сел, будто слушал дом спиной: зачем смотреть, если можно слышать.

— Утром снимем, — сказала Марианна. — Пускай отдыхает. — Помедлила, опустила голос: — Сначала бредила… чужим голосом. То ли «он идёт», то ли «оно в ней». Может, мерещилось. С жару бывает. — Взгляд на меня — короткий, внимательный. — Аура у тебя странная. Надеюсь, не связан ни с чем чёрным?

Горло перехватило.

— Нет, — сказал. — Просто беды шли следом.

— Тут полгорода проклято, — вздохнула она, не споря. — Живём дальше, как бог даст. Девушку береги.

Ответ уже сложился на языке — не успел произнести. Воздух в комнате сдвинулся, как перед грозой. Лампа качнула языком, хотя окна и дверь были закрыты. Кожа на шее покрылась мурашками. Марианна нахмурилась, прикрыла стекло ладонью, будто могла удержать пламя.

— Что это? — посмотрела на фитиль, а не на нас.

Селина резко подняла голову. Глаза распахнулись — слишком большие, слишком блестящие. Я подался ближе:

— Селина?

Взгляд прошёл сквозь меня, как сквозь дым. Зрачки расширились, в них дрогнул огненный отблеск лампы. Губы разжались — и чужим, низким, глухим голосом сорвалось:

— Она сгорела, а я — нет!

Холодный огонь прошёл от затылка до пальцев. Это был не её тембр и не её дыхание. Марианна коротко вскрикнула; Брано взлетел с лавки, посох скребнул по полу — искал центр комнаты.

— Селина, — взял её лицо ладонями. Мягко, но крепко. — Это я. Мы в безопасности. Тише. Тише…

Она заморгала часто-часто, будто кто-то плеснул холодной водой. Дыхание прервалось, снова стало ровнее. Взгляд, наконец, зацепился за моё лицо, нахмурился, ища фокус.

— Где я? — шёпотом, уже своим.

— У врачевателя. Марианна помогла. Ты была в жару.

— Вы… слышали? — спросила Марианна тонко. — Что это был за голос?

— Бред, — ответ сорвался слишком быстро. — Вы сами сказали — бормотала во сне.

Недоверие у неё застряло на губах, но усталость и ремесло перетянули. Селину снова качнуло в сон, плечи осели, веки дрогнули. Марианна пододвинула одеяло, накрыла поплотнее.

— Ладно, — махнула она рукой, вернув себе сухую силу. — Главное — жива. Сядь рядом, подержи её. Я свет убавлю.

Сел на край кушетки. Плечо Селины соскользнуло мне на грудь; дыхание стало спокойнее — горячее и холодное внутри перестали спорить так яростно. Брано опустился обратно на лавку, перебросил посох из руки в руку, вслушивался в комнату, как в колодец, где слышно каждую каплю.

Лампа шумела тихо, как чайник на краю плиты. Комнату собрал травяной запах — полынь, уксус, сушёная мята; горечь перебивала боль, как пелена в жару перебивает резь в глазах. «Она сгорела, а я — нет» крутилось в виске железной стружкой. «Она» — кто? Девица из байки Брано? Чужая, которая была в зеркале? Или та часть самой Селины, что ночь назад горела в лесу, когда тень взяла её за горло? Пальцы нашли рубец у шеи — тёплый, живой. Касание лба губами вышло бесшумным.

— Прости, — шепнул в волосы. — Если я чем-то обжёг тебя — прости.

Эхо не ответило. Впервые за день этот город не бросил слово обратно в лицо. Тишина устроилась рядом, как зверёк, который доверяет на время.

Ночь подтекала изо всех щелей. На улице протягивало сырым хлебным духом — где-то месили тесто; ещё дальше слышались глухие шаги — караул сменялся у ворот. У соседей за стеной тоненький голос пел без слов; затем кто-то шлёпнул его по губам — стало тихо. Марианна уснула в кресле с прямой спинкой; руки свесились вниз, пальцы едва касались пола, как корни. Брано приткнулся плечом к косяку, положил посох на колени и стал похож на связку высушенных трав — тонких, жёстких, пахучих. Я не спал. Каждый раз, когда веки закрывались, площадь выныривала из темноты; камень падал снова, и падал уже не на чужую женщину, а на Селину. Приходилось открывать глаза, находить её профиль, прислушиваться к дыханию, ловить ровный ритм. Так ночь и перевалила — короткими провалами и возвращениями, как шаги по зыби.

Иногда шёпот внутри просыпался и тянулся, как ленточка дыма: «Зачем ты здесь? Город чужой, люди злые, она — чужая судьба…» Сжимал зубы, ловил край кушетки, считал вдохи. От этого счёта становилось легче, как в болоте, где выживает тот, кто шаг переносит по крупинке. В голову возвращались слова Брано о трещине. Если она и правда есть — в земле или в небе — здесь её слышно. В каждом шорохе, в каждом «не смотри», в каждом перетянутом окне.

Под утро воздух посвежел. С улицы потянуло влажной мукой и зольной прохладой. За стеной булькнуло ведро, кто-то ругнулся вполголоса; вдалеке каркнула ворона — у ворон свои правила, им всё равно на табу. Марианна проснулась так, как просыпаются люди, привыкшие вставать по чужой беде: открыла глаза — и уже на ногах. Плечи расправились, лицо собралось, как ладонь в кулак.

— Дай руку, — сказала, подойдя к кушетке.

Отошёл в сторону, чтобы не мешать. Она аккуратно сняла компресс, присмотрелась к коже у шеи, пригладила повязку, положила ладонь на лоб. На лице дрогнула тень облегчения.

— Уже не огонь, — заключила. — Пульс ровнее. Что внутри — не скажу, но если ночь пережила, вытянем.

Селина шевельнулась, открыла глаза — зрачки нормальные, не расширенные, взгляд не плыл, а искал. Секунду смотрела в потолок, потом перевела глаза на меня.

— Живая, — сказала так спокойно, словно проговаривала погоду.

— Слышно, — ответ вышел кривой, с неуместной улыбкой. Глупая, хрупкая радость поднялась из груди, как тёплый пар. Слова дальше застряли: в этом городе их тратят экономно.

Марианна подала кружку. Вода по капле ушла в горло; рука у Селины дрогнула, но не отшатнулась. Комната сделалась шире, будто с неё сняли тугую повязку.

— До вечера не гулять, — распорядилась Марианна. — Лежать, пить помаленьку. Компрессы — сменю к полудню. К вечеру загляну. — Взгляд перевела на меня: — Снаружи — люди злые. Если кто спросит, откуда вы, — скажете: из северной деревни. И имён не называйте. Поняли?

— Поняли, — кивнул. Правила здесь значили жизнь. Ещё захотелось спросить про пояс с ножом — стражи оставили у ворот — но вопрос прикусил. Не время. И не место.

Брано размял суставы, осторожно встал, как человек, которому кости нужно уговорить.

— А я пойду, — сказал, опираясь на посох. — Мне у ворот слушать. Там всё слышно: кто входит, кто выходит, и что бурчит камень под ногами. — Повернулся ко мне, снова нашёл моё запястье своей костяной ладонью, сжал. — Береги девчонку. И себя береги. Не вглядывайся туда, где город смотрит на тебя. В этих местах трещины любят тех, кто всматривается.

— Спасибо, — ответил. Он ухмыльнулся краем рта и исчез за дверью, как тень — без звука.

Марианна собрала склянки, уложила в деревянный ящичек, ещё раз взглянула на Селину и ушла за занавеску — там скрипнула дверь в задний двор, где, судя по запаху, висел мешок с сухими корнями и стояла бочка с водой. Мы остались вдвоём: я, тихое дыхание и утро, которое боялось бликов.

— Что со мной было? — спросила Селина, не отводя взгляда.

— Жар, — ответил. — И город. Плохой город. Но мы упрём его.

— Помню… — она прикусила губу, смотря на потолок. — Как будто чужие слова шли из меня. Я их не думала. Они сами. — Палец коснулся шеи. — Это оттуда?

— Не знаю, — честно сказал. — Но ты — ты. Всё остальное вытянем.

Кивнула, как соглашаются не с аргументом, а с человеком. Повернулась на бок, аккуратно, чтобы не задеть повязку. Лицо стало тоньше, под глазами лежала синяя тень, но в глазах появилась та тихая упрямая ясность, за которую я держался весь этот путь. Стул придвинул ближе; колено упёрлось в деревянный борт кушетки; рука нашла её ладонь. Сжал не крепко — так держат при переходе через дорогу, когда вокруг мимо несутся чужие, злые шаги.

Снаружи загомонило — на рынке открывали лавки. Сквозь щель в ставне проскользнул серый свет — здесь он всегда серый, даже в полдень; ткань над окнами не пускает небо в дом. По мостовой прокатился глухой скрип колёс; под каблуком прохожего камень дал сухой «тук» и съел собственную тень. Соседка за стеной опять завела тонкую песню — уже с осторожным голосом, будто боялась, что её снова шлёпнут по губам. Мир шёл своим чередом: одинаковым, упрямым, как хмурое лицо, которое никто не заставит улыбнуться.

— Когда встану, — сказала Селина, — нам бы к воротам. Твой пояс… — взгляд скользнул к моему боку. — И ещё… вода. Сухость режет.

— Достанем, — сказал. — И пояс — вернут. На входе выдали жетон — значит, на выходе вернут железо. — Слова сказались, как маленький план, на котором можно стоять.

На столике у изголовья стояла миска с сушью; перебрал пучки — полынь, зверобой, мята, кусочки коры. В горшочке густо лежала смола; от неё пахло терпко, как в лесу у вывороченной сосны. Пробежал взглядом по полке — аккуратно сложенные бинты, стеклянная банка с червлёной жидкостью, деревянная ложка. Всё это было простым и утешительным: вещи здесь служили, а не страшили.

— Ты спал? — спросила она вдруг, сдвигая брови.

— По кусочкам, — признался. — Как по кочкам в трясине. Главное — не проваливаться.

— Тогда ляг, — сказала и попыталась улыбнуться; вышло устало, но настоящим. — Я посижу и подежурю.

— Сначала ты, — покачал головой. — Потом я. Смена по очереди — город любит порядок.

Смеяться здесь не получалось; улыбки у этого места получались острыми. Она вздохнула и закрыла глаза. Дыхание стало размеренным — уже не сном, а отдыхом. Я сидел и смотрел, как между её бровями постепенно разглаживается тонкая складка. Серый свет мягко ложился на скулы; лоб блестел не лихорадкой, а простой, человеческой влагой. Слово «жить» впервые за сутки перестало звенеть в голове, как нож, и стало тихим, будничным.

В углу, на гвозде, висела чёрная тряпка — её, наверное, вешают на случай, если кто-то всё же принесёт в дом зеркало. Я глянул на неё и отвёл взгляд. Нечего проверять судьбу. Мы уже и без того шли по краю трещины.

День тянулся вязко, как густой мёд, который забыли в холодном чулане. Марианна приходила дважды: меняла повязку, давала питьё, слушала пульс. Несколько раз за дверью притормаживали шаги; кто-то, проходя мимо, стукал посохом о камень — здесь так считают время. Раз продавец принёс буханку и мешочек крупы; Марианна расплатилась сушёной рыбой и травой — у лекарей свои деньги. Я вышел на мгновение в задний двор, ополоснул лицо и шею из бочки, утёрся грубой тряпицей; холодная вода отрезвила лучше слов. На стене висел обрывок зеркального стекла — маленький, тусклый; его затянули копотью, но край всё ещё ловил узкую полоску света. Повернул голову так, чтобы не видеть себя — этот город не любит взглядов.

К полудню жар у Селины не вернулся. Лоб стал просто тёплым; дыхание — ровным. Я поймал себя на том, что впервые смотрю на дверь не как на угрозу, а как на выход: дальше будет ещё одна улица, ещё одна площадь, ещё один колодец, а потом — дорога. Внутри, рядом со страхом, нащупался крохотный островок — не смелость, не уверенность; обычная рабочая мысль: «сделаю то-то, потом то-то». С этого и держатся живые.

— Доживём до вечера, — сказал ей, когда она открыла глаза. — Ночью шумит меньше. Возьмём воду. Заберём пояс. И уйдём так, чтобы город не услышал.

— Слышит всё, — ответила тихо. — Но попробуем.

Мы молчали. Молчание не было тяжёлым. Оно лежало между нами, как чистая ткань — прятать, но не душить. Вдалеке, за стенами, кто-то снова кричал «ведьма», только теперь это слово звучало уставшим нитяным голосом, как дырявая песня. Я посмотрел на лампу, где маленькое пламя доживало ровно, без подвываний. В комнате было тепло, и грядущее, каким бы шершавым оно ни было, казалось выполнимым.

Я притянул стул ближе, положил ладонь ей под пальцы — чтобы, просыпаясь, она знала, где мы. И впервые за долгую дорогу позволил себе одну роскошь: не думать о том, что будет через десять шагов. Только этот вдох. Только эта ладонь. Только город, который за стеной шепчет сам себе и не возвращает наши слова назад, как камни.

Глава 12. Лорд Эдрик

На рассвете меня разбудил тёплый солнечный луч, скользнувший по щеке сквозь ткань, которой было занавешено узкое оконце. В Беззеркальном Граде не было стеклянных окон — вместо них проёмы затягивали плотной материей, и утренний свет проникал внутрь лишь мутными сероватыми пятнами. Комнатка, где мы остановились, тонула в полутьме, и я на миг потерял ориентацию, не помня, куда нас занесло. Но вскоре воспоминания вернулись: мы с Селиной ночевали в крохотной каморке при городском лазарете.

Ноздри защипало от резкого духа травяных настоек, смешанного с затхлым запахом влажного белья. Я медленно поднялся, ощущая ломоту во всём теле — сказывались недавние бесконечные погони и схватки. Под рубахой неприятно ныли старые шрамы на предплечьях — метки от первых проклятий: стоило мне подолгу сдерживать свою силу, как эти раны начинали зудеть, требуя выхода. Рядом, на узкой койке, спала Селина. Лицо её, обычно живое и внимательное, теперь выглядело бледным, под глазами залегли тени. Накануне она до изнеможения трудилась в лазарете, выходила десятки больных. Поздно вечером девушка буквально валилась с ног, и я поддержал её под локоть, отвёл в эту комнату отдохнуть. Селина мгновенно уснула беспокойным, лихорадочным сном, а я всю ночь охранял её покой, вздрагивая от каждого шороха за дверью.

Селина тихонько застонала и открыла глаза. Несколько секунд она безучастно смотрела в закопченный потолок, затем повернула голову ко мне. Тёмные пряди её волос разметались по подушке, на лбу выступила испарина. Я коснулся её кожи тыльной стороной ладони — она была чуть тёплой, но уже не пылала жаром. Ночью у Селины поднялась небольшая лихорадка, и я боялся, что она сляжет надолго, но несколько часов сна явно пошли ей на пользу.

— Как ты? — тихо спросил я.

Селина моргнула, окончательно приходя в себя. Её потрескавшиеся губы дрогнули в слабой улыбке:

— Уже лучше... Кажется, я крепко заснула.

Я облегчённо выдохнул и опустился рядом, на край её кровати.

— Ты проспала целую ночь, — мягко сказал я. — Тебе был необходим этот отдых.

Селина слабо кивнула и приподнялась на локте. На щеке у неё отпечатался мятый узор от наволочки — с этим забавным рисунком она выглядела совсем юной. Тёмные круги под её глазами почти исчезли.

— А ты? — она поискала мой взгляд. — Ты ведь совсем не спал, да?

Я отвёл глаза. На самом деле сон так и не пришёл. Даже когда я пытался прикорнуть на полу, тревога не давала сомкнуть век. В голове без конца крутились вчерашние разговоры с местным учёным-писарем: он толковал о трещинах реальности и о том, как пропитавший землю Ихор откликается на особенно сильные проклятия, выворачивая сам мир наизнанку. От этих мыслей у меня по коже бегал холодок — ведь та багровая звезда, рухнувшая с небес в день моей казни, вполне могла оказаться откликом именно моей силы.

— Ничего, — коротко ответил я, пытаясь улыбнуться. — Отосплюсь, когда выберемся из города. Сейчас главное — тебе восстановиться.

Селина ничего не ответила. Она опустила ноги на пол, босыми ступнями нащупывая прохладные доски. Рядом стояли её пыльные башмачки — я наклонился и подал их. Когда Селина склонилась зашнуровать обувь, у неё на грудь скатилась цепочка с медальоном святой покровительницы. Я даже успел забыть, что она его носит. Завидев медальон, Селина смутилась и быстро спрятала его обратно под ворот рубахи.

В коридоре неожиданно послышались шаги, и я мгновенно насторожился. Сердце ёкнуло: вдруг это инквизиторы? Но шаги звучали не топорно-солдатски — скорее, размеренно и тяжело. Затем раздался осторожный стук в дверь.

— Войдите, — неуверенно произнесла Селина.

Дверь приоткрылась, и в комнату просунулся седовласый церковный пристав — служка местного прихода. В руке он держал скрученный пергамент с печатью.

— Простите великодушно, сестра, — промолвил он, уважительно склонив голову перед Селиной. — Мне поручено вручить вам приглашение.

Селина с удивлением переглянулась со мной, затем поднялась и подошла к двери. Пристав протянул ей запечатанный гербовой печатью свиток.

— От кого это? — спросила она, принимая послание.

— От самого лорда Эдрика, правителя нашего города, — ответил пристав, опустив взгляд. — Он просит вас и вашего спутника пожаловать сегодня к нему на обед.

— Лорд Эдрик? — невольно вырвалось у меня.

Пристав поспешно кивнул:

— Так точно, сударь. Лорд изволил сказать, что наслышан о добрых делах милосердной сестры, о том, как вы поставили на ноги немощных в лазарете. Его милость пожелал лично выразить вам своё почтение и благодарность. К полудню будет подан экипаж.

С этими словами пристав учтиво поклонился и, пятясь, скрылся в коридоре, прикрыв за собой дверь. Мы с Селиной переглянулись в полном изумлении.

Несколько мгновений мы молчали. Селина лихорадочно развернула пергамент — внутри витиеватым почерком красовалось официальное приглашение во дворец лорда Эдрика на торжественный обед, с пышными благодарностями за «неоценимую помощь жителям Беззеркального Града».

— Откуда он... — негромко начала Селина, но осеклась.

— ...узнал о тебе? — тихо закончил я за неё.

Вопрос повис в воздухе. Конечно, по городу уже поползли слухи о юной целительнице, что безвозмездно помогает всем подряд в лазарете. Только вчера я сам видел, как люди смотрели на Селину — с надеждой, словно на ангела милосердия. Видимо, эта молва докатилась и до ушей местного господина. Но мне почему-то от такой чести стало не по себе.

— Возможно, это честь... — неуверенно проговорила Селина, хотя голос её заметно дрогнул. — Лорд, наверное, просто хочет поблагодарить. Может, он не так уж плох, раз ценит добрые дела?

В её глазах мелькнула наивная искорка надежды. Я опустил голову, разглядывая затёртые сучки на дощатом полу. Внутри у меня всё скрутило от дурного предчувствия. Приглашение выглядело чересчур радушным и слишком уж неожиданным. Лорд Эдрик... Что я о нём знал? Да почти ничего — лишь имя да титул. И ещё то, что этот город принадлежит ему, а значит, все здешние странности творятся при его власти.

— Нам идти? — робко спросила Селина после паузы, заглядывая мне в глаза.

Я устало провёл ладонью по лицу. Отказаться от приглашения мы не могли — это сразу вызвало бы подозрение и, вероятно, гнев Эдрика. От лордов не принято отказываться. Да и бежать из города прямо сейчас не вариант: ворота наверняка уже под охраной, а если погоня настигнет нас в чистом поле, вдвоём нам не отбиться. К тому же, кто знает — возможно, удастся напроситься в милость влиятельного человека... хотя сама мысль об этом мне не нравилась.

— Придётся пойти, — выдохнул я наконец. — Постараемся держаться тихо и не выделяться.

Селина кивнула. Она робко приблизилась и несмело взяла меня за руку. Её тонкие пальцы были ледяными.

— Всё будет хорошо, — прошептала она, скорее убеждая саму себя, чем меня.

Я погладил её ладонь, пытаясь согреть. Нужно было верить, что всё обойдётся... хотя моё сердце продолжало нывать от тревоги.

К полудню за нами действительно явился лордский экипаж — позолоченная карета с гербом Эдрика на дверце. Возница-дворецкий, облачённый в тёмно-синий ливрей, учтиво распахнул дверцу, помогая нам забраться внутрь. Через минуту колёса уже катили по булыжной мостовой, увозя нас вглубь города. Я приподнял уголок шторки на окошке кареты и выглянул наружу.

Город встречал нас угрюмым обликом. На каждом перекрёстке высились каменные статуи безликих ангелов — их лицевые поверхности были отполированы до блеска, но, приглядевшись, я заметил: ни одна статуя не даёт даже слабого отражения. Лужи у обочин мутнели от щедро рассыпанной золы, чтобы в воде не проступала зеркальная гладь. В витринах лавок не было ни стёкол, ни начищенного металла — лишь грубые деревянные ставни да развешанные пучки охранных трав. Повсюду через улицы тянулись тряпичные растяжки и ширмы, загораживающие случайный взгляд от любого предмета, способного отразить чей-либо лик. Казалось, весь город панически боялся увидеть собственное отражение.

Я уже слышал объяснение этой странности. Местные верили, будто когда-то давным-давно, в глубинах этого города, тёмный маг произнёс чудовищное проклятие — и от него сама реальность дала трещину. С тех пор через любое зеркало в душу человека может проникать зло. Поэтому каждое стекло или блестящий металл здесь считают вратами нечисти. Инквизиторы, конечно, рады стараться: выметают из города эти «зеркальные двери» и сжигают всякого, кого только заподозрят в колдовстве.

Наш экипаж проезжал мимо рыночной площади, где вчера днём я видел множество убогих больных. Сейчас там было почти пусто: лишь пара нищих калек жались у обгорелого фонтана. Вокруг них на грязных камнях кто-то начертил мелом защитные круги. Один нищий — слепой старик — тянул руку к прохожим и причитал, что его сглазили ведьмы. Стоило нашей карете приблизиться, как старик шумно втянул носом воздух, учуяв, видимо, запах лошадей, и вдруг завопил нам вслед:

— Кары небесной ищите! Прячьте глаза от проклятых зеркал! Падший идёт за нашими душами!

Дворецкий встрепенулся и нахлестнул лошадей. Карета поспешила оставить площадь позади, крики старика затихли вдали. Но у меня внутри всё холодело. Повсюду чувствовался страх и ожидание беды. Эти люди готовы были увидеть злобных духов в каждой блестящей луже и казнить любого инакомыслящего по одному подозрению. Я встретился взглядом с Селиной — в её глазах читалась тревога.

— Скорее бы покинуть это место... — одними губами прошептала она.

Я молча кивнул.

Наконец карета замедлилась и, покачнув нас, остановилась. Дворецкий распахнул дверцу, и в лицо ударил яркий полуденный свет. Прищурившись, мы выбрались наружу.

Перед нами высились кованые ворота, увитые металлическими, шипастыми розами — странное сочетание угрозы и красоты. За решёткой виднелся ухоженный сад и светлый фасад роскошного особняка. Дом лорда Эдрика разительно выделялся на фоне остального города: его окна были застеклены. Правда, стёкла оказались мутными, словно изнутри залепленными инеем. Они отражали солнечные лучи тысячами мелких радужных отблесков, будто каждое стекло нарочно покрыто сетью крохотных трещин, разбивающих любое отражение.

— Добро пожаловать, — раздался голос привратника, появившегося из своей будки. Он отворил перед нами тяжёлые створки ворот.

Нас провели по гравийной аллее мимо беседок и фонтанов. Вода в мраморных чашах тоже была мутной — вероятно, её специально смешали с молоком или известью, чтобы на поверхности не показывалось зеркального блика. От фонтанов ощутимо тянуло кислым — в воду явно подливали известковый раствор. На всём, что могло бы отразить облик, здесь лежал невидимый запрет, подумал я. Даже сам лорд не рискнул полностью игнорировать суеверия своего города.

У парадного крыльца нас уже поджидал хозяин. Лорд Эдрик оказался мужчиной лет под пятьдесят, низким и тучным. Лицо его напоминало бледную полную луну — круглое, с отвисшими щёками и жирными складками на толстой шее под редкими зачёсанными назад седыми волосами. Одет он был в богатый камзол с серебряной вышивкой, едва сходившийся на объёмистом животе. В одной руке Эдрик держал резную трость, а другой опирался на плечо молоденького лакея. Лишь когда мы подошли ближе, я заметил, что левая рука лорда ненастоящая: она поблёскивала белым отполированным материалом... костью. Целая конечность, искусно выточенная из гигантской кости и скреплённая чёрными камнями в местах суставов, заменяла ему утраченную руку. Вид этого протеза вызвал у меня невольный трепет.

Эдрик сошёл по ступенькам, тяжело опираясь на трость — та гулко постукивала по камню при каждом шаге. На его лице расплылась широченная улыбка.

— Сестра Селина! — провозгласил лорд, распростерев руки в приветственном жесте. — И её доблестный спутник. Добро пожаловать в мой скромный дом.

Голос Эдрика звучал неожиданно мягко и напевно, даже излишне вычурно. В нём чувствовалось дружелюбие, но мне почудились и фальшивые нотки. Мы с Селиной почтительно поклонились.

— Благодарим за честь, милорд, — тихо произнесла Селина. — Мы всего лишь странники и не заслуживаем вашего внимания...

— О, вовсе нет, — рассмеялся Эдрик. — Ваши добродетели бесценны, сударыня! Мне доложили, скольких страждущих вы подняли на ноги. Не могу оставить такое милосердие без награды.

Он спустился к нам, тяжело дыша от каждого шага. Лакей поддерживал лорда под локоть, но Эдрик раздражённо отмахнулся своей костяной рукой. Подойдя вплотную, он буквально пригвоздил меня взглядом — хотя обращался к Селине, его маленькие колючие глазки суетливо бегали по мне с ног до головы. Улыбка не сходила с его губ; я изобразил смиренное почтение, хоть внутри у меня всё похолодело.

— Милорд, мы рады вашему гостеприимству, — промолвил я, опуская взгляд долу. — Вы добры к странникам...

Лорд хмыкнул, перебивая:

— Каким бы я был хозяином, если бы не позаботился о гостях моего города! Прошу, входите, дорогие мои.

Он широким жестом указал на распахнутые двери особняка.

Я поймал взгляд Селины — она чуть улыбнулась мне, словно говоря: видишь, всё не так страшно. Я постарался ответить ей тем же, хотя тревога не отпускала моё сердце. Затем мы вошли в дом лорда Эдрика.

Нас провели через просторный холл, устланный коврами с затейливым узором. Повсюду тускло поблёскивали позолота и хрусталь — видно, что здесь, внутри, роскошь перевесила местные страхи. На стенах висели большие зеркала в тяжёлых рамах. Однако зеркальные поверхности были нарочно потёрты или заляпаны грязью, так что в них нельзя было рассмотреть чёткого отражения. Я украдкой глянул на одно из таких мутных зеркал и вместо своего лица увидел лишь расплывчатый тёмный силуэт. Не успел я моргнуть, как тут же подскочил слуга и поспешно задёрнул зеркало шёлковой драпировкой.

Вскоре мы оказались в обеденной зале. Огромный дубовый стол там ломился от явств: сочное жаркое, пироги с мясом, свежие фрукты, изысканные пирожные... Ароматы пряностей и жареного мяса ударили в нос, и я вдруг осознал, насколько голоден — мы толком не ели уже два дня, перебиваясь сухарями на дороге. Эдрик с шутливой галантностью усадил Селину по правую руку от себя во главе стола, меня же — рядом с ней. Сам лорд устроился в высоком резном кресле, довольно кряхтя.

— Угощайтесь, не стесняйтесь, — радушно промолвил он. — Всё для вас.

Селина положила себе на тарелку лишь немного тушёных овощей; я тоже старался не набрасываться на еду, хотя голод сводил мне желудок. Под пристальным взором Эдрика аппетит понемногу поубавился. Лакеи наполнили наши бокалы красным вином. Я отпил маленький глоток — терпкая сладость разлилась по языку.

— Итак... — протянул лорд Эдрик, окидывая нас любопытным взглядом. — Откуда путь держите, странники?

Я ощутил, как невольно напряглись мои плечи.

— Мы... — начал было я, но осёкся. — Мы из южных земель, милорд. Шли на север в поисках работы и крова.

Это была самая безликая ложь, на которую я способен был сходу.

Эдрик приподнял бровь:

— И как же вас занесло в наши края? Не иначе как сама судьба привела, хе-хе.

Он откинулся на спинку кресла и отправил в рот очередной кусок пирога. Челюсти лорда лениво пережёвывали пищу, а маленькие глаза не отпускали меня пристальным взглядом.

— Да, судьба, — пробормотал я, опуская взгляд в тарелку.

— Судьба или скверна? — вдруг добавил Эдрик и расхохотался.

У меня внутри похолодело. Я не понял, шутит он или пытается меня спровоцировать. Селина тоже побледнела; её рука под столом осторожно сжала моё колено — мол, сиди тихо. Я сглотнул комок в горле.

Эдрик промокнул губы салфеткой и сменил тон на более серьёзный:

— Странные слухи ходят нынче по дорогам. Будто инквизиторы гоняются за неким юношей-проклинателем и его спутницей-девицей, опасной еретичкой. Говорят, бежали они через полстраны, оставляя позади себя одни пепелища... — Он прищурился. — Не попадались ли вам такие, друзья мои?

Глоток вина едва не стал у меня поперёк горла. Я почувствовал, как сердце моё пропустило удар. Селина побледнела ещё сильнее.

— Н-нет, милорд, — выдавил я. — Мы не встречали никого похожего.

— Как жаль, — протянул Эдрик с лёгкой усмешкой. — Такие личности могли бы мне пригодиться.

Повисла тяжёлая тишина. Я опустил голову, старательно пряча глаза, чтобы не выдать нахлынувшего напряжения. Под столом мои руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Что ему известно? Неужто он нас раскусил? Или просто проверяет нашу реакцию?

Я скосил взгляд на Селину. Она сидела прямо, сложив руки на коленях; лицо приняло спокойное, почти благоговейное выражение — никто бы не догадался, что творится у неё в душе. Её способность сохранять самообладание порой поражала меня.

— Милорд, — мягко заговорила она, — вы правы: судьба привела нас в ваш город. Но не в качестве врагов, а друзей. Я всего лишь служительница милосердия, а мой спутник — мой защитник и помощник. Мы благодарны вам за кров и хлеб.

Эдрик выслушал, глядя на Селину с изучающей усмешкой.

— О, я убеждён, что вы мне не враги, милая девочка, — снова сменил он тон на отечески-доброжелательный. — И не смею подозревать вас ни в чём дурном. Напротив, я восхищён вашей самоотверженностью. Не каждая юная дева добровольно пойдёт работать в лазарете, да ещё в такие тревожные времена.

Лорд покосился на меня и криво ухмыльнулся:

— А вы, сударь, должно быть, очень храбры, раз водите такую бесценную птичку через опасные леса. Ведь вокруг рыщут инквизиторы — они ведьм за версту чуют. Бродяг в чащах режут... Да и разбойники, сами понимаете...

— Нам приходится быть осторожными, милорд, — коротко ответил я, чувствуя, как под его напором внутри у меня вспыхивает глухое раздражение. Эдрик улыбался, сыпал любезностями, но в словах его сквозила скрытая угроза. Будто кот играет с мышами, проверяя, сколько мы ещё будем юлить.

Вдруг лорд отодвинул от себя тарелку и хлопнул в ладони. Тут же приоткрылась дверь залы, и выглянул слуга.

— Пора, — бросил Эдрик лакею. — Пусть покажут.

Слуга исчез, а Эдрик перевёл взгляд на нас:

— Честно говоря, была особая причина, по которой я пригласил вас. Надеюсь, вы не против небольшого представления?

Мы с Селиной не успели ничего ответить. Из глубины особняка донёсся лязг поворачиваемого ключа и тяжёлое скрипучее ворчание — точно рык раненого зверя. Я вздрогнул от этого звука. Селина в испуге ухватилась за мой рукав.

— Прошу, — лорд Эдрик поднялся, опираясь на трость. — Хочу вам кое-что показать, дорогие гости.

Мы вышли из столовой в полутёмный коридор. Двое вооружённых стражников с факелами возглавили процессию, освещая нам путь. Сердце у меня заколотилось чаще. Краем глаза я заметил, как Селина судорожно переплела пальцы на груди, будто молясь про себя.

Эдрик повёл нас вниз по узкой винтовой лестнице. Каменные ступени круто уходили куда-то под особняк, во тьму. С каждым витком делалось всё холоднее. Спёртый запах сырости и гнили ударил в ноздри, меня передёрнуло.

Гулкое ворчание повторилось — я понял, что звук доносится снизу. Это был вовсе не зверь, а человеческий голос, охрипший то ли от крика, то ли от муки. От этого протяжного стонущего звука у меня волосы встали дыбом.

Лестница кончилась, и мы упёрлись в тяжёлую дубовую дверь, окованную полосами железа. Стражники распахнули её.

За дверью оказался круглый зал, похожий на подземный каземат. Стены из чёрного камня пересекали глубокие трещины, между которыми местами пробилась нитчатая плесень. В центре зала тускло горело несколько толстых свечей, расставленных прямо на полу. Их коптящий огонь выхватывал из мрака жуткие детали. По периметру стояли железные клетки — пять или шесть штук. В каждой клетке виднелись человеческие фигуры.

Селина зажала рот ладонью, подавляя крик. Я же застыл, чувствуя, как внутри всё холодеет от ужаса и отвращения. Люди в клетках были — или когда-то были — женщинами. На некоторых вместо одежды висели только грязные лохмотья, обнажавшие следы чудовищных истязаний: ожоги, кровоподтёки, гноящиеся язвы на коже. Из одной клетки на нас смотрели безумные глаза иссохшей старухи — вернее, ещё недавно она была молодой женщиной, но теперь все её волосы побелели, лицо покрылось морщинами. В соседней клетке кто-то бился в судорогах на гнилой соломе, тихо хрипя сквозь обломанные в кровь зубы. Ещё две ведьмы лежали неподвижно, вероятно мёртвые: их искорёженные тела были небрежно прикрыты засаленными окровавленными простынями.

— Господи милосердный... — прошептала Селина, отшатываясь. Она ударилась спиной о моё плечо, и я невольно обнял её дрожащие плечи.

Эдрик наблюдал за нашей реакцией с хитрым прищуром; губы его тронула загадочная улыбка. В мигающем свете свечей лицо лорда казалось осунувшимся, глаза зловеще блестели.

— Вы спасали больных наверху, сестра, — прохрипел лорд. — А здесь — мои больные. Мои... любимцы.

— Что... что вы с ними сделали? — голос Селины сорвался почти до писка.

— Ровно то, чего они заслуживают, — отрезал Эдрик, и в голосе его неожиданно прозвучала жестокость. — Это ведьмы, моя милая. Служительницы Тьмы. Они проклинали моих подданных, насылали порчу на семьи. Разве можно было их отпускать? Нет... Я собрал их здесь, чтобы больше никому не причинили вреда.

— Но... но это же пытки! — воскликнула Селина, обводя глазами ряды клеток; слёзы блестели у неё на ресницах. — Разве они недостаточно наказаны? Их чаша страданий уже переполнена!

Эдрик равнодушно пожал плечами, будто речь шла о скотине:

— Возможно. А возможно, и нет. Некоторых ведьм не так-то просто убить, знаете ли. Они хитры.

Он отошёл чуть в сторону и указал костяным пальцем на клетку с беловолосой иссохшей женщиной:

— Например... Вон та девка прикидывалась целительницей в одной деревушке, людей лечила. А на деле оказалась переливницей.

— Кем?! — не сдержался я.

Лорд усмехнулся уголком рта:

— Не знаете? Так инквизиторы называют ведьм, умеющих переставлять хворобы. Эта тварь забирала болезнь у богатых клиентов — и «переливала» её в бедняков на соседней улице. С виду она будто спасала людей, а на деле просто перекидывала заразу на тех, кто не мог ей заплатить. Вот такой «добрый доктор». Когда я всё выяснил — забрал её сюда, для изучения. Вы бы видели, как она корчилась, когда сама захлебнулась собственной сглазной лихорадкой.

От его слов меня прошиб холодный пот. Способность переносить проклятие с одного человека на другого казалась чудовищной, хотя смутно напоминала то, что я однажды нечаянно сотворил с королевским палачом, когда чужое проклятие убило его вместо меня. Селина повернула ко мне лицо, и я ощутил её пристальный взгляд. Дышать внезапно стало тяжело.

Эдрик между тем продолжал экскурсию:

— А вот эта... — он подошёл к клетке, откуда раздавались хрипы, — была молоденькой гадалкой, уверяла, будто видит будущее. Брала деньги с купцов, обещая им прибыль, а тех, кто отказывался платить, сгубила порчей. Стерла зрение у детей местного мясника — те ослепли за одну ночь. Как? Да через зеркала. Через зеркала эти твари всё видят...

Лорд стукнул тростью по прутьям клетки; узница внутри вздрогнула и вытянула вперёд исцарапанные в кровь руки.

Меня замутило. В груди поднялась волна ярости и... страха. Чем дольше говорил Эдрик, тем отчётливее я понимал: он не просто ненавидит ведьм — он упивается их мучениями. Здесь, под своим домом, он устроил личную тюрьму Инквизиции. А может, даже хуже: церковники обычно просто сжигают еретиков, а лорд Эдрик методично «изучает» их, как подопытных зверушек.

В зале повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь стонами несчастных. Вдруг я ощутил, как всё тело налилось свинцовой тяжестью. Колени подкосились; сердце замедлило свой ход. Стоя у клетки, я почувствовал странную слабость, будто невидимый груз надавил мне на плечи. Челюсти онемели, пальцы затряслись. Рядом едва слышно охнула Селина: её тоже пошатнуло, словно от внезапной дурноты.

— Чувствуете? — довольно спросил Эдрик, оборачиваясь к нам. — Не волнуйтесь, это всего лишь мера предосторожности. Тут, под моим домом, наложено одно старое заклятье. Кто бы ни попытался шептать порчу в этих стенах — ему самому станет худо. Безопасность превыше всего, понимаете ли.

Теперь всё стало ясно. Стоило тьме во мне хоть чуть-чуть поднять голову, старое колдовство сразу её приструнило. Частичка Ихора, пульсирующая у меня в крови, на миг вспыхнула острой болью и тут же угасла, забирая силы.

Лорд подошёл вплотную, глядя мне прямо в глаза. Его костяная ладонь легла мне на плечо — тяжёлая, холодная, мёртвая. Пальцы из белой кости впились в мою ключицу.

— А теперь, юноша, расскажи старику всю правду, — почти ласково произнёс он. — Ты ведь не тот, кем прикидываешься, верно?

У меня пересохло во рту. Я попытался пошевелиться, но тело будто налилось свинцом. Казалось, даже язык не слушается. Эдрик стиснул моё плечо ещё сильнее, и в его глазах вспыхнули жадные искорки.

— Думаешь, я не узнал? — прошипел он, и добродушная маска слетела с его лица. — Да в тебе же тьма хлещет через край... За версту разит! Таких, как ты, я сразу чую. Гляди-ка!

Он ткнул концом трости мне в предплечье — туда, где под рукавом рубахи скрывались мои метки, шрамы от первых проклятий. Я дёрнулся, глаза распахнулись от ужаса. Лорд всё знал. Знал или просто догадался — неважно.

— Милорд, прошу... — начала Селина умоляюще, делая шаг вперёд.

Эдрик резко отмахнулся от неё, не спуская с меня горящего взгляда:

— Плевать мне, что ты за сопляк, — прошипел он. — Ведьмак, проклинатель... Считай, тебе повезло, что до тебя пока не добрался тот фанатик Варлок.

При имени инквизитора Варлока у меня болезненно ёкнуло сердце.

— Я знаю, что вы натворили в аббатстве Святой Крови, — лорд усмехнулся. — До нас доходят караванные вести: уже неделю в трактах шепчут о «стеклянной буре» в обители. Настоятеля тамошнего убили жутким образом, пол-обители сгорело дотла. Люди болтают, будто небеса тогда обрушились. Но мы-то с вами знаем, чьих рук это дело.

У меня всё поплыло перед глазами. Они знают про аббатство... Конечно, молва разнесла. Но этот человек, похоже, уверен, что причина — я. Или, хуже того, он видит за мной нечто большее.

— Но я ведь не служу церкви, — продолжал Эдрик, и в голосе его вновь заскользили масляные нотки. — Не выдам тебя им, не бойся. Напротив... предлагаю защиту.

Костяная длань стиснула моё плечо, точно клещи.

— Служи мне, проклинатель, — прошипел лорд. — Будешь тайно устранять моих врагов — незримо, тихо, как тень. Я дам тебе всё: золото, кровь, власть, женщин — что пожелаешь. Под моим крылом никто тебя не тронет. Даже инквизиторы носа не посмеют сунуть.

Он говорил торопливо, тихим шипящим голосом. В каждом слове я слышал сладкий яд. Стоило ему завести речь о сделке, как невидимое давление заклятья внезапно ослабло: я сумел вдохнуть и понемногу прийти в себя. Селина вскочила ко мне, подхватила под руку, помогая удержаться на ногах.

— Отпустите его! — закричала она лорду. — Вы не имеете права...

Эдрик смерил Селину презрительным взглядом.

— Девочка, помолчи. Мужчины разговаривают, — бросил он холодно. Затем снова уставился на меня, не отпуская. — Ну что, — прошипел лорд. — Что скажешь, мальчик? Хочешь перестать бегать, как пария, и обрести покровителя? Хочешь больше не жить в постоянном страхе? Под моей дланью — раз, и все твои проблемы решены...

— Нет, — глухо произнёс я.

Эдрик осёкся. Его лицо перекосилось.

— Что ты сказал? — прошипел он.

Я выпрямился, вырвавшись из его хватки, и отступил на шаг. Селина тут же оказалась у меня за плечом. Сердце у меня бешено колотилось о рёбра, но я сумел отчётливо и твёрдо произнести:

— Я сказал «нет», милорд. Ваше предложение мне не подходит.

На миг зал погрузился в звенящую тишину. Слышно было лишь, как где-то капает вода да всхлипывают из углов узницы. От распахнутой двери потянуло холодным сквозняком. Вдруг одна из заключённых негромко захихикала — жутко, надтреснуто, как ведьма из старой сказки.

Лицо Эдрика стало багрово-красным. Он уставился на меня, раздутые ноздри яростно трепетали.

Селина торопливо заговорила:

— Простите нас, милорд! Он... мы просто хотим мирно уйти. Мы не причиним вам зла, клянусь Светом. Пожалуйста, позвольте нам уйти...

Эдрик поднял руку, обрывая её мольбу, и на лице его снова расползлась улыбка — на этот раз хищная.

— Уйти, говоришь? — тихо переспросил он. — Уйти... конечно.

Он отступил назад и легонько постучал тростью по каменному полу. Его слова, произнесённые почти шёпотом, утонули в стонах узниц:

— Что ж... не со мной, значит, против меня.

По моей спине пробежал морозец.

— Проводи гостей, — бросил Эдрик одному из стражников у двери. — Они уже уходят.

В голосе его сквозила угроза. Один из стражников немедля двинулся к нам. Я почувствовал, как Селина сжала мою ладонь, пытаясь унять дрожь.

— Спасибо за... гостеприимство, милорд, — выговорил я через силу.

Эдрик не ответил.

Мы поднялись обратно по лестнице под конвоем молчаливого стражника. Лорд Эдрик остался внизу, в своём холодном царстве боли и страха. Но я не сомневался — он не оставит нас в покое.

У меня в груди бурлил коктейль из ярости, отвращения и леденящего ужаса. Картина искалеченных женщин в клетках отпечаталась перед глазами. Селина шла рядом, часто и прерывисто дыша, точно подавляя рыдания. Я знал: нам нужно бежать. Немедленно.

Нас без лишних слов выпроводили со двора поместья. Экипажа уже не было — очевидно, возвращаться мы должны были сами. Что ж, тем лучше: я бы всё равно не сел вновь в приготовленную лордом ловушку.

Как только мы очутились за воротами, массивная решётка со скрежетом опустилась у нас за спиной. Мы оказались на пустынной улочке у ограды поместья. Солнце уже клонилось к закату, вытянув наши тени на брусчатке. Моё собственное отражение будто запаздывало за движениями — или, возможно, мне это лишь почудилось от переутомления. В остывающем воздухе висел запах гари — где-то вдали тлел костёр.

— Он нас просто так не отпустит, — прошептала Селина, прижимаясь ко мне, словно испуганный ребёнок. — Что же нам делать?

Я огляделся. Ни души вокруг — только высокие заборы да старые деревья по обочинам. Но я почти кожей чувствовал взгляд, впившийся нам в спины. Уверен, со стен особняка за нами сейчас наблюдали.

— Идём, — негромко сказал я. — Сперва уйдём подальше отсюда.

Мы зашагали прочь от дома Эдрика быстрым шагом, стараясь не оглядываться. В ушах у меня всё ещё стояло эхо его последних слов: «...против меня». Лёгкая дрожь пробирала моё тело — сказывались перенесённый стресс и всплеск адреналина.

— Надо немедленно уходить из города, — выдавил я.

Селина хрипло усмехнулась, в её смехе прозвучала истерика:

— А как же лорд? Его стража, инквизиторы... Они же закроют все ворота...

Она была права. Официальные выезды наверняка тотчас запрут, стоит Эдрику отдать приказ. А возможно, нас уже начинают искать.

— Тогда... попробуем неофициальные, — сказал я, и даже сам едва верил своим словам.

Селина непонимающе посмотрела на меня.

Внезапно впереди показалась какая-то фигура — человек бежал прямо к нам.

Это был худой мужчина в поношенном кафтане, без всяких отличительных знаков. Выглядел он до смерти перепуганным. Подбегая ближе, незнакомец вскинул руки ладонями вперёд, показывая, что он безоружен.

— Стойте... прошу, стойте, — затараторил он ещё издали, задыхаясь. — Вы... вы те самые гости лорда? Которые...

Мы с Селиной замерли. Я машинально прикрыл её собой — мало ли засада. Но мужчина, заметив мой жест, в страхе ещё больше вытаращил глаза и вдруг бухнулся на колени прямо в дорожную пыль.

— Не убивайте меня! — всхлипнул он и склонился, почти касаясь лбом земли. — Я... я всё скажу! Лорд приказал... приказал вам сделать гадость...

— Что? Вставай, говори толком, — я поднял его за локоть и поставил на ноги, одновременно оглядываясь на высокую ограду особняка. А вдруг это трюк? Но незнакомец выглядел слишком жалким для наёмника.

Он отчаянно закивал, глотая воздух:

— Меня зовут Томас... Я на кухне служу, у лорда. Вы вчера, сестрица, спасли мою дочку в лазарете — сбили ей лихорадку...

Селина моргнула:

— Томас... Да, помню тебя. — Она прищурилась, вглядываясь в его запылённое лицо. — Ты приносил на руках девочку с жаром. Как она сейчас?

— Жива, — прошептал он, и по его щеке покатилась слеза. — Благодаря вам, жива, госпожа. Мне нечем отплатить иначе, только вот этим!

Он сунул мне в руки какой-то узел и торопливо развернул его. Внутри оказалась старая потёртая карта на клеёнке, испещрённая мелкими пометками. Сверху на карту был положен тяжёлый медальон на цепочке.

— Что это? — нахмурился я.

— Тайный ход, — прошептал Томас, косясь через наше плечо на особняк. — Старый канал под стеной, на западной окраине. По нему можно наружу выйти незаметно. Лорд сам иногда пользуется, но знают единицы. Медальон — это ключ от замка внизу. Если поспешите, успеете выбраться до темноты. Только не по главной улице — идите дворами, вот тут отметил...

Он судорожно тыкал грязным пальцем в карту, показывая маршрут.

Внутри у меня всё ликовало: шанс! Селина шагнула вперёд и порывисто обняла Томаса.

— Спасибо... спасибо тебе, — шептала она, едва не плача.

Я по-дружески хлопнул мужчину по плечу:

— Ты рискуешь головой. Почему ты помогаешь нам?

Томас покачал головой:

— Не ради вас — ради неё, — он кивнул на Селину. — Она ангел, спустившийся в наш ад. Я не мог... не мог позволить, чтобы вас убили за добро. Я слышал... Лорд велел своим людям этой ночью убрать паренька и схватить девушку. Ему приглянулась целительница...

Лицо мужчины исказилось от отвращения и страха. Я стиснул кулаки. Конечно. Эдрик хочет убрать меня и оставить себе Селину. Волна ярости поднялась во мне при одной этой мысли. Я прокашлялся, спрашивая:

— А что теперь будет с тобой? Эдрик заметит же, что ты пропал...

Слуга горько усмехнулся.

— Меня хватятся не сразу. Я должен быть на кухне ближе к полуночи, — произнёс он, с трудом выдавливая улыбку. — Успею уйти подальше. А вы идите. И идите сейчас же!

Я кивнул, пряча карту за пазуху и быстро надевая цепочку с медальоном себе на шею.

— Спасибо, Томас. Ты спас нам жизнь, — серьёзно сказал я.

Он отмахнулся, но в глазах его блеснула признательность.

— Бегите... И пусть Свет хранит вас.

Не теряя ни секунды, мы с Селиной бросились прочь, свернув под прикрытие узких переулков. За спиной я услышал, как быстро удаляются шаги Томаса — он трусцой побежал обратно к чёрному ходу особняка.

— Карта, — выдохнула Селина, следуя за мной через тесный дворик между каменных стен. — Покажи...

— Не здесь, — отрезал я. — Сначала уйдём подальше.

Мы углубились в лабиринт кривых улочек. Сердце кололо от быстрого бега, кровь стучала в висках. Но на панику и усталость не было времени. Смеркалось. В окнах зажигались тусклые светляковые лампы (обычные фонари в Беззеркальном Граде не жалуют — стекло вокруг огня может дать опасный блик). Где-то невдалеке каркнула ворона.

Я почти бежал впереди, крепко держась за руку Селины. Нам предстояло перебраться из богатого квартала на противоположную сторону города — к западной стене, за которой, насколько я помнил, простиралось городское кладбище. Судя по пометкам на карте, старый канализационный туннель выходил где-то там, среди склепов.

Вскоре мы выскочили к небольшой площади. Пришлось остановиться: по главной улице, пересекавшей нашу, как раз проходил отряд закованных в броню стражников с алыми перевязями — городское ополчение или, что хуже, инквизиторский патруль. Мы прижались в тень под навесом лавки, пропуская их вперёд.

— Надо же, и здесь, — шепнула Селина мне на ухо, когда солдаты миновали нас.

И верно: на противоположной стороне площади высилась знакомая виселица. Под ней чернело обугленное пятно кострища, вокруг валялись почерневшие головёшки — видно, совсем недавно тут кого-то сожгли. Возле столба валялся сломанный обруч с обрывками цепей — вероятно, с него сорвали и бросили в пламя чьё-то тело. Воздух был тяжёлым от запаха гари и ещё чего-то сладковато-отвратительного. У меня скрутило живот: запах горелой плоти ни с чем не спутаешь.

— Скорее, пойдём, — потянул я Селину, стараясь отвести её взгляд от казённого кострища.

Но тут к виселице вышли новые люди.

Из боковых ворот появились двое инквизиторов в алых одеяниях, а с ними четверо городских стражников с факелами. Один инквизитор нёс перед собой раскрытую книгу, другой волок на себе тощего старика в изодранной рубахе. Старик едва передвигал ноги; голос его сорвался, но можно было разобрать хриплый вопль:

— Не трогайте... я невиновен... клянусь Светом, я не... не переливник...

При слове «переливник» я насторожился. Селина с ужасом наблюдала сцену и шёпотом произнесла:

— Опять это слово...

Стражники швырнули старика на колени перед виселицей. Инквизитор с книгой поднял руку, призывая немногочисленных зевак (с два десятка горожан набралось вокруг) к тишине.

— Волей Ордена Алого Клинка, — громогласно провозгласил он, — для очищения этого града от скверны сейчас будет совершена казнь еретика! Муж этот признан виновным в мерзостном колдовстве, в низвержении проклятий на головы невинных людей. Он — переливник, ворующий здоровье и годы жизни у праведных!

Толпа загудела; кто-то бросил в старика камень.

— Нет! Нет! — завопил несчастный, пытаясь привстать. — Я только знахарь, я лечил! Я лечил людей!

— Молчать, нечестивец, — рявкнул второй инквизитор, дёрнув цепь на шее старика. У того, видно, были связаны руки — он снова рухнул ничком.

Инквизитор с книгой звонко продолжил:

— ...за связь с тёмными духами, за душегубство через порчу крови, за святотатственные чары — приговаривается к сожжению, дабы огонь очистил его скверну!

И захлопнул книгу. Толпа отозвалась одобрительным гулом.

У меня свело скулы от напряжения. Я видел из-за укрытия, как палачи привязали хнычущего старика к столбу. К его ногам бросили охапку смоляных вязанок. Один стражник выставил вперёд горящий факел, готовый метнуть его в солому.

Селина отворачивалась, прижав лоб к моему плечу. Я обнял её одной рукой и прикрыл ладонью ей ухо, чтобы она не слышала крики.

— Спокойно, — шептал я, самому себе или ей — не знаю. — Спокойно...

Но моё собственное спокойствие трещало по швам, как те горящие дрова. Я видел себя на месте этого старика. Варлок — этот обезумевший инквизитор — наверняка поступит со мной так же, стоит ему меня поймать. Да что там, любой из этих алых палачей с радостью бросил бы меня в огонь. На мгновение мне почудилось, что окружающие тени заворочались, оживая, и что-то негромко зашептали — но, вероятно, это лишь игра пламени. В голове у меня нарастал гул. Нет, мне нельзя... нельзя смотреть, думал я, но не мог отвести глаз.

Пылающий факел полетел к подножию столба. Солома мгновенно вспыхнула, и пламя охватило старика. Он завыл нечеловеческим голосом. Толпа взревела в экстазе: одни выкрикивали молитвы, другие проклятия в адрес ведьм. Люди лихорадочно крестились и простирали руки к огню, словно желая погреться от его страшного жара.

Не успел я опомниться, как уже тащил Селину прочь, в тёмный переулок, подальше от этого безумия. Она не сопротивлялась, точно окаменев от ужаса. Костёр остался позади, но душу мне жгло собственное внутреннее пламя — пламя ненависти и бессилия.

— Это всё Варлок виноват, — прошипел я сквозь зубы, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Он посеял этот террор. Он заставил людей верить в проклятых переливников...

Селина приостановилась и посмотрела на меня:

— А вдруг эти Переливники и впрямь существуют, — тихо возразила она. — В церковной энциклике ведь говорится, что порча бывает разная... Ты сам слышал лорда: он же не всё выдумал.

Я покачал головой:

— Неважно. Для инквизиции главное — сжигать. Всех подряд, даже не разобравшись...

Голос мой дрожал. Перед глазами всё ещё пылал огонь, выжигая образ обречённого старика у столба. Перед внутренним взором того старика сменяли то палач из моего прошлого, то настоятель монастыря, то сам лорд Эдрик. Все те, кого убивали проклятья — по моей вине или по чужой. На миг во тьме памяти вспыхнула ещё одна сцена: стеклянные чаши, которые обезумевшие монахи подставляли под золотистые капли Ихора, стекавшие с обугленного тела... Чужой голос шептал: «Кровь дьявола... а источник — ты». Я моргнул, отгоняя видение. Позади всех этих призраков маячил мой собственный облик.

Селина мягко коснулась ладонью моей щеки. Я вздрогнул — слишком погружённый в кошмарные видения. Мы встретились глазами. В её взгляде была одна лишь боль. Она всё понимала.

— Пойдём скорее, — только и сказала она, опуская руку.

И мы бросились дальше, через безмолвный ужас Беззеркального Града.

Глава 13. Расплата

Мы скользили по тёмным задворкам Беззеркального Града, стараясь не выдать себя ни звуком, ни движением. Благодаря слуге Томасу, рискнувшему нам помочь, мы узнали о старом тайном ходе — дряхлом канале под западной стеной, которым лорд Эдрик изредка пользовался сам. Именно туда мы и направлялись этой ночью, понимая: оставаться в городе — верная погибель. Томас передал нам потрёпанную карту с отмеченным путём и тяжёлый медальон-ключ, отпирающий потайной замок внизу. Он предупредил, что Эдрик приказал своим людям тайно убрать «парнишку» и схватить «целительницу» до рассвета. Так что времени у нас почти не осталось.

Я сжал медальон на цепочке в потной ладони, чувствуя выгравированные символы. В узоре каменной плитки под ногами отыскалась выбитая метка, точно как на карте. Вот она. Мы с Селиной переглянулись. Она нервно кусала губы, но в её глазах вспыхнула решимость. Я просунул медальон в круглое углубление — и плита со скрежетом сдвинулась, открывая тёмный зев хода. Резкий запах сырости и плесени ударил в нос. Селина первой пролезла внутрь, а я напоследок оглянулся на пустынную улочку позади. Вдалеке по городу бил набат тревоги — нас хватились. Нужно было спешить.

Отпустил плиту на место, погрузившись во мрак древнего коридора. Внизу было тесно: узкий кирпичный тоннель едва позволял идти пригнувшись. Холодная стоячая вода плескалась у колен. Стены поросли склизким мхом, норовившим сорваться под пальцами. Где-то впереди тихо засуетились крысы, расплескивая воду. Мы двинулись вперёд как можно тише — в мёртвой тишине каналов любой всплеск отдавался эхом. Я слышал только наше прерывистое дыхание да стук собственного сердца.

Пройдя с десяток метров вслепую, мы заметили тусклый свет впереди. Селина подняла руку, останавливая меня. Дальше по тоннелю виднелся провал — часть свода обрушилась, преграждая путь грудами камней и землёй. Сквозь узкие щели пробивались полоски светлого дыма — факелы! Я жестом велел Селине погасить наш фонарь. Мы переглянулись в полумраке: похоже, нас преследуют и здесь. Неужели Эдрик знал про ход? Или его люди случайно нашли вход? В любом случае, враги уже близко.

Пригнувшись, мы прокрались вперёд и укрылись за обломками у самого края завала. Свет факелов плясал за щелью в рухнувшей кладке. Донеслись голоса — грубые, разочарованные: — Пусто… Туда ли они пошли? Сердце екнуло. По ту сторону обвала, в боковом рукаве тоннеля, топталось несколько стражников с факелами. Я разглядел их расплывчатые силуэты в оранжевом сиянии: городские стражи и наёмники Эдрика. Они обыскивали проход, споря вполголоса. Один ударил по стене кулаком: — Чёрт, сплошные завалы! Не могли далеко уйти…

Селина осторожно коснулась моей руки и кивнула в сторону — надо уходить дальше, пока нас не заметили. Проблема в том, что завал перекрывал почти весь тоннель. Пришлось бы пролезать прямо перед носом у преследователей. Если ринемся — увидят факелы. Я сжал зубы. Драться с целым отрядом в тесноте — самоубийство. Магию по людям применять нельзя, пока не край… но и оставаться нельзя.

Я знаком показал Селине приготовиться. Затем глубоко вздохнул и тихо прошептал короткое слово проклятья, выдыхая его во тьму: — Погасни. Мой шёпот утонул в шуме факелов — и мгновенно пляшущие тени впереди исчезли. Донёсся встревоженный крик: — Эй?! Раздался громкий плеск: видимо, кто-то выронил факел в воду. Я выглянул: факелы врагов погасли разом, словно их задуло сквозняком. В кромешной тьме послышалась ругань и плеск воды — люди хватались за стены, ослеплённые внезапной тьмой. — Что за…? — голос стражника дрогнул от суеверного ужаса.

Мы не стали ждать. Я первым юркнул через пролом в завале, цепляясь за скользкие камни. В темноте раздались крики: — Стой! Кто там?! Но я уже протянул руку, помогая Селине пролезть следом. Вскользь блеснула сталь — один из наёмников наугад рубанул мечом в нашу сторону. Я почувствовал горячую боль — лезвие полоснуло мне по плечу, едва не задев горло. Я отшатнулся, сдержав крик. Позади раздавались шаги и пьяная брань в темноте. Не мешкая, я выхватил нож из голенища и ударил им в пустоту, стараясь отогнать противника. Клинок чиркнул по чему-то — раздался вой. Попал. На миг преследователь отпрянул, матерясь. Этого хватило, чтобы оторваться.

Мы бросились бежать вперёд по тоннелю во мрак, что было сил. За спиной послышались всплески — погоня напролом карабкалась через завал, но теперь у нас был небольшой отрыв. — Сюда! — прошептал я, нащупывая на ощупь ответвление согласно карте. Тоннель делал изгиб. Несколько поворотов — и впереди наконец блеснул слабый серый свет. Выход.

У каменной арки выхода поблёскивали ржавые прутья решётки. Стальная решётка перекрывала конец туннеля — за ней смутно виднелось ночное небо. Я бросился к ней и дёрнул со всей силы. Заперто. Замок зарос ржавчиной, но держал крепко. Я лихорадочно ощупал его — не подходит ли наш медальон? Нет, скважины не видно.

Позади в туннеле раздавались приближающиеся голоса, и дрожал дрожащий красный свет пламени — преследователи раздобыли новое освещение и настигали нас. — Быстрее… — прошептала Селина, оглядываясь. Я тоже слышал плеск шагов по воде, собачий лай где-то вдали — кажется, к поискам подключились и псы. Сердце колотилось как бешеное.

Сзади уже слышались тяжёлые шаги. В просвете тоннеля вспыхнул свет — факелы повернули за угол. — Тут они! — раздался злорадный голос. Ещё мгновение — и нас осветили. Я привалился спиной к холодным прутьям. Дальше отступать некуда.

Из темноты на нас двинулись трое — впереди широкий силуэт в кожаном нагруднике и с кривой саблей. За ним двое с алебардами, перекрывая весь проход. Я узнал этого рослого громилу: капитан городской стражи, человек Эдрика. Тусклый свет факела упал на его лицо — перекошенное злобной усмешкой.

— Попались, голубки, — процедил капитан, останавливаясь шагах в пяти. Его подручные дышали тяжело, выстроившись за спиной, воды им было по пояс. Я молча поднял нож, прикрывая собой Селину. Внутри всё похолодело, но я отчаянно искал выход. Драться? Шансов мало. Бежать? Некуда — спина упирается в железо. Отчаяние накатывало тяжёлой волной.

Капитан окинул взглядом запертую решётку у меня за плечами и хищно ухмыльнулся. — Дальше пути нет. Кидай нож, парень, — сказал он неожиданно спокойно. Остриё сабли на его руке указывало мне прямо в грудь. — Эдрику нужен ты — мёртвый, а она — живьём, — добавил капитан со злой радостью, — так что можешь попробовать геройствовать, но сначала я перережу ей глотку, а уж потом добью тебя.

Из-за его плеча сверкнули звериные глаза — в проход протискивалась огромная чёрная собака на поводке у ещё одного стражника. Пёс почуял нас и яростно рванулся вперёд, оглашая тоннель хриплым лаем. Селина вжалась спиной в стену у меня за плечом. Я слышал, как учащённо она дышит — сама, наверное, понимает, что выхода почти нет.

— Стойте… — хрипло выдавил я и бросил свой нож в воду. Капитан усмехнулся. — Вот так. Смирно. Он шагнул ближе и кивнул двум солдатам: — Хватайте мальчишку.

Внезапно Селина шагнула сбоку мне наперерез. — Не трогайте его! — выкрикнула она, раскинув руки, заслоняя меня собой. Её голос звенел от страха, но стояла она твёрдо. На миг солдаты замялись — видимо, не ждали. Капитан сплюнул в воду: — Глупая девчонка… Он резко рванул вперёд, обойдя подчинённых, и схватил Селину за горло.

Я дёрнулся было, но острие его сабли мигом упёрлось Селине под челюсть. Капитан прижал её спиной к своей широкой груди, выставив вперёд как щит. — Теперь твоя очередь, проклятый, — прорычал он мне, потащив Селину вместе с собой ближе. Я застыл, бешено озираясь. Солдаты уже почти вплотную — ещё миг, и скрутят. Сабля блеснула у горла Селины — всего капля усилия, и… Нет. Нет!

Внутри меня лопнул последний сдерживающий барьер — холодная ярость хлынула наружу. Шёпот, всегда таящийся на грани слуха, взвыл бешено: — Не дай ей погибнуть… сломай его! Я поднял руку, сжав окровавленные пальцы в знак, и глухо прошептал сквозь зубы: — Сломайся.

Моя команда сорвалась тихим шёпотом, но откликнула саму вселенную. Плата последовала мгновенно: острая боль пронзила мой хребет, будто невидимое лезвие прошило позвоночник. Перед глазами вспыхнули искры, колени подкосились. Я едва удержался на ногах, чувствуя, как по рунам-шрамам на предплечьях пробежал огненный зуд.

Но эффект проклятья был ещё стремительнее. Капитан дёрнулся, выгнув спину дугой. Его глаза чуть не вылезли из орбит — с хлюпущим хрустом позвоночник переломился у него внутри. Огромное тело тяжело осело назад, выпуская Селину. Солдаты охнули. Сабля выпала из мёртвых рук и звонко ударилась о камень. Капитан рухнул в воду, скрючившись под неестественным углом — хребет переломан.

Мгновение стояла тишина, нарушаемая лишь шипением факела да плеском. Я переводил дыхание, ошеломлённый содеянным. Я убил его. Холодок пробежал по моей спине, но раздумывать было некогда. Оставшиеся двое солдат таращились на меня, отступая и крестясь. — Колдун… — один в панике отпустил поводок пса и бросился назад во тьму. Второй дрожащей рукой вытянул перед собой алебарду, пятясь. — Ч-чудовище! — выдохнул он и тоже, не выдержав, обратился в бегство, брызгая по колено в воде. Пёс завыл и умчался за хозяином.

— Живы! — только и сказал я Селине. Она сидела прямо в грязной воде там, где её оставил мёртвый враг, и в шоке смотрела на безжизненное тело капитана. Его лицо застыло в маске боли и ужаса. Селина тяжело сглотнула. — Это… магия шёпота? — еле слышно спросила она, глядя то на меня, то на труп. Я отвёл взгляд. — Иного выхода не было, — выдавил я хрипло. Голос сорвался. Цена проклятья давала о себе знать: спину ломило, пальцы подрагивали, а по рукам текла кровь из разошедшихся свежих шрамов. Но сейчас не время думать об этом.

Я шагнул к решётке и, пока адреналин ещё кипел в крови, с яростью ударил кулаком по проржавевшему замку. Тот поддался — хрупнул и развалился на две половины. Селина поднялась, подавая мне выпавший нож. Я пинком распахнул решётку наружу. — Бежим!

Нас встретил холодный порыв ветра. Мы выбрались через дыру решётки и очутились снаружи городских стен. Селина сразу поёжилась — ночной воздух был сырой, пах разложением. Я окинул взглядом окрестности. Темнота вокруг уже не была полной: на востоке небо начинало сереть предрассветным сумраком. Мы стояли по пояс в зарослях бурьяна. Чуть дальше виднелись размытые силуэты могильных крестов и склепов — старое кладбище, прилегающее к городской стене. Видимо, сюда и вёл канализационный сток. Хорошее место выбрано — вонь мертвечины надёжно скрывала запах нашего выхода.

За спиной возвышалась чёрная громада Беззеркального Града. На стенах мельтешили огни — факелы стражи. Хаотично били колокола и рожки тревоги. Внизу, у западных ворот города, слышался собачий лай и крики — там тоже кто-то прочёсывал местность. Всё в мыле. Эдрик поднял на ноги весь дозор. Если мы сейчас же не уйдём подальше, нас быстро обнаружат.

Я осторожно прикрыл решётку за нами и повалил рядом толстый мраморный надгробный камень, заслоняя пролом. Не идеально, но хоть как-то замаскирует наш след. Селина тронула меня за плечо и показала вперёд — от кладбища вели прочь несколько тропок. Какая-то из них, по карте Томаса, должна выводить к броду через оборонительный ров за рваными скалами. Мы двинулись по самой узкой, пригибаясь и укрываясь в тенях. Надо было поскорее отойти от стен.

Мы пробирались меж сырых, поросших лишайником камней, пока не спустились в неглубокий овраг. Здесь струился ручей, питающий городской ров. Потоптавшись секунду, я вошёл в ледяную воду. — В воду? — удивлённо шепнула Селина. Но я кивнул: — Сбить след. Давай. Намокшая одежда тут же прилипла к ногам, холод сковал колени. Но это была разумная мера: псы не возьмут запах, если мы часть пути пройдём по воде. Так мы двигались около сотни метров вниз по течению, пока шум погони не стал тише.

Где-то впереди слева проступали редкие огоньки — наверняка заставы на дорогах или костры разосланных дозоров Эдрика. Выбираться на открытое место нельзя. Я жестом указал Селине на полосу стелющегося тумана впереди — там начинались болота. Томас отмечал на карте болотную кромку вдоль леса. Болото — опасно, но патрули туда точно не сунутся. К тому же у нас не осталось выбора.

Селина без сил оперлась на валун у кромки воды, тяжело дыша. Я тоже еле стоял — ноги гудели от бегства. Нам обоим нужен хоть небольшой привал, но не здесь. — Ещё немного… до тех деревьев, — прошептал я, указывая, где вдали темнеют стволы. Селина слабо кивнула, оттолкнулась от камня.

Мы пересекли ручей вброд и выбрались на противоположный берег оврага. Здесь почва стала топкой, нога увязала по щиколотку. Пришлось идти медленно, цепляясь за выступающие корни и камни.

Хруст! Под ногой у меня ломилась тонкая старая доска, скрытая мхом. Я вдруг понял, что стою на сгнившем настиле — остатки старого мостика через трясину. Больше он не годился: доски распались от времени. Хорошо хоть, что прогнивший мост нельзя было использовать и преследователям.

Вокруг стлался туман, и вдруг близкий лай прорезал его пелену. Где-то справа, метрах в двухстах, снова слышались собаки — нас обгоняли с фланга. Я судорожно огляделся. Болото кругом. Впереди в тумане метались отблески факелов — похоже, люди Эдрика заходили наперерез дугой. Чёрт, не успеваем!

Я прикинул дорогу — по прямой не пройти, увязнем. — Надо запутать им след, — сказал я, срывая с плеча небольшую кожаную флягу. Последние несколько глотков воды плескались внутри — увы, напиться уже не выйдет. — Что ты задумал? — спросила Селина, настороженно оглядывая огни. — Отвлечь их, — отозвался я. Я вылил остатки воды на кочку — пусть псы потеряют наш запах, потом достал кремень. Смоченная кожа фляги вспыхнула тускло — мало толку. Тогда Селина без слов выдернула из сумки длинный бинт и обмотала им щепку, протянула мне: — Попробуй так.

Через минуту у нас было самодельное факельце. Я зажёг его от кресала и направился в сторону от нашего курса — к более сухому островку камыша. Вот здесь я укрепил горящий факел меж камней, а рядом на куст повесил свой дорожный плащ. Со стороны будет казаться, будто кто-то присел у огня — если, конечно, погоня заметит отсветы. Должны заметить. Огни и лай собак уже приближались.

Быстро вернувшись к Селине, я увидел, что она разложила на земле всё наше скромное имущество. — Что ты… — начал я, но она жестом велела замолчать. Присев, она быстро ножом отрезала кусок своего подола, будто хотела что-то перевязать. Только сейчас я заметил на её бедре тёмное пятно — кровь! Видимо, ещё в стычке в тоннеле её задело. — Сядь, — тихо приказала Селина. Я послушно рухнул на колено. Она ловко обмотала кусок ткани вокруг моего рассечённого плеча, откуда тоже сочилась кровь. — Тебе нужнее, — бросила она, пока я пытался запротестовать. Затем она стряхнула листья с нашей верёвки, свернула карту и сунула обратно за пазуху. — Пора.

Я забрал у неё наши вещи — остатки бинтов, флягу, верёвку, карту. Потерянного плаща будет жаль, но не смертельно. Вместо него я набросил себе на плечи грубый серый покрывал, которое успел прихватить, выбираясь из канала. В болотном сумраке сойдёт за плащ.

Вдруг слева в тумане вспыхнули движущиеся огни — люди с факелами. Сработало. Услышав треск огня, они бросились к нашему манку — в сторону горящего факела и плаща. Послышались разочарованные крики: — Тут кто-то был! Они близко! Но нас там уже и след простыл.

— Бежим! — шепнул я, хватая Селину за руку. Мы, не разбирая дороги, кинулись прочь, ориентируясь на тёмную гряду деревьев впереди. Позади вскоре раздался глухой гвалт — видно, преследователи обнаружили обман и метались, не зная, куда двигаться в болоте. Мы с Селиной, напротив, уже выбрались на более твёрдую землю. Под ногами зашуршала прошлогодняя хвоя — начался лес.

За первыми же толстыми стволами сосен я принудил нас остановиться. Дальше сил бежать просто не было — ноги дрожали. Я опустился, привалившись спиной к шершавому стволу, и почувствовал, как учащённо колотится сердце и саднит каждая рана на теле. Селина рухнула рядом, прикрывая глаза. Ночной лес встретил нас относительной тишиной — лишь наше дыхание да редкое уханье болотной птицы вдалеке.

— Ж-живы, — выдохнула Селина, попыталась улыбнуться. Уголки её губ дрогнули и тут же опустились. Она внимательно посмотрела на меня. — Как ты? Я лишь кивнул, вытирая со лба пот и пытаясь унять дрожь в руках. — Нормально… — ответил я негромко. В горле першило. На самом деле моё плечо жгло от пореза, спина ныла, а в ушах стоял звон — всё это последствия магии и боя. Но жаловаться я не собирался. — Жив — уже хорошо.

Селина поёрзала ближе и осторожно потрогала повязку на моём плече. Кусок ткани, которым она перетянула порез, уже пропитался кровью. Она покачала головой и протянула ладонь: — Давай перевяжу по-человечески. Я молча подал ей оставшиеся бинты. Селина принялась перевязывать меня крепко и аккуратно, промыв ранку каплей спирта из своей лечебной сумки. Я стиснул зубы — больно, но терпимо.

Пока она хлопотала, я достал флягу — в ней было не больше глотка воды, но всё-таки. — Пей, — шепнул я, поднеся флягу к её потрескавшимся губам. Селина замотала головой. — Сам пей… ты весь горишь. Лишь сейчас я заметил, что действительно горю: лоб пылал, на висках пульсировало. Жар проклятых сил всё ещё блуждал в крови. Я улыбнулся краешком рта: — Спина просто… надорвалась чуток. Осталось чуть-чуть Ихора после заклятья, — попытался я пошутить невпопад, но Селина только вздохнула, не оценив юмора. Тем не менее флягу я ей вручил. — Пей, приказываю, — полушутливо сказал я.

Она послушалась — сделала маленький глоток и протянула мне. Я прикончил остатки — язык во рту всё равно оставался будто сухой.

Мы помолчали несколько секунд, приходя в себя. Где-то далеко ещё перекликались сигнальные рожки и брехали псы, но здесь, среди деревьев, нас пока не трогали.

Наконец я негромко спросил: — Сильно тебя ранили? Селина покачала головой. — Пара царапин. В лунном свете я разглядел на её щеке засохшую струйку крови — должно быть, оцарапалась, когда ползли в тоннеле. — Бывает и хуже, — добавила она вполголоса, заново стягивая ремешки на своей пропитанной грязью сумке.

— Спасибо… что тогда закрыла меня собой, — вдруг сказал я, вспомнив, как она бросилась между мной и солдатами. Селина едва заметно улыбнулась. — Ты бы сделал то же самое для меня, — ответила она просто. Я хмыкнул: — И сделал же, кажется. Мы оба вспомнили капитана и его страшную кончину, и улыбки тут же померкли. — Лучше не говорить об этом, — тихо проговорила она, опустив голову.

Я кивнул, соглашаясь: нам обоим не хотелось сейчас обсуждать тёмную магию.

Едва я перевёл дух, как неподалёку щёлкнула ветка. Мы с Селиной одновременно напряглись, вслушиваясь. В сумраке меж деревьев мелькнуло нечто светлое. Я инстинктивно вжал голову в плечи и шепнул: — Ложись! Мы укрылись за корнями, затаив дыхание.

Мимо, шагах в тридцати, прошелестело нечто большое. Я прищурился. Это был всадник в сером плаще, перекинутом через доспех, медленно ехавший по опушке. Рядом трусил ещё один — видно, оцепляют лес. Я узнал форму: патрульный отряд Алого Клинка, инквизиторские дозорные. Не хватало только их… Селина слегка сдавленно охнула: видимо, тоже заметила эмблему в виде багряного клинка на плаще всадника. Инквизиция уже здесь.

К счастью, всадники нас не заметили — мы слились с кустарником. Они унеслись туда, откуда мы пришли — к огням Эдриковых факелов, наверное. Когда топот копыт стих, мы переглянулись. — Варлок, — прошептал я тяжело. Селина сжала моё плечо. Нам не нужно было лишних слов: Великий Инквизитор Варлок, мой заклятый преследователь, наверняка уже знал о беспорядках в городе и выслал людей прочёсывать округу. Быть может, он сам где-то рядом, готовясь обрушиться, как ястреб, на свою жертву на рассвете.

Я медленно поднялся, превозмогая боль. — Надо идти. Сейчас же, — сказал я твёрдо. Селина устало кивнула и тоже поднялась, опираясь на ствол. Пока что нас скрывает ночь, но с каждым мгновением светлело — скоро рассвет. Утром укрыться будет ещё сложнее.

Сквозь заросли мы выбрались на еле заметную тропку. По ней, если верить карте, можно выйти к старой трактовой заставе, а там и к перевалу в горы. Я надеялся уйти в горные леса — там нас найти сложнее. Мы двинулись по тропе, из последних сил поддерживая друг друга. Где надо — я подставлял плечо Селине, где мог — она обнимала меня за пояс, если я спотыкался. Без слов мы помогали друг другу шаг за шагом.

Едва показались первые лучи рассветного солнца, лес оступился, выведя нас на небольшую поляну. Здесь виднелись остатки чьего-то лагеря: кострище, мусор… и деревянный столб в центре. Я замер. К столбу гвоздями был прибит лист бумаги, трепетавший на утреннем ветру. Селина подошла ближе и осторожно сняла его, пробежав глазами крупный размашистый текст.

— Что там? — спросил я, хотя уже начинал догадываться. Вместо ответа она подала лист мне. Я сразу увидел в верхней части печать Ордена Алого Клинка — ту самую, инквизиторскую. Ниже крупно значилось: «РОЗЫСК — ЕРЕТИК-ВЕДЬМАК!» Под описанием моей внешности и примет чернела сумма награды. А ещё ниже — «Особая примета: путешествует с сообщницей — молодой целительницей».

Селина опустила голову. — Прости… это из-за меня про сообщницу, — горько произнесла она, указывая на листок. Я смял прокламацию и отбросил в сторону. — Не говори глупостей, — отрезал я слишком резко. Взяв себя в руки, я коснулся её плеча. — Охотились бы за мной в любом случае. Просто теперь… теперь будет сложнее скрыться.

В ответ Селина лишь молча кивнула. Нам обоим не нужны были лишние слова. Вокруг, с пробуждением утра, лес наполнялся тревожными шорохами. Казалось, сама природа нашёптывает: покоя нам не будет. Я бросил взгляд на розовеющее небо — там, вдали, над хребтом, медленно поднималось солнце. Новый день… нового преследования.

— Пора идти, — тихо сказал я. Селина в ответ крепко сжала мою ладонь.

Вперёд, в лесную тень. Утром нельзя расслабляться — охота на ведьмака продолжалась.

Глава 14. Пепел сожаления

Я пришёл в себя от ощущения тёплого компресса на лбу. Сознание всплыло медленно, через вязкую тьму лихорадочного забытья. Ещё вчера мы бежали без оглядки, но в какой момент я потерял связь с реальностью — не помнил. Теперь же сквозь приоткрытые веки пробивался серый свет рассвета. Надо мной склонилось встревоженное лицо Селины.

— Очнулся... Слава небу, — тихо выдохнула она и тут же вернулась к делу.

Лоб у меня и правда горел, всё тело ломило. Когда я попытался пошевелиться, на правый глаз опустилась резкая боль. Я невольно застонал. Селина мягко, но настойчиво уложила меня обратно на лежанку из соломы.

— Тихо, не дёргайся, — её спокойный деловитый тон прозвучал как приказ. — У тебя ожог на лице. Сильно нарывает. Лежи.

Ладонью она прижала влажную прохладную ткань к моей скуле и глазу. Я почувствовал резкий травяной запах — вероятно, сок подорожника или какой-то настой из тех, что она разыскала в деревне. Веки слипались, глазницы саднило, будто туда насыпали песка. Правый глаз не открывался вовсе, а левым я видел расплывчато, как сквозь туман. На лицо была наложена повязка, и по щеке тёк отвар из компресса.

— Больно? — вполголоса спросила Селина, заметив моё беспокойство.

— Терпимо, — пробормотал я хрипло. Горло пересохло, язык едва ворочался.

Рядом заскрипела деревянная лавка. Селина дотянулась куда-то в сторону и вернулась с кружкой. Поднеся её к моим губам, поддержала мне голову. Я сделал несколько глотков. Тёплая вода с горьковатым привкусом трав утолила мучившую жажду.

— Что со мной было? — смог выговорить я наконец. Голос сорвался на шёпот.

Селина отставила кружку и стала осторожно менять компресс у меня на глазу. В её движениях не было ни суеты, ни паники — только сосредоточенная забота полевого лекаря.

— Лихорадило, — коротко ответила она. — Ночь держался жар, тебя било, в бреду бормотал что-то. Но теперь лучше, жар спадает.

Она подняла с пола маленькую глиняную плошку и капнула мне в воспалённый глаз какой-то настойки. Я знал эту процедуру: вытяжка трав для промывки, должно помочь от боли и гноя. Жгло, но терпимо. Я только стиснул зубы, позволяя её закончить.

Пока Селина бинтовала мне свежий компресс на глаз, память стала возвращаться урывками. Ночной бой в переулке... лорд Эдрик, его искажённое мукой лицо, крики... Я зажмурился вторым глазом, прогоняя видение. Резкая вспышка в голове — то была моя магия, сорвавшаяся яростным потоком. Последнее, что помню отчётливо — как мы неслись из города во весь опор верхом на украденном коне, прочь из Беззеркального Града. Дальше всё тонуло в тумане. Видимо, последствия проклятия ударили по мне, когда адреналин схлынул. Цена за колдовство всегда находит меня: помню, как во тьме у меня занемели пальцы и окоченели руки до локтей, а ногти почернели, будто обуглились.

Теперь я с трудом шевелил правой рукой — каждый сустав ныл.

— Как долго я был без сознания? — спросил я, пока она закрепляла бинт.

— Всю вчерашнюю половину дня тебе было худо, — отозвалась Селина, убирая волосы с моего лба. — Сейчас утро следующего дня. Получилось снять жар только к ночи. Ты бредил, едва не сорвался снова... — Она осеклась и выдавила усталую полуулыбку: — Ничего. Главное, что уже лучше.

Её глаза под кругами усталости блестели облегчением. Лицо же оставалось хмурым и собранным. Я знал: она старается держаться, не показывать тревоги. Селина была крепче духом, чем кто угодно из встреченных мной целителей.

— Мы где? — Я обвёл здоровым глазом помещение. Только сейчас начал различать запахи и очертания: сухое сено, пыль, чуть слышный дух лошадиного навоза. Над нами покосившиеся балки крыши, в стенах щели. Похоже на сарай или хлев. Рядом возвышалась груда мешков и какие-то железки — видимо, старые инструменты. В углу переступал ногами наш конь, тихо фыркая и пощипывая остатки сена.

— В сарае на окраине деревни, — подтвердила Селина. — Я сняла его у одной старушки за пару монет. Сказала, что мы жених с невестой, нас на тракте ограбили разбойники. Она мне поверила.

Селина говорила ровно, будто докладывала обстановку. Я кивнул, радуясь, что у неё хватило смекалки на легенду. История о беглых молодожёнах куда безобиднее правды. Да и выглядит она уставшей невестой вполне убедительно: платье изодрано, на щеке порез, волосы растрёпаны. Сыграть роль спасённой от бандитов девушки ей, наверное, было нетрудно.

— Спасибо, — только и сказал я.

Она лишь кивнула, проверяя повязку на моей руке. Там, под слоем ткани, скрывались изуродованные пальцы — от использования проклятия кожа на них полопалась и местами была будто обожжена. Впрочем, двигались пальцы, хоть и нехотя. Ощущения возвращались вместе с тупой болью. Значит, кровь циркулирует — это уже удача.

— Удалось достать мазь от ожогов, — вполголоса сказала Селина, завершая осмотр. — Позже смажем пальцы ещё раз.

Я кивнул. Опираясь на локти, попробовал приподняться. Голова закружилась, но не критично. Можно было сидеть. Селина положила мне под спину смёрнутый плащ и пододвинула флягу с водой поближе.

— Ты сама как? — спросил я, разглядывая её внимательнее. На вид она была жива-здорова, если не считать синяков под глазами. Но прошлые сутки дались ей, похоже, едва ли легче, чем мне. Селина неотступно ухаживала за ранеными в Беззеркальном Граде, потом ночной бой, скачка, потом снова бессонная ночь рядом со мной.

— Жива, — отрезала она, не позволяя себе жалоб. И добавила сухо: — Нас двое, так что нельзя валиться с ног. Отдохну позже.

Я криво усмехнулся её упрямству. Даже сейчас, когда силы на исходе, Селина твёрдо продолжает гнуть своё. Упрямая. Но ведь если бы не её упорство, мы бы и до деревни не добрались.

— Кстати, я уже ходила разведывать обстановку, — сообщила она, поднимаясь. — Деревня маленькая, в ней всего два десятка дворов. Тут постоялого двора нет, чужаки на виду. Но старушка, что пустила нас, вроде не любопытная. Сказала, покуда платим — можем оставаться. Я её предупредила, что ты ранен и тебе нужен покой. Она больше ничего не спрашивала.

— Хорошо, — согласился я. — А где эта старушка живёт?

— Вон тот дом через двор, — Селина махнула рукой в сторону скрипучей дверцы сарая. Сквозь щели между досками пробивалось утреннее светло. Я заметил вдали окраины покосившуюся избу и изгородь. — Она с вечера нам еды оставила, вон на табурете. И травы помогла собрать для примочек. Хорошая женщина.

— Надо будет отблагодарить, — сказал я. Кто-кто, а мы со своим счастьем обязаны доброте редких людей, готовых помочь беглецам.

Селина кивнула, затем бросила быстрый взгляд на дверь и обратно на меня. В глазах её мелькнула тень сомнения. Наконец она решила озвучить, что тревожило:

— Снаружи я порасспрашивала немного... Вроде, о погоне не слышно. Инквизиторы, если и были в тех краях, до этой деревни не добирались. По дороге сюда нас никто не преследовал.

В её голосе сквозила надежда на спокойствие, но я уловил и вопрос. Она не договорила, но я сам знал, о чём она думает: долго ли нам удастся отсидеться здесь?

Орден Алого Клинка не бросит поиски просто так, особенно после той бойни в городе. Но вслух я этого не сказал — к чему зря пугать её раньше времени.

— Передышка нам нужна, — только ответил я уклончиво. — А дальше видно будет.

Селина понимала и сама: двигаться сейчас было бы безумием. Я едва стоял. Если снова полезут в драку — ей одной тащить меня на себе не хватит ни сил, ни веры.

— Ты как будешь... — начала она и замялась, подбирая слова.

— Что?

— Ну, на счёт глаза, — тихо закончила Селина. — Зрение возвращается?

Я молча покачал головой. Правый глаз не видел ничего, только тупо ныл под повязкой. Левый различал свет да тени, но пока мне хватало и этого.

— Рано, — ответил я скупо. — Может, позже прояснится.

Она прикусила губу и больше не стала спрашивать. Решила сохранить оптимизм при себе, как часто делала.

Селина проверила мой перевязанный глаз в последний раз и поднялась.

— Лежи, отдыхай, — бросила она через плечо, направляясь к выходу. — Я схожу за водой и ещё трав соберу возле колодца. Надо дезинфекцию тебе повторить через час.

Я лишь кивнул, провожая её силуэт взглядом. Узкая щель двери приоткрылась, на мгновение впустив в сумрак сарая косую полосу утреннего солнца. Селина проскользнула наружу — и свет погас. Деревянная задвижка лязгнула, закрываясь снаружи.

Я откинулся назад и упёрся затылком в шершавую стену. Сердце стучало ровно, кажется, кризис миновал. Голову всё ещё клонило, но отдыхать больше не хотелось. Хотя бы ненадолго, а нужно собраться: в деревне мы не одни, нельзя терять бдительность.

Пошевелив плечами, я нащупал возле себя свою куртку. Висящий на груди медальон-тотем приятно оттянул шею — значит, на месте. В карманах куртки лежали мой складной нож и пустой кожаный кошель. Больше ценного у меня не осталось, но ладно. Нашлась бы еда да крыша над головой — и на том спасибо.

Рядом на табурете, как и говорила Селина, стояла деревянная миска с кашей и краюха черствого хлеба. В животе тут же заныло от голода. Я не спеша поел, стараясь не торопиться, чтобы не навредить воспалённому горлу. Каша была пересолена и остыла, но сейчас показалась мне райским наслаждением.

Поев и осмотревшись ещё раз, я ощутил прилив небольшой энергии. Встать с соломенного тюфяка оказалось не так трудно. Шаг, другой — ноги держат. Я подошёл к щели в двери и осторожно выглянул наружу.

Сарай действительно стоял на отшибе деревни, почти за огородами. Впереди, шагах в тридцати, виднелась изба нашей хозяйки — покосившаяся, с провалившейся крышей, но живая: из трубы вился тонкий дымок. Должно быть, старушка топила печь к утренней каше. Чуть левее тянулась улица — если эту колею между дворов можно назвать улицей. Никого, кроме щербатого пса, дремавшего на крыльце, я не увидел.

Солнце уже всходило, выползая из-за лесистого холма за деревней. Светило бледно, сквозь утренний туман. Воздух пах сыростью, прелой травой и печным дымком. Пели петухи — деревня просыпалась.

Я проверил, надёжно ли закрыт наш сарай изнутри. Щеколда выглядела хлипкой — короткая доска на гвозде. В случае чего долго не удержит, но хоть что-то. Рядом со стеной увидел свою сумку, которую бросил ещё в городе. Я машинально проверил содержимое: пустые склянки, обрывки бинтов, обугленный кусок зеркала... Я выудил зеркальный осколок. На покрытой копотью поверхности отразился мой левый глаз — красный, воспалённый, с тёмными кругами вокруг. Выглядел я почти как больной — хоть сейчас слухи про проказу пускай. Впрочем, от блеска этого зеркальца в городе нам уже хватило проблем. Я тщательно завёрнул осколок в тряпицу и убрал подальше.

Где-то за домами послышались голоса. Сначала детский, потом несколько женских. Я напряг слух. Вроде, откуда-то со стороны колодца. Вероятно, деревенские бабы с утра вышли за водой и теперь обсуждают новости. Они нас не видят — отсюда сарай закрыт забором, и я выглядывал осторожно. Но слышимость на утренней тиши была хорошая.

— ...третья свежая могила ни за что ни про что, — доносился до меня озабоченный женский голос.

— Сглазили, не иначе, — отвечал другой, старушечий. — Было ж благополучно у людей, да видишь, что делается.

— И не говори... — первая снова вздохнула. — Слыхали, у Пташников-то сынок ослеп ночью? Совсем мальчонка, а проснулся — ничего не видит!

— Ох, Господи помилуй... — затараторила вторая. — Да что же это творится? Один слепой, другой в могиле. Пошептывают, будто и в городе похожее было...

— Ага. Я ж говорю — дурной глаз. Проказа бродит.

— Та-ак, лучше нос на улицу не показывать... детей на двор не пущу, пусть дома сидят, — заключила первая решительно.

Дальше я уже не вслушивался. К горлу подкатил ком. Свежая могила... мальчик умер от болезни. Другой внезапно ослеп. И всё это именно сейчас, когда мы появились в их краях.

Я чувствовал, как холодной волной поднимается знакомый страх. Что, если все эти беды действительно следуют за мной по пятам? Словно дурной рок или зараза, что просачивается в жизнь окружающих. Всплыли недавние кошмары: и слепые дети мясника, о которых вещал Эдрик, и сгоревшее дотла аббатство, и моровица в родной деревне Селины. Везде смерть, где проходил я.

Сердце гулко ухнуло в груди. Дыхание сбилось. Неужели это продолжается? Стоило нам прийти сюда — и на тебе, деревня теряет детей. Я судорожно провёл рукой по лицу. Холодный пот выступил на шее.

Нет доказательств, твердил разум. Болезнь могла быть случаем, мальчик ослеп — совпадение. Но разум говорил вполголоса. Гораздо громче внутри шептал панический ужас. Он пробирался под рёбра ледяными пальцами: прочь, нужно убираться прочь отсюда, пока я не наделал нового горя этим людям.

Я разжал кулаки и заметил, что дрожу. Воздух казался густым, в горле пересохло. Я заставил себя оторваться от щели и на негнущихся ногах отошёл вглубь сарая. Надо уйти. Сейчас же.

Пульс стучал в висках, словно отбивая счёт до беды. Я накинул куртку и прихватил свой нож. Единственный выход — бежать, пока проклятие не пустило тут корни. В животе всё похолодело от одной мысли, что несчастья могут повториться. Не хватало, чтобы за мной тянулся шлейф могил...

Захлопнув сумку, я кинул её через плечо. На секунду в груди ёкнуло: а как же Селина? Но нет — так даже лучше для неё. Оставлю её здесь, в безопасности. Не хочу втягивать её дальше в свой мрак. Селина добрая, светлая... будет врачевать людей в деревне, наверняка её приютят. А я просто исчезну. Правильно. Так надо.

Решившись, я двинулся к чёрному ходу сарая, где между сгнивших досок виднелась щель, ведущая в поле. Лошади рвануть в скач не смогу, да и шумно это. Лучше по-тихому. Окольными огородами выберусь на тракт. Может, если быстро уйду, то уберегу хотя бы этих жителей.

Я просунулся было в щель, протискиваясь наружу, но внезапно закололо под рёбрами — точно отгул той же магической судороги. Я выдохнул, сцепив зубы. Не вовремя... Тело ещё не отошло от последствий, и любая спешка давалась с трудом. Крутанулось в голове: перед глазами на миг потемнело, пришлось упереться рукой в стену, чтобы не осесть на месте.

«Позже, — приказал я себе. — Отдохнёшь позже».

Накатившая слабость только распалила во мне ярость на самого себя. Нет, сейчас нельзя позволить себе быть развалиной. Я скорее проползу, чем стану ждать, пока беды накроют деревню. Сгибаясь в пояснице, я выбрался через лаз. На спине тут же осела паутина и труха, но я не обратил внимания.

В лицо ударил свежий воздух. Сердце забилось чаще, подгоняемое первобытным инстинктом бегства. Я поднял воротник, натянул его до скул. Если сейчас по краю полей… там за опушкой должен идти тракт. Далеко не уйду, но хотя бы отведу угрозу подальше.

Пошатываясь, я двинулся вдоль дощатого забора, стараясь держаться поближе к стволам деревьев. Голову обжигал ледяной ветерок — то ли от нервов, то ли утренний морозец. Впереди уже виднелся прогал между берёзами: ещё пару минут, и можно сворачивать за околицу.

— Куда ты собрался? — раздался резкий шёпот позади.

Я вздрогнул и остановился на месте. Из-за изгороди шагнула Селина. Она возникла словно из воздуха — наверное, догадалась обойти дом и перехватить меня, когда не нашла в сарае. В руках у неё плескалось ведро. Бросив его наземь, она в упор смотрела на меня: щёки пылают, глаза сверкают гневом.

— Совсем спятил? — выпалила она, повысив голос. — Едва на ногах стоишь, а туда же — бежать!

— Тише ты... — процедил я сквозь зубы и покосился на ближайшие дворы. Вроде никого. Но орущая на весь огород девушка точно привлечёт внимание. — Не кричи. Я только...

— Что? — сверкнула она глазами. — Решил смыться, бросив меня? Вон из деревни навсегда?

Я прикусил язык, не зная, что и ответить. Селина быстро подошла почти вплотную, чуть понизив голос:

— Думаешь, я не поняла? Вид у тебя — словно смерти испугался. Что ты там услышал?

Она метнула взгляд в сторону центра деревни. Я промолчал, чувствуя себя пойманным мальчишкой. В груди всё ещё клокотали тревога и стыд.

— Говори уже, — требовательно повторила Селина. — Что случилось?

— Ничего, — выдохнул я. — Слышал разговор. Местные... обсуждали своё.

Она прищурилась, не удовлетворённая моим уклончивым ответом. Я отвернулся, избегая взгляда. Резко хотелось сжаться, исчезнуть. Селина же продолжала буравить меня взглядом исподлобья. Напряжённая пауза затянулась на несколько ударов сердца.

— Ладно, хватит, — наконец бросил я хрипло. — Да, собирался уйти. Один. Вернуться в сарай не проси. Прости...

Гнев у неё на лице сменился непониманием.

— Зачем? — спросила она ошеломлённо. — Из-за чего эта дурь?

— Из-за меня, — резко ответил я. Слова сами сорвались, горькие: — Пока я здесь, вокруг будет только хуже. Не видишь разве? Мы приносим беды, куда бы ни пришли. Лучше уж мне одному скрываться, чем две беды за раз.

Селина застыла, как громом поражённая. Я выдохнул, осознав, что сказал всё это вслух. И добавил тише, срываясь:

— Тебе... тебе лучше уйти от меня. Совсем уйти. Я не хочу тебя погубить.

Сердце болезненно сжалось, но я знал — это правильно. Если она не послушает, я уйду сам, но хоть постараюсь уберечь её. На миг перед глазами встала вчерашняя сцена: Селина смотрит на меня в ужасе, рядом — гниющая плоть Эдрика. Она ведь тоже знает, на что я способен... Так зачем ей теперь быть со мной?

Селина смотрела молча, долго. Только губы её шевелились, будто подбирала слова. Я отвёл взгляд. Тишина затянулась, лишь ветер шелестел в сухих репейниках вдоль забора.

Наконец Селина заговорила глухо:

— Ты правда думаешь, что всё дело в тебе? Что это ты приносишь несчастья?

Я промолчал. От её тона холодок пробежал по спине. Она, не дождавшись ответа, шагнула ко мне:

— Послушай, упрямец. Да, случаются дерьмо. Люди болеют, умирают. Но ты тут при чём? Ты же не мор навёл на этих детей!

— Пока не знаю, наводил или нет, — отрезал я сквозь зубы. — Не знаю, что делает моя сила вокруг. Не знаю, влияют ли эти проклятия на землю, воздух, на чужие судьбы. И ты не знаешь. Никто не знает. А раз не знаем — надо уменьшить риски. Отдалить тебя от... такого, как я.

Меня трясло, но я говорил сурово, стараясь убеждать не только её, но и себя. Если всё объяснить логически, она может согласиться. Я же хочу как лучше.

— А по-моему, ерунда всё это, — жёстко парировала она. — Ты много на себя берёшь, милый. Всемирное зло изобразил из себя... Ты человек. Да, с тяжёлой ношей, с опасной силой. Но ты не чума ходячая.

— Это мы ещё посмотрим... — усмехнулся я криво.

Но Селина не думала сдаваться. Она схватила меня за ворот куртки и заглянула прямо в глаза:

— Зато я точно знаю: одному тебе конец. Даже если и не чума, тебя инквизиция точно прикончит, как пса. Или ты сам себя загубишь, — её пальцы дрогнули, но хватка не разжалась. — Ты измотан, ранен, тебя лихорадит. Хочешь сдохнуть в одиночку в лесу ради чьих-то сплетен? Не будь дурнем.

— Я справлюсь, — упрямо ответил я, но прозвучало неубедительно.

Она покачала головой:

— Хватит. Я тебя спасала не для того, чтобы ты сейчас бежал на верную погибель. Да и меня ты не спасал, чтоб бросить под забором. Вместе идём — вместе и дальше будем. Понял?

Последнее слово она практически выкрикнула шёпотом. Я молчал, глаза опущены. Возражения кончились. Внутри всё опустело: ушла волна адреналина, и снова звенящую слабость в мышцах сменила тяжесть. Лихорадка отступила, но сил не прибавилось. Мой порыв скатился в ничто, оставив только горечь.

— Я... не хочу тебя втягивать, — выдавил я снова, но голос звучал безнадёжно. — Вокруг меня кровь и смерть, куда я ни иду...

— Полно, — Селина поморщилась. — Драму не разводи. Никто не знает, что там на самом деле вокруг тебя. Случается. Успокойся уже.

В её словах не было ни жалости, ни сюсюканья — только твёрдость и здравый смысл, отрезвляющий, как холодный душ. Я вдруг почувствовал, насколько же я устал. И от бегства, и от кошмаров, и от самого себя. Хотелось просто сесть на землю и закрыть глаза.

— Пошли обратно, — уже мягче добавила Селина, увидев, что мой пыл угас. Она потянула меня за куртку. — Хватит цирк устраивать.

Я послушно повернулся. В горле саднило — то ли от недавно пережитой паники, то ли от сдержанных эмоций, которые я так и не позволил себе выплеснуть.

Мы вернулись к сараю той же тропкой через задворки. Я плёлся за ней, опустив голову. Селина подобрала брошенное ведро с тропинки, выглянула на улицу — чисто, никого, — и впустила меня внутрь сарая. За нами она плотно прикрыла дощатую дверь и задвинула щеколду.

Полумрак встретил нас привычной тишиной. Только лошадь тихо фыркнула от угла. Селина поставила ведро, прислонила мой нож к стене — видимо, вынула его из моих пальцев по дороге, а я и не заметил. Затем обернулась ко мне. Я остановился посреди пустого пространства, так и не зная, что сказать.

Наконец она сама нарушила молчание:

— Если ещё раз такое выкинешь... — начала она строго, — сама прибью.

Она старалась говорить сурово, но в голосе проскользнула нотка облегчения. Я лишь кивнул, по-прежнему глядя в пол.

Селина вздохнула и шагнула ко мне ближе. Её рука легла мне на плечо, несмело.

— Эй, — тихо сказала она, стараясь поймать мой взгляд. — Забудем. Нервы, понимаю. Но впредь — никаких самовольных уходов. Нам нельзя по одиночке. Ты же не глупый.

Я поднял глаза и встретил её усталый, но тёплый взгляд. Чуть дрогнуло в груди. Она держалась молодцом — не плакала, не жаловалась, лишь злилась из-за моего идиотизма. В чём-то это было даже лучше любых слёз.

— Прости, — прошептал я.

— Угу, прощаю, — буркнула она, качнув головой. — Только поешь драм поменьше.

Неожиданно краешек её губ дёрнулся вверх, будто она попыталась улыбнуться своей шутке. Сердце моё невольно оттаяло чуть-чуть.

Я вдруг осознал, что всё ещё дрожу. Будто выбежал на мороз. Вот оно, послевкусие паники — когда прошло, оставляя пустоту и слабость. Колени подгибались.

Селина заметила это.

— Так, всё, — скомандовала она, переходя обратно на свой деловой тон. — Стелись. Тебе нужен покой.

Спорить я не стал. С трудом опустился на тюфяк, откинулся спиной к соломенной охапке, прикрытой дерюгой. Накатила такая усталость, что даже говорить больше не хотелось.

Селина наклонилась и бережно накрыла меня своим плащом. Я зябко повёл плечами — действительно, пробрала дрожь. Ведро с водой она придвинула ближе к лежанке. Весь её вид вопрошал: «Ну что, успокоился?»

Я закрыл здоровый глаз, пытаясь унять ноющую головную боль. Селина присела рядом на корточки.

— Поспи, — тихо произнесла она. — Всё утрясётся. Днём будем решать, что делать дальше. Пока что никому мы на глаза не попадались, и ладно.

Я только кивнул, не открывая глаз. Она была права. Нужно немного времени, чтобы прийти в себя и мыслить здраво. Эмоции чуть не сбили меня с толку, но всё обошлось — благодаря ей. И правда, глупо было бы сейчас ломиться в никуда.

Дыхание стало постепенно ровнее. Я ощущал рядом её присутствие — она не уходила, выжидая, пока я засну. И от этого не было ни тревоги, ни стыда, только тихая благодарность. Мы ещё не проиграли. Мы просто переживаем нелёгкий этап, вместе.

Я проваливался в сон быстро, как камень ко дну. Ни кошмары, ни лихорадка больше не терзали — тело само скатывалось в долгожданный отдых. Кромешная тьма за закрытыми веками на этот раз казалась не угрожающей, а лекарственной. Возможно, впервые за долгое время мне действительно удастся уснуть без ужасов и видений — хотя бы на несколько часов.

Последнее, что я услышал в ушедшем куда-то вдаль сознании — негромкий шёпот Селины:

— Спи. Я здесь. Утро вечера мудренее... завтра решим.

Она говорит это скорее себе, чем мне. Но я и не мог бы ей ответить: сон уже накрыл меня тёплой волной. В этой темноте больше не было мучительного распада — только тишина и ожидающий впереди новый день.

Глава 15. След Инквизиции

Я очнулся от пронзительных криков. Сердце в мгновение ударилось о рёбра: ещё секунду назад я спал без сновидений, укрывшись рядом с Селиной в прохладной темноте сарая, и вот покой разлетелся вдребезги. В ноздри ударил резкий запах гари. Я подскочил, растолкав Селину. Она открыла глаза, ошеломлённо моргнула — и тут же мы оба услышали новый крик за окном, полный ужаса.

Я бросился к узкой щели между рассохшимися досками стены. Едкий дым уже просачивался внутрь. Селина встала у меня за спиной, дыхание её спёрло от смрада. Сквозь серые клубы я разглядел на улице огненные отблески. Со стороны деревенской площади доносился топот и чужие голоса.

— Вылезай! Всех сожжём дотла! — ревел кто-то низким, злым голосом. — Выдайте нам проклятого мальчишку и ведьму-лекарку!

От этих слов у меня похолодело внутри. Проклятый мальчишка… Ведьма-лекарка. Искали нас. Я обернулся на Селину. В полумраке сарая её лицо побелело. Она тоже поняла. Казавшееся надёжным укрытие обнаружено. Инквизиторы настигли нас.

Снаружи раздавались торопливые шаги и треск — будто горящие факелы врезались в деревянные стены. Через приоткрытую дверь сарая я увидел отблеск пламени: где-то уже полыхал пожар. Визжа, выбежала на улицу какая-то женщина с охапкой тряпья в руках. Позади неё пылала крыша её дома. Ещё миг — и пламя перекинулось на соседнюю соломенную кровлю.

— Святую милость! Пожар! — кричал старческий голос. — Горим! Помогите!

В ответ вместо помощи над площадью пронеслось новое громовое требование:

— Грязные язычники, выполняйте приказ Инквизиции! Выходите все! Немедля!

Я приник глазом к щели. По утоптанной земле деревни шагали закованные в доспехи солдаты. Их лица скрывали тени шлемов, а в руках алели факелы. Я узнал на алых накидках знак — вышитый чёрной нитью клинок, окружённый пламенем. Орден Алого Клинка. Инквизиция. Глоток воздуха застрял в горле. Они пришли.

Вперёд, не спеша, выступала высокая фигура. Даже сквозь дым я различил её устрашающий облик: длинный чёрный доспех, покрытый шипами, будто костяными наростами. На плечах развевался обугленно-тёмный плащ. Незнакомец ступал размеренно, без суеты, пока вокруг бушовал огонь. В правой руке он держал нагой меч, на клинке плясали блики пламени. И самое пугающее — когда фигура чуть повернула голову, я увидел его глаза. Они были мутно-белыми, пустыми, словно слепыми. Но по тому, как уверенно он останавливался перед каждым домом, становилось ясно: слепота не мешала ему видеть жертвы. Инквизитор Варлок. Я узнал его по описаниям — и холод сковал мои конечности. Легендарный охотник на ведьм, фанатик, что сжигал целые селения во имя “очищения” мира. И теперь он был здесь, лично.

Селина подалась вперёд и тоже заглянула наружу. Варлок остановился посреди деревни, оглядываясь затуманенными белыми глазами на окружившие его всполошённые души. Крестьяне выбегали из домов, кто с узлами скарба, кто просто в исподнем, ничего не понимая. Солдаты Инквизиции тем временем методично поджигали постройки по краям улицы. В небе тревожно закружились искры и чёрный пепел.

— Выдайте мальчишку-проклинателя и ведьму, что лечила раненых! — вновь разнеслось над головами. Голос Варлока был холоден и спокоен, однако разлетался над ревущим пламением легко, будто комната пустая. — Сжигайте дома! Не прятать еретиков — приказ Господний.

— Нет у нас никаких ведьм! — вдруг выкрикнул мужчина, шагнув вперёд из толпы. Это был крепкий крестьянин с обгорелой бородой — видимо, успел вытащить из пожара хотя бы себя. Он раскинул руки, защищая собою женщин и детей позади. — Милость проявите, господин! Мы люди верующие, почитаем Свет! Не губите нас!

Варлок не ответил. Ни одной эмоции не дрогнуло на изуродованном шрамами лице инквизитора. На долю секунды повисла тишина, в которой слышно было лишь потрескивание огня. Потом я увидел, как Варлок вскинул клинок. Стальной полукруг сверкнул — и тут же кровь брызнула фонтаном на пыльную землю.

Отрубленная голова крестьянина покатилась в сторону колодца. Тело, ещё секунду стоявшее на ногах, рухнуло вперёд, заливаясь багровым. Кто-то из женщин пронзительно завопил. Люди застыла, не веря в случившееся. Первый же протестующий был казнён молниеносным ударом клинка — без слова, без тени колебания.

Селина всхлипнула у меня за спиной. Её пальцы вцепились в моё предплечье, ногти дрожали прямо через ткань рубахи. Я и сам будто окаменел, продолжая смотреть в щёлку. В ушах стоял звон ужаса. Варлок возвышался над обезглавленным телом, склоняя белые глаза к багровой луже у сапог. Казалось, и капли крови на его клинке не способны поколебать безмятежность этого палача.

Я заставил себя прийти в движение. Оттолкнувшись от стены, я развернулся к Селине. Она беззвучно шевелила губами — то ли молилась, то ли просто не могла набрать в грудь воздуха. Впрочем, мешкать времени не было.

— Чёрным ходом, быстро, — выдохнул я одними губами, стараясь перекрыть голосом грохот пламени, чтобы нас не услышали.

Мы подбежали к задней дверце сарая и выбрались в огород, стараясь не шуметь. Со спины домишки ещё не горели — огонь разрастался с другой стороны деревни. Впереди темнел заросший бурьяном задний двор, за ним — редкий кустарник и полоска леса. Спастись бы туда… Но стоило нам сделать пару шагов, как сбоку, от улицы, ворвался луч дрожащего света. Факел. Я увидел тень солдата, приближающегося по переулку, отсекая нам путь к лесу. С другой стороны доносился грохот — там тоже бегали люди с огнём. Нас окружили.

— Назад! — прошептал я, притягивая Селину обратно к стене. Прямо перед нами во дворе стояла старая телега, наполовину гружённая соломой. Мы юркнули за неё и припали к земле, стараясь слиться с тенью. Сердце колотилось где-то в горле. Селина прижималась рядом, её пальцы по-прежнему впились мне в руку до боли.

Спереди, с главной улицы, донеслись крики. Несколько жителей, видимо, потерявших всё, бросились в отчаянии на солдат. Я услышал визгливый женский плач, затем — топот и звон стали. Не выдержав, я снова выглянул из-за колеса телеги, рискуя быть замеченным.

Перед горящими избами творился хаос. Две крепкие молодицы набросились на инквизиторского солдата, истошно выкрикивая проклятия и пытаясь выдрать факел из его рук. В стороне какой-то дед, схватив деревянную вилы, ткнул ими в приближающегося рыцаря. Но все попытки оказались тщетны. Солдаты, закованные в сталь, будто не чувствовали ударов. Один рывком отбросил плачущих женщин, другой выхватил вилы и вонзил обратно — прямо в грудь старика. Тот осел на колени, захрипел и повалился навзничь на пороге собственного дома. В следующий миг новая стрела огня взвилась на крыше — и выжившие в доме люди, причитая, выметнулись наружу, спасаясь от дыма.

У меня перед глазами всё поплыло. За какие-то минуты эта тихая деревушка превратилась в настоящее пекло. Селяне пытались спастись кто как мог, вокруг метались тени, раздавались вопли, ржали напуганные кони на стойлах. А в центре этой бурі спокойно стоял Варлок. Он даже не утруждал себя преследованием: лишь неторопливо обходил кругом, точно пастух, загоняющий скот на убой. Если кто-то задерживался или пытался сопротивляться — его меч мгновенно обрушивался, прерывая чью-то жизнь.

Я прижал руку ко рту, чтобы не закричать от ужаса и ярости. Передо мной на земле лежал старик, пронзённый насквозь, в двух шагах — обезглавленный крестьянин. Они пришли за мной. За нами с Селиной. Но страдали все вокруг. В этот миг во мне что-то перевернулось. Ещё вчера я ненавидел свой тёмный дар и молил избавить меня от него. Но теперь, глядя на творящуюся бойню, я почувствовал, как по жилам разливается ледяная решимость. Если я ничего не сделаю, они убьют всех этих людей ради нашей поимки. Ради Селины. Ради меня. Этот фанатик не остановится ни перед чем.

Я прятался за телегой, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Чёрная ненависть шевельнулась где-то в груди. В памяти мелькнуло: “боль за силу” — таков проклятый закон моей магии, и сегодня болью придётся заплатить снова. Пусть. Я готов. Лучше уж я пострадаю, чем дам этому палачу безнаказанно убивать дальше. Если тьма внутри меня — единственное оружие против Варлока, придётся воззвать к ней.

Я скосил взгляд на Селину. Она пыталась заглянуть мне в лицо, её глаза блестели от слёз и отражений огня. Её страх чувствовался физически — она едва дышала, сотрясаясь мелкой дрожью. Я почти слышал беззвучный вопрос на её губах: что нам делать?

— Селина, — одними губами выговорил я, — беги… как только представится шанс. Беги к реке.

Её глаза расширились. Она замотала головой, не желая оставлять меня. Но другого выхода не было.

— Я отвлеку их, — шёпотом пояснил. — Просто доверься мне. И будь готова.

Не дожидаясь ответа, я прижался спиной к колесу телеги, стараясь скрыться от посторонних глаз. Глубоко вздохнул раз, другой. В груди у меня всё горело, словно вместе с домами полыхало и сердце. Под пальцами я нащупал холодную ручку складной бритвы — ту самую, что Селина подарила мне ещё в Аббатстве. Когда-то это был удобный инструмент цирюльника, с острым узким лезвием из отполированной стали. Теперь же он мог послужить пером для проклятья.

Я щёлкнул замком, открывая лезвие. Металл поблёскивал в отблесках пламени. На вдохе я полоснул себя по левой ладони. Резкая боль взрезала кожу — алая кровь брызнула и тут же запачкала рукоять. Я перехватил бритву окровавленными пальцами, стараясь задержать дрожь.

Варлок тем временем шагнул к новой жертве — молодой девушке, упавшей на колени посреди улицы. Она тянула к нему руки, умоляя пощадить её детей. Остальные солдаты были заняты травлей бегущих, и только он один неподвижно возвышался над ней, замахнувшись двуручным мечом.

— Прошу… пощадите! — вскрикнула девушка, закрывая голову руками.

Не успел я осознать, что делаю, — уже водил дрожащей бритвой по своей иссечённой ладони, чертя кровавые линии. Крепче сжав рукоять, я вывел на зеркальной поверхности лезвия буквы. Каждая буква отдавалась у меня в висках стуком молота. “В”, затем “А”… Я писал спешно, лихорадочно, словно боялся, что не успею. Моя кровь служила чернилами, бритва — пером. Но был ещё один инструмент…

Из внутреннего кармана я выхватил загодя припасённую вещицу — белёсое, лёгкое, как перо, изваяние. На ощупь оно было гладким и твёрдым, весь покрыто тонкими природными узорами, будто сплетёнными из прожилок. Кость-перо. Я подобрал его прошлой ночью у одинокого кургана в лесу, когда пошёл набрать воды к ручью. В лунном свете среди вереска я заметил что-то блестящее — и от любопытства раскопал дерн. Оказалось, под мхом и корнями скрывался старинный погребальный холм. Там, в сырой земле, лежал скелет в истлевших останках золотых доспехов. Пустые глазницы черепа уставились прямо на меня, и я тогда похолодел, подумав, что потревожил чужой прах. Но меня тянуло вперёд неодолимо. Прямо под ребрами мёртвого рыцаря я разглядел странный предмет: точно птичье крыло, высеченное из светлой кости. Едва я коснулся его, что-то шевельнулось у меня в душе — приглушённый шёпот, зовущий взять находку. Я содрогнулся, но послушался этой тихой тени в разуме. Так кость-перо оказалась со мной. Я не знал тогда, зачем она, но ощутил: вещь эта непроста.

Сейчас же, сжимая её в окровавленной руке, я понял предназначение артефакта. Прищурившись, я обмакнул острое кончиковое перо в свою кровь на лезвии бритвы — и вывел последние буквы имени: “О” и “К”. Имя палача, губителя, убийцы — Варлок — тёмно-красными символами застыло на сверкающей стали.

По спине пробежал озноб. Воздух, казалось, вдруг вымер вокруг — я перестал слышать ни треска огня, ни крика. Тишина сдавила перепонки. Всё, что существовало в эту секунду, — кровавые буквы перед моим взором и еле уловимый шёпот во мне, тот самый чужой голос, что не раз спасал меня прежде. Он был готов сорваться с языка, надо было лишь позволить.

Я прикрыл глаза и выдохнул, почти беззвучно шепча:

— Варлок...

Я вложил в это имя весь свой гнев, всю боль и ярость, на какую был способен. Свежая кровь заструилась по моим пальцам, стекая на землю. Кость-перо в ладони вдруг чуть слышно звеннула, откликнувшись на мой тихий голос.

В ту же долю мгновения снаружи раздался громкий лязг — точно железо рухнуло на камень. Затем последовал дикий, полный ненависти рёв. Я рывком выглянул из-за края телеги.

Варлок стоял на коленях посреди улицы. Его тяжёлый меч валялся в пыли возле пальцев. Рядом, спасшись от неминуемой гибели, отползала прочь молодая крестьянка. Сам же инквизитор пытался подняться, но его правая рука безвольно висела плетью. Я видел даже с расстояния: чёрные рукояти шипов на латной рукавице дрожали, а пальцы судорожно скрючились, точно в онемении. Варлок мотнул головой, его слепые глаза яростно блуждали вокруг. Он уже понял — это была колдовская уловка врага, и искавший врага взгляд метался, выискивая меня.

Но я и сам оказался врасплох. Едва Варлок выронил меч, мою правую руку пронзила острая боль. Невидимое ледяное жало полоснуло от плеча до кисти, прожигая в жилах раскалённый яд. Я вскрикнул и выронил бритву на землю. Кость-перо выпало следом, звонко стукнувшись о колесо телеги. По моему запястью расползались тёмные чернильные пятна — вены вздулись и потемнели, как от яда. Пальцы скрючило, их тут же свело судорогой. Проклятие имени ударило по мне немедленной расплатой, почти симметричной той, что настигла Варлока.

— Ох!.. — сорвалось с моих губ. Я опёрся спиной на скрипнувшую ось телеги, чувствуя, как паралич ползёт вверх по руке. Ладонь онемела, кровь хлестала из разреза, выскальзывая сквозь одеревеневшие пальцы.

Селина подхватила меня, не давая упасть. Она ничего не видела, но ощутила, как моё тело дёрнулось в агонии. Я судорожно сглотнул, стараясь взять себя в руки, пока нас не обнаружили. Перед глазами плыло, однако я сумел выдавить вымученную улыбку.

— Получил… по заслугам, — прошептал я, с трудом выдыхая слова сквозь зубы.

Селина потрясённо покачала головой, пытаясь понять, что произошло. Потом она заметила моё почерневшее предплечье и остолбенела. Её зрачки расширились: на моём правом запястье заметно выступили вздувшиеся вены — густо-синие, почти чёрные. Рука слегка подёргивалась, точно не моя, пальцы окоченели. Выглядело устрашающе. Селина прижала ладонь ко рту.

— Это ты… — пронеслось у неё на выдохе. — Ты остановил его…

Я ничего не ответил. Боль пульсировала от кончиков пальцев до локтя, но сквозь неё я ощущал странное удовлетворение. Варлок был уязвим. Мой план сработал. Малый шёпот дал нам шанс.

Варлок уже поднимался, шатаясь, опираясь на левую руку. Его лицо исказилось от гнева, губы шипели проклятия. Спазм в его правой руке явно отступал, судя по тому, как он начал сжимать кулак. Ещё несколько секунд — и он оправится окончательно. Надо было бежать, пока было хоть какое-то преимущество.

— Сейчас! — просипел я Селине, кивнув в сторону спасительной темноты за огородами.

Вовремя. Едва мы бросились прочь из-за телеги, прячась в тени домов, из центра деревни донёсся яростный вопль Варлока:

— Сжечь всю деревню! Немедленно! Ни один еретик не уйдёт!

С этими словами он поднял левую руку, подавая остальным знак. Инквизиторские солдаты, услышав команду, с утроенной силой принялись швырять факелы во всё, что ещё не горело. Багровые хвосты пламени взвились сразу в нескольких местах. Люди, до этого метавшиеся по дворам, окончательно бросились бежать, прочь из деревни, в поля да к реке. Началась давка. Всё кругом погрузилось в сплошной адский гул: грохот обрушивающихся крыш, рёв огня, ржание лошадей. В воздухе стоял жар, как из горна.

Мы с Селиной мчались бок о бок, стараясь не потерять друг друга в этой круговерти. Дворы мелькали один за другим; я едва различал, где свой, где чужой. Спотыкаясь об обугленные обломки и ямы, мы выбрались к дороге, ведущей к реке. Мимо, плача, бежали трое детей, за ними семенила сухонькая бабка с узлом в руках — возможно, та самая хозяйка, что приютила нас на ночлег. Она что-то причитала, но оглушённый гулом я не расслышал ни слова.

Над головой с треском осыпались искры — пламя перекинулось на очередной дом у дороги. Жар опалил мне щёку. Превозмогая боль в руке, я подталкивал Селину вперёд. Она тяжело дышала, я чувствовал — силы на исходе. Но за дымом впереди уже виднелись тёмные полосы вьющихся кустов: речные заросли.

Оглянувшись, я увидел за спиной пылающее красное зарево. Деревня утопала в огне и дымах. В них мелькали крохотные чёрные фигурки — то ли люди, то ли демоны. Стоял сплошной гул криков и треска. Невозможно было разобрать, где Варлок, где его псы, где простые крестьяне.

Внезапно земля под ногами пошла вниз. Мы сорвались вместе с обочины и кубарем скатились к воде. Холодные брызги хлестнули в лицо. Очутившись по пояс в мелком притоке реки, я стиснул зубы от ледяного укола — зато пламя над головой теперь было нестрашно. Выбравшись на берег, я схватил Селину под руку и потащил её за собой в чащу ивняка. Мы протиснулись между мокрых ветвей и упали на колени, выбираясь на более-менее сухой кусок земли. Здесь, под прикрытием тёмных кустов, мы наконец перевели дух.

Некоторое время мы молча лежали бок о бок, ловя ртами воздух. Я чувствовал вкус золы на языке. Сердце бешено колотилось, гул крови в ушах заглушал всё вокруг. Боль в правой руке постепенно стихала до тупого ноющего ощущения. Я шевельнул пальцами — они отзывались слабостью, но слушались. Чёрная паутина вен бледнела на запястье. Похоже, проклятие отпустило меня, забрав свою мзду сполна.

Селина первая подняла голову. С веток на её волосы срывались капли. Сквозь завесу дымчатого тумана до нас доносилось далёкое зарево — там, наверху, горела дотла деревня. Жаркое дышало пламени чувствовалось даже здесь, в низине: лёгкий ветер гнал вниз пепельный снег. Над водой плавал багровый отблеск.

Я встал и раздвинул дрожащими руками мокрые ветви. В паре сотен шагов от нас бушовало огненное море. Моё сердце на миг сжалось и замерло. Только вчера эти крыши, поля, сараи дарили нам надежду на передышку. Эти люди делили с нами кров и пищу. А теперь там вовсю пылало погребальное кострище — чёрное, жуткое, безнадёжное. Ещё одно пепелище на моём пути, которое я не смог предотвратить. Ещё одно воспоминание, что врежется в память немым укором.

Селина подошла ко мне, ссутулив плечи. Я заметил, как она зябко обхватила себя руками. На худенькой шее багровело ожогом пятно — видно, искра ухватила по пути. Лицо перепачкано копотью, на виске кровь — но вроде царапина, не рана. Глаза потухли, смотрели на разрушенный мир впереди остановившимся взглядом.

Она попыталась что-то сказать мне, но голоса не нашла. Только негромко всхлипнула и опустила глаза. Я успел заметить в них страх — или то, что от него осталось.

Мы спаслись. Живы. Но радоваться было нечему. Варлок забрал свой страшный урожай — быть может, целую деревню ради одной цели. И его фанатичная погоня не прекратится, пока он не добьётся своего. Я почувствовал, как пальцы Селины нерешительно тронули мою окровавленную ладонь. Она осторожно провела рукой вверх по моей руке, туда, где всё ещё темнели недавние прожилки. Я посмотрел на неё. Её лицо было совсем близко — на нём отражались отблески далёкого пожара.

— Ты... — прошелестела она, но договорить не смогла или не решилась.

В её взгляде читались одновременно и ужас, и благодарность. Она видела мою тёмную силу воочию — и осознала, что без неё нам было бы не спастись. Варлок оказался сильнее нас, сильнее всех, кто пытался его остановить. Кроме проклятия, ничего не смогло даже на миг его сдержать. Селина отдала бы, наверное, многое, чтобы не видеть того, что я сотворил… но видела и не могла забыть. Перед ней я снова предстал чудовищем — но чудовищем, вставшим на её защиту.

Я отвёл глаза. Где-то вдали трещала горящая сосна, посыпались искры, последнее прощальное мерцание мёртвой деревни. Я чувствовал кожей сухое жаркое дыхание умирающего пламени. Гул постепенно стихал — кажется, людям там больше не оставалось, некому было кричать. Только пламя доедало их дома. Всё кончено.

Повернулся спиной к страшному зареву. Глаза заслезились от дыма и боли. Селина прижалась лбом к моему плечу. Я слышал, как часто она дышит, почти всхлипывает, но слов не говорила — да и что мы могли сказать друг другу? За спиной у нас остались гибнущие люди, впереди — лишь мрак неизвестности. Инквизитор где-то там, наверху, наверняка уже прочёсывает остатки деревни, выискивая наши тела. Но меня даже не пугало теперь преследование. От тяжести содеянного и увиденного я не находил внутри никаких чувств. Один усталый холод.

Мы стояли так, среди сырых зарослей, пока багровое свечение у горизонта не начало меркнуть. Я ни разу не оглянулся. Мы не говорили, молчание было громче любых слов...

Если понравилось, поддержите пожалуйста лайком:)))

Глава 16. Мёртвый наставник

Мы бежали, не разбирая дороги, пока под нашими ногами не захлюпала грязь болотной тропы. За спиной вдалеке алым заревом полыхала горящая деревня, и тяжёлый дым стлался по ночному небу. Моё сердце колотилось в груди, дыхание сбилось до хриплого кашля – в горле стоял горький привкус золы. Каждая мышца ныла от изнеможения, но мы продолжали идти вперёд, продираясь через спутанные заросли. Рядом со мной, тоже запыхавшись, спотыкалась по кочкам Селина. В слабом свете луны я видел на её бледном лице следы копоти и блеск высохших слёз; на висках прилипли пряди растрёпанных тёмных волос. Её взгляд метался между тропой под ногами и тьмой позади – мы оба прислушивались, не настигнет ли нас погоня.

Ночное болото дышало холодом и гнилой влагой. Тростник и чахлые деревца торчали из чёрной стоячей воды по сторонам тропы, их корявые тени подрагивали. С каждым нашим шагом от поверхности болота исходил тихий чавкающий всплеск, и казалось, эти звуки разносятся на мили вокруг. Я с тревогой оглянулся: далеко позади между стволами мелькали оранжевые отблески – вероятно, факелы солдат Варлока, прочёсывающих округу. Усиленный магией голос фанатичного инквизитора всё ещё звучал эхом у меня в ушах: приказы сжигать дома, не щадить «еретика». От одной этой памяти меня бросало в дрожь, а затем наполняло яростью. Нас заставили бежать, оставив позади пепелище и невинных людей, погибших из-за того, что укрывали нас. Но время для горя и гнева ещё придёт – если мы уцелеем этой ночью.

Впереди темноту разрезали смутные очертания каких-то построек. Вздыбленные колонны, арки – руины, притаившиеся среди камыша и мха. Я тронул Селину за локоть и кивнул в ту сторону. Она согласно кивнула в ответ: укрытие. Другого нам не найти в этой проклятой трясине. Мы с трудом выбрались с тропы, по щиколотку проваливаясь в жижу, и пробрались сквозь заросли к разрушенным каменным стенам. Здесь земля поднялась чуть выше уровня болота, образуя сухой выступ. Под ногами чавканье сменилось шорохом песка и гравия. Я почувствовал облегчение: по крайней мере, больше не рискуем увязнуть по пояс в трясине.

Вблизи руины оказались больше, чем казалось издалека. Остатки старинного храма возвышались посреди болота, словно погибший гигант, наполовину погребённый в трясине. Ночная тишина окунула эти камни в забвение. Глыбы серого камня, поросшие лишайником, сложились в причудливые развалины: тут арка, там кусок стены с выбитым барельефом. Над нами нависли обломки купола или крыши, обрушенной в давние времена, и сквозь проломы местами проглядывали звёзды. Я осторожно шагнул внутрь, сжимая кисти до побелевших суставов. В ладони у меня ничего не было, даже оружия – только быстрая тень да шёпот стали моими защитниками в последние дни. Но здесь, под сводами заброшенного святилища, внутренний голос смолк, словно прислушиваясь.

Мы вошли под полуразрушенные своды, и темнота накрыла нас, разрезаемая лишь узкими полосами лунного света, пробивающимися сквозь расселины в потолке. Селина держалась рядом; я слышал её частое дыхание. На мгновение мы просто стояли, давая глазам привыкнуть к сумраку. В нос ударил запах плесени и сырости, вперемешку с каким-то сладковатым тлением – словно здесь давным-давно что-то умерло и сгнило. Болото отвоёвывало своё: у стен виднелись лужи стоячей воды, по углам росли бледные мхи и тонкие побеги болотной травы. Эхо наших шагов затихло, и вокруг воцарилась звенящая тишина. Лишь снаружи, откуда мы вошли, изредка доносился приглушённый треск – то ли шелест камыша на ветру, то ли отголоски далёкого пожара.

— Как... как думаешь, нас здесь не найдут? — прошептала Селина едва слышно, словно боялась нарушить покой этих мест. Её голос отразился тихим шелестом от каменных стен. Она стояла так близко, что я чувствовал дрожь её тела и жар, исходящий от неё после бешеной погони. Я заметил, как она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь — не то от холода, не то от пережитого ужаса. В полумраке я различил блеск слёз на её ресницах. Селина пережила слишком многое за последние часы, но упрямо держалась рядом со мной. Меня терзала вина за то, что втянул её в этот кошмар, и я мысленно поклялся уберечь её любой ценой.

Я вслушался в тишину. Пока что вокруг было спокойно — ни шагов, ни голосов поблизости. Только наше дыхание да редкие капли, падающие где-то в глубине руин.

— Должны не найти, — так же тихо ответил я, осторожно ведя её дальше между глыб внутрь зала. — Тихо, и не зажигай свет. Если повезёт, их внимание останется на деревне. А мы переждём здесь до утра.

Селина кивнула, хотя в темноте я уловил лишь слабое движение воздуха у своего плеча. Мы двинулись дальше вглубь храма, стараясь ступать как можно тише. Я вытянул руку вперёд, боясь наскочить на преграду, — и вскоре пальцы коснулись холодного камня. Стена. Мы набрели на одну из внутренних стен зала. На ощупь я нашёл относительно сухое место у её основания, где не стояла вода, и наклонился к Селине, шепнув: — Присядь здесь. Отдохнём и переждём.

Селина почти беззвучно опустилась на землю, привалившись спиной к камню. Я присел рядом, не теряя бдительности. Глаза уже понемногу освоились с темнотой: в полуобвалившейся крыше зияли дыры, через которые лунный свет пятнами падал на пол. В этих бледных бликах вырисовывались очертания огромного зала. Посреди него смутно виднелось нечто массивное, возвышающееся на несколько футов над полом — то ли постамент, то ли алтарь. Я прищурился, вглядываясь: серебристый свет скользнул по гладкой поверхности — похоже на каменный саркофаг или гробницу.

— Смотри... — тихо позвала меня Селина и указала чуть вправо от постамента. В одном из лунных лучей на полу поблёскивало что-то странное. Я сперва решил, что это просто влажный камень отсветил, но нет — сверкание исходило от мельчайших искорок металла. Присмотревшись, я разглядел человеческий силуэт. Меня передёрнуло: на полу лежал скелет.

Мы медленно поднялись и приблизились, стараясь не шуметь. Вскоре остановились в паре шагов от останков. Картина перед нами открывалась пугающая и завораживающая одновременно. Это был скелет человека, судя по размерам — весьма рослого мужчины. Но кости его словно отливали тусклым золотом, поблёскивая в лунном свете. Трудно сказать, были ли они покрыты позолотой при жизни или со временем пропитались ею. Часть костей обнажена, часть — прикрыта кусками истлевшей ткани и ржавыми фрагментами доспехов. Когда-то, видимо, это были богато украшенные латы: я различил остатки выгравированных узоров на наплечнике и фрагменты резных наручей на предплечьях. На черепе ещё сохранился облезлый обруч, похожий на венец или диадему, тоже когда-то золотой. Теперь металл потускнел, покрылся чёрными разводами, но благородный блеск угадывался. Скелет лежал на спине, раскинув руки. Грудная клетка наполовину провалилась, а правая рука вытянулась в сторону; пальцы скрючены вокруг проржавевшего эфеса древнего меча. Меч, или то, что от него осталось, покоился рядом — от клинка уцелела лишь часть, покрытая патиной и трещинами. Наверное, этот воин умер, до конца сжимая оружие.

Мой затёкший взгляд скользнул по стенам. На противоположной стороне, прямо над постаментом, смутно виднелись выбитые в камне письмена. Я поднялся и шагнул ближе, прищурившись во тьме. Кончиками пальцев провёл по углублённым знакам. В некоторых ещё поблёскивали следы позолоты или краски — видно, надпись имела большое значение. Символы казались смутно знакомыми, хотя язык был древним. Несколько букв напоминали церковный алфавит, другие принадлежали ещё более старому наречию. Сердце дрогнуло — возможно, я видел что-то подобное в аббатстве, где меня безуспешно пытались учить древним писаниям.

Внутри вдруг проснулся Шёпот, доселе притихший. Он зашевелился нетерпеливо, точно зверь, почуявший добычу. Едва уловимый голос зазвучал у меня в глубине сознания, холодным сквозняком пронесясь по мыслям: Прочти... он может помочь...

Я сглотнул, чувствуя, как пересохло горло, и сосредоточился на письменах. Буквы переплетались в слова, которые я попробовал разобрать вслух, одними губами, еле слышно:

— «...здесь покоится... паладин, что... бросил вызов небесам...» — я вёл пальцем по выбитой строке, постепенно улавливая смысл. — «...за гордыню свою... проклят... вовеки... не обрести покоя...»

От этих слов по спине пробежал холодок. Я услышал, как Селина подошла ближе и затаила дыхание, прислушиваясь к моему шёпоту. Строки тянулись дальше, но часть их стёрлась от времени. Мне удалось разобрать лишь обрывки: «...злато кости да не истлеют...», «...стерегёт печать греха его...»

— Легенда о проклятии, — выдохнул я, опуская руку. — Похоже, этот скелет — паладин, восставший против богов. И боги... обрекли его на вечное проклятие за гордыню.

— Не нравится мне это... — тревожно прошептала Селина. — Не трогай тут ничего, прошу тебя.

Она была права: место казалось пропитанным древней магией и грехом. Но как я мог не тронуть — не изучить — то, что лежало перед нами? Сердце гулко ударило. Паладин, восставший против богов порядка... Проклятый за дерзость. Я опустил взгляд на золотистый скелет у наших ног. Неужели это он — тот самый мятежный рыцарь? Отрицание догм, расплата... Всё отзывалось во мне болезненным эхом. Я тоже был заклеймён как еретик за непокорность, и мир счёл меня чудовищем. Быть может, этот павший воин когда-то испытал то же отчаяние, ту же ненависть?

— Они назвали его проклятым, — прошептал я еле слышно, не отводя глаз от черепа с почерневшей короной. — И меня... тоже…

Я протянул руку, сам не заметив, как принял решение. Внутренний голос-мучитель замер в предвкушении. Кончиками пальцев я осторожно коснулся ребра скелета, тускло блеснувшего под лунным лучом. Кость оказалась на ощупь неожиданно холодной, ледяной — мороз пробежал от пальцев до локтя. Мне почудилось, будто я касаюсь не мёртвого останка, а оголённого нерва.

— Не надо…! — ахнула Селина, отшатываясь.

Слишком поздно. В тот же миг мир вокруг дрогнул.

Скелет внезапно дёрнулся под моей рукой. Я отпрянул, не веря глазам. Череп мертвеца медленно повернулся ко мне, точно услышав беззвучный зов, и пустые глазницы уставились прямо в мои. В их глубине разгорелось зловещее сияние — два холодных синих огонька вспыхнули из небытия. Селина тихо вскрикнула, зажимая рот ладонями. У меня же всё тело застыло; рука так и осталась протянутой над скелетом. Затылок покрылся липким потом.

Из тишины раздался шёпот — не внутренний, а настоящий, эхом прокатившийся под сводами зала. Глухой и древний, он звучал сразу отовсюду и ниоткуда, будто сам мрак заговорил:

— Пиши кровью — и получишь силу…

Слова пронизали меня насквозь. Смысл дошёл не сразу, но сердце ухнуло. Скелет произнёс это? Или незримый кто-то нашептал из темноты? Вопрос повис в воздухе, не успев оформиться, потому что следом послышался лёгкий хруст. Я опустил взгляд. Из проваленной грудной клетки скелета что-то выпало и со звоном ударилось о каменный пол между костями.

Небольшой продолговатый предмет, поблёскивающий в лунном свете. Дрожа, я медленно опустился на колено и протянул руку. Селина дёрнула меня за плечо, прошипев сквозь зубы:

— Не трогай! Уходим, умоляю…

Но я уже взял находку в руки. Это было перо — изящное, словно птичье, размером с кинжал, выточенное целиком из белой кости. Его поверхность — гладкая, холодная; края тонко выгравированы под фактуру настоящего пера. У основания виднелись бурые потёки засохшей крови. Похоже, им писали, окуная в кровь вместо чернил.

Едва перо легло мне на ладонь, по руке полыхнула острая боль. Я вскрикнул и выронил артефакт, но тут же перехватил пальцами, не дав ему упасть. Ладонь свело судорогой. Прямо на коже, между большим и указательным пальцем, выступили бледные линии, складывающиеся в витиеватые символы. Я застыл в потрясении, наблюдая, как эти белёсые письмена извиваются, расползаясь по пальцам. Через мгновение они начали исчезать, таять, будто впитываясь мне под кожу, — но след их жёг, точно свежий ожог.

Вместе с этим ожогом в сознание хлынула чужая память. Перед внутренним взором вспыхнул образ: коленопреклонённый рыцарь в золочёных доспехах, увенчанный венцом, поднимает лицо к небесам. Сквозь пустые глазницы его черепа пылает синий огонь. Он кричит — крик боли, ярости и отчаяния сливается в безумный вопль. Я ощутил пронзительную боль в груди, ледяную, словно удар клинка, пробившего сердце. Закричал ли я вслух, не знаю — всё смешалось. Лунный свет, развалины зала, обломки костей передо мной — на миг это исчезло, заслонённое чужой смертью.

Я тяжело дышал, пытаясь прийти в себя. Видение растаяло так же внезапно, как обрушилось. Ощущение стали в груди пропало, но я всё ещё содрогался от эха той агонии. Понимая, что сжимаю перо слишком крепко, я разжал пальцы. На ладони остались белые следы символов, которые постепенно угасали. Артефакт тихо покоился на моей дрожащей руке. Тут же изнутри поднялся знакомый шёпот — ликующе-голодный: Теперь ты знаешь, как наказать их…

— Что… что это?.. — сорвался с губ Селины испуганный шёпот. Она опустилась рядом, глядя то на меня, то на зловещее перо у меня на ладони. Я слышал, как она старается унять дрожь в голосе. — Нам нужно уходить… пожалуйста… пока не поздно…

Её слова утонули в новом звуке. Сухой треск раздался у наших ног. Я взглянул вниз на скелет. Синий огонь в черепе мертвеца мигнул и погас. Вслед за тем кости начали осыпаться. Фаланги пальцев рассыпались в прах, рёбра одно за другим откалывались от позвонков и крошились. Казалось, невидимая сила вдруг лишила останки целостности, обратив их в пыль. Вот рухнула черепная коробка — раскололась и осыпалась; мутное облачко золочёного праха поднялось над тем местом, где секунду назад лежал скелет.

Через мгновение всё стихло. Казалось, проклятый рыцарь исполнил своё предназначение — его дух наконец обрёл покой, передав мне частицу своей силы. От древнего воина осталась лишь бесформенная кучка золотистого порошка, едва различимая на каменном полу.

В этой тишине мне почудился едва слышный вздох. Будто кто-то облегчённо выдохнул — долгий век сдерживаемый воздух. Прах развеялся на холодном сквозняке, прошелестев по камням.

Мы с Селиной стояли посреди зала, не в силах вымолвить ни слова. Перед моим мысленным взором всё ещё горели призрачные синие огоньки в глазницах черепа и всплывали таинственные письмена, запечатлевшиеся на моих пальцах. В груди, помимо ужаса, медленно разгоралась странная решимость. Я не до конца понимал, что произошло… но знал: мне дали ключ к силе. Крошечный осколок знания, который может спасти нам жизнь. В моей трясущейся руке было зажато костяное перо — я держал его так, будто оно было бесценным.

Спустя несколько томительных мгновений я заставил себя пошевелиться. Мы всё ещё рисковали привлечь нежеланное внимание. Я наклонился к Селине и, едва шевеля губами, прошептал:

— Нам лучше укрыться в тени. Если подойдут близко, так меньше шансов, что заметят.

Она молча кивнула. Я помог ей подняться, и мы отошли от центра зала туда, где густая тень скрывала нас под обвалившейся аркой. Селина привалилась спиной к холодному камню, всё ещё дрожа. Я осторожно опустился рядом, прижимая к себе добытое костяное перо. Мы затаились.

Несколько часов прошли в гнетущем ожидании. Ночные звуки болота вновь выплыли на первый план: где-то застрекотали насекомые, в дальнем конце храма монотонно капала вода. Я старался прислушиваться к любым звукам снаружи, ловил каждый шорох. Дважды нам мерещились чьи-то шаги поблизости и далёкие огни — мы всякий раз замирали, стараясь не дышать. Однажды на руинах у входа промелькнул тусклый пляшущий свет — словно факел подняли прямо у пролома. Я застыл, напрягая зрение. В лунном сиянии вырисовалась фигура в доспехах у самого входа. Сердце ушло в пятки. Солдат? Селина тоже заметила его и в испуге стиснула мою руку до боли. Мы вжались в нишу между камнями, сливаясь с тенью.

Факел качнулся, выхватывая из темноты часть зала. На миг на стене вспыхнули те самые высеченные руны, и я похолодел, решив, что их отражение нас выдаст. Фигура у входа переступила вперёд. В её облике читалась нерешительность — будто человек тоже чувствовал скверну этого места и не смел войти. Несколько долгих секунд он водил факелом из стороны в сторону, не заходя внутрь. Затем послышался голос второго, зовущий снаружи:

— Там что-то?

— Пусто… — отозвался первый неуверенно. — Одни камни да мертвецы старые… Чёрт, наткнулся на костяк — аж кровь в жилах застыла.

— Идём. Нам на запад надо.

Фигура у пролома развернулась и скрылась, а вместе с ней исчезло и пляшущее освещение. Я тихо выдохнул, чувствуя, как меня прошиб холодный пот. Селина рядом обмякла, разжав пальцы и выпуская мою руку из цепкой хватки. Краем глаза я заметил, как она смущённо отстранилась: видимо, только сейчас поняла, как сильно в страхе вцепилась в меня.

— Прости… — одними губами прошелестела она.

Я лишь слабо качнул головой, давая понять, что всё в порядке. В темноте я почти не видел её лица, но знал: страх ещё не скоро нас отпустит.

Так, прислонившись друг к другу плечами, мы переждали остаток ночи. Больше никто в храм не заглядывал. Лишь далеко снаружи изредка доносилось ржание лошадей да обрывки криков — к рассвету отряд Варлока, кажется, покинул эту проклятую трясину. Измождённая Селина незаметно задремала, уронив голову мне на плечо. Я же не мог сомкнуть глаз: слишком много адреналина кипело в крови, да и Шёпот внутри не давал покоя. Время от времени он ворочался на грани слуха, точно чёрный кот, свернувшийся под сердцем. Я опустил взгляд на странное перо в своих руках. Даже в полной темноте я чувствовал его присутствие — слабое пульсирование силы, заключённой внутри.

«Пиши кровью — и получишь силу». Теперь я понимал, что имелось в виду. Я и раньше прибегал к проклятиям, произнося их шёпотом — вкладывал голос и волю в слова. Но если высечь проклятие кровью, начертать его на самой ткани мира — оно станет неизмеримо крепче. Слова, записанные кровью, получают собственную жизнь и могущество. Я уже представлял, как вывожу этим костяным пером имя своего врага… Варлок. В моей крови его имя обретёт силу, и проклятие настигнет инквизитора, где бы он ни находился. Судорога пробежала по предплечью от одной только мысли — то ли от леденящего ужаса, то ли от мрачного восторга.

Я отогнал опасное наваждение и заставил себя подняться, когда первые бледные лучи раннего солнца пробились сквозь проломы в крыше. Тело ныло от усталости и холода, ноги затекли, но облегчение от того, что эта страшная ночь позади, придавало мне сил. Где-то вдали в камышах раздался протяжный крик болотной птицы — рассвет вступал в свои права. Небо светлело, окрашиваясь в серо-голубой цвет, и руины храма понемногу выступали из ночной тени. Осторожно разбудив Селину, я жестом показал, что пора идти. Та молча передёрнула плечами, кутаясь в своё тонкое накидное платье. Я знал — она продрогла за ночь, но теперь даже дрожь от холода не могла скрыть облегчения на её лице. Ночь осталась позади.

Мы выбрались из укрытия и направились к месту, откуда пришли. Солнечные лучи уже золотили верхушки деревьев на горизонте, рассеивая ночной мрак. Кое-где над топью стелились клочья призрачного тумана, цепляясь за сломанные колонны. Воздух был сырой и холодный, но напоённый свежестью начала дня. Где-то над нами уже щебетала первая птица, приветствуя рассвет, и тёплый луч солнца коснулся моего лица, заставив сощуриться. Я остановился на мгновение у обваленной арки, оглянувшись на опустевший зал. Тишина — первозданная, хрупкая — стояла под древними сводами. Там, где ночью пред нами возникал мёртвый паладин, белел лишь бесформенный прах, едва заметный среди камней.

Прошептав беззвучную благодарность, я отвернулся и вышел из храма. Нас ждал новый день — день, в который у меня появилась надежда. В правой руке я по-прежнему крепко сжимал костяное перо, готовясь вписать свою судьбу кровавыми буквами. Пусть этот дар достался мне ценой нового шрама на душе — я готов принять и эту боль, если она поможет покончить с нашими мучителями.

Глава 17. Первое письмо

Глава 17. Первое письмо

К рассвету поисковый шум вдали стих, и мы решились покинуть развалины древнего храма, где прятались всю ночь. Утро выдалось на редкость тихим. Бледное солнце едва показалось из-за холмов, озаряя завесу лёгкого тумана над рекой. Мы с Селиной укрывались на поросшем высокой травой холме поблизости от полуразрушенного храма, стараясь лишний раз не шевелиться. Холодная роса пропитала одежду, но я почти не чувствовал ни ломоты в теле, ни сырости, ни утреннего холода — всё внимание поглотила картина внизу.

Через белёсую дымку рассвета я различал у брода силуэты вооружённых людей. Дюжина, а то и больше солдат инквизиции шарили по обоим берегам, будто ищейки, взявшие след. Река в этом месте мелела, образуя перекат: в прозрачной воде поблёскивали камни, а чуть дальше по течению клубился утренний туман. На солнце отражались блики от их шлемов и кирас; алые плащи угрожающе выделялись на фоне выжженной травы у воды. Посреди отряда возвышалась фигура в тёмных доспехах — заметная даже издалека. Сердце болезненно сжалось, стоило мне узнать эту холодную осанку и чёрный доспех, унизанный шипами. Инквизитор Варлок. Он тоже здесь.

Варлок. Это имя пульсировало в висках, сердце бухало под горлом. Фанатичный охотник на ведьм не отступился, даже потеряв наш след ночью. Он прочёсывал окрестности с упорством голодного волка. Казалось — стоит нам хоть шелохнуться, и кто-нибудь из его людей заметит движение на холме. Вот один из солдат поднял голову, всматриваясь вдаль, и я тут же вжал лицо в мокрую траву. Сердце замерло — неужели увидел? Но стражник отвлёкся на окрик командира и вернулся к обыску кустов у воды. Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Слишком близко. Ещё чуть-чуть — и нам не уйти.

Под опущенными веками раненого глаза вспыхнул призрак пламени: память о пылающей деревне, оставленной позади вчера. Тогда, пытаясь спасти себя и Селину, я стал косвенной причиной гнева Варлока — и он сжёг всё дотла. Десятки невинных пожертвованы ради одной охоты… От осознания этого подступила тошнота. Я не сумел их защитить. Вина и ярость попеременно душили меня. Позволь ему догнать нас — и вспыхнет новый пожар, погибнут новые люди. Я не мог этого допустить. Я сжал кулаки до белых костяшек. Повторения быть не должно.

Мы не могли вечно прятаться и бежать. Варлок настигнет нас — если не сейчас, так через час или день. Его неумолимость уже стоила жизней тем, кто посмел приютить нас. Нет, довольно. Я ощутил, как злость поднимается внутри, вытесняя животный страх. Если чудовище само идёт по нашему следу, почему бы не попытаться ранить его первым?

Лёгким касанием к плечу я привлёк внимание Селины и жестом показал ей лечь пониже в траву. Девушка кивнула; её лицо было бледно, под глазами пролегли тени усталости, а в широко раскрытых глазах читалась тревога. Я же уже не колебался. Нащупав под плащом тонкий продолговатый футляр, вытащил драгоценную находку прошлого вечера — кость-перо. В памяти вновь всплыл шёпот мёртвого Наставника: «Пиши кровью — и получишь силу…». Ладонь сама сжалась вокруг холодного артефакта.

В узкой ладонной кобуре рядом с пером хранился небольшой обрывок пергамента. Я извлёк его и устроился поудобнее, пригнувшись за корягу. Сердце по-прежнему колотилось в горле, когда я снял колпачок с артефакта. Кость-перо блеснуло матово-белым, тонким силуэтом действительно напоминая птичье перо. Острие его оказалось невероятно острым. От одного взгляда на артефакт меня пробрала дрожь — то ли предвкушение, то ли страх. Я собирался преднамеренно наслать смертельное проклятие на человека. Пусть этот человек — чудовище, но сама мысль пойти на такое заставляла кровь стыть. А что, если магия выйдет из-под контроля? Какой отпечаток тьма оставит во мне на этот раз? На мгновение меня охватил ледяной ужас. Но достаточно было вспомнить горящие дома и перекошенное злобой лицо Варлока — решимость вернулась. Иного выхода всё равно не было.

Дыхание участилось. Я поднёс перо к указательному пальцу другой руки и резко уколол подушечку. Боль едва почувствовалась — тонкое жало рассекло кожу, словно укус комара. Тут же из ранки выступила алая капля, за ней вторая. Я сдавил палец, заставляя кровь проступить. Вот что было нужно.

Я опустил перо на шершавую поверхность пергамента и вывел первый кровавый штрих. В тот же миг в голове зазвучал шёпот — тихий, настойчивый. Незримый суфлёр подсказывал мне каждое движение, словно чья-то невидимая рука направляла мою. Я не сопротивлялся. Кончик пера скользил по пергаменту, оставляя бордовый след моей крови. Линии складывались в непривычные вытянутые руны. Я не знал их смысла, но шёпот произносил их за меня на древнем языке. Среди изломанных символов проступали знакомые буквы имени врага: Варлок.

Рука дрожала всё сильнее, пока я выводил закорючки проклятия. Пальцы постепенно коченели, будто перо высасывало из них тепло; ледяная судорога поползла вверх по предплечью. Каждая новая руна отдавалась гулким эхом в черепе, и шёпот нашёптывал всё торопливее. Мир вокруг словно померк — ни шороха, ни дыхания ветра, лишь скрежет пера да стук крови в висках. Селина, Варлок, солдаты — всё исчезло, кроме пергамента передо мной. Наконец последние завитки были завершены. Я вывел замыкающий знак и поставил жирную точку в конце имени Варлока, обмакнув перо в выступившую на пальце кровь.

Пергамент дрогнул у меня на колене. На миг показалось, будто начертанные кровью символы шевелятся, впиваясь глубже в бумагу. Затем вдруг вся надпись разом вспыхнула. Без искры, без предупреждения — пламя чёрного цвета охватило листок. Я отдёрнул руку, поражённый: огонь был бездымным, странно тихим и, казалось, совсем холодным — лишь воздух вокруг дрожал маревом. Всего пару секунд — и проклятие само себя сожгло. От пергамента осталась горстка серого пепла, развеянного утренним ветерком по траве.

В ту же секунду тишину утра разорвал нечеловеческий рёв боли — впервые я услышал голос Варлока сорвавшимся от страдания. Звук прокатился над водой, спугнув с прибрежных деревьев стаю ворон, и гулко отозвался в холмах. Я вздрогнул и поднял голову. Внизу, у реки, творилось непонятное: солдаты инквизиции окружили своего командира, заметались. Среди них чёрная фигура Варлока опустилась на одно колено.

— Получилось… — прошептал я, сам не веря глазам.

Инквизитор скорчился, схватившись за бок или грудь. Даже с расстояния было видно: Варлок страдал. Его тяжёлая рука упёрлась в землю, пальцы с силой вдавливая прибрежную гальку. Солдаты бросились к нему со всех сторон. Один в плаще склонился, пытаясь помочь командиру подняться; двое других, выхватывая мечи, настороженно озирались, не понимая, откуда удар. Да и откуда им понять? Проклятие настигло Варлока исподтишка, не оставив видимого следа. Ни стрелы, ни вспышки — лишь незримый удар, укравший у него силы. Возможно, проклятие сломало ему рёбра или приковало ноги к земле. Что именно я сотворил с Варлоком — оставалось только гадать. На таком расстоянии деталей не разглядеть, да и не важно. Главное было очевидно: враг повержен, хотя бы на несколько мгновений. Мёртвый Наставник не солгал — проклятие, запечатлённое кровью, ударило куда сильнее любых прежних моих чар. От изумления и ликования я едва дышал.

Рядом со мной раздался тихий вздох — Селина приподнялась чуть-чуть, чтобы посмотреть, и теперь поражённо прикрывала рот рукой. Ещё бы: всего минуту назад Варлок казался недосягаемым, а теперь стоял на коленях, сражённый невидимым заклятьем. Я ощутил острый укол торжества. Наконец-то нам удалось дать отпор. Варлок не всесилен — его можно ранить!

Однако торжество длилось лишь миг. Кость-перо, всё ещё зажатое у меня в правой руке, внезапно ожило. Оно нагревалось с пугающей скоростью — холодное ещё секунду назад, теперь жгло ладонь, словно раскалённый уголь. Я вскрикнул и разжал пальцы: артефакт чуть не выпал, но инстинктивно успел перехватить его за тупой конец. В этот миг пронзительная боль ударила в грудь. Будто невидимое копьё пронзило меня между рёбер, и внутри явственно хрустнуло ребро. Воздух разом покинул лёгкие. Мир вокруг качнулся. Я захрипел, пытаясь вздохнуть, но боль сдавила грудную клетку железным обручем.

Колени подогнулись, и я беспомощно осел назад. Спина глухо ударилась о землю, вышибая остатки дыхания. Перед глазами стремительно темнело — на миг показалось, будто жизнь гаснет во мне. В ушах зазвенело так, будто череп треснул надвое.

— Ты?! Что с тобой?! — испуганный голос Селины, сорвавшийся на всхлип, донёсся сквозь звон. Она уже была рядом. Её руки подцепили меня под плечи, приподнимая. Перед взором всё плыло, но постепенно прояснилось: я лежал на траве, а Селина, склонившись, пыталась меня привести в чувство.

— Не двигайся… тихо, лежи, — шептала она, лихорадочно проводя ладонями по моим рёбрам. Я поморщился: одно её прикосновение вызвало новую вспышку боли слева под грудью.

Селина замерла, наткнувшись пальцами на это место. Её лицо побледнело.

— Здесь… кажется, треснуло ребро, — прошептала она испуганно.

Я стиснул зубы, стараясь не застонать при каждом вдохе. Боль расходилась от груди горячими толчками, но всё же я сумел выдавить слабую усмешку.

— Пустяки… — прохрипел я, хватая ртом воздух. — Живой же…

— Но у тебя перелом, тебе нельзя двигаться! — Селина дотронулась до моего лба, проверяя, не теряю ли я сознание. В её глазах стояли слёзы паники.

— Всё… в порядке… — выдохнул я и жестом указал вниз, туда, где ещё суетился отряд инквизиции. — Смотри… Варлок… остановлен. Хоть ненадолго.

Селина оглянулась туда, куда я указывал. Вдали у реки начиналась суматоха. Несколько солдат подхватили Варлока под руки, пытаясь помочь ему подняться. Инквизитор пошатывался, но вскоре сумел обрести равновесие — по крайней мере, привстал на ноги. Послышались громкие команды, и люди в плащах принялись торопливо отступать к броду. Двое, придерживая Варлока, почти волоком повели его прочь от берега. Остальные организованно прикрывали отход, озираясь по сторонам в поисках невидимого врага. Я различил приглушённые крики: вероятно, Инквизитор, превозмогая боль, сипло отдавал приказ отступить. Я почти видел, как в его бледных глазницах пылает ярость. Враги спешно ретировались, унося раненого командира.

— Они ушли… — прошептала Селина, наклоняясь ко мне. В её голосе слышалось облегчение, перемешанное с неверием. — Мы спасены? Хоть на время…

Я кивнул, стараясь дышать ровнее.

— До вечера точно не вернутся. Ему теперь не до погони.

— Слава Свету… — она зажмурилась на миг, будто молясь про себя. Затем аккуратно коснулась моей тугой перевязки на груди. — Тебе нужно отдохнуть. Давай заляжем здесь хотя бы на пару часов, пока ты не сможешь идти.

Мне тоже хотелось просто лежать на этой траве и смотреть в небо, но я представил себе, как Варлок залечит раны и вернётся с новой яростью. Внутри всё протестовало против промедления.

— Нет, мы не можем долго оставаться, — выдохнул я твёрдо. — Чем дальше уйдём сейчас, тем сложнее ему будет снова нас настичь.

— Но ты ранен… — возразила она умоляюще. — Не сможешь быстро идти.

— Придётся. Я выдержу, — отрезал я резче, чем собирался. И чуть мягче добавил: — Обещаю, если станет совсем плохо, остановимся. Но сидеть и ждать его возвращения глупо.

Селина прикусила губу, но не стала спорить. Она понимала: я прав.

Над рекой вновь повисла тишина. Лёгкий запах гари всё ещё тянулся от востока, от пепелища той деревни — горькое напоминание о цене этого затишья. Ещё несколько минут назад воздух разрывали крики, а теперь всё вокруг казалось таким мирным, словно и не было здесь бойни вовсе.

Я только сейчас заметил, что всё ещё сжимаю артефакт в правой руке. Ладонь саднила от ожога, хотя в пылу боя я этого сразу не почувствовал. Кость-перо заметно потускнело. На его поверхности пролегли тонкие трещинки, будто по обожжённой глине. Казалось, перо высохло и может рассыпаться от одного нажатия. Я встревоженно разжал пальцы, показывая сломанный артефакт Селине.

— Оно… треснуло, — прошептала она, бережно проведя пальцами вдоль выбеленного стержня. Кончик пера почернел, словно оплавленный. Похоже, артефакт выплеснул всю свою силу разом. Сможет ли он восстановиться? Возможно, ему нужно время… или новая порция боли. Я пока не знал, но вряд ли теперь кость-перо скоро снова послужит мне.

Селина тем временем отложила сломанный артефакт и вернулась ко мне. Дрожащими пальцами она вытащила из дорожного мешка чистую ткань, чтобы перевязать грудь. От волнения она едва справлялась с узлами, но наконец развязала тесёмки аптечки. Пока она торопливо сматывала из ткани широкий бинт, я попробовал сесть.

— Спокойно, лежи, — мягко, но настойчиво остановила она меня, надавив на плечо. Я и сам понимал, что с пронзительной болью далеко не уйду, но сидеть сложа руки было нестерпимо. Селина заметила моё раздражение и покачала головой:

— Хватит… — сердито прошептала она. — Хватит с тебя геройства на сегодня. Прошу, не дёргайся. Если осколок ребра повредит лёгкое…

Она не договорила, но смысл был понятен. Прикусив губу, я послушно опустился на землю. Без её помощи мне сейчас не справиться.

Она просунула широкую полоску ткани мне под спину и начала осторожно стягивать концы на груди. В глазах у меня потемнело; боль ударила так, что я едва не закричал. Зубы сами впились в рукав, сдерживая крик. Селина испуганно ослабила натяжение, но я, отдышавшись, кивнул: продолжай. Тугой бинт опоясал грудную клетку, и дышать стало хоть и тяжело, но безопаснее — сломанное ребро фиксировала повязка. Селина крепко завязала концы и бросила быстрый взгляд мне в лицо. Её ресницы дрожали; она сдерживала слёзы.

— Прошу тебя… больше так не делай, — едва слышно сказала она, голос дрожал. Крупная слезинка скатилась по её щеке, пока она осторожно убирала со моего лба прядь мокрых волос. — Я… я думала, ты умрёшь у меня на руках. Эта твоя магия… она же тебя чуть не убила. Мне страшно за тебя, понимаешь? Зачем… зачем ты так рисковал?

Я прикрыл глаза и сделал несколько осторожных вдохов, привыкая к тугой повязке. Затем посмотрел на Селину. Горькая улыбка сама появилась на губах.

— Иного пути нет, — тихо ответил я. — Либо он — либо мы.

Селина покачала головой, её взгляд блестел укором и тревогой. Я отвёл глаза к окровавленным обрывкам пергамента у своих ног. Конечно, ей было страшно. Да и мне тоже. Но, глядя на эти зловещие знаки, расплывшиеся в росе, я твёрдо понимал: иначе нельзя.

Эта сила никогда не давалась даром. Я уже начал догадываться об этом прежде, но лишь теперь осознал до конца. Любое проклятие требовало плату. И плата эта оставалась на мне шрамами да увечьями: пылающие метки на предплечьях, что появились в день казни; мутный свет в раненом глазу после недавнего колдовства; теперь вот треснувшее ребро. С каждой новой силой я калечу сам себя. Каждый раз, накладывая тьму на других, я отрываю частичку от себя. Кость, плоть или даже душа — что-то да треснет под нагрузкой. Возможно, с каждым новым проклятием тьма выедает и мою человечность, по чуть-чуть пожирая свет внутри. Но другого пути нет. Боль — плата за свободу. Я заплачу. Хоть кровью, хоть частями души — иначе нам не выжить. Если такова моя судьба — быть израненным за каждое заклятие, что ж, пусть. Лучше погибнуть, сражаясь, чем покорно ждать расправы. Значит, буду бить первым, пока остаются силы. Испуганный юноша, дрожавший когда-то на эшафоте перед палачом, остался в прошлом. Я живо вспомнил тот рассвет у Костяного Собора, когда над моей шеей занеслось лезвие и я был слаб и сломлен. Я умолял о пощаде… Теперь же всё иначе: во мне полыхала лишь холодная решимость.

Селина осторожно подхватила меня под плечи и помогла подняться. Я перекинул руку ей на плечо, перенося часть веса на её хрупкое тело. Голова кружилась, но я сумел встать — хоть и пошатываясь, но выпрямился и перевёл дух. Боль в боку вспыхнула новым уколом, однако была терпимой: повязка держала крепко. Мы переглянулись. В глазах Селины всё ещё плескался страх, но теперь там появилось и облегчение. Она вытерла тыльной стороной ладони мокрые от слёз глаза и попыталась храбро улыбнуться мне. Я еле слышно поблагодарил её — не словами (в горле стоял ком), а лёгким кивком. В тот миг я был бесконечно благодарен судьбе за то, что она рядом. Без Селины я давно бы пропал — от ран или от отчаяния. Её храбрость и забота удерживали меня на краю пропасти, не давая свалиться во тьму. Ради неё я обязан выжить… и победить.

Я поднял лицо к бледному небу. На далёком горизонте над горами застыли тяжёлые пепельные облака, будто готовясь обрушить на землю недобрый дождь. Нас ждала передышка, но ненадолго. Там, за горизонтом, Инквизитор зализывал раны. Он вернётся — злее прежнего. И в следующий раз я постараюсь нанести удар, от которого он уже не встанет.

Что ж, будем готовы. Я сжал в руке обгоревшее кость-перо и сделал первый шаг прочь с холма. Шаг отдался резкой болью в расколотом ребре, но я лишь поморщился и продолжил двигаться. Мы медленно двинулись вниз по склону — Селина держала меня под локоть, подстраховывая на каждом неустойчивом шаге. Каждый такой шаг отзывался вспышкой боли, но я заставлял себя идти вперёд. Стиснул зубы — потерпеть, выдюжить. Это была всего лишь боль, моя плата за силу, и теперь мне предстояло распорядиться ею сполна. Мы оставляли позади и обугленные клочья проклятого письма, и мрачные руины заброшенного храма, ставшие нам убежищем на ночь. Вокруг щебетали проснувшиеся птицы, где-то в зарослях невидимо журчал ручей — мир продолжал свой ход, словно ничего и не произошло. Вперёд, к далёким горам, тянулась наша дорога.

Впереди был новый день — и новая боль, которую предстояло превратить в силу. Ещё не раз мне предстояло испытать эту боль — и снова обратить её в оружие ради спасения нашей жизни.

Глава 18. Кровавый дождь

Ветер с гор нёс ледяной холод, пробирая меня до костей. Мы с Селиной продолжали путь почти без остановок – наконец-то от преследователей инквизиции не осталось и следа. Оглядевшись, я понял, что они отстали: видимо, рана Инквизитора Варлока заставила их отступить. В груди всё ещё отдавалась тупая боль – напоминание о цене утреннего поединка с врагом. Селина перевязала моё треснувшее рёбро как могла, но при каждом шаге я чувствовал острую боль. Она нежно поддерживала меня под локоть, стараясь уменьшить мои страдания. Я заметил тень тревоги в её светло-зелёных глазах, однако на губах Селины держалась ободряющая улыбка. Мы оба надеялись, что худшее позади – хотя бы на некоторое время.

Постепенно дорога пошла в гору, и вокруг нас потянулись каменистые равнины. Воздух стал более разреженным и холодным. Я закутался потуже в плащ, чувствуя, как щёки и пальцы немеют от стужи. Где-то далеко впереди громоздились тёмные силуэты горных хребтов – мрачные исполины, заслоняющие горизонт. Над вершинами клубились багровые тучи, окрашивая сумеречное небо цвета засохшей крови. Солнце уже клонилось к закату, его последние лучи лишь изредка проглядывали сквозь алую мглу. Казалось, само небо наливается кровью – зловещее предзнаменование, от которого у меня по спине пробежал холодок.

Селина тоже посмотрела наверх и крепче прижала к плечам свой потёртый шерстяной шаль. В багровом свете её золотистые волосы казались медными. «Странно… Такое небо, да ещё и холод такой», – пробормотала она обеспокоенно. Я промолчал, но сердце сжалось от дурного предчувствия. За последние дни мы слишком часто сталкивались с неведомыми силами этого проклятого мира. И каждый раз природа словно предупреждала нас о новой беде.

Первая капля дождя упала мне на щёку, такая тяжёлая и холодная, что я вздрогнул. Я провёл рукой по лицу – пальцы испачкались густой тёмно-красной влагой. Кровь? На миг мне показалось, что рана в груди снова открылась и заливает рубаху багрянцем. Но нет – это была не моя кровь. Ещё капли упали на землю рядом, разбрызгивая багровые пятна по пыли и камням. С неба начинал сочиться алый дождь.

Мы с Селиной застыли, ошеломлённо глядя на багряные капли, всё чаще падающие вокруг. Дождь стремительно крепчал. Алые потёки змейками стекали по моим рукам и лицу Селины. Она дрожащей рукой поймала каплю на ладонь, и в её глазах отразился ужас. «Кровавый дождь…» – прошептала Селина и торопливо вытерла ладонь о плащ. Я слышал, как сорвалось её дыхание. Кровавый дождь – это слово отзывалось древним суеверием. Селина продолжила хрипло, перекрывая нарастающий шум ливня: «Говорят, это аномалия… легендарное проклятое явление. Кровавый дождь сулит великие беды…» Она встретилась со мной взглядом, и на её обычно смуглом лице не осталось ни кровинки. Я не сразу ответил, с трудом осознавая, что всё происходящее реально. Природа словно обезумела – или же мир взыскивал плату за пролитую сегодня кровь.

Мы поискали укрытие, но вокруг тянулась открытая равнина, лишь кое-где усыпанная валунами. Дождь быстро превратился в ливень – тяжёлые багровые капли хлестали по камням, оставляя ржавые брызги. Я вскрикнул от неожиданной боли: на предплечье, куда попала капля, кожу защипало, будто от капли кислоты. Ещё и ещё – с каждым новым прикосновением дождя к коже моё тело пронизывала жгучая боль. Я чувствовал, как на краткие мгновения немеют обожжённые участки – точно дождь стремился оставить ожоги. Под рубахой заныли и зачесались мои таинственные шрамы-руны, словно реагируя на чуждую магию. Мне почудилось, будто вместе с дождём на меня опускается чья-то злая воля. Каждая капля отдавала нестерпимым жжением, на миг превращая кожу на месте удара в онемевший камень. Я сглотнул ком в горле, пытаясь прогнать нарастающий страх. Неужели даже небо ополчилось против нас? Будто весь мир мстил мне за то, кем я стал – проклинателем, несущим скверну.

Селина, заметив мою боль, кинулась ко мне. «Надо укрыться! Быстрее!» – крикнула она сквозь шум ливня. Девушка накинула капюшон на мою голову, стараясь уберечь моё лицо и шею от алых струй. Её забота тронула меня, но я видел, что и ей самой худо: Селина морщилась, когда капли ударяли по её коже. Я прикрыл её спину своим плащом насколько мог, и мы вдвоём бросились бежать вперёд, к ближайшим возвышенностям. Впереди смутно вырисовывались тёмные холмы или скалы – быть может, там найдётся пещера или хотя бы выступ, где можно переждать ливень.

Однако, не пробежав и нескольких десятков шагов, я заметил по сторонам нечто странное. На гребнях ближайших холмов выстроились силуэты, неподвижные и величественные. В наступающих сумерках их формы угадывались не сразу, но когда блеснула дальняя молния, мой взгляд уловил отблеск на высеченном камне. Статуи. Огромные каменные изваяния возвышались над равниной – три… нет, пять фигур расположились в разных точках, точно застывшие часовые. Я прищурился, прикрывая глаза рукой от дождя. Это были статуи людей – судя по очертаниям, древние герои или воины, в полном доспехе, с каменными мечами и щитами. Возможно, некогда здесь произошло великое сражение, и потомки воздвигли памятники павшим. Теперь же статуи одиноко стояли под багровым небом, омываемые кровавым дождём, и казались призраками самой истории.

Селина тоже заметила их и застыла рядом со мной. Алые потоки стекали по её капюшону, по щекам, словно по мрамору. На её лице застыло странное выражение – смесь благоговения и боязни. «Древние идолы… Что им здесь делать?» – голос Селины дрогнул. Мне не пришлось отвечать. Прежде чем я смог придумать объяснение, случилось нечто жуткое.

В воздухе раздался низкий стонущий звук – скрежет камня о камень. У меня мурашки пробежали по коже. Я перевёл взгляд на ближайшую статую: высокую фигуру в облупленном доспехе, стоявшую на постаменте у подножия холма метрах в ста от нас. И сердце моё замерло. В неверном кровавом полусвете мне почудилось движение – рука каменного рыцаря дёрнулась. Я моргнул, думая, что это игра теней, но нет: статуя действительно зашевелилась. Ещё секундой позже другой скрежет – уже по левую руку от нас. Там, на небольшом кургане, другое изваяние рыцаря наклонило голову, стряхивая с плеч слой вековой пыли. Моё сознание отказывалось верить, но глаза не могли оторваться от происходящего. Один за другим каменные идолы оживали, точно пробуждаясь после долгого сна.

«О милосердный свет…» – прошептала Селина, хватая меня за руку. Оцепенение сковало нас. Я видел, как на первой статуе вспыхнули два огонька – в глубоких глазницах древнего шлема загорелось зловещее красное сияние. Рыцарь спрыгнул с постамента на землю, подняв клубы багряной грязи. Его каменный меч тяжело ударил по грунту. Вслед за ним ожили и остальные изваяния: всего пять исполинов теперь двигались на вершинах холмов вокруг нас. Я слышал раскаты грома и лязг каменных конечностей. Картина была столь же величественной, сколь и кошмарной: некогда проклятые навеки застыть, теперь рыцари восстали, вкусив кровь небес.

«Дождь… Он оживил их…» – догадалась Селина, перекрывая шум ливня. Я кивнул, не отводя глаз от ближайшего голема. Тот сделал несколько неуклюжих шагов, словно привыкая к движению после вечной окаменелости. Его пустые глаза вперились в горизонт; казалось, он не замечал нас. Каменные воины брели по равнине хаотично, без цели, размахивая тяжёлыми мечами вслепую. Один рассёк воздух так близко от соседней статуи, что отколол ей кусок щита – однако ни один не издал ни звука, даже когда от их собственных ударов откалывались обломки. Души имелись ли у этих созданий? Вряд ли – лишь безумная пародия на жизнь, порождённая проклятым дождём.

Я схватил Селину за руку. «Надо уходить, пока они нас не заметили», – выдохнул я, близко наклоняясь к её уху. Она молча кивнула. Мы начали медленно отступать, стараясь не привлекать внимания. Руки мои дрожали, сердце колотилось о рёбра. Боль в груди снова дала о себе знать, но адреналин заглушил её. В голове проносились лихорадочные мысли: не попади в поле зрения, они слепы… наверное, шагай как можно тише. Алые струи дождя стекали по доспехам големов, и издалека можно было подумать, будто сами статуи истекают кровью, плача багровыми слезами.

Мы укрылись за группой валунов, поросших чёрным лишайником. Я осторожно выглянул из-за камня. Один из каменных рыцарей проходил метров в пятидесяти, волоча по земле огромный меч. Его шлем был украшен выветрившимся гербом – еле различимым в потёках алой воды. Шаги гиганта отзывались дрожью в земле. Рыцарь вдруг остановился, пошатываясь, развернулся – и моё сердце екнуло. Он смотрел прямо в нашу сторону. Возможно, он уловил движение или звук, а быть может, учуял тепло наших живых тел, как чует каменный дракон. Не знаю, были ли у них чувства, но в следующий миг статуя издала глухой рокот – словно каменное рычание – и двинулась к нам.

«Беги!» – сорвалось с моих губ. Я схватил Селину за руку, и мы бросились прочь от валунов. Позади раздался тяжёлый топот – статуя-исполин пустилась вслед, разметав препятствие на своём пути. Началась отчаянная гонка.

Багровый ливень лил как из ведра, в лицо хлестала красная вода. Земля быстро раскисла, ноги скользили в вязкой багряной жиже. Я почти не чувствовал ран и усталости – только бешеный пульс и жажду выжить. Дышать становилось трудно: холодный воздух жёг лёгкие, в висках стучала кровь. Сзади слышался треск и грохот – преследующий нас голем проламывал валуны и выкорчёвывал чахлые деревца на своём пути. Размером он был с небольшую башню, и бежать от него казалось столь же безнадёжным, как от лавины. Но я не смел остановиться.

Примерно через несколько минут такого бега у меня закружилась голова. Больное рёбро пронзило острой мукой, дыхание сбилось. Я оступился на скользком склоне и упал бы лицом в грязь, если б Селина не удержала меня. «Держись, прошу…» – выдохнула она, закидывая мою руку себе на плечи, чтобы взять часть веса на себя. Я хотел возразить – мол, не надо, я справлюсь, – но понимал, что без её поддержки далеко не уйду. К горлу подступил ком стыда и благодарности. В висках пульсировала мысль: подведу – погибнем оба. Селина хромала – наверно, ударилась о камень, убегая – но продолжала тащить меня вперёд изо всех сил. Ливень впивался в нас сотнями раскалённых игл. Белое платье Селины давно пропиталось бурым и прилипло к телу, но она не замечала ни холода, ни боли. Только отчаянно искала глазами путь к спасению.

Впереди из завесы дождя начали вырастать смутные очертания строений. Сначала я подумал, что это игра теней, но вот один из силуэтов приобрёл форму башни. Рухнувшей, обугленной, – но всё же башни. «Там… какие-то руины!» – крикнул я, перекрывая грохот каменных шагов за нами. Если повезёт, разрушенная башня даст нам возможность укрыться или хотя бы запутать преследователя. Селина понятливо кивнула, и мы из последних сил побежали к развалинам.

То, что осталось от древней дозорной башни, возвышалось на небольшом холме. Кругом валялись огромные глыбы камня – некогда стены и свод, обвалившиеся давным-давно. Часть внешней стены всё ещё стояла, образуя полуразрушенную арку, ведущую внутрь остова башни. Мы с трудом взобрались по осыпи внутрь. Под ногами захлюпала вода: внутри башни половину пространства заливала дождевая лужа, устланная опавшими листьями. Над нами когда-то была крыша, но теперь лишь клочья сгнивших балок да пара сводчатых арок держались на честном слове. Темнота внутри руин сгущалась, укрывая нас. Я надеялся, что голем потерял нас из виду.

Мы с Селиной, тяжело дыша, прижались к холодной каменной стене. Сердце выпрыгивало из груди; я чувствовал, как она содрогается всем телом рядом со мной. Наши пальцы на миг переплелись. В полумраке я различил блестящие от дождя глаза Селины – в них была надежда. Надежда на то, что каменный монстр пройдёт мимо.

Снаружи, однако, раздался треск – и в проёме ворот показалась массивная фигура. Статуя-рыцарь настигла нас. Видимо, она не упускала добычу: на каменном лице по-прежнему пылали два уголька глаз. Я затаил дыхание. Может, если мы замрём, он не заметит… Но этот призрачный шанс исчез, когда капля дождя сорвалась с края пролома и звонко ударила по воде лужи у нас под ногами. Гулкое эхо пошло по залу. Каменный рыцарь рывком повернул голову на звук – и издал свой скрежещущий рёв. Нас обнаружили.

«Назад!» – Селина попыталась оттолкнуть меня в глубь башни, подальше от входа. Но я не мог уйти – наоборот, шагнул вперёд, заслоняя её собой. Голем протиснулся под полуобрушившейся аркой. Его шлем почти задел свод, осыпая нас пылью. В тусклом свете я увидел трещины, прорезающие его каменные конечности, и потёки дождевой воды на облицовке. Голем был исполинским – ростом в два раза выше человека и вдесятеро массивней. Он двинулся на нас, поднимая свой гигантский меч. Лезвие с шипением рассекало пыльный воздух, алые капли дождя стекали по его острому как бритва краю.

Я рванулся в сторону Селины, пытаясь оттолкнуть её. «Берегись!» – сорвался у меня крик. Каменный меч рухнул – я почувствовал, как лезвие рассекло воздух в сантиметрах от моей спины. Вместо нас удар пришёлся в стену; дряхлая каменная кладка не выдержала. С оглушительным треском часть стены разлетелась на куски. Меня отбросило взрывной волной, я ударился боком о каменный пол. На миг оглушённый, я ничего не видел в пыли и брызгах. Голова шла кругом. Со стоном я приподнялся на колени – и услышал плачущий вскрик Селины.

Она лежала метрах в двух от меня, заваленная обломками камня. «Нет…» – выдохнул я, подползая к ней сквозь мусор. Кусок тяжёлого отколовшегося блока придавил ей бок. Селина пыталась пошевелиться, но не могла – из-под её ладоней, прижатых к правому боку, струилась кровь. Я зацепил пальцами обломок размером с щит и, напрягаясь изо всех сил, столкнул его в сторону. «Селина!» – я поддержал её голову. Её лицо стало пепельно-серым, губы дрожали. Из-под разорванной ткани на талии хлестала кровь – острый осколок камня впился ей под рёбра, образовав страшную рану. Селина невольно вскрикнула, когда я прижал рукой место ранения, стараясь остановить кровь. Тёплая алая жидкость залила мои пальцы, смешиваясь с холодной багряной водой дождя. Сердце моё оборвалось при виде её боли.

Позади раздался тяжкий скрип – голем вытаскивал из стены застрявший меч, собираясь нанести второй удар. Я обернулся через плечо: чудовище уже поднимало оружие для нового сокрушительного удара, целясь прямо в нас. Времени не было. Я сжал зубы. В левой руке я по-прежнему зажимал рану Селины, чувствуя, как утекает её жизнь. Правой судорожно шарил по поясу, пока пальцы не наткнулись на прохладную гладкую кость. Кость-перо – мой проклятый артефакт, таивший в себе силу тёмных рун. В голове вихрем пронеслись слова древнего шёпота, те самые, что я выводил кровью на пергаменте, калеча Инквизитора. Сейчас у меня не было времени писать – но не нужен был пергамент, чтобы обрушить проклятие. Я поднял голову, глядя прямо в пустые глазницы голема. Во мне вскипела ярость, холодная и смертельная: это бездушное создание посмело отнять у меня самое дорогое. Заплати за кровь! – закричал я про себя и раскрыл окоченевшие пальцы, на которых сверкали кровавые капли – моя кровь, её кровь, кровь дождя. С этих живых капель я попытаюсь соткать заклятье…

Я уже начал шептать слова проклятия – мёртвый язык сорвался с моего языка так же жарко, как кровь капала с пальцев. Но тут внутри уха моего раздался ледяной смешок, подобный треску льдинки: «Бесполезно. Она безжизненна…». Чужой тихий голос всплыл из глубины моего сознания внезапно, как и всегда. Шёпот. На миг время словно замерло. Я застыл, не договорив заклинание. Взгляд мой метнулся к голему: тот был почти рядом, уже занёс меч, готовясь нанести удар, но казалось, шевелился замедленно, точно в густом мёде. В голове у меня звучал только этот холодный, насмешливый шёпот: «Бесполезно… Она безжизненна…». И я понял – проклятие не подействует. Как можно убить то, что не живо? Глаза мои расширились – бездна отчаяния ворвалась в душу. Меня охватила ярость – на самого себя, на свою беспомощность. Даже тёмная сила не поможет мне сейчас. Но и сдаваться я не собирался.

Время вновь бросилось вперёд. Стоило мне очнуться от оцепенения, как я увидел, что меч голема вот-вот обрушится нам на головы. Отбросив бесполезную кость-перо, я обеими руками подхватил Селину под плечи. Она закричала от боли, теряя сознание, но я рванул её на себя, подальше из-под удара. Каменный клинок с ужасающим грохотом врубился в пол там, где секунду назад лежала Селина, разнеся плиты в пыль. Осколки и брызги грязи взметнулись мне в лицо. Не отпуская девушку, я заставил себя подняться – нужно было что-то придумать, иначе нам конец. Голем медленно вытаскивал меч из раскрошенного пола. Выиграв несколько секунд, я окинул взглядом окружающее пространство в лихорадочном поиске спасения. И нашёл.

Над чудовищем, прямо там, где оно стояло, начиналась полуобвалившаяся арка – остатки опорной перемычки, чудом не рухнувшей от предыдущих ударов. В её основании змеились трещины, и выглядело так, что любое новое сотрясение заставит арку сложиться. Я лихорадочно взвесил шансы. Бросить Селину и побежать – не вариант: я не брошу её, да и каменный рыцарь нас догонит. Схватиться с ним врукопашную – самоубийство. Остаётся хитрость: использовать силу голема против него самого.

Укладывая стонущую Селину на относительно сухой участок пола, я прошептал: «Терпи… только держись, родная…» – и мягко убрал с её лица прядь мокрых волос. Затем, поднявшись, я обернулся к громаде статуи. Грудь сдавило от ужаса, но я заставил себя сделать шаг навстречу каменному чудовищу. «Эй, сюда!» – выкрикнул я изо всех сил, раскинув руки. Голос сорвался хрипло, но голем услышал. Пылающие провалы его глаз уставились прямо на меня. Издав скрежет, он двинулся ко мне, занося меч для удара. Ровно этого я и добивался.

Я отпрыгнул назад, оказавшись под ветхой аркой, и припал спиной к каменной колонне. Голем шагнул под свод, поднимая меч над головой, готовясь обрушить его прямым ударом. В этот миг я рванулся вбок, бросаясь в сторону, к Селине. «Ну же!» – вскричал я, скорее самому себе. Каменный рыцарь, потеряв меня из виду, дернулся было следом – и его поднятый меч врезался в арку над ним. Послышался громкий хруст: трещины мгновенно разбежались по дряхлой кладке. Не прошло и мгновения, как огромные глыбы камня посыпались сверху. Я успел прикрыть Селину своим телом, когда с раскатом грома вся арка рухнула, похоронив голема под собой.

Облако пыли окутало развалины, заглушив на миг даже шум ливня. Я зажмурился, чувствуя, как вокруг ударяют обломки. Затем – тишина, лишь непрерывный плеск дождя о камни. Я приподнялся на колени, оглядываясь. Там, где только что стоял каменный исполин, возвышалась груда свежих обломков. Из-под них торчал кусок скованной камнем руки с щитом. Но голем больше не двигался. Я не испытывал ни малейшей радости от победы – лишь исступлённое облегчение, смешанное с горечью. Ценой нашей победы стала Селина.

Я повернулся к ней. Она лежала там же, куда я её оттащил. Дождь, льющий сквозь проломы, мочил её бесчувственное лицо. Под боком расплывалась тёмная лужа крови, быстро разбавляемая красной дождевой водой. Я едва сдержал рыдание. «Селина…» – прошептал я, бережно приподнимая её голову. Она была бледна, как полотно. Глаза закрыты, длинные тёмные ресницы дрожали на мраморной коже. На губах – пена и кровавая капля. «Нет, нет, прошу…» – я торопливо стянул с себя пропитанный грязью плащ и завернул её, стараясь согреть. Ранение выглядело ужасно: сквозь порванную тунику виднелась рваная рана в боку, откуда фонтанчиками сочилась кровь. Я дрожащими пальцами попытался закрыть рану куском ткани, прижать сильнее – кровь хлынула мне на ладонь тёплой волной, и Селина застонала без сознания. Если ничего не сделать, она истечёт кровью через считанные минуты. Паника затопила меня.

«Селина, милая… очнись…» – лепетал я, легонько похлопывая её по щеке. Она не реагировала. Её пульс под пальцами был еле ощутим, дыхание прерывалось. Я поднял глаза к разверзнутому кровавому небосводу. Алые капли всё лились, мешаясь с её кровью у меня под коленями. В груди у меня всколыхнулась буря эмоций. Гнев, отчаяние, страх – всё смешалось. За что?! – хотелось крикнуть мне мирозданию. За что эта добрая, светлая девушка должна умирать такой ужасной смертью? От какой-то проклятой аномалии, лишь потому что оказалась рядом со мной! Слёзы бессилия жгли мне глаза, смешиваясь с текущей по лицу багряной водой. Я ощутил, как где-то внутри меня поднимается болезненный крик – почти животный вой.

– Не забирай её… – прохрипел я, сжав окровавленные кулаки. – Слышишь?! Забери меня, но ей дай жить! – Голос мой сорвался в хрип. Ответом была лишь ярость ливня. Казалось, сам мир насмехается надо мной: стоило мне одолеть одного врага, как на место Варлока явился новый – безличный и всемогущий. Природа мстила, взыскивая плату за всякое колдовство. Может, этот кровавый дождь и был на самом деле расплатой – отголоском тёмных сил, что я выпускал, спасая себя раньше. Возможно, судьба наказала меня, ударив по самому больному – по Селине. Я разразился нервным смехом, ломким и пустым, почти безумным. Силы покидали меня.

Но мой взгляд упал на лицо Селины, и сердце сжалось. Нет, я не мог её потерять. Она – единственный луч света, что удерживал меня на краю бездны. Единственная, кто видит во мне человека, а не монстра. Пусть мир считает меня проклятым – рядом с ней я сохранял надежду. И я не позволю этому миру её забрать.

Я торопливо обшарил карманы в поисках хоть каких-то целебных зелий или бинтов – напрасно. Наши припасы закончились ещё утром. Да и никакое травничество не спасёт её сейчас. Нужна сильная магия… исцеляющая магия. От этой мысли я застыл. Магия.

Шёпот безмолвствовал внутри – то ли выжидал, то ли тлел едва слышно. Я прикрыл глаза, пытаясь уловить хоть слово от него. Готов был молить это непонятное существо о помощи, если понадобится. Но Шёпот не отвечал. Лишь эхо моего собственного отчаяния стучало в ушах. Вспомнилось вдруг: «Есть путь… ты знаешь его… Цена будет платой за жизнь». Когда-то ранее, в один из долгих вечеров скитаний, в тихих шорохах моего сознания мелькали подобные слова. Тогда я испугался их: Шёпот намекал на какое-то запретное заклятье, древнее и жуткое, способное исцелять раны ценой страданий. «Никогда не смей даже пробовать», – сказал я себе тогда. Слишком неведома была расплата за подобную дерзость – играть с силами жизни и смерти. Но теперь… Сейчас, прижав окровавленную, остывающую Селину к груди, я понимал, что клятва моя ничего не стоит. Если есть даже призрачный шанс вырвать её из лап смерти – я готов пойти на всё. Любая цена – за её жизнь.

Где-то в вышине вспыхнула молния, на миг озаряя руины белёсым светом. Селина не пошевелилась от раската грома. Я провёл дрожащей рукой по её мокрой щеке и тяжело поднялся на ноги. Колени мои подгибались, но я стоял твёрдо. Боль и страх вдруг ушли куда-то далеко, погребённые под нарастающим мрачным решением. Дождь лил, как и прежде, но я не обращал внимания. Я скинул с себя плащ и набросил его поверх Селины, будто одеяло – чтобы защитить её от ледяного ливня. Затем опустился перед ней на одно колено, приложил ладонь к её горячему лбу.

– Я не дам тебе умереть, – почти беззвучно вымолвил я, склонившись к её бесчувственному лицу. – Слышишь, Селина? Я спасу тебя…

Шёпот внутри встрепенулся от моих решительных слов, заскользил по венам холодом. Теперь я ясно слышал его дыхание – нетерпеливое, жадное. Да… он предвкушал, что я наконец переступлю черту. Я же уже переступил её в душе. Плевать, кем меня сочтут боги или люди после этого. Если ради спасения Селины мне придётся выпустить тьму – что ж, да будет так.

Я вынул из-за пояса кость-перо – верного слугу проклятий – и кончиком лезвия рассёк себе ладонь. Скривившись от боли, я дал тёмно-красным каплям заструиться в лужу дождевой воды у моих колен. Кровь смешалась с кровавой дождевой водой – кровь жизни и кровь проклятия стали едины. Я положил левую ладонь на окровавленный бок Селины, а правую – на мерцающую багряную гладь лужи рядом. Гулко забилось сердце – моё и её, в унисон. Над нами воронкой кружил безумный дождь. Губы сами собой зашептали древние слова, всплывающие откуда-то из глубины моей сущности. Шёпот вторил им, направляя мою волю. Холодная сила завороженно вспыхнула внутри меня. Сейчас не смерть, но жизнь станет целью моего колдовства. И я не остановлюсь, пока не отдам всего себя, чтобы снова зажечь искру жизни в любимых глазах.

Глава 19. Чёрное зеркало

Я тянул её на себе, спотыкаясь на скользких камнях и уворачиваясь от ледяных струй кровавого дождя. Каждая капля, падавшая с багрового неба, жгла кожу, оставляя на миг белёсый след, будто пыталась обратить живую плоть в камень, прежде чем боль отступала. Поднявшись по осыпавшимся камням, я втащил бесчувственную Селину под полуобрушенный свод старой башни – её безвольное тело казалось непомерно тяжёлым. Там, под выступом уцелевшей кладки, мы оказались в относительной безопасности: тяжёлые алые капли лишь редкими брызгами залетали внутрь, шипя на холодном камне. В затхлом воздухе висел тяжёлый запах сырости и крови. Повсюду вокруг лежали обломки поверженного идола и каменной кладки. Неподалёку покоился расколотый каменный лик статуи; по его пустым глазницам текли красные ручейки дождя, точно кровавые слёзы. Казалось, бездушная маска идола насмехается над нашей болью.

– Держись... пожалуйста, – пробормотал я, осторожно опуская Селину на землю. Мои руки дрожали от напряжения и ужаса. На бледном лице девушки запеклись брызги дождевой крови, смешавшись с её собственной. Бок Селины был залит тёмно-красным, и под грудой пропитанной ткани я нащупал острый обломок камня, торчащий из раны. Сердце сжалось от паники: осколок пробил её чуть ниже рёбер. Рана была страшная – тёплая кровь хлестала между моих пальцев, стоило мне попытаться прижать ладонь, чтобы остановить кровотечение. Вытащить этот кусок я не решался – мгновенно хлынула бы новая струя крови.

Разорвал трясущимися руками своё промокшее плащ-пальто и прижал сложенную ткань к её боку, пытаясь хотя бы немного замедлить поток крови. Но грубая материя тут же пропиталась багрянцем. Селина не издавала ни звука – без сознания, её голова безвольно откинулась мне на плечо. Губы побелели, дыхание еле улавливалось. Я нащупал дрожащими пальцами её шею – пульс бился едва-едва. Она бледнела на глазах, а я не знал, что делать. Моё собственное дыхание сбилось в частые, судорожные вдохи – я никогда прежде не лечил подобных ран.

Ещё минуту назад мы вдвоём сражались против каменного истукана, ожившего посреди проклятого ливня. Мне удалось перехитрить чудовище и обрушить остатки этой башни прямо на него – однако победа досталась дорогой ценой. Один из осколков разорванной кладки вонзился в Селину. Я успел ещё заметить, как она словно подкошенная рухнула на землю, и алая кровь хлынула у неё из-под рёбер. Мир перед глазами качнулся. Я бросился к ней через груду обломков, холодея от ужаса.

«За что... только не это», – билось у меня в голове, пока я судорожно стискивал рану ладонью.

Кровь не останавливалась. Тёмная лужица расползалась по каменному полу под нами. Селина могла истечь кровью в считанные минуты – я видел, как с каждым моим беспомощным движением её жизнь утекает, смешиваясь с дождевой водой. Где-то вдали раскатисто ворчал гром, словно недовольное рычание небес, а тяжёлые капли продолжали барабанить по камням вокруг, точно чьё-то злое сердце отсчитывало последние удары.

– Нет... нет, – вырвался из моих губ хриплый шёпот отчаяния. Я прижимал окровавленную ткань всё сильнее, но чувствовал: этого недостаточно. Селина умирает у меня на руках. Холодный ужас охватил меня – паника затопила разум, грозя вот-вот парализовать.

И в этот миг из глубин моего сознания поднялся чужой голос, похожий на шелест раскалённого железа:

– Есть путь... – прошелестело внутри. – Ты знаешь его... Цена будет платой за жизнь.

Я вздрогнул, застыл на миг. Этот шёпот… Ему не было места в моих мыслях, но я слышал его отчётливо, даже сквозь шум дождя. Внутри зародился протест: нет, только не снова! Не эта сила… Но взгляд упал на Селину, безжизненно лежащую у моих колен, и сердце пронзила боль. Она была ещё жива, но её жизнь таяла с каждой секундой. И я ничего не мог поделать… ничего, кроме этого.

Я знал, о чём говорил шёпот. Знал, хотя не помнил, откуда – будто тёмное знание всплыло само собой из глубин моего подсознания. Когда-то, в лихорадочном бреду в ту первую ночь после побега, шёпот уже нашёптывал мне названия запретных заклятий. Одно из них сейчас пульсировало в памяти, холодя кровь: «Чёрное зеркало».

Древнее проклятие-исцеление. Его принцип прост и ужасен: жизнь за жизнь, рана за рану. Я задрожал, поняв замысел шёпота. Перенести её смертельную рану… перенести, чтобы она исчезла у Селины. Но куда? Ответ был очевиден и чудовищен: на кого-то другого. Зеркало требовало плату. Если я соглашусь, если прошепчу эти слова – мир взамен заберёт чужую жизнь, словно взимая плату за спасение.

– Нет… – прошептал я, качая головой, сам не заметив, что отвечаю безмолвному голосу. Горло сдавило от ужаса перед тем, что мне предлагалось сделать. Кого-то убить ради неё? Принести в жертву случайного человека, быть может невиновного ребёнка? Это мерзость, непростительный грех. Как я могу пойти на такое?!

Но в ладонях у меня билась лишь одна реальность: тёплая кровь, вытекающая из близкого мне человека. Селина умирает. Если ничего не сделать – она просто затихнет, испустит последний вздох… и уйдёт навсегда. Надеяться было не на кого: вокруг ни души, да и Господь молчал – только моё проклятие могло что-то изменить. Я почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Нет. Я не могу её потерять. Она стала мне дорога, как никто иной в этом жестоком мире.

– Я… – простонал я, сжав зубы и прикрывая глаза. – Я готов заплатить… Любую цену, только живи… пожалуйста…

Слёзы смешались с дождевой водой на моём лице. Я больше не колебался. Моя дрожащая рука легла на окровавленный бок девушки, прямо на зияющую рану. Другую ладонь я опустил рядом на гладкую поверхность небольшой лужи, что скопилась в углублении каменного пола. В тёмной воде отразилось бледное лицо – моё лицо, искажённое мукой и страхом.

– Пусть боль перейдёт… через зеркало, – выговорил я едва слышно дрожащими губами.

Слова сорвались шёпотом, но в наступившей вокруг тишине они отдались неожиданно громко. Казалось, сам воздух замер, прислушиваясь. На краткий миг стих даже шум дождя, или мне так показалось – я словно очутился в гулкой пустоте под сводом башни. Лишь моё эхо шептало вместе со мной: «…перейдёт… через зеркало».

Холод пронзил мои пальцы, окунутые в лужу. Поверхность воды дрогнула под ладонью, пошла рябью. В зеркальном отражении вспыхнуло мрачное сияние – тень сочилась сквозь мои пальцы в воду. Одновременно багровое свечение окутало рану под другой рукой. Я почувствовал, как тёплая кровь перестала течь: не потому ли, что её больше не осталось? Или рана начала затягиваться?

Сквозь пальцы на боку Селины я ощутил едва заметное шевеление – словно нити под кожей начали стягивать края рваной раны. Ткань тела послушно срасталась, подгоняемая моей тёмной волей. Кровотечение ослабло, а затем и вовсе прекратилось. Из затягивающейся раны с влажным стуком выпал окровавленный каменный осколок – тот самый, что пронзил её бок. Я распахнул глаза, не веря себе: на боку девушки вместо смертельной раны теперь розовела только свежая полоска шрама. Селина больше не истекала кровью – проклятие сработало.

В тот же миг в отражении лужи я увидел нечто странное. Там, где только что смутно белело моё лицо, теперь плыли тени. Вода задрожала, отражение исказилось… треснуло. Будто невидимый удар разбил зеркало на тысячу осколков. Я невольно отдёрнул ладонь – и поверхность снова стала обычной, лишь расходились круги по воде. Но сердце моё сжалось: я понял, что цена уплачена. Где-то вдалеке треснула невидимая нить – чья-то жизнь оборвалась, приняв на себя Селинину смерть.

Отголосок этой расплаты отозвался болью у меня внутри. Я зажмурился, чувствуя внезапную резь в душе – на миг сознание помутилось, и в темноте всплыло смутное видение: женское лицо, окутанное ласковым светом… Мама? Родные черты моего детства промелькнули – и тут же разлетелись прахом. Я судорожно попытался удержать это воспоминание, но оно растаяло, будто стёртое невидимой рукой. Вместо него в памяти зияла чёрная пустота. Я в ужасе осознал: что-то дорогое – возможно, лицо моей матери – исчезло навсегда.

Я открыл глаза, тяжело дыша. Пальцы горели. Я почувствовал резкую боль в правой ладони – той, что минуту назад закрывала рану. Опустив взгляд, я увидел на своей коже новый шрам: длинная тонкая линия пересекала ладонь по диагонали. Точно такой формы была рана на теле Селины, пока я её не зажил. Мне осталось напоминание – ещё одно клеймо проклятия, оставшееся на мне.

– А… – раздался слабый вдох. Под моими руками Селина зашевелилась. Её ресницы дрогнули, и девушка тихонько застонала, приходя в себя.

Торопливо подхватил её, обнимая, поддержал за плечи: – Селина… Селина! – позвал я хрипло. – Ты как?..

Её веки дрогнули, и наконец она открыла глаза. Несколько секунд Селина непонимающе смотрела на меня, словно не веря своим чувствам. Затем её рука дёрнулась к боку. На месте смертельной раны осталась лишь полоска свежего шрама под разорванной одеждой. Девушка провела кончиками пальцев по гладкой коже вокруг него – и всхлипнула.

– Не… не болит… – выдохнула она ошеломлённо. Её потухшие было глаза расширились. – Это чудо?.. Я… жива?

– Жива, – прошептал я, чувствуя, как на меня накатывает облегчение вперемешку с бесконечной усталостью. В груди болезненно сжалось – я чуть не потерял её. Но сейчас она смотрела на меня ясным взглядом, была жива, дышала… Эмоции хлынули через край, и я прижал Селину к себе, не сдержав рыданий. – Всё хорошо… всё будет хорошо…

Я чувствовал её тёплое дыхание у себя на шее. Селина поначалу опешила от такого порыва, но потом слабо обняла меня в ответ. Её пальцы сжались на клочке моей рубахи.

– Ты спас меня… – чуть слышно проговорила она. В её голосе звучало благоговейное изумление. – Господь услышал молитвы…

Её слова кольнули меня. Я зажмурился, уткнувшись лицом в спутанные пряди её волос. Господь… Если бы. Я хотел соврать, сказать: «Да, нас пощадили небеса». Но на языке застыл горький привкус правды. Я лишь крепче прижал Селину, не желая сейчас думать ни о чём, кроме того, что она жива.

Однако судьба не дала нам ни секунды передышки. Тишину разрушил далёкий крик, полный мучительной муки.

Мы оба вздрогнули. Я замер, настороженно прислушиваясь. Сквозь шум дождя донёсся женский вопль, за ним – ещё и ещё, сливающиеся в отчаянный плач. Звуки неслись со стороны деревеньки за холмом, той самой, где мы укрывались прошлой ночью. Сейчас там, казалось, разверзался самый ад. Сквозь порывы ветра мне даже послышались отдельные слова среди этого вопля. Пронзительный женский крик донёсся до нас: «Сыночек!.. Нет, нет!» – после чего голос сорвался в рыдание. У меня внутри всё оборвалось.

Селина встрепенулась в моих руках. Она отстранилась, тревожно вглядываясь мне в лицо. – Что там происходит? – прошептала она испуганно. – Кто кричит?..

У меня пересохло во рту. Я прекрасно слышал эти крики – и уже знал, что они значат. Сердце упало куда-то в пятки, а внутри всё похолодело от догадки, страшнее любого кошмара. Там, в деревне, чья-то мать оплакивала своего ребёнка. Ребёнка, который только что внезапно умер без видимых причин.

Я почувствовал, как из груди уходит тепло. Невыносимая тяжесть разлилась внутри, заставив выпустить Селину из объятий. Я медленно поднялся, плохо чувствуя собственные ноги, и сделал несколько шагов к пролому в стене. За камнями виднелись багровое небо и размытaya пелена дождя. Я пригляделся: вдали, за мокрыми деревьями рощицы, едва виднелись скособоченные крыши нескольких уцелевших хижин. Остальная часть деревни обращена в развалины после недавней беды – почерневшие обгорелые остовы домов торчали мрачными силуэтами. И теперь оттуда вновь доносились стоны и крики.

В голове гулко звучал свой же недавний шёпот: «Цена будет платой за жизнь». Вот она – цена.

– Нет… – вырвался у меня стон. Грудь сдавило. Я опёрся о шершавую стену руин башни, чувствуя, как мир начинает плыть перед глазами. Что же я наделал?

– Что… что ты сделал? – тонким, сломанным голосом произнесла Селина у меня за спиной.

Я зажмурился от её слов, будто от удара. Опустить голову не хватило сил: она всё поймёт и без слов. Селина медленно поднялась, шатаясь; я слышал, как она хваталась за стену, чтобы удержать равновесие. Когда она обошла меня и заглянула в лицо, в её глазах уже стоял ужас: – Это… из-за нас?

Моё молчание обрекло нас обоих. Селина судорожно вдохнула и отшатнулась, закрыв рот ладонью. – Боже правый… – прошептала она. – Ребёнок… Я слышу плач матери… Нет… Нет!

Я сделал шаг к ней: – То, что был должен, – выдохнул я словами, которые прожгли горло огнём. – Я не мог потерять тебя.

Селина смотрела на меня, как на чужого. В её расширенных глазах плескался ужас, и этот взгляд хлестнул меня хуже кнута. Она вдруг зарыдала и, всхлипнув, закричала: – Как ты мог?!

Я протянул к ней руку, но она ударила меня по ладони с неожиданной силой. В её теле, ещё минуту назад слабом, теперь бурлили ярость и отчаяние. Селина отступила ещё на шаг, прижавшись спиной к камню, точно пытаясь отгородиться от меня. В её крике смешались ярость, ужас и горечь. – Ты – монстр… – выговорила она сквозь слёзы, глядя на меня со смесью гнева и отвращения. – Монстр, играющий жизнями других! Этого ребёнка… его убил ты!

– Это была цена, – беспомощно прохрипел я. Я хотел оправдаться, но слова застревали в горле. Какое уж тут оправдание – она права. Ради её спасения пролилась кровь невинного. Моё благородство оказалось чернее любого злодеяния.

– Я не хотела этого! – выкрикнула Селина. – Не смей прикрываться мной! Лучше бы я умерла, слышишь? Лучше умереть самой, чем жить, зная, что вместо меня погиб ребёнок! – её лицо исказилось от боли. В ту же секунду зигзаг молнии рассёк багровое небо, озарив нас мертвенным светом.

Её слова распороли душу, как тот каменный осколок – её плоть. Я пошатнулся, глядя на Селину потерянно. Губы беззвучно шевельнулись: она предпочла бы смерть… чем такое спасение. Её смерть вместо смерти младенца.

– Ты… этого не понимаешь… – прошептал я, чувствуя, как во мне тоже закипает горечь. – Как ты можешь так говорить?.. Я спас тебя!

– Спас?! – в глазах Селины вспыхнул гнев. – Назвать это спасением? Да это проклятие!

– Но ты жива! – выкрикнул я отчаянно. – Я сделал то, что должен был, ты моя… я не мог иначе! Разве не видишь – меня вынудили! Этот мир… он загнал меня в угол! Разве это справедливо, что выбор был между твоей смертью и чьей-то ещё? Это не я монстр – это жизнь так устроена!

Я уже кричал, захлёбываясь собственной болью – мой голос звучал дико и чуждо даже для самого меня. Селина смолкла, глядя на меня с ужасом, словно видела впервые. Мой крик разнёсся под каменным сводом, и я осёкся. Что я несу? Я ведь оправдываю то, что оправдать невозможно.

Повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь шумом дождя. Селина обхватила себя за плечи, всхлипывая. Все краски ушли с её лица – оно было белее холста, только глаза горели безумным огнём.

– Нет… – вдруг глухо проговорила она, покачав головой. – Жизнь невинного ребёнка… за мою? Это неправильно. Это против Божьего закона, это мерзость… – Селина судорожно осенила себя знаком святой защиты и отступила ещё на шаг.

Она снова подняла на меня глаза, в них стояли слёзы. – Я не могу… не могу тебя простить. И себя не могу. Как нам теперь с этим жить? Как мне не возненавидеть себя? – голос её сорвался. – Зачем… зачем ты это сделал?

Я опустил взгляд в пол, не находя ответа. Перед внутренним взором вновь встала жуткая картина: где-то там мать качает безжизненное окровавленное тельце сына – с точно такой же раной в боку, какую я лишь мгновение назад закрыл на теле Селины – и заливается слезами. И всё из-за моего решения. Меня замутило от отвращения к самому себе.

– Ты не должна винить себя, – прошептал я прерывающимся голосом. – Это я… я совершил зло. Не ты.

Селина лишь покачала головой, вытирая дрожащими пальцами слёзы с щёк. – Но ради меня… Это я тому виной. Если бы не я…

– Перестань, – вздохнул я мучительно. – Не говори так, прошу.

Она закрыла лицо руками и всхлипнула ещё раз, тяжко. Я сделал порыв было подойти, утешить – но тут же остановился. Между нами теперь пропасть. Страх и отвращение отразились на лице Селины так отчётливо, что я понял: она не хочет, чтобы я прикасался к ней. Да и имел ли я право утешать после содеянного?

Я медленно опустился на колени прямо в лужу, обхватив голову руками. Как всё это пережить? Селина жива – но радости в этом больше нет, только пустота и ужас содеянного. Я отдал её жизнь взамен чужой смерти. И вновь эта проклятая сила отняла жизнь – как тогда, на эшафоте, когда от моего шёпота погиб палач. Но тот палач собирался убить меня… а теперь из-за меня погиб безгрешный младенец. Я думал, что уже познал глубину греха, но, оказывается, у моего дара нет предела. Как ни ненавидел я эту силу, она течёт в моих жилах и уже неотделима от меня – и всякий раз будет требовать новую боль, новую жертву. Даже спасение оказалось всего лишь новой формой проклятия. Я внутренне поклялся: лучше я сам погибну, чем ещё раз совершу подобное и отниму чью-то невинную жизнь.

Селина здесь же претерпевала перелом. Она стояла у стены, не сводя с меня глаз – в этом взгляде не осталось ни капли тепла, ни прежней доверчивой нежности. Только боль, страх и расплата. Ещё вчера в этих самых глазах теплились доброта и надежда – она верила, что во мне есть свет, утешала в час отчаяния. Теперь от той веры не осталось и следа.

– Я… молила Бога, чтобы он уберёг нас, – тихо проговорила она сквозь слёзы. – А ты… призвал тьму.

От этих слов я зажмурился. Где-то глубоко внутри шевельнулся горький смешок: она ведь права. Я воистину стал тем, кем меня называли – колдуном, проклятым, еретиком. Память выхватила сцены казни в Костяном Соборе: тогда толпа кричала мне «Демон!», «Чудовище!» – и вот теперь я уже не мог сказать, что они ошибались. Монстром, которого нужно бояться и ненавидеть. Когда-то Селина, встретив меня израненного, не побоялась протянуть руку помощи и увидеть во мне человека, а не еретика. Но теперь я разрушил и её веру.

– Прости… – прошептал, сам не зная, к кому обращаюсь – к Селине или к тем безымянным людям, чью судьбу искалечил сегодня. Ответом мне была тишина.

Так мы и остались в развалинах башни: на расстоянии нескольких шагов друг от друга, разделённые непреодолимой тенью содеянного. Мне хотелось исчезнуть – сбежать прочь, чтобы Селина больше не видела перед собой чудовище. Наверное, так было бы лучше: без меня она не станет свидетелем новых бед. Но я не мог даже подняться – тяжесть вины и усталости придавила меня к земле. Я так и замер на коленях, опустив голову, пока между нами падали холодные капли кровавого дождя. В тишине я различил, как Селина шепчет дрожащими губами молитвы – она молила о прощении и покое для невинно погибшей души. От этих тихих слов мне хотелось провалиться сквозь землю.

Не знаю, сколько прошло времени. Крики вдалеке стихли, превратившись в тихий похоронный плач. Кровавый ливень иссяк, лишь редкие красные капли ещё падали с чёрных небес, а затем и они прекратились. Мир вокруг погрузился в мертвящую тишину. В этой тишине мы захлебнулись каждый в своём горе.

Глава 20. Предательство

Ночь выдалась холодной и беспросветной. После тяжёлого разговора, исчерпавшего наши душевные силы, да и физические, мы с Селиной устроились на ночлег в старом заброшенном амбаре. Дощатые стены его покосились, крыша местами проваливалась, впуская внутрь ледяной сквозняк. Впотьмах пахло плесенью и гнилым сеном. Мы почти не разговаривали — между нами повисла гнетущая тишина. Селина сидела в углу на куче прелого сена, отвернувшись ко мне спиной. Я же молча устроился у противоположной стены, ощущая неловкость и горечь, но так и не сумев подобрать слов.

Мрак окутывал нас, нарушаемый лишь тусклым серым светом, просачивающимся через щели амбарных досок. Где-то вдали ухала ночная птица, да за стенами скрипел рассохшийся ворот – ветер играл пустыми досками, будто кто-то скребётся снаружи. Я украдкой поглядывал на силуэт Селины. В слабом свете я почти не видел её лица, но чувствовал: она плачет. Плечи девушки еле заметно подрагивали, хотя ни звука не слетало с её губ. От этого безмолвного рыдания у меня самого сжималось сердце. Она боялась меня. После всего, что произошло сегодня, Селина смотрела на меня не как на друга, а как на чудовище... Может, и вправду так?

Я опустил глаза, стараясь подавить мучительные воспоминания. Перед внутренним взором тут же встала сцена нашего спора несколькими часами ранее. Едва выбравшись из передряги в том селении, где моя проклятая сила вновь вырвалась наружу и забрала невинную жизнь, мы укрылись в этом амбаре. Я перевязывал её раны дрожащими руками. Для повязок пришлось разорвать подол её платья – кровь всё ещё просачивалась сквозь ткань. Я пытался объясниться — но Селина будто окаменела. Помню, как она отстранила мою руку и прошептала чужим, надломленным голосом: «Что же ты наделал...» В её расширенных от ужаса глазах плескались слёзы и... отвращение. Отвращение ко мне. Это ранило сильнее клинка. Я бормотал оправдания, уверял, что не хотел, что иначе было нельзя. Но слова звучали жалко. Мысли путаются, когда любимый человек глядит на тебя, как на зверя.

Селина резко поднялась на ноги и выговорила дрожащим голосом: «Ты зашёл слишком далеко. Я... я не могу так.» Она тяжело дышала, глядя на меня как на опасного незнакомца. Кажется, я попытался приблизиться, но Селина в испуге отпрянула, точно от прокажённого. Дальнейшие её фразы доносились словно сквозь вату – всё тело налилось тяжестью. Помню лишь обрывки: «Это зло... его надо остановить... не могу идти с тобой…» В памяти звенит особенно одно: она сказала, что и я становлюсь таким же, как они. То есть как инквизиторы, что преследуют нас... как чудовища, с которыми мы сражались. Она ошибалась! Я никогда не желал зла невинным. Но её слёзы и страх говорили обратное: в её глазах я переступил черту, и обратной дороги уже нет.

Тот разговор оборвался ничем – Селина выдохлась и замкнулась в себе, а я стоял в растерянности. Все сказанные слова повисли между нами тяжким грузом. Теперь вот мы сидели по разным углам тёмного амбара, будто чужие. Моё сердце ныло от раскаяния и беспомощности. Хотелось подойти к ней, обнять, как раньше, сказать, что мы справимся... Но я знал: её доверие ко мне разбито. Любые слова сейчас были бы пусты.

Так, погружённые каждый в свои мрачные думы, мы просидели, наверное, пару часов. Ледяной ветер пробирал до костей, но мы не разжигали огня – риск привлечь лишнее внимание был слишком велик. Да и пламя не согрело бы той стужи, что воцарилась между мной и Селиной.

Наконец усталость взяла своё. Я уснул, скорчившись у стены и подложив под голову котомку. Сон мой был неглубок и тревожен. Мне снились беспокойные видения: будто я брожу в одиночестве по густому туману, зову Селину, а в ответ – тишина. В серой мгле мерещились чьи-то расплывчатые тени. Вдруг впереди появляется женская фигура. Я узнаю тонкий силуэт – Селина! Радость и облегчение охватывают меня, я тянусь к ней... Но ноги словно приросли к земле, не идут. Селина не слышит, уходит всё дальше, растворяясь во мгле. Я пытаюсь закричать, но звук вязнет в горле. Тут за спиной раздаётся зловещий звук рога, и из тумана выезжает тёмная фигура на коне. Варлок. Его псы вырываются вперёд, и в их глазах пылает адский огонь. Инквизитор вскидывает руку, указывая на меня костлявым перстом, и выкрикивает что-то нечленораздельное. Я в ужасе оглядываюсь в поисках Селины – но её уже нет, вокруг лишь пустота и шёпот ветра. Я остаюсь один перед лицом тени с горящими глазами... Фигура бросается на меня – и тут я почувствовал чьё-то прикосновение. Тёплая ладонь легко коснулась моей щёки... Я попытался открыть глаза, но веки отказывались подниматься. Тьма вокруг сгустилась. На самой грани яви и сна прозвучал тихий шёпот, совсем рядом, у самого уха: «Прости…» Женский голос, полный боли. Селина? Мне почудилось, будто это она склонилась надо мной и произнесла прощальное слово.

Я рывком проснулся – сердце колотилось в груди. Вокруг стояла темень, лишь бледные полосы рассвета просачивались через щели в стенах. Амбар был пуст. Я вскочил, судорожно озираясь.

– Селина? – негромко окликнул я в углу.

Молчание. Лишь ворона каркнула где-то вдали в предрассветном небе.

Селины не было. На месте, где она сидела ночью, лежал только мой старый плащ, которым я укрывал её от холода. Сердце заныло дурным предчувствием. Я выбежал наружу, пригибаясь под низкой притолокой двери.

Бледное утро встретило меня густым туманом. Серое марево висело над выжженными полями вокруг. Ни живой души.

– Селина! – позвал я, выходя на ухабистую дорогу перед амбаром.

Ответом было лишь моё собственное эхо, да шелест сухого камыша у ближнего болотца. По спине пробежал холодок. Что-то не так. Селина никогда не уходила далеко одна, да и неужели ушла бы вовсе, не сказав ни слова? Пусть между нами разлад, но бросить меня одного, ничего не объяснив?.. Я отгонял эту мысль. Не может быть.

Мой взгляд зацепился за едва заметный блеск у покосившейся двери амбара. Я подошёл ближе – и застыл. На ржавом гвозде, вбитом в косяк, поблёскивал амулет Селины. Тот самый медный оберег в форме ласточки, что я когда-то подарил ей в знак нашей дружбы. Теперь он висел здесь, на виду, как метка. Я дрожащей рукой снял амулет. Металл был ледяным, будто остывшее прикосновение самой Селины. В горле запекло. Это было прощание.

Я всё ещё надеялся найти какое-то объяснение, но реальность неумолимо вставала перед глазами. Селина ушла. Бросила меня.

Ноги словно сами вынесли меня на середину дороги. Я огляделся, пытаясь понять, куда она могла направиться. Мутное солнце едва поднялось над горизонтом; его бледный свет сочился сквозь молочный туман. И тут я заметил нечто странное на обочине. Несколько камней лежали в грязи у самого тракта, будто кто-то нарочно выложил их в ряд. Чуть дальше поблескивало что-то белое на чёрной сырой земле. Я приблизился и поднял – лоскут материи. Потрёпанный клочок полотна, испачканный запёкшейся кровью. Я сразу узнал эти голубые нитяные узоры по краю… Это оторванный кусочек рубашки Селины.

Я замер, чувствуя, как начинает звенеть в ушах. Торопливо обвёл взглядом дорогу вперёд. В паре десятков шагов виднелся следующий белёсый лоскут на сером фоне. А дальше, у придорожного столбика, – ещё один. Камни, лоскуты… Метки. Цепочка заметных меток, тянущихся вдоль дороги на запад – туда, откуда мы вчера пришли. Туда, где, я знал, следом плетётся наш заклятый преследователь Варлок со своими ищейками.

Не хотелось верить. Сердце забилось прерывисто, как в лихорадке. Я мотнул головой, оглядываясь по сторонам: может, это просто случайность? Или… Селина специально оставила этот след? Но зачем ей выдавать наше укрытие? Мы ведь всегда, наоборот, заметали следы, сторонились больших дорог…

Нет. Нет, только не это.

Я судорожно сжал кулаки. Один из зажатых предметов больно впился в ладонь – амулет-ласточка. Его острый край, казалось, выклевал кровь из моей руки, но я даже не почувствовал боли. Грудь сдавило – воздух на миг перестал входить в лёгкие.

Предательские метки лежали передо мной, неумолимо складываясь в ясную картину. Селина сама оставила их. Нарочно, на виду, чтобы преследователи без труда нашли дорогу к амбару… ко мне. Ей, наверное, казалось, что поступая так, она предотвратит ещё большее зло – остановит чудовище, каким считает меня. Но эта мысль лишь добавляла горечи.

Голова закружилась. Я пошатнулся, чувствуя, как подгибаются ноги. Любимый человек… предал меня. Селина – моя верная спутница, ради которой я столько раз рисковал жизнью, которую поклялся защищать – она сама направила ко мне наших врагов.

Я зажмурился до боли в висках. Хотелось очнуться от этого наваждения, как от дурного сна. Но, открыв глаза, я увидел, что метки никуда не делись. Жестокая правда разверзлась передо мной, сбивая с ног, точно удар палицы по черепу.

Из груди вырвался хриплый вопль. Я запрокинул лицо к низкому небу и закричал так, что сорвал горло. В этом крике смешались боль, ярость, отчаяние – всё, что бурлило у меня внутри. Туман разорвал мой вопль на клочья и выбросил обратно эхом. Никто не слышал. Только встревоженный ворон, сидевший на крыше амбара, каркнул и сорвался прочь, растворившись в тумане. Никто не пришёл. Я был один. Совершенно один.

Не помню, как опустился на колени посреди дороги. Мир вокруг поплыл, потерял краски. Холодная грязь промочила мои штаны, но я не ощущал ни холода, ни влаги. Будто погрузился в вязкое оцепенение, застыл в застывшей смоле. Перед глазами покачивался медный амулет – я сжимал его так крепко, что острые крылышки ласточки прокололи кожу ладони. Капли крови скатились между пальцев в пыль. Мне было всё равно. Внутри у меня будто что-то умерло в тот миг, когда я понял, что Селина меня оставила. Всё светлое, на что я надеялся, погибло тогда безвозвратно.

Я не знаю, сколько прошло времени – минуты или часы. Кажется, время остановилось вместе со всем окружающим миром. Я сидел на дороге, сгорбившись, опустив взгляд в пустоту перед собой. Плечи иногда подрагивали от накатывающей дрожи – то ли от утреннего холода, то ли от рыданий, на которые уже не осталось слёз. Слёзы высохли, оставив по себе только выжженную солёную пустыню внутри груди.

Где-то в глубине этой мёртвой тишины внутри меня шевельнулся знакомый холодок. Словно чёрная змейка скользнула вдоль сердца. Шёпот. Я почти не слышал его в последние дни – рядом с Селиной внутренний голос тьмы затаился. Но теперь, почуяв мою слабость, тьма внутри заговорила.

«Все они предают тебя… – раздался тихий, чужой голос на краю сознания. – Такова уж человеческая природа.»

Я вздрогнул. Этот внутренний шёпот звучал отчётливо, будто кто-то стоял позади и шептал прямо в ухо. Но вокруг никого – только молчаливые поля да вороньё кружит в небе. Это говорил мой личный демон, поселившийся в душе с тех пор, как я вкусил проклятой силы. Раньше я спорил с ним, не желал слушать. А теперь… Теперь его слова отдавались ледяной правдой.

Все предают… Разве не так? Мир отвернулся от меня; родной клан бросил меня на растерзание инквизиторам; люди клеймили «чёрным колдуном»; даже единственная, кто была мне дорога, – и та покинула, как только перестала нуждаться во мне. Неужели и правда некому верить?

Я застонал, чувствуя, как горький ком подкатывает к горлу.

– Нет… – прохрипел я жалко. Но в этом протесте уже не было уверенности. Шёпот внутри лишь усмехнулся. Я почти видел эту усмешку – мою собственную – на воображаемом лице во тьме.

«Ты всегда был один, – прошелестел голос, – и останешься один. Смирись… или страдай дальше.»

На глаза вновь навернулись слёзы – жгучие, бессильные. Я не хотел сдаваться тьме. Не хотел верить, что всё хорошее неизбежно оборачивается болью. Но отчаяние было слишком велико. Ведь что, если Селина права? Если во мне и впрямь таится только зло, которое нельзя отпускать на свободу? Возможно, я сам заслужил её страх… заслужил остаться один. Может, шёпот и прав – не осталось никого, кому бы я мог верить.

Я медленно поднял окровавленную ладонь и разжал пальцы. На коже отпечатался рельеф медной ласточки. Маленькая птичка – символ надежды, символ свободы… Я помню, как дарил его Селине в одну из редких тихих ночей, когда мы сидели у костра. Тогда она ещё улыбалась мне – тёплой, светлой улыбкой, от которой все страхи отступали. Она тихо смеялась, сняв с головы капюшон, и отблески пламени плясали в её глазах. Рядом с ней я тогда на миг перестал чувствовать себя проклятым изгоем – будто был просто юношей рядом с доброй девушкой. Я надел этот амулет ей на шею, пообещав, что всегда буду рядом и выведу нас к лучшей жизни. Глупые надежды… Всё обернулось прахом. Я подвёл её, она подвела меня. На свете больше нет ни тепла, ни света, ради которых стоило бы бороться.

Нависла зловещая тишина. Даже птицы умолкли, будто тоже ждали моего решения. Внутри меня сломался стержень, до этого державший мою волю. Осталась пустота – обиженная, злая. И в этой пустоте всё громче раздавался холодный внутренний голос. Я еле заметно кивнул самому себе.

– Да… – вырвался горький шёпот уже с моих губ. – Ты был прав с самого начала.

Внутри разлилось ледяное довольство. Тьма приветствовала моё согласие, словно хищник, наконец подчиняющий жертву.

Внезапно слева, со стороны дальнего перелеска, донёсся гулкий звук рога. Я вздрогнул и поднял голову. Где-то вдали, за стеной тумана, протяжно выли охотничьи рога – тяжёлые раскатистые звуки, от которых по коже побежали мурашки. К ним присоединился лай псов. Звонкие злобные голоса собак эхом катились над равниной. Я сразу понял: Варлок. Он близко. Инквизитор почуял добычу – предательские метки Селины привели его прямо сюда.

Сердце на миг замерло, затем забилось с удвоенной силой. В кровь плеснул адреналин. Но это был уже другой страх – холодный, злой. Не тот панический ужас беспомощной жертвы, что я чувствовал когда-то. Теперь всё иначе. Мне почти нечего терять. Пусть идут…

Я вытер рукавом солёные потёки со щёк и с усилием поднялся на ноги. Тело занемело от долгого сидения, но слабость отступала перед поднимающейся волной решимости. Горькой, бешеной решимости выжить любой ценой. Раз они сами идут ко мне – что ж, будет им встреча. Если уж они считают меня чудовищем – что ж, пора показать им чудовище по-настоящему.

На мгновение я ощутил резкий укол в груди, под рубахой – будто раскалённая игла впилась прямо в сердце. Я поморщился и машинально взглянул вниз. Ткань на груди разорвалась – видно, когда я падал на колени, зацепился за торчащий гвоздь. Сквозь рваный вырез обнажилась кожа грудной клетки, испещрённая старыми бледными шрамами-проклятьями. И среди них была свежая метка, которой раньше точно не было: тонкий извилистый рубец, образующий замкнутый кривой узор. Края его воспалились и кровили, словно этот знак выжгли только что невидимым огнём. Я провёл по нему пальцами – по спине пробежал озноб. Ещё одно проклятие на моей плоти. На миг мне почудилось, будто новый шрам пульсирует, отдавая тупую боль прямо в грудь. Я не знал его значения… но нутром чувствовал: эта метка – символ моей утраты. Одиночество навсегда запечатлено на моей коже. Это был знак от самой судьбы – плата за пережитое предательство.

Второй рог прозвучал ближе – резкий, нетерпеливый зов. Собаки перешли на визгливый брех, видимо, напав на оставленный след. У меня оставались считаные минуты, прежде чем Варлок со своими головорезами доберётся сюда. Я крепче сжал кулаки. В правой руке всё ещё был зажат медный амулет. Я взглянул на него последний раз и сунул в карман – пусть остаётся при мне, как напоминание о том, кем я был и что потерял. Живым или мёртвым, я уже не тот наивный мальчишка, что верил людям. Осталась лишь цель – выжить… а там, возможно, и отомстить тем, кто разрушил мою жизнь.

Больше нечего было ждать. Я развернулся и решительно сошёл с дороги на север – туда, где начинались топкие болотистые низины. Только в болоте можно было запутать след: вода и тина перебьют даже собачий нюх, а трясина скроет отпечатки ног. Туман над болотом густел молочной пеленой, маня укрытием. Под ногами хлюпнула застойная вода, сапоги увязли во мху и чёрной жиже. От гниющей трясины тянуло тяжёлым смрадом. Сквозь туман впереди вырисовывались корявые силуэты деревьев – точно мёртвые руки, тянущиеся из болота. Когда-то подобное место внушило бы мне суеверный страх, но теперь я шагал без оглядки. Пусть топь и опасна – всё лучше, чем сдаться врагам. Я зашагал прочь от дороги, сперва медленно, потом всё быстрее, ни разу не оглянувшись на позади меркнущий амбар и пустынный тракт, по которому уже катились тени всадников. Глубоко вдохнув холодный сырой воздух, я загнал обратно и боль, и жалость к себе.

Прощай, Селина, – тихо сказал я в пустоту, точно ставя последнюю точку. Прощай всё, что удерживало во мне свет. Если мне суждено быть проклятым изгоем – что ж, я приму эту тьму.

Пальцы сами легли на рукоять ножа за поясом. Ветер донёс до меня далёкий крик и новое эхо рога – погоня была уже близко. Я затаил дыхание и скользнул меж чахлых чёрных стволов ивняка на краю топи. Впереди меня ждали туманные топи и неизвестность. Ни друзей, ни доверия – ничего у меня больше не осталось. Да и бояться мне было нечего.

Сжав кулаки до побелевших костяшек, я углубился в трясину, растворяясь в сумрачном болотном мраке. В груди холодно шевельнулся шёпот, удовлетворённо приветствуя мой шаг во тьму. Я гнал от себя мысли – ни сожалений, ни сомнений, только вперёд.

Так закончилась последняя глава моей прежней жизни. Впереди – новый путь, путь одиночки, проклятого и гонимого. И если весь мир решил стать мне врагом… что ж, я отвечу ему тем же.

Глава 21. Один во тьме

Я брёл вперёд, окончательно утратив всякий компас – и в буквальном, и в душевном смысле. Вокруг простирались бескрайние болота Гнилых Озёр, тонувшие в сизом тумане. Лунный свет едва пробивался сквозь клубящуюся мглу, окрашивая гнилую воду тусклым серебром. Густой смрад разложения висел в воздухе, словно само дыхание смерти. Шаг за шагом, ноги нащупывали кочки и коряги, и уже было всё равно, увязнет ли следующий шаг в трясине. Ночная трель насекомых да редкие хриплые крики болотной твари – вот и всё, что сопровождало путь. Ни факела, ни звёзд – лишь кромешная тьма впереди. Впрочем, тьма вокруг ничто по сравнению с той, что разгоралась внутри.

Не оставалось понятия, правильно ли выбран путь и куда он вообще ведёт. Болота эти славились дурной репутацией: местные поговаривали, будто здесь блуждают души утопленников, заманивая путников в топь. Когда-то, услышав подобные байки, отнёсся бы к ним с суеверным страхом. Теперь же было всё равно – желал ли погубить призрачный огонёк или живой преследователь, разницы не оставалось. Возможно, глубоко внутри даже таилась надежда, что болото поглотит, как поглотило сотни несчастных до того. Чувствовал себя таким же утонувшим – только утонувшим в собственной боли.

Душу разъедала пустота. Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором снова вставали воспоминания, одно за другим, мучительной чередой. Вот Селина смеётся, запрокинув голову, – тёплый свет закатного солнца играл тогда в её каштановых волосах, а она глядела с такой искренней радостью, что замирало сердце. Помнил, как она в тот миг осторожно коснулась лица кончиками пальцев и сказала: «Спасибо, что ты есть». Казалось, даже мир вокруг стал светлее от её улыбки. Это было так давно – будто в другой жизни.

Содрогнулся и крепче зажмурился, силясь отогнать этот призрак счастья. Но память тут же услужливо подсунула другой образ: Селина смотрит расширенными от ужаса глазами той проклятой ночью Чёрного Зеркала. На щеке алое расплывчатое пятно – то ли капли дождя, то ли кровь… Её губы дрожат, произнося страшное слово: «монстр». Голова моталась сама собой, спотыкаясь о скрытый корень. Нет, хватит! Не вспоминать!

Но достаточно было открыть глаза, как мрачная реальность болота только усиливала наваждение. Перед взором всё равно стоял тот заброшенный хутор под холодным ливнем, где дрожащая ладонь прижалась к смертельной ране на боку Селины… где шёпот предложил невозможное спасение – и пришлось согласиться, заплатив за чудо чужой жизнью. Попытка спасти любимую обернулась гибелью невинного. Теперь последствия этого преследовали, как злой дух. В тишине ночи чудился дальний истошный плач матери, только что потерявшей своего мальчика. Казалось, снова слышен её крик, полный отчаяния: он звенел в ушах пугающим отголоском.

Грудь сдавило, и пришлось остановиться, ссутулившись. Из глаз сами собой катились горячие слёзы – может, впервые с той ночи. «Прости…» – прошептал хрипло, не зная даже, кому адресовано это слово: мёртвому ребёнку, Селине или самому себе. В ответ из тумана донеслось лишь карканье болотной птицы да чавканье пузырей на стоячей воде. Остался совершенно один среди этой трясины и призраков прошлого.

Один. Всегда один – теперь это стало участью. Селина ушла. Селина предала, оставив метки для врагов. Та самая девушка, чей смех не раз возвращал надежду… теперь её нет. Кулаки сжались до хруста. Сердце то сжималось, то вспыхивало злобой. Пальцы наткнулись на маленький твёрдый предмет – амулет, висевший на груди. Тот самый, что был подарен Селине как оберег и который утром нашёлся брошенным у амбара. Сорвал с шеи и долго смотрел на него в свете мутной луны. Металл поблёскивал, обманчиво целый – но для меня он раскололся, как и всё, во что верил.

Горькая усмешка скривила губы. Шёпот был прав. Он предупреждал, шептал раньше: «Все они предадут тебя… такова уж человеческая природа». И вот – сбылось. Не инквизитор, не чудовище – сама Селина, луч света, обернулась тьмой. Разве после этого можно ещё кому-то доверять?

Из груди вырвался надтреснутый смешок, больше похожий на рыдание. Шёпот был прав… Снова охватило то странное ощущение двойственности: словно где-то глубоко внутри удовлетворённо усмехается кто-то чужой. Невольно поддался этому чувству – соглашаюсь, мол, да, ты оказался прав, теперь не на кого больше надеяться.

– Ты доволен?! – сорвалось с губ неожиданно громко. Хриплый крик разнёсся над тихим болотом, вспугнув птиц. – Это то, чего ты хотел, да?!

Эхо ответило гулким искажённым шёпотом: «...хотел, да...», – словно болото подхватило слова. Огляделся, вытирая мокрое лицо рукавом. В сердце нарастал гнев, слепой и отчаянный, обращённый на самого себя… и на того, кто сидел внутри. Ведь именно с появлением шёпота жизнь покатилась в пропасть. Он был причиной всего.

– Ты всё разрушил… – прошипел в пустоту, сдавленно, но яростно. Собственный голос отдался хриплым эхом, и в нём послышались странные чужие нотки. – Проклятие… зачем ты выбрал меня?! За что мне эта мука?!

Последние слова выкрикнул, сорвав горло. Гнев и боль хлестали через край. Ответа не последовало – только плеск воды где-то вдали. Болотная жижа чавкала под дрожащими коленями: не заметил, как опустился на грязную кочку, обессиленный собственным криком. В голове зашумело от напряжения. Может, и вправду схожу с ума, разговаривая сам с собой?

Закрыл лицо руками, стараясь унять дрожь. Гнев начал остывать, уступая место глухому отчаянию. Если даже проклятие молчит, бросив меня, то не осталось ничего – ни цели, ни пути, ни голоса в темноте. Всхлипнул, вдавливая ладони в глаза. Конец, прошептал внутренний голос, на этот раз мой собственный. Всё кончено. Нет смысла бороться. Проще было бы утонуть здесь и дать болоту поглотить, чтобы прекратить эту пытку.

Тишина вокруг вдруг стала зловещей – даже стрекот цикад смолк, будто мир затаил дыхание, выжидая. Только прерывистое дыхание да биение сердца в висках. И в этой давящей тишине наконец раздалось его присутствие.

– Потому что ты – идеальный сосуд, – произнёс мягкий бархатистый голос прямо за спиной.

Вздрогнул и рывком убрал руки от лица. Вокруг никого. Темнота и туман. Но голос слышал отчётливо – слишком отчётливо для наваждения. Он будто прошелестел одновременно и снаружи, и в черепе, отзываясь холодком по нервам. Шёпот. Он все-таки откликнулся.

– Отбрось ложную мораль… – продолжал голос, переливаясь сладкой, убаюкивающей интонацией, – и станешь богом боли, сильнее любого Варлока.

Медленно поднялся на ноги, оглядываясь. Сердце колотилось где-то в горле. За спиной промелькнула тень. Показалось на миг, будто из тумана выступил силуэт – высокий, странно знакомый. Прищурился: фигура напоминала женский облик. Селина? Невероятно… Что ей здесь делать? Но в глубине души знал: это не она. Не может быть. И всё же тень манила, двинулась вдоль кромки трясины, и я, забывшись, сделал шаг ближе.

– Селина?.. – хрипло позвал почти беззвучно.

Темнота хихикнула. Фигура обернулась, черты её скрывала мгла, но увидел два мерцающих пятнышка там, где должны быть глаза. Неестественный голос, с переломленным тембром – полушёпот, полусмех – произнёс тихо:

– Бросишь меня, брат?

От этих слов холод пробежал по спине. Это были её слова – или… чьи? Селина никогда не называла братом. В детстве так обращалась ко мне только младшая сестрёнка – нежным, жалобным голоском. Но моей сестры нет в живых уже много лет… И Селина, Селина тоже не могла быть здесь. Значит, это морок. Игры тьмы.

– Прочь! – Со злостью рванулся вперёд и ударил рукой по тонкому силуэту. Ладонь прошла сквозь пустоту – передо мной лишь вихрь тумана. Фигура исчезла, растворившись в ночи, но ещё слышалось удаляющееся издевательское эхо: «...брат?».

Стоял, тяжело дыша, и сжимал кулаки так, что ногти впивались в кожу. Если это проделки шёпота, значит он находит удовольствия в моей боли. Злость вспыхнула с новой силой, тёплой волной разливаясь по груди. Хорошо. Гнев был лучше, чем отчаяние.

– Не смей принимать её облик, слышишь?! – крикнул в темноту сипло. – Гадкая тварь… Ты затаился в моей тени, портишь мою душу – и ещё смеешь искушать меня?

В ответ – тихий шелест вокруг, словно ветер пробежал по камышам. Затем снова он, спокойный, всепонимающий, будто и не заметил яростного выпада:

– Тебе больно, – прошептал голос сочувственно. – Я знаю. Я чувствую каждую твою рану, каждое предательство, кажду́ю слезу. Разве не я один с тобой до конца?

Губы дрогнули. И правда… кроме шёпота, никого. Ни друзей, ни семьи, одна лишь смерть идет по пятам. Варлок наверняка все еще преследует, и рано или поздно настигнет. Кому нужен такой изгой, проклинатель, чудовище, дитя тьмы? Никому. Только вот ему – шёпоту – я нужен, раз он так говорит.

– Почему… – пошатнулся, прижимая руки к вискам. Внутри всё горело. – Почему ты просто не оставишь меня? Убей или уйди! Зачем играешь моей жизнью?

Был готов взорваться рыданием или бешенством – но шёпот предвосхитил оба состояния. В следующее мгновение на плечи легло что-то невидимое, тяжелое, холодное – будто чья-то рука из мрака сжала их, заставляя выпрямиться. Голова закружилась, в ушах зазвенело. Голос заговорил зло и сладко одновременно, обволакивая сознание:

– Убрать тебя? О нет… Я выбрал тебя не для смерти, а для власти. – Последнее слово отдалось колокольным звоном в черепе, и потемнело в глазах. – Ты создан стать великим орудием, идеальным носителем силы, что древнее мира. Разве бросают такой дар? Нет… его принимают, целиком и полностью.

Перед глазами вспыхнули белые пятна. Осознал, что опустился на колени, хоть и не помнил, когда. Вокруг словно выросла громада чёрной тени – бесформенная, но явственно присутствующая. Она вздымалась позади, нависая, как хищник над добычей. Почувствовал, как по спине ползёт липкий холод, мышцы сводит судорогой. Шёпот больше не был просто голосом – он стал почти зрим. Его тень окружила, дышала в затылок.

– Переступи грань, – шептал он, а я едва различал слова за шумом крови в ушах. – Отринь свою жалкую мораль… Как много страданий можно избежать, если не цепляться за иллюзии добра! Сколько силы я дам тебе – ты даже представить не можешь. Будешь вершить судьбы, станешь сам богом боли… Что для тебя жизнь какого-то ребёнка или сотни детей, когда на кону власть над самой смертью? Подумай, сколько можно спасти, когда станешь сильнее Варлока, сильнее всех на свете…

Сильнее всех… сильнее Варлока. Образ ненавистного инквизитора вспыхнул в памяти – его горящие фанатизмом глаза под капюшоном, когда он бросал в ту тюрьму; его жестокая улыбка на губах, когда он готовил костёр. Варлок, сжигающий деревни и казнящий без разбора – неужели можно стать сильнее его? Перестать бежать и скрываться, перестать бояться… Никто и никогда больше не посмеет причинить боль. Даже наоборот – можно будет причинять боль кому захочется, и никто не остановит.

Эта мысль, родившись, ошеломила. Она была чужда прежнему «я», но сейчас прежнего меня почти не осталось. Сердце озлобилось, душа очерствела, а совесть… Совесть так и вопила от нестерпимой вины. Может, шёпот прав – проще задушить эту совесть, утопить окончательно, как тот мальчик утонул в ночи. Всё равно нет прощения. Зачем продолжать борьбу, если каждый благой поступок оборачивается худшим из зол? Чем я тогда лучше Варлока – да ничем. Варлок убивает во имя своего светлого бога, а я убил во имя спасения любимой… какая разница? Кровь-то всё равно пролилась.

"Отринь мораль..." – нашёптывал голос, и казалось, будто ледяные пальцы ласково касаются вспотевшей шеи. "Прими дар..." – ветер шевелил волосы у висков, точно кто-то невидимый провёл когтём.

Где-то глубоко-глубоко внутри, под толщей горя и ярости, ещё теплилось крохотное сопротивление. Не то. Это неправильно. Но оно было таким слабым, почти неразличимым. Зажмурился, позволив слезам катиться по щекам. Устал… как же устал сопротивляться. В конце концов, может, шёпот – единственный, кто и правда на моей стороне. Он ведь спас от казни, дал силы. Он не бросил, когда все бросили. Может… может, перестать ему сопротивляться? Может, просто отдаться потоку, как отдаются топкой трясине, и утонуть в этой тьме?

– Да… – сорвался тихий стон с губ. – Делай со мной что хочешь… Только прекрати мою боль.

С этими словами разжал кулаки, опустив руки. Голова склонилась – покорился тени над собой. Мир больше не имел значения. Пусть тьма поглотит, хуже уже не будет.

Шёпот победно зашипел, огибая холодным облаком. Ощущал, как чужая воля проникает в мысли – скользкий змей вползает в череп, стирая всё человеческое. Так и надо… пронеслось где-то в глубине. Так будет лучше. Слёзы на лице высохли – не осталось даже их. Ни боли, ни страха, ни жалости – только пустота. Позволил душе опустеть.

Тень вокруг колыхнулась, готовая хлынуть внутрь потоком чёрного огня. Ещё миг – и всё кончится...

И вдруг где-то рядом, у самых ног, мягко вспыхнул свет.

Замер, не веря. В ночной тиши, посреди гнилого болота, между кочек плавало крохотное светящееся создание – как будто огонёк свечи, зажжённый под водой. Он спокойно дрейфовал, испуская бледно-голубое сияние. Затем ещё один огонёк вынырнул чуть дальше. Ещё. Из чёрной стоячей трясины начали показываться десятки мерцающих точек. Они вспыхивали то тут, то там, окружая негромким хороводом призрачных огней.

Блуждающие огоньки… Легенды оказались правдой. Должно быть, уже на пороге смерти, раз вижу их собственными глазами. Где-то на краю сознания мелькнуло: эти огни – души утонувших, погибших в этих топях. Что ж, неудивительно: болота Гнилых Озёр успели выпить немало жизней за долгие годы. Вот и свидетели. Пришли поприветствовать нового кандидата в утопленники?

Шёпот вокруг заметно дрогнул. Его победный шелест смолк, точно тьму отпугнул внезапный свет. Слышал, как голос заскрежетал что-то раздражённо, но слова потерялись – внимание было приковано к удивительному видению.

Огоньки кружили все ближе. Ошеломлённо оглядывался, позабыв дышать. В безмолвном танце они скапливались вокруг – десятки крошечных светящихся сфер, каждая с кулак размером. Их холодное сияние отражалось в чёрной воде и в расширенных глазах. Они не жгли и не жалили – просто парили вокруг, точно звёздные искры, спустившиеся на землю.

Один огонёк плыл ниже остальных и остановился прямо передо мной, у самого края кочки, где я стоял по колено в грязи. Это было крохотное, едва тлеющее пламя, гораздо меньше прочих – как будто душа ребёнка… Меня пронзило осознание, и в груди что-то перевернулось. Тот самый мальчик? Неужели… Протянул руку, не смея дотронуться, но не в силах отвести взгляд. Огонёк мерцал, точно пытался сохранить форму, и на миг почудилось, что внутри его очертания светятся два тусклых огонька-глазика. Маленькая фигура ребенка, распростёртого на земле… Видение смерти, которую невольно принёс.

– Прости… – прошептал сдавленно. Голос сорвался. Губы дрожали.

В ответ огонёк лишь тихо вспыхнул чуть ярче, а затем покачнулся, будто кивая, и отплыл в сторону. У меня же перед глазами поплыли слёзы, и сердце скрутило сильнее, чем от самого лютого проклятия. Это я согнал его в могилу. Я – причиной того, что теперь еще одна блуждающая душа добавилась к этим болотам.

Шёпот внутри зашипел, пытаясь отвлечь: «Забудь. Это не твоё дело… иллюзия… не смей...» – обрывки фраз проносились в сознании, но я едва слышал их. Смотрел на хоровод огоньков – они не нападали, не приближались слишком, просто окружали светящимся кольцом, будто заградили от тени. Будто ждали моего решения.

И тут я понял. Если отдамся тьме до конца, ещё больше таких огоньков вспыхнет по моей вине. Ещё больше невинных жизней угаснет. Шёпот обещал силу – но какой ценой? Моё проклятие всегда требует цену кровью, я видел это снова и снова. Чем сильнее сила, тем страшнее жертвы. Стать богом боли… Значит обречь мир на страдания. Разве я этого хочу? Может, мир и отверг меня – но разве я вправе мстить всему миру? Нет… тогда я ничем не лучше Варлока, который ради своей правды готов жечь всех подряд.

В груди что-то вспыхнуло – искра ярости, обращённой уже не на себя, а на шёпот. Он желает превратить меня в орудие убийства. Ему плевать, скольким суждено погибнуть – лишь бы получить власть. И я почти позволил ему… почти стал его марионеткой. Нет. Хватит.

Медленно, шатаясь, выпрямился в полный рост. Огоньки отступили на шаг, давая пространство. Тень вокруг заметалась, завихрилась – почувствовал её гнев. Но мне уже было всё равно. Челюсти стиснулись до боли, кровь прилила к лицу.

– Замолчи, – тихо выдохнул, поднимая голову.

Шёпот захохотал сухо, злорадно, усиливая давление в черепе: «Глупец… без меня ты ничто… Я – это ты…» Раздался резкий звон, точно лопнула стеклянная нить. Зашипел от боли – всколыхнулась дикая мигрень, перед глазами заплясали красные сполохи. Тень рванулась ко мне, и сознание накрыла волна чужих мыслей.

...Передо мной проносились какие-то лики, незнакомые люди, сцены вековой давности: пылающие города, гигантский силуэт горы, треснувшее небо, тысячи кричащих голосов... Увидел лицо старухи, потом ребёнка, потом самого себя, но искажённого ужасной усмешкой... Эти видения захлестнули разум, грозя разрушить его изнутри.

– Убирайся! – заорал, срывая голос. – Вон из моей головы!

Ударил себя кулаками по вискам, пытаясь вытолкнуть чужие картины. Шёпот взревел, и вдруг меня пронзила острая боль – из носа хлынула жидкость. Коснулся пальцами и почувствовал теплое. Кровь. В лунном свете капли на ладони блеснули непривычно темно – почти чёрные. Густая, маслянистая черная кровь – ихор. В ужасе замер: кровь была точно отравлена тьмой, вытекала из меня, как чернила.

Это потрясшее видение вернуло меня в реальность. Огоньки вокруг замерцали ярче. Вскинул окровавленное лицо к чёрному облаку тени, что ещё клубилось надо мной. И с каким-то спокойным бешенством процедил сквозь зубы:

– Исчезни. Я не буду больше тебя слушать.

Голоса и видения мгновенно смолкли, будто их оборвало. Тень застыла, потеряв форму, затем сжалась клубком у меня над головой. Из бесплотной тьмы раздалось утробное, полное ярости шипение – и тёмное облако стремительно метнулось прочь, разлетевшись по краям болота чёрными ошмётками. Шёпот затих. Он затаился, оставив меня.

Стоял, шатаясь, мокрый от пота и слёз, перемазанный грязью и собственной чёрной кровью. В ушах звенела тишина – благословенная тишина, впервые за долгое время моя. Ни шёпота, ни чужих мыслей. Только моё собственное прерывистое дыхание да стрёкот насекомых, который понемногу возвращался вокруг. Призрачные огни всё ещё окружали меня, но теперь начинали понемногу меркнуть. Они как будто выполнили свою задачу и готовились уйти.

– Спасибо, – прошептал в ночь, не рассчитывая, что меня поймут. – Спасибо…

Мне казалось, один из огоньков – тот маленький – задержался на мгновение дольше остальных, вспыхнул ярче, а потом медленно скрылся под тёмной водой. Остальные света один за другим погасли, и болото вновь погрузилось во мрак. Но внутри меня уже не было прежней кромешной тьмы. Там теплилась искра – моя собственная воля, выстраданная и выкованная из боли.

Поднял дрожащую руку и вытер рукавом остатки чёрной крови под носом. Потом медленно разжал левую ладонь, что всё это время была сжата. На коже запястья чернели старые метки-проклятия – уродливые шрамы, которые сопровождали меня от самого начала пути. Сейчас они выглядели особенно жутко: все линии и знаки под кожей почернели, будто наколотые чернилами. Провёл пальцем – не больно, просто немое свидетельство тьмы внутри. Она не исчезла, нет. Я лишь загнал её обратно в глубину. Шрамы пульсировали тёмной силой, как кандалы, что пока никуда не делись. Борьба ещё не окончена – но впервые я пересилил шёпот, заставил его замолчать.

С трудом вдохнул полной грудью. Казалось, воздух стал немного чище. Голова прояснилась. Боль не ушла – она вся ещё была при мне, но теперь я мог смотреть ей в лицо, не прячась. Да, я потерял всё, что мне было дорого. Да, я натворил ужасное. Но я ещё жив – значит, можно что-то исправить. Или хотя бы попробовать.

Огляделся вокруг. Болото было по-прежнему непроглядным, бесконечным. Где-то далеко ухнула ночная птица, раздалось кваканье – обычная жизнь Гнилых Озёр шла своим чередом, равнодушная к моей трагедии. Что ж, пусть.

Поднял валявшийся у ног амулет – брошенный подарок Селины – и задумчиво сжал его в кулаке. Сердце заныло, но не так остро, как раньше. Боль утраты не исчезла, но превратилась в шрам. Шрамы же – то, с чем мне теперь жить. Аккуратно убрал амулет обратно за пазуху, на место, возле самого сердца. Да, она меня предала. Но где-то глубоко я не мог её ненавидеть. Она поступила так, как посчитала правильным, и цена тому – моё сердце, расколотое пополам. Ничего, осколки закалятся.

Раз уж всё потеряно – что мне остаётся? Только идти вперёд. И у меня наконец появилась цель. Все эти дороги, бегства и погони вели в никуда, пока я не понял: надо перестать бежать. Надо найти источник этой тьмы, что пустила во мне корни, и посмотреть ему в лицо. Шёпот зовёт меня – туда, на север, к истоку. Я догадываюсь, где он зародился. Гора Ургат… Великан, что возвышается за облаками, где по легендам спит нечто древнее. Туда направляются нити судьбы, туда стекались слухи о странных проклятиях и аномалиях. Сама мысль об этой горе почему-то отдаётся у меня в груди дрожью – будто отголосок голоса: «Поднимись… приди…». Возможно, там я найду ответы. Возможно, найду способ вырвать эту силу или подчинить её. А если и нет – что ж, тогда, по крайней мере, эта сила не найдёт ничего, кроме моей смерти на вершине.

Разжал кулаки, расправил плечи. Тело ныло от усталости, голова кружилась после перенесённого, но мне удалось не упасть. Шёпот затаился глубоко внутри, я почти не чувствовал его – лишь глухое эхо. Не знаю, надолго ли его хватит, но теперь я настороже. Больше я не позволю вести себя на поводу. Не позволю стать чудовищем.

– Слышишь? – негромко проговорил в пустоту, зная, что он слышит. – Я не твой раб. И я найду, откуда ты родом. Доберусь до Ургата… и тогда либо ты погибнешь, либо я.

Ответа, конечно, не последовало. Лишь камыши тихо зашуршали под лёгким ночным ветром.

Сделал шаг и почувствовал необычайную ясность. У меня больше не было ни компаса, ни карты, но я точно знал, куда идти – на север, к далеким горам. Туда меня и тянуло всю дорогу, просто раньше я не признавал этого. Теперь же намерение окрепло.

Пусть все, что было, обращается в пепел. Пусть мир считает меня проклятым – я и есть проклятый, но отныне я сам выбираю, как мне нести своё бремя. Я не стану больше бесполезно рвать душу на части, пытаясь быть добродетельным, но и убивать без нужды невиновных больше не позволю никому – даже самому себе. Если власть тьмы захочет новых жертв, пусть лучше сожрёт меня, чем ещё хоть одну душу.

Знаю, цена силы будет расти – и я заплачу её, если нужно. Но заплачу сам, своей кровью и своим сердцем, а не чужими. И если шёпот думает сделать из меня марионетку, то сильно просчитался. Моя воля – вот тот нож, что перережет его нити.

Ступил прочь с кочки, выбираясь из оков болота, и уверенно направился вперёд. Ноги дрожали от долгого пути и пережитого приступа, но я заставил их идти. Вскоре топь стала мельче – похоже, впереди начиналась более твёрдая почва. Темнота больше не пугала: я смотрел в неё открыто, ведь часть этой тьмы теперь горела у меня в глазах моим собственным огнём.

В моих жилах по-прежнему текла чёрная отрава – кровь проклятия, кровь богов, называй как хочешь – но отныне она текла по моим правилам. Я вытер последний след засохшей тьмы с верхней губы и даже усмехнулся. Что ж, раз я – «идеальный сосуд», как он говорит, то пусть. Только вот содержимому сосуда придётся подчиняться мне, иначе я разнесу его на куски вместе с собой.

Ночной воздух был сырой и холодный. Где-то далеко, на самом горизонте, небо чуть светлело намёком на грядущий рассвет. Меня ждёт долгий путь – через эти болота, через мёртвые земли и затопленные города у подножия Ургата. Туда, где, я чувствую, судьба уготовила новую встречу с неизвестным. Что ж, я готов. Больше мне нечего терять, а значит – нечего бояться.

Остановился на мгновение и оглянулся на бескрайнюю мглу за спиной. Там остались страхи, боль и слабость – всё, что едва не погубило этой ночью. Отныне они позади.

Повернувшись к северу, шагнул вперёд, в темноту, держась новой цели. Во тьме я теперь не потеряюсь. Она больше не будет моим врагом – скорее уж спутником, материалом, из которого предстоит выковать свою волю. Главное, что путь теперь определён. Я буду идти, покуда хватит сил. И если сама смерть или бог тьмы встанут у меня на дороге – что ж, тем хуже для них.

Новая твёрдость родилась во мне, закалённая пережитой болью. Я выпрямился и спокойно двинулся дальше, оставляя позади зыбкое болото. Впереди ждала долгая ночь и долгий путь – к Горе Ургат, к разгадкам, к самой сути моего проклятия. И я намеревался пройти этот путь до конца, чего бы мне это ни стоило.

Глава 22. Последнее убежище

Я вышел из серых предгорий на склон, где земля резко обрывалась вниз — и передо мной открылась безмолвная картина гибели. В низине, у самого подножия Горы Ургат, простирался затопленный город. Когда-то здесь бурлил порт: корабли приходили и уходили, гружённые товарами, на набережных толпились купцы и рыбаки. Теперь же от прошлого величия остались лишь верхушки зданий, торчащие из чёрной стоячей воды. Узкие каналы вместо улиц тянулись между руин, и тихие ряби расходились по ним от каждого шага. Остановился, тяжело опираясь на обломок каменной кладки, чтобы перевести дыхание. Город был мёртв. Ни звука, ни движения — лишь гниль да плесень повсюду, да редкие всплески воды в ответ на моё вторжение.

Остатки крыш выглядывали из воды, покрытые скользкими наростами мха. В местах, где когда-то были площади и перекрёстки, теперь плескалась затхлая болотистая жижа. Солнечный свет едва проникал сюда; низкое пасмурное небо окрашивало всё в глухой серый оттенок. В воздухе висел запах сырости и древнего тлена. Сделал несколько неуверенных шагов вперёд — под ногами чавкнула намокшая древесина. По пояс в воде виднелся остов перевёрнутой телеги или лодки, обвитый водорослями. Где-то в стороне покосилась башенка с обвалившейся крышей, ее крест наполовину сгнил. Казалось, что любая громкая мысль способна разрушить хрупкую тишину этого места.

Был измождён. Каждая мышца ныла от бесконечного пути через болота и горы, раны от недавних схваток саднили. Одежда разодрана и пропитана грязью; от ботинок давно ничего не осталось — ноги окутаны грязными тряпками, через которые сочилась кровь из стёртых в мясо мозолей. Но даже физическая боль меркла перед пустотой внутри. Утрата Селины превратилась в заживший шрам, холодный и нечувствительный. Всё случилось так быстро… Её испуганные глаза той ночью до сих пор вставали передо мной в самые тёмные моменты. Но слёз уже не осталось. Лишь тяжесть. Лишь пустое место там, где раньше теплилась надежда. Теперь нечего терять, кроме собственной жизни — а жизнь без цели не имеет ценности.

Двинулся по узкому каменному бордюру, что когда-то ограничивал улицу, а теперь шёл на уровне самой воды. Балансируя, старался не соскользнуть — сил плыть не оставалось бы. Где-то вдалеке каркнула ворона, её голос одиноко отозвался эхом среди стен. Вздрогнул: звук показался чужим в этой мёртвой тишине. Правой рукой сжимал рукоять ножа — жалкое подобие оружия, но лучше, чем ничего. Левая рука была прижата к груди, в пальцах машинально вертел небольшое твёрдое перо, вырезанное из кости. Кость-перо — артефакт, найденный в древних руинах, подарок мёртвого паладина. Скольких он научил до меня? Эта мысль промелькнула и ушла, уступив место другой: неужели и мой путь закончится здесь, в этих глухих водах?

Между накренившимися стенами высился тёмный силуэт собора. Полуразрушенное строение из чёрного камня выделялось на фоне более низких домов — его остроконечные башни тянулись к небу, хотя одна была обломана наполовину. Костяные арки ворот наполовину погрузились в воду. Это было последнее место в городе, где можно укрыться от чужих глаз — и, как надеялся, от преследователей. Если Инквизитор Варлок всё ещё был на хвосте, он наверняка догонит здесь. Давно уже не слышал шума погони — может,甑 потеряли след? Или же смерть, гуляющая по этим проклятым местам, забрала врагов прежде, чем они добрались до меня?

Отмахнулся от этих мыслей. Надеяться на спасение не приходилось. Варлок не из тех, кто отступится, пока не вонзит меч в горло. Его фанатичная тень преследовала с самого побега из Костяного Собора. Даже потеряв глаза от моего проклятия, он продолжал идти по пятам, ведомый яростью и жаждой мести. Невольно стиснул зубы, вспоминая тот миг — дрожащей рукой вывел его имя собственной кровью на проклятой странице… и Варлок закричал от боли, ослеплённый тьмой, которую на него обрушил. Цена за тот отчаянный шаг была высока: шрамы на предплечьях тогда потемнели и начали жечь адским огнём. Но удалось хоть на миг оторваться от погони, ранив гордость Инквизитора. Варлок пережил это унижение. И теперь, если он найдёт, пощады не будет.

Осторожно двинулся к собору. Вода вокруг становилась глубже, поглощая бордюр. Пришлось спуститься, шагнуть в ледяную жижу по щиколотку. Задрожал от холода, но продолжил идти, цепляясь за выступающие кирпичи стены, чтобы удержать равновесие. Вскоре окружили резные колонны портала собора, изъеденные временем. Огромные дубовые двери были распахнуты настежь, но половины их отсутствовали — лишь клочья гнилого дерева торчали из петель. Видимо, вода свободно заходила внутрь. Перешагнул порог, ступив в темноту храма.

Внутри стоял влажный затхлый запах перегнившей древесины и плесени. Под ногами плеснула вода — пол собора тоже был затоплен. Нижняя половина зала превратилась в подземное озеро, где плавали обломки скамей, куски кирпича и листы шифера с обвалившейся крыши. Подошёл к стене и нащупал факел, покоившийся в старом железном держателе. Древесина факела отсырела, но, пощупав в кармане, нашёл кусочек смолянистой ветоши. Обмотав им головню и ударив кресалом, зажёг тусклый огонёк. Факел вспыхнул неохотно, чадя густым дымом, но всё же осветил ближайшие своды.

В дрожащем оранжевом свете предо мной предстали грандиозные фрески на уцелевших стенах. Сердце замерло: никак не ожидал увидеть в этом забытом месте подобную красоту. Величественные изображения покрывали стены слоями облупившейся краски, но фигуры всё ещё можно было различить. Поднял факел выше, щурясь, и медленно двинулся вдоль стены, разглядывая сцены.

На первой фреске высокие тёмные силуэты сходили с небес по лучам мёртвого света. Их лица — размытые временем тени вместо ликов — внушали трепет и ужас. Падшие боги, догадался с тяжелым чувством. Вокруг них клубились чёрные крылья или щупальца — не то дым, не то тьма, исходящая от самих божеств. Внизу, у их ног, корчились люди, простирая руки: то ли в мольбе, то ли в страдании. Каждый бог держал над людьми некий символ. Приблизившись, рассмотрел: один из богов протягивал чашу, и стоило каплям упасть из чаши на людей, как их тела покрывались язвами. Другой нес книгу, но его слова воспламеняли землю подданных. Третий держал сияющий клинок, из-за которого люди брались друг с другом в смертный бой. Дары оборачивались мукой. Почувствовал озноб: в этих образах была заложена истина о природе силы, полученной ценой боли.

Прошёл дальше. На следующей стене цвета сменились — фон стал алым, словно кровавое зарево. С небес падали звёзды, и каждый их удар рождал горе. Посреди сцены выделялась фигура смертного человека: высокий воин в доспехах, ослеплённый сиянием распадающегося небесного светила. Он вонзал меч в землю, как бы бросая вызов самим богам. Его голову окружал ореол из пламени, а за спиной виднелись крылья. Нет… не крылья. Всмотрелся — и разглядел, что за его спиной парит огромное перо, выточенное из кости. Сердце екнуло. Костяное перо — такое же, как то, что держал сейчас в руке. Фигура воина была частично разрушена временем, но выражение его лица угадывалось: страдание, решимость, самопожертвование. Узнал этого рыцаря с костяным пером. Узнал, несмотря на условность рисунка. Передо мной был тот самый паладин, о чьей судьбе узнал в древнем храме. Мёртвый Наставник, чей дух говорил со мной, направляя по пути проклятий. Его легенда запечатлена здесь: он восстал против падших богов, и, похоже, поплатился за дерзость. Неужели он тоже бывал в этом мире? Или эта фреска — лишь метафора, отражение цикла борьбы смертного с тёмной силой?

Рядом с ним на фреске была ещё одна фигура. При взгляде на неё похолодело внутри. Высокий человек в тяжёлых шипастых доспехах, с мечом, опущенным к земле. Его глаза были покрыты полоской ткани, словно он слеп, но всё равно продолжает видеть свою цель. Слепой инквизитор. Провёл пальцами по стене, оттирая тёмный налёт веков, чтобы яснее рассмотреть черты. Лицо было скрыто, но позу этого воина узнал безошибочно: фанатичная решимость, напряжение в каждом мускуле, будто он готов броситься на врага даже во тьме. Варлок. Или его предшественник, давным-давно бывший в этих местах. Неужели задолго до нас здесь уже разыгрывалось подобное противостояние? Инквизитор против проклятого рыцаря… и над ними — губительный гнев падших богов. Всё это уже происходило когда-то, в иных декорациях.

Фоном сцены возвышалась огромная чёрная гора, вздымающаяся прямо в небеса. Её верхушка прорезала облака и тонула где-то среди далёких звёзд. Узнал её — Гора Ургат. Сердце мира, каменный истукан, что, согласно легендам, является телом спящего божества. Раньше видел эту гору лишь издалека, но теперь был у ее основания. И на фреске она выглядела не просто горами, а осью судьбы, соединяющей землю и небо.

На миг оторвал взгляд от стены и посмотрел в сторону — туда, где сквозь выбитое окно собора смутно чернелась сама гора. Её реальный облик терялся в тумане, но сознание рисовало связь: всё сходилось к Ургату. Там, наверху, вершина, скрытая вечными облаками, будто ждёт.

Однако больше всего поразило то, что художник изобразил в верхней части фрески. Среди символов — окружённых звёздами знаков и орнаментов — виднелась голубая сфера. Присмотревшись, различил очертания континентов, морей… непостижимо, но сфера напоминала планету, видимую издалека. Голубая планета, похожая на Землю, родной мир, откуда явился. Не верил глазам: планета была изрисована трещинами, расходящимися золотистым сиянием, словно гигантский расколотый витраж. Горло пересохло, когда осознал значение: мой прошлый мир — Земля — как-то связан с этим. Это не просто случайность или бред сумасшедшего. Древние знали. Они помнили Землю, изобразили её в своем храме. И трещины вокруг неё… неужели и там произошёл разлом? Или это ещё только грядёт? Голова закружилась; на миг показалось, что пол уходит из-под ног.

В глубине сознания раздалось шипящее злорадство. Шёпот ожил, прошёлся по мыслям холодным когтем: «Видишь?.. Цикл повторяется…» — протянул он с довольством. В его тоне сквозила торжествующая радость хищника, предвкушающего конец очередного витка судьбы. Застыл, глядя на изображённую треснувшую Землю, и внезапно весь страх, вся усталость сплавились внутри в твёрдый комок решимости. Шёпот хотел доказать неизбежность судьбы. Но я не был его марионеткой. Не теперь. Не после всего, что потеряно и обретено.

— Я доберусь до вершины Ургата и узнаю правду, — тихо, сквозь зубы, выдохнул, не отводя взгляда от далёкой голубой планеты на стене. Голос прозвучал хрипло, но отчётливо. В пустом соборе слова отразились эхом, будто незримые свидетели повторили клятву. Шёпот на мгновение затих, словно бы опешив от моего тона. В груди разлилось жаркое чувство — неожиданное тепло исходило из старых шрамов на предплечьях. Опустил взгляд: через промокшую ткань рубахи проступали алые линии меток-проклятий. Они чуть светились и пульсировали, реагируя на произнесённую клятву. Казалось, сам дар — или проклятие — отзывался печатью согласия. Судьба принята, и путь мой предрешён. Что бы там ни ждало — истина или безумие — дойду до конца.

Перевёл дух, пытаясь унять дрожь в пальцах. Факел трещал, коптя стену. Осмотрелся вокруг, внезапно остро осознавая тишину, повисшую под сводами. Шёпот больше не нашёптывал ни словом — затих, как хищник, затаившийся перед прыжком. Не было слышно даже плеска воды: казалось, само время застыло, пока обдумывал открывшиеся знаки. Где-то над головой, на потрескавшемся куполе, мерцали едва заметные пятнышки — поднял факел и увидел, что это тоже часть росписи. Звёздная карта усеивала потолок десятками символов созвездий и планет. Линии, едва видимые, соединяли звёзды в сложные узоры и сходились все в одной точке — прямо в центре купола. Сощурился: точка была обозначена чёрным кругом с золотым ободом. Возможно, именно так древний мастер отметил вершину горы. Все указания, все пути на этой карте вели туда же — к Ургату, к месту, куда велит идти собственное сердце.

Почувствовал странное спокойствие. Вместо отчаяния последних дней внутри росла определённость. Если не надежда, то цель: подняться на Гору Ургат, найти там исток Шёпота — того голоса, что тянет за ниточки судеб. Найти и либо уничтожить его… либо понять и принять, чего бы это ни стоило. Пока не знал, какой выбор совершу, когда предстану перед лицом истинной силы, стоящей за проклятием. Но одно было ясно: там, на вершине, находится ключ ко всему — к природе моих даров и моих проклятий, к тайне моего появления в этом мире, ко всем чудесам и бедствиям, обрушившимся на эти земли.

Поднял факел выше, окидывая последний взглядом величественные фрески. Был не первым, кто несёт это бремя проклятья. До меня были и другие — тот паладин с костяным пером, возможно, ещё кто-то. И даже мой враг — слепой инквизитор на стене — лишь часть большого узора, повторяющегося вновь и вновь. Осознание этого сначала обожгло, а затем принесло неожиданную ясность. Как будто чешуя спала с глаз: моя личная трагедия перестала быть исключительной. Я — всего лишь очередной путник по этому проклятому кругу. Но, возможно, именно мне выпадет шанс разорвать его.

Медленно опустился на полуобвалившуюся мраморную колонну, торчавшую из воды, и прикрыл глаза. В тишине собора обрел странное спокойствие, почти философское смирение перед грядущим боем. Уже не тот испуганный мальчишка, каким был в день казни. Не тот беглец, что слепо мчался от погони, дрожа от каждого шороха. Всё, что могло случиться худшего, уже произошло. Потерял имя, потерял прошлое, потерял верного друга… Осталась только цель. И чувствовал, как сама гора за стенами зовёт. Судьба поджидает на вершине, и готов встретиться с ней лицом к лицу.

Мои мысли прервал отдалённый плеск. Насторожился, вскидывая голову. Тишина вокруг была такая густая, что любой звук разносился далеко. И сейчас на грани слышимости донёсся шум, которого не было прежде: всплески и мерный плеск, словно что-то двигалось по затопленным улицам. Мигом погасил факел, окунув его в воду у ног. Огненный отблеск исчез, собор погрузился во мрак, лишь через прогалину в крыше лился тусклый сумеречный свет. Замер за колонной, прислушиваясь.

Звуки становились отчётливее: хлюпанье воды, осторожные шаги по камню… и вскоре различил отголоски голосов. Мужские голоса, грубые, приглушённые. Слова было не разобрать, но сомнений не осталось — сюда кто-то пришёл. Враг нашёл.

Сердце забилось чаще, но не в панике, как прежде, а ровно, с холодной решимостью. Быстро, но бесшумно забрался по разбитой лестнице вверх, туда, где деревянный навес хора выступал над залом. Хоры чудом уцелели, хотя перила их покосились. Скрылся за ними, позволяя себе смотреть вниз через щели. Отсюда был виден вход и часть затопленного нефа. Если кто войдёт, увижу их, прежде чем они — меня.

Плеск приближался. В проёме больших дверей собора замерцал свет — колеблющееся сияние факелов. Один, два… вот уже несколько огней проникли внутрь, отразившись дрожащими полосами на чёрной воде пола. В мёртвой тишине шаги и голос раздавались гулко:

— Туда, внутрь смотрите! — прозвучал хриплый командирский окрик, от которого похолодела спина. Этот голос, срывающийся на шипение, помнил слишком хорошо. Инквизитор Варлок.

Сквозь щель между обломками перил увидел, как в собор осторожно вошли фигуры в тёмно-красных плащах Ордена. Факелы в их руках освещали низкие арки. Варлок пришёл не один — разглядел по силуэтам ещё минимум полдюжины солдат, растянувшихся цепью. Они шли по колено в воде, подняв факелы высоко, озираясь по сторонам. Лица их были напряжены, доспехи покрыты грязью и измяты — видно, что погоня была долгой и непростой. Но сейчас в каждом жесте сквозила уверенность хищников, загнавших добычу.

Сам Варлок вошёл следом. Высокий, сутуловатый, он опирался на плечо одного из воинов. Его лицо скрывал толстый шарф и наполовину спущенный капюшон, из-под которого выбивались пряди седых волос. Глаза видеть не мог — да они ему и не нужны: Инквизитор был слеп, но чутём зверя чуял моё присутствие. На Варлоке по-прежнему были надеты те самые устрашающие шипастые латы инквизитора, почерневшие местами — возможно, следы моего проклятия. Заметил и перевязи на его предплечьях, и тонкие полоски бинтов, выглядывающие из-под капюшона там, где должны быть глаза. Сердце сжалось от странной смеси чувств: страх уже не правил мной, вместо него поднималось хладнокровие. Вот она, моя судьба, явилась в облике слепого палача среди этого затонувшего могильника.

— Обыскать все уголки, он где-то здесь! — голос Варлока отдал раскатистое эхо под сводами. Солдаты разделились, осторожно шагая вдоль стен. Их факелы разгоняли тьму, выхватывая из мрака мраморные колонны и остатки фресок. Пригнулся, сливаясь с тенью на хорах. Один неверный звук — и меня заметят. Но знал, что это лишь вопрос времени. Они прочёсывали укрытие методично.

В груди закипало странное, почти злое спокойствие. Вдруг понял, что больше не бегу. Хватит бегства. Эти люди пришли сюда за моей жизнью — они не остановятся, пока не пригонят на костёр. А у меня осталось слишком мало сил, чтобы снова бежать. Да и незачем. Финальная схватка неизбежна, и принял это.

Осторожно выпрямился, прислонившись спиной к прохладной каменной стене. Сквозь щель на меня падал отблеск факела снизу. Видел, как внизу, между колоннами, движутся тени врагов. Раз слышался всплеск — один из солдат оступился, с шумом уйдя по пояс в воду, и выругался. Варлок нетерпеливо шикнул, подгоняя их. Он стоял почти по центру зала, вода доходила ему до середины голени. Инквизитор замер, словно принюхиваясь, повернув голову к той части собора, где я прятался. Его губы шевельнулись, выталкивая слова:

— Чую скверну... Здесь ты, отродье. Думаешь, убежал от суда Божьего? Нет, — Варлок поднял свой меч, и лезвие блеснуло в свете огней, — сам Бог привёл нас в это гиблое место, чтобы покарать тебя.

Почувствовал, как невольная усмешка тронула губы. Даже теперь, слепой и измученный, он твердит свои молитвы кары. Ничего не меняется. Та же игра ролей, что и прежде: он — палач во имя Света, я — проклятый еретик. Только вот во мне больше нет былого ужаса перед ним. Смотрел на него почти отрешённо, словно со стороны, и видел не всесильного жреца возмездия, а усталого, озлобленного человека, одержимого местью. Он — часть узора, я — часть узора. И этот узор мы сейчас замкнём кровью, так или иначе.

Глубоко вдохнул, наполняя лёгкие затхлым воздухом. Рука нащупала под одеждой каменное холодное ребро колонны: опора, чтобы спрыгнуть вниз. Солдаты тем временем стали заходить с боков. Двое поднялись на остатки лестницы с одной стороны зала, трое двинулись вдоль противоположной стены. Варлок оставался в центре, вслушиваясь в малейший шум. Его обнажённый меч горел отражённым пламенем факелов, а вокруг широкого лезвия плясали блики воды — казалось, само пламя и вода преклонились перед его яростью.

Понял, что они собираются окружить собор. Вероятно, снаружи выставлены ещё люди, чтобы пресечь бегство. Да и бежать не собирался. Ощутил, как внутри поднимается последний, отчаянный резерв сил — решимость дойти до цели даже ценой схватки. Если чтобы пройти к горе, придётся пробить дорогу сквозь Варлока, что ж… так тому и быть. Дрожь страха окончательно ушла. На смену ей пришла суровая сосредоточенность и — странное дело — печальное спокойствие.

Провёл пальцем по лезвию своего ножа, проверяя остроту. Конечно, против меча и брони Инквизитора мой нож смешон. Но я ещё владел словом проклятия, если потребуется. Шёпот томился где-то внутри, чувствуя близость сражения, но пока молчал. И это было хорошо: хотел самому принимать решения, пока могу.

Внизу, прямо подо мной, раздался всплеск — солдат с факелом приблизился к опоре хора. Ещё шаг — и если он поднимет голову, то увидит меня. Напрягся, готовясь к скачку или к удару, но воин замер, всматриваясь в стену напротив. Факел в его руке осветил фреску с изображением слепого инквизитора и горы. Солдат в изумлении выдохнул:

— Что за дьявольщина… Смотрите!

Он поднял факел выше, разглядывая Землю с трещинами на стене. Несколько других тоже отвлеклись на это зреливо. Даже Варлок повернул голову, насторожившись. Видел лишь его профиль в капюшоне — ухо, часть обветренного щечного шрама, — но мог представить, как мрак его слепоты наполняется яростью: ему не нужны глаза, чтобы понимать, что в этом храме заключена ересь против его веры.

— Не отвлекаться! — рявкнул он через секунду, напоминая солдатам об их цели. Те опомнились и снова устремили внимание на поиски.

Выдохнул, ощущая, как холодная решимость окончательно заливает всё внутри. Что ж, бежать некуда. Да я и не побегу. Варлок хочет боя — он его получит. В этот миг почувствовал себя удивительно отстранённо: никакой паники, только усталая готовность сделать, что должен. Будь что будет.

С хриплым вздохом выпрямился во весь рост на помосте хора, прячась пока в тени. Правой рукой сжал рукоять ножа, левой — достал из-за пояса костяное перо. Остриё перышка слегка порезало кожу на пальцах, и ощутил, как несколько тёплых капель крови стекают по его бледной поверхности. Магия откликнулась тихим звоном в ушах. Варлок, будто почуяв, дёрнул головой.

— Я знаю, ты здесь! — выкрикнул он, поворачиваясь лицом к алтарю. — Не прячься во тьме, выйди на свет, чудовище! Пусть пред лицом Божьим будет вершиться суд!

Его слова разнеслись громким эхом. Солдаты замерли, глядя в разные стороны, пытаясь отыскать меня взглядом. Провёл языком по сухим губам. Сердце билось гулко, но размеренно. Сделал тихий вдох и выдох.

В этот миг уже знал, что сделаю. Не дам им загнать себя, как зверя, по углам. Если это последняя битва, сам решу, как она начнётся. Не буду ждать, пока меня найдут и выволокут — лучше самому шагнуть навстречу. Так правильно. Так решит человек с целью, а не загнанный мальчишка.

Поудобнее перехватил нож и, перешагнув через перила хора, спрыгнул вниз, прямо в затопленный зал собора. Сапоги с плеском опустились в ледяную воду. Боль в израненных стопах взрезала сознание, но не дрогнул. Шум всплеска тотчас привлёк внимание всех присутствующих — солдаты разом обернулись ко мне, направляя копья и мечи. Факелы выхватили из полумрака мою фигуру. Стоял по пояс в чёрной воде посреди нефа, между высокими колоннами возле разрушенного алтаря, и смотрел прямо на Варлока.

Наши глаза не могли встретиться — его глазницы были сокрыты белой повязкой, поверх которой расползлись багровые шрамы ожога. Но знал: он чувствует мой взгляд. Его бледное изуродованное лицо исказилось в гримасе ликования и ненависти одновременно.

— Наконец-то… — прохрипел Инквизитор, поворачивая к моему голосу голову. — Дьявольское отродье, решил показаться?

Вокруг него сгрудились солдаты, держа оружие наготове. Их было человек десять, не меньше — силы явно неравны. Медленно поднял левую руку, демонстрируя зажатое в пальцах костяное перо, испачканное кровью. Правой для равновесия опёрся о колонну. Если бросятся все разом, долго не продержаться… Но сквозь страх пробивалась странная уверенность, исходившая будто бы даже не от меня, а от самого голоса внутри. Шёпот шевельнулся, готовый сорваться с губ в нужный миг.

— Я не боюсь тебя больше, Варлок, — прозвучало тихо, но твёрдо. Голос был охрипшим, но не дрогнул. — Ты не понимаешь, с чем имеешь дело…

Слова отозвались в пустоте собора издевательским шёпотом. В глазах солдат промелькнуло сомнение. Но Варлок лишь оскалился, поднимая меч.

— Замолчи, демон! — рявкнул он, и пена брызнула изо рта. Долго копившаяся ярость выплеснулась наружу. — Из-за тебя пол-края в хаосе! Ты убил десятки людей своим колдовством! Ты погубил её душу… — Голос на миг сорвался, перейдя в шипение, и почудилось, что под маской ненависти проступила настоящая боль. О ком это он? Кого погубил? Варлок сделал тяжёлый шаг по воде. — Я отрублю голову и сожгу твой труп на очищающем огне!

Он не желал слушать. Да и смысла не было. Варлок бросился в атаку, высоко занося меч. Вслед за ним, подгоняемые рыком, двинулись солдаты, вскидывая факелы и оружие. В притихшем было храме поднялся громкий всплеск и рёв — так приближалась смерть.

Стиснул зубы, приготовившись к самому тяжёлому испытанию. Финал наступал здесь и сейчас: среди руин затонувшего мира, под символами конца света, два заклятых врага сошлись в последней схватке. Сердце билось гулко и ровно. Оставалось пройти через Варлока — или умереть, пытаясь это сделать. Ни шагу назад. Только вперёд — к цели, что мерцала за его спиной на самой вершине чёрной горы Ургат…

Глава 23. Схватка с Варлоком

Варлок рванулся — гул его рыка ещё жил в сводах. Скользнул в тень обрушенной колонны у разрушенного алтаря; вода съела шаг. Дальше — только бой.

Чувствовал их приближение раньше, чем увидел: приглушённые шаги, негромкие команды. Десяток солдат прочёсывали затопленные улочки, окружая собор. Мельком увидел их силуэты между сломанных стен: тёмные фигуры в плащах Ордена Алого Клинка, факелы горели в их руках как злые глаза. Они были уверены, что зажали добычу в углу. И добычей был я.

Сердце билось гулко, но ровно. Страх был — ощущался холодом в груди, — но больше не парализовал, как прежде. Вместо страха — сосредоточенность. После всего, что случилось, после всей боли, что довелось пережить, внутри осталась лишь твёрдая решимость. Сегодня не собирался бежать.

Наконец сквозь выбитый проём двери различил высокую фигуру в алом плаще: Варлок. Предводитель инквизиторов вошёл, низко нагнув голову под полуобрушенной аркой входа. Его солдаты последовали за ним. Факелы освещали величественные когда-то колонны, уходящие в темноту под сломанным куполом. Вода плескалась у их ног. Варлок остановился посреди затопленного зала и, хотя глаза его были мертво-белые и слепы, повернул голову точно в мою сторону. Чутьё фанатика — или просто услышал дыхание в тишине. На измождённом лице под капюшоном плясали резкие тени, выхватывая из мрака ожоговые шрамы. Это лицо, когда-то человеческое, иссечено самой ненавистью. Невольно задержал дыхание. — Проверьте алтарь, — бросил Варлок глухим голосом. Его тон леденил. Солдаты осторожно стали расходиться, обходя стены. Ещё миг — и нашли бы меня, зажавшегося за колонной. Ждать дальше было бессмысленно.

Выпрямился и шагнул вперёд, выходя из укрытия. Чёрная вода всплеснула у ног. С болью оторвав от стены окровавленную левую руку, спрыгнул с разбитого постамента и встал на возвышение полуразрушенного алтаря посреди зала.

Факелы сразу повернулись ко мне — заметили. Несколько солдат вскинули арбалеты и мечи, но Варлок взмахом руки остановил их. Он, видимо, услышал плеск воды и почувствовал моё присутствие впереди. Теперь стояли лицом к лицу, хотя нас разделяло десятка два шагов. Вокруг — величественные тени колонн, покосившиеся статуи святых, обломки крыши, скелетные останки скамей, наполовину ушедшие под воду. Над головой зиял пролом, и в него лился бледный лунный свет. Стоял почти на виду, освещённый и факелами, и луной, — должно быть, походил на призрака среди руин. Варлок повернул лицо прямо на меня, чутко поводя головой. — Вот ты где, — холодно произнёс он. Голос звучал тихо, без лишних выкриков, оттого только страшнее. Губы дёрнулись — то ли в усмешке, то ли в оскале. — Попался, зверёныш.

Сердце сжалось от узнаваемого голоса: этот голос гнался за мной через полстраны, звучал в кошмарах. Но ужаса не осталось — только тихая ярость. Бросил быстрый взгляд: на первый взгляд безоружен — меч за спиной, в ножнах. Явился либо взять живым, либо казнить на месте. За его плечами — около десятка солдат. Все хорошо вооружены: алебарды, мечи, арбалеты. Против них у меня — пустые руки… и проклятия. — Не спускайте с него глаз, — кивнул Варлок ближайшим бойцам. — Остальные — окружить!

Солдаты двинулись, пытаясь отрезать путь к бегству. Нервничали — даже сквозь чёрные шлемы чувствовалось напряжение. Знали, на что способен. Кто-то, возможно, видел мои проклятия раньше, или слышал истории: про мальчишку, обращающего кровь в яд, про чудовище, наславшее мор. Чушь? Но палач в Костяном Соборе осыпался старостью и пал едва живой — это сделал я. Варлок тоже помнил: рубцовые ожоги на его лице — тому свидетельство. В хаосе той казни обрушение и проклятия оставили на нём ожоги, а в глазах — тьму. Он ослеп, но не отступился. Из собственной боли выкопал ненависть и сделал её оружием. Так же, как я выковал силу из своей. — Вижу, хвост поджал, чудовище? — голос Варлока внезапно набрал силу, заполняя собор. Он обращался и ко мне, и к своим людям сразу. — Готов наконец предстать перед светом истины?

Стоял на разбитом алтаре, тяжело дыша. Лёгкий озноб пробирал кожу: сказывалась лихорадка недавней погони и холод ночи. Мокрая одежда липла к телу, но не показывал слабости. Выпрямив плечи, смотрел прямо на приближающегося Варлока. — Пред светом? — голос вышел ровным и хриплым. — Ты называешь светом свой пылающий костёр?

Варлок оскалился, остановившись в нескольких шагах. Факел в руке одного из солдат за его спиной выхватил из темноты инквизитора: высокий, тощий до измождения, словно скелет, обтянутый кожей. Алый плащ намокал в грязной воде. Капюшон откинут, и разглядел изуродованное лицо: на щеках и лбу выжжены знаки, покрытые старыми ожоговыми шрамами. Левый глаз затянут белёсой плёнкой слепоты, правый едва ли видел лучше — зрачки бледные, выцветшие. В этих глазах плясало отражённое пламя, но не отражался мой облик. И всё же он смотрел прямо на меня, будто мог разглядеть душу. — С тобой уже не о чем говорить, отродье, — процедил сквозь зубы. — Пол-края охвачено хаосом из-за твоих дьявольских проделок. Сколько деревень плачет по убитым, сколько матерей хоронят детей, скончавшихся от твоей скверны! Ты и твоя ведьма Селина… Вы принесли только смерть и смуту!

При имени Селины внутри будто что-то оборвалось, словно ледяные пальцы сжали сердце. Селина… Горло перехватило. Перед внутренним взором всплыло её лицо — бледное, с заплаканными глазами, дрожащее в отблесках нашего последнего ночного костра. Вспомнил, как прошептала: «Прости…», прежде чем шагнуть из темноты к людям Варлока, чтобы указать им моё убежище. Она выдала меня. Из страха перед тьмой, охватывающей меня, выбрала их. Предательство скользнуло внутри холодной рыбой, гадкой и скользкой. Но образ Селины отбросил. Некогда жалеть и горевать. Передо мной тот, кто довёл её до этого шага. Тот, кто сжёг дотла прежнюю жизнь. Варлок. — Селина здесь ни при чём, — тихо сказал, сдерживая ярость.

Он фыркнул: — Да ты прав, монстр. Между нами. Ты — и есть источник заразы. Твоя кровь осквернена тьмой, и куда ни ступишь — вокруг гибнут люди. Не притворяйся, будто не видишь! Ты — ходячая чума, кара Божья, что уничтожает всё живое на своём пути. И моя святая обязанность — очистить землю от твоего следа. Насовсем!

Промолчал. Больше не просил понимания. Было время, когда и сам верил, будто проклят и несчастья вокруг — моя вина. Теперь знал больше: зло творится не только во мне. Лишь ответ на него, как тень — на свет. Варлок этого не поймёт.

Некоторые солдаты приближались, полуокружив. Их доспехи поблёскивали в дрожащем свете факелов. Нарастало напряжение, точно зверь чует опасность. Варлок поднял правую ладонь, давая знак приготовиться. На обожжённой кисти виднелись тёмные письмена — видно, когда-то клеймил свою плоть «знаками святости». А меня в их глазах клеймила иная печать — проклятие.

Сделал шаг вперёд, опуская руку на эфес меча за плечом. Узкое лезвие с выгравированным огненным клинком тихо звякнуло в ножнах. Всё внутри напряглось; мышцы кричали готовностью. — Ты не понимаешь, с чем имеешь дело… — почти шёпотом. В этих словах не бравада — горькая истина. Варлок с фанатичной верой бросался на тьму, которую не в силах постичь. Сейчас тьма ответит. — Замолчи, дьявольское отродье! — рявкнул, будто моё спокойствие вывело из себя. — Хватит слов. Твоя судьба решена!

Сорвал меч с плеча и бросился. Струи воды разлетелись из-под шагов. Успел отпрыгнуть в сторону, покинув алтарь, — и в ту же секунду тяжёлый клинок с размаха врезался в место, где только что стоял. Мраморная плита треснула, каменные осколки брызнули в стороны. Нырнул за ближайшую колонну, выигрывая секунду. Позади крики: солдаты бежали на помощь командиру, бряцая латами.

Он тут же выдернул меч из раскрошенного камня и, размахнувшись, рубанул по колонне, за которой прятался. Гулкий удар — древний известняк не выдержал. От точки удара веером полетели обломки; колонна сотряслась, теряя куски, но устояла. Однако тяжёлая глыба откололась и рухнула вниз — как раз туда, где стоял по пояс в воде. Инстинктивно прикрылся, каменная плита обрушилась на левое плечо.

Боль вспыхнула ярким взрывом. Вскрикнул и едва не осел в воду — плечо мгновенно онемело. Обломок соскользнул, ударил воду рядом и ушёл на дно, подняв фонтан брызг. Волна докатилась до ближайших солдат. Пошатнуло, потерял равновесие. Вокруг стояла пыль и водяная взвесь — свет факелов померк. — У него кости хрупкие! Живым хватайте! — крикнул Варлок.

Проклятье. Если скрутят — второго шанса не будет. Собрав волю, бросился прочь от пошатнувшейся колонны, пока та окончательно не рухнула, и скрылся за грудой камней неподалёку. Вовремя: через миг колонна, подрубленная ударом инквизитора, накренилась и с оглушительным грохотом обвалилась, проломив пол. Масса кладки ушла под воду, подняв волну. Вода захлестнула ботинки. — Чёрт! — вскрикнул один из солдат. — Осторожнее!

В суматохе двое воинов, бежавших по пятам, не успели остановиться и угодили под падающие обломки. Один прикрылся щитом, но плита прижала к полу. Другого град камней ударил по шлему — заметил, как он споткнулся, потерял шлем и рухнул лицом в воду. Вода вокруг тут же окрасилась тёмным — то ли хлынула кровь, то ли захлёбывался в грязи. Их крики потонули в грохоте обвала.

Не ожидал этого, но ловушка сработала сама собой. Двое выведены из боя: один, похоже, без сознания, второй беспомощно барахтается, пытаясь сдвинуть плиту, придавившую ногу. На миг кольнуло жалостью — всего лишь солдаты, слепо следующие приказам. Но время жалеть ушло. Остальные уже обходили завал, не спуская глаз.

Отпятился глубже в зал, воспользовавшись замешательством. Впереди — узкий проход между грудой рухнувших балок. Там почти нет воды — выступ. Можно перебраться туда, чтобы за спиной был лабиринт развалин, где врагам сложнее навалиться разом. Скривившись от боли, полез вверх по брёвнам. Под ладонями — обугленные края: видно, когда-то здесь горело. Возможно, этот собор уже полыхал прежде — чем не символ. Сорвался невесёлый смешок. Ползком меж щеп и балок — за спиной всплески: догоняют. — Стой! — заорал один. — Руки вверх, сдавайся!

В ответ резко распрямился и ударил ногой по шаткой балке у себя за спиной. Та поддалась: с громким плеском бревно рухнуло поперёк прохода прямо перед ближайшим преследователем. Солдат споткнулся о внезапное препятствие и брякнулся в воду. А я тем временем спрыгнул с груды обломков по ту сторону — и вскоре оказался у противоположной стены. Здесь темнее, лунный свет едва пробивался, только отсветы далёких факелов дрожали. Нащупав кладку позади, понял: дальше пути нет — тянется сплошной провал в затопленный подвал или крипту. Внизу — чёрная вода, метра три глубиной. Путь назад отрезан. Что ж, бежать и не планировал.

Обернулся лицом к противнику. Несколько факелов дрожали в ночи, а за ними — силуэты приближающихся людей. Их меньше, чем было: двое выведены обвалом, ещё один выбирался из воды, проклиная меня — вода лилась с головы, но, похоже, цел. Тот, что падал, тоже поднялся, шатаясь, оглушённый. Итого впятером способны драться, плюс Варлок. Против шестерых шансов мало, но место выбрано удачно: узкий участок вынуждает подходить не больше чем по двое. — Зажать его! — скомандовал Варлок откуда-то из темноты. — Гоните к стене!

Солдаты двинулись наперерез. Двое приближались слева с факелом, ещё один — справа, двое позади, подстраховывая. Хотели зажать полукругом у стены. Метнулся к правой стене, туда, где валялись обломки статуи — когда-то стоял каменный ангел, теперь остались только ноги да расколотые крылья. Схватив отколовшееся каменное крыло — увесистый обломок размером с тарелку, — швырнул его во врагов.

Камень угодил факелоносцу в плечо. Тот выронил факел с руганью; пламя зашипело и погасло в воде. Стало темнее. Воспользовавшись замешательством, прыгнул к нему и ударил кулаком в горло изо всех сил. Удар, хоть и смягчённый латами, заставил воина захрипеть и отшатнуться. Налёг всем телом и столкнул его туда, где зияла пробоина в полу. Солдат махнул руками — не вышло: свалился навзничь в чёрный провал. Громкий всплеск, запоздалое проклятие, затем — плеск и барахтанье. В тяжёлой броне это почти невозможно — тянет на дно. В любом случае в схватке он больше не участвует, даже если не утонет.

Оставшиеся взревели от ярости и атаковали одновременно. Чуть не попался под взмах алебарды — успел пригнуться, лезвие просвистело над головой, высекши искры из стены. Слева другой солдат прыгнул, пытаясь схватить. Увернулся лишь частично — железная рука ухватила край плаща. Ткань натянулась, резко дёрнуло назад. Развернувшись в тесноте, ударил ребром ладони по забралу — больше разозлил. Он рванул плащ к себе, намереваясь повалить. Вместо сопротивления сам бросился ему навстречу, навалившись плечом. Оба покачнулись, но толчок сбил его с ног — солдат грохнулся на спину, а я шлёпнулся сверху, в грязную воду. Броня смягчила падение, но удар о металл отдался жуткой болью в рёбрах. Он зарычал, занёс кулак, собираясь впечатать в челюсть. Тоже замахнулся, понимая, что не успеваю.

Вдруг солдат дёрнулся и захрипел. В прорезях шлема глаза распахнулись от изумления. Он сплюнул кровь — и тут же из горла выступило острие шпаги. Длинное лезвие пронзило шею насквозь. Клинок исчез, фонтан горячей крови брызнул мне в лицо и на грудь. Солдат задрожал, захлёбываясь. Откатился в сторону, отползая прочь. Над распростёртым телом возник другой инквизитор с окровавленным клинком. Пинком столкнул умирающего товарища с моего тела. Видимо, в темноте, лишившись факела, не разобрал, кого колет. Некогда разбираться — тот же воин уже занёс шпагу, чтобы прикончить. Поднырнув под горизонтальный удар, ударил противника под колено — туда, где нет брони. Солдат вскрикнул, выронил оружие и повалился набок. Рывком вскочил (голова кружилась) и отпрыгнул, перегруппировываясь.

В поле зрения остались двое: один — передо мной, пытается подняться; ещё один — обходит сбоку с алебардой. У того, что сбоку, факела нет; единственный свет — одинокий факел у входа, где неподвижно застыла фигура Варлока. В полумраке спокойно сказал: — Вперёд. Он уже выдыхается.

И правда: едва держался на ногах. Грудь горела от тяжёлого дыхания, сердце колотилось. Левая, прибитая плитой, почти висела плетью — пальцы едва слушались. Правую берег — она затрещала костями ещё в часовне, когда сорвал проклятие на себе. Тогда боль треснувших костей была невыносимой, но остудила гнев… и Селина осталась жива. Ценой руки и, как оказалось, сердца. Сейчас та боль тоже давала о себе знать, но приходилось её игнорировать. Кровь и грязь покрывали лицо, заливали глаза — некогда даже утереться.

Двое врагов почти одновременно бросились, рассчитывая наконец скрутить. Уже не видели во мне колдуна — только раненого загнанного зверя. Что ж, пусть так: зверь отчаивается, лишь будучи загнан в угол. А у меня припасён последний сюрприз.

Попятился, упершись спиной в холодный камень. Пространства почти не осталось — заполнили проход телами. Один навалился справа, вскинув алебарду, второй подбирался слева, тянулся схватить. — Держи его! — крикнул один. — Держу! — второй сомкнул железную руку на предплечье, но рванулся и вывернулся.

С разворота пнул алебардщика в живот. Тот рухнул на колено, хватая воздух — попал точно под рёбра. В тот же миг здоровяк с ручищами, как тиски, набросился на спину. Латная рука обвила шею и сжалась мёртвой хваткой, перекрыв дыхание. Захрипел, пытаясь сбросить, но сил не хватало. Перед глазами заплясали красные искры, реальность потонула в гуле крови в ушах. Ещё секунда — и скрутят…

Из тени, словно чёрный стервятник, вынырнул третий — тот, что обронил шпагу, успел подняться и кинулся с другой стороны. Его руки в железных крагах схватили за левую и заломили её за спину. Вдвоём прижали, вдавливая лицом в шершавую стену. Из рассечённой брови на глаз текла кровь — горячая и солёная. Дёрнулся было, но тяжёлая броня сдавила со всех сторон, силы на исходе. Хриплое дыхание переходило в стон. — Держите крепче! — прорычал один из солдат.

Оба вцепились мёртвой хваткой. Хрустели суставы в их лапах — но даже боль уже не придавала сил бороться. В висках пульсировало отчаяние, руки немели, позвоночник готов был хрустнуть.

Из мрака передо мной медленно выступил Варлок. Приближался неторопливо, с холодным достоинством, шаг размерен — ориентировался по нашим хрипам и плеску. В левой держал обнажённый меч, кончик лезвия волочился по воде, чертя плавную линию. На губах — торжествующая гримаса. — Вот и всё, — мягко, почти ласково. — Поубегался, еретичек? Пришёл час платить по счетам.

Остановился вплотную. Пахло горелой тканью и ладаном, исходящими от алого плаща. Его слепые глаза глядели будто сквозь меня. Но безошибочно знал, где шея — приставил туда острие меча, легко коснувшись кожи под подбородком. Замер, тяжело дыша носом, чтобы не напороться на клинок. Сердце рвалось из груди. — Что, рубить тебе голову сейчас? — прошипел, наклоняясь. — Или лучше на костре тебя зажарить, по всем канонам, как просят честные люди? Пожалуй, на костре нагляднее. Но сначала…

Резко, не договорив, отвёл меч и нанёс сокрушительный удар в бок. Холодная сталь распорола кожу чуть ниже рёбер и вошла в тело. Меч не достал глубоко, но хватило: лезвие пронзило мышцы и вышло наружу под лопаткой. В брюхе вспыхнуло ледяное пламя — адская боль взорвалась внутри.

Закричал. Вопль вырвался сам собой — казалось, вместе с ним из меня вылетела душа. Всё почернело, ноги подкосились. Солдаты еле удержали. По животу стремительно разлилась жгучая влажность — кровь хлестала из раны, стекая по бедру в воду. Сознание захлестнула одна пульсирующая мука.

Варлок выдернул клинок. Обмяк. Держась теперь только на руках солдат, вздрагивал в такт сердцу — боль с каждым ударом пульсировала волнами по всему телу. Перед глазами поплыла багровая пелена. Наверное, вот-вот потеряю сознание… Нет. Только не сейчас.

Сквозь звон в ушах прорезался шёпот — голос, одновременно родной и ненавистный: «Твоя боль — твоя сила…»

Голос зазвучал прямо внутри черепа, отозвавшись раскатом под сводами. Шёпот. Он снова явился — давний паразит в душе, проклятие… или единственное спасение. И сейчас, поверженный и почти мёртвый, не прогнал его, а ухватился, как утопающий за руку. Да, боль — моя сила. Сделаю её своей силой.

С протяжным стоном, переходящим в рваный рык, через силу распрямился, поднимая голову. Солдаты, державшие, опешили — думали, удар меча уже прикончил. Но жив. Глаза, должно быть, пылали безумием. Хрипя и захлёбываясь кровью, прошептал сквозь стиснутые зубы чужим, потусторонним голосом: — Прах…

Слово сорвалось хриплым выдохом. Оно древнее любого языка, короче вздоха, но означает смерть. Ощутил, как родилось в горле вместе с новой вспышкой боли, исторглось — и ударило по всему вокруг, повинуясь воле.

Мир качнулся. В ушах грянул гром. Оба солдата, державшие меня, одновременно дёрнулись, словно их пронзило раскалённым невидимым копьём. Хватка мгновенно ослабла. Сделал шаг вперёд, оттолкнувшись от стены, и, пошатываясь, обернулся.

Картина — невообразимая. Двое, ещё миг назад державшие меня, теперь стояли, раскинув руки, в немом ужасе. Один успел вскрикнуть, но вопль оборвался, перейдя в бульканье. На глазах их тела стремительно превращались в прах. С рук и плеч с глухим звоном спадала броня — на пол шлёпнулись пустые латные рукавицы да поножи, словно под ними больше не осталось ни плоти, ни костей. Следом нагрудник второго тяжело рухнул в воду — под ним уже ничего, только осыпающееся пепельно-серое крошево. Оба смотрели на исчезающие руки, пытались что-то сказать — поздно: в считаные удары сердца их тела обратились в стоячие столбы пепла. Ещё миг — и пепельные фигуры осели сами в себя, рассыпавшись кучками серой пыли, которую тут же развеял ледяной сквозняк из пролома.

Пошатнулся, освобождённый от хватки. Их больше нет — лишь прах, плавающий на поверхности чёрной воды. Пепел и обрывки ткани. То, что секунду назад было живой плотью, обратилось в ничто. И это сделал я.

От облегчения или ужаса свело желудок. Новая волна боли пронзила грудь — вскрикнул, хватаясь за рану в боку. Там, где бешено билось сердце, вспыхнуло жгучим огнём — будто внутри груди затлел уголёк. Кожа под промокшей рубахой занемела и стянулась: словно что-то выгорело. Ноздри уловили тошнотворный запах гари — собственной обугленной плоти. Плата за проклятие… Всегда приходится платить.

Зато спасён… на этот миг.

В нескольких шагах впереди, блестя окровавленным клинком, застыл Варлок. Оцепенел от потрясения. Мертвенно-белые глаза широко распахнуты, хотя ничего не видят. Но явно чуял неладное. Протянул руку, пытаясь нащупать стену перед собой, словно и его оглушило этой вспышкой. Да, столь мощный выброс шёпота дал резонанс даже в его немагическом теле. — Ч-что ты наделал?.. — прошипел, отступая на шаг. В голосе — ярость пополам со страхом. Он ещё не понял, почему вокруг стояла тишина, но наверняка ощутил колдовскую силу.

Тяжело дышал, дрожа от слабости и боли, но губы скривились в кривой усмешке. Опершись рукой о стену, чтобы не упасть, хрипло сказал: — Я же предупреждал, Варлок… Ты не понимаешь.

И тут инквизитор сделал странное: будто попытался разглядеть хоть что-то, растерянно провёл рукой в воздухе перед собой — там, где секунду назад стояли его солдаты. Пальцы нащупали пустоту. Пепла на воде не видел, но, зачерпнув жижу ладонью, выхватил из неё горсть чего-то… Поднеся дрожащую руку к лицу, растёр пальцами липкую серую грязь и принюхался. Даже отсюда слышно было, как втянул воздух сквозь зубы. Пепел… — Прах… — прошептал, стряхивая комки мертвенного пепла с ладони. — Это… это они? Н-нет… не-еет!

Молчал. Варлок был потрясён: уничтожение целого узла его людей ошеломило. Считал, что уже победил, а теперь остался один. Видел, как по бледному, измождённому лицу фанатика постепенно разливается багровая ярость. Стиснул рукоять меча обеими руками и взревел звериным голосом: — Дьявол! Гнусный колдун!

Резко взмахнув мечом, начертил в воздухе символ святого клинка — молясь, видимо, своему кровожадному святому. Затем, выплеснув ярость, ринулся вперёд, вскидывая меч над головой для сокрушающего удара. Алая тень плаща метнулась следом, развеваясь, словно крыло принесённого в жертву ангела.

Поспешно отпрянул от стены — ноги сами понесли назад, подальше от лезвия. Но двигался стремительно, словно не чувствовал ни слепоты, ни усталости. В броске — вся ярость оскорблённой веры. Обрушил град ударов. Первый, косой рубящий, едва не снёс голову: успел присесть, клинок прошёл в волосок над макушкой, с воем рассёк воздух. Второй — горизонтальный — отбил, подсунув под него обломок доски, плававший в воде. Доска треснула надвое, но выиграл долю секунды и отскочил в сторону. Третий пришёлся вплотную: резко саданул гардой в грудь.

Вскрикнул: ещё один удар — прямо в горящую рану. Отбросило, споткнулся и повалился навзничь в воду. Спина с грохотом ударилась о что-то твёрдое — то ли о мраморную скамью, то ли о кусок колонны. По позвоночнику прошила острая боль. Захрипел, хватая воздух ртом. Перед глазами заплясали синие искры. Меч, продолжая дугу, едва не отсёк ногу — успел вовремя подтянуть её к животу. Лезвие звонко ударило по мрамору.

Варлок наступил сапогом на грудь, припечатывая к поваленному обломку так, что не мог шевельнуться. Железный каблук впился прямо в рану в боку — замер, прохрипев от боли. Тело пронзили судороги. — Конец, — прошипел, навалившись тяжёлым сапогом. Слепые глаза горели безумием, лицо перекосилось торжеством. Занёс меч. — На костёр тебя… Пусть горит твоя проклятая душа в аду!

Сил больше не осталось. Тело налилось свинцом; кровь по-прежнему хлестала из раны. Не мог даже вдохнуть — стальной каблук не давал груди подняться. Голова безвольно откинулась, всё расплывалось в сером тумане. Неужели всё? После всех мук меня всё-таки одолели?..

Нет. В глубине шевельнулась упрямая искра. Не время умирать. Не так. Ещё можно что-то сделать, шепнул из последних сил разум. Что-то отчаянное. Последний ход ва-банк.

Помутнённым взором уставился на нависающий силуэт инквизитора. Белёсые глаза горят ненавистью, занесённый клинок блестит в лунном свете. Сейчас или никогда.

Собираю всё, что осталось от воли. Боль и страх сплавляются в раскалённый комок, на миг проясняющий сознание до хрустальной ясности. Вскидываю левую — ту самую, что едва слушается, — и сдёргиваю с глаз Варлока повязку. Он не ожидал — отпрянул, выдыхая ругательство. В тот же миг встретился с ним взглядом: посмотрел прямо в его слепые, белые глаза. Глаза, что не видят… но слышат. Кровь оглушающе стучит в ушах. На губах рождается тень улыбки. — Забудь меня, — шепчу.

Голос звучит тихо, едва слышно, но под мёртвыми сводами отзывается странным эхом. Будто вместе со мной эти слова шепнули сами стены. Вокруг мгновенно стих ветер, а лунный луч, падающий сквозь пролом, вздрогнул, искажённый волной силы, вырвавшейся из души.

Инквизитор вместе с мечом цепенеет. Лезвие так и остаётся поднятым, не довершив удар. Вздрогнул и вскинул голову, словно внезапно услышал глаз Божий. Губы приоткрылись, шёпот застрял. Белые глаза затуманились мглой — зрачки закатились, взгляд заблудился. Варлок пошатнулся, убрал сапог с груди и отступил; на лице проступило выражение полной потерянности. — К-кто ты?.. — выдохнул, мотая головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение. Отступил ещё, выронив меч — оружие выпало из онемевших пальцев и с плеском ушло в воду.

Медленно стянул промокшую окровавленную куртку — стягивала грудь, мешала дышать. С трудом приподнялся на локте, превозмогая боль. Голова кружилась, но видел: добивать меня он больше не пытается. Пошатываясь, брёл прочь, ни на чём не фокусируя взгляд. — Кто здесь?.. — спросил в пустоту залитого водой нефа, беспомощно крутя головой. — Что происходит?.. Где я?!

Он не узнавал место. И меня не узнавал — словно впервые слышал мои хрипы и стоны. Проклятие забвения обрушилось на его разум. Видел, как силился собрать мысли, но сознание рушилось. Отступал на негнущихся ногах, натыкаясь спиной на обломок статуи. Споткнулся, упал на колено. — О-отче?.. Это вы?.. Я… Не вижу… Где все? Где свет?.. — зашептал уже не мне, а своим призракам, жалобно озираясь невидящими глазами. Теперь походил на беспомощного слепца, потерявшего поводыря. Лишившегося цели.

Перевёл дух. Боль в боку притупилась до ноющей, хотя каждый вдох отзывался жжением. Кровь текла уже слабее — то ли из-за сгустка, то ли просто не осталось сил истекать. В ушах звенело, но я был жив — и свободен. Вокруг больше не было врагов, только ошеломлённый, не помнящий себя инквизитор.

Подняться на ноги оказалось так же трудно, как взобраться на гору. Руки дрожали, ноги подгибались. В глазах плыло — сказались потеря крови и тяжесть наложенного проклятия: жуткий откат, будто кислотой проело сознание. Какая-то часть меня… пуста. Попытался заглянуть в собственную память — споткнулся о пустое место, где прежде был дорогой образ. Какой именно? Что потерял?

Мысль зацепилась: мама. Её голос. Попытался вспомнить колыбельную, что пела в детстве, — память ответила молчанием. Лишь картинка: мамины губы шевелятся в беззвучной песне. Пустота. Холодный пот прошиб сильнее любой боли. Частица души вырвана и сожжена этим проклятием. Возможно, навсегда.

Зажмурился от горечи, по щекам хлынули слёзы — то ли от боли, то ли от утраты. Быстро стряхнул их. Сделал, что должен. Заплатил цену, как всегда, но выжил.

Варлок тем временем кое-как поднялся. Пошатывался, но медленно брёл по залу, не разбирая дороги. Пальцами касался стен, будто пытаясь вспомнить, где находится. Стоял, опираясь на обломок колонны, и наблюдал за ним из темноты. Инквизитор блуждал, вполголоса разговаривая с призраками прошлого. — Брат Яков? Ты ли это?.. — звал он неуверенно в пустоту. — Не вижу… где все? Где свет?..

Добрался до места, где на полу осела горстка праха — останки одного из его солдат, — и опустился на корточки, шаря дрожащими руками. Пепел прилип к ладони. Поднёс серую ладонь к лицу и, ощутив под пальцами прах, дёрнулся, точно от ожога. Плечи затряслись. — Прах… Всё в прах… — шептал охрипшим голосом. — Господи, что случилось? Ничего не помню… Прости меня… прости…

Говорил он уже не мне, а кому-то невидимому. То ли Богу, то ли давно умершим людям, чьи имена бормотал. Сделал ещё шаг и скрылся в тени между колоннами. В тишине собора раздался его потерянный голос: — М-мама?.. — позвал неожиданно жалобно. — Мама, ты здесь?.. Потерялся… где ты?..

Звук этих слов был таким жалким, что горло снова свело от жгучей смеси ненависти и жалости. Но сил жалеть не осталось. Возможно, когда-то я так же звал свою мать — но теперь и её голос утратил. Всё из-за него. И всё же… Не убил Варлока. Победил хитростью — взамен чего-то своего. Ценой боли остановил худшее зло.

Шатаясь, двинулся прочь, пока проклятие забвения не рассеялось и Варлок не пришёл в себя. Он, вероятно, выживет — фанатичная ярость не даст умереть. Память вернётся, пусть и не скоро; может статься, вспомнит и этот позор. Но сейчас он мне не враг. Сейчас — никто.

Осторожно, держась за окровавленный бок, побрёл к пролому. За спиной остались руины собора. Там, среди мертвенной лужи лунного света, блуждал, спотыкаясь, потерявший память инквизитор. Он звал по именам давно ушедших людей, путал прошлое с настоящим. Одолел его — не местью, а уловкой. И, возможно, рад был, что не пришлось отнимать ещё одну жизнь. Впрочем, радость горька. В груди вместо торжества — опустошение и усталость.

Стиснул зубы, подавляя стон, и двинулся вперёд, прочь от руин, прочь от призраков прошлого. Ночь поглотила. Впереди — только холодная дорога в никуда. Но по крайней мере теперь шёл по ней один. А внутренний шёпот стих — то ли довольный победой, то ли выжидающий новый повод заговорить.

Ещё докажу этому миру, чего стоила моя боль. А пока — нужно просто жить дальше. Несмотря ни на что.

Глава 24. Шёпот забвения

Ночь встретила меня тишиной.За спиной остался затопленный город, погрузившийся во мрак, — лишь редкие отблески далёких факелов дрожали на чёрной зеркальной воде.Когда-то здесь бурлил портовый город, но древняя беда поглотила его улицы: теперь под водой скрыты площади и дома.Лишь верхушки полуразрушенных башен да шпилей старого собора торчат над поверхностью, точно могильные камни гигантов, напоминая о былом величии.Там, в мрачных развалинах, казалось, бродят призраки недавней схватки: мне мерещилось эхом, будто оттуда доносится чужой растерянный голос.Но, быть может, это лишь игра ветра в пустых проломах стен.Не обернулся.

Передо мной высилась Гора Ургат.Её исполинская чёрная громада терялась вершиной в звёздном небе.Небо этой ночью было ясным, усыпанным холодными звёздами; лишь клочья облаков цеплялись за острые скальные склоны.Отсюда гора казалась безжизненной и неподвижной, но я кожей ощущал древнюю силу, дремлющую внутри неё.Лёгкий ветер шевелил полу моего изорванного плаща, холодил влажную от пота и крови кожу.Перевёл дыхание, вбирая в лёгкие морозный разреженный воздух предгорья.Несмотря на дрожь и изнеможение, в груди ещё теплился упрямый огонь.Тело было измучено, раны кровоточили, но мой взгляд оставался твёрдым — я не дошёл столь далеко, чтобы пасть здесь.

Раны давали о себе знать.Правая сторона тела горела болью – там, где клинок Варлока рассёк плоть в соборе.Сперва я почти не чувствовал этого пореза в пылу боевого безумия, но теперь, после схватки, каждое движение отзывалось вспышкой огня в боку.Под широкой повязкой на талии расползалось тёмное пятно – кровь вновь просачивалась сквозь ткань.Прижал ладонь к ране, кривясь.Палые листья и песок хрустнули под сапогами, когда я сделал ещё шаг вперёд.Казалось, сил не осталось вовсе: ломота сковала плечи и спину, веки наливались свинцом.Меня знобило от ночного холода и потери крови.Хотелось просто упасть на холодный камень и закрыть глаза – хотя бы на минуту…

Но я не мог позволить себе остановиться.Не сейчас.Заставил себя держаться прямо, хотя голова кружилась от изнеможения.Взгляд ненадолго упал на трепещущие вдалеке огоньки, едва видимые над затопленными улицами позади.Там, внизу, остался мой враг – поверженный, но живой.Варлок и его люди не гнались за мной.Их проклятия больше не звенели у меня за спиной.Инквизитор забыл обо мне…по крайней мере, временно.Моё последнее заклинание отняло у него память и ориентацию – я сам видел его пустой, потерянный взгляд, прежде чем уйти из собора.Сейчас Варлок блуждает среди мрачных развалин, не зная, кого искал и зачем.Но я понимал, что это ненадолго.Час – может быть, два – и проклятие развеется.Он вспомнит.Его ярость вспыхнет сильнее прежнего.Рано или поздно Инквизитор вновь выйдет на мой след.

Что ж…к тому времени меня уже не будет внизу.Поднимусь туда, куда ему не добраться.Губы тронула бледная усмешка, когда я поднял глаза к монолитной стене горы перед собой.Наверх, к самой вершине Ургата.От одной мысли о предстоящем пути по спине пробежал озноб – то ли от усталости, то ли от предчувствия.Гора была пугающе велика.Но где-то там, в её чёрном сердце, крылась причина всех моих бед и даров.Источник шёпота.Возможно, ответ на вопрос, почему именно я стал носителем этого проклятия.И, может быть, ключ к тому, как разорвать порочный круг.

Порыв ветра сорвался с каменных склонов и пронёсся мимо, взъерошив мои волосы.В этом завывающем дыхании ночи послышались слова.Едва различимый шёпот скользнул меж валунов и, отражаясь от стены скал, коснулся моего слуха:

— Поднимись… поднимись ко мне… – голос прозвучал тихо, но отчётливо; казалось, он исходил отовсюду разом.

Замер.Сердце пропустило удар, затем заколотилось часто и гулко.Узнал этот голос.Не раз прежде он говорил внутри меня – в минуты боли и отчаяния, шептал запретные слова силой моих уст.Теперь же он раздавался снаружи, расходился эхом между камней, спускался с вершины горы.Гора Ургат сама звала меня.

В горле пересохло.Отступил на полшага, вдруг ощутив себя до ужаса маленьким перед этим древним исполином.Это ты…Ты шептал мне все эти дни?– пронеслось в мыслях.Неужели правда спящий бог проклятий дремлет в недрах Ургата – и именно он сейчас дёргает за невидимые нити моей судьбы?По местным легендам сама эта гора – священное тело древнего божества, веками ожидающего пробуждения.Ещё недавно я посмеялся бы над такой басней, но теперь по спине у меня пробежал холодный озноб: слишком многое указывало на то, что легенда может оказаться явью.Шёпот тем временем раздавался повсюду вокруг, словно невидимые губы скользили по самому воздуху, касаясь моего слуха.Он был всё тот же – и в то же время иной, гораздо более мощный, древний.Внутри меня поднялся ответный отклик, точно часть души отзывалась на зов хозяина.

Сглотнул, прогоняя подступившую слабость.Столько всего указывало на эту гору…Вспомнил обнаруженные глубоко под водой фрески в соборе: звёздные карты, линии которых сходились на вершине Ургата.Весь мой путь гнал меня сюда.И вот, цель близка – стоит лишь протянуть руку, стоит лишь сделать первый шаг вверх.

Но ноги вдруг налились тяжестью.Воля застыла под гнётом сомнений.Что ждёт меня на вершине?Чей зов я намерен услышать?А если там и впрямь дремлет бог проклятий…что станется со мной, когда я предстану перед ним?Если позволю этой тьме поглотить себя окончательно?Не окажусь ли я просто марионеткой, которую жестоко поманили к обрыву?

Прикрыл глаза, борясь с подступившим ужасом.Сердце вновь билось как у загнанного зверя.Скалы впереди приобрели зловещие очертания: тропа вверх казалась разверстой пастью чудовища, готовой пожрать смельчака.Неужели всё, что я прошёл, приведёт лишь к тому, что я стану рабом этой горы, этих голосов во тьме?Был ли смысл тогда в моей борьбе?Смысл ли в тех жертвах, что принесены?

Слабость навалилась на плечи тяжёлым грузом.Почувствовал, как подгибаются колени.Как же легко было бы отказаться сейчас…Просто лечь здесь, у подножия, на холодный камень, отпустить мечту.Дать событиям идти своим чередом: пусть другие, сильные и бессердечные, решают судьбу мира.Ведь сделал всё, что мог…выжил, как умел, дошёл досюда.Разве этого мало?Меня бросили во тьму, лишили имени и прошлого – неужели теперь я сам должен отказаться от будущего?

Тишина ответила мне безмолвным укором.Нет.Недостаточно.Дрогнул, поднимая глаза к беззвёздному небу.И вдруг перед мысленным взором одна за другой вспыхнули картины – яркие, хлесткие, точно ожившие видения.

Вновь увидел залитую кровью площадь перед Костяным Собором.Раннее утро, сотни лиц, искажённых суеверием и ненавистью, устремлены на меня.Стою на эшафоте на коленях, связанный, горячие слёзы бессильной ярости бегут по щекам…Палач заносит надо мной сверкающий меч.Слышу свист стали, чувствую ледяной укол клинка у основания шеи и знаю – я невиновен, но никого это не волнует.«Сжечь еретика!» – ревёт толпа.«Чародея на костёр!» – визжат озлобленные голоса.В тот миг внутри меня раздаётся первый шёпот, и мир тонет в крови…

Картина сменяется.Передо мной в ночь взмывает зарево пожара.Деревня, где мы с Селиной скрывались пару дней, пылает в темноте.Крыши домов обрушиваются в вихре искр, над селением стелется густой чёрный дым.В воздухе стоит невыносимый жар.Слышу крики женщин и плач детей, чувствую тошнотворный запах горящей плоти.Посреди главной улицы, охваченный пламенем, торчит треснувший деревянный идол Святого Света – безучастный к страданиям паствы.Именно туда, на площадку перед этим идолом, солдаты Варлока сгоняют всех выживших…Их ждёт та же участь, что готовили мне.Помню, как тогда я хотел броситься им на помощь, но Селина удержала меня – почти со слезами умоляя не рваться на верную смерть.Мы так и остались в укрытии лесной чащи, беспомощно глядя, как пламя пожирает чужие жизни.Навсегда запомнил тот контраст: чёрные кресты обугленных срубов на фоне беспощадно звёздного неба.

Затем я вижу лицо самой Селины – бледное, с блестящими от слёз глазами.Она отступает от меня, точно от чудовища.Слышу собственный голос, сорванный криком: «Прости…Не хотел!..» На её лице – ужас и боль: перед нашими ногами лежит бездыханное тело случайного путника.Кто он был – старик, женщина?Уже не помню, только застывшее в смерти изумление в широко раскрытых глазах.Моя тёмная сила вырвалась тогда из-под контроля, защищая меня, и уничтожила невиновного…Селина смотрит то на труп, то на меня, будто не узнаёт.А в следующий миг она уже зовёт остальных: «Сюда!Он здесь!» – её дрожащая рука указывает прямо на меня.Из-за деревьев появляются фигуры с факелами – инквизиторы.Меня охватывает ледяное бешенство: зачем?За что она это сделала?!Но Селина отворачивается.Именно тогда внутри меня что-то окончательно разорвалось.

Перед внутренним взором проплывает лик безглазого фанатика, возвышающегося надо мной.Варлок шипит, занося меч, – я снова чувствую его сапог у себя на рёбрах, нестерпимую боль раны…И слышу собственный хриплый шёпот: «Забудь меня».Белые зрачки инквизитора дёргаются, его черты тупеют – и вот он, потерянный, бродит во тьме, бормоча имена давно умерших людей.Он будет жить, но за свои грехи даже памяти не заслужил.

А позади всех этих видений, фоном, тянется череда иных призрачных лиц – тех, чью смерть я видел или причинил.Солдаты, на моих глазах истлевшие до пепла от одного моего слова.Тот бледный мальчишка-послушник, рухнувший с горящей колокольни, когда пламя Варлока поглотило его монастырь.Плачущее дитя, так и не выбравшееся из огня…Сжал веки, пытаясь отогнать эти наваждения, но они лишь раскрывали мою душу, как рваную рану.Все, кого я любил, и все, кого ненавидел, – все они умерли, или предали, или пропали безвозвратно.Всех забрал этот бездушный мир.Мир, что давно уже хотел сотворить из меня чудовище.

Дыхание перехватило.Где-то внутри закипела ярость, сметая жалость к себе.В тот миг я ясно понял: всякий раз, обретая новую силу, я плачу за неё самую жестокую цену, и никто не вернёт мне уплаченное.Что ж, раз миру так нужна моя чудовищная сущность, впредь цену буду назначать я сам.Рука инстинктивно стиснула рукоять ножа за поясом – единственного оружия, что у меня осталось.Ну что ж…Чего же я медлю?Мир пожелал породить во мне монстра – не мне ли бросить ему вызов?Зубы сами собой сжались до скрипа.Боль в боку и ногах никуда не делась, но точно отступила на задний план, съёжившись под натиском вспыхнувшего пламени решимости.

— Если мир хочет чудовища – он его получит, но по моим правилам, — тихо, но твёрдо прошептал я сквозь зубы.

Мой собственный шёпот прозвучал неожиданно громко в безмолвии.Слова разлетелись в чёрную высь, и стало вдруг так тихо, словно ночь настороженно прислушалась.Вокруг – ни звука.Даже ветер стих.Казалось, сама Гора Ургат на миг замерла, удовлетворённая моим ответом.

Глубоко вздохнул, расправляя плечи.Страх растворился, будто его и не было – лишь стылое спокойствие текло теперь в жилах.Бросил последний взгляд на тёмные воды и остовы зданий далеко внизу.Где-то там, под обломками прошлого, осталась моя прежняя жизнь – жизнь наивного юноши, верившего в милосердие и справедливость.Того юноши больше нет.Его сердце похоронено под пеплом сожжённых деревень, его слёзы выплаканы над безымянными могилами.Теперь я – то, что вылепил из меня этот жестокий мир.

Отвернувшись от мрачных видений прошлого, я вцепился окровавленными пальцами в холодный камень.Передо мной уходила вверх узкая уступчатая тропа, местами почти отвесная.Первый же скальный выступ впился в ладонь острыми краями, брызнула свежая кровь, но я не отпустил хватку.Перехватив дыхание, подтянулся и поставил ногу на опору повыше.Стон сорвался с губ – от резкой боли в боку мир поплыл перед глазами.Замер, царапаясь грудью о камень и не позволяя себе сорваться.Ещё вдох.Ещё шаг.

Однажды сапог соскользнул с осыпи, и я сорвался вниз на длину вытянутых рук.Острые края трещины впились в ладони, но я отчаянно удержался, чудом не разжав пальцы.Сердце на миг остановилось.В ушах стоял только шум крови.К щекам прилипли выбившиеся пряди мокрых волос, когда я, стиснув зубы, рывком вскинул тело обратно на узкий выступ.Вниз сорвалось несколько камней, и тишина поглотила их падение – я так и не услышал, как далеко внизу они достигли земли.Несколько мгновений я пролежал, вцепившись в чёрный камень, дрожа всем телом.В горле стыло дыхание, в глазах потемнело от перенапряжения.Но я был жив.Выстоял.Отдышавшись через силу, заставил себя продолжить путь.

Не знаю, сколько времени прошло, пока я карабкался по этому крутому склону – минуту или час.Счёт потерялся.Мир сузился до ближайшего камня под рукой, до следующего шага.Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый мускул ныл, а пальцы онемели от холода и напряжения.Но я не останавливался, упрямо двигаясь всё выше – как механическая кукла, заведённая одним-единственным приказом: поднимись.

Где-то на середине подъёма меня вдруг охватило странное беспокойство – словно чьё-то невидимое око следило за каждым моим шагом.Прижался спиной к скале и поднял взгляд в мутное небо позади.В этот миг серые тучи на горизонте разошлись.Оттуда, из-под завесы облаков, выкатилась полная луна.Она была огромна этой ночью – куда больше, чем обычно.Багрово-жёлтый диск повис над миром, окрашенный зловещим оттенком, и на мгновение мне почудилось, будто это глаз.Колоссальный, всевидящий глаз смотрит на меня с небес, не мигая.Его радужка пылает огненным золотом, а зрачок чёрен, как бездна.Застыл, загипнотизированный неестественным взором.Сердце сжалось: а вдруг это вовсе не луна?Вдруг сам Спящий Бог глядит на меня сквозь ночную пелену, оценивая, как пешка делает первый ход в его игре?

Мы встретились взглядами – я и это пылающее око в небесах.Длилось ли противостояние одно мгновение или вечность – не знаю.Холодный пот скользнул по вискам.Но затем я тряхнул головой, сплюнул солоноватую кровь на камни и отвёл глаза.Иллюзия.Просто луна, сказал я себе, прогоняя страх.Всего лишь странный свет небесного тела, а не чей-то взор.Как будто в ответ на мою мысль, наискось наползшее облако заволокло луну.В горах сразу стало темнее, будто гигантское веко сомкнулось, лишив меня света.

Не стал ждать следующего знамения.Стискивая зубы от озноба и напряжения, я разжал сведённые судорогой пальцы и полез дальше.Больше я не смотрел вниз.Не смотрел и наверх – туда, где за пеленой туч прятался чужой взгляд.Меня уже не волновало, следит ли кто-то за моим восхождением.Да пусть наблюдают все боги и демоны этого мира, если им угодно!Их не боюсь.Стал тем, кого они сами создали, и направлялся прямо к ним.

Хриплый смешок невольно вырвался из груди.Дерзкая мысль придала мне сил: откуда-то изнутри поднялась жёсткая решимость.В памяти всплыло недавнее эхо: «Твоя боль – твоя сила».Теперь я понимал смысл этих слов как никогда ранее.Как ни странно, боль начала отступать: нет, она никуда не исчезла, но я ощущал её почти с благодарностью, как старого надёжного друга.Боль значила, что я ещё жив и расплата внесена не зря; впереди меня ждёт нечто большее.Каждое жжение в ранах напоминало, зачем я здесь.Оглянуться назад значило бы предать все эти страдания и потери.Ведь с каждой каплей моей крови, пролитой на этом пути, я становился сильнее.С каждым шрамом росла моя решимость.С каждой утратой гибли последние сомнения.

Мир хотел забрать у меня всё – и забрал почти.У меня больше нет дома, нет имени, нет родных душ.Отдавал память, проливал кровь, уничтожал частички своей души – и всё ради того, чтобы выжить и стать сильнее.Моё тело покрыто метками – побелевшие шрамы на предплечьях, обугленный след на груди, кровоточащий порез у рёбер…Каждая отметина – цена, уплаченная за дар проклятий.Сегодняшняя схватка тоже не прошла даром: я чувствую, что где-то в глубине сознания зияет пустота, стёртое воспоминание – быть может, моё собственное имя – вычеркнутое из памяти в обмен на мою жизнь.Это страшно – понимать, что часть тебя ушла в небытие.Но и к этому я был готов.Раз уж на кон поставлена душа, значит, игра стоит свеч.

Поднимался всё выше – одинокая тень на чёрном склоне.Позади остались люди – те, кто когда-то были друзьями или врагами…Теперь всё это в прошлом.Возможно, Селина где-то идёт своей дорогой, а Варлок рано или поздно очнётся и снова выйдет на тропу охоты.Но к вершине ведёт только один путь, и по нему ступаю я один.Возможно, так даже лучше – по крайней мере, одиночество не способно предать.Некому больше дрожать от ужаса рядом со мной, некому выдавать меня врагам.Небеса над головой безмолвны, гора молчит.Лишь гул моего сердца да хруст гравия под ногами сопровождают меня в этом восхождении.

Таков мой выбор.Раз мир обрёк меня на тьму, я обращу эту тьму себе во благо – или погибну, пытаясь.Возможно, наверху меня ожидает гибель или потеря последних крупиц человечности.А может, обретение силы, способной потрясти сами устои вселенной.Кто знает?Уже переступил черту, за которой больше не осталось страха.Осталась только цель.

Не стану чудовищем на чужих условиях – я сам стану хозяином своей судьбы, каким бы чудовищем мне ни довелось быть.Если для того, чтобы изменить этот жестокий мир, мне придётся пожертвовать собой – что ж, я готов.

Гора Ургат возвышалась надо мной вечной чёрной тенью, но вершина её манила – где-то там, среди звёзд.Сквозь густую темноту я упорно продолжал лезть вверх, к этой недостижимой точке на небосклоне.С каждой секундой мой силуэт всё уменьшался и терялся среди чёрных скал.Где-то далеко внизу ночные тучи медленно плыли над затопленным городом, унося прочь гнилой дым пожарищ и пепел моей прошлой жизни.В тех тучах изредка вспыхивал лунный свет, но его глаз уже не искал меня.Ему не нужно было следить: я сам шёл навстречу своей судьбе.Продолжал подниматься.Высоко над головой мерцали бесстрастные звёзды — им было всё равно, кем я стану в конце этого пути: человеком или чудовищем.Но я поклялся: даже если тьма поглотит меня до самого сердца, случится это лишь по моей воле.Не оглядывался и не сомневался больше ни мгновения.Шаг за шагом я продолжал своё восхождение…пока ночь окончательно не поглотила меня.

Глава 25. Гора Ургат

Каждый шаг — боль. Острые края скальных уступов впиваются в стопы даже сквозь изорванные подошвы сапог. Ледяной разреженный воздух обжигает лёгкие, проникает под одежду и леденит кожу. От каждого вздоха кружится голова, сердце тяжело бухает в груди. Суставы ломит от цепенящего холода и перенапряжения. Давно выбился из сил: тело едва слушается, ноги налиты свинцом, а каждое движение отзывается невыносимой мукой. Мышцы дрожат, грозя свести судорогой, перед глазами мутится от усталости и разреженного воздуха. Казалось бы, ещё шаг – и сознание померкнет, отправив меня в пропасть. Но я не останавливаюсь. Падать нельзя: впереди либо вершина, либо смерть. Назад пути нет.

Тьма вокруг кажется безмолвной. Лишь ветер завывает меж чёрных скал, а мои шаги гулко отдаются эхом в глубине расщелин. Справа подо мной затаилась чёрная бездна: упавший камень летит туда, не встречая дна. Стараюсь не смотреть вниз, чтобы окончательно не закружилась голова. Ни звука погони позади – проклятия инквизитора Варлока больше не шипят у меня за спиной. Возможно, он потерял мой след или решил, что я уже труп. Пускай. Сейчас я один на этой чёрной горе. Где-то позади, у подножия, тонет во тьме покинутый мною город – погребённый водой и огнём. Вся прошлая жизнь осталась там, внизу, вместе со страхами и надеждами. Здесь же, наверху, есть только я, Гора и испытание, которое нужно пройти. Гора Ургат вознеслась надо мной неподвижным великаном, её рваные скальные хребты торчат в небо словно рёбра древнего чудовища, а я на её склоне всего лишь крохотная, едва живая точка.

Поднимаюсь по узкой извилистой тропе, петляющей по склону. Местами она почти отвесна, и приходится карабкаться на четвереньках, стараясь удержаться. Руки дрожат, цепляясь за холодные камни, пальцы в крови от бесчисленных срывов. На одном боку меня подпирает отвесная каменная стена, на другом зияет пустота, откуда время от времени доносится гул далёких обвалов. Вдруг шуршание осыпавшейся гальки заставляет меня замереть – мелкие камни срываются под ногой и сыплются во тьму, но вскоре их стук тонет в безмолвии. Перевожу дух и двигаюсь дальше. Небо затянуто рваными тучами; изредка между ними проглядывают равнодушные звёзды и бледный лик луны, проливая призрачный свет на скалы. Этого тусклого сияния едва хватает, чтобы различать узкую ленту тропы под ногами.

Боль пульсирует в каждой ране. Каждая старая царапина и порез вновь разошлись; плечо, нога, бок – всё ноет и сочится кровью. под курткой и грубыми бинтами чувствую, как снова разошлась рана на боку – по коже течёт тёплая струйка, пропитывая кровью разорванную рубаху. Кровь липнет к телу, но перевязать рану сейчас некогда – я просто прижимаю локтем вспоротый бок и иду дальше. В висках стучит и звенит от потери крови и слабости. Кажется, даже звёзды перед глазами пляшут красными искрами. Стискиваю зубы до хруста челюсти и заставляю себя шагнуть вперёд. Каждый шаг даётся ценой адского напряжения, выворачивая сухожилия на пределе. Но я делаю один шаг, потом другой, и ещё. Должен идти, даже если это путь на вершину ада.

Ветер внезапно стихает, словно ночь задержала дыхание. В наступившей тишине я различаю едва уловимый шёпот, вплетающийся в шум крови у меня в ушах. Раньше этот голос жил внутри моего черепа, нашёптывая проклятия и тёмные истины. Теперь же он раздаётся извне – сотрясает воздух вокруг, сочится из каждой щели скал. Вскидываю голову, вглядываясь в тени впереди.

«Поднимись… поднимись ко мне…» – шепчет Нечто в пронизывающем холоде ветра. Звук то близкий, то отдалённый, будто сам Ургат говорит со мной голосом бури. Отголоски фразы прокатываются по скалам низким раскатом. Это тот самый голос, что некогда терзал мой разум изнутри, только теперь он мощнее, древнее. Гора зовёт меня. Или то, что скрывается в её сердцевине, пробудилось и тянет ко мне скверную десницу. Спящий Бог… легенды о нём всплывают в памяти, и я невольно содрогаюсь. Неужели это он шепчет мне? Манипулирует, ведёт наверх, словно марионетку на нитях судьбы? Если даже так – я всё равно поднимусь. Пришёл сюда не для того, чтобы стать чьей-то марионеткой.

Заставляю себя сделать ещё шаг, отгоняя дрожь. Шёпот в скалах не умолкает. Он льнёт ко мне со всех сторон – то как прямой зов, то как искажённое эхо чужих голосов из моего прошлого. Мне кажется, в порывах ветра различаю злорадный смешок – до боли знакомый.

«Грешник… не уйдёшь от кары Божьей…» – раздаётся вдруг позади шипящий голос Варлока, настолько отчётливо, будто инквизитор стоит в двух шагах. Слышу, как он растягивает слова, смакуя каждое проклятие. Будто призрак инквизитора идёт по пятам, выдыхая старые проклятия. «Чудовище! Падшее отродье… Тебя ждёт костёр…» – эти слова вплетаются в завывание ветра. Каждая скала вокруг, кажется, вторит его злобному шёпоту, отражая эхо его ненависти. Слышал их прежде – столько раз. Сколько раз он плёл вокруг меня сети, сколько раз клеймил именем еретика. Тут же память бросает меня в пламя прожитого: на миг мне чудится, будто спина снова горит от ударов его плети, а над ухом звенит фанатичный рёв: «На костёр еретика!» Я помню тяжесть Варлокова кнута на плечах, холодную ненависть в его глазах. Лёд былого ужаса скользит по позвоночнику – ещё мгновение, и я снова чувствую себя тем беспомощным пленником под его плетью. Но Варлока здесь нет. Это всего лишь память, завывшая в буре. Молчу, не оборачиваясь.

Шаг. Ещё шаг. Ветер меняет тон, и в шёпоте вдруг проскальзывает другой голос – тихий, надломленный.

«Мне страшно…» – будто шепчет женщина совсем рядом, и сердце моё вздрагивает. Селина. Я бы узнал её голос из тысячи – даже теперь, когда он искажён эхом между камней. Перед внутренним взором вспыхивает образ: любимые светло-зелёные глаза, наполненные слезами и ужасом. Помню, как она тогда отпрянула, в страхе не желая даже дотронуться до меня, словно я уже не человек. Она была моим единственным лучом надежды во тьме – и в тот миг этот луч погас. «Я боюсь тебя…» – эхом отдаётся в памяти её шёпот. Ничто не ранило меня сильнее. Когда-то Селина дрожащим голосом сказала мне: «Я не верю, что ты чудовище». Тогда я почти поверил ей. Но теперь её ужас и отвращение перечёркивают ту надежду. Неужели и сейчас, даже на краю смерти, во тьме я слышу её ужас и отвращение?

Горло перехватывает. Хочу крикнуть её имя – сказать, что понимаю, что и мне было страшно. Что прости… Но звук застывает в груди тяжёлым комом. Некому отвечать. Селины здесь нет – она далеко, жива ли, не знаю. А тот голос вокруг – только ветер, играющий со мной.

Опускаю голову и двигаюсь дальше, по-прежнему молча. В груди вместо слов лишь тупая боль.

Теперь шёпот вокруг разбухает многоголосьем. Голоса кружат вокруг меня, давят со всех сторон, лишая сил и рассудка. Стоны и рыдания катятся по склону, словно эхом множатся мои собственные потери. Слышатся десятки голосов – старых и молодых, мужских и женских – все перемешались в жуткой какофонии. Они шепчут несвязные упрёки, плачут, хохочут и зовут меня по имени. Среди них, мне чудится, и хриплый предсмертный хохот того бандита, чью шею я сломал проклятием в ярости. И булькающий вскрик настоятеля-игумена, умирающего от собственной чёрной магии. И жалобный шёпот юной деревенской девушки, что погибла в огне инквизиторских костров. Все они здесь – мои мертвецы. Те, кого я потерял. Те, кого убил. Словно целый хор теней крадётся за мной следом, вытягивая ко мне невидимые костлявые пальцы.

«Зачем ты выжил, а мы нет?..» – шепчут одни с горечью.

«Убийца… чудовище…» – вторят другие с ненавистью.

«Иди к нам… отдохни…» – завораживают третьи, сладко и ложно.

Голова идёт кругом, граница между наваждением и реальностью стирается. Холодный пот струится по спине, к горлу подкатывает тошнота. Слышу их всех – Варлока, Селину, мёртвых – и различаю каждого. Их слова жалят из прошлого, стараясь вцепиться в душу. Но я не отвечаю никому. Нет смысла. Пусть шепчут – мой единственный ответ им — ещё один шаг вперёд. Ночная тишина вновь воцаряется вокруг меня, холодная и звенящая. После хоровода призрачных голосов эта пустота давит на уши, будто я внезапно оглох. Обессиленно выдыхаю облачко пара и продолжаю идти.

Не знаю, сколько длится моё восхождение в этой бесконечной ночи. Стужа, боль и усталость смешались в одно нескончаемое испытание, и время потеряло значение. Есть только я и гора – и моя цель наверху. Шаг за шагом, рывок за рывком… Лишь мерный стук сердца да хрип дыхания отсчитывают мгновения. В какой-то миг мой сапог цепляется за нечто чужеродное. Опустив взгляд, я различаю на узком уступе белёсые осколки кости… человеческой. Вот и череп, расколотый надвое, застрял между камней – словно затаился в засаде. Кто-то пытался подняться здесь до меня – и нашёл свой конец на этих скалах. Грудь сдавливает тяжёлым предчувствием, но я не останавливаюсь. Осторожно переступаю через старый скелет и иду дальше, не позволив смерти чужака сбить меня с пути. Недалеко в расщелине торчит ржавый меч, обросший чёрной изморозью – ещё одно немое предупреждение от тех, кто сорвался прежде. Сжимаю закоченевшие пальцы в кулак и двигаюсь дальше. Моей судьбе уготована иная развязка.

Вскоре тучи над головой редеют. Внезапно впереди светлеет: клочья облаков разрываются над головой, обнажая лунный диск. Зажмуриваюсь от резкого серебряного сияния, бьющего в глаза. Мёртвая белизна луны заливает склоны, высвечивая на камне и мою одинокую тень. Мельком вижу, как по серому уступу тянется искривлённая фигура в лохмотьях – моё отражение, неузнаваемое, будто призрак карабкается вверх. Тени вокруг пляшут и корчатся в этом чуждом свете. Медленно выдыхаю и отворачиваюсь, упрямо продолжая путь. Знаки и видения больше не имеют надо мной власти. Что бы ни скрывалось за тем лунным «оком» – настоящее наваждение или игра света – мне всё равно. Не ищу пророчеств и знамений. Только дорогу вперёд.

Дыша часто и глубоко, я снова трогаюсь в путь. Шаг за шагом – теперь твёрдо, не колеблясь. Сознание моё ясное, ледяное – страх сменился упорной решимостью. Тропа взмывает круто вверх, и я покоряю её пядь за пядью, упёрто карабкаясь, цепляясь за каждый выступ. Где-то внутри гулко отдаётся пульс, мышцы горят, но боль жива – а значит, жив и я. Ощущаю лишь тяжесть собственного тела и холод скалы под окровавленными пальцами. Гора молчит – ни шёпота, ни единого шороха, словно наблюдает, признавая мою волю. Лишь моё хриплое дыхание да скрежет моих шагов по камню нарушают мёртвую тишину. Продвигаюсь практически на ощупь: впереди ничего не видно, только холодная отвесная стена. Каждый взмах руки, каждый подъём ноги приходится делать в кромешной тьме, полагаясь лишь на память и инстинкт. В какой-то момент всё сознание сужается до простейших команд телу: поднять левую руку, упереться, подтянуться; переставить правую ногу, найти опору; вдох – выдох. Камень ломает ногти, режет кожу, но я цепляюсь, подтягиваюсь – выше, ещё выше. Лёгкие горят огнём, перед глазами вспыхивают красные искры, но я не позволяю слабости взять верх. Сердце колотится гулко, разрывая грудь – но я не останавливаюсь. На миг мне чудится слабый гул, идущий из чёрных глубин Ургата – словно само сердце Горы откликается на моё. Но, возможно, это лишь эхо крови в моих ушах. И вот ощущаю, как пространство вокруг расширяется – пальцы хватают пустоту вместо камня. Лёгкий порыв ледяного ветра внезапно хлещет в лицо: кажется, вершина совсем близко.

Ещё миг – и позади остаётся лишь безмолвная чёрная громада склона. Исчезаю во тьме.

И вслед мне из холодной пустоты ночи тянется шёпот, тихий, протяжный, повсюду и нигде:

«Иди… стань тем, кем суждено…»