Чёрный ратник

Глава 1

Я резко открыл глаза и вдохнул. Громко и жадно. Не как человек, а как зверь, вырвавшийся из капкана. Воздух обжёг лёгкие.

Я попытался заговорить, но с моих губ сорвался лишь хрип.

— Чёрт! Я же… я же убил его! — раздался резкий молодой голос.

Я проморгался и смог разглядеть вокруг деревянный сарай, несколько деревьиц и утоптанную дорожку в невысокой пожухлой траве.

Я упёрся ладонями в сырую землю и поднялся — сначала на одно колено, затем на ноги. Мир вокруг поплыл. С неба падали большие капли дождя, просачиваясь сквозь камзол и стекая по шее за ворот.

В нос ударил запах глины, пота и крови. Моей собственной крови.

Я забрался пальцами в горизонтальный разрез на груди, добрался до кожи. Она жутко зудела и чесалась.

— Это безумие! — вновь зазвучал молодой голос.

На этот раз он дрожал. Я медленно повернул голову. Напротив меня стоял убийца прошлого тела. Юноша в пёстром жилете и новых сапогах. На его белой рубахе были разводы, а с мокрых тёмных волос капала влага. Клинок в его руках дрожал.

Я помнил последние мгновения этого тела. Его страх, его смирение, его слабость.

Умереть стоя, с саблей в руках — достойный удел. Но только не когда ты последний из рода Темниковых.

Я сделал несколько шагов вперёд. Медленно, как пьяный матрос. Наклонился и поднял саблю с земли. Мокрая рукоять скользила в пальцах, клинок оттягивал руку. Нехорошая сталь, перекупная, но мне хватит.

Я зашагал вперёд. Сначала пошатываясь, а затем всё увереннее. Я чувствовал себя руслом реки, пробуждающимся после многовековой засухи.

Мой противник попятился. Он молчал, его губы были поджаты, но пальцы выдавали его с головой — они сжимали рукоять до побелевших костяшек.

— Ты… ты… — бормотал он. — Ты должен был сдохнуть! Я видел, как ты рухнул… я…

Он замолчал, потому что я был уже слишком близко.

Он ударил от испуга, вслепую, клинок просвистел рядом, но я успел нырнуть вниз. Выпад лишь задел плечо по касательной и сабля скользнула по моему уху, оставляя глубокую царапину. Я сжал зубы и отскочил вбок. Боль — это напоминание, что я снова живой.

Мы замерли друг напротив друга.

Паренёк был неплох, как для сына купца или мелкой знати. И прошлый владелец тела был бы сражён этим ударом.

Я опустил саблю чуть ниже, к самой земле.

— Это безумие, — повторил он.

Мой противник тяжело дышал. Его глаза распахнулись в ужасе, когда он увидел, что на моём лице расплывается искренняя, довольная улыбка. Он закричал и бросился вперёд. И сделал ошибку, думая, что я буду сражаться как раньше.

Я подхватил комья грязи кончиком клинка и бросил их ему в лицо.

Это больше не его бой.

Следом врезался ногой прямо ему в колено, отбивая нелепый слепой взмах сабли в сторону. Раздался хруст. Мальчишка начал заваливаться на бок, и я перехватил его руку с клинком. Тут же ударил рукоятью в висок, а затем по шее локтем. Хватка на клинке ослабла. Парень на земле заорал, захлёбываясь то ли кровью, то ли дождём.

Я смотрел на него сверху вниз. Паренёк попытался отползти, его губы задрожали. Я вижу перед собой не мечника, а юнца. Мальчишку, который поверил, что убивать — это игра.

Я всадил саблю ему в грудь. Быстро, без ненависти. Так, как ставят точку. Последний вздох паренька стал первым вздохом нового меня.

Безумие… я бы рассказал ему, что такое безумие.

Безумие — это жить восемнадцать лет в теле последнего из рода. Бездарного, слабого, изгнанного. Без надежды и опоры, без возможности связаться или помочь. Безумие — это перерождение среди проигранной дуэли.

— Монстр… — раздался тихий, несмелый голос в тумане.

Сверстники, которые наблюдали за «тренировочным поединком». Я их даже не заметил. Местные крестьянские дети, все напуганы. Пусть говорят, что хотят. Правду всё равно не утаить.

Я не безумен.

Это не мне пришло в голову провести ритуал с поглощением духа предка. Этим занялись его родители — отчаянно, слепо, с надеждой, что дух великого пращура пробудит в сыне ауру. Но что-то пошло не так. Или так, ведь я вернулся. А Тимоша исчез. Нет, родители сопляка постарались и не справились, заточив меня и лишив их единственного ребёнка дара. Ауры.

Аура для ратника — это плоть, кровь, и душа. Если, конечно, верить в эту чёртову душу.

Аура определяет предрасположенность ратника, формирует характер, даёт силу, что и не снилась простому солдату или наёмнику. И она имеет цвет.

Какого цвета моя? Несложно догадаться — чёрная. В конце концов, я ведь не безумен. Но я совершенно точно монстр, которому очень многое предстоит наверстать. В том числе, пробудить в этом бездарном теле ауру.

Я нагнулся и порыскал в карманах пёстрого жилета. Это должен был быть тренировочный поединок со ставками, и свой приз я собирался забрать.

Я достал из внутреннего кармана жилета конверт и спрятал его под одеждой. Приглашение с печатью. Именно его поставил бывший спарринг-партнёр этого тела и «друг», который нанёс смертельный удар без сомнений. Ровно в совершеннолетие.

Как же звали этого «друга»? Пришлось напрячься, чтобы память подсказала: Александр Емельянов. Или же просто Саша.

Ставкой с моей стороны было кольцо. Я взглянул на левую ладонь: на указательном пальце красовался серый, невзрачный перстень.

Именно в нём был заточен мой дух. Теперь же это не больше чем безделушка.

Я снял его с пальца и бросил на медленно остывающее тело паренька.

— Это твоё, — спокойно произнёс я. — Ты заслужил.

Саша и правда победил. В этом теле больше нет Тимоши. Он погиб.

Я вытер клинок рукавом, убрал его в ножны и зашагал в сторону усадьбы, оставляя за спиной шёпот, плач и всхлипывания.

Каждый вдох, каждый удар сердца, каждая капля холодного дождя ощущалась ярко, как в первый раз.

В этом теле больше нет Тимошки. Здесь только я — Тимофей Темников. И мне очень нравится жить.

Я шёл к усадьбе. Земля под ногами хлюпала при каждом шаге, словно хотела втянуть меня обратно. Я промок до нитки, как дворовый кот, но холод и лёгкая дрожь были мне удивительно приятны.

Сабля, всё ещё тёплая, даже несмотря на чистое лезвие, слегка постукивала по бедру. Тело гудело от изнеможения и резкой нагрузки в виде поединка. Шрам на груди жутко чесался, я едва сдерживался, чтобы не залезть пальцами и не разодрать его ногтями в кровь.

На подходе к усадьбе меня встретила тишина. Кованые ворота были распахнуты. Стражники, судя по всему, снова забились в свою каморку и пили чай, жалуясь на старые кости. Чего им было переживать? Вокруг поместья растянуты сигнальные заклинания. Их ставил нанятый в городе маг, он же периодически приезжал и обновлял их.

Наказать бы их за такое раздолбайство… Ну да ладно, сейчас мне это было на руку.

Я вошёл во двор. Он был пуст, только мокрые куры прятались под телегой у сарая. Да пёс в будке, завидев меня, прижался к земле. Чёрный и обычно бесноватый. Сейчас он притих — зверь всегда чувствовал человеческую натуру лучше нас самих.

Лишь на крыльце, на серой плитке, скрытая стеной дождя, стояла Лена, дочка хозяев.

Волосы цвета вороньего крыла, подвязанные тёмно-зелёной лентой, разметались от холодного ветра, а на её плечи поверх скромного платья с серебристой вышивкой был наброшен платок. Она выглядела чинно, скромно, как и полагалось добропорядочной помещичьей дочери. Тонкими, нежными пальцами она держала плетёную корзинку с цветами. Полупустую. Дождь, похоже, прервал её планы в саду.

Родная дочь семьи Захаровых даже в такую погоду чувствовала себя здесь, в их вотчине, как дома. Тимоша же был лишь воспитанником. Его взяли то ли по дружбе, то ли из жалости. Этого не знал ни прошлый владелец тела, ни тем более я. Меня больше интересовало как последний Темников оказался заперт в местечковом Роду.

Я подошёл к крыльцу. Лена посмотрела на меня — глаза у неё были колючие и зелёные, как недозрелый крыжовник, а на лице кислая мина при виде меня.

— Ну и видок, — проговорила она, разглядывая меня с головы до ног. — Опять с Сашей подрался, Темников?

Она была права. Но сейчас это было неважно.

Я остановился на второй ступеньке, молча глядя Лене в лицо. Она была симпатичной: чуть вздёрнутый нос, зелёные глаза, как огромные изумруды, тонкие брови и несколько аккуратных родинок на правой щеке. Я знал, что когда-то нравился ей, прошлый я. Сейчас же это было неважно.

Губы у Лены дрогнули. Она нахмурилась, чуть подалась назад. Всего на полшага, но я это заметил. Может, вспомнила, что сегодня мой день рождения, а может, не привыкла, что я смотрел ей прямо в глаза. Я зашагал дальше, промокший, с грязью на сапогах, оставляя на серой плитке тёмные следы.

За спиной раздался голос с едва заметной ноткой горечи:

— Завтрак не пропусти. Хоть раз поешь как человек.

Внутри пахло деревом, пылью и тёплым воском. Половица под ногами скрипнула — старая, будто из прошлого века. Повсюду суетились слуги, снуя по лестницам с тарелками, подносами и прочей утварью. Они не замечали меня. Я был для них пустым местом. Кажется, если бы Лена поставила на моё место корзинку с цветами, она и то привлекла бы больше взглядов.

И мне это нравилось.

Пусть я и был первым из Рода, но чёрной ауре было не положено править. По крайней мере, в открытую. Правит золото. Правит фиолетовый — имперский цвет. Впрочем, они оба были имперскими и всё зависело от монарха. Интересно, кто сейчас сидит на троне?

Я прошёл к лестнице, поднялся на второй этаж и нырнул в коридор. Здесь висели портреты на стенах — изображения рода Захаровых и их воспитанников, добившихся чего-то в жизни. Моего портрета тут не было.

Я нашёл свою комнату. Она не была убогой, скорее довольно простой: кровать с немного жестковатым матрасом, шкафы с книгами с потёртыми обложками, тумбочки, вещевой шкаф, полки с поделками из дерева, ковёр, крепкий дубовый стол и какой-то пейзаж на стене.

Я подошёл к умывальнику и упёрся руками в деревянную раму, чуть не ударившись лбом о зеркало. Это тело было выше меня из прошлой жизни. К чему мне только предстояло привыкнуть, я как-то никогда не славился ростом.

Тускловатого и мутного зеркала было достаточно, чтобы разглядеть лицо, к которому я еще не успел привыкнуть.

Острые скулы, глаза посажены чуть глубже, чем хотелось бы. Чёрные, мокрые волосы липли ко лбу. Возможно, именно из-за них Захаровы согласились принять меня после потери родителей, и воспитать в их доме. Уж больно волосами я был похож на Лену, хозяйскую дочку. Вот только глаза отличались. Мои были даже не зелёными, а карими, практически чёрными. Или это они сегодня так почернели? Я оттянул веки, но не заметил ничего необычного.

Я умылся едва тёплой водой, нагреваемой магией. Хотелось, конечно, отмыться и отдохнуть, ведь небольшая ванная была по соседству, но придётся набирать воду. А пропускать завтрак не хотелось.

Организм требовал подпитки. Особенно учитывая худое тело, которому требовалось набрать сил. Впрочем, я был не беспомощным, а, скорее, жилистым. Тимошу явно учили и тренировали как могли. Только вот ауру он так и не пробудил.

Я отмылся как мог и вытерся белым полотенцем, снял камзол. На груди красовался след от сабли, рубец с розовой, заживающей кожей.

Живот заурчал так громко, будто это звенели колокола в какой-нибудь деревенской церквушке.

Усталость подождёт.

Меня терзал не просто голод, а многовековое желание. Я не дышал, не знал вкуса, запаха, не ощущал боли или жара, не видел и сам был невидим.

Желудок завыл новой волной.

Я быстро переоделся в простую чистую рубаху и штаны, на ходу вытираясь полотенцем. Ткань приятно зашуршала по коже, и я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Приятно было одеться в сухое и вновь почувствовать себя частью живого мира.

Я натянул сапоги и припрятал письмо с приглашением между книг. Ещё раз взглянул в зеркало и покачал головой.

Надо будет состричь эти патлы — в бою будут только мешать.

Я аккуратно сложил мокрую одежду и поставил сапоги у стены.

— С этим разберусь попозже, — выдохнул я.

И, довольный, спустился по лестнице вниз — туда, откуда пахло едой и пряностями.

Я вошёл в столовую, где раздавались негромкие голоса. Здесь всё было чинно, спокойно, как и заведено в семействе Захаровых.

Аркадий Иванович сидел во главе стола — седые волосы собраны в густой хвост, глаза полуприкрыты, а на остром подбородке трёхдневная щетина.

Рядом его супруга Анна Михайловна в кружевном чепце, который она никогда не снимала. Лена уже была за столом и сидела рядом с Николаем, крепышом лет тринадцати и точной копией отца. Когда я вошёл, все замерли

— Господи, — выдохнула Анна Михайловна, хватаясь за голову. — Как ты выглядишь? Где ты был?

Я сел за стол, не дожидаясь приглашения, и потянулся за хлебом.

— Ты перед завтраком мог бы и умыться, — с плохо скрываемым раздражением проговорил Аркадий. — Не в хлеву сидим.

Странно. Я как раз умылся перед тем как прийти сюда. Похоже, мой внешний вид всё-таки оставлял желать лучшего. Впрочем, я не слушал опекунов. Да и опекунами они были для Тимоши, а не для меня.

Я ел жадно и с наслаждением. Куриный суп был для меня роскошью, жаркое из свинины — даром богов. Каждый кусок — солёный, мягкий, приправленный — обжигал не только рот, но и душу. Я вёл себя как дикарь и мне было всё равно.

— Устроил ты себе подарочек, — протянул Аркадий. Он глядел на меня поверх бокала.

— Давно пора было послать его к князю Мстиславскому, — заверещала Анна Михайловна, хватая мужа за локоть. — Училище его образумит. Может, и толк выйдет. А если нет… Ну, хотя бы сгинет с честью.

Судя по тому, что оба опекуна не взялись допрашивать меня, весть об утреннем инциденте до них ещё не дошла. Может, местные детишки опасались говорить правду, а может, боялись меня. Нынешнего меня.

— А где Саша? — дежурно спросила Лена.

Она перебирала руками тканую салфетку и очень старалась сохранить в голосе равнодушие, но получилось слабо. Чувствовалось волнение.

Я взял бокал с янтарной жидкостью и постучал по нему ножом. Раздался звон стекла и все замерли. Я поднялся и обвёл взглядом своих «родственничков».

— За мой день рождения!

В моём голосе не было никаких эмоций. Ни радости, ни злости, ни обиды.

Я не собирался задерживаться в этом доме. Ведь теперь я был совершеннолетним. Мне ещё предстояло заглянуть в письмо, чтобы узнать, куда мне предстояло отправиться. Да, сегодня я сражался грязным стилем — стилем наёмника, не ратника. Но я победил и выжил, а значит, мог стать сильнее.

Этого вряд ли хватит, чтобы впечатлить вольного воина-ратника. Впрочем, они всегда сами делали выбор. Какие бы испытания мне ни предстояли, у Захаровых я прозябать не планировал.

— И за последнюю кровь Темниковых, — добавил я.

Лица у всех за столом побледнели и осунулись. Аркадий крепко сжал кулаки, но я залпом осушил бокал, развернулся и ушёл. Молчание позади так и не нарушилось — лишь висело в воздухе тяжестью, как после церковного набата.

Я вновь поднялся по лестнице на второй этаж и заглянул в соседнюю дверь от моей комнаты. Это как раз была ванная.

К моему удивлению, я обнаружил, что вода в бадье была набрана. На меня пахнуло горячим паром. Я не собирался отказываться от возможности сполоснуться и смыть с себя грязь и усталость. Возможно, Лена распорядилась. Никто, кроме меня, всё равно не пользовался этой комнатой, обычно растапливали баню.

Я зашёл внутрь, снял рубаху и она, как дохлая рыба, шлёпнулась на пол. Взглянул на рану на груди. Рубец за короткое время успел неплохо зажить. Думаю, что вскоре останется только шрам. Я сбросил штаны и остался нагой. Здесь, на втором этаже, я слышал голоса с кухни, шарканье ведра дальше по коридору и удары дождя по подоконнику.

Я медленно залез в воду. Кожу с непривычки обожгло, но всё тело почти сразу выдохнуло. Грязь разошлась небольшими разводами и облачками по воде. Я закрыл глаза, задержал дыхание и опустился на дно, в тишину и покой. Когда я вынырнул, то услышал стук в дверь.

Вряд ли это пришли из-за гибели Саши, думаю в этом случае ко мне врывались бы вихрем. Стук был слишком мягким. Я не ответил, лишь молчал и наслаждался покоем. Стук повторился.

С той стороны раздался нежный девичий голос:

— Барин… вы живы?

Я вздохнул и вылез из воды, не торопясь обмотался полотенцем, дошёл до двери и распахнул её. Наружу хлынул поток пара. На пороге стояла девка — рыжая, кудри рассыпались по плечам, лицо усыпано россыпью веснушек. Широкие бедра и полная грудь были обтянуты платьем из дешёвого ситца. Оно прижималось к её телу, как будто было немного мало. Её янтарные глаза метнулись на мой торс, остановились на шраме, а затем поднялись вверх, на лицо. В её взгляде не было испуга.

Она улыбнулась:

— Простите, барин, мне велено… — на мгновение девица замялась, словно не знала, что сказать, — …помогать.

Я знал горничных и служанок в этой усадьбе. Не всех, конечно, но большинство. Не по имени, в лицо. А вот эту девку не помню совсем. Но не запомнить её я не мог — уж больно хороша собой.

— Как звать? — спросил я.

— Марфа, — ответила она, облизнув полные губы.

— Ну, помогай, — ответил я и отступил.

Она зашла внутрь и закрыла дверь. Я прошёл к ванной, смахнул полотенце и залез в воду.

Марфа тут же оказалась рядом с медным тазом и кувшином.

— Лей, — приказал я.

Она приблизилась сзади, почти вплотную. Её аромат отличался от привычного запаха кухни или трав, характерного для прислуги. В нём угадывались сладковатые нотки с лёгкой свежестью, напоминающие карамелизированное яблоко.

Тёплая вода хлынула мне на плечи. По позвоночнику прошёл жар. Марфа царапнула спину ногтями — не сильно, а, скорее, игриво.

— Странный вы сегодня, барин, — прошептала она.

Я почувствовал её тёплое дыхание у самого уха. Волна жара пробежала по телу — оно само отзывалось на сигналы, посылаемые Марфой. Впрочем, я сдерживаться не хотел.

Я вылез из ванны и подошёл к ней вплотную. Она не отступила. Тонкие пальцы легли мне на грудь, рядом со шрамом. Руки Марфы были мягкими, без мозолей. А касания нежными, как у молодых аристократок. Она шагнула ближе. Я почувствовал мокрую ткань её юбки. Её губы коснулись моей кожи под ключицей. Её движения были отточенными и уверенными, и каждое из них вызывало во мне волну жара.

Я подхватил её на руки и выскочил в коридор. Мне было плевать, увидит ли кто-нибудь. За мной оставались влажные следы ног на дощатом полу. Но в коридоре никого не было. В голове шумела кровь, сердце выбивало звуки марша. Я ворвался в комнату. Не помню, как я открыл дверь и захлопнул её. Я был голоден, несмотря на завтрак.

Мы рухнули на кровать, и Марфа взобралась на меня, села верхом. Юбка задралась до пояса, а грудь, выскользнув из платья, обнажилась. Я чувствовал жар её тела. По её коже пробежали мурашки, и она прижалась ко мне и мягко прошептала на ухо:

— С днём рождения.

Она выгнулась почти по-кошачьи, и я увидел, как из её рукава выскользнул клинок — маленький и изящный, как шпилька.

Клинок обрушился вниз.

Но я уже не был Тимошкой.

Я поймал её запястья, мои пальцы сжались, словно тиски.

Марфа вскрикнула — не от боли, от удивления. Я перевернулся, подминая её под себя. Тонкий клинок отлетел в сторону и покатился по полу.

Марфа зашипела, теперь уж точно как кошка, и крепко обхватила меня обнажёнными бёдрами.

— Кто тебя прислал?

— Ты должен быть слабым, — ответила она.

В её голосе больше не было мягких и нежных ноток — он был горячим, с хрипотцой.

— Кто ты? — вновь спросил я.

Марфа, или как там по-настоящему звали эту девчонку, лишь улыбнулась. Хотя это было больше похоже на хищный оскал. Как у рыси перед броском.

Но до того, как она ответила, я услышал стук сапог за дверью. Человек пять-шесть, не меньше. В дверь пришёлся тяжёлый удар, а затем раздался грозный голос Аркадия Захарова:

— Тимофей Темников, ты обвиняешься в убийстве Александра Емельянова! Ты выйдешь сейчас же, или я выломаю эту чёртову дверь!

Глава 2

Марфа дёрнулась подо мной, и я крепче сжал её запястья. Она всхлипнула. Я слышал её сбивчивое дыхание, видел лихорадочный румянец на щеках. Янтарные глаза смотрели на меня с желанием и страхом.

Я отпустил её запястье и сжал её горло — осторожно, без нажима, стараясь не причинить боль. Марфа замерла, как зверёк в руках охотника.

— Лежи, не дёргайся, — отчеканил я, смотря ей прямо в глаза. — И всё будет в порядке. Поняла?

Марфа едва заметно кивнула.

В дверь вновь ударили так, что она чуть не слетела с петель.

— Открывай! — прогремел голос Аркадия Ивановича снаружи. — Последнее предупреждение!

Я вскочил с кровати и оказался нагим посреди комнаты. Только сейчас я понял, насколько здесь было душно и жарко. Я бросился к шкафу, быстро накинул рубаху, но проклятые пуговицы никак не хотели попадать в петли. Чёрт с ними! Я схватил штаны, затем спохватился и бросился к кинжалу. Я услышал тихий девичий смешок с кровати.

Уверен, со стороны я выглядел потешно — без штанов, но с кинжалом в руках. Я обмотал его куском простыни, натянул штаны, затем сапоги, в один из которых сунул кинжал. Тут же бросился к шкафу и пробежался пальцами по шершавым обложкам, пока не нашёл письмо, которое тут же запихнул за пазуху под рубаху, ближе к сердцу.

Дверь рухнула с треском, как будто её пробили тараном, и в комнату ворвался Аркадий Захаров. Ворвался в тот самый момент, когда я судорожно пытался застегнуть пуговицы рубахи. Глава семейства был в офицерском камзоле, распахнутом, без шпаги. Его лицо было перекошено от злости.

За ним я видел двоих стражников с арбалетами и ещё одного в тени коридора.

Аркадий Иванович уже собирался что-то рявкнуть, но его взгляд метнулся к постели. Я и сам взглянул туда. На скомканных мятых простынях лежала Марфа — её огненные волосы были растрёпаны, белоснежная кожа сияла в полумраке. От её обнажённой груди и влажных, слегка блестящих бёдер нельзя было отвести взгляда. Я невольно сглотнул.

— Пошла вон, — грубо бросил Аркадий Иванович.

Марфа быстро вскочила с кровати и, прикрывая наготу одеялом, засеменила на выход. Она ловко просочилась мимо стражников и исчезла в темноте коридора.

Аркадий Иванович перевел взглянул на меня — распахнутая рубаха, сбивчивое дыхание и градом валящий пот рисовали понятную картину.

— Ах ты ж… — по-змеиному процедил глава семейства Захаровых. — Значит, теперь деревенских шлюх по кроватям таскаешь?

В его голосе не было растерянности или неловкости. Нет, даже злость ушла. Осталось лишь разочарование.

Я воспользовался короткой заминкой. Поудобнее натянул сапоги, нашёл ремень и застегнул его, поправил рубаху.

— Я готов, — спокойно и уверенно произнёс я.

Аркадий Иванович молчал, лишь жестом велел стражникам отойти. Я шагнул в коридор, не оборачиваясь.

Аркадий Иванович обогнал стражников и повёл процессию вперёд. Половицы скрипели под тяжёлыми сапогами стражи. Марфа, похоже, не избежит хозяйской взбучки. Хотелось верить, что она не будет попадаться никому на глаза, пока всё не уляжется. В том числе и мне. Мне очень не хотелось её убивать.

Я шёл по этому коридору в третий или четвёртый раз, но только сейчас почувствовал сырость и сквозняк, от которого по спине пробежали мурашки. Нет, всё-таки я больше предпочитал тепло женского тела.

Мы спускались вниз по ступеням, и каждый шаг тяжёлых кованых сапог стражников отдавался в висках барабанным боем.

Мы спустились вниз, и меня обдало холодом. Возле стены лежало накрытое брезентом тело. Брезент — старый, потёртый временем, с выцветшим гербом рода Захаровых в углу, где золотая нить уже осыпалась, оставив лишь бледный контур былого величия.

Я знал, кто там лежал.

Рядом с телом стояла Анна Михайловна. Она цеплялась дрожащими пальцами за подол своего платья и тихо, неслышно всхлипывала. Она держалась. Пока не увидела меня. Её глаза тут же вспыхнули. Не слезами, а огнём.

— Ты! — выкрикнула она, и в голосе её была не скорбь, а ярость. — Тебе было мало! Мало! Он ведь подавал надежды… в отличии от тебя…

Она фурией метнулась ко мне. Её рука хлестнула по щеке — звонко, безжалостно. Я не стал уклоняться.

— Ты убил его! Моего… — Анна Михайловна запнулась. — Мальчика! Он был тебе как брат!

Нет, не был.

Я помнил отрывками, как меня прежнего и Сашу приняли в семью. Анна Михайловна никак не могла забеременеть, а Захаровым нужен был наследник… По крайней мере, до тех пор, как она чудесным образом не понесла и не родился Николай. Остальное теперь в прошлом.

Анна Михайловна ударила ещё раз. Кулаком в грудь. И ещё. Слёзы текли по её щекам — горячие и злые. Она била до тех пор, пока её не оттащили двое стражников из моего сопровождения. Я же спокойно стоял и смотрел на неё. Для неё Саша был кем-то важным. Для меня же — убийцей с клинком, прервавшим мой Род. Жалости или сочувствия к таким людям я не испытывал.

Она кричала что-то ещё, но я уже не слушал. Правое ухо гудело как под церковным колоколом. Я ощутил на губах солоноватый вкус и провёл пальцами по лицу. Сильно она мне влепила.

— Пойдём, — быстро произнёс Аркадий Иванович.

Где-то впереди шумно открылись двери в главный зал, куда меня и вели.

Зал встретил меня запахом жжёного воска и старого дерева. Воздух был тяжёлым, натянутым, предгрозовым.

Я внимательно осмотрелся. У стен — стража. Справа — пустые кресла с тканой обивкой. В центре, у очага, на тяжёлом дубовом сидении красовалось знамя рода Захаровых — три белых сосны на сером фоне. Пасмурный, спокойный герб. Пол был выполнен из белого камня, а на стенах висели те же знамёна с трёмя соснами.

Я не мог вспомнить этого зала, а значит, ни разу здесь не был. Зато вот теперь удостоился этой «чести».

Аркадий Иванович уверенно зашагал куда-то в сторону боковой двери. Меня оставили тенью стоять посреди зала, в окружении стражей и бледных огней.

Мне не задавали вопросов, не требовали объяснений. Пока.

Раз уж меня сюда позвали, то Захаровы решили устроить Родовой суд… Может, решить всё поединком? Как аристократ, я имел на это право. Всё равно Захаровы ни за что не поверят, что я только защищался. Да и, фактически, Тимофей проиграл и был убит — это уж тем более объяснить и не получится. Да и желания не было никакого.

Вот только что я буду делать, когда против меня выставят, например, Емельяна — здорового детину с красным носом? Он был добрым мужиком, но команды выполнял без вопросов. Сомнёт меня и всё тут. Я вон едва паренька смог перефехтовать, не в том я состоянии пока.

Тишина вокруг действовала на меня успокаивающе. Дождь за окном почти прекратился. Я с удовольствием слушал, как капли стекают с крыши и размеренно стучат по подоконнику — тихо и почти неуловимо.

Я даже прикрыл глаза.

В этот момент двери сбоку распахнулись. Я услышал, как шуршит платье, а сапоги сурово отбивают марш.

Я открыл глаза. Передо мной, в кресле, как на троне, сидел Аркадий Иванович. Прямая спина, холодный взгляд с едва скрываемой усталостью и недоверием не оставляли мне шансов. Он поймал мой взгляд и сжал пальцы в кулак.

Сбоку от меня, в кресле, сидела Елена. В её волосах всё ещё была зелёная лента, вот только платье на ней теперь было чёрным. Она была бледной, но в её глазах не было слёз. Она посмотрела на меня так, как вдовы смотрят на поле боя — без шанса на прощение.

— Тимофей Темников, — нарушил молчание Аркадий Иванович. — Ты знаешь, за что стоишь здесь?

— Знаю, — ответил я спокойно.

Аркадий Иванович тяжело вздохнул.

— Что ты можешь сказать в свою защиту?

— Только то, — усмехнулся я, — что мне приходится защищаться уже второй раз за день.

Я лукавил, ведь если считать нападение Марфы, то это был третий раз. Но мне не хотелось выдавать рыжую плутовку. Хотя, судя по тому, как легко она ускользнула и исчезла, мне стоило думать только о себе.

— Тебя обвиняют в убийстве воспитанника дома Захаровых, — прогремел могильный голос Аркадия Ивановича. — Нет, не просто воспитанника. Сына одного из союзников. На тебе кровь, оружие в твоей комнате всё ещё тёплое, а ты смеешь смеяться?

Я сделал шаг вперёд.

— Я не отрицаю, что убил Сашу. Но не потому, что хотел, а потому, что он вонзил в меня клинок первым.

Аркадий Иванович стукнул кулаком по подлокотнику.

— Свидетели говорят, что ты дрался с ним! Что ты разозлился, что поражение вывело тебя из себя, и ты…

— Свидетели не были в моей шкуре, — прервал его я.

Аркадий Иванович приподнялся с кресла. Его плечи задрожали, а вены на лбу вздулись. В этот момент заговорила Елена.

— Пожалуйста, хватит, — её голос был тихим и ровным, почти шёпотом, но он холодом пронёсся по залу. — Ты делаешь только хуже.

Ледяная просьба дочери. Ни один отец не смог бы противиться ей.

Я посмотрел на неё — дольше, чем стоило. Она не отвела взгляда, только сжала губы. По её щекам текли слёзы.

Аркадий Иванович сел, тяжело выдохнув.

— У тебя был шанс, Тимофей. Ты мог уехать к Мстиславским — учиться, служить. А теперь… теперь тебя ждёт острог. Ты поедешь не в форме, а в цепях. Без защиты Захаровых ты станешь никем. Никем. Ты это понимаешь?

Аркадий Иванович больше не был зол. Наоборот, на его лице была маска холодного спокойствия.

— Как бывшему воспитаннику дома Захаровых, я дам тебе последний шанс. Хоть ты его и не заслуживаешь. Пойдёшь в армию пехотинцем, и кровью искупишь свою вину.

Для меня эта сцена не была удивительной. Я уже был виновен в его глазах ещё до суда. Может быть, я был виновен, когда родился Николай. А может быть — сразу после того, как родители этого тела погибли во время ритуала.

Я глубоко вдохнул и сказал:

— Тогда полагаю, мне положено последнее слово.

Аркадий Иванович удивлённо вскинул бровь, но кивнул.

Я сделал ещё один шаг вперёд и услышал за спиной лязг металла. Но Аркадий Иванович поднял ладонь перед собой, то ли мне, то ли стражникам.

Я не видел смысла ничего доказывать. Только собирался взять своё. Один из секретов, хранящихся в усадьбе Захаровых.

— Сегодня — день моего рождения и совершеннолетия. День, когда кровь Темниковых должна коснуться Родового алтаря. Я требую своё право.

Аркадий Иванович дёрнулся, как от удара молнии.

— Ты осмеливаешься требовать?

— Да, — холодно отчеканил я. — По закону. По крови. По праву рождения.

Аркадий Иванович встал и шагнул мне навстречу. Маска спокойствия разлетелась на тысячу кусочков. Его лицо покраснело, глаза загорелись.

— Ты — неблагодарный ублюдок! Мы тебя приютили! Дали тебе шанс! И как ты оплатил нам?!

Я не отступил. Ни один мускул не дрогнул на моём лице. Я встретил разразившийся шторм лицом к лицу.

В зале повисло молчание. Несколько слуг, присутствующих здесь, побледнели и отшатнулись. Вряд ли они часто видели хозяина таким. Елена обречённо опустила голову.

Аркадий Иванович раздражённо махнул рукой.

— Пусть так. Твой кусок камня в подвале. Коснись, раз уж желаешь. А потом в цепи. Или, если чёрный дар в тебе чудом пробудится — на имперскую плаху.

На меня не стали надевать цепей. Аркадий Иванович несмотря на явное раздражение, постоянно переходящее в злость, взялся проводить меня к алтарю. Меня окружила стража, и мы спустились в подвал по тесной сырой лестнице, пропахшей плесенью и ржавчиной.

Я аккуратно шагал по скользким ступеням. Аркадий шёл впереди, молча. Я лишь слышал эхо его шагов. Наконец внизу показалась дверь — тяжёлая, железная и зачарованная. Он едва слышно произнёс слова, дверь засветилась бирюзовым и открылась. Аркадий Иванович отступил в сторону.

— Касайся своего «алтаря», — выдохнул он.

Я сделал шаг внутрь. Это была небольшая комната, почти пустая. Только в самом центре был обломок — каменная глыба в трещинах, сколах и грязи. Вокруг неё я видел лишь едва светящиеся руны. Вот и всё, что осталось от рода Темниковых.

— Не тяни, — требовательно произнёс Аркадий Иванович.

Я сделал шаг, потом ещё и встал перед камнем. Со стороны он мог не выглядеть особенным. Честно говоря, даже для меня он оказался рухлядью, забвением. Но я протянул руку. Моя ладонь тут же вспотела, а кончики пальцев задрожали. Я прикоснулся к холодному камню, который тут же потеплел. Пальцы укололо и по ним словно пробежал разряд молнии.

В миг всё исчезло — подвал, камень, люди. Остался только я и голоса. Видения. Я стоял в снегу. Слева гремела битва, справа возвышался огромный замок — дом. Я чувствовал запах гари и магии в воздухе и сжимал в руках знамя. Знамя, почерневшее от времени. Знамя, полыхающее без огня. Горящее аурой. Чёрной. Моей.

Я услышал голос:

— Род признаёт тебя, последний.

Что-то коснулось моего лба. Тёплое и нежное, как поцелуй матери. Я вдохнул и почувствовал, как вся сила, оставшаяся в куске алтаря, тянется ко мне. Её было немного — одна капля. Последняя капля.

Мир вздрогнул. Алтарь дёрнулся, будто пытался ожить. И передал мне силу. Я был оценен и признан достойным.

В этот момент меня вывернуло. Грудь сдавило, а сердце ухнуло куда-то вниз. Всё вокруг почернело, и я видел лишь две чёрные искры. Они пульсировали и жили, как глаза в темноте. Мои глаза.

Очнулся я уже на каменном полу.

— Сдох, что ли? — раздался неуверенный голос стражника.

Я медленно поднялся. Мир перед глазами плыл. Я повернулся и зашагал к выходу.

— И всё? — удивлённо произнёс Аркадий Иванович. — Ради этой пыли мы спускались в подвал?

Но я его не слушал. Я шёл и даже что-то отвечал, толком не отдавая себе отчёта. Смог прийти в себя только на кровати в своей комнате, когда дверь захлопнулась, и я остался один.

Я прикрыл глаза. Я точно видел искры — чёрные, как моя аура. Я пытался призвать их и… ничего не вышло. Лишь к горлу подступила тошнота.

— Твою мать, — сквозь зубы процедил я.

Проклятое тело! Оно не было готово к тому, что дал род. Да, я не был слаб физически, но этого было мало. Слишком мало. Всё тело ломило. Вот только я всё равно был спокоен, удивительно спокоен. Пусть сейчас мне было тяжело, но сердце моё пело. Алтарь отозвался. А значит я мог вернуть былую силу, даже если мне придётся перековать мое новое тело с нуля.

Не знаю как и почему кусок алтаря оказался у Захаровых, да и мне сейчас это было не важно. Об этом я подумаю позже. Главное, что я больше не был пустым. Закрывая глаза, я всё ещё видел две горящих искры — такие красивые и такие чёрные.

Моё наказание затянулось. Два дня я провёл под домашним арестом в своей комнате. Сюда приносили еду два раза в день. Я мог читать книги, разминался, но у дверей постоянно стояла стража, как и под окнами.

Я не терял времени зря. Медитировал, старался привести свой внутренний мир в порядок, но воспроизвести искры собственной ауры так и не смог.

Марфа тоже не появлялась. Похоже, что притаилась где-то в усадьбе, а может, ждала шанса для нового удара. На третий день ко мне пришёл Емельян — здоровенный мужик с красным носом, густой бородой и седыми волосами.

— Ваше благородие, — сказал он удивительно вежливо, — час прибыл. Повозка ждёт.

Я заметил, что в руках он держал тёплую накидку. Не с барского плеча, а серую, простецкую.

— Я это… — замялся Емельян, избегая моего взгляда. — В общем, вот. На улице уже не лето, простудитесь.

Он протянул мне накидку, и я принял её.

— Спасибо.

— Да ладно, — отмахнулся Емельян. — Чего уж там.

Я всё ещё чувствовал лёгкую усталость, но за два дня смог понять лимиты этого тела. Не знаю, как там сложится судьба в остроге, но без ауры делать мне там нечего.

— Сколько нам ехать? — спросил я, закутываясь в накидку.

— Так это… ваше благородие, — удивлённо произнёс Емельян. — Разве Аркадий Иванович вам не сказал? За вами прибыл особый конвой — с зачарованными лошадьми и Подмастерьем.

Подмастерье, значит. В мое время система была почти такой же. Если Кандидат проходил смотр, то становился Подмастерьем. Насколько я знал, ратники сами выбирали себе Подмастерьев, и всегда тех, у кого был талант к ауре. Исключений я не знал. Но за время моего отсутствия многое могло поменяться.

Я только кивнул:

— Веди.

И меня повели. Сначала вниз по лестнице, где на меня надели зачарованные цепи, а затем во двор.

Впереди меня шёл Емельян, а за спиной конвойный с копьём. Повозка ждала меня у главных ворот — с решетками, крытая, запряжённая двумя серыми крепкими лошадьми.

Стражники были молчаливы. Шума совсем не было, лишь ветер свистел вокруг. Я шёл спокойно, с высоко поднятой головой. Не было никаких прощаний или последних слов. Я бросил быстрый взгляд на усадьбу — шторы на втором этаже дёрнулись. Я увидел в окне Елену — в чёрном платье, с прямой спиной и пустыми глазами. Она скрестила руки на груди и молча смотрела мне вслед, как статуя.

Вокруг повозки я увидел дюжину солдат. Вооружены неплохо, но по-разному: у кого-то копьё, у кого-то сабля, у кого-то и вовсе топор. Но броня была крепкой — где-то кожаной, где-то даже кольчужной.

Но больше всех выделялся молодой белобрысый парень лет двадцати пяти. Чем он выделялся? Я чувствовал от него сияющую и даже немного слепящую жёлтую ауру. Каждая аура сосредоточена в первую очередь на боевых качествах и личной силе, и цвет давал мне примерное представление о его характере и личности. Жёлтый значил, что этот парень был невероятно быстр, ловок и внимателен.

Впрочем, тот факт, что я мог понять цвет его ауры, означал одно — он не был особенно силен.

Внимательный, изучающий взгляд серых глаз Подмастерья встретил меня перед тем, как за спиной раздался окрик:

— Полезай давай!

Я лишь усмехнулся и шагнул к повозке, даже не обернувшись назад. Емельян грубо поддел меня под локоть, помогая или, скорее, заставляя залезть внутрь. От дружелюбия не осталось и следа. Дверца с лязгом захлопнулась, и послышался лязг ключей.

Мне пришлось наклониться, чтобы не удариться головой. Внутри пахло сырым деревом, соломой и потом. Свет проникал внутрь сквозь решётки в двери. Они были расположены невысоко, так что я вполне мог смотреть на небо даже со скамьи.

Удивительно, но внутри я был не один. В углу, на противоположной скамье, прислонившись к сырому дереву, сидел другой пленник — ссутулившийся мужчина с длинными спутанными волосами, скрывающими лицо. Вместо одежды на нём был мешковатый балахон, простые штаны и солдатские сапоги. На нём не было ни цепей, ни наручников. Он не шевелился и, казалось, даже не дышал.

— Хотя бы скамейки две, — негромко проговорил я, улыбнувшись.

Повозка дёрнулась и со скрипом тронулась в путь. Я же сел и прислонился к деревянной стенке, чувствуя, как каждая кочка отдаётся болью в моих ноющих костях.

Лошади ржали, люди обменивались короткими фразами. Вскоре усадьба, а вместе с ней и прошлая жизнь исчезли за поворотом. Зачарованные лошади несли конвой вперёд, колеса жалобно скрипели, повозку трясло. Через некоторое время деревья за окнами начали редеть, и я увидел вдали горы. Тёмно-синие, зубчатые, как огромные заснеженные бастионы, от которых захватывало дух.

— Ты их как будто в первый раз видишь, — раздался снаружи голос белобрысого Подмастерья. На этот раз в нём не было никакой иронии.

Он ответственно скакал рядом, постоянно поглядывая на меня снаружи.

— Может быть, и в первый, — спокойно ответил я.

Мы ехали довольно долго. За решетками уже начало темнеть. Спина совсем разболелась, да и в животе заурчало. Из разговоров всадников я смог понять, что Подмастерье после этой поездки собирался в какой-то Орден. И сам он был был «орденским».

Меня немного озадачила фраза «орденский ратник». Орден — это всегда подчинение. В моё время, пусть уже довольно далёкое, все ратники были вольными. Свободные воины, главы родов и офицеры. Похоже, что мир вокруг менялся, и ратники менялись вместе с ним.

Я закрыл глаза, пытаясь снова ощутить чёрные искры. Получалось плохо, но меня это не останавливало. В какой-то момент я практически нащупал то самое нужное ощущение, и в этот миг меня отвлёк голос белобрысого Подмастерья, отдававшего приказы конвою.

Его жёлтая аура засветилась даже сквозь стену как назойливое жужжание. Я выругался и чуть не сплюнул на солому.

Второй пленник за всё время пути даже не шелохнулся.

— Стоять! — вырвалось у кого-то впереди.

Повозка резко дёрнулась, лошади заржали. Я поднялся к окну с решётками, чтобы осмотретья получше.

— Не высовывайся, — пробормотал знакомый молодой голос белобрысого Подмастерья. — Сиди тихо.

Я на миг отпрянул, а когда топот копыт удалился, снова приник к щели. Разглядеть ничего толком не получалось — я видел лишь небо, холмы да деревья.

И то, как по дороге из леса на конвой выскочила дюжина вооружённых людей в разношёрстной одежде.

— Засада! — раздался пронзительный голос Подмастерья. — К оружию!

— Разбойники! — тут же выкрикнул один из конвоиров.

Но я видел другую картину: движения всадников были слишком слаженными, а вооружение слишком хорошим для обычного сброда. Они были вооружены так же, как и мои сопровождающие, и больше походили на наёмников.

За считанные мгновения нападающие преодолели отделявшее нас расстояние. Всадники столкнулись с конвоирами, сталь ударила о сталь и завязалась схватка. Жёлтая аура Подмастерья металась между врагами, оставляя за собой лишь сбитых с ног, поверженных воинов. Конвоиры, воодушевлённые его примером, дрались отчаянно. Я слышал воодушевлённые крики. Казалось, что они справляются.

У нашей повозки остался лишь один стражник — молодой парень с бледным от страха лицом. Он сжимал клинок так, что костяшки его пальцев побелели. Он дрожал, и небольшая связка ключей на его поясе билась о доспех. Она-то мне и была нужна.

— Эй! — крикнул я ему, ударив цепью по решётке. — Открой, или мы все тут сдохнем!

Страх сковал его сильнее цепей. Он лишь покачал головой, не в силах оторвать взгляд от бойни.

— У меня… у меня приказ… — пробормотал он, успокаивая то ли меня то ли самого себя.

Звон металла не прекращался. Бой сместился в сторону, и теперь я не мог видеть почти ничего. Лошади взволнованно заржали.

— Открой! — крикнул я ещё раз. — Я помогу!

Молодой стражник лишь тяжело сглотнул и судорожно затряс головой. И в этот момент мир вспыхнул багровым светом. Меня ослепило. Сгустки маны, слитые в шар чистой, необузданной энергии, с оглушительным рёвом врезались прямо туда, где шёл бой. Взрыв разбросал конвойных как щепки. Жёлтая аура погасла, как задутая свеча.

— Мамочки, — успел прошептать молодой стражник, прежде чем ударная волна докатилась до повозки.

Его отбросило назад. Он с глухим стуком ударился спиной о дверь, заставив всю повозку содрогнуться, и безвольно осел на землю.

В воздухе висел запах крови. Треск магического пламени прерывался лишь стонами раненых и короткими вскриками. Заклинание, прилетевшее откуда-то из леса, изменило ход боя. Желтая аура вспыхнула вновь, но уже не горела, а скорее тлела. Сопротивление было лишь временным.

Я же заметил два холодных, мерцающих маной глаза в чаще леса. И смотрели они прямо на повозку.

Наша единственная защита внезапно стала клеткой.

Из угла раздался низкий хриплый голос моего молчаливого соседа:

— Не дёргайся. Снаружи маг. Это верная смерть.

Совет моего молчаливого соседа был разумен, но бездействие было смертью не менее верной. Оставлять свою жизнь на милость неизвестным наёмникам я не собирался. Не для того я получил второй шанс, чтобы так его пролюбить.

Вот только времени на размышления у меня не было. Следующей целью после конвоиров станет повозка.

Я быстро осмотрелся и задержал свой взгляд на стражнике. Он лежал у повозки без движения, но его пальцы судорожно сжимали ключи от этой проклятой клетки.

Глава 3

Я опустился на корточки перед дверью, прильнув к щели между толстыми прутьями. Пальцы мёртвого стража всё ещё сжимали вожделенную связку железных ключей. Я кое-как протиснул руку между прутьев, но подцепить ключи не вышло. До них было буквально рукой подать, но непреодолимая решётка превращала этот короткий путь в невозможный.

— Чёрт, — выдохнул я, бешено соображая.

И тут же чуть не хлопнул себя по лицу. Пальцы быстро метнулись к голенищу правого сапога, где под потёртой кожей угадывался силуэт кинжала — того самого, который я припрятал после визита Марфы. Тонкий стилет явно подходил для задачи. Никогда не знаешь, когда пригодятся сувениры.

Лезвие блеснуло в скупом свете, пробивавшемся сквозь решётку. Я вновь попытался протиснуться между прутьев, на этот раз используя клинок и стараясь не производить много шума. Металл звякнул о металл. Я замер, прислушиваясь. Снаружи по-прежнему слышались сбивчивые голоса и редкий звон стали. Был шанс, что наёмники уже добивали раненых или обыскивали тела. Нужно спешить.

Я ткнул кончиком кинжала в кольцо, на котором висели ключи. Пришлось немного повозиться, но я смог подцепить кольцо связки, и потянул на себя. Ключи дрогнули, звякнули, но не поддались. Пальцы мертвеца сжимали их слишком крепко.

— Твою же мать, — прошипел я сквозь зубы, прилагая больше силы.

И снова неудача.

Тогда я просто злобно дёрнул связку. Раздался неприятный хруст — несколько пальцев поддались под давлением и высвободили звенящий металл. Связка с лязгом проскользнула по нагруднику стража и упала в грязь в сантиметрах от повозки.

Моя рука и так была выгнута под неестественным углом между прутьев решётки, и каждое движение отдавалось болью в локте. Из глубины телеги донёсся едва слышный хриплый звук. То ли вздох, то ли усмешка. Мой сосед поневоле наблюдал за моей вознёй и, похоже, находил её забавной.

Я снова просунул руку с кинжалом, на этот раз поддевая саму связку. Пальцы дрожали от напряжения. Я, затаив дыхание, медленно, миллиметр за миллиметром, потащил ключи к себе сквозь узкую щель. Железо скреблось о повозку, и каждый звук казался мне оглушительным. Наконец холод металла коснулся моих пальцев. Я ухватил связку второй рукой и отдёрнул руку с кинжалом.

Я плюхнулся на солому, сжимая ключи в потной ладони. Сердце колотилось где-то в горле. Первая часть плана удалась. Впереди меня ждала свобода.

Я бросил взгляд вглубь повозки. Две бледные точки глаз в темноте были устремлены на меня — безразличные и не моргающие.

— Что? — бросил я вполголоса. — Советуешь и дальше не дёргаться?

Ответом мне была лишь гробовая тишина со стороны соседа и приближающийся звук боя снаружи. Кажется, кто-то из конвоиров всё же уцелел и сопротивлялся до последнего. Но моё время утекало сквозь пальцы.

Я перебрал ключи и нашёл самый массивный, похожий на дверной. Вставил его в скважину с той стороны и повернул. Замок с громким, оглушающим щелчком открылся.

Я выдохнул и смахнул пот со лба. Затем приоткрыл дверь, ожидая криков, топота, чего угодно. Но никто снаружи не среагировал. Шум боя теперь доносился откуда-то слева, из-за повозки.

Я медленно, почти бесшумно, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы протиснуться наружу. Холодный вечерний воздух ударил в лицо и донёс до меня запах дыма и крови. Я пригнулся и выглянул наружу.

Картина была безрадостной. Двое конвоиров спиной к спине отбивались от пятерых наёмников. Они были ранены, измотаны, двигались медленно. За их спиной, прислонившись к дереву, стоял белобрысый. Лицо подмастерья было бледным как мел.

Одной рукой он сжимал рану на боку, из которой сочилась кровь, а второй рукой держал клинок. Его жёлтая аура погасла, лишь изредка вспыхивая вокруг стали клинка умирающими искрами. Впрочем, это было временно.

Я медленно спрыгнул на сырую землю.

В голове тут же возник единственный разумный план: пока две группы врагов заняты друг другом, мне следовало тактически удалиться в лес. Желательно подальше от мага. Сейчас никто из нас справиться с ним не мог. Да и помогать собственным тюремщикам — дело гиблое. В столице, судя по комментарию Аркадия Захарова, меня ждало либо заключение, либо казнь. А сражаться сначала с наёмниками, а потом с конвоирами мне что-то совсем не хотелось.

Я уже сделал первый шаг к тени деревьев, как подошвы сапог предательски чавкнули.

— Да что ж такое… — едва слышно прошептал я, заметив движение краем глаза.

Один из наёмников, коренастый детина с двумя зазубренными топорами, заметил меня. Его глаза, тупые и жадные, расширились от удивления, а затем загорелись азартом свежей дичи.

— О, — сипло выпалил он. — А ты кто такой?

Не дожидаясь ответа, он ринулся на меня, раскручивая топоры в руках. Мой гениальный план рухнул в одно мгновение. Выбора не оставалось.

Вот только сражаться небольшим кинжалом против топоров — самоубийство. А я собирался ещё пожить. Взгляд сам собой метнулся к телу стражника у повозки. Рядом с ним всё ещё валялось его верное оружие — длинное, неуклюжее, но смертоносное. Алебарда.

Инстинкты сработали быстрее мыслей. Я рванулся вперёд. Пальцы обхватили шершавое древко. Один из топоров наёмника просвистел в воздухе, пролетев прямо над моей макушкой и взъерошив мне волосы.

— Не попал, — удивлённо хмыкнул коренастый наёмник и сделал несколько быстрых шагов мне навстречу.

Я не стал пытаться что-то выдумывать. Просто резко, со всей дури, ударил его алебардой по ногам. И наёмник не ожидал от меня такой прыти. Да, удар получился так себе, но я попал ему по ногам древком, от чего он споткнулся и пошатнулся, заваливаясь назад.

Одного мгновения мне было достаточно. Я рванул алебарду на себя, крутанул её в воздухе и, не целясь, со всей силы ударил его по голове. Раздался кошмарный хруст, больше похожий на треск ломающихся сухих веток. Ещё до того, как тело наёмника рухнуло в грязь, его глаза остекленели. Я выдернул алебарду и опёрся на неё. По древку стекали алые струйки.

Я тяжело вздохнул и вдруг понял, что вокруг было тихо. Удивительно тихо. Вот только звенящая тишина длилась не больше одного удара сердца. Её разорвал хриплый сдавленный возглас одного из конвоиров:

— Да он же за нас!

Мой неловкий, но эффективный удар стал лучом надежды для израненных, загнанных в угол бойцов. Наёмники не стали нарушать строй после потери товарища, лишь новой яростью обрушились на выживших конвоиров. Решение верное — их преимущество теперь было совсем небольшим.

Я скользнул взглядом по земле, выхватывая детали среди грязи и тел. Алебарда была хороша для одного удара, но для настоящей рубки она была мне непривычна и, честно говоря, неудобна. В двух шагах от меня лежал мёртвый наёмник, а рядом с ним — добротная сабля с прямым клинком и простой гардой. Я отбросил окровавленную алебарду и подхватил с земли клинок. Кожаная оплётка легла в ладонь как влитая.

Я рубанул клинком перед собой. Вес, баланс — всё было иным, не таким, как у моего клинка на дуэли. Но это было привычное мне оружие. Инструмент воина.

На меня уже ринулся второй наёмник, разъярённый гибелью напарника. Он обошел меня сбоку и бросился вперёд, зарычав как дикий зверь. Его крик был полон ненависти. Он ударил резко и размашисто. Я успел среагировать и уйти с линии атаки, качнув корпус вправо. Я не стал блокировать удар, пропустил его мимо себя в пустоту, чувствуя, как лезвие опаляет щеку.

Удар был слишком правильным, оттого предсказуемым.

Мой клинок коротко и резко рванулся вперёд. Он вошёл наёмнику подмышку, в щель между кольчугой и нагрудником, как в мягкое масло. Наёмник ахнул, его глаза округлились от шока и непонимания. Меч выпал из ослабевших пальцев. Я выдернул клинок и нанёс ещё один удар — на этот раз смертельный. Второй враг рухнул рядом с первым.

Всё произошло быстро. Я едва успел вздохнуть. Со стороны это, наверное, выглядело как внезапное преображение: из благородного юнца, неловко махающего алебардой, я в мгновение ока превратился в хладнокровную убийцу. Для меня же это было словно возвращением домой. Это новое тело когда-то всё-таки тренировали владению мечом. Или пытались. И каждый нерв, каждая мышца медленно и нехотя вспоминала забытую песнь стали и смерти.

И мне это чертовски нравилось.

Я не стал ждать и метнулся к конвоирам. Наёмники успели достать одного из них и оттеснили оставшегося бойца ещё дальше. К Подмастерью.

— Сомкнись! — крикнул я ближайшему солдату, парируя выпад клинка.

Он, ошалевший, машинально выполнил команду. Теперь мы стояли плечом к плечу — я и солдат. А за нами Подмастерье. Не союзники, не братья по оружию, а лишь временное сборище тех, кто хотел выжить.

Я двигался механически, стараясь не думать. Парировал удары, подбирал мокрую вязкую землю и бросал её в лицо врагам, бил мыском сапога и использовал финты — всё то, на что было способно новое тело.

Но даже двух быстрых смертей оказалось недостаточно. Мне своим вмешательством удалось лишь сбить натиск наёмников. Их было четверо против нас троих. И они перешли к более осторожной, методичной тактике. Они давили, пусть я и видел их тяжёлое дыхание. В их глазах читалась уже не жадность или азарт, а настороженность и злоба.

Вдруг, наемники стройно отступили. Как по команде. И поле брани затихло.

И одного краткого затишья хватило, чтобы я услышал едва уловимый гул, похожий на рой разъярённых пчёл. Воздух заколебался так, что у меня зачесалась кожа. Я дёрнул головой, пытаясь найти источник этого колебания.

И я его нашёл. В глубине леса, в шагах в двадцати от нас, стояла высокая фигура в чёрном плаще и тёмно-серой робе. Его руки были подняты, и между пальцами клубился и рос сгусток светлой, пульсирующей энергии. Из-под капюшона виднелся лишь острый подбородок и губы, шепчущие неведомые слова. Было понятно — маг колдует. Мана перед ним сгущалась, готовясь к смертоносному выбросу. И целился он прямо в нашу сгрудившуюся кучку.

Я услышал тихую ругань, увидел победный блеск в глазах наёмников. Я и сам понимал: никакая скорость, никакое мастерство с клинком не спасли бы от этого.

— В рассыпную! — громко закричал я, но мой голос утонул в нарастающем гуле.

Бежать было некуда. Укрыться не за чем. Заклинание мага разнесёт и повозку, и нас вместе с ней.

Я второй раз за день тяжело вздохнул и почувствовал в глубине тела не страх или отчаяние, а злость. Всё моё естество, каждый кусочек этого тела сжались в один тугой комок ярости. Я не собирался помирать на опушке забытого леса. Меня, последнего Темникова, убьёт безымянный маг? Да ни за что!

Что-то внутри словно надорвалось. Я увидел, как заклинание сорвалось с пальцев мага. Беззвучно и резко. Вот только из меня в ответ вырвалась волна. Чёрная волна абсолютно всепоглощающей темноты. Воздух вокруг меня словно помертвел, все звуки стали приглушёнными, как из-под толстого стекла.

Шар чистой маны столкнулся со вспышкой тьмы в нескольких шагах от меня. Он не взорвался, не рассеялся, а схлопнулся, будто его никогда и не было. С тихим противным хлёпающим звуком, как мыльный пузырь. Свет сменился на мгновение вспышкой угольно-чёрного сияния, которая тут же исчезла.

Эффект был мгновенным. Маг в плаще отшатнулся, как от невидимого удара. Он вскинул голову, и даже издалека я почувствовал его шок и недоумение. Его заклинание было не просто прервано — оно было съедено, уничтожено на корню.

Наёмники передо мной заморгали, пошатываясь, словно их внезапно хватила морская болезнь. Вот только и меня качнуло, как на палубе корабля. Мир поплыл перед глазами, по губам побежала тёплая солёная струйка. В ушах звенело так, что едва расслышал громкие приказы наёмников. Я тяжело опустился на землю, упёршись ладонью в липкую холодную землю. Сердце колотилось, норовясь вырваться наружу.

Вырваться наружу, вслед за пока сырой, но уже смертоносной чёрной аурой. Сквозь тошноту и звон в ушах, я почувствовал дикий, животный восторг. Вот она. Моя настоящая сила. Та, за которую в прошлой жизни меня предали и оставили умирать.

Я поднял голову, с трудом фокусируя взгляд. Мага уже не было там, где он был мгновение назад. Он растворился в тенях леса, получив неожиданный отпор.

Солдат рядом со мной замер с широко раскрытыми глазами, и на его лице был первобытный ужас.

— Тьма… — одними губами произнёс он.

Вот только момент слабости и страха продлился недолго. Солдат мотнул головой и бросился вперёд, на наёмников.

Я услышал, как сталь ударилась о сталь. Когда я смог подняться и прийти в себя, то увидел мрачную картину: на поле боя больше не было сил, способных к сражению. Двое наёмников отходили в лес, утаскивая раненых за собой. Биться сегодня они больше не собирались.

Я смахнул с лица кровь тыльной стороной ладони. Я всё ещё чувствовал тошноту.

Передо мной лежал последний сопровождающий меня боец. Наёмники всё-таки оставили смертельный подарок. Лишь подмастерье всё ещё стоял на своих двоих передо мной. Его аура больше не светилась, лицо было пепельно-серым, а губы практически синими. Рука, придерживавшая рану, была вся в крови.

Я, пошатываясь, подошёл к нему.

— Вот это дар, — заговорил белобрысый прерывистым шёпотом, — Никогда не видел такого.

Он не спрашивал, что это было. Знал и без меня. Прямо на его глазах я пробудил в себе ауру. Настоящую и чёрную. Он повернулся ко мне, и на его лице не было страха. Лишь усталость и любопытство умирающего воина, увидевшего нечто новое.

— Лучше молчи, — хрипло сказал я. — Побереги энергию.

Белобрысый лишь слабо покачал головой и устало опустился на траву.

— Всё равно не на что тратить, — он с трудом перевёл дыхание и залез дрожащей рукой за пазуху. Пальцы скользнули по грязной ткани, с трудом нащупали что-то, вытащили сложенный в несколько раз лист пергамента с восковой печатью. — Держи. Я не довёз. Всё равно не пригодится. Имя там. Кандидата. Печать подлинная, орден примет.

Я лишь усмехнулся.

— Да у меня своё есть.

Я сам залез за пазуху и нашёл там конверт, в котором красовалось такое же приглашение, как у белобрысого. Я ловким движением пальцев вскрыл конверт и… рассмеялся.

— Слышишь, белобрысый, — сквозь смех произнёс я, — мой конверт пустой. Обманул, зараза.

Я и впрямь смотрел на пустой конверт, даже не удивившись такому исходу. Сашка Емельянов поставил на кон ничто, пустоту. Внутри не было ни одной вшивой бумажки.

Я посмотрел на подмастерье. Его глаза были остекленевшими, пустыми. Голова бессильно склонилась на грудь, а на губах застыла лёгкая, едва уловимая улыбка.

Я покрутил пустой конверт в пальцах, а затем поднял бумагу из рук у мёртвого подмастерья. Кровь впитывалась в приглашение и медленно темнела. Я пробежался по нему глазами. Приглашение было настоящим, всё как положено.

— «Тимур фон Зарин», — прочитал я имя в бумаге.

Первые три буквы имени совпадали с моими. А вот дальше беда. Впрочем, с этим я собирался разобраться позже.

Я спрятал приглашение в свой конверт и закрыл его.

Мне этот орден мог быть полезен, хоть я предпочитал свободу. С помощью него можно было освоиться в мире и не попасть под суд. А то мертвый конвой и выживший я смотрелись как-то уж очень нехорошо.

— Ладно, — пробормотал я и повернулся к телеге, вспоминая, что был ещё один выживший. — Осталось разобраться с соседом.

Дверь всё так и была распахнута, а внутри царила тёмная, зияющая пустота.

Именно из неё послышался скрип. И тяжёлый мерный шаг. Из тени повозки на свет медленно вступил мой сосед по несчастью. Ему пришлось согнуться ещё больше, чем мне, и снаружи он выпрямился во весь свой немалый рост. Я наконец смог как следует разглядеть его.

Длинные спутанные волосы были завязаны в хвост, открыв лицо, иссечённое морщинами и старыми шрамами. Вот только взгляд у него был вовсе не как у старика. Холодный, спокойный, как у хищника. В нём не было ни страха, ни удивления, ни даже благодарности.

Мой сосед медленно, с лёгкостью спрыгнул на землю. Его сапоги мягко утонули в грязи. Он окинул взглядом всё поле боя: разбросанные тела, дымящиеся остатки магии и меня, застывшего посреди хаоса. А затем поправил мешковатую робу левой рукой. Так, что я заметил, что второй руки у него просто не было.

Его взгляд скользнул по павшему подмастерью, а потом вернулся ко мне.

— Для начала неплохо, — произнёс однорукий с лёгкой, почти отеческой снисходительностью, будто оценивая упражнение ученика. — Грязно, много лишних движений, да и ауру рвёшь как портовую девку…, но потенциал есть.

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать каждый пункт своей «похвалы».

А затем как-то по-простому и даже обыденно добавил, оскалившись:

— Давненько я не видел чёрной ауры.

Глава 4

Слова однорукого повисли в воздухе. Вся усталость, вся боль в мышцах и голове — всё ушло, сменившись ледяной концентрацией. Мои пальцы сами собой сжали рукоять сабли чуть крепче.

— Повтори.

Однорукий даже не моргнул, лишь театрально обвёл единственной рукой поле боя: застывших в неестественных позах конвоиров, тело подмастерья, разбросанное оружие.

— Я может и однорукий, но не слепой, — его голос был низким, беззлобным. — Это была не просто вспышка гнева, не выброс эмоций. Аура. Чёрная, что жрёт всё вокруг. Я видел такое лишь раз в жизни, и то в старых свитках, которые не успели сжечь.

Однорукий сделал шаг вперёд. Я не отступил и спокойно смотрел ему в глаза.

— Допустим, — не стал отпираться я. — И что теперь?

— Я не побегу докладывать первому же орденцу и уж тем более сдавать тебя страже или Захаровым, — сухо произнёс однорукий. — Так что не трать на меня свой арсенал уловок. Я не твой враг.

Я нахмурился. Врагами мы и вправду не были. Вот только и доверять однорукому я не мог. И так был ослаблен после сражения.

— У меня к тебе предложение, — произнёс однорукий, остановившись в паре шагов от меня. Его глаза цепко смотрели на меня. — Деловое.

Во взгляде моего соседа по неволе я видел то, что не раз наблюдал у воинов. Сталь. Шрамы на лице и ладони лишь подтверждали моё предположение: передо мной был не разбойник, а воин, умудрённый опытом. И самое главное — знаниями. А знаний о нынешнем мире мне как раз не хватало.

— Я тебя слушаю. — мой голос был спокойным и уверенным, и я не опускал оружие.

Однорукий едва заметно кивнул.

— Что бы ты ни натворил — это с гибелью конвоя не исчезло, не пропало. И то, что случилось сегодня, лишь добавит сроку вес.

Я пожал плечами. Мне вообще-то было всё равно. Я не собирался попадаться. Хотя если меня примут искать, то это несомненно усложнит мне новую жизнь. Захаровы хоть и были местечковым родом, но они имели связи в этом регионе. Я же хоть какими-то связями похвастаться не мог.

— Более того, тебе, беглому аристократу, нужно не только укрытие, — продолжил говорить однорукий, — но и ресурсы, знания, чтобы научиться контролировать тот… подарок, что ты носишь в себе.

— Давай ближе к делу, — поторопил его я.

— У тебя есть пропуск в орден. Используй его. Там имперская власть, тебя никто не достанет, ведь выше неё только небо. И денег в ордене хоть отбавляй.

Я понял, к чему он вёл.

— И ты это говоришь по доброте душевной, верно?

Однорукий усмехнулся.

— Нет. Я хочу выбраться из этой дыры, так что ты возьмёшь меня с собой.

Я задумался. Вариант не худший. Затаиться, восстановить силы, получить знания. Я при этом рисковал — мою чёрную ауру могли обнаружить. Вот только если скрываться, то на самом видном месте. Мне нужны были тренировки, нужны были свитки, нужна алхимия, информация. Но самое главное — время. И орден был не худшим вариантом, чтобы это время выиграть.

— Вот как мы это провернем, — предложил однорукий. — Ты — кандидат из благородного, но опального рода. Я — твой верный оруженосец, сопровождающий тебя для подачи прошения.

— И что, — с явно читаемым сомнением произнёс я, — ратники поверят в эту чушь?

— Поверят, — собеседник уверенно кивнул в сторону мёртвого подмастерья. — У тебя в руках его приглашение, печать подлинная. А уж твоя манера держаться и умение убивать выдают в тебе знатного ублюдка, которого папенька с маменькой от греха подальше решили пристроить в благородный орден.

План в целом звучал складно, и говорил однорукий убедительно.

— Люди видят то, — многозначительно произнёс он, — что хотят видеть.

Я оглядел однорукого с головы до ног и рассмеялся. Резко, грубо и без тени веселья.

— А с чего я должен тебе доверять?

— Потому что в одиночку ты здесь сдохнешь через день, — безжалостно констатировал однорукий. — Не зная дорог, не зная, кого и чего опасаться.

Мне нравилась его прагматичная логика. Да и предложение и вправду звучало неплохо. Вот только доверия однорукий не заслужил. Весь бой он провел в повозке. Не за ним ли приехали добрые молодцы, уничтожившие конвой?

Я медленно, с наслаждением ощущая боль уставших мышц, вогнал клинок в мокрую землю. Чавкающий звук металла прозвучал как точка, поставленная в его предложении.

— Нет, — коротко сказал я, глядя однорукому прямо в глаза.

Он едва заметно усмехнулся и покачал головой. Но в остальном принял мои слова спокойно.

— В орден твой мы вместе под прикрытием не полезем, — продолжил говорить я. — Я найму тебя как проводника. Доберемся до земель ордена вдвоем и уж тогда будем решать, что дальше. Оплата — трофеями с поля боя. По рукам?

Мое предложение не было щедрым, но и не было плохим. Здесь, у наемников и конвоиров было чем поживиться. И раз уж однорукий так хотел добраться до ордена, то я был не против проделать этот путь и взглянуть, кто и что скрывается за этим громким словом.

— По руке, — быстро ответил он.

Я протянул ему ладонь для рукопожатия, на что однорукий удивлённо вскинул брови.

— А, — я осознал, что протянул не ту руку. — Забыл.

Мы крепко пожали руки. Я не отпустил здоровенную, покрытую мозолями и шрамами ладонь, и предупреждающе произнес:

— Предашь меня, и я воткну тебе кинжал в глазницу. Будешь не только одноруким, но и одноглазым.

На суровом, покрытом шрамами лице на мгновение появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Добро.

Я сделал шаг назад и осмотрелся.

— Как звать-то тебя?

— Олаф, — ответил однорукий.

— Тимофей.

Я представился по-простому, без фамилии.

— Давай-ка прибарахлимся, Олаф, — добавил я, довольно потирая руки. — Хорошая сталь на дороге не валяется.

Я бодро зашагал к ближайшему телу.

За спиной раздался тяжёлый вздох.

Краем глаза я следил за Олафом, но он, вздохнув, просто отошёл к повозке и сел, прислонившись к ней спиной. Его поза прямо говорила о безразличии. В целом он был прав — сражался я, так что трофеи в первую очередь мои.

Я выдохнул, вытер ладонью запёкшуюся кровь на лице. Я окинул взглядом поле — больше на нём не было ни врагов, ни союзников, только ресурсы. Я был единственным, кто мог ими распорядиться. Работа предстояла немалая.

Первым делом я подошёл к телу подмастерья. Улыбка на его лице сменилась бледной маской смерти. Я присел на корточки и закрыл его глаза.

— Отдыхай, — негромко произнёс я, а затем забрал его клинок. — Это тебе уже не пригодится.

Вблизи я мог разглядеть герб на эфесе — скрещённые молоты над горной вершиной. Либо метка кузнеца, либо его рода. Белобрысый на дворянина не походил, но чёрт его знает.

Меч у него был полуторный. Прямой, с тяжёлым навершием. Слегка тяжелее простой солдатской сабли, которой я орудовал, но хорошо сбалансированный. Качественная работа. Я без тени сомнения забрал у подмастерья ножны и прицепил их к поясу, затем убрал в них клинок.

Далее наёмники. Я методично обыскивал карманы, отстёгивал оружие и кошельки. Деньги я особо не считал, просто ссыпал всё найденное в один кожаный мешочек, снятый с убитого. Монеты приятно позвякивали.

— Ух ты, — удивленно выдохнул я, когда нашел среди безделушек небольшую золотую монетку.

Она мне точно пригодится.

Следом я перешёл к броне. С себя я сбросил накидку и уже принялся стягивать рубашку, а затем замер — в голову пришла интересная идея. Я взглянул на небольшой кратер в земле, оставшийся от заклинания, и увидел там обожжённые тела. Я поднял накидку, вручённую мне Емельяном, подошёл к яме и накрыл ей одно из тел.

Затем подумал ещё раз и подпалил края накидки черными искрами ауры. Пришлось правда потрудиться, и ещё забросать накидку землёй.

Вряд ли этот детский трюк кого-то обманет, но пусть хоть какое-то время потратят на опознание этого обгорелого трупа. Любой день без погони — уже победа. И ещё не стоит забывать о Марфе, подосланной убийце.

С наемников я снял наручи, кожаный доспех и теплый, хоть и потрепанный дорожный плащ из грубой шерсти.

В итоге я собрал неплохое количество трофеев. Главное — у меня была тёплая одежда и толковый клинок. Всё остальное я могу добыть своими силами.

— Эй, однорукий! — крикнул я, не оборачиваясь. — Не сиди без дела и найди себе сапоги и доспех.

Олаф не ответил, но через мгновение я услышал его тяжёлые шаги. Он молча принялся за работу — без моего рвения, но с методичной эффективностью.

Я же оторвал кусок ткани, ссыпал туда часть блестящих монет и отдал их Олафу.

— Если мы в одном отряде, — проговорил я так, чтобы он понял, — то трофеи делим, как положено.

Однорукий хмыкнул, но спорить не стал.

Я же порылся в седельных сумках у пары лошадей и в итоге на руках имел походный медицинский набор, откуда пахло травами и спиртом. Внутри лежала склянка с мутной жидкостью, немного бинтов, пара пузырьков с чёрным и синим порошком. И всё это, естественно, полетело в мой походный мешок. Ещё был сухой паёк: чёрствые сухари, вяленое мясо, лук и фляга с водой, почти полная. Всё пригодится.

Я стоял посреди поля, тяжело дыша, уже в новом доспехе, с новым мечом на бедре и с мешком трофеев за плечом. Я пах кровью, потом и смертью, даже несмотря на новую одежду.

Олаф к этому моменту уже распряг зачарованных лошадей из повозки.

С ними нас и вправду примут за аристократов. Хотя я им и был.

Олаф нашёл себе простой, но прочный нагрудник без всяких гербов и отметин, а ещё похожий на мой тёплый плащ и крепкие сапоги. На его поясе висела простая солдатская сабля.

— Ну что, ваша светлость, — в голосе однорукого прозвучала лёгкая, язвительная усмешка, — готовы начать наше увлекательное путешествие?

Уже начинало ощутимо темнеть, так что задерживаться здесь смысла не было.

— Время не ждет, — согласился я.

Мы оседлали лошадей и направились в сторону ордена. Олаф вёл. Ведь я, честно говоря, понятия не имел, где этот орден находится.

Выбранные нами лошади были хороши. Не красавцы, но крепкие, выносливые гнедые мерины. И чары, судя по всему, были направлены на выносливость и долгую дорогу. Они не рвались галопом, но их шаг был удивительно мягким и быстрым.

Мы быстро миновали небольшой перевал, оставив за спиной марево над полем боя. Лес сомкнулся вокруг. Лишь тогда Олаф, ехавший чуть впереди, нарушил тишину:

— Будем держаться старой торговой тропы. Она длиннее, но зато на разбойников больше не нарвёмся. И ни на что пострашнее них…

Я лишь кивнул, хотя однорукий видеть этого не мог. Страшных сказок я не боялся. Да и вдвоем мы могли справиться с обитателями леса.

Мы выбрались на старую торговую тропу уже в сумерках. Зачарованные лошади двигались уверенно, их мягкий, быстрый шаг почти не отдавался в костях. Я продолжал ехать чуть позади, держа Олафа в поле зрения. Он правил лошадью с неестественной ловкостью для однорукого, его спина была прямой, а голова постоянно в движении. Он явно сканировал опушки, прислушивалась к лесу.

Мы ехали некоторое время, не обмолвившись ни словом. Тишину нарушал лишь скрип сёдел да редкие крики ночных птиц. Воздух был чистым, холодным и… пустым.

— Этот орден… — первым заговорил я. Мой голос прозвучал хрипло после долгого молчания. — Что он из себя представляет?

Олаф сгрёб плечом прядь волос с лица.

Я, конечно, кое-что помнил об ордене из воспоминаний Тимоши, но это были фрагменты, обрывки.

— Раньше здесь и за горами была вольница, — в голосе Олафа явно послышались нотки ностальгии. — Свободные дружины, княжеские воины. Кто силён, тот и прав.

Я не смог скрыть улыбки. В старые времена так и было. В мои времена, когда род Темниковых только зарождался.

— Но времена меняются. Сильным мира сего понадобилась не сбродная вольница, а армия. Дисциплинированная, управляемая, преданная. В итоге имеем что имеем: самые сильные ратники сидят на цепи из золота, подкрепленной долгом.

Он говорил так, будто рассказывал старую сказку.

Информации было ровно столько, чтобы понять общую картину, и ни капли больше.

— Стой, — внезапно бросил Олаф, резко поднимая руку.

Я натянул поводья. Олаф не двигался, застыв как изваяние, его взгляд был устремлен вглубь чащи справа от нас.

В сгустившихся сумерках я, вслед за Олафом, тоже почувствовал чужое внимание. Что-то быстро приближалось, продираясь сквозь траву и кустарники.

Я положил ладонь на холодную рукоять меча. К треску веток вскоре добавился рык и тяжелое звериное дыхание. Мы с Олафом почти одновременно обнажили клинки.

Из-за деревьев, ломая подлесок, вывалилась стая волков. Небольшая, штук семь-восемь серых, тощих теней с горящими в темноте глазами. Они неслись напрямик, через тропу, не обращая на нас никакого внимания.

Волки не зарычали, не оскалились. Они бежали на износ, поджав хвосты, с понурыми головами. Лишь последний, старый худой волк с седой шерстью, покрытой шрамами, метнул в нашу сторону горящий взгляд.

Одно мгновение и волки скрылись в сумерках на противоположной стороне тропы. Лес снова погрузился в тишину, теперь казавшуюся зловещей.

Олаф медленно повернулся ко мне. Его лицо в сгущающихся сумерках было серьезным и мрачным.

— Волки не просто бегут, — Олаф окинул взглядом темнеющий лес. — Они бегут отсюда. И им не до добычи.

— Так бывает, когда в лесу появляется хищник серьезнее, — согласился я, возвращая меч в ножны.

— Было бы лучше, чтобы ты ошибался.

Олаф немного помолчал, давая мне понять вес своих слов. А я надеялся, что это был не беглый маг, что шел по нашим следам. К полноценному поединку с магом мне еще предстояло подготовиться и самое главное — разобраться с аурой.

Мы отъехали дальше и принялись искать место для лагеря. Ехать дальше ночью было самоубийством. Я нашёл небольшую поляну, прикрытую с одной стороны лесом, а с другой — предгорьем. Место было удобным, а самое главное — незаметным со стороны.

Мы молча разбили лагерь, распрягли лошадей, спрятали их в кустах и развели небольшой, почти бездымный костёр из сухого валежника. Я поделился с Олафом сухарями и водой. Мышцы ныли ужасно, всё тело ломило, усталость накатила такая, что хотелось просто рухнуть на землю и уснуть. Но делать этого было нельзя.

— Я возьму первое дежурство, — поставил однорукого перед фактом я.

Он особо не спорил. Снял сапоги и растянулся на плаще, отвернувшись в сторону от костра. Я же остался у огня один. Пламя трещало, отбрасывая хаотичные тени.

У меня оказалось свободный момент, чтобы разобраться с проявлениями моей ауры. Я прикрыл глаза. Крепко спать этой ночью я не собирался, разве что подремать, когда Олаф сменит меня.

Здесь, в лагере, к нам могли подобраться только с одной стороны. И я был уверен, что замечу угрозу в ночной тишине. Хотя мне бы сейчас пригодились ловушки или толковый маг.

Я старался вновь призвать ауру, представил, как искра за искрой зажигает пламя внутри меня. И что-то щёлкнуло. Дело пошло намного легче, чем в бою. В груди потеплело, в ушах запульсировало, пальцы слегка онемели. И я ощущал, как с каждым ударом сердца внутри разгорается чёрное пламя. Во рту появился привкус железа.

В этот момент я осознал: чёрная аура в новом теле окончательно проснулась. Я понял — пора. И позволил себе медленно, очень осторожно влить силу в ладони. Мышцы напряглись и дрогнули, а пальцы сжались в кулак. Усталость отступила.

С каждым вдохом аура расползалась, пока я не заметил её вокруг себя. Сперва я принял её за порождение собственного разума, за игру измотанных нервов. Но потом заметил: тьма вокруг дышала и надвигалась на лагерь. Из леса на нас смотрели белёсые глаза — не звериные, а хуже. Они не глядели, а копались и лезли в сознание.

Я понял, что что-то пошло не так. Этого здесь быть не должно.

Лошади, привязанные в кустах, забеспокоились, заржали тихо и нервно, а затем принялись бить копытами о землю. Я открыл глаза и увидел, как они жмутся друг к другу и бешено вращают головами.

Олаф вскочил и выхватил саблю. Похоже, что он тоже не спал.

— Чуешь? — прошептал он, не оборачиваясь.

Из темноты деревьев выползло Оно. Тень без тела, принявшая форму — длинное, колышущееся нечто, в котором угадывались когти, светящиеся глазницы и щель рта. Оно стелилось по земле, поглощая свет и звук.

Воздух стал густым, тяжёлым. От холода слегка онемели пальцы, а изо рта валил пар.

— Кошмар… — прошептал Олаф, и в его голосе читалась холодная ярость.

Чудовище метнулось вперёд. Не на меня. На Олафа. Из тени вынырнул коготь, острый и материальный.

Я бросил кинжал в тварь, отвлекая её, и напитал меч черной аурой.

Олаф сделал короткий шаг навстречу Кошмару, и его сабля описала резкую дугу. Сталь встретилась с тенью с оглушительным, противоестественным визгом, будто резали стекло. Коготь отпрянул.

А вместе с ним волна тьмы от Кошмара ударила в меня плетью. Сердце остановилось, а потом забилось в бешеном ритме. Мир вокруг потемнел. Мне в голову полезли когти, забираясь всё глубже и глубже, раскапывая воспоминания до тех пор пока они не наткнулись на холодную, как железо, стену — чёрную стену.

Откуда-то в памяти выползали незнакомые образы. Я увидел, как тело Тимоши холодеет в грязи. Услышал хруст костей от сабли убийцы. Что-то пыталось воззвать к страху внутри моих воспоминаний.

Только память была не моя. И смерти в бою я не боялся.

Я зарычал и взмахнул черным клинком перед собой. Наотмашь. Тьма вокруг меня отступила. Я жадно схватил ртом воздух.

Кошмару хватило моей заминки. Он просто проходил сквозь удары Олафа, меняя форму. Олаф отступал, его дыхание стало хриплым. Очередной призрачный коготь пробил его защиту и впился ему в плечо. Олаф глухо ахнул, и на его лице промелькнула гримаса боли. Сабля дрогнула в его руке.

— Твою ж… — сквозь зубы процедил я и бросился вперед.

Кошмар нависал над одноруким воином как смертный приговор. Сразу несколько когтей материализовались в воздухе.

Вот только Олаф даже не шелохнулся. Он лишь выдохнул пар.

И загорелся. Загорелся цветом стали, выжигающим тьму Кошмара перед ним. Загорелся серой аурой ратника.

Глава 5

Я точно рубанул отвлекшегося на вспышку ауры Олафа Кошмара мечом, отчего тварь завизжала. Высоко и пронзительно. Форма монстра задрожала, поплыла. Часть Кошмара, что была ближе ко мне начала испаряться, съеденная моей аурой.

В этот миг Олаф решительно рванул вперёд. Он сделал молниеносный выпад, и острие его сабли, охваченное серым свечением, вонзилось в одну из бледных глазниц твари.

Раздался звук лопающегося пузыря. Тень взорвалась на сотни мелких черных осколков, которые через мгновение рассеялись в воздухе.

После визга Кошмара тишина леса казалась предательской. Возможно, оттого, что меч опускать я не спешил. Олаф же тяжело дышал и всматривался в темноту. Его аура исчезла так же неожиданно, как и вспыхнула, и теперь я бы никогда не угадал в покрытом шрамами воине ратника. Не было ни одного намека на ауру, настолько хорошо он ее скрывал.

— Что будешь делать? — Олаф повернулся ко мне и вернул мне мой недавний вопрос.

Его аура была сильной. Очень. Даже в мое время он был бы очень силен. А уж теперь, мое нынешнее тело имело ровно ноль шансов против него. Но сражаться я и не собирался. Наоборот.

— Твои секреты меня не интересуют, — честно признался я. — Давай-ка лучше поедим. А то я что-то проголодался…

Через некоторое время мы сидели у костра. Олаф подбрасывал деревяшки, а я грелся.

— Не каждый может выдержать ментальный удар Кошмара, — серьёзно и с уважением произнёс Олаф. — Даже ратник.

В ответ я протянул ему кусок сухаря. Олаф молча принял остатки нашего пайка, благодарно кивнув. Мы ели, глядя на негромко потрескивающий костёр и слушали тишину ночи после битвы.

— К полудню будем на развилке, — спокойно заговорил Олаф, его голос был низким и слегка хрипловатым от усталости. — Свернём к деревне, там можно будет пополнить припасы.

Я кивнул, разминая пальцы рук. Жар огня приятно грел кожу.

— Даже странно, — произнёс Олаф, отломив себе кусок мяса. — Ты совсем не похож на выкормыша Захаровых.

Я лишь безразлично пожал плечами. За последние сутки столько всего произошло, что Захаровы были в конце моего списка интересов. Мои мысли сейчас были заняты увиденным этой ночью.

— Никогда раньше не видел Кошмаров, — честно признался я.

Олаф замер и удивлённо вскинул брови.

— Да ну, ты что ли вчера родился?

— Почти, — усмехнулся я.

В его словах была доля правды, хотя однорукий вряд ли об этом подозревал. Я глядел на огонь: пламя пожирало сухую хвою, выбрасывая в ночь яркие искры.

— Откуда он вообще появился? — спросил я, кивнув в сторону леса, откуда появился кошмар. — Ты ведь сказал, что на той тропе должно быть безопасно.

Олаф тяжело вздохнул, положив единственную руку на колени. Ему потребовалось полминуты, чтобы собраться с мыслями.

— Никто точно не знает, как они появились. Одни верят, что они были тут всегда, прятались в самых глубоких ущельях Уральских гор, как черви в гнилом яблоке, а теперь выползли на свет.

— А другие?

— Другие, — негромко ответил Олаф, — говорят, что это дело рук магов, что они зачерпнули слишком много силы, и теперь мир расплачивается за это.

Я задумался. Обе причины казались вполне реальными. Маги поглощали крупицы энергии мира, мир вокруг них словно искажался, расслаивался, и всё ради того, чтобы пополнить ману, а также расширить свой внутренний резервуар. Аура же у ратника была скорее внутренним огнём, стержнем. Ратник черпал силу изнутри и мог усиливать собственное тело, оружие и броню или направлять ауру наружу, в мир.

Похоже, что за время моего отсутствия мир стал сложнее, и мне ещё предстояло полностью адаптироваться в нём.

— Зачем ты в этих краях? — задал я самый важный вопрос.

Олаф едва заметно улыбнулся, а затем пристально посмотрел на меня блестящими от огня глазами.

— Я хочу истребить Кошмаров и открыть безопасный проход через Уральские горы.

Его ответ прозвучал довольно искренне. По крайней мере, оттенков лжи я в нём не почуял.

— Пойдёт, — я принял ответ Олафа.

Я взял флягу и хлебнул холодной воды.

— По поводу твоей идеи с орденом… — спокойно произнёс я, вспоминая предложение однорукого.

— Чего это ты? — с усмешкой в голосе произнёс Олаф. — Никак передумал?

— Слово незнакомого калеки и наёмника это одно, — серьёзно и без тени сомнения произнёс я. — А слово ратника — совсем другое дело.

Мы немного помолчали. Олаф обдумывал озвученные мной мысли.

— С твоими навыками, — наконец заговорил он, — ты запросто пройдёшь смотр. Только с аурой придётся что-то придумать.

Я лишь пожал плечами. Никаких техник по сокрытию ауры я не знал, мне в своё время они и даром были не нужны. Тогда я не видел причин скрывать свою силу. Зато сейчас я с интересом поглядывал на Олафа, чья аура была надёжно скрыта где-то внутри. Я бы никогда не догадался, что он ратник, если бы он не применил ауру этой ночью.

— Ладно, научу, — проворчал Олаф, тяжело вздыхая. — Да и с твоим стилем боя нужно что-то делать. Смотр-то ты пройдёшь, а вот дальше тебе придётся столкнуться с настоящими монстрами. Как в ордене, так и за его пределами.

— Тогда уговор такой, — подытожил я. — Твои секреты — только твои. Я в них не лезу. А ты в мои.

Олаф кивнул.

— Слово ратника.

— Слово, — ответил я.

На этом наш разговор был окончен. Я отправился спать первым, поэтому прохладное утро встречал с удовольствием. Лес стоял в молочной дымке, каждый звук, будь то щебет птиц или потрескивание веток под копытами наших коней, казался приглушённым и отдалённым.

Я знал: после вчерашней ночи тишина была обманчивой. Мы быстро собрались и вскоре продолжили свой путь. Олаф ехал чуть впереди, как и вчера. Я же внимательно оглядывал повороты тропы и тени деревьев.

Олаф, казалось, читал мои мысли.

— Расслабься, — бросил он, не оборачиваясь. — Днём кошмары не появляются.

Я лишь хмыкнул в ответ. Солнце пробивалось сквозь ветви деревьев и понемногу разгоняло туман. Но даже в обычном и пока мирном лесу было достаточно опасностей и без всяких кошмаров.

Вскоре мы выехали к развилке, а к полудню на фоне высоких заснеженных гор показались первые домишки. Несколько десятков крепких, но пошарпанных изб, явно уже переживших свои лучшие годы. Кое-где шёл дымок из труб, а у загона виднелись редкие фигурки людей.

Вот только мирная картина была лишь на первый взгляд. Едва мы приблизились, как из-за крайних домов появились люди: два десятка мужиков, вооружённых косами и топорами, да пара женщин с тяжёлыми палками. Они выстроились в неровную шеренгу, перекрывая нам дорогу. Их лица были не просто настороженными, они были измождёнными и озлобленными.

— Это ещё что такое? — негромко спросил я Олафа.

Но тот лишь дёрнул плечом. Из толпы вышел старик с посохом. Его борода была полностью седой, а волосы жидкими.

— Что надо?! — крикнул он, его голос был крепким и сильным. — Добра вам тут нет, ироды проклятые! Уходите, пока целы!

Олаф осадил коня. Я медленно подъехал вперёд, примирительно подняв ладонь.

— Мы едем с миром. Ищем ночлега и корма лошадям. Мы не враги.

— Как же не враги! — крикнул один из мужиков, сжимая топор. — То банда наёмников приходит и всё до крошки забирает, то твари по ночам воют. Скоту покоя нет. Убирайтесь!

Мужика поддержали злые голоса.

— Вон!

— Долой!

Я, видя эмоции людей, приблизительно понял, что у них происходило и как можно было действовать дальше.

— Наёмники вас больше не потревожат. Мы с ними разобрались вчера.

По толпе пронёсся недовольный шёпот. Староста с недоверием уставился на меня.

— Врёшь! Их дюжина была, не меньше, а вас двое.

Похоже, что я попал в точку. Видимо, отряд, напавший на караван, успел натворить дел и здесь.

— Была дюжина, — холодно ответил я.

Я достал из седельной сумки несколько одинаковых серебряных колец и показал их деревенским.

Да, кольца ничего особенного не доказывали, но крестьяне вполне могли запомнить украшения у наёмников, если они захаживали к ним в деревню. Глаз у простого люда на серебро и другое богатство всегда наметан.

Затем я вытащил то, что было важнее. Ледяной осколок, что остался от когтя кошмара. Даже сейчас в солнечном свете он переливался чёрным и источал лёгкий морозец.

— И заодно с этим разобрались. Надолго ли — не знаю, но этой ночью вы спали спокойно, не так ли?

Крестьяне замерли. Они смотрели то на кольца, то на неестественный осколок. В их глазах читалась борьба между эмоциями и здравым смыслом.

— Брешешь! — раздался выкрик всё того же мужика с топором.

Вот только, прежде чем народ успел подхватить его слова, староста взмахнул рукой.

— Дай-ка мне то, что держишь в руках, — неторопливо произнёс он, почёсывая седую бороду.

Я спешился, подошёл к старику и передал ему осколок от кошмара. Старик поднял его и осмотрел в утреннем свете.

Он пожевал губы, покачал головой, а затем цокнул языком.

— Дурная сила.

Я молчал и ждал вердикт.

Староста протянул мне осколок обратно. Я забрал его. Цепкий старый взгляд пробежался по моей экипировке, остановившись на мече.

— Ладно, — пробормотал он. — Похоже, что вы и впрямь подсобили с одной проблемой.

— Игнат Иваныч! — раздался неунимающийся голос из-за спины старика. — Может, брешут?

— Как же, — протянул старик, а затем закатал рукав простой рубахи.

У него чуть выше локтя красовалась чёрная застывшая отметина, от которой шёл морозец. Похоже, что старик был боевитым, раз уж смог пережить столкновение с кошмаром.

— Проходите, — проговорил Игнат Иванович. — Нервы у всех и так не к чёрту, но гостей гнать тоже не дело.

Он махнул рукой, и разношерстная шеренга медленно и нехотя расступилась. Олаф тоже спешился, и мы вдвоём, следуя за неторопливой походкой Игната Ивановича, въехали в деревню. Нас встретили пристальные, полные страха и любопытства взгляды.

Игнат Иванович держался сдержанно, но когда с моей стороны в ход пошли монеты, тут же немного расслабился. В итоге коней мы оставили под присмотром у местных и договорились, чтобы их накормили и привели в порядок.

Как только народ убедился, что с нами можно иметь дело, жизнь в деревне потекла своим чередом. Мужики, ещё недавно державшие в руках топоры и вилы, разошлись по дворам, женщины бросали на нас быстрые взгляды и спешили к колодцам и печам. А из домов повыскакивали деревенские ребятишки, с любопытством рассматривающие нас и шмыгающие меж деревьев и заборов стайками воробьёв.

Местным потребовалось некоторое время, чтобы определиться с тем, где остановить нас на постой. В итоге староста привёл нас к крайнему, простецкому дому под широкой крышей. Мы остановились у старенького покосившегося забора. Из сеней вышла хозяйка, женщина лет тридцати в простом, но чистом платье, подпоясанном цветным тканым поясом. Её русые волосы были убраны под платок.

— Марина, — громко обратился к ней староста, — примешь гостей?

Женщина была красивой. Не такой, как изнеженные аристократки. Статная, с полной грудью и холодными светло-голубыми глазами, которые смотрели на нас с легко читаемой усталостью.

Она долго смотрела на нас, задержав взгляд на мне.

— Приму, — выдохнув, произнесла Марина.

— Вот и славно, — произнёс староста. — Оставайтесь с богом.

Игнат Иванович развернулся и споро зашагал к центру деревни.

— Проходите, — позвала нас Марина.

Дом оказался крепким, но бедным. Резные наличники на окнах почернели от времени, поленница уложена как попало. Было видно, что тут не хватало крепкой руки.

Мы прошли в дом. Марина молча кивнула на лавку у входа.

— Сапоги снимайте, в доме чисто.

Внутри и правда было чисто, здесь царил идеальный порядок. Пахло молоком и сушёными травами, развешанными пучками под потолком в сенях. Сам воздух был тёплым.

Мы разулись. Я протянул хозяйке несколько серебренников.

— За беспокойство.

Она посмотрела на монеты, потом на меня. В её взгляде мелькнуло что-то горькое.

— Не нужно, — холодно произнесла она и закрыла мою ладонь пальцами. — Кровь на них чужая, а слёзы…

Я убрал монеты в карман, чувствуя неловкость. Олаф молча наблюдал, прислонившись к косяку.

Мне такое положение дел не нравилось, нахлебником я никогда не был и становиться не собирался.

— Тогда мы отработаем, — предложил я. — Во дворе по хозяйству поможем.

Марина смерила меня долгим взглядом, взвешивая решение.

— Руки-то у тебя городские, — заметила она. — Не отсохнут?

Я бросил быстрый взгляд на Олафа, прежде чем ответить.

— У меня — нет, — ухмыльнулся я.

— Очень смешно, — прокомментировал мою шутку Олаф.

Впрочем, я и так понимал, что работать скорее всего придётся мне, однорукому будет неудобно.

— Проверим, — тихо произнесла Марина.

Я оставил вещевой мешок в доме, скинул плащ и направился во двор. Олаф, как я предполагал, молча устроился на завалинке, прислонившись спиной к стене и прикрыв глаза, подставив лицо солнцу. Вид у него был беззаботный.

Первым делом я направился к поленнице, где валялся тяжёлый колун. Работа закипела. Солнце припекало спину, а я с наслаждением чувствовал, как усталость наполняет мышцы. Вот только, когда я в очередной раз занёс топор, то услышал спокойный голос Олафа.

— Колун в левую руку возьми и корпус доверни.

Я от его тона чуть не промахнулся и не вдарил себе же по пальцам. Я обернулся. Олаф даже глаз не открыл, так и сидел, ловя лучи солнца.

— Ты серьёзно?

— Тебе же не сложно, — резонно заметил он. — И за дыханием следи.

Первый импульс был послать его куда подальше. Но я видел, как он рубился с Кошмаром. Глупо было отказываться от уроков того, кто явно знает больше. Не уверен, почему однорукий решил устроить тренировку. Но я перехватил топор, развернулся и обрушил его на… колоду вместо полена.

— Твою мать, — негромко выругался я.

Я промахнулся.

— В первый раз бывает, — совершенно серьёзно проговорил Олаф, явно припоминая мне слова, сказанные в избе.

Колоть левой рукой оказалось в разы сложнее, пришлось прикладывать намного больше усилий, да и в целом быть внимательнее. В итоге я взмок и устал, пока седовласый наставник наслаждался покоем и изредка оставлял комментарии под руку. Дельные, конечно, но от того не менее раздражающие.

Вскоре я услышал осторожный шорох и обернулся, ожидая ехидного комментария. Но это был не Олаф. Из-за угла избы один за другим показались пятеро деревенских ребятишек. Точнее, пять разных лохматых голов. Они, затаив дыхание, смотрели на мою работу.

Я же специально остановился, чтобы дети могли подойти. И они осторожно приблизились.

Самому старшему, коренастому парнишке, было лет десять. А младшая, девчонка с двумя торчащими в разные стороны косичками, едва ли доходила мне до пояса.

— Дяденька, а ты кто? — девочка с косичками оказалась самой смелой.

Вот только ответить на ее вопрос я не успел. Дети, услышав подругу, тут же завалили меня новыми вопросами.

— А ты сильный? — тут же вступил старший, пытаясь казаться взрослым и суровым. — Можешь медведя победить?

— А это твой меч? — третий, тощий как щепка и смуглый пацан, показал пальцем на клинок, лежащий на лавке у дома. — Он настоящий? Можно потрогать?

Я ухмыльнулся, воткнул топор в колоду и вытер лоб.

— Меч настоящий. Но трогать нельзя. Острый. А медведя… если придется, то смогу.

В этот момент из-за моей спины раздался спокойный голос Олафа. Он так и просидел на завалинке весь день. Прям как сказочный персонаж.

— Чтобы победить медведя, нужен не меч, а голова.

Дети тут же переключились на него, как воробьи на крошку хлеба.

— А ты кто? Ты его брат? — дети тут же начали забрасывать Олафа вопросами.

— Оруженосец, — невозмутимо ответил Олаф.

— А почему у тебя одна рука? Тебе вторую медведь отгрыз? — с неподдельным ужасом и любопытством спросила девочка.

Олаф не смутился. На его суровом лице даже проступило подобие улыбки.

— Нет. Я её… оставил одному очень вредному дракону на память. Чтобы он не забывал, кто к нему в гости приходил.

Глаза у детей стали круглыми, как блюдца. Миф мгновенно вытеснил скучную реальность.

— А покажи, как сражаться! — взмолился старший парнишка. — Ну пожааалуйста!

Олаф посмотрел на меня, вздохнул и с преувеличенной неохотой поднялся с завалинки.

— Ладно. Смотрите.

Он подобрал с земли две примерно одинаковые по длине палки. Одну оставил себе, другую протянул мальчишке.

— Первое правило. Увидел врага — не беги на него сломя голову. Стой вот так.

Он встал в простейшую стойку, развернув корпус и отставив ногу назад. Дети тут же, сбиваясь и толкаясь, попытались повторить.

— Второе правило. Защита. — Олаф медленно, с преувеличенной театральностью, сделал палкой движение, отводя воображаемый удар. — Видишь, как я отвожу удар в сторону?

Он минут пять показывал им базовые, простейшие движения, больше похожие на игру. Детишки визжали от восторга, тыча друг в друга палками. Я в это время продолжал колоть дрова. Картина была почти что сказочной. Грозный однорукий воин терпеливо обучал деревенскую малышню азам фехтования под аккомпанемент моих ударов топором.

Наконец, запыхавшиеся и счастливые, дети с визгом разбежались, обещая собрать «самую сильную дружину в деревне».

Когда дров было наколото с горой, я перешёл к следующей задаче: сходил к колодцу и натаскал Марине чистой воды в бочку.

И только после этого снял мокрую рубаху и окатил себя водой, чтобы освежиться. Она была ледяной. Я невольно поёжился, у меня перехватило дыхание, а по коже побежали мурашки.

Следом я перешёл к забору, и здесь началось самое сложное. Доски-то я нашёл, как и гвозди, всё это легко решалось с помощью пары медных монет. Вот только Олаф, вроде бы отставший от меня, когда я носил воду, решил вновь усложнить мне задачу.

— Молоток в левую руку, — коротко бросил он.

— Опять?

— Не опять, а снова, — многозначительно произнёс однорукий.

Однорукий явно видел в моих действиях смысл, и советы давал не из злорадства. Да и он за всё время ни разу не тыкал мне носом в мой возраст, он для него, судя по всему, был безразличен. Мы общались на равных, как ратник с ратником. Ну, или почти так. Так что забор я чинил, орудуя в основном левой рукой.

Чего это мне стоило? Отбитых пальцев, одеревеневшей спины и задубевших мышц.

Вот только в разгар моих мучений с забором ко мне вышла Марина. В руках она держала глиняную кружку.

— Выпей.

Я принял кружку и сделал глоток. Это был квас. Тёмный, пахнущий хлебом и мёдом. Я выпил залпом. И это был лучший напиток в моей жизни.

— Спасибо, — сказал я, возвращая кружку.

Марина, однако, замерла, внимательно глядя на мой торс.

А затем сделала небольшой шаг ближе и коснулась холодными пальцами моей разгорячённой груди.

— Совсем свежий, — прошептала она, пробежав пальцами по шраму.

Я про него совсем забыл. От её пальцев по моей коже пробежали мурашки, а усталость уступила место тёплой волне энергии. Мы некоторое время просто молчали.

— Прости, — тихонько прошептала Марина, спохватившись и одергивая руку.

Она развернулась и быстро зашагала в дом. Я же с удовольствием смотрел на её покачивающиеся бёдра.

В животе заурчало. Солнце уже катилось за горизонт, и я понял, что целый день ничего не ел и ужасно голоден.

С забором я закончил до темноты, что считал неплохим достижением. Ещё раз окатился ледяной водой и накинул на себя уже высохшую рубаху.

В этот момент к избе пришёл староста, Игнат Иванович. Он шагал, опираясь на трость, больше похожую на посох.

— Хорошо поработали, — уважительно подметил он, окидывая взглядом плоды моей работы.

Он осмотрел двор и взглянул на меня и Олафа.

— Хотели чего? — спросил я.

— Да это… — кашлянул Игнат Иванович. — На ужин позвать. А то как-то не с той ноги начали.

Не знаю, что сработало — мой труд или кто-то принёс новости с большой дороги, но поесть я был не против. От одних слов о еде у меня свело желудок.

— И Марину с собой берите, — тут же добавил староста. — Вместе веселее будет.

Марина согласилась, так что мы заперли избу и втроём пришли в гости к старосте.

Жил он в доме побольше и поновее, но не прям намного. Нас у самого входа взяла в оборот боевитая старушка — жена Игната Ивановича, и я сам не заметил, как мы оказались в избе, сидящими за массивным дубовым столом, сколоченным из грубых досок.

Вокруг гудели разговоры. Олаф общался с Ильёй, тем самым мужиком с топором и, по совместительству, зятем Игната Ивановича. А женщины, включая Марину, накрывали на стол и сновали между залом и кухней.

Пахло невероятно вкусно. В центре стола дымилась огромная кастрюля с ухой. Пахло не просто рыбой, а наваристым бульоном с травами. Когда Марина начала резать краюху ржаного хлеба, то хруст стоял такой, что уши заложило.

Ну а уж от вида сала, густо посыпанного крупной солью и чесноком, у меня вовсе потекли слюнки. Женщины внесли вареную картошку, от которой валил пар, и еще несколько глиняных блюд с закусками, и староста довольно кивнул, давая команду к ужину.

Ел я жадно и молча, смакуя наваристый бульон и мягкую рыбу. Я чувствовал, как тепло разливается по животу, прогоняя всякую усталость. Даже Олаф, обычно сдержанный, с заметным удовольствием макал хлеб в уху.

Я же уже смаковал слегка подкопчённое сало, чувствуя, как оно буквально тает во рту. Первым нарушил тишину Илья.

— Спасибо вам, что разобрались с нечистью. — сказал он, отпивая из кружки кваса. — У меня три овцы за месяц сдохло. Наёмники-то хоть скот не трогали.

— Это ещё что, — заговорил Игнат Иванович. — Как бы солдат на постой не прислали.

— А что? — поинтересовался я. — Есть причина?

Игнат Иванович нахмурился и внимательно посмотрел на меня.

— А что ж нет, всегда есть, — шмыгнул он. — Орденские-то на укрепление рубежей опять подать увеличили, с кошмарами никак не справятся.

— Что там, — усмехнулся Илья, — нам бы хоть разбойников поменьше, и то радость.

Я слушал внимательно, поглядывая на местных мужиков. Мир их глазами был простым и жестоким: угроза хозяйству, налоги да невидимые твари по ночам. Их не интересовала большая политика, их интересовало то, что у них забирают последнее.

— А вы, значица, в Орден как раз путь и держите? — вдруг спросил староста.

— Да, — ответил я.

И тут же неожиданно встретил взгляд Марины. В тот миг, когда наши глаза пересеклись, я прочитал в её взгляде настоящую бурю эмоций. Быструю вспышку, погасшую практически сразу.

Олаф принялся расспрашивать местных о последних новостях и окрестностях, узнавал цены да прочие полезные в быту вещи. Я же ещё несколько раз за вечер ловил на себе взгляд Марины. Ужин закончился, селяне, поблагодарив нас ещё раз, принялись расходиться по своим домам.

Олаф ушёл рано, сославшись на усталость. Я же подождал, пока Марина уберёт со стола, и мы вместе зашагали в сторону её избы.

Снаружи уже была ночь. Холодная и ясная. Луна заливала серебристым светом бревенчатые избы.

Мы шли молча, наслаждаясь прохладной тишиной. Зашли во двор, и я уже думал, что мы направляемся к избе. Но я ошибался.

— Поможешь ещё кое с чем? — тихо спросила Марина.

Её голос прозвучал как-то по-новому, свежо, без привычной усталости.

— Конечно, — согласился я, чувствуя, как внутри растет напряжение.

Мы миновали избу и подошли к небольшому, почти игрушечному сарайчику, который я в суете дня и не заметил.

Марина отодвинула щеколду, и дверь с лёгким скрипом поддалась. Наружу пахнуло старым деревом, пылью и сухим сеном.

Она шагнула внутрь, я последовал за ней.

В центре сарайчика Марина остановилась и обернулась. Её движения были медленными, пальцы дрожали. Она развязала узел платка и сбросила его. Русые волосы тяжелой волной рассыпались по плечам, отливая в полумраке серебром.

Затем её пальцы развязали тканый пояс. Он с тихим шуршанием упал на сено. Марина сделала шаг ко мне, и я ощутил исходящий от неё жар. Она подняла взгляд, и её светло-голубые глаза заблестели.

Во мне разлилась волна тепла. Я не смог устоять перед этим безмолвным приглашением. Моя рука сама потянулась к её щеке. Кожа была удивительно нежной. Я поцеловал её.

Марина едва слышно застонала. Её податливость разожгла во мне огонь. Я скользнул пальцами вниз, нашёл подол её простого платья и, не встречая сопротивления, медленно задрал его, обнажая гладкие, упругие бёдра. Под моими пальцами кожа казалась бархатистой и тёплой. Марина вздрогнула и прижалась ко мне, выгнув спину.

— Я так давно не чувствовала себя… живой, — раздался горячий шепот Марины.

В ответ я мягко повалил её в сено, погребая обжигающее женское тело под собой. Вскоре сладкие стоны Марины наполнили ночную тишину.

Глава 6

— Ну как тебе? — я протянул Олафу лист бумаги с тремя выведенными в ряд буквами.

Олаф взял листок и тут же скривился так, будто унюхал тухлятину, и положил его на стол.

— Как детские каракули. Я что, ради этого ягоды черновника для тебя собирал? Или ты думаешь, что никто не заметит твоих закорючек под имперской печатью?

Я лишь пожал плечами и взглянул на листок.

— Лучше сейчас все равно не сделать…

Но Олаф был прав. В приглашении в Орден была своя структура. Более того, у писаря, который занимался этим документом четко прослеживались как своя рука, так и свои засечки и привычки. Поэтому как бы ни были красивы мои завитушки, любой более-менее приличный служащий заметит разницу.

— Зря всё утро возился, — я скомкал бумажку. — Хорошо хоть, что не на самом приглашении тренировался.

Мне, конечно, было жаль, что не получилось красиво затереть и подправить имя, в котором были совпадающие с моим буквы, но делать было нечего. К сожалению, хирургические инструменты да подручные средства были плохой помощью в подделке документов. Да я таким никогда и не славился.

Я достал из-за пазухи конверт.

— Тогда пойдём сложным путём.

Я развернул пергамент, прижал его пальцами к столу и с хирургической точностью принялся работать ланцетом. Олаф молча смотрел за моими усилиями.

Кончик ланцета скользил уверенно, аккуратно стирая ненужные буквы тонкими, почти незаметными линиями. Я не пытался подделать почерк, я лишь ещё немного портил письмо, создавал видимость случайной помарки или ошибки писца, которую потом кое-как исправили. Мой конверт и само приглашение и так прошли через настоящую бойню и были не в лучшем виде, одна лишняя помарка ничего не изменит.

Через несколько минут от «фон» в имени в письме не осталось и следа, в приглашении теперь красовалась лаконичная неброская запись.

— Тимур Зарин, — триумфально произнёс я. — Или, по-простому, Тим.

Я взглянул на Олафа. Однорукий задумчиво почесал заросшую щеку .

— Как и договаривались, — напомнил ему нашу легенду. — Дворянин. Опальный, ныне небогатый и без связей. Случается, что в документах у таких закрадываются ошибки. А если поймают, то просто признаюсь. Да, поправил, чтобы родственнички не узнали о сбежавшем сыне.

— Дай-ка сюда, — требовательно проговорил Олаф.

Я отдал ему письмо, и он, внимательно прищурившись, вглядывался в текст. Он так и стоял некоторое время, разглядывая мой труд.

— Может сработать, — наконец дал он своё одобрение.

Он отдал мне письмо и зашагал из избы наружу. За спиной скрипнули петли двери. На улице уже было солнечное утро, так что нам пора было собираться и ехать.

Я нагрел воск свечой и вернул печать на место. Теперь конверт был запечатан.

Я вполне мог попасть в Орден своими силами. В конце концов, аурой я владел. Вот только был один нюанс: смотр проходил раз в год. Это значило, что я терял не только двенадцать лун тренировок и знаний, но и ответы на свои вопросы.

Я собрался, оделся и вышел во двор, и сразу же сощурился от яркого и тёплого солнца. Меня встретили утренние звуки просыпающейся деревни: мычание коров, скрип колодезного журавля, тихие и сдержанные разговоры.

Я направился за лошадьми, и через полчаса уже стоял у избы в полной готовности. Олаф показался на горизонте. Однорукий тащил за спиной тяжелый мешок.

В этот момент я услышал, как за спиной скрипнули доски.

— Уходишь? — голос Марины был хриплым ото сна.

— Да, — обернулся я. — Нам пора, Орден ждёт.

Марина не стала ничего говорить, её взгляд был спокоен. Без вчерашней страсти, но и без привычной усталости. Она лишь подошла чуть ближе и протянула мне маленький, туго скрученный пучок сушёных трав, перевязанный нитью.

— От дурного глаза, — прошептала она. — И от всякого…

— Я в это всё не верю, — усмехнулся я. — Сглазы, приметы, обряды… Я сам определяю свою судьбу.

Марина не стала вздыхать или убеждать. Она просто взяла и бросила связку трав прямо в меня. Резко и без размаха. Я среагировал и инстинктивно и поймал пучок. Возникла пауза.

Я с удивлением смотрел на Марину, а она сначала просто улыбнулась, а потом взяла и расхохоталась. Душевно, сердечно и по-настоящему. Я лишь покачал головой, но сушёные травы возвращать не стал. В терпко пахнущем обереге я узнал зверобой и полынь, а они вполне могли пригодиться в дороге. Только зверобой был не с жёлтыми лепестками, а с серебристыми.

Марина ушла в дом, а ко мне подошёл Олаф.

— Купил у старосты еды в поход, — спокойно произнёс он, игнорируя увиденную им сцену. — Мало ли как дело в крепости сложится.

Вот так, под разговоры, а затем и под весёлое щебетание выскочивших на улицу детей, мы покинули деревню. Днём ехать по тропе было одно удовольствие, по крайней мере поначалу. А вот когда мы выехали из леса, то начали всё чаще и чаще сталкиваться с караванами, всадниками и прочими путешественниками.

Когда перед нами показались два всадника в крепких кольчугах и с отменными саблями, Олаф едва заметно напрягся, хотя они не спеша проезжали мимо, лишь невзначай профессиональным взглядом скользя по встречным путникам.

— Знакомые? — спросил я, когда мы отъехали подальше.

Олаф лишь удивлённо посмотрел на меня.

— Это ратники. Ты разве не заметил нашивок?

Я лишь покачал головой. Никаких нашивок я не заметил. А вот у следующего отряда я увидел нашивки в виде ворона. А следом, когда мы проехали ещё несколько вёрст и оказались на тракте, то мимо нас проезжали и ратники, и ополченцы.

— У ратников три ступени, — негромко произнёс Олаф, пропуская очередной патруль. — Первая — вороны. Затем волк и медведь. Задачи и сила на каждом уровне отличаются.

Надо же… А в мое время силу ратников отмечали звездами. Семью. Было как-то понятнее.

Олаф обернулся и добавил:

— Раньше тут было спокойнее…

В итоге, когда солнце оказалось в зените и начало сильно припекать, мы решили остановиться на постоялом дворе, чтобы напоить лошадей и переждать жару. Здесь, как и на тракте, царило заметное оживление.

Я же обратил внимание на невысокого коренастого мужика с густой чёрной бородой и блестящей на солнце лысиной. Он громко ругался, сдирая какие-то бумажки, расклеенные по всему постоялому двору.

— Твою мать! Да как уже надоели! Сколько можно, уже каждая собака видела эти бумажки!

Олаф ушёл собирать информацию на постоялый двор, поэтому мне было особенно нечем заняться.

— Стряслось чего? — скорее из скуки спросил я.

— Как не стряслось! — тут же среагировал бородач. — Понаклеили! Пропало это, пропало то! У меня на той неделе бочонок пива спиз…

Бородач осёкся и бросил взгляд в сторону. Я проследил за направлением и увидел, как в тени дерева расположился небольшой отряд. Пять бойцов небрежно опирались на копья, во главе с командиром с обветренным лицом, который как раз смотрел на мой разговор с бородачом. Бородач под суровым взглядом решил смягчить слова.

— …потеряли бочонок пива. В общем, лучше б его нашли, а не вот эту, — он сунул мне бумажку, на которой я смог разглядеть только зарисовку какой-то девчонки.

— Ничего так, — хмыкнул я, глядя на светлые волосы и отдающие золотом глаза. — Аристократка, что ли?

— Как же, — пробурчал бородатый. — Аж целая невеста княжеская. Из-за неё не только Цитадель с ратниками на уши подняли, но и Уральск. А княжество-то немаленькое!

— Ну, подняли и подняли, — безразлично бросил я.

Для меня слухи и проблемы в княжестве создавали отличный шум, в котором могли затеряться двое ратников. Но это ещё означало, что проверки по всей дороге будут жёстче.

Через какое-то время вернулся Олаф.

И моя мысль подтвердилась. Наблюдавшие за моим разговором с бородачем стражники преградили нам дорогу до того, как мы успели покинуть постоялый двор.

— Эй, — командир, тот что с обветренным лицом, остановил нас движением руки. — Куда путь держите?

Голос у него был хриплый и немного отстранённый. Олаф, ехавший спереди, заговорил первым. Его голос внезапно стал простоватым, как у старого, видавшего виды слуги.

— Как же, в Орден, ваше благородие, молодого барина на смотр везу.

Он не спеша полез за пазуху, словно разыскивая что-то в недрах одежды.

— А это не вы, случаем, на прошлой неделе волчью стаю у хребта били? — вдруг оживился он, глядя на командира. — Слышал, славно потрудились. Зверьё, говорят, такое, что не отобьёшься.

Командир на мгновение отвлёкся, на его лице промелькнуло самодовольство.

— Было дело, — буркнул он, но тут же опомнился. — Документы.

Я достал конверт с приглашением и передал Олафу. Он принял конверт и передал его командиру. Тот бросил быстрый взгляд на бумагу в конверте, потом на Олафа и, наконец, на меня. Немного помолчал и почесал кончик носа.

— Ладно, езжайте.

Мы проехали вперёд, не оборачиваясь. И вскоре постоялый двор вместе с воинами скрылся из виду.

Дорога начала меняться. Сначала мы стали обгонять тяжёлые, скрипящие телеги, гружённые бочками и мешками, потом появились всадники: воины, гонцы, торговые приказчики. А вскоре впереди, в разрыве между холмов, показалась крепость.

— Ярмут, — тихонько произнес Олаф.

Я осознавал почему крепость передо мной носила такое название. Это был исполин, вырубленный из самой горной породы, который не терялся даже на фоне заснеженных верхушек гор. Двойной ряд зубчатых стен из тёмного, с лёгкой синевой камня вздымался к небу. Шпили сторожевых башен блестели в лучах солнца. У подножья стен кипела жизнь, растекаясь по долине целым городом. Я видел деревянные, каменные и железные крыши, высокие и небольшие домишки.

— Тим, — обратился ко мне сокращённым именем Олаф. — Помни главное: говори мало, смотри свысока. Хотя тебя этому учить и не надо.

— Справлюсь, — уверенно сказал я.

Впереди на фоне исполинских синих гор показалась наша цель. Сначала это была просто тёмная полоса на горизонте, но с каждым шагом она росла и обрастала деталями.

От вида гор и Ярмута у меня аж перехватило дыхание.

— Ну что ж, — усмехнулся я. — Пора посмотреть, что скрывается за стенами.

Олаф не ответил. Лишь кивнул, поправил плащ и ускорил шаг своей лошади. Его взгляд был прикован к приближающимся воротам.

На подъезде к стенам мы начали тонуть в хаосе. Люди суетились, проверяя груз, отчего подводы скрипели, а голоса сливались в единый гул. Воздух гудел от энергии сотен людей, одержимых одним желанием — попасть в город. Мы влились в бесконечную реку, медленно текущую к высоким, окованным железом воротам.

Здесь, вплотную, стены казались ещё выше и неприступнее. А ещё появились дружинники в протёртых, но прочных кольчугах с гербом в виде корней дерева на наплечниках.

— Княжеские, — подсказал Олаф.

Они грубо расталкивали толпу, создавая подобие очереди. Командовал всем здоровенный детина с багровым от крика лицом и седыми усами. У него на наплечнике был знак медведя.

— Не толпиться, кому говорю! — рёв старшего по воротам перекрывал общий шум. — По одному, не спешить!

Вскоре подошла наша очередь, и я столкнулся с оценивающим внимательным взглядом. Детина на воротах окинул меня с ног до головы, задержался на добротном клинке, а потом перевёл взгляд на Олафа.

— Ого, — сипло прохрипел он. — Какие птички пожаловали.

Детина с интересом глядел на пустой рукав Олафа. Двое дружинников за его спиной хмыкнули.

Я не стал ничего говорить, только медленно, с преувеличенной скукой в глазах, осмотрел сержанта с головы до ног, будто разглядывал грязь на сапоге.

— Пропуск! — рявкнул сержант, сбитый с толку такой реакцией.

Я медленно, не сводя с него взгляда, достал из-за пазухи приглашение и протянул его. Детина принял бумагу, пробежался по ней глазами.

— Печать вроде цела, — пробурчал он, а затем вторично окинул нас взглядом. — На смотр, значит… Ладно, проезжай.

Он вернул мне приглашение. Я пришпорил коня, а следом за мной и Олаф. Вот только, когда Олаф поравнялся со стражником, тот остановил его.

— Куда? — хищно оскалился он. — Приглашение было на одного.

Двое дружинников преградили путь. Они как бы невзначай положили руки на эфесы клинков.

— Надо же, — усмехнулся я. — Какое недоразумение.

Стражник был доволен собой, он скалился и щурился.

— Не задерживайте, у нас в городе и так народу столько, что не продохнуть.

Я глянул на преградивших путь стражников, а затем на детину, руководящего ими. Власть не меняет человека, лишь подчёркивает то, что было в нём всегда. Впрочем, я не собирался драться со стражниками — это была просто глупость.

Всегда был другой путь. Я с таким же скучающим и совершенно невозмутимым видом полез в небольшой кожаный мешочек, висящий на поясе, покопался там, специально заставив монеты внутри звенеть, и нашёл интересующую меня маленькую золотую монетку. Я планировал потратить её по-другому, но проезд в город был важнее.

— Он мой оруженосец.

— Кандидату оруженосец не положен, — уверенно заявил детина.

— Полагаю, что с пожертвованием в Орден место для ещё одного человека найдётся? — произнёс я, подбрасывая монетку в воздух.

В глазах стражников загорелась жадность, и старший из них среагировал быстро.

— Внесём в списки.

Я бросил ему монету. Он ловко поймал её.

— Добро пожаловать в Ярмут, — ехидно произнёс он, пряча монету за пазуху.

Нас пропустили, и мы с Олафом проехали под сводами ворот. Тень накрыла нас, а затем мы оказались внутри. Меня сразу же охватило ощущение, что мы оказались не в городе, а в растревоженном улье. Крики торговцев сменялись ржанием лошадей, пахло дымом, навозом и людьми. Множеством людей. Они обступали лавки и дома и деловито расхаживали по улицам. После тишины леса и деревни шум бил по ушам. Я инстинктивно взялся за меч.

— Ничего, — подбодрил меня, ехавший позади, Олаф. — Привыкнешь.

— Ищи вывеску, — бросил я ему через плечо, с трудом управляя конём в давке. — Что-нибудь приличное.

Я и сам поглядывал на вывески трактиров и гостевых домов: «У разбитого корыта», «Бурый вепрь», «Старая ведьма». Многие названия не внушали доверия. Жилищной ситуации в ордене я не знал, потому нужно было выбрать место с перспективой на будущее.

Вот только всё оказалось не так просто.

— Мест нет, — заявил владелец приглянувшегося нам трактира.

Через некоторое время ситуация повторилась.

— Всё занято.

Смотр ратников привлекал в город новых торговцев и посетителей, поэтому я не удивился тому, что многие места были забиты. Мы потихоньку удалялись от главных улиц и нырнули в один из переулков, когда Олаф заметил двухэтажное каменное здание с прочной дубовой дверью и с железной крышей.

— Вон, — сразу же ткнул в него пальцем Олаф.

— «Пьяный мечник», — прочитал я название трактира.

Мы притормозили у коновязи. Я слез с седла, чувствуя, что ноги затекли от долгой дороги. Я заплатил пару медных монет пацанёнку, местному служке, который тут же принялся обхаживать наших лошадей.

Внутри трактира народу было не особенно много, зато пахло вкусно: дымом, мёдом и воском. За стойкой стоял бородатый мужчина с бычьей шеей и короткими чёрными волосами.

— Нам бы две комнаты, — с порога дружелюбно бросил Олаф. — На три дня вперёд.

Немногочисленные клиенты этого заведения, выпивающие и коротающие свой досуг посреди бела дня, с интересом рассматривали нас.

Я положил на стойку несколько серебренников. Хозяин медленно пересчитал монеты.

— На три дня так на три дня, — легко согласился он. — Анька поможет вам с вещами.

И действительно, девчонка года на два-три старше моего нынешнего тела выскочила откуда-то из глубины трактира и принялась помогать нам. Невысокая, с короткими пшеничными кудрями и веснушками на лице, она так и норовила забрать у нас вещевые мешки и сама тащить их наверх.

— Не надо, — отмахнулся я.

— Вот! — выпалила девчонка и протянула нам ключи от комнат.

Разобравшись с комнатами, я вышел в небольшой дворик и наблюдал за тем, как солнце медленно катилось за городские крыши.

Через некоторое время Олаф вышел вслед за мной.

— Пора, — коротко сказал он и направился по улочкам ближе к центру города, туда, где на небольшом возвышении красовались тёмные стены крепости.

Откладывать дело смысла не было — смотр мог закончиться до конца дня, а ждать ещё год я не собирался.

Мы запетляли по переулкам, прошли через несколько постов стражи и к большому, строгому зданию из каменных стен с узкими окнами. Крыша была покрыта чёрной черепицей. По углам — небольшие наблюдательные башенки, похожие на те, что мы видели у городских стен, только меньше. С виду здание передо мной напоминало не дом, а заставу или форпост.

— Это и есть смотр? — разочарованно проговорил я.

Мне жаль было смотреть на происходящее.

— Нет, — покачал головой Олаф. — Дворяне и выдающиеся таланты идут сразу во внутренний двор. — Он ткнул пальцем в чёрную крепость, которая была совсем близко.

— Так я же дворянин, — возразил я.

Олаф лишь снисходительно взглянул на меня.

— А все остальные проходят первичный отбор здесь.

На этот раз он кивнул на черное здание.

— Тогда пойдём, чего ждать, — бодро сказал я.

Вот только первое препятствие мы встретили уже войдя во двор. К зданию вела утоптанная тысячью ног площадка, где кипела своя жизнь. Народу было много, но в основном люди столпились чуть в стороне. Они окружили одну из площадок, свистели и улюлюкали.

— Бей её!

— Давай! Я на тебя три серебряных поставил!

Я решил взглянуть, что там происходит, и протиснулся сквозь толпу. Я увидел перед собой тренировочную площадку с деревянным настилом, ограждённым верёвками.

— Учи манеры, скот! — раздался резкий девичий возглас, а следом засвистел клинок.

Я слегка подтолкнул стоящего передо мной здоровяка, и тот посторонился. Я увидел, что двое, как я полагал, Кандидатов схлестнулись в поединке.

Оскорбления выкрикивала высокая девушка с рыжими волосами, собранными в тугой узел.

Она же стремительно атаковала простого паренька с выгоревшими от солнца волосами в поношенной холщовой рубахе. Он неожиданно ловко отразил её удар.

Рыжая скривилась, я даже отсюда почувствовал отдачу от её собственной атаки. Ей тут же пришлось сделать быстрое движение назад. По её манере ведения боя я видел, что её обучал настоящий специалист, да и дорогая одежда с изысканной зачарованной кожаной броней и блестящими украшениями показывали, что девчонка была аристократкой.

— Это фехтование, а не молотьба сена!

В голосе рыжей я чувствовал обиду. Сколько лет она потратила на тренировки, а какой-то простак парирует её атаки.

Но рыжая рьяно бросилась в бой. Вот только парень был не промах. Если он не мог парировать, то уворачивался. Если не удавалось ни то ни другое, то принимал удар серебристого клинка с изящной гардой на простые железные наручи. Его стиль был прямым, грубым, лишённым изящества. Но эффективным.

— Талант, — прошептал Олаф.

Я был с ним согласен.

— Что, язык проглотил? — вновь съязвила рыжая после очередного выпада. — Или в твоей деревне тебя научили только сражаться грязно?

Парень не ответил. Вместо этого он сделал неожиданный выпад. Девчонка, отвлечённая на болтовню, не успела среагировать. Простолюдин вполне мог убить её ударом, но вместо этого он сделал подсечку. Девушка пошатнулась и рухнула на доски. Древесина затрещала — несмотря на то что рыжая на вид была стройной, настолько силён был простолюдин.

И это она называет грязным стилем? Простой не значит грязный. Я бы показал этой девчонке грязный стиль — не отмылась бы.

Рыжая, к её чести, замолчала. Лишь в зелёных глазах полыхало изумление. Простолюдин же был спокоен и лишь тяжело дышал.

— Ура-а-а! — раздались победные возгласы толпы.

— Пойдём, — сказал я Олафу и двинулся к зданию.

Я увидел достаточно, чтобы оценить уровень кандидатов. Он был высоким. Пусть оба и дрались без аур, но показали разный и эффективный стиль ведения боя. Если бы рыжая не открывала рот и сфокусировалась, то победитель был бы другим. Ещё одно напоминание о том, что болтать во время боя — редкая дурость. Эту привычку нужно выбивать вместе с зубами. Это не сказки и волшебные книжки, в бою выживает сильнейший.

Я влился в живую, нервную реку кандидатов, текущую внутрь заставы. Олаф стоял чуть позади и внимательно осматривался.

Много времени в очереди мы не провели. Похоже, что орденцы внутри работали быстро и эффективно. Перед тем как мы вошли, наружу вышвырнули одного из кандидатов. Буквально. Он носом и ртом собрал пыль, покатившись пузом по земле.

Его выкинул здоровый ратник в нагруднике и при оружии.

— Ещё раз заявишься сюда, — грозно прорычал он, — и получишь палки!

Он сплюнул на землю и с ненавистью бросил ворох бумаг перед собой. Бумажки разлетелись во все стороны.

— И это дерьмо с собой забери!

По очереди кандидатов разнёсся гомон. Ратник же спокойно вернулся назад через широкие дубовые двери.

Паренёк на земле сжался в комок. Пара кандидатов тут же вышла из строя, направляясь к нему.

— Вставай, — громко проговорил я, заставив сердобольных кандидатов замереть на месте.

Молодой паренёк всё так же лежал и даже немного задёргался, как будто начал хныкать.

— Не хочешь вставать — значит, не ной. Твоё место там, где ты лежишь.

— Эй, вообще-то… — раздался женский голос за моей спиной.

— Он прав, — ледяным тоном поддержал меня Олаф.

В итоге паренёк так и остался лежать на земле, когда мы вошли внутрь.

К моему удивлению, внутри здания была смесь канцелярии и казармы. Высокие своды, длинные столы с чернилами, свитками и перьями, на стенах флаги. Здесь было шумно от голосов воинов и кандидатов. Но чувствовался порядок, не было суеты, каждый знал своё место. Вот и к нам тут же подскочил боец с нашивкой волка.

— Вам сюда, — деловито подсказал он.

Мы заняли место в еще одной очереди, совсем короткой. Пахло чернилами, старой бумагой и металлом. За окнами со двора всё ещё доносились удары клинков, похоже, там проходили бои других кандидатов.

А в центре стоял большой деревянный стол, за которым сидел седой мужчина в круглых очках. Он как раз проверял бумаги кандидатов. Каждые несколько минут раздавалась громкая фраза:

— Следующий!

И кандидат либо уходил наружу, либо во внутренний дворик.

— Следующий!

Так и продолжалось, пока мы стояли в очереди.

Паренёк перед нами был одним из тех, кто пытался помочь тому неудачнику, которого вышвырнули наружу. Он был похож на испуганного зайца, всё время что-то бормотал себе под нос. Когда он подошёл к столу, писец даже не глядя на бумагу, уставился на него холодными, пустыми глазами.

— Ордену трусы не нужны, — констатировал он без эмоций. — Следующий!

Заяц перед нами принялся что-то бормотать, но его вытолкали наружу. Здесь проверяли не только документы. Здесь проверяли стать.

Я шагнул к центральному столу. Олаф остался чуть позади. Мужчина за столом казался ещё более невзрачным вблизи: худой, болезненного вида, в выцветшем до серости мундире. Круглые очки съехали на кончик носа.

На столе стояла табличка: «Евграф». Вот как звали служащего.

А рядом с табличкой был небольшой круглый артефакт. С поверхностью, больше похожей на мутное стекло. Видимо, на случай проблем с кандидатами.

— Документы, — произнёс Евграф сухим, как наждачка, голосом.

Он принял моё приглашение длинными, костлявыми пальцами. Они были измазаны чернилами. При этом он не произнёс ни слова, несмотря на то, что моё приглашение было помятым, местами почерневшим и испачканным в крови.

Евграф развернул лист, поднёс к носу и принюхался. Потом достал из ящика стола увесистую лупу и принялся изучать печать и текст. Медленно, методично. По его лицу не пробежало ни тени эмоции. Он отложил лупу, взял маленькую баночку с белым порошком и, аккуратно набрав щепотку, посыпал им бумагу. Порошок местами потемнел.

Евграф поднял на меня взгляд. Его глаза за стёклами очков были бездонными и абсолютно пустыми. Он отпустил приглашение, и оно медленно упало на стол.

— Скажи-ка мне вот что, Тимур Зарин, — сухо, выделяя каждое слово, проговорил Евграф. — С какого трупа ты забрал эту бумагу?

Глава 7

Вопрос не застал меня врасплох. Я понимал, что так могло случиться. Вот только я знал главное — что в старом мире, что в новом сила всегда была единственным и неоспоримым аргументом.

— Если бы я был вором, — мой голос заставил замолчать не только служащих, но и очередь кандидатов. — Разве я был бы настолько глуп, чтобы тащить сюда это приглашение?

Я стоял прямо, с гордо поднятой головой.

— Я пришёл сражаться, а не прятаться. Пришёл потому, что имею на это право. Право, которое берут силой.

Я сделал небольшой шаг вперёд, нависая над столом. Воздух вокруг меня сгустился, зарядился энергией.

— Если кто-то сомневается в моей силе, то я готов доказать обратное. И этого никакая бумага с печатью не изменит.

Я вытянул руки чуть в стороны.

— Проверь мою ауру. Уверен, среди орденцев найдётся хоть один, кто сможет её почувствовать.

Это был невероятный риск. Если Евграф согласится, то моя чёрная аура могла раскрыться. Но я видел, как испытывали кандидатов и как они сражались без ауры. Мастерством и годами тренировок. Так что я решил поставить на кон всё.

Евграф сидел словно громом поражённый. Его костлявые пальцы сжались в кулаки. Он смотрел на меня своим пронзительным пустым взглядом, в котором медленно появлялись искорки эмоций.

— Что вы, Тимур, — спокойно произнёс Евграф, выделив имя. — Ваша наглость либо свидетельствует о вашей силе, либо о вашем слабоумии. Более того, испытания по принятию в орден начинаются задолго до того, как вы ступаете на его порог. Но раз уж разговор зашёл о силе, то её мы сейчас и проверим.

Губы Евграфа дрогнули и расплылись в едва заметной ухмылке.

— Доказывать свою силу кулаками перед канцелярским столом — удел крестьян, а не ратников. Если вы так жаждите сражения, в ордене есть для этого специальная площадка.

Евграф не отводил своего безжизненного взгляда от меня, пытаясь разгадать загадку, которую я ему подбросил. Я знал, что аристократическая наглость, подкреплённая грубой уверенностью, будет убедительна. Прямых доказательств у ордена не было, просто не могло быть. А вот скандал с потенциально сильным, хоть и дерзким кандидатом, мог выйти боком лично Евграфу.

Евграф выпрямился на своём стуле. Его тщедушная фигура внезапно обрела призрачное величие чиновника, облеченного властью. Он повернул голову, и его взгляд скользнул по залу, выискивая кого-то среди кандидатов и ратников.

— Кандидат Громов, к столу!

Из группы ожидающих молодых людей отделился коренастый, крепко сбитый кандидат. Он выглядел не старше меня, но в плечах и осанке чувствовалась не прыть, а укоренившаяся медвежья сила. Его каштановые волосы были взъерошены, а лицо было простоватым, с широкими скулами и тёмными внимательными глазами.

Он подошёл к столу и кивнул Евграфу.

— Громов уже прошёл смотр и допущен к испытаниям, — сухо констатировал писец, переводя взгляд на меня. — Его стиль признан эффективным. Победишь и тебя самого внесут в списки подмастерий. Проиграешь…

И Евграф сделал паузу, взвешивая свои следующие слова, а затем чуть прищурился и хитро проговорил:

— …и отправишься домой, в вотчину Зариных, к родителям. Уверен, они примут сына даже после неудачи в ордене.

Я холодно откинул взглядом Громова. Он стоял спокойно, его взгляд был прямым, без злобы и без сомнений. Выглядел он как настоящий воин, пусть и молодой. Сильный и, скорее всего, опасный противник. Идеальный инструмент для Евграфа, чтобы проверить меня на прочность. Не удивлён, что его приняли.

— Не вижу смысла тянуть, — равнодушно бросил я.

Евграф тут же довольно усмехнулся.

— Внутренний двор, площадка номер два. Судить будет старший инструктор Савелий. Громов, проводи.

Громов молча кивнул и жестом предложил мне следовать за ним. Я развернулся и пошёл к выходу во внутренний дворик. Олаф молча последовал за нами как тень.

По пути через зал Олаф сократил шаг, поравнявшись со мной. Его глаза скользили по стенам, впитывая каждую деталь.

— Громов, — тихо, почти беззвучно прошептал он так, чтобы услышал только я. — Дворянин. Его семья из крепких свободных земель, что у подножия гор. Силён от природы. Рукопашный бой, тяжёлое оружие. Не жди финтов, он будет давить как таран.

Я кивнул, не глядя на Олафа. Информация была к месту. Значит, против меня будет прямая и грубая сила. Мой грязный стиль мог быть эффективен, но любая ошибка будет стоить сломанных костей.

Мы вышли во внутренний двор. Здесь царила иная атмосфера. Не было скрипа перьев и неуверенных фраз кандидатов — только гул голосов, звон стали и тяжёлое дыхание. Несколько грунтовых площадок, огороженных невысокими ограждениями, были заняты поединками. На одной из них как раз закончился бой, и один из кандидатов, потирая ушибленное плечо, как раз покидал арену.

У площадки стоял ратник с нашивкой волка — сухощавый, с обветренным лицом и внимательными глазами.

Он удивлённо посмотрел на Громова.

— Что, опять? — его голос был хриплым.

Похоже, что это и был старший инструктор Савелий. А вот фразочка «опять» мне не понравилась. Значит, Громов уже не первый раз собирался проверять кандидатов на прочность.

Громов молча указал на меня.

— По распоряжению Евграфа, испытательный поединок, — коротко доложил он.

Савелий равнодушно пожал плечами и кивнул.

— Правила просты: бой до первой крови, потери оружия или моего сигнала. Убийство запрещено. Калечить друг друга не стоит, такое на смотре не одобряется.

Савелий сделал паузу, и его взгляд скользнул по пустому рукаву Олафа, а затем задержался на моём лице. Он смотрел испытующе.

— Готовы?

Я сбросил с плеч дорожный плащ, оставаясь в своей простой кожаной броне. Как назло, удары стали на соседних площадках прекратились. Похоже, что поединки подошли к концу. Я почувствовал, как десятки глаз устремляются на меня.

Среди зрителей я заметил рыжую аристократку. Она стояла, скрестив руки, с выражением скучающего превосходства на лице. А в тени одного из деревьев, рядом с ней топтался тот самый простолюдин, с которым она дралась ранее. Он с интересом озирался по сторонам, было заметно, что всё здесь ему в новинку.

В общем, новый поединок собрал заинтересованную аудиторию.

Нам вместо нашего оружия дали выбрать тренировочные мечи. Ни один из них не был хорошо сбалансирован, но я выбрал себе более-менее сносный.

Олаф отошёл в сторону, прислонившись к стене. Его лицо было бесстрастным, но я видел, что он наблюдал за каждым движением.

— Готов, — глухо прорычал Громов.

Он сжимал в руках тяжёлый и внушительный деревянный меч с железным навершием. Это было грубое оружие, рассчитанное на сокрушительные удары. Если приложить достаточно силы, то оно запросто поломает все кости. Кто вообще назвал этот меч тренировочным?

Громов уже занял место напротив, и я решил не тянуть.

— Готов, — спокойно сказал я, взмахнув мечом.

Мой меч был легче, больше напоминая саблю.

— Бой! — скомандовал Савелий, отступая на шаг.

Гул голосов исчез, взгляды пропали. Я видел перед собой лишь противника. Громов не стал ждать. Он не был медлителен. Его мощное тело рвануло вперёд с неожиданной скоростью, как спущенная с цепи собака.

Он не кричал и не делал лишних движений. Его деревянный меч просто метнулся по широкой дуге к моей голове. Я успел сделать шаг вбок, в сторону от траектории удара, вот только Громов довернул плечо, и меч чуть не снёс мне голову. Он просвистел в сантиметре от моего уха. Удар был быстрым, очень быстрым для комплекции Громова.

Я ткнул тупым концом своего меча в рёбра противника, но Громов обрушил на деревянное лезвие рукоять своего меча. Дерево с грохотом столкнулось с деревом, моя рука тут же онемела, и я чуть не выронил меч.

Сила противника была неоспоримой.

Я тут же отскочил назад. Один обмен ударами занял какие-то мгновения, но он сразу расставил все по местам. Мне было противопоказано атаковать.

— Давай, Громов, размажь его по стенке! — раздался незнакомый мне голос.

Но у меня не было времени слушать толпу. Громов не останавливался. Он методично наносил удар за ударом. Не фехтовал. Крушил. Я же юлил и уворачивался. Каждый удар, принятый на клинок, отзывался в мышцах глухой болью.

Я чувствовал, как ладони немеют. Мои грязные приёмы, рассчитанные на смертельный бой, были здесь почти бесполезны. Вокруг нет песка или грязи, выкалывать глаза тоже нельзя.

Громов бил деревянным мечом как булавой, вкладывая в каждый удар богатырскую силу. Вот только его удары лишь задевали вскользь или проходили в сантиметрах от меня. Громов, уверенный в своём превосходстве, задышал чуть тяжелее. Между ударами появлялась небольшая пауза, момент, когда он переводил дух, готовясь к следующему замаху.

Но я и сам тяжело дышал, рубаха намокла и прилипла к телу.

Громов нанёс очередной размашистый удар. На этот раз я сделал короткий резкий шаг вперёд и влево, прямо навстречу удару. Я оказался почти вплотную к противнику. Меч Громова обрушился на мой, раздался оглушительный треск дерева.

Мой клинок разлетелся в щепки, вот только он погасил часть силы, и мне в плечо прилетел лишь тычок. Я тут же почувствовал вспышку боли, но удар пришёлся гардой, не деревянным клинком. Это значило, что по правилам поединка я всё ещё был жив.

Громов замер на одно мгновение, удивлённый таким исходом. Мне этого хватило. Я довернул корпус и всей массой тела с разворота врезался лбом в нос Громова. Раздался хруст, и на арену брызнула кровь.

Одновременно с этим я выставил ногу, делая простую подсечку. Громов, не ожидая грубой силы в ответ, пошатнулся и потерял равновесие, а следом грохнулся на грунт площадки, подняв облако пыли.

Но этого было недостаточно. Громов был оглушён, но не побеждён. Даже сквозь пыль я чувствовал ярость, потому и не дал ему подняться. Рванулся вперёд и ткнул располовиненным деревянным мечом в горло поверженного противника, прижимая его к земле.

По моей спине струился пот, руки дрожали от перенапряжения, половина костей была отбита. А плечо, судя по боли, сломано. Внутри меня в ответ на всплеск эмоций и необходимости доказать свою силу шевельнулась холодная чёрная аура, но я мысленно заставил её утихомириться. Не сейчас.

Пыль осела на землю. Тишина во дворе была оглушительной. Никто явно не ждал такого финала. Савелий резко выдохнул.

— Поединок окончен. Победа за… — он на секунду запнулся, имени-то моего он и не знал.

— Тим, — подсказал я ему.

— Победа за Тимом, — кивнул старший инструктор.

Со стороны наблюдателей донёсся разочарованный ропот и несколько удивлённых возгласов. Я выпрямился, тяжело вздохнул и поймал взгляд рыжей аристократки — холодный и расчётливый. Показал, называется, грязные искусства.

А вот простолюдин рядом с ней смотрел на рыжую, а не на меня. Святая простота.

Я бросил меч на площадку и зашагал к Олафу.

Меня не интересовал ни гул толпы, ни эмоции поверженного Громова. Я задавался куда более важным вопросом: где в этом чёртовом ордене лекарь?

Вот только перед тем как мои синяки и ссадины осмотрели, мне пришлось ещё раз предстать перед Евграфом. Только наша встреча проходила не в общем зале, а в небольшом рабочем кабинете. Здесь всё было без изысков: простенькая мебель, тяжёлый деревянный стол, крепкие стулья и книги. Много книг. Евграф на этот раз, как назло, не торопился. Взял слегка пожелтевший пергамент и разгладил его костлявыми пальцами, затем долго с невозмутимым видом разглядывал документ.

Затем уставился на меня. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Наконец Евграф взял массивную печать и принялся крутить её между пальцев.

— Поединок выигран, — его голос прозвучал сухо. В нём не было ни одобрения, ни раздражения. — Орден признаёт твою силу, Тимур Зарин.

Он произнёс это имя с лёгким, почти неуловимым привкусом иронии, словно пробуя на зуб фальшивую монету.

— Документ с этим именем ляжет в архив. Он будет пылиться там, пока чернила не выцветут, а бумага не истлеет.

Я молча слушал спокойную речь Евграфа.

— Архив — это одна реальность. А приказы о зачислении, рапорты, полевые донесения — совсем другая.

Евграф прекратил играться с печатью и аккуратно положил её на стол.

— Ты был прав. Орден, как и я, ценит силу. Крестьяне, беглецы из благородных семей, бандиты и бастарды… многие из тех, кто сейчас на вершине ордена, давно позабыли старые имена.

Я молчал, превратился в изваяние и не до конца понимал, была ли это услуга или последний изощрённый тест.

— Так скажи мне, подмастерье, — серьёзно, без нотки иронии, спросил меня Евграф, — какое имя останется в архивах, а какое войдёт в историю ордена?

Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Я понимал — передо мной был выбор. Выбор собственного будущего.

Я мог назвать своё настоящее имя — Тимофей Темников. Это был риск и вызов, брошенный прямо в лицо врагам. Заявление о правах, о возвращении. Вот только это заявление скорее всего станет последним.

Но и жить в чужой шкуре означало навсегда запереть себя в клетке чужой судьбы. Я не собирался нести имя фон Зариных или Зариных к величию или славе.

Я чувствовал на затылке тяжёлый оценивающий взгляд Олафа. Старый ратник за весь мой разговор с Евграфом не подал ни знака, не сказал ни слова.

Я и сам знал. Этот выбор был только моим.

***

Марфа стояла неподвижно. Последние десять минут она перебирала подол платья в тени, отбрасываемой высоким стеллажом с травами и склянками. Её не приглашали садиться. Воздух в комнате был наэлектризован и пропитан запахом трав. Под потолком висела магическая сфера, небольшой источник света, отбрасывающий резкие тени.

Каждый нерв в теле Марфы был натянутой струной. Её янтарные глаза выхватывали силуэты в темноте. Сердце билось чуть чаще положенного. Она волновалась. Её прошлое задание закончилось неудачей, а в мире магов неудачи прощали редко.

Из теней в дальнем углу материализовалась фигура. Невысокий мужчина в тёмно-сером плаще и простой дорожной одежде. Черты его лица невозможно было разобрать в темноте, но Марфа знала, что уже видела его. Видела и не помнила. И никогда бы не узнала его в толпе. Настолько непримечательным и обычным было лицо волшебника.

Лишь глаза, глаза, светящиеся красным, старые, усталые, тлели в темноте.

— Слушаю, — голос мага был беззвучным шёпотом, который, однако, отчётливо долетал до её ушей, возникая прямо в сознании.

— Цель жива, — коротко доложила Марфа, глядя за плечо магу. — Контакт состоялся. Цель проявила неожиданную сопротивляемость и, судя по всему, пробудилась. Моя легенда была раскрыта.

Она не хотела говорить правду, но лгать было бесполезно. Все равно человек перед ней узнал бы всё. Если он, конечно, был человеком.

Марфа ждала вспышки гнева, молнии или сковывающего заклятия, но ничего не произошло.

— Пробуждение… — маг повторил её слова. В его безжизненном голосе прозвучала тень интереса. — Описывай.

— Он парировал атаку, которую не должен был видеть. Марфа пыталась вспомнить события провального дня. — Реакция, скорость и что-то ещё… опасность и сила.

Маг медленно кивнул, как будто получил подтверждение ведомым лишь ему догадкам.

— Это всё меняет.

Он сделал шаг вперёд и должен был выйти из тени, вот только тени вокруг него не исчезли. Лишь в правой ладони появился небольшой кристалл, в глубине которого пульсировал зловещий зеленый свет.

— Твой провал поставил под удар не только наши планы, но и хрупкое равновесие, которое поддерживается Ковеном ценой невероятных усилий, — слова мага, холодные и ясные, набатом били по разуму Марфы. — Имперские лазутчики и без того рыщут в регионе, как будто они заранее почувствовали его пробуждение.

Марфа молчала, зная, что слова были бесполезны. По её коже пробежали мурашки. Холодные капли пота, скатившиеся по спине, заставили ее вздрогнуть.

— Мы не можем позволить империи заполучить его, — голос мага стал твёрже. — В прошлый раз нам это стоило слишком многого.

Маг протянул руку с кристаллом внутри. Прямо в камне мелькнуло изображение — лицо мальчика, младшего брата Марфы. Он мирно спал в своей кровати в далёкой имперской провинции и ничего не знал. Ни об угрожающей ему опасности, ни тем более о пропавшей несколько зим назад сестре.

— Твоя задача меняется, — жёстко и безапелляционно проговорил маг. — Ликвидация отменяется. Пока что.

Зелёный кристалл потух, унося с собой вечное напоминание о человечности Марфы. И её слабости.

— Ты найдёшь его снова, внедришься в окружение, станешь тенью и выяснишь всё. Пределы силы, память, намерения. Докладывать будешь лично мне.

Марфа почувствовала, как у неё похолодели пальцы и дыхание перехватило. Убить человека — это одно. А стать спутником, обманывать и вызвать в нём доверие, чтобы в конце предать… Для неё самой это была пытка. Медленная смерть.

— А если он… — она сглотнула, — если он не станет угрозой?

— Он Темников. Сама его сущность — это угроза магическому порядку, — холодно ответил маг. — Если он поддастся влиянию Ковена, выживет. Ну а если проявит непокорность или империя будет слишком близко…

Маг провёл тыльной стороной ладони по щеке Марфы, от чего у неё подкосились ноги, а сердце чуть не остановилось.

— …то твой приказ — убить без колебаний.

Маг одёрнул руку, развернулся и сделал шаг назад. Марфа едва слышно выдохнула. Чуть раньше положенного, ведь маг замер. Его прощальные слова разрезали тьму.

— Помни. Его жизнь, твоя жизнь, жизнь этого мальчика — всё это пыль на страницах истории. Не заставляй меня выбирать, чью пыль стряхнуть первой.

Маг растворился в тенях так же бесшумно, как и появился. Марфа осталась одна в мерцающем свете сферы. Она по-прежнему стояла неподвижно.

Внутри всё кричало, но она намеревалась выполнить приказ. Так же, как и раньше. Как обычно. Ведь на кон была поставлена единственная важная для неё жизнь.

Глава 8

Я не собирался отрицать своё прошлое. Принимать личину другого человека или жить в чужой шкуре никогда меня не устраивало. Я шёл по своему пути, что в той жизни, что в этой. Даже зная, куда меня это привело.

И раз уж мне пока нельзя было использовать фамилию Темников, а моё имя могло вызвать слишком много ассоциаций у бывших опекунов, то я знал отличный выход. Я медленно выдохнул, смотря прямо в пустые глаза Евграфа.

— Тим, — мой голос прозвучал чётко и уверенно.

Евграф не моргнул, ни один мускул не дрогнул на его истощённом лице. Он чирканул несколько букв пером на листе. А затем просто взял массивную печать, обмакнул в чернильницу и с глухим стуком поставил на пожелтевший пергамент. Звук прозвучал как завершение немого договора.

— Подмастерье Тим, — произнёс он. В его голосе вновь звучала знакомая ледяная усмешка. — Будем знакомы. Добро пожаловать в Орден.

Он протянул мне документ со свежей, ещё влажной печатью. В строке «имя» стояло коротко: «Тим». В строке «происхождение» был прочерк.

— Архив получит приглашение, — Евграф откинулся на спинку стула, сложив костлявые пальцы в замок. — А реальность… будем считать, что ты получил свой шанс. Не заставляй меня пожалеть о нём. Тебе выдадут нашивки, определят в казарму. А теперь…

Евграф скользнул взглядом по моей пыльной и слегка окровавленной одежде.

— Советую посетить лазарет. Вам, как дворянину, наверняка непривычно ходить в грязи.

Я лишь кивнул. Что там думал Евграф о моём происхождении, не особенно важно. Один рубеж был взят. Я принят в орден. Я развернулся и направился к выходу. Олаф молча последовал за мной.

Дверь кабинета Евграфа закрылась за нами с глухим щелчком, отсекая ещё одно поле боя. Мы молча прошли по нескольким каменным коридорам и вышли в солнечный внутренний дворик цитадели. После сумрака и пыли канцелярии и приёмного зала свет бил в глаза, а воздух казался невероятно свежим.

Я остановился в тени арки и прислонился спиной к холодному камню. С каждым мгновением я всё больше ощущал, что мне и правда следовало увидеться с лекарем. Кости ныли, а на теле точно было не меньше десятка синяков. Знатно я напропускал ударов в бою с Громовым.

— Тим, — наконец задумчиво проговорил Олаф, не глядя на меня. Его голос был абсолютно равнодушным, без одобрения или порицания. — Хороший вариант. С фамилией всегда больше вопросов. Дворяне очень любят выяснять, из какой ты ветви рода. Ну а простые люди запросто ненавидят за лишнее слово в имени.

Я лишь кивнул, прислушиваясь к гулу цитадели. Где-то звенели молоты, где-то раздавались команды инструкторов, несколько раз громко ударил колокол.

Это был звук жизни и силы. И мне он казался куда роднее и приятнее, чем скрип перьев.

— Я в лазарет, — коротко бросил я.

— Хорошо, тогда я определюсь с постоем, — ответил мне Олаф, осматриваясь по сторонам. — Нужно же выполнять работу оруженосца.

Наш небольшой план сработал не так, как мы задумывали. Впрочем, даже если Евграф смог разоблачить нашу легенду, это не значило, что у меня не было щита от любопытства молодых подмастерий и ратников. Евграф все-таки слишком… глазастый. Опытный.

В итоге мы с Олафом разошлись в разные стороны. Олаф пошёл искать, где находились казармы, где мы должны были остановиться, а я отправился на поиски лазарета.

Пришлось спросить пару отлынивающих от работы воронов, так как цитадель была уж слишком большой для пока незнакомого с ней меня. Лазарет оказался в отдельном приземистом каменном здании. По белесым камням ползли тёмно-зелёные лозы с неизвестными мне цветами, а широкие стекла больше напоминали оранжерею, чем лекарскую.

Я уже сделал широкий шаг навстречу светлым дверям, когда услышал громкий крик.

— Эй, сестра милосердия, спускайся к нам, скучно же!

Я обернулся на звук.

На высоком крыльце дровяного сарая, пристроившегося прямо рядом с лазаретом, сидела девушка, поджав под себя ноги. Она была в ловушке. Спуститься вниз без помощи ей было сложно. А внизу, на земле, её поджидали трое орденцев.

Нашивки пустые — значит, подмастерья. Уж систему рангов я успел усвоить. А по расслабленным позам, дорогим, хоть и слегка поношенным камзолам и насмешливым улыбкам я мог определить одно. Передо мной аристократия.

Тот подмастерье, что кричал, был кудрявым и невысоким. Он швырнул камешек, который звонко щёлкнул о дерево рядом с ногой девушки.

— Может, споёшь нам? — вторил ему друг. Он был повыше ростом и крепче сложен. — Или волосы распустишь? Говорят, у всех деревенских косы до пят.

Девушка на крыше не плакала и не кричала. Она сидела, обхватив колени. Её лицо было скрыто в тени, но по напряжённой спине и сжатым пальцам было видно — она закипает.

Третий подмастерье, постарше, с бородой и каштановыми волосами, завязанными в хвост, молча, с одобрением наблюдал за происходящим.

Что-то холодное и знакомое шевельнулось у меня внутри. Если ты можешь победить слабость и сдаёшься, то ты не заслуживаешь ни жалости, ни сострадания. Если же ты издеваешься над теми, кто со слабостью ничего поделать не может, то жалости ты от меня не получишь.

Для меня в этой сцене слабостью воняло от дворян, а не от девчонки.

— Пойдём становиться героем, — вздохнул я и направился в сторону сарая.

Я не стал выхватывать меч, просто подошёл поближе к дворянам и замер в паре шагов. Вся моя усталость, вся боль от недавнего боя ушли, сменившись ледяной собранностью.

— Братья подмастерья, — мой голос прозвучал спокойно, но он перекрыл смешки дворян. Все трое мигом обернулись, удивлённые вмешательством со стороны. — Неловкую картину приходится наблюдать мне. Элита ордена, будущие волки и медведи, тратят время на вот это…

Парень с волосами, завязанными в хвост, и бородой оценивающе посмотрел на меня высокомерным взглядом и спросил:

— А тебе какое дело?

Я ещё раз взглянул на девчонку. На ней было простое платье-сарафан из грубой ткани, а поверх него светлая накидка, похожая на фартук.

— Моё дело в том, — я даже не думал повышать голос, — что вы травите помощницу лекаря. Того самого лекаря, который будет сшивать вам кишки после первой же стычки с разбойниками или Кошмарами. Того самого лекаря, кто будет вытаскивать из вас стрелы, лечить лихорадку или отравление.

Я сделал паузу, давая моим словам достичь их дворянского разума.

— Думаете, она забудет, как вы унижали её забавы ради? Или вы надеетесь, что свои раны будете штопать сами? План интересный. Правда. Безрассудный, но интересный.

Лицо самого старшего из подмастерий дрогнуло. Высокомерие начало уступать место смутному осознанию собственной глупости. Он посмотрел на девушку на крыше, затем на своих приятелей.

— Но она же просто служанка, — попытался возразить тот, кто кидал в девушку камни.

— Она стоит между вами и смертью, — серьёзно ответил я. — Лично я предпочитаю, чтобы тот, кто держит в руках мои внутренности, ко мне относился хорошо.

Воцарилась тишина. Моя логика была прагматичной и неопровержимой. Тут у дворян выбор был небольшой — кулаки или отступление.

— Ладно, забирай свою серую мышку, — выдохнув и сжав зубы, проговорил главный из дворян. — Но я запомню твоё лицо. У нас ещё обязательно будет разговор.

Дворяне, нехотя и бурча, развернулись и ушли, стараясь сохранить остатки достоинства.

Я подошёл к сараю и посмотрел наверх. Девушка медленно подняла голову и уставилась на меня. В её хищных серых глазах них не было ни страха, ни благодарности.

— Помочь? — прямо спросил я.

Она покачала головой, затем удивительно легко и грациозно встала и спрыгнула с двухметровой высоты. Я инстинктивно подался вперёд, но она приземлилась бесшумно, как кошка. Её платье-сарафан лишь колыхнулось на миг, обнажив стройные лодыжки.

Девушка оказалась мне по плечо. Её глаза скользнули по моему лицу, задержались на ссадинах на щеке. Она даже не стала говорить спасибо, просто слегка кивнула и ткнула пальцем на дверь в лазарет.

— Пантелеймон внутри. Тебе лучше поспешить, у него скоро обед.

Голос у девушки был тихим, немножко хрипловатым. Она развернулась и бесшумно скрылась за сараем так, что только пятки сверкнули.

— А нахрен я вообще вмешался? — вслух задал я пришедший на ум вопрос, ещё раз взглянув на крышу сарая.

Вряд ли обычной девчонке было бы по плечу сигануть оттуда без раздумий. Уж больно высоко. Особенно, учитывая, что сама эта «обычная девчонка» была мне по плечо.

Но задерживаться я не стал и проследовал к белой двери лазарета и с силой толкнул её.

Резкое движение отдалось болью в плече.

Внутри было прохладно и пахло горьковатыми травами, резким спиртом и чем-то неуловимым, металлическим.

Свет проникал через высокие широкие окна и падал на плотно заставленные полки шкафов. На них ровными рядами стояли глиняные кувшины, банки и прочие склянки с разными надписями и содержимым. Среди содержимого были травы, корни и разноцветные жидкости.

Было тихо, лишь откуда-то из глубины лазарета доносился мерный стук.

Тук-тук.

Я пошёл на звук. Прошёл мимо нескольких закрытых дверей.

Тук-тук.

Звук становился громче и достиг своего пика у небольшой закрытой двери с железным кольцом. Я постучал.

— Входи, — раздался спокойный глубокий голос, как-будто его владелец ждал меня с того момента, как я вошел.

Я открыл дверь. Комната была заставлена приборами, похожими на алхимические, а у умывальника стоял мужчина. Он вытирал руки простым белым полотенцем. На вид лет пятидесяти, с густыми седыми волосами и такой же бородой. Лицо его было изрезано морщинами.

— Вы Пантелеймон? — уточнил я на всякий случай.

Мужчина чуть прищурил карие глаза, едва заметно улыбнувшись.

— Для кого Пантелеймон, а для кого и Пантелеймон Иванович.

На Пантелеймоне была простая светлая одежда и накидка такого же цвета. Он бросил один быстрый взгляд на мои ссадины и синяки.

— Надо же, — вздохнул он, закатывая рукава. — Один день и уже умудрился ввязаться в драку. Садись.

Он указал на табурет рядом с деревянной кушеткой, застеленной чистой, хоть и грубой тканью. Я кивнул и сел.

Пантелеймон подошёл ближе. Его шаги были плавными и какими-то… экономными.

Я снял накидку и рубаху, и он осмотрел моё повреждённое плечо, ловко надавливая на самые больные места.

— Ушиб, частичный надрыв связок. Кости, слава богам, целы, — пробормотал он скорее для себя. — А это что?

Пантелеймон ткнул пальцем в свежий синяк на моих рёбрах, оставленный гардой Громова.

— Тренировочный меч, — коротко ответил я.

— Знакомый след, — усмехнулся Пантелеймон, в уголках его глаз собрались лучики морщин. — А не с Громовым ли ты дрался?

Я чуть пожал плечами и тут же поморщился.

— Ну да. А что, его противники настолько часто приходят в лазарет?

— Приходят не часто, — улыбнулся Пантелеймон. — А вот приносили их за пару дней немало.

Лекарь отошёл к одному из столов, взял склянку с мутно-зеленоватой жидкостью и небольшую кисть.

— Будет немножко жечь, — предупредил он и начал наносить состав на раны.

Он не врал. По коже разлилось жжение, вот только почти сразу его сменила приятная прохлада, а боль начала отступать. Её как рукой сняло. Едва заметное свечение чуть покалывало мою кожу.

— Вы… маг? — отметил я, наблюдая, как синяки на глазах желтеют и рассасываются, а царапины и ссадины затягиваются.

Пантелеймон кивнул, не отрываясь от работы.

— Так уж вышло. Ордену нужны не только кулаки, но и головы. А иногда руки, способные срастить кости и вывести яды. На меня по первости косились, конечно, но только до тех пор, пока сами не оказывались на этой кушетке.

Пантелеймон усмехнулся, явно вспоминая старые времена. Если он был магом и выглядел как старик, то мне было страшно представить, сколько ему на самом деле лет. И насколько он силён. Ведь маги впитывали ману из окружающего мира и с годами становились только сильнее.

— Я дам всего один совет, если позволишь. — Пантелеймон поднял на меня взгляд, в его карих глазах заплясали искорки. — Мир не делится на чёрное и белое. Есть вольные ратники, а есть свободные маги. Или просто люди, которые хотят делать то, к чему лежит сердце. Я лечу. А ты…

Пантелеймон сделал паузу, пока накладывал повязку с мазью, пахнущую мёдом и смолой, на моё плечо.

— А я? — подсказал я, желая услышать окончание фразы.

— Хм… забыл.

Пантелеймон задумчиво почесал густую седую бороду рукой, растирая по ней мазь.

— Точно, вспомнил, — улыбнулся он. — Ты здесь, чтобы сражаться. Вам, нынешним подмастерьям, досталась нелёгкая доля.

Он тяжело вздохнул и вытер руки о светлое полотенце.

— Почему? — спросил я, чувствуя, как магия затягивает раны и отгоняет усталость.

— Ордену всегда нужны сильные бойцы, — сказал он и придирчиво посмотрел на повязку. — В этом году нужны особенно. Князья зашевелились, кошмары все злее и смелее, старые союзы трещат по швам. Вам достанется много испытаний.

Пантелеймон отступил на шаг, оценивая свою работу.

— Готово. Не напрягай руку день-два и приходи послезавтра, сниму повязку.

— А что за испытания? — спросил я, вставая и двигая плечом. Оно почти не болело.

Пантелеймон усмехнулся, убирая кисточку и флакон.

— О, это ты узнаешь вместе со всеми, когда придёт время. — Он взглянул на меня с лёгкой усталой улыбкой. — Помнится, в последний раз такие испытания проводили сотню лет назад. Мир тогда тоже стоял на пороге больших перемен.

Мы немного помолчали, пока я надевал рубаху и плащ. Пантелеймон вывел меня в главный зал.

— Берегись Громова, — предупредил он меня. — Он не злопамятный, но упрямый. Теперь ты для него личный вызов.

Я уже собирался уходить, как он вдруг поднял руку.

— Погоди. С такими синяками да на пустой желудок? Присядь-ка.

Пантелеймон в этот момент больше походил на заботливого дедушку, чем на опытного и умудренного годами мага-лекаря. Он указал на простой деревянный стол в углу, заваленный свитками. Но немного свободного места там было.

Я отказываться не стал и сел. В итоге Пантелеймон разлил горячую воду по двум глиняным кружкам, бросив в каждую по щепотке сушёных листьев с мелкими жёлтыми цветками.

Запах был терпким, травянистым, с лёгкой горчинкой.

— Свой сбор, — пояснил он, ставя кружку передо мной. — Зверобой, душица, немного иван-чая. Успокаивает нервы и заживление ускоряет.

Он положил на льняную салфетку ломоть черного хлеба и кусок сыра с крупными дырками. Я не стал церемониться. После смотра и боя с Громовым есть хотелось сильно. Хлеб оказался чуть черствым, а сыр солёным и немного островатым. Чай обжёг губы, но по телу растеклась волна тепла. Напряжение долгого дня понемногу отпускало.

Пантелеймон сидел напротив, медленно потягивая отвар из своей кружки и наблюдая за мной.

— Орден куёт инструменты, — вдруг заговорил он, — и распоряжается ими так, как захочет. Иногда использует, а иногда губит.

Я взял ещё ломоть хлеба и принялся активно жевать.

Пантелеймон допил свой отвар и поставил кружку на стол с тихим стуком.

— Любая сила, что даётся свыше, будь то аура ратника или моя магия, всегда требует платы. Иногда платишь ты, а иногда те, кто рядом.

Он встал как раз, когда я успел дожевать хлеб. Я допил отвар, чувствуя, как горечь на языке сменяется долгим сладковатым послевкусием.

Он проводил меня до дверей.

В главном зале работала сероглазая девушка. Сестра милосердия, которую загнали на крышу дворяне. Она намывала одно из широких окон. За едой я её и не заметил.

Всё ещё босая.

— Понравилась? — неожиданно спросил Пантелеймон.

— Да хрен его знает, — честно признался я. — Спасибо за помощь.

— Постарайся к нам не частить, — Пантелеймон открыл дверь, и я вышел наружу. — А если зачастишь, то придётся угощать тебя чаем, так что не забудь сладости.

Я кивнул. Пантелеймон закрыл дверь, отрезав меня от приятно пахнущего спокойного пристанища и вернув в суровый жёсткий мир снаружи.

Прислонившись к стене у окна, меня уже ждал Олаф. Видимо, разобравшись с казармой, он решил не оставлять меня одного в незнакомом месте.

— Готов? — спросил его я.

— Я-то готов, — усмехнулся однорукий. — А вот ты не поверишь, с кем тебя жить определили.

Глава 9

Светлые стены лазарета остались за спиной. Мы с Олафом шагали по Цитадели.

— Держи, — Олаф протянул мне свёрнутую в трубочку бумагу.

Я принял её и заглянул внутрь. Это оказалась нарисованная от руки карта цитадели с бастионами, казармами, плацем и многим другим.

— Спасибо, — коротко кивнул я.

В реальности, в отличие от рисунков, цитадель была суровой. Мы шли мимо тренировочных площадок, где подмастерья глухо били по тренировочным манекенам, а ратники сходились друг с другом под аккомпанемент звенящей стали. Свистели тетивы, а на земле красовались мокрые следы сапог. Всё сливалось в ровное рычание огромного зверя: Ордена.

Олаф нёс свой мешок одной рукой, на лице застыло привычное спокойствие.

Мы прошли под аркой, где на чернеющем камне красовался знак: скрещённые клинки над волчьей головой. На воротах были свежие вмятины.

Внутренний двор жил своей жизнью. На помосте тренировались подмастерья, кто-то падал, кто-то орал. Наставники мелькали между ними, как волки среди щенков, проверяя, кто был крепче. Я вдруг поймал себя на мысли, что так и должно быть, а слова Пантелеймона обрели смысл. Орден — не храм, а кузня. И мне это чертовски нравилось.

Казарма, куда меня определили, стояла у стены. Это было длинное здание из тёмного камня с узкими окнами. Здесь же, у порога, ждали двое ратников в латах, с лицами, скрытыми под забралами. Только глаза были видны, тёмные и усталые.

— Ну, добро пожаловать в новую жизнь, — усмехнулся Олаф и хлопнул меня по плечу. — Мне сюда не положено.

Было логично, что оруженосцы и слуги жили в другом месте, отдельно от будущих ратников.

— Так с кем меня заселили? — спросил я.

— Сам узнаешь, — махнул рукой Олаф. — Когда освоишься, начнём тренировки.

Олаф развернулся и зашагал прочь.

Я согласно кивнул. Сам понимал, что мою ауру здесь рано или поздно обнаружат, а мне нужно было, чтобы это произошло именно поздно.

Я подождал, пока широкая спина Олафа удалится, и шагнул внутрь.

В полумраке коридора меня встретил дежурный «Ворон». Он выдал мне сверток с бельем и махнул рукой в конец коридора.

— Восьмая комната. По списку, ты и Громов. Не деритесь пока, — бросил он, уже отворачиваясь.

Я лишь усмехнулся про себя. Олаф мог бы и сказать, что мне придётся жить с недавним противником.

Внутри казармы царил гул разговоров и смех. Я прошёл к своей комнате и толкнул дверь. Внутри было не особенно просторно, но места хватало. Стояло две койки, два стула, у кроватей был ящик для вещей, а ещё под узким окном красовался крепкий стол.

В общем, комфортное жильё по сравнению с некоторыми местами, где мне приходилось оставаться в прошлой жизни. Громов уже был внутри, он сидел на своей кровати и куском тряпки оттирал грязь с сапога.

Вот только он был не один. Напротив, на свободной койке и на табуретах развалились трое. Те самые дворянчики, которые бросали камни в помощницу лекаря. Они оживлённо болтали, разложив на моей постели карты и явно чувствуя себя хозяевами положения. При моём появлении их разговор резко оборвался, а шестеро глаз уставились на меня с немым вызовом.

Я остановился на пороге, медленно перевёл взгляд со всех лиц на свою, заставленную чужими вещами кровать, а затем на Громова.

— Кажется, кто-то ошибся дверью, — произнёс я спокойно.

Главарь, парень с бородкой и хвостом, лениво приподнялся на локте и оскалился.

— О, а вот и наш герой-победитель. Мы в гости к соседу зашли, а тут, видишь ли, свободно было.

Я смотрел на этот детский сад с лёгким удивлением. Уж слишком сильно контрастировали спокойный и серьёзный Громов с тремя раздолбаями. А вроде и один, и другие были аристократами.

— Теперь занято, — я сделал шаг вперёд. — Убирайте своё барахло.

Один из прихвостней, невысокий детина, фыркнул.

— А ты кто такой, чтобы приказывать?

Отвечать я не стал, просто подошёл к кровати, взял простыню за край и встряхнул её. В итоге карты разлетелись по всей комнате, и большая часть оказалась на полу. Повисла гробовая тишина. Даже Громов перестал тереть сапог.

Главарь аристократов медленно поднялся. Он больше не скалился, лишь крепко сжал зубы.

— Ты сейчас сам в грязи ползать будешь, — прошипел он.

И тут раздался низкий, похожий на раскат грома, голос.

— Соловьёв, вали отсюда.

— Чего? — взорвался главарь, которого назвали Соловьёвым. — Мы же…

— Твоя келья где? — Громов наконец поднял голову. Его тёмные глаза были спокойны. — Вот и неси своё дерьмо туда. Мешаете.

Громов не вставал, не сжимал кулаки. Ему не нужно было бросать громких слов или угроз. Он просто констатировал факт. И Соловьёв понял, что силы изменились. Его взгляд метнулся от неподвижного Громова ко мне, стоящему с видом полного безразличия. Соловьёв сам загнал себя в ловушку. Уйти было унизительно, а остаться значило начать конфликт с Громовым, что было откровенно глупо.

— Ладно, — сипло выдохнул он, с ненавистью глядя на меня. — Но это не конец. Ты у нас попляшешь, особенно на испытаниях. Обещаю.

Он грубо толкнул своих приятелей. Те, пробормотав ругательства, стали собирать свои вещи. Через минуту они вышли, хлопнув дверью. В комнате, которую Громов назвал кельей, снова стало тихо. Я снял с плеча вещевой мешок и принялся обустраиваться.

— Я бы и сам справился, — сказал я Громову то, что на мужском языке означало «спасибо».

Громов лишь что-то неразборчиво хмыкнул в ответ.

— Да достали, — после паузы пробурчал он. — А ты хоть драться умеешь.

Я ожидал в этот день построения или инструктажа, но, похоже, водоворот орденской жизни начинал втягивать подмастерьев медленно и методично. Поэтому я по большому счету остаток дня изучал карту и бродил по цитадели. Точнее там, где подмастерьям было разрешено бродить. Больше провокаций ни от дворян, ни от простолюдинов не было, и день закончился спокойно.

Я лёг спать в боевой готовности, с клинком под рукой. Громов несколько раз косился на меня, но говорить ничего не стал.

А утром пронзительный резкий звон колокола молотом ударил в виски, разрывая остатки сна. Я открыл глаза, всё ещё не видя ничего в предрассветной тьме казармы, но я уже был напряжён. Тело отозвалось на звон древним инстинктом воина, и я тут же вскочил. Вокруг поднимался грохот и сопение, я слышал из-за двери сдержанную ругань.

Громов уже сидел на койке, массируя переносицу, переломанную моим лбом. Пантелеймон, похоже, здорово его подлатал с момента нашего знакомства на смотре. И после вчерашней схватки у нас с ним установился неозвученный нейтралитет.

Мы молча, почти синхронно, начали облачаться в одежду подмастерьев: простые тёмные штаны и рубаху, поверх них простёганный поддоспешник и кожаный нагрудник. Громов двигался медленно, по-медвежьи, я же быстро и экономно.

За дверью раздался топот шагов, но и мы собрались быстро.

— Ты всегда с клинком спишь? — неожиданно раздался глухой вопрос.

— Нет, — усмехнулся я, проверяя ножны. — Чаще с женщинами.

Ответом мне был короткий смешок Громова. Больше слов не было. Мы выскочили из комнаты и влились в поток сонных, но собранных подмастерьев, устремившихся на плац. Холодный утренний воздух обжёг лёгкие. Здесь, вокруг, везде был камень, и зубчатые стены цитадели были окрашены в свинцовый цвет.

На плацу царил организованный хаос. Молодые люди и девушки строились в шеренги под отрывистые команды инструкторов с нашивками волков. Я занял место, инстинктивно проверяя дистанцию до соседей. Громов встал рядом, и его массивная фигура бросала вызов самому понятию строя.

Так вышло, что я с Громовом оказался в группе вместе с белобрысым простолюдином и рыжей дворянкой. Я видел ещё несколько знакомых лиц со смотра. А перед нами был инструктор Савелий, сухощавый ратник с обветренным лицом, что судил мой с Громовым бой. Он обходил строй, недовольно бормоча что-то под нос, его взгляд, быстрый и холодный, выхватывал каждую мелочь.

— Пряжку застегни! — зарычал он на белобрысого простолюдина.

Внезапно он остановился, и плац замер.

— Долго. Очень долго, — его спокойный голос нарушил утреннюю тишину. — Поздравляю, вы все мертвы.

Савелий окинул строй презрительным взглядом и поморщился.

— Ворота цитадели сейчас выносят взрывом, и орда кошмаров рвётся внутрь! — неожиданно громко зарычал он. — Ваша задача — добраться до арсенала у северной башни, взять щит и вернуться на место. Последняя десятка будет отрабатывать с лопатами до заката! Вперёд!

Строй взорвался движением и шумом. Кто-то рванул с места, кто-то замер в нерешительности. Я же не стал присоединяться к общей группе и бросился в сторону казармы.

Толкаться с другими подмастерьями значило проиграть. Добраться до северной башни было удобнее всего вдоль стены. Краем глаза я увидел, как Громов, ревя как бык, просто понёсся вперёд, снося всё на своём пути и полагаясь на чистую мощь.

Я мчался по каменным плитам, нырял в тени зданий. Один раз чуть не влетел в неожиданно выскочившего мне навстречу слугу.

Вот только я был не один. За спиной была тень. Рыжая дворянка не бежала, а скользила, её шаги были отточены. Я понял, что стал для неё ориентиром, и теперь она неотрывно следовала за мной.

Я ускорился, нырнул под арку и срезал угол через учебный двор. За спиной всё ещё слышался стук шагов. Рыжая не сбавила темп. Мы неслись по узкому проходу между казармами.

Я резко дёрнул вправо, на крутую лестницу, ведущую на стену. Холодный камень захрустел под сапогами. Я взлетел вверх в два прыжка, услышав позади себя одобрительный возглас кого-то из наблюдающих. Рыжая, не сбавляя скорости, метнулась вдоль стены, ища свой собственный путь.

С площадки, где я оказался, открылся вид на весь внутренний двор цитадели. Где-то внизу копошились маленькие фигурки соперников. Я прыгнул на узкий помост, служивший переходом, и побежал по нему, балансируя на приличной высоте. Ветер засвистел в ушах.

Мне удалось срезать, но я увидел, как рыжая выскочила из какой-то калитки снизу. До оружейной оставалось не больше пятидесяти шагов.

Но спускаться я не стал. С последних метров помоста я просто сиганул вперёд через низко нависающую балку и приземлился на мягкую гору песка. Я был в паре десятков шагов от входа в арсенал. Удар был мягким, но я всё равно почувствовал отдачу в ещё не зажившем плече. Я вскочил и рванул к дверям. Мы с рыжей влетели в прохладный полумрак оружейной почти одновременно, с разницей в полвздоха.

— Щит, — выдохнул я дежурному ратнику и, не дождавшись ответа, схватил первый попавшийся со стойки.

— Щит! — прозвучал звонкий победный голос рыжей.

Она стояла рядом. Её грудь вздымалась, рубашка промокла насквозь и прилипла к телу, щёки раскраснелись. Рыжая была хороша. На её лице сияла улыбка. Она считала, что выиграла эту гонку.

Я рванул обратно. На этот раз я не пытался её обогнать, бежал чуть позади. Я бы, пожалуй, насладился моментом, глядя на стройную фигурку рыжей, но, в отличие от неё, моё тело держалось из последних сил. Во рту было сухо, как в пустыне, сердце бешено колотилось, так ещё и левый бок болел.

Вот только оторваться рыжей я всё равно не давал. Мы влетели на плац в числе первых и швырнули щиты в общую кучу.

Глаза застилал пот, и я не знал, кто из нас победил. Я лишь занял своё место в строю, тяжело хватая воздух ртом.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я отдышался, но дело было сделано. Я оказался в первой пятёрке. Громов прибежал позже, в середине, сокрушая всё вокруг. Он дышал так же, как и я некоторое время назад, и мы обменялись коротким понимающим взглядом.

А вот простолюдин оказался в последней десятке.

В итоге Савелий с лицом, не выражающим ничего, кроме профессиональной усталости, принялся зачитывать список, тыкая пальцем в подмастерьев. Он распределял дневные обязанности в соответствии с местом в гонке. На незнакомые имена я внимания не обращал.

— Иван, отвратительно, — Савелий ткнул пальцем в белобрысого простолюдина. — В конюшни.

Через некоторое время он назвал имя рыжей.

— Ярослава, в канцелярию к писарям.

Ярослава посмотрела на меня и победно улыбнулась.

— Громов, на разгрузку припасов.

Через какое-то время прозвучало моё имя. И, судя по всему, инструктор все-таки назначал работу Подмастерьям не только на основе результатов забега.

— Тим, — взгляд Савелия задержался на мне чуть дольше, чем на других. — В оружейную, к мастеру Кузьме.

Дальше звучали ещё имена.

В оружейной я оказался только после завтрака. Простого, состоящего из каши с редкими кусочками мяса и из хлеба с водой.

Солнце уже говорило о полудне, хотя внутри оружейной царил полумрак, нарушаемый лишь ярким светом горнов. Воздух дрожал от ритмичных ударов молотов. Ко мне, покачав головой, подошёл низкорослый, но широченный в плечах мужик с чёрной, опалённой огнём бородой и руками, покрытыми старыми ожогами и шрамами.

— Мастер Кузьма? — спросил я.

— Кто же ещё, — буркнул он, оглядывая меня с ног до головы.

Кузьма махнул рукой в сторону груды неотполированных клинков.

— Начни с этого. Подавай, что скажут, и не мешайся под ногами.

Я кивнул и взял первый попавшийся клинок. Он лежал в руке плохо, баланс был смещён к гарде. Я, не задумываясь, крутанул его в руке и отложил в сторону, взяв следующий.

— Эй, юноша, — раздался голос Кузьмы.

Я обернулся. Он стоял и с любопытством смотрел на отложенный мной клинок.

— Что это за танцы с бубном? Не понравился?

— Тяжеловат, — пожал плечами я. — Для рубящих ударов с коня пойдёт, а для фехтования в строю нет.

Кузьма медленно приблизился, его маленькие глаза сузились.

— Допустим. А из какой стали он сказать сможешь?

Вокруг на секунду затихли даже молоты. Подмастерья и ученики-оружейники смотрели на нас.

— Нет, — честно ответил я.

Всё-таки в оружии я разбирался с практической точки зрения. Успел, конечно, в своё время и в алхимической лаборатории побывать, и в оружейной поработать. Но ратник это боевая единица, а оружейник, такой как мастер Кузьма, обеспечивал боевую единицу смертоносным оружием и делал его более эффективным.

— Но плохой клинок запросто определю, — добавил я.

— Болтун, — выдохнул Кузьма и, развернувшись, пошёл к своему горну. Но через несколько шагов обернулся. — Как там тебя?

— Тим, — быстро ответил я.

— Тим, тащи-ка вон ту заготовку для полуторника, — он ткнул пальцем на ящик с заготовками. — Посмотрим, какой из тебя знаток.

В итоге время в оружейной пролетело незаметно. В основном я занимался простой работой и помогал, где требовалось. Но от подмастерья большего и не ожидалось. Зато моё понимание баланса и качества оружия пришлось мастеру Кузьме по вкусу, так что, когда я закончил работать, он хлопнул меня по больному плечу так, что чуть не сломал его.

— Если будут направлять на работу — приходи. Я Савелию скажу, что ты толковый.

После работы в распорядке Ордена шёл ужин. Зал гудел, как растревоженный улей: сотни голосов, звон мисок, скрип скамеек. Воздух был густым от ароматного пара похлёбки и запаха тушёного мяса с травами. Я взял свою порцию и окинул взглядом зал, выбирая место. Островки аристократов, кучки простолюдинов, одиночки. Громов сидел один за дальним столом, методично уплетая мясо.

Я направился к свободному краю стола, где уже сидел парень с выгоревшими на солнце волосами. Тот самый, что уложил Ярославу на смотре. Иван, кажется.

Я поставил миску напротив. Он на секунду поднял взгляд, кивнул и снова ткнулся в еду. Мы ели молча несколько минут.

— Видел, как ты Громова уложил, — сказал Иван без предисловий. Говор у него был немного деревенский. — Дворянин, а драться могёшь. Уважаю.

Я хмыкнул, разламывая хлеб.

— А кто сказал, что я дворянин?

Иван на некоторое время остолбенел. Он не совсем понимал, была ли это шутка или правда. Светло-голубые глаза смотрели на меня с недоверием.

— Иван, — коротко представился он, ткнув в себя пальцем.

— Тим, — ответил я, так и не поняв, к какому выводу он пришёл.

На этом разговор мог бы и закончиться, но его прервал голос из-за соседнего стола.

— Да ну, безродный? Или просто стесняешься?

Я даже не стал оборачиваться. Я знал, чей это был голос. Одного из подпевал Соловьёва. Всё никак не унимался.

— Может, просто имя своё не помнит? У крестьянских детишек с памятью плохо.

Иван медленно положил ложку, его плечи напряглись, но он только молча наблюдал. Я же, не спеша, обернулся и окинул дворянчиков тем же оценивающим взглядом, что бросал на бракованные клинки у Кузьмы.

— Зато я помню, как вы трое бросали камни в девчонку, — спокойно сказал я. — Славная вышла битва. Победили, я надеюсь?

Лицо у дворянина покраснело, он крепко сжал зубы.

— Ты хочешь проблем?

— Я хочу доесть свой обед, — отмахнулся я от дворянчика. — А ты мешаешь. Убирайся.

Он замер. Его наглость споткнулась о холодную абсолютную уверенность. Не знаю, что он там искал во мне: страх, гнев, заискивание, но не нашёл ничего.

— Ладно, потом разберёмся, — раздался второй голос.

— Нарываешься на неприятности, — по-простецки заявил Иван.

— Не особо, — пожал плечами я. — Если нападут на меня вне стен Ордена, то умрут.

Иван начал было улыбаться, приняв мои слова за шутку, но, встретившись с моим холодным колючим взглядом, лишь коротко кивнул. На его лице больше не было ни тени веселья.

Мы доели в тишине и в тишине же разошлись.

Вечером, после дневной работы, у подмастерьев было свободное время. Но вместо того чтобы читать, отдыхать или рубиться в карты, я бил основанием ладони в толстый, вкопанный в землю столб, обшитый кожей. Каждый удар отдавался глухой болью в запястье. Но это была не главная задача.

— Сжимай, — раздался сзади низкий голос Олафа.

Он сидел на перевёрнутом ящике, прислонившись спиной к бревенчатой стене, и казался частью наступающих сумерек.

— Не прячь, а концентрируй. Сделай плотной, как сталь.

Я выдохнул и представил, как чёрная, бушующая внутри меня аура сжимается в тонкий, невидимый глазу клинок. Воздух у пальцев затрепетал. На секунду, мне показалось, что удар стал тише, а боль приглушённой. Затем в висках застучало, и из носа потекла тёплая струйка крови. Мир поплыл перед глазами, и я тяжело опёрся на деревянный столб.

— Три удара сердца, — прокомментировал Олаф. В его голосе не было ни одобрения, ни разочарования. — Пойдёт.

Я стёр кровь рукавом.

— Это тяжелее, чем кажется, — выдохнул я.

Мышцы горели. Но не от физической усталости, а от ментального напряжения.

— Потому что ты не гасишь силу, — Олаф поднялся с ящика и подошёл ко мне. — Чтобы сжать ауру, нужно потратить в десять раз больше сил, и ты будешь выглядеть в десять раз слабее. Вот только сила твоей ауры от этого не пропадёт, не исчезнет. Ты ударишь так, как никто не будет ожидать. Контроль, вот что отличает мастера от подмастерья.

Я поморщился. Собственные техники я мог восстановить сам. В конце концов, никто не владел чёрной аурой лучше меня. Громкое заявление для того, кто остался последним чёрным ратником. Но я когда-то был и первым. Мои техники можно будет отработать в бою.

А вот сокрытие ауры для меня оставалось неподвластно, да и зачем мне была эта техника в моё время? Поэтому теперь без тренировок и помощи Олафа не обойтись. Я не собирался отлынивать или сдаваться, даже если на освоение этой техники уйдут месяцы. Хотя их-то у меня и не было.

— Дворяне тут крутят носом, — сменил тему Олаф, глядя на темнеющее небо. — Считают тебя выскочкой.

— Да ну, — усмехнулся я, вытирая лицо. — Соловьёв что ли? Или Ярослава?

Олаф лишь пожал плечами.

— Сейчас твоя главная задача научиться не светиться как сигнальный костёр при применении ауры. От тебя зависит слишком многое.

В обычно спокойном тоне Олафа прозвучали серьёзные нотки.

— Попробуй вот что: не сжимать ауру, а придать ей цвет, изменить. Обычно чтобы аура изменилась, нужны изменения в самом ратнике. Но вдруг у тебя получится.

Я кивнул и снова принялся за свой изнурительный танец с самым опасным противником. С самим собой. С каждым ударом я пытался вплести в движение не силу, а контроль. Убеждал самого себя, что чёрное сияние может потускнеть, приобрести другой, неприметный оттенок. Это был первый шаг, самый важный.

Моя жизнь в Ордене на несколько недель превратилась в рутину: подъём, тренировка, завтрак, работа, обед, ещё одна тренировка, ужин и свободное время. Его я всегда проводил в ещё одной тренировке, иногда с Олафом, иногда без него. Медленно, но верно я начал замечать, как чёрная аура слегка тускнеет. Совсем чуть-чуть, но это обнадёживало. Я не знал, какой точный оттенок она примет, но что-то мне подсказывало, что легче всего было окрасить свою ауру в тёмно-серый.

Несколько раз за эти недели в Ордене меня поднимал тревожный звон колоколов. Савелий придумывал новые задачи и испытания, изощрённее и сложнее.

Потому я не удивился, когда в один из вечеров после тренировки с Олафом раздался громкий, тревожный набат.

Мы с Громовым быстро вскочили и переглянулись. Что-то было не так. Обычно колокол звенел всего пару раз, сейчас же он бил часто, яростно, разрывая ночную тишину в клочья.

— Это не учебная, — проговорил я, хватая меч.

Громов нахмурился.

Мы высыпали на плац прямо посреди ночи. Открывшаяся мне картина выбила из головы весь сон. Мимо, в сторону лазарета, волокли людей. Это были не подмастерья, это были настоящие ратники: Вороны, Волки и Медведи в разодранной, почерневшей броне. Их лица были залиты кровью, покрыты инеем. Один из Воронов с огромной рваной раной на боку кричал, закатив глаза. Ещё двое несли своего соратника, у которого вместо кисти левой руки был сине-чёрный обрубок.

Воздух был пропитан железным привкусом крови. Увиденного мне было достаточно, чтобы понять, что произошло.

Строй подмастерьев стоял, словно окаменев.

Мимо нас всё ещё несли людей. Вперёд вышел Савелий, но вместо спокойного и холодного инструктора перед нами стоял яростный ратник. Его фигура в ночи казалась высеченной из камня.

— Молчать в строю! — голос Савелия прорвался сквозь гул.

Он обвёл нас горящим взглядом.

— Был прорван заслон у Чёрного ручья.

Он сделал паузу, давая этим словам уложиться в головах у всех.

— Целый отряд ратников был разбит почти полностью. Раненых два десятка. Погибших ещё считают.

По строю пронеслись шёпотки. Разбить отряд ратников, среди которых были не только Вороны и Волки, но и Медведи, могла только особенная угроза. Медведи это элита, ветераны. А теперь их волокли в лазарет, изуродованных и мёртвых.

Савелий шагнул вперёд. Его взгляд, полный холодной ненависти, обжёг каждого в строю.

— Кошмары спустились с гор. Это значит одно: испытания для вас начинаются прямо сейчас.

Глава 10

Слова Савелия всё ещё висели в воздухе, эхом отражаясь от стен. В это время от людей, которые тащили своих соратников к лазарету, отделилась грузная высокая фигура. Если до его появления в строю слышались разговоры и голоса взбудораженных событиями этой ночи Подмастерьев, то с его появлением весь гул стих.

Высокий, плечистый ратник встал впереди строя вместо сухощавого Савелия. На его плечах красовалась нашивка медведя, высшего ранга в ордене. Его лицо было испещрено морщинами и шрамами.

Тяжёлый нагрудник почернел, местами оплавился и все ещё хранил следы недавнего боя. Сам же ратник казался высеченным из того же камня, что и стены Цитадели. Даже спокойный и хладнокровный Савелий при его виде чуть склонил голову и что-то прошептал. Вокруг наступила гробовая тишина. Было слышно, как за стеной закаркали вороны.

— Подмастерья, — голос ратника обрушился на строй, — меня зовут Борислав. В боевых условиях просто Борис.

Борислав сжал челюсть. Он смотрел в одну точку перед собой, как будто сквозь строй.

— Вы видите цену нашей службы. Кровь, которую проливают ваши старшие товарищи. — Он сделал небольшую паузу. — Кошмары спустились с гор. Застава у Чёрного ручья пала. Теперь угроза, что дремала снаружи стен, почуяла слабину. Слабину ордена.

Борислав поморщился и сплюнул на камень.

— Пока мы сдерживаем Кошмаров, что идут из ущелья, на свет повыползали разбойники, дезертиры и одичалые звери. Ублюдки и сброд, что не даёт деревенским жизни.

В строю не было ни одного голоса, ни одного движения. Все слушали Борислава, затаив дыхание.

— Мне жаль, — неожиданно чуть смягчил тон Борислав, — но для вас, Подмастерья, учёба окончена. Пришло время первого испытания. Испытания силы.

По строю пробежал сдержанный гул. Я же не шелохнулся. Несколько недель тренировок явно было недостаточно для многих из стоящих в строю. Не все ещё смогли пробудить ауру, а уж освоить её и подавно. Но тяжёлые времена требуют тяжёлых решений. Для ратника самое лучшее место чтобы расти — это бой. Именно в нем рождается и закаляется настоящая сила.

— Ваши инструкторы и наставники выдадут вам задачи: восстановить порядок, очистить территорию. Вы должны показать, что способны разорвать глотку любому, кто посягнёт на порядок в империи.

Борислав сделал шаг вперёд. Его тень угрожающе нависла над первыми рядами строя.

— Командиры будут назначены по старой орденской традиции, жребием. Докажите, что вы полезны не только ордену, но и империи.

Борислав медленно обвёл строй взглядом, и на его лице на мгновение промелькнула ухмылка.

— За империю, — спокойно и чётко произнёс он. — За императора.

Строй Подмастерьев отозвался бодрым криком:

— За империю! За императора!

Я же молча поглядывал на то, как Вороны за спиной у Борислава и Савелия тащили ящики и большие глиняные горшки. Похоже, что когда это было нужно, орден работал с удивительной эффективностью.

— Разберитесь тут, — коротко приказал наставникам Борислав и грузно зашагал к своим соратникам в сторону лазарета. Он и вправду со спины был похож на медведя, который красовался у него на нашивке.

Остальные инструкторы принялись выкрикивать имена. Савелий же некоторое время разбирался с ящиком.

Но в итоге голос Савелия присоединился к десятку голосов других инструкторов:

— Значит так. В свитке находится ваше задание. Работать будете четвёрками. Первый, чьё имя я назову, будет считаться старшим. Его решения будут финальными и возражений я не потерплю.

Инструкторы тянули бумажки с именами из глиняных горшков, а затем, когда четвёрка была сформирована, командир тащил задание. Некоторые Подмастерья радостно выходили вперёд, явно смакуя своё назначение командиром группы, другие же боязливо оглядывались. Так или иначе, один за другим Подмастерья выходили из строя, а их пальцы с треском ломали восковые печати.

Наконец я услышал своё имя.

— Тим.

Я довольно усмехнулся. В прошлую до меня четвёрку вошёл Громов, двое подпевал Соловьёва и незнакомая мне девчонка. Так что по жребию я стал командиром.

Я спокойно зашагал вперёд к деревянному ящику со свитками. Я бросил быстрый взгляд на Савелия, но он спокойно следил за моим выбором.

Запах старой кожи и воска ударил мне в нос. Я запустил руку внутрь ящика, пальцы скользнули по прохладным шершавым свиткам. Долго выбирать я не стал, просто схватил тот, что был ближе всего и вернулся на место. Печать хрустнула под пальцами, и я развернул свиток. Внутри был аккуратный почерк. Я прочитал задание вслух:

— Деревня Кузнечиха. Ликвидировать банду разбойников, орудующую в окрестностях. Примерная численность дюжина человек.

Я свернул свиток. Уровень задания был подъёмным. Оно не звучало особенно простым, но и слишком сложным не было. В конце концов, четверо Подмастерьев, владеющих аурой даже на начальном уровне, вполне справятся с десятком разбойников.

Всё-таки ратники — это элитные воины. Разбойники же чаще всего представляли из себя дезертиров и сброд. Вот только будут ли у меня в отряде бойцы, владеющие аурой, это уже совсем другой вопрос. Я с интересом смотрел на Савелия, который, похоже, сделал паузу, чтобы задание уложилось в моей голове и в головах других Подмастерьев.

Пауза продлилась недолго. Савелий принялся разворачивать бумажки и зачитывать имена моих будущих соратников.

— Иван.

Стоявший неподалёку белобрысый парень вздрогнул, услышав своё имя. А затем кивнул и сжал кулаки.

Отлично, с ним проблем не будет. Одним соратником я уже был доволен.

Вот только когда Савелий вновь запустил пальцы в глиняный кувшин, то он задержался там чуть дольше положенного. Всего на мгновение, но этого было достаточно.

— Ярослава Метельская, — выкрикнул он.

Мне аж захотелось выругаться. Рыжая, услышав своё имя, резко подняла голову, её брови поползли вверх. Она бросила на меня колючий взгляд. Этого только не хватало. А вот Иван сразу же заулыбался, прям как щенок какой-то, нашедший хозяйку.

Ладно, с одной занозой в отряде я справлюсь.

Савелий же отправился за последней бумажкой, развернул её и едва заметно улыбнулся, не предвещая мне ничего хорошего.

— И Александр Соловьёв.

— Твою же мать, — одними губами прошептал я.

Я перевёл взгляд туда, где стояла кучка аристократов. Соловьёв, к сожалению, оказался тем самым, кто издевался над сестрой милосердия и пытался утвердиться в казарме. Вот только если я лишь сверлил его холодным взглядом, то сам Соловьёв аж сжал кулаки до побелевших костяшек, а его лицо залилось краской. Двое подпевал тут же зашептали ему что-то. Ну, мать твою, просто идиллия.

Зря я похвалил орден за эффективность. Я был готов поставить последние серебряники на то, что это не судьба имела такое своеобразное чувство юмора, а Савелий.

Я дождался завершения распределения заданий и жребия. Задания, кстати, были и вправду вполне посильными: истребление диких зверей, ремонт повреждённых укреплений в опасной зоне, выслеживание дезертиров. В общем, всё то, с чем вполне мог справиться небольшой отряд Подмастерьев. Никто явно не собирался взваливать на нас груз борьбы с Кошмарами или прочими обитателями лесов и гор.

— Отряды сформированы! — прогремел голос Савелия. — На сборы у вас час. После дуйте к главным воротам. Наставники выдадут провиант и карты.

Строй взорвался гулом, но Савелий поднял руку вверх, и шум рассеялся.

— Точно, совсем забыл, — спокойно произнёс он. — На выполнение заданий у вас три дня. Время пошло.

Подмастерья тут же рванули с места, стараясь первыми добраться до казармы. Я же спокойно перечитал задание ещё раз.

В это время Иван пробирался ко мне сквозь толпу. Ярослава, сжав губы, отвернулась, а Соловьёв вовсе делал вид, что меня не знает. Он вёл беседу со своими подпевалами.

— Не отряд, а мечта, — усмехнулся я.

Похоже, самой сложной задачей в ближайшие три дня будет вовсе не охота на бандитов.

— Тим! — оживлённо обратился ко мне Иван, пробравшись вплотную. — Рад, что вместе рубиться будем.

— Будем, будем, — выдохнул я. — Только сначала соберёмся и разберёмся с дорогой.

— Ярослава! — закричал Иван и бодро махнул рукой, привлекая внимание рыжей фурии. — Давай к нам!

К моему удивлению, Ярослава сморщилась, фыркнула, но зашагала. Шла она, правда, неспеша. Видимо, в форме протеста, но зато на ходу она грациозно завязывала рыжие волосы в тугой хвост. Она остановилась в паре шагов, скрестив руки на груди. И тяжело вздохнула.

— Командир, — произнесла она так, будто пыталась оскорбить меня. — Поздравляю с назначением.

Иван посмотрел на Ярославу, потом на меня, нахмурился, но вмешиваться не стал.

— Рыжая, бери свою подружку, — спокойно обратился я к Ярославе и ткнул пальцем в Соловьёва. — И собирайтесь. У вас полчаса. Если опоздаете к воротам, отряд уйдёт без вас.

Ярослава замерла в недоумении. Она смотрела на меня распахнутыми зелёными глазами и даже слегка приоткрыла губы, как будто хотела что-то сказать, но не хватало то ли воздуха, то ли слов. Прям не девушка, а русалка.

— А, точно, — нахмурился я. — Это, видимо, прозвучало не так, как задумывалось.

Ярослава наконец закрыла рот и едва заметно кивнула.

— Собрать свои шмотки и на выход, мать твою, — холодно произнёс я. — Это приказ. Выполнять.

На этот раз Ярослава не стала строить из себя статую. Она развернулась и бросилась в сторону казармы.

— Куда? — рыкнул я. — Соловьёва захвати!

Рыжая лишь мотнула головой и резко сменила направление. И, кажется, у неё покраснели уши, то ли от стыда, то ли от досады.

— Грубо, — удивительно спокойно произнёс Иван.

— Зато эффективно, — усмехнулся я. — Я аж чувствую, как крепнет наше боевое братство. Тебе тоже тумаков раздать или сам соберёшься?

— А чего тумаков сразу? — улыбнулся Иван. — Я сам сусам.

Он, в отличие от рыжей, сразу понял задание. Я тоже направился в казарму.

Внутри царила суматоха. Пришлось пробираться через мельтешащих Подмастерьев. И вот главное, что суетились все: и дворяне и простолюдины.

Я нырнул в свою комнату и принялся собирать свои нехитрые пожитки. Положил запасную рубаху, огниво, немного провизии из запасов, которые оставил Олаф. И только я вспомнил об одноруком, как в проёме возникла знакомая широкая фигура.

Олаф заглянул внутрь и прислонился к косяку. Он держал в единственной руке небольшой походный мешок. На вид он был абсолютно спокоен, но глаза тут же скользнули по собранным мной вещам.

— Слышал, тебе выпала командирская честь, — произнёс он негромко, чтобы нас не услышал кто-то посторонний. — И компания интересная.

— Самый честный жребий в ордене, — произнёс я без единого намёка на шутку. — Слышал о таком?

— А как же, — спокойно ответил Олаф, а затем кивнул на пустующее место Громова. — Громов, конечно, был бы надёжнее.

— Но выпал Соловьёв, — пожал плечами я.

Я привык работать с тем, что имел. В крайнем случае, я собирался использовать Соловьёва как авангард, будет отрабатывать свои закидоны.

— Выпал, — согласился Олаф и протянул мне мешок. — Возьми. Пригодится.

Я взял мешок и заглянул внутрь. Там были склянки с красноватой жидкостью, очень похожие на малое зелье лечения, охотничий нож в ножнах и ещё походные вещички по мелочи.

— Спасибо.

— Зря, — покачал головой Олаф. — Это просто благодарность.

Я на секунду замер.

— Благодарность? — непонимающе проговорил я. — Я вроде ничего такого не делал.

— Ну, раз не делал, то можешь вернуть.

Олаф протянул единственную руку вперёд.

— Поздно, — усмехнулся я.

Как-то так получилось, что наш с Олафом договор после проникновения в орден сам собой продлился. И здесь, в ордене, Олаф не только обучал меня сокрытию ауры, но и продолжал надоедать постоянными упражнениями на левую руку. Я понимал, чего он добивался, и в общем-то был не против, хотя пока что держать оружие в нерабочей руке мне было не только непривычно, но и неудобно.

В любом случае, осваиваться в новом мире и в новой жизни под руководством опытного ратника было надёжно. Всегда лучше учиться на чужих ошибках, а судя по отсутствующей у Олафа руке, просчитался он где-то знатно. Да и потом, у меня всегда будет достойная причина, если я вдруг применю какую-нибудь редкую или забытую технику. Наставник научил.

— Тимофей, там, за стенами, — Олаф обратился ко мне настоящим именем, — от твоих решений будут зависеть жизни всех в отряде. Даже того говнюка, что будет плестись в хвосте.

Я внимательно взглянул на старого воина.

— Доверяй инстинктам, — продолжил Олаф. — Ты чуешь опасность лучше многих. Но один в поле не воин. Даже если этот воин — ты.

Я быстро кивнул. Олаф развернулся и растворился в коридоре.

Я же быстренько упаковал свои вещи, вышел на улицу и обнаружил, что моя гнедая зачарованная лошадка стояла на привязи прямо у казармы.

— Ну, Олаф, — не удержался от похвалы я. — Прямо не олово, а золото.

А в том, что это мой оруженосец постарался, я не сомневался. В итоге сэкономил мне время. Я быстро распихал вещи по седельным сумкам, отвязал верного скакуна и верхом отправился к воротам.

У ворот царила не менее напряжённая атмосфера. Несколько четвёрок уже построились, получая от инструкторов свёртки с провизией и карты окрестностей. Среди них я заметил и Громова.

Мой же отряд о чём-то оживлённо спорил у ворот. Ярослава сидела верхом на черном скакуне, Соловьёв же стоял рядом с коричневой лошадкой.

Я решил пока проигнорировать их и направился к Савелию. Он молча и деловито выдал мне припасы и карту.

— Счастливо, — бросил он мне на прощание.

Когда я подошёл к своим, то услышал громкие голоса Ярославы и Соловьёва.

— Я ещё простолюдинов бесплатно не катал!

— А что ты предлагаешь? Решить это мне?

— Что у вас случилось? — выдохнул я, понимая, что мы ещё не тронулись, но уже возникли какие-то споры.

— Как что? — воскликнула Ярослава, взмахнув руками. — Вот!

Она тут же демонстративно посмотрела на Ивана.

Иван стоял чуть в сторонке, с вещевым мешком через плечо, и просто-напросто глядел на ворота, за которыми лежала неизвестность. Выглядел он собранным и готовым. На поясе был простой клинок, на руках блестели привычные наручи. Возможно, я бы хотел видеть на нём не орденский нагрудник, а полный доспех, но это уже были нюансы. В остальном он выглядел как воин.

Ярослава с Соловьёвым переглянулись, явно заметив моё непонимание.

— Он без лошади, — подсказала мне Ярослава.

— А… ну, неудобно немного, — ответил я. — Но мы вряд ли будем сражаться верхом. Экипировка не та, да и местность здесь плохая.

Я открыл карту и увидел отмеченную на ней Кузнечиху. Как я и предполагал, рядом были горы, а вокруг лес. Так что лошади были нужны только для путешествия.

Ярослава явно была неудовлетворена моим ответом. Она сжала губы и сверлила меня взглядом. Соловьёв, как ни странно, тоже молчал, нахмурившись.

— Иван едет с рыжей, — осознал я наконец, о чём они спорили по-настоящему. — По понятным всем причинам.

Ярослава надулась и мотнула головой. Иван тут же заулыбался, а Соловьёв облегчённо выдохнул:

— Спасибо.

— Рано благодаришь, дружок, — произнёс я, разглядывая снаряжение Соловьёва. — Ты вот что мне скажи, с каких пор ты лучник?

Я смотрел на резной лук из белого дерева в чехле на лошади Соловьёва и понимал, что все мои планы по отправке этого аристократика в авангард рухнули.

— С рождения… — осторожно произнёс Соловьёв.

— Допустим. А щит твой где?

— Не понял, — ответил Соловьёв. — Я же использую ауру.

— Это хорошо, — удовлетворённо кивнул я. Хотя бы один из моих соратников умел пользоваться аурой. — А что будешь делать, когда она истощится?

Соловьёв смотрел на меня, и я прям видел, как в его глазах медленно появляется понимание.

— Я бы вообще и Ярославе и Ивану тоже по щиту выделил, но у них был свой стиль ведения боя. Рыжей лишний вес будет мешать, а Иван… — я взглянул на простолюдина, который мечтательно смотрел то ли на седло, то ли на рыжую. — В общем, Иван — это Иван.

— Слушай, я уже не успеваю, — неожиданно для меня признал мою правоту Соловьёв. — В следующий раз.

Действительно, час на сборы подходил к концу, и нам пора было отправляться. Мы и так были среди последних.

— Значит в следующий раз, — повторил его слова я.

Вот только где-то внутри зародилось нехорошее предчувствие. Но портить настроение бойцам я не стал.

Я быстро взглянул на карту. Дорога до Кузнечихи могла занять целый день. Это ещё если по пути не случится каких неприятностей. Я ещё раз внимательно осмотрел моих соратников и покачал головой.

— По коням! — скомандовал я.

У нас и так было всего три дня на Испытание. И отсчет уже пошел.

Глава 11

Москва, Императорский дворец, покои второго наследника.

Покои Льва Александровича не походили ни на что во всем дворце. В них не было ни позолоты, ни гобеленов, ни тяжёлых портьер, поглощающих свет. Это была круглая башенка, больше похожая на гигантский колодец, уходящий в небо. Стены были выложены гладким, отполированным до блеска камнем.

Ни единой картины, ни единого ковра. Лишь у стены стояла низкая кровать, застланная простым полотном.

Воздух в них был неподвижным и прохладным, без запахов — ни ладана, ни цветов, ни воска для мебели. Здесь царила стерильная, почти могильная чистота.

В центре покоев на каменном полу сидел Лев. Он не видел камня вокруг и не видел стен.

Можно было подумать, что он изгнанник в собственном доме. Но нет. Он мог получить мягкие меха, ковры, удобную постель, шёлковые одежды и вереницу слуг.

Он сам отказался от всего этого. Всё это было ему просто-напросто не нужно. Лев невольно коснулся своего лица, вспоминая тот день, когда отец забрал его дар.

Провидец, рождённый в имперской семье: сын, инструмент, угроза. Он был много кем, но в первую очередь угрозой. Отец лишил его глаз вместе с даром и сделал всё, чтобы видения сына не могли нарушить хрупкий баланс сил.

Но мир Льва был иным. Он был соткан из звуков, которые для других были бы тишиной: тихого гула магических потоков, пронизывающих стены дворца, далёкого эха шагов стражи, шёпота и пылинок, падающих с потолка.

Он чувствовал мир как гигантскую паутину, где каждое событие, каждое решение отзывалось тончайшей вибрацией. Он мог слышать магию. В конце концов, кто сказал, что провидец только заглядывает в будущее? Как оказалось, иногда он ещё и вслушивается в него.

Пальцы Льва лежали на коленях неподвижно. Его лицо, обрамлённое тёмными волосами, было спокойным и пустым. Глаза, лишённые зрачков, казались двумя кусками бледного мрамора, устремлёнными в никуда.

Нет. Это не он был слеп. Он был зряч в мире, где все остальные прозябали во тьме.

И потому он почувствовал приближение отца задолго до того, как тяжёлые дубовые двери в основании башни бесшумно отворились.

Это была не вибрация шагов, а скорее искажение. Там, где должен был быть ровный поток реальности, возникла золотая воронка, поглощающая все случайности, все возможности. В паутине судьбы его отец был не нитью, а ножницами.

Лев не пошевелился и не повернул головы. Он лишь сгорбился, стал дышать чуть ровнее, чуть проще и слегка склонил голову набок. Маска простого несчастного слепца должна была быть безупречной.

Император вошёл без стука, и его шаги по каменному полу были тяжёлыми и полными неоспоримой власти. Он остановился в нескольких шагах от сына. От него пахло холодным металлом, старым пергаментом и золотом. Но не золотом монет, а золотом ауры. Ауры способной устанавливать безапелляционный контроль с помощью клятв и силы.

— Сын мой, — голос императора был низким, бархатным, отшлифованным годами публичных выступлений и тайных приказов. В нём звучали ноты заботы и отцовской усталости.

Лев мог бы усмехнуться, но малейшие изменения в нём сразу бы бросились в глаза. Не только отец носил совершенную маску.

— Отец, — Лев склонил голову в сторону источника звука, изображая почтительную внимательность.

Его собственный голос был спокойным и лишённым эмоций. Эмоции для него были уязвимостью.

— Я так редко навещаю тебя, прости старика, — в словах императора послышалось искреннее сожаление. Сожаление отца, скучающего по сыну. — В последнее время дел невпроворот.

Император сделал паузу, давая своим словам насытить прохладный воздух. Лев когда-то сам хотел верить, что сожаление отца было искренним.

— Я понимаю, — спокойно произнёс Лев, изображая на лице едва заметную улыбку. — Ваши заботы — заботы всей империи.

— Именно так.

Император медленно прошёлся по кругу. Его взгляд скользнул по голым стенам с едва заметным презрением. Для него, человека, видящего лишь материальный мир, эти покои должно быть казались кельей сумасшедшего.

— Иногда эти заботы принимают неожиданный оборот, — произнес император.

Лев оставался неподвижным.

— Я пришёл к тебе узнать о здоровье.

— Всё хорошо, — тихо произнёс Лев, — вашими молитвами.

— Я бы хотел узнать кое-что, — император тщательно подбирал слова. — Есть вопрос, с которым не справляются ни шпионы, ни ратники. Вопрос, требующий иного… взгляда.

Лев знал, зачем к нему пожаловал отец. К нему, забытому и оставленному в башне как напоминание о потерянном однажды контроле. Но Лев не наслаждался просьбой отца или его тревогой. Он бы предпочёл избежать его визита, остаться слепым и незаметным, ограждённым от внешнего мира и новостей. По крайней мере, именно таким его видел отец.

— Говорите, отец. Если моё скромное видение может быть полезным.

— Пропал кое-кто… — император сделал паузу. Сейчас он смотрел прямо в мраморные глаза сына, пытаясь угадать, видит ли тот хоть что-нибудь. — Важный для меня. Их исчезновение может быть истолковано врагами империи превратно.

Император помолчал секунду, и Лев почувствовал, как золотая аура отца на мгновение сжалась, стала острее.

— Есть места, куда я не могу достать. Особенно до теней, которые ещё не подчиняются свету. Но ты… ты когда-то мог видеть саму суть вещей.

Воздух в башне застыл. Император замер. Лев чувствовал, как бьётся его сердце — ровно и спокойно.

— Попробуй взглянуть ещё раз.

В голосе императора впервые прозвучало нечто настоящее. Не отеческая забота, а приказ.

— К сожалению, моё видение ушло, — проговорил Лев и поклонился. — Иногда я вижу сны, фрагменты, намёки. Но в остальном я бессилен.

Лев лгал и одновременно говорил правду.

— Пропала моя дочь, — слова императора прозвучали тихо, но в них был сконцентрирован весь вес его власти.

Дочь. Он произнёс это слово впервые, и это была не любовь, это было право собственности.

— Я бы хотел вернуть её.

Откуда Лев знал всё это? Он видел её, говорил с ней, с горящим огоньком в кромешной тьме императорского дворца. Разве мог Лев устоять и не помочь маленькой птичке вырваться из золотой клетки? Когда-нибудь она расправит крылья и взлетит. Выше, чем окна его башни, выше, чем шпили императорского дворца.

— Я понимаю, что ты потерял дар. — мягко произнёс император. — Но может, ты видел хоть что-нибудь?

Несмотря на тон, Лев знал, что император не просил. Он требовал. И его требование должно быть исполнено.

— Снег, — тихонько произнёс он. — Золото на снегу.

Лев знал, что отец, не получив чёткого ответа, будет вынужден полагаться на своих шпионов. Знал, что это даст маленькой птичке время, которого у него самого никогда не было.

Император медленно кивнул. Его лицо было непроницаемой маской мудрого правителя.

— Благодарю тебя, сын мой. Твои слова будут приняты во внимание. Отдыхай.

Он развернулся и направился к выходу. Его уход был таким же искажением реальности, как и появление. Двери закрылись почти бесшумно.

Лев остался один в своей башне. Он снова погрузился в тишину.

Лев не соврал отцу. Он и вправду видел сон — золото на снегу.

Но сейчас второй сын и наследник испытывал лёгкую жалость, редкую и почти незаметную.

Это не он был слеп, а отец. Ведь там, где прячется золото, всегда царит тьма.

***

Хоть мы и выехали из цитадели в числе последних, но какое-то время мы ехали бок о бок с несколькими другими отрядами. Вот только когда на горизонте появились первые лучи солнца, а мы продвинулись по тракту дальше, вокруг не осталось ни одного из отрядов Подмастерий. В конце концов, задачи у всех были разные.

Первой в нашей четвёрке ехала Ярослава. Она внимательно вглядывалась в окрестности и иногда ругалась на Ивана. Он краснел и отворачивался от спины Ярославы и старался не распускать руки. У меня было два варианта: либо он действительно был прост как палка, либо очень хорошо прикидывался.

— Мы двигаемся слишком медленно, — не выдержала Ярослава и обернулась к ехавшему за ней Соловьёву. — Если продолжим так же, то к полудню и половины пути не пройдем.

Соловьёв ехал чуть сзади неё, нервно перебирая пальцами тетиву лука. Он постоянно озирался по сторонам.

Я же занял место в арьергарде нашего отряда. Я предпочитал видеть, чем занимались мои соратники.

— Атаковать с наскока это верный способ присоединиться к тем, кого орден хоронил этой ночью. — ответил я, не повышая голоса. — Сначала доберёмся, а там на месте будем решать.

— Тим прав, — поддержал меня Иван. — Мой батька всегда говаривал: семь раз отмерь…

— Не время для пословиц, — отрезала Ярослава. По её пальцам пробежала короткая алая вспышка.

Иван дёрнулся, но бежать ему было некуда. Я же усмехнулся. Красная аура — импульсивная, горячая. Как я и ожидал, прямо под характер Ярославы.

Соловьёв же не слушал разговоров. Он достал из-за пазухи смятый листок и быстро взглянул на него. Я впервые за время нашего знакомства увидел, как он улыбается.

— А ну, дай сюда! — Ярослава неожиданно застопорила коня и схватила бумажку.

— Верни, — резко сказал Соловьёв, в его голосе проскользнуло раздражение.

— Ничего так милашка, — Ярослава пришпорила коня и дёрнулась в сторону, так что Иван чуть не свалился на землю. — Только тебе не по чину.

Рыжая взмахнула бумажкой, и я увидел знакомое объявление — то самое, что я видел в таверне по пути в Ярмут.

— Что, невесту себе ищешь? — задала вопрос Ярослава, и в её тоне, к удивлению, почти не было ехидства. — Мечтаешь о княжеской милости?

— Ни о чём я не мечтаю, — резко ответил Соловьёв. — За неё орден обещал засчитать одно испытание. Вот и всё.

— Верни, — мой спокойный, не терпящий возражений голос заставил Ярославу замереть.

Она фыркнула, но сунула бумажку обратно Соловьёву.

Он тут же скомкал бумажку и спрятал её за пазуху. Спасибо говорить мне не стал.

— Прям как дети малые… — выдохнул я.

Я всё равно не верил, что мы вот так просто найдем княжескую невесту в Кузнечихе. Что ей там делать?

Отряд погрузился в гнетущее молчание, которое нарушилось только ближе к полудню, когда мы въехали в лесную полосу. Здесь, к моему удивлению, было тихо. Воздух стоял тяжёлый, а по коже пробежали мурашки, даже несмотря на жаркое солнце.

— Птиц нет, — мрачно констатировал Иван, всматриваясь в иней на листве вдоль дороги.

— Расслабься, — усмехнулась Ярослава. — Я смогу защитить нас обоих.

— Тишина, — грозно приказал я.

Я остановил вновь вспыхнувшие разговоры не из вредности. Я вслушивался в окружающий нас лес, и то, что я слышал, мне не нравилось.

Тихие, едва заметные хлопки, которые постепенно приближались.

— Накаркал, — коротко проговорил я, указывая на быстрорастущие чёрные точки в небе. — К бою!

Соратники сориентировались быстро. Задолго до того, как стая огромных воронов с неестественным хриплым карканьем настигла нас. В глазах у птиц был тусклый малиновый свет, а клювы и когти отливали сталью. Но самое главное — они были втрое больше обычных птиц.

Иван спрыгнул с лошади, чтобы не мешать Ярославе. Аура рыжей вспыхнула алым, и она запустила несколько Красных клинков в сторону птиц. Один из воронов не успел увернуться и рухнул на землю.

— Соловьёв, не спать! — скомандовал я.

К моему удивлению, дворянчик тоже использовал ауру, жёлтую. Она вспыхнула вокруг лука неровными, прерывистыми всплесками. Он наложил Аурную стрелу на тетиву и выстрелил. Снаряд пролетел мимо целей и вонзился в дерево.

Я едва слышно выругался себе под нос, но отвлекаться больше не мог. Я рубанул клинком упавшую вниз чёрную птицу, так что вокруг разлетелось облако перьев.

А затем мне пришлось уворачиваться от ещё одной твари. Ярослава с Иваном отлично справлялись. Иван не давал воронам добраться до лошади, Ярослава же била усиленными аурой атаками.

— Помоги! — выкрикнул Соловьёв.

Самая жирная и крупная птица как раз пикировала прямо на него. Я спрыгнул с лошади и рванулся вперёд. Жирная тварь занесла когти над лицом Соловьёва. Мой меч описал короткую дугу и снёс голову птицы. Камзол и броня Соловьёва оказались забрызганы черной жижей. Птица рухнула к моим ногам.

С остатками стаи мы разобрались намного проще.

В небе было чисто. Ярослава тяжело дышала, Иван чистил клинок о кусок тряпки, а Соловьёв все так и сидел в седле, не в силах пошевелиться, и только смотрел на меня. Его руки мелко подрагивали.

— Соберись, — холодно бросил я ему. — И в следующий раз целься не в деревья, а в монстров.

Я развернулся и зашагал к моей спокойной гнедой лошадке. Была какая-то ирония в том, что те, кто хотели стать Воронами, в первом бою столкнулись именно с ними.

Дальше по лесу мы ехали молча. Только Соловьёв спустя час или два выдавил из себя тихое «спасибо».

Пару раз мы останавливались, чтобы поесть и напоить лошадей. Я всё время поглядывал на карту. Если я правильно всё рассчитал, то одного дня нам хватит с головой. Думаю, что орден не выдавал невыполнимых заданий.

Это значило, что в деревне скорее всего уже знали о расположении бандитов. В тех лесах, по которым мы ехали, для всякого сброда вроде дезертиров и разбойников было самое удобное место.

Дело уже шло к вечеру, когда Соловьёв наконец смог отойти от дневного боя и заговорить.

— Кузнечиха… — протянул Соловьёв. — Название странное.

— Не странное, — хмыкнул Иван. — У нас половина деревень по ремеслу названы.

— Тебе лучше знать, — пожал плечами Соловьев.

Ярослава фыркнула и обернулась, но в этот момент вдали раздался отчётливый женский возглас.

— Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь!

Рыжая тут же натянула поводья.

— Стоять, — холодно процедил я. — Приказа выдвигаться не было.

Отряд замер. Я проехал чуть вперёд и внимательно прислушался. Мы, конечно, ехали не по тракту, а по одной из троп, и здесь вполне могли быть путники, с которыми случилась беда.

— Пожалуйста, помогите! — вновь раздался девичий крик, на этот раз в нём ясно слышалась хрипота.

Что-то мне в этом тоне не нравилось. Нападение воронов, а теперь крики о помощи. Нормальный бандит уже давно бы вскрыл девке глотку или заткнул её.

А меж тем голос закричал в третий раз.

— Кто-нибудь, помогите!

— Тим, надо помочь, — как-то по-простому заявил Иван.

— Нет, — покачал головой я. — Всем слезть с лошадей. Мы спрячем их где-нибудь в кустарнике, к деревне пойдём по лесу пешком. Тут совсем недалеко осталось.

Не знаю, что конкретно заставило меня так поступить, но предчувствию и инстинкту я привык доверять. Поэтому, несмотря на непонимающие взгляды, я первым полез глубже в кустарник. Мы спрятали лошадей, при этом даже в лесу я слышал непрерывающийся отдалённый крик.

— Значит, так, — я быстро сориентировал соратников. — Не шуметь, не делать лишних движений и, самое главное, не говорить. Соловьёв и Иван, останетесь с лошадьми.

— Но… — возразил было Соловьёв, но я резко поднял руку.

— Это приказ.

Соловьёв был трусоват, а Иван тяжеловат на подъём. Этих двоих в разведку брать не стоило. А вот Ярослава как раз была быстрой и ловкой, даже несмотря на некоторую прямолинейность.

— Ты командир, — легко согласился Иван. — Тебе и решать.

Соловьёв же лишь кивнул и не стал спорить. Может, припомнил ситуацию днём. В итоге мы с Ярославой двинулись по лесу в сторону Кузнечихи. Я шёл аккуратно, переступая кочки и пробираясь по оврагам. Я старался особо не шуметь листвой. Ярослава шла след в след. Самое главное — она молчала и не издавали ни одного лишнего звука.

Я резко поднял руку вверх и остановился, а затем указал пальцем на неприметные кустики прямо рядом с россыпью грибов.

Ярослава проследила за моим взглядом и сморщилась. Там, куда я указал, блестело железо.

— Капкан, — одними губами проговорил я.

Рыжая кивнула. Дальше мы двигались ещё медленнее и осторожнее.

Мы перебрались через овраг и рухнули в траву на небольшой холм. Пальцы защипало от сухой травы. С холма открывался вид на Кузнечиху. С первого взгляда я понял причину плохого предчувствия.

Деревня выглядела бесхозной. Не было слышно ни детских голосов, ни мычания скота, а вместо этого доносился отвратительный гул и грубый смех. Над несколькими дворами клубился дым. Но не печей. Это костры горели прямо на улицах.

Ярослава стиснула зубы и смотрела на деревню с холодной яростью.

Было от чего. Из ближней к нам избы вышло двое здоровенных бандитов, больше похожих на медведей. Один тащил за руки седого старика, второй грубо толкнул его в спину, и старик упал лицом в грязь. Из избы выскочила молодая девчонка в сарафане, с подвязанными волосами. Она что-то крикнула, но один из бандитов ударил её, и она упала в грязь.

Ярослава резко выдохнула, её пальцы крепко сжали рукоять меча, по её коже пробежала короткая алая рябь.

— Твари, — прошептала она.

Я же методично выцеплял детали, которые могли помочь при штурме: считал количество бандитов и высматривал ключевые точки.

В Кузнечихе была кузница и главный дом, и как раз у него бандиты весело смеялись, размахивая руками. К дому подошёл высокий детина в потрёпанной, но добротной кольчуге. Даже отсюда я видел уверенную развалистую походку. Он что-то крикнул и бандиты тут же выстроились в ряд.

В воздухе вокруг главаря повеяло чем-то тяжёлым и металлическим, едва знакомыми слабыми отголосками. Если бы не моя прошлая жизнь, то я едва ли узнал бы в нём то, что меняло абсолютно всё. Медную ауру.

У них был ратник. С аурой жадности и грубой выносливости.

Несмотря на дисциплину у кузницы, на другом конце деревни бандиты тащили бочку. Больше крестьян на улочках деревни я не видел.

Зато вокруг были выставлены небольшие дежурные посты. Я заметил один на крыше дома на противоположной стороне деревни и ещё один ближе к нам, у тропы, по которой мы должны были въехать. Там, кстати, стояла небольшая повозка без одного колеса, а на ней сидела лихая девчонка со светлыми, заплетёнными в косу волосами. Она беззаботно болтала босыми ногами.

— Помогите! — хрипло закричала она. — Кто-нибудь!

Вот только, судя по всему, тех, кто собирался помочь, ждала единственная участь. Смерть.

Я махнул Ярославе рукой и начал медленно сползать назад по холму. Она последовала за мной. Мы принялись двигаться по лесу назад. Мог ли я справиться с ратником? Пожалуй. Конечно, зависит от его уровня силы. Если он на ранге Волка или Медведя, то вряд ли. Всё-таки я не был сумасшедшим и трезво оценивал себя в текущей форме.

А вот с Подмастерьем или слабым Вороном потягаться я мог, особенно на собственных условиях. Вот только кроме ратника в захваченной бандитами деревне было не меньше дюжины бойцов. И это только те, кого я насчитал на улочках, а сколько ещё их было в домах?

Но самое хреновое то, что жители деревни были в заложниках. Это означало, что у нас был всего один шанс сделать всё правильно и без жертв.

Мы приблизились к тому месту, где Соловьёв с Иваном должны были поджидать нас. Вот только в тех кустах, где они остались, не было ни лошадей, ни их самих.

Они просто-напросто исчезли, без следов боя или борьбы.

Я бросил тяжелый взгляд на Ярославу.

— Твою же мать…

Глава 12

— Сбежали, — разочарованно выдохнула Ярослава и взмахнула руками перед собой. — Я так и знала!

Я жестом показал ей замереть и принюхался. В воздухе не было запаха крови или магии, только хвоя и влажная земля. Я медленно подошёл к кустам. Следов борьбы не было, как и обронённого оружия.

— Трусы, — прошептала Ярослава, поравнявшись со мной.

Я не ответил, вместо этого опустился на корточки и скользнул взглядом по земле. Я увидел следы широких сапог в траве. Это явно был Иван. Я медленно проследовал за ними и понял, что они уводили в чащу. А рядом, тут и там, виднелись следы Соловьёва и лошадей.

— Они ушли, — коротко проговорил я. — Пойдём.

Я рванул по следу. Ярослава не стала спорить и двинулась за мной. Мы двигались бесшумно, но рыжая крепко сжимала рукоять клинка, всё ещё ожидая ловушки. Следы вели вглубь леса, петляя между поросших мхом валунов и маленьких ёлочек. И вот, шагов через двести, я увидел соратников. И замер от удивления.

Картина была столь нелепой, что на мгновение я потерял дар речи. Соловьёв, согнувшись в три погибели, с ножом в руке аккуратно срезал у основания дерева странные бледно-фиолетовые грибы с воронкообразными шляпками.

Иван стоял в шагах пяти от него, скрестив могучие руки на груди. Его лицо, обычно простое и открытое, было искажено гримасой глубочайшего отвращения.

Я выдохнул и сделал шаг вперёд, собираясь дать двум дуракам тумаков, но Ярослава опередила меня и вышла на поляну.

— Вы что, с ума посходили? — её холодный, острый как клинок голос заставил Соловьёва дёрнуться. — Вас оставили приглядывать за лошадьми, а вы за грибами полезли!

Соловьёв выпрямился и чуть не выронил нож из рук.

— Это не простые грибы, —поправил Ярославу он, тыча острием ножа в свою добычу. — Это вещий гриб, или по-простому вещун. Редчайшая вещь. Его можно продать в Ярмуте за хорошие деньги.

Я вышел вперёд.

— Иван, докладывай.

— Я ему говорил, — виновато произнёс Иван, не сводя с Соловьёва тяжёлого взгляда. — Дурные это грибы, видения вызывают сильные. Но он не слушал.

— Лошади где?

— В овраге, — быстро ответил Иван. — Мы их хорошо припрятали. Лучше, чем прежде.

Я подошёл ближе, окидывая Соловьёва холодным взглядом. Аристократ упёрто смотрел на меня, держа в руках кинжал и несколько грибов.

Обычно за невыполнение приказа я бы наказал их обоих. В бою или на боевом дежурстве это недопустимо. Вот только Соловьёв, сам того не ведая, сильно помог нашему плану.

— Соловьёв прав, — произнёс я.

— Тим, и ты туда же? — разочарованно произнесла Ярослава.

— Прав не в том, что оставил оговоренное для встречи место, и не в том, что нарушил приказ. За это он ещё ответит.

Соловьёв заметно побледнел и сглотнул.

— Прав в том, что грибы нам пригодятся.

Соловьёв смотрел на меня с подозрением.

— В следующий раз думай головой, — обратился я к нему. — И убирай давай своё сокровище. Быстро. У нас и так большие проблемы. Вань, помоги ему, — коротко бросил я.

Но простолюдин резко закачал головой.

— Я к грибам не прикоснусь.

Я на мгновение замер, но в глазах простолюдина было ледяное убеждение. А я имел хорошее правило — не лезть туда, куда не следует. Не хочет так не хочет.

— Добро.

В итоге я подождал, пока Соловьёв справится один, и мы вернулись в укрытие. Это оказался хорошо прикрытый овраг, окружённый сухими корнями деревьев и обросший дикой травой. Лошади были привязаны и спокойно пожевывали траву, наши припасы были свалены в кучу. Вскоре мы все расположились в низине.

Я облокотился на влажный склон и нарисовал прутиком на ровном участке земли план деревни.

— Слушайте внимательно, — мой голос прозвучал тихо и заставил всех замереть. — Кузнечиха захвачена бандитами.

Соловьёв нахмурился. Иван сжал губы и покачал головой.

— Но это не худшая новость. Хуже, что бандитов не только больше, чем заявлено в задании, но и среди них есть ратник.

Тишина в овраге стала осязаемой. Иван поглаживал гриву лошади и явно о чём-то раздумывал. Соловьёв же взъерошил себе волосы.

— Я насчитал не меньше двадцати бойцов, — продолжил говорить я. — Так что штурм — это самоубийство. Их слишком много. А ещё деревенские в заложниках.

— И как нам быть? — прямо спросил Соловьёв. — Я не могу вернуться в орден ни с чем.

— А вот тут нам как раз и пригодится вещун. — я воткнул прутик в центр деревни на земле. — Бандиты стаскивают сюда бочки, судя по всему, с горячительным. Думаю, что так они развлекаются по ночам. Этим мы и воспользуемся.

— Предлагаешь их отравить? — быстро догадалась Ярослава, кивнув на свёрток с фиолетовыми грибами. — Мы всё-таки ратники ордена…

— Яра, мы на войне, — серьёзно произнёс я, глядя в изумрудные глаза девушки. — Я как командир сделаю всё, чтобы мы вчетвером прошли испытание и вернулись живыми и здоровыми в орден, а деревенские остались целыми и невредимыми. Особенно, если среди врагов вольный ратник. Это моя обязанность, и я её выполню.

— Да нет, я не о… — рыжая примирительно подняла руки перед собой.

— Запомни, — сурово отчеканил я, — в бою есть только победители и мёртвые. Если вы все сделаете как положено, то мы вчетвером вернёмся в орден, а бандиты будут гнить в земле.

Я дал немножко времени, чтобы соратники обдумали мои слова. Первым неожиданно заговорил Соловьёв.

— В чём план?

Я расплылся в довольной улыбке.

— Твоя задача измельчить грибы. Если получится, в порошок, так чтобы растворились без следа.

Соловьёв, обычно высокомерный и опасливый, сейчас собрался и молча кивнул. Он взял свёрток, поправил кинжал и отсел в сторонку заниматься отравой.

Я же посмотрел на Ярославу.

— Мы с тобой идём внутрь. — я указал прутиком на замеченный мной лаз в покосившемся заборе у окраинных изб. — Двигаться будем по одному, но держать друг друга в поле зрения. Заготовку Соловьёва разделим надвое. Кому удастся пробраться к бочке, тот и подсыпет её внутрь.

Рыжая крепко сжала пальцы. Я знал, что ей не нравилась роль второго номера.

— А я? — спросил Иван.

— А ты нужен, чтобы охранять Соловьёва. Он будет нашим прикрытием. Затаитесь на окраине деревни. Если что-то пойдёт не так, то снимите дозорных или прикроете нас.

— Хорошо, — уверенно кивнул Иван. — А что с вольным ратником и деревенскими?

Я ткнул прутиком в несколько домов на схеме.

— Деревенские в основном прячутся в этих домах. Если план сработает, то с бандитами разберёмся без потерь. Ратника я возьму на себя.

Даже не смотря на то, что ратник с медной аурой явно дисциплинировал своих людей, я надеялся, что он всё-таки сделает несколько глотков. Нам нужно было ослабить его всеми способами, потому как он представлял основную угрозу.

Я обвёл всех взглядом.

— Главное для нас — это тишина и точность. Мы с вами не идём геройствовать. Сработаем чисто и быстро, и все останутся целы. Вопросы?

Вместо вопросов было лишь тяжёлое молчание, пронизанное целой смесью эмоций.

Иван кивнул и принялся точить свой меч. Соловьёв возился с грибами. Ярослава же, единственная, вздохнула и спросила:

— Когда начинаем?

— Как только стемнеет, — ответил я.

Сумерки вокруг нас уже накрывали лес тёмным одеялом. Через несколько часов вокруг деревни будет непроглядная тьма.

Прошло совсем немного времени, и мир вокруг покрылся мраком. Слышны были лишь шорохи веток. Я уже не в первую ночь почувствовал, что ощущаю мир намного ярче и чётче.

Наша четвёрка была собрана и готова. Я не забыл захватить с собой подарки Олафа, на случай неприятностей.

— Пошли, — моя негромкая команда ознаменовала начало ночной вылазки.

От неё зависело не только прохождение первого испытания, но и жизни деревенских.

Мы с Ярославой двигались первыми. Наши лёгкие шаги практически не нарушали тишину леса. Соловьёв тоже шёл неплохо, а вот Иван был грузноват. Впрочем, все малочисленные дозорные посты мы обошли за тридевять земель.

Я использовал холмы, деревья и прочий рельеф как прикрытие. В итоге мы оказались в зарослях колючей травы совсем близко к деревне.

Отсюда уже были слышны голоса и весёлые крики, а дома на окраине были слабо освещены пламенем факелов.

Первым препятствием была дистанция — шагов сто до окраины. Мне нужно было, чтобы Иван с Соловьёвым были на окраине деревни на тот случай, если нам придётся биться в открытую. Или прикрыть отход. Да и лучник всегда мог снять дозорных с дистанции, если это потребуется.

Я некоторое время всматривался в темноту. Иногда между домами мелькали огни факелов, но большую часть времени эта часть деревни выглядела спокойно.

Я прикрыл глаза, вслушиваясь.

— Сейчас, — прошептал я и первым пополз вперёд.

За мной поползли и остальные. Преодолевать расстояние до деревни бегом было бы просто глупостью. Если ты не видишь врагов, не значит, что их нет. Я полз вперёд, и сухая трава впивалась в ладони. Гул голосов и шум попойки становился всё ближе. Я же, не обращая внимания ни на что, полз и полз, пока передо мной не выросли деревянные стены избы.

Я осторожно поднялся и нырнул в тень дома.

Ярослава присоединилась ко мне.

Ярослава с Соловьевым добрались без проблем. А вот Иван тяжело дышал и полз довольно шумно. Пожалуй, если бы в деревне были толковые солдаты, нас бы заметили. Но нашим плюсом было то, что нас не ожидали. Я дал Ивану время отдышаться, сам же выглянул во двор.

До кузницы и дома, куда тащили бочку, было с десяток домов. Их вполне можно было преодолеть.

Я услышал шорох за спиной. Ярослава замерла рядом, её рыжие волосы, собранные под тёмным капюшоном, казались в полумраке просто тенью.

— Видишь? — прошептал я, привлекая её внимание, и жестом указал на другой конец деревни.

Там, на крыше крепкого дома с сараем, маячили две тёмные фигуры часовых. Они перебрасывались ленивыми неразборчивыми фразами, но их позиция была хороша. С этой высоты они как на ладони видели и главную тропу, по которой мы чуть не въехали в засаду, и добрую половину улиц.

Ярослава сдержанно кивнула. Я вернулся к Ивану и Соловьёву.

Они прижимались к земле. Ваня уже успел отдышаться, он был собран как пружина, а его глаза блестели в темноте. Соловьёв крепко сжимал древко лука.

— На крыше, со стороны главной тропы, — тихо проговорил я. — Два бандита. Ваша задача прикрыть нас с тыла. Если поднимется шум, не дайте им прийти на помощь основным силам.

Иван сдержанно, как-то по-солдатски кивнул и сжал челюсти. Соловьёв тяжело сглотнул и спросил:

— А если нас обнаружат?

— Тогда отбивайтесь, — холодно отрезал я. — Или бегите. Но если сбежите, в Цитадель можете не возвращаться.

Оставив их с этой мыслью, я скользнул обратно к Ярославе.

Она с опаской вглядывалась в темноту, её спина была напряжена, руки были крепко сжаты в кулаки.

Нет, так мы далеко не заберёмся.

— Яра, — шепнул я, и когда рыжая повернулась ко мне, я взял и щёлкнул её по носу.

Она шмыгнула и, не сразу поняв, что стряслось, посмотрела на меня широко распахнутыми изумрудными глазами. Сам я сохранял командирский вид, как будто ничего не произошло.

— Совсем дурак… — обиженно прошептала она, но немного расслабилась.

— Пора, — тихо проговорил я и первым нырнул в темноту.

Мы двинулись вдоль домов двумя тенями. Тишину вокруг разрывали лишь отдельные резкие очаги звука: грубый хохот, звон разбитой бутылки и изредка удары стали о сталь. Мы прокрадывались к центральному дому в Кузнечихе. Похоже, что бандиты веселились именно там.

Пробираясь между покосившимися заборами и тёмными избами, я чувствовал на себе невидимые взгляды. Жизнь здесь замерла, притаилась.

Я отгонял ощущения до тех пор, пока не бросил короткий взгляд на окно избы по моё левое плечо. Внутри, в непроглядной тьме, я увидел два ярких глаза. Мальчик лет десяти прижался к окну и следил за мной глазами. Я поднёс палец к губам. Несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга.

Затем пацанёнок едва заметно кивнул. Он отпрянул вглубь хижины и растворился в темноте. Я выдохнул и понял, чьи взгляды ощущал на себе.

Следующие несколько дворов мы преодолели быстро. Я хотел было вновь рвануть в темноту, как услышал на той стороне тяжёлые, неуверенные шаги и голоса.

— А Гришка-то с караваном промахнулся, — сипел один голос, хриплый то ли от хмеля, то ли от простуды. — Говорит, охрана крепкая попалась… чертовы ратники.

Я тут же вжался в холодную шершавую стену сарая, дёрнув за собой и Ярославу. Мы так и замерли в тени сарая. Я чувствовал её тёплое дыхание и учащённое сердцебиение.

— Ты осторожнее, — отозвался второй бандит, по голосу более молодой. — Как бы атаман не услышал.

— А что мне будет? — засипел первый. — Его же тут нет.

— И то верно. А с караваном даже хорошо вышло, — проговорил молодой бандит. — Нам с гор скоро новую партию товара спустят. Вот это деньги верные.

Я почувствовал, как Ярослава напряглась. Я лишь покачал головой, призывая к выдержке.

Похоже, что банда медного ратника занималась делами серьёзнее, чем просто разбой. Более того, они знали кого-то, кто жил там, где обитали Кошмары. Впрочем, после сегодняшнего деньги этой банде будут ни к чему.

Шаги и голоса медленно удалились. Я отпустил Ярославу, и мы снова двинулись вперёд, к эпицентру этого гнилого муравейника.

На главной улице деревни шум был особенно громким. Центральный дом, который бандиты, похоже, переоборудовали под трактир, разрывался от гула. Кто-то дёргал струны лютни так, что меня покорёжило, слышались пьяные крики, смех и непрерывный звон кружек. Перед входом, на замызганных скамьях, сидело полдюжины бандитов. Они гоготали, весело общались и иногда уходили внутрь за добавкой.

Один бандит вообще валялся у забора, другой стучался в соседнюю избу. Я быстро оценил ситуацию. Основная бочка стояла прямо у входа на деревянной подставке. Когда один из бандитов шёл за добавкой, он прямо кружкой зачерпывал горячительное, притом залезть ему пришлось довольно глубоко. Это значило, что бочка была почти пустой.

Но, судя по голосам, и в самом трактире шло веселье, и где-то там внутри, как раз-таки, и должны быть стратегические запасы бандитов. Я встретился взглядом с Ярославой и едва заметно кивнул в сторону тёмного переулка, который вел за главный дом. Она моргнула в ответ.

Я пробрался к тёмному переулку. Ярослава почти бесшумно двигалась за мной. Пару раз пришлось затаиться и пропустить пьяных бандитов. Переулок оказался узкой, вонючей щелью между главным домом и соседним сараем. Он был завален гниющими ящиками и хламом. В нос ударил спёртый запах. Я сразу же присмотрелся к стене трактира.

За спиной разразился очередной взрыв хохота, а музыка, раздававшаяся в доме, просто-напросто била по ушам фальшью.

— Смотри, — прошептал я, указывая Ярославе на небольшое закопчённое окно на уровне груди.

Оно было приоткрыто, и света внутри не было. Это явно была не кухня.

Ярослава кивнула, и мы пробрались к окну. Я осторожно заглянул внутрь. Там стояли ящики, лежали свёртки, доски и прочая рухлядь. Я ткнул Ярославе в угол с соседнего дома, и она отступила в тень, откуда ей было видно и окно, и переулок. Её фигура слилась с темнотой, лишь блеск глаз слегка выдавал её присутствие.

Я обхватил руками подоконник, подтянулся и проскользнул в проём, как змея. Внутри была кромешная тьма, нарушаемая лишь тусклым светом, пробивавшимся из-под двери. Воняло здесь ещё хуже — какой-то кислятиной, воском и пылью. Я ненадолго замер, осмотрел эту подсобку и нашёл то, что мне было нужно. Прямо рядом с ящиками стояли две запечатанные бочки. Похоже, что их прикатили сюда в кладовку подальше от пьяных глаз.

Вот только если я знал что-то о жизни вне закона и попойках, так это то, что одной бочки никогда не хватало. Поэтому я, осторожно стараясь не скрипеть досками, пробрался к бочкам.

Я выбрал ту, что стояла ближе к входу. В идеале нужно было проделать отверстие незаметно, но ни времени, ни инструментов под рукой не было. Так что я просто-напросто вскрыл бочку. Раздался глухой хлопок, в нос пахнуло кислым яблоком. Я замер, вслушиваясь в шум в зале, но он не изменился, и никаких шагов не раздалось. Похоже, что все были заняты весельем.

Я достал из небольшого мешочка перетёртые грибы, которые превратились в слегка вязкую пасту. Я протолкнул её в бочку и она зашипела. И в этот момент я услышал снаружи тяжёлые шаги и голоса. Рука сама собой потянулась к поясу.

Я быстро скользнул к стене и замер в нескольких шагах от бочек, между старым шкафом и пыльными ящиками.

— Давай ту, что с яблочным, тащи, — приказал хриплый голос за дверью.

Я затаил дыхание. Дверь распахнулась, и внутрь вошли двое бандитов.

— Атаман сказал нельзя, — второй голос принадлежал коренастому, неопрятному бандиту. Он, не смотря на возражение, шёл первым. — Сказал, кто тронет, руки поотрубает.

— Ой, да ладно тебе, — второй, худощавый молодой паренёк, зашёл в кладовку. — Одной бочки нам до утра не хватит.

Два бандита остановились посреди кладовки, в полушаге от меня. Они жадно смотрели на бочки. А вот если бы глянули чуть дальше, вглубь…

— Вот ублюдки… — злобно процедил коренастый бандит. — Она ж открыта уже.

Молодой тут же подскочил к бочке.

— И правда. Нельзя-нельзя…

Он сокрушённо сплюнул на землю.

— Тогда эту и потащим, — хлопнул коренастый по открытой бочке.

Они с трудом подняли бочку.

— Ай, руку мне прижал!

— Не ной.

Затем кое-как протиснулись в дверь. Ругань раздалась уже снаружи. Я же не стал задерживаться и подобрался к окну, а затем выскользнул обратно в переулок. Ярослава встретила меня вопросительным взглядом из темноты. Я коротко кивнул. Нам оставалось только подождать, пока гриб-вещун выполнит свою работу. Двигаться назад было безопаснее, когда отрава подействует на большинство бандитов.

Мы остались в том самом тёмном углу переулка, прислушиваясь к звукам в деревне. Из главного дома донёсся радостный гвалт. Чуть позже он докатился и до двора. Похоже, что бандиты обрадовались новой бочке. Это значило, что грибы скоро сделают своё дело.

В этот момент очередной раз за ночь я услышал приближающиеся шаги. Вот только они мне не понравились. Они были слишком мягкими для пьяного разбойника. Бандит вышел из-за угла трактира не шатаясь, лишь скользнул глазами по тёмным закоулкам.

Он прислонился плечом к стене и достал из-за пазухи глиняную трубку. Мы с Ярославой затаили дыхание.

Раздался сухой методичный стук. Бандит выбил пепел из трубки о деревянную стену. Потом он не спеша, методично набил ее табаком из кисета и чиркнул огнивом. В темноте переулка вспыхнул предательский огонек.

— Так… — трезвый голос разрезал тишину. — Показалось, что ли?

Бандит отвлекся от трубки, сделал два шага вперёд и, прищурившись, посмотрел прямо на Ярославу.

Она среагировала молниеносно. Рука Ярославы рванулась к поясу, и резким, отточенным движением она бросила вперёд короткий кинжал. Сталь блеснула в темноте и с глухим чавкающим звуком вонзилась бандиту прямо в горло. Он захрипел, схватился за шею и грузно осел на землю. Крик так и не сорвался с его губ. Наступила мёртвая тишина.

Успели.

И тут из-за того же угла, весело насвистывая, появился второй бандит.

— Серёг, ты чего притих? Там уже разлива…

Его слова оборвались. Взгляд скользнул по телу товарища. Глаза округлились.

Я дёрнулся вперёд, обнажая оружие, но не успел. Бандит вдохнул полной грудью, и из его глотки вырвался оглушительный рёв:

— Тревога!

Глава 13

Я рубанул бандита мечом, и он рухнул на землю. Его оглушительный рёв сменился удивительной тишиной. Возможно, пьяные бандиты могли и не заметить звука тревоги, но вот меня с обнажённым мечом над телом павшего соратника они срисовали сразу же.

Пьяный гогот во дворе оборвался, а в трактире даже замолкла фальшивая лютня.

— Караул! — закричал один из бандитов на скамье. — Наших бьют!

— Пробиваемся к своим! — мой резкий командный голос заставил Ярославу выскользнуть из тени переулка.

Вот только во дворе уже начинался хаос. Из дома послышался грохот опрокидываемых скамеек, звон посуды и дикий рёв. На улицу вывалились сразу несколько грузных фигур бандитов. Они сжимали в руках всё, что попалось под руку: кухонные ножи, стулья, а иногда и мечи и топоры.

Некоторые из них ещё не успели понять, что происходит, потому они рыскали пьяными мордами по сторонам. На бандитов во дворе эффект вещуна сработал практически мгновенно. Те из них, кто были у бочки, падали в грязь и бессмысленно смотрели по сторонам. Двое из них вообще, вместо того чтобы искать врага по тревоге, сцепились друг с другом с животной яростью.

Я уже бежал по двору в сторону Ивана и Соловьёва. Ярослава двигалась за мной тенью. По пути я осознавал — мы опаздывали. Но оставаться в переулке означало быть окружёнными в узкой ловушке.

Из-за угла избы перед нами послышались тяжёлые шаги. В свете факелов сверкнули лезвия. Путь к отступлению был отрезан. Меня с Ярославой заперли на клочке земли между тремя избами и главным домом.

На меня с диким рёвом бросился широколицый детина с обожжённой щекой. Он по-пьяному неуклюже взмахнул секирой. Я присел, и лезвие пронеслось над моей головой. Я тут же резко выпрямился и всадил свой клинок ему прямо под мышку, туда, где был шов кожаного доспеха. Тёплая жидкость обожгла руку, раздался хриплый выдох.

Я тут же отскочил назад. Ещё два бандита наступали прямо на меня. Но враги были и со стороны Ярославы.

— Спиной к спине! — прорычал я.

Клинок Ярославы вспыхнул алым заревом ауры. Он сверкнул в воздухе дугой, и даже пьяные бандиты отпрянули в страхе. Хаос во дворе пока ещё работал на нас. Бандиты мешали друг другу и двигались медленно, но их все равно было слишком много.

К нам с фланга уже бросился лысый здоровяк с безумными глазами. Он попытался ткнуть коротким мечом прямо в бок Ярославы. Я успел парировать удар, и наши клинки встретились с оглушительным лязгом. Рыжая, не оборачиваясь, резко ударила его локтем в горло. Раздался хруст.

Я скользнул лезвием по его клинку и срубил лысую башку. Со всех стороны мелькали тени, звучали крики и хрипы. Воздух был наполнен запахом крови, пота и перебродившего яблока. И мы стояли прямо посреди этого хаоса.

Ярослава не стала обороняться — она нападала. Каждый её выпад был воплощением бури. Рыжие волосы, выбившиеся из-под капюшона, пламенели в отблесках её же ауры.

Она бросилась вбок, прямо к бандитам, несущимся на нас от главного дома. Орудуя алым клинком, она влетела прямо в них и сшибла с ног троих бандитов. Они разлетелись как кегли.

Если бы она умела воплощать ауру вокруг себя, а не только в клинке, то бандиты были бы мертвы. Но вместо этого мне пришлось прикрывать рыжую. Я отразил выпад копья, а затем разрубил стрелу, летевшую прямо в спину Ярославы.

Я пустил ауру по телу и постарался как можно лучше преобразовать её, следуя совету Олафа. На большее у меня просто не хватило времени.

На месте сбитых с ног бандитов показались новые. Ярослава встретила бросившегося на неё худого паренька Раскалённым клинком. Вместо звона стали раздалось шипение. Меч в руках молодого бандита переломился пополам, лезвие, расплавленное алым жаром, закапало на его руки и землю. Молодой бандит закричал. Но следующий удар Ярославы заставил его замолчать.

Я работал иначе. Пока рыжая сеяла опустошение, я не давал бандитам подловить её и выцеливал их слабые точки.

Я сделал короткий резкий выпад, и мой меч рассёк щеку и ухо бандита, пытавшегося ударить рыжую в спину. Мне пришлось резко развернуться и уклониться в сторону, чтобы шальное копьё не пробило мне плечо.

Я двигался резко и непредсказуемо, но всегда держал рыжую в поле зрения.

— Их слишком много! — прокричала Ярослава, отбивая брошенную в неё табуретку.

Её дыхание стало тяжелее, а сияние ауры начинало потихоньку меркнуть. Было заметно, что она выдыхается.

Я толкнул рыжую чуть в сторону. Ещё одна стрела просвистела прямо передо мной.

Ещё до того, как я успел выругаться, в шагах в двадцати от меня вспыхнул сгусток жёлтой энергии. Неровная, пульсирующая Аурная стрела просвистела в ночи и вонзилась в бревно прямо рядом с дозорными на крыше. Взрыв был ослепительным, и во все стороны разлетелись щепки.

Вот только как дозорный, так и его соратник отделались лишь слабым испугом. Я взмахнул клинком, отгоняя особо обнаглевшего бандита.

В этот момент я услышал крик Ивана:

— Целься, чёрт возьми!

Вспыхнул второй выстрел. На этот раз Аурная стрела попала прямо в грудь надоедливого лучника. Он не успел даже вскрикнуть, жёлтый взрыв накрыл его и второго бандита, осыпав двор сверкающими искрами.

Одного короткого момента хватило, чтобы я сразил очередного бандита. Ярослава же отступила за мою спину, её грудь тяжело вздымалась, а по лбу и шее катились капли пота.

— Ну же, — усмехнулся я, видя перед собой горстку ошарашенных взрывом бандитов.

Иван с Соловьёвым достигли двора за считаные мгновения. Иван сбил двух неудачно подставившихся бандитов по пути, проложив себе кровавый коридор к нам. Соловьёв осторожно укрылся чуть позади, его колчан светился жёлтой аурой, а лук в руках слегка подрагивал.

— Вы вовремя, — слабо улыбнулась Ярослава.

Я же не разделял её облегчения, лишь холодно и оценивающе смотрел на главный дом, превратившийся в бандитский трактир.

Мой отряд смог объединиться, но это было лишь маленькой победой, потому как из распахнутых дверей дома вышел атаман.

Здесь, вблизи, он выглядел здоровым, на голову выше самых рослых головорезов. Потрёпанная, но добротная кольчуга защищала его и переливалась тяжёлыми медными волнами. Сомнений в том, что именно медный ратник был атаманом, не было.

Бандиты, ещё совсем недавно ошеломленные, сейчас воспряли духом. Они с надеждой смотрели на багровое лицо атамана. Он же лишь тяжело дышал. Он был пьян и отравлен, но от этого становился только опаснее.

Вокруг него медленно заклубилась тусклым блеском медная аура. Она не горела, а скорее стелилась туманом. Багровые, налитые кровью и безумием глаза бездумно уставились прямо на меня.

— Этот мой! — гортанный рёв, больше похожий на звериный, чем человеческий, вырвался из его глотки

Даже не дожидаясь ответа от подельников, медный ратник ринулся вперёд, медленно ускоряясь.

— Прикройте меня! — коротко приказал я.

Иван и Ярослава тут же встали плечом к плечу, отсекая меня от остальных бандитов. Соловьёв мог дать им преимущество на дистанции. Их битва продолжалась, но теперь у них была единственная цель — дать мне время.

Медный ратник оказался вплотную намного быстрее, чем я ожидал, и его первый удар был простым и мощным. Огромный двуручный меч, обёрнутый медным сиянием, рухнул прямо на меня. Я едва успел отскочить за перевёрнутую в хаосе повозку.

Вот только деревянные борта не стали преградой для ратника. Тяжёлый меч превратил повозку в щепки. Я откатился в сторону, щека вспыхнула болью от деревянной стружки.

Атаман же не останавливался. Он шёл на меня тяжело и неумолимо. Никто другой из моего отряда его не интересовал, бешеные глаза видели лишь единственную цель — меня.

Я сместился в сторону по дуге, огибая двор и ловко перепрыгнул скамейку. Главный дом оказался сбоку. Атаман бездумно пнул деревянную скамью, сломав её напополам. Вдруг между нами вскочил один из его пьяных подручных. Атаман, не задумываясь, отшвырнул его взмахом кулака в сторону, как надоедливую муху. Бандит с хрустом ударился об деревянную стену и затих.

Выбор у меня был невелик. Использовать чёрную ауру на полную значило не иметь возможности вернуться в орден. Вот только что-то подсказывало мне, что совсем без неё меня просто сомнут.

Я распалил ауру внутри. Мышцы натянулись как струны, мир вокруг стал чуть чётче и медленнее. Я видел кровавые подтёки в глазах атамана, слышал его хриплое дыхание и бешеное биение сердца, чувствовал потоки ауры, исходящие от него.

Если я не мог пробить медную защиту атамана, то мне всего лишь нужно было вымотать его. Непобедимых ратников не существует.

Но это могло оказаться сложной задачей. Атаман рубанул тяжёлым мечом, как дровосек. Я едва успел отстраниться. Меч просвистел прямо перед моим носом и вспорол землю, с чавканьем подбросив в воздух комья земли.

Атаки атамана были чудовищными по силе, но предсказуемыми. Я даже не пытался парировать, просто уклонялся. Меч атамана вновь занёсся надо мной. На этот раз я сделал выпад, но мой клинок лишь скользнул по кольчуге врага и оставил царапину на потускневшей меди.

Я искал что угодно: сочленение доспеха, незащищённый участок, хоть какую-нибудь слабость.

Двуручный меч с силой опустился вниз и медная аура на миг моргнула, усиливая атаку. Я задержался чуть дольше, из-за этого удар срезал часть наплечника и обожгла плечо.

Я вывернулся и отскочил на два шага назад.

С каждым моим уклонением и рывком мы всё ближе и ближе приближались к рубящимся с бандитами Ярославе, Ивану и Соловьёву. Они пока справлялись.

Соловьёв посылал перед собой стрелу за стрелой и даже чаще попадал, чем мазал. Иван стоял на передовой и прикрывал и Ярославу, и Соловьёва. Рыжая же, пусть и более вяло, но совершала выпады вперёд, разя противников.

— Хватит вертеться, червяк! — проревел атаман, и его аура сгустилась вокруг кулака.

А вот это было плохо.

Сгусток прессованной энергии размером с кулак сорвался с руки медного ратника и полетел мне прямо в грудь. Уворачиваться было нельзя — за моей спиной была ни в чём не повинная изба, её просто разнесёт. Времени на подумать тоже не было.

Я схватил первое, что попалось под руку.

— Ты че?! — раздался пьяный возглас одуревшего от вещуна бандита.

Но я просто рванул его на себя и прикрылся бандитом как щитом. Медный кулак попал точно в цель. Раздался даже не крик, а короткий влажный хлопок. Бандита переломало так сильно, что в руки мне ударила отдача, пальцы онемели.

Я пнул тело бандита вперёд, и атаман отвлёкся, чтобы разрубить его. Медная аура блеснула. В этот миг, когда атаман замер перед ударом, я оттолкнулся от земли и кувыркнулся вперёд.

Аура внутри меня заставила тело двигаться намного быстрее. Я, как пружина, распрямился и вогнал лезвие в щель между стальным забралом шлема и наплечником кольчуги. Прямо в тот момент, когда медная аура атамана моргнула.

Клинок вошёл неглубоко. Медная аура обожгла пальцы, но было уже поздно.

Атаман замер. Его безумные глаза округлились от непонимания. Он попытался сделать вдох, но вместо этого из горла вырвался лишь хрип и багровый пузырь. Он пошатнулся, могучие ноги подкосились, и тело, закованное в доспех, рухнуло на землю с тяжёлым металлическим лязгом. Я успел выдернуть клинок. Медное сияние начало угасать.

Я стоял над поверженным ратником и тяжело дышал. Лёгкие горели, чёрный огонь метался в крови и искал выхода.

С падением атамана что-то надломилось в бандитах. Пьяная ярость сменилась животным страхом. Увидев, что их неукротимый предводитель повержен, оставшиеся в живых ублюдки замерли на мгновение, а затем просто бросились врассыпную.

Они бежали, не разбирая дороги, спотыкались о тела своих соратников и исчезали в тёмных проулках между избами.

Иван дёрнулся вперёд, намереваясь преследовать их.

— Отставить! — громко прорычал я.

Бой и так вышел слишком тяжелым, и мы все были сильно вымотаны, чтобы догонять сбежавших крыс. Их осталось едва ли полдесятка, может, чуть больше. Ночная погоня того не стоила.

Через несколько ударов сердца во дворе Кузнечихи не осталось ни одного стоящего на ногах врага. Только мы, тяжело дышащие, залитые кровью и потом, и удивительная ночная тишина. В ней я впервые за ночь услышал далёкое карканье ворона.

Первым заговорил Иван. Он, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, подошёл ко мне и с силой хлопнул по плечу. Он прямо светился мрачным удовлетворением.

— Командир, — выдохнул он, и в этом слове прозвучало боевое признание. — Мы справились.

Ярослава прислонилась к стене избы и медленно сползла на землю. Она вытерла окровавленный клинок о подол плаща. Её рыжие волосы слиплись, лицо было испачкано в грязи и крови, но на губах играла усталая, торжествующая улыбка. Она встретила мой взгляд и коротко кивнула.

Соловьёв же стоял чуть поодаль, опираясь на свой белоснежный лук, который он отказывался отпускать из рук. Его лицо было белым как мел. Вот только не от страха, а от боли, ведь второй рукой он с силой надавливать себе на живот. Из-под его пальцев медленно сочилась и растекалась по разорванному нагруднику кровь.

— Всё… в порядке… — хрипло прошептал он с остекленевшими от шока глазами.

Его ноги тут же подкосились. Он не упал, а медленно, почти церемониально, сел на колени, а затем грузно рухнул на бок в грязь, всё ещё зажимая рану.

Улыбка Ярославы погасла. Иван застыл с широко раскрытыми глазами. Я же рванул к Соловьёву. Неважно, пробил ли его доспех кто-то из бандитов или одна из атак атамана, счёт шёл на мгновения.

Я рухнул на землю рядом с Соловьёвым, отбрасывая в сторону его лук.

— Ярослава, свет! — скомандовал я. — Иван, периметр.

Рыжая встрепенулась и быстро оказалась рядом. Иван, сжимая меч, встал к нам спиной, осторожно вглядываясь в темноту. Рыжая использовала крохи своей ауры и подсветила искажённое болью лицо Соловьёва и алое пятно, растущее на его животе. Я сдвинул ладонь Соловьёва.

Картина была ужасная. Это было не чистое ранение, а рваная рана. Я быстро достал из поясной сумки две склянки с красноватой жидкостью. Первое малое зелье лечения я вылил прямо на рану. Жидкость, коснувшись плоти, зашипела, и Соловьёв застонал и выгнулся.

Но рана прекратила кровоточить, а её края подсохли и сжались.

— Пей, — скомандовал я, поднося вторую склянку к губам Соловьёва.

Он совсем не соображал, но инстинктивно сделал небольшой глоток. Я силой влил в него оставшееся зелье. Его дыхание почти сразу стало глубже и ровнее, цвет лица сменился с мертвенно-бледного на болезненный.

— Кому я говорил про щит… — выдохнул я и покачал головой.

Соловьёв жить будет. Правда, ни о какой транспортировке в ближайшее время не могло быть и речи.

— Ярослава, — я посмотрел на девушку, — сделай ему перевязку.

Рыжая молча кивнула и полезла в сумку на поясе. Я поднялся и отошёл в сторону, дав ей пространство. Иван в это время, осторожно, с поднятыми ладонями, подошёл к одной из изб.

— Всё кончилось, — обратился он к кому-то из местных, его простой грубоватый голос звучал неожиданно успокаивающе. — Вы можете выходить.

Ярослава же уже ловко расправлялась с перевязкой.

Я подошёл к телу медного ратника. Он лежал в луже крови, а его аура почти угасла. Никто не смотрел в мою сторону, все были заняты.

Я опустил руки на холодную кольчугу, делая вид, что проверяю, нет ли на нём ценных вещей, сам же воззвал к силе внутри меня.

Невидимые чёрные щупальца потянулись к остаткам чужой ауры, всё ещё витавшим вокруг атамана. Что-то тяжёлое, грубое и металлическое медленно смешалось с моей собственной силой, как глоток грязной воды в пустыне. Сила медного ратника была чужеродной, но всё же силой. Она рассеялась по моему телу, и я почувствовал, как усталость отступает, сменяясь неестественной бодростью.

Золотая аура правит, а чёрная… чёрная аура — это тьма. И она хранит свои секреты.

Я одёрнул руки. Что-то блеснуло в разрезе между шлемом и кольчугой. Я присмотрелся, дёрнул цепочку и вытянул небольшой, тщательно выделанный кожаный мешочек.

Для своих размеров он был тяжеловат. Я развязал шнурок и высыпал содержимое на ладонь.

Внутри оказался не кусок золота или амулет. На моей ладони лежал осколок с острыми краями матово-чёрного цвета. Он был тяжёлым для своих размеров и поглощал даже отсветы факела.

На тёмном камне была вырезана чужеродная магическая печать. Печать, незнакомая мне.

А вот сам камень я узнал бы даже с закрытыми глазами. Особенно теперь, когда медная аура больше не скрывала его.

Я с силой сжал камень в кулаке, острые края впились мне в ладонь. В моих руках лежал маленький осколок алтаря рода Темниковых.

Глава 14

Как только бандиты сбежали из Кузнечихи, местные принялись робко и с осторожностью выглядывать из дверей и окон. Я понимал, что поспать этой ночью никому из отряда не удастся. Разве что Соловьёву, но завидовать было нечему.

Я бросил быстрый взгляд на Ивана. Он переговаривался о чём-то с крепким мужиком лет пятидесяти. Он, похоже, был одним из самых смелых местных. Но главное, что они с Иваном, судя по жестам и мимике, смогли найти общий язык.

Белобрысый, обменявшись парой фраз с мужиком, быстро зашагал ко мне.

— Что там? — напрямую спросил я.

— Старосте у них сейчас плохо, так что за главного Ефим, — Иван махнул ладонью в сторону крепкого мужика.

— Хорошо, — кивнул я и сразу перешёл к делу. — Пусть найдёт с десяток мужиков, которые могут взять оружие в руки.

Белобрысый на мгновение замер и непонимающе уставился на меня.

— Тим, они напуганы.

Я сделал шаг ближе и силой повернул его лицом к устроенному нами побоищу.

— Посмотри, — спокойно проговорил я. — Посчитай тела.

Иван прищурился и посмотрел на разрушенный двор. Повсюду валялась разбитая мебель, бандиты покоились тут и там, а в воздухе висел запах дыма и железа.

— Десятка два, не меньше.

— Во главе с ратником, — добавил я, но принял его ответ. — Так скажи, какого черта они боятся?

Я выдержал короткую паузу. Иван повернулся ко мне и неуверенно пожал плечами.

— Бояться нужно не мёртвых, а живых, — продолжил говорить я. — Поэтому Ефим найдёт мне десяток мужиков, и мы прошерстим окрестности и убедимся, что бандиты не перегруппируются где-нибудь в лесу.

Иван согласно кивнул. Рядом раздались шаги.

Ефим, несмотря на заверения Ивана, подошёл ближе. Выглядел он неважно: под глазами были чёрные круги, лицо осунулось, а седые волосы слиплись.

— Кхм… я всё слышал, — кашлянул он. — Я найду людей.

— Добро. Собери их здесь, пусть возьмут… — я поморщился и обратился к Ивану, — нет, лучше ты собери им оружие с бандитов. Пусть будут готовы выдвигаться как можно скорее.

— Сделаю, — энергично закивал Иван.

Казалось, что прошедшее сражение не особенно вымотало его.

— Только сначала, — развернулся я и зашагал к Ярославе с Соловьёвым, — затащим нашего лучника в избу.

Мы с Иваном осторожно подняли Соловьёва на руки. Он застонал.

— Тише, тише, — мягко произнесла Ярослава. — Всё будет хорошо.

Соловьёв находился между явью и сном, с его лба градом катился пот, он тяжело дышал. Мы занесли его в ближайшую избу, где прятались две женщины — дородная хозяйка в пыльном сарафане с дочкой. Хозяйка, увидев, как мы опускаем Соловьёва на скамью, тут же скомандовала дочери:

— Принеси воды, живо!

Девчонка бросилась выполнять поручение.

— Спасибо, — проговорил я.

Но хозяйка только что-то пробормотала себе под нос и принялась суетиться в поисках всего необходимого для Соловьёва. Дверь за спиной заскрипела — это Иван выбрался во двор, исполнять моё указание.

— Ты пойдёшь с местными в лес? — спросила меня Ярослава.

— Да.

— Отправь Ивана, — мягко произнесла рыжая, не сводя с меня глаз. — Он легко найдёт с местными общий язык.

Я невольно прикоснулся к груди, туда, где под доспехом у меня таился осколок родового алтаря. Больше всего на свете я хотел сейчас догнать и поймать хотя бы одного бандита живьём. Пусть не бандита, а ту хриплую девку, что звала на помощь. Хоть кого-нибудь, из кого можно было достать информацию о камне с печатью. Вот только бандиты скорее всего сами ни черта не знали.

— Ты ранен? — спросила Ярослава.

Она сделала шаг мне навстречу и протянула ко мне руку.

— Нет, пустяки, — покачал головой я.

Рыжая тем не менее коснулась холодными пальцами моей щеки, куда прилетели деревянные щепки. Маленькие ранки сразу защипали.

Я медленно отвёл её руку в сторону. Рыжая лишь мягко улыбнулась.

— Он справится, — заверила она меня.

— Добро. Пригляди за Соловьёвым, чтоб всё было как положено.

Ярослава чуть поджала губы и кивнула.

— На лошади он не дотянет, — негромко проговорила она, взглянув на бледного как полотно Соловьёва.

Она была права. Его губы потрескались, а тело била лихорадка.

— Разберусь, — пообещал я. — У нас есть день в запасе.

Ярослава заглянула мне в глаза.

— Хорошо, — прошептала она.

Я оставил её суетиться над Соловьёвым, сам же вышел во двор.

К моему удивлению, здесь уже собирались деревенские мужики. Их было немного, меньше дюжины. Все они были осунувшимися и уставшими, как будто не ели и не спали как минимум несколько дней. Я бы дал им отдохнуть, но это была непозволительная роскошь как для них, так и для меня.

Иван уже тащил под мышкой плащ, в который были завёрнуты короткие клинки, топорики и пара кинжалов.

Крестьянские мужики бегали глазами вокруг, чаще смотря на Ивана или избу, чем на меня.

— Ваня, поведёшь их ты, — предупредил Ивана я.

Белобрысый сразу же расплылся в улыбке. Раздались облегчённые выдохи.

— Далеко не забирайтесь. Лес местные знают лучше тебя, так что особо с ними не спорь. Просто убедитесь, что бандиты сбежали, и возвращайтесь.

— Всё сделаем как положено, — заверил меня Иван.

Он тут же принялся распределять оружие среди мужиков. И первый в руки взял меч Ефим.

Через некоторое время Иван увёл мужиков в лес. Я же принялся осматривать тела бандитов на предмет хоть каких-то зацепок и трофеев. К сожалению, ничего связанного с куском родового алтаря я не нашёл.

Да и бандиты не были особенно богаты. Самым ценным среди всего их скарба, пожалуй, были доспехи и двуручный меч медного ратника. В карманах у остальных я нашёл немного простеньких украшений и кошельков с серебряниками и медяками.

Если у них и было золото, то оно явно было припрятано где-то в округе.

Пока я возился, ко мне, тяжело переступая с ноги на ногу, подошёл сгорбленный старик с морщинистым лицом. Он шёл, опираясь на палку. Он был невысокого роста, на макушке у него была залысина, а её обрамлял венок из седых волос.

Я сразу узнал старика. Это его тащили за собой бандиты тем вечером, когда я с Ярославой наблюдал за деревней с холма.

— Барин, — неожиданно уверенно проговорил он, склонившись в три погибели.

Я поднялся на ноги.

— Не барин, — я сразу пресёк старика. — Ратник. Точнее, Подмастерье. Как звать тебя, отец?

— Степан, — поживая губами, ответил старик и только крепче опёрся на палку. — Староста я. Спасибо, что избавили нас от напасти.

— Работа у нас такая, — спокойно проговорил я. — Давно у вас бандиты осели?

— Недели две, — Степан неожиданно злобно сплюнул на землю. — Сволочи. Главный дом наш под трактир определили, скот весь зарезали.

— Зачем им Кузнечиха? — я смотрел старику прямо в глаза тяжёлым, пронзительным взглядом. — Деревня ведь не богатая, окраинная.

Степан нахмурился и затряс головой.

— Кто же их знает. Иногда к ним другие приходили, с поклажей. Я их один раз видел… — старик замолчал и поморщился.

Зацепка была маленькой, но это хоть что-то. Магическая печать на куске родового алтаря, бандиты, занявшие деревню, и гости с гор — всё так или иначе указывало как раз в сторону Уральских гор.

Мне позарез нужна была любая информация. И в ордене было одно такое место — архив, упомянутый Евграфом. Более того, в лазарете обитал сильный маг Пантелеймон. Вот только его интересы были для меня загадкой.

— Скажи мне вот что, Степан, — взглянул я на старика. — Почему вы нас боитесь? Мы же ратники орденские.

Степан ненадолго замялся и тяжело выдохнул.

— Ежели скажу, — осторожно произнёс он, — обидеть могу.

— Меня сложно задеть, — заверил старосту я.

— Тебе ведь нет и двадцати зим? — чуть прищурившись, спросил меня Степан.

Врать я не собирался. А как считать свой возраст, честно говоря, не представлял. Складывать что ли? Поэтому просто пожал плечами и слегка качнул головой.

Степан по-своему оценил мою реакцию и подошёл ближе ко мне.

— Мы побаиваемся не ратников, — он направил скрюченный палец прямо мне в грудь, — а тебя. У тебя в глазах демоны сидят.

Я невольно усмехнулся.

— Демон, значит… Меня называли и хуже.

Степан немножко помолчал, но на его лице медленно растянулась улыбка, а затем в воздухе раздался хриплый старческий смех.

— Мы заберём часть трофеев с разбойников, — сменил тему я.

Степан резко перестал смеяться. Я окинул взглядом поле брани.

— Доспехи и большую часть оружия с собой не потащим, — предупредил его я. — Так что вам будет чем заняться в кузне.

Я понимал, что Кузнечихе на восстановление понадобятся не только силы, но и деньги. Да и двигаться нам в цитадель нужно было налегке — и так придётся перевозить Соловьёва.

— А этот что же? — Степан указал на тело медного ратника.

— Броня и меч пойдут как свидетельство в орден. Нам бы ещё бумагу какую…

Степан задумался и пожевал губы.

— Можно, — наконец произнёс он. — Только это к Ефиму.

— Сам не напишешь? — спросил я.

Всё-таки Ефима мне ждать придётся к полудню, а то и к вечеру.

Степан сжал губы и тяжело выдохнул, а затем три раза легонько стукнул меня костяшками пальцев по нагруднику.

— Я этой вашей грамоте не обучен.

— К Ефиму, так к Ефиму, — проговорил я. — А за телегой тоже к нему?

На этот раз Степан покачал головой.

— Сани мы вам обязательно найдём. Что ж мы, не люди?

И староста своё слово сдержал. К тому моменту, как мужики во главе с Иваном вернулись из леса, во дворе уже стояли самодельные сани или, скорее, волокуша. Телегой эту вещь у меня язык не поворачивался назвать. Всё-таки волокуша была сделана из грубых досок и кожи. Но выбирать не приходилось. Я же уже привел лошадей вместе с нашими скромными припасами и пожитками в Кузнечиху.

— Что там? — спросил я приблизившегося ко мне Ивана.

— Нашли следы, — ответил он. — Но самих бандитов уже нет.

— Добро. Попроси Ефима черкануть нам бумагу о выполнении испытания, а затем дуй в избу и отдохни немного. В ночь поедем.

— А как же Соловьёв?

— Как-как… — выдохнул я. — Шить его надо. Только здесь лекарей толковых нет. Зелье к вечеру его как раз еще немного затянет. Так что путь нам один — в цитадель.

Иван спорить не стал и пошёл к Ефиму добывать бумагу. Я же зашёл в избу. Ярослава вместе с дородной хозяйкой как раз меняли Соловьёву повязку.

Они уже успели обмыть его, и сейчас он выглядел получше. Сама рана была плохой, но лечебные зелья подзатянули её и остановили кровь. Без них Соловьёв бы не выжил.

Но зелье — это не панацея.

— Чтобы я ещё раз в поход без лекаря пошёл… — сквозь зубы процедил я.

Ярослава закончила, и мы вместе вышли наружу, оставив хозяйку приглядывать за Соловьёвым.

Время уже перевалило за полдень, солнышко приятно грело лицо и руки. Деревенские успели оттащить доспехи и прочие тяжести в сторону кузни. Ефим вместе с мужиками разбирался в главном доме и распределял припасы между местными семьями. Бочка с яблочной дрянью лежала опрокинутая и пустая. Я ж не дурак её деревенским оставлять.

— Это не ощущается как победа, — тихо проговорила Ярослава. — Неужели так будет всегда?

— Да, — спокойно произнёс я.

Ярослава шмыгнула носом и погрустнела. Возможно, она хотела услышать другой ответ.

— Ты жива, твои враги мертвы, — подбодрил я её. — Чем не победа?

Мы немного помолчали. Ярослава начала переминаться с пятки на носок, затем повернулась ко мне и блеснула изумрудными глазами.

— Откуда ты такой?

Её вопрос застал меня врасплох. Откуда я? Ну и как ей на это отвечать?

— Таких, как я, там больше не делают, — совершенно серьёзно сказал я. — Отдохни, мы скоро поедем.

Я оставил Ярославу стоять у избы и выдернул Ивана из группы смеющихся местных ребятишек.

— Ваня, отбой на два часа.

Раздались раздосадованные детские голоса, но я был неумолим.

— Отбой на два часа. Это приказ.

— Мне пора, — Ваня взъерошил пару лохматых голов по пути к избе.

Он ушел в другую часть дома, а вскоре туда отправилась и рыжая. Лишь я остался следить за спящим Соловьевым. Он пришёл в себя лишь незадолго до подъёма.

— Мы победили? — глухо спросил он первым делом после подъема.

— Победили, — кивнул я.

— Я… — Соловьёв замялся и облизнул потрескавшиеся губы. — Я буду жить?

— Будешь.

Я зачерпнул холодной воды из ведра и поднёс ковшик к его губам. Соловьёв жадно припал к нему.

— Вот только недолго, — проговорил я, когда он напился.

Дворянчик смотрел на меня усталыми глазами.

— Если не научишься стрелять точнее.

Соловьёв открыл было рот, чтобы ответить, но затем остановился, немного подумал и всё же прошептал:

— У меня руки трясутся.

Он повернул голову вбок и уставился в деревянную стену избы, хотя в комнате никого, кроме нас, не было.

— Бойся, но делай, — посоветовал ему я. — В первый раз страшно. В пятый, в десятый, да даже в сотый — тоже.

— А в тысячный? — Соловьёв повернул голову ко мне, в его взгляде читалась надежда.

— Дойдёшь и узнаешь, — ответил я и поднялся на ноги.

Я зашёл в другую часть избы и увидел, как Иван с Ярославой спят дуплетом на широкой лавке. Эти двое хорошо потрудились и сильно вымотались. Но с отдыхом на ближайшие сутки было закончено.

— Подъём! — скомандовал я. — Пора выдвигаться.

Я первым вышел на улицу и сходил к колодцу умыться. Ледяная колодезная вода заставила пробежать по спине мурашки. Я несколько раз выдохнул и вернулся к дому. Лошади уже были навьючены, у крыльца стояла дородная хозяйка и держала небольшой кулёк в руках.

— Поешьте хоть что-то на дорожку, — она протянула кулёк мне.

Вот только это явно была еда из запасов бандитов, а деревне она была нужнее.

— Спасибо, — я сдвинул кулёк ближе к хозяйке. — Мы не голодны.

Она лишь моргнула, развернулась и ушла в дом.

Пока Ярослава проверяла волокушу и наши пожитки, мы с Иваном перетащили Соловьёва. Он морщился от боли и кряхтел.

— Ай, — прошипел он, когда мы опустили его на волокушу. — Полегче.

— Куда уж легче, — вздохнул Иван и принялся проверять лошадь Соловьёва. Именно её мы запрягли в волокушу, белобрысому как раз предстояло ехать на ней.

Когда мы закончили, то провожать нас вышло пол десятка человек.

— Доброй вам дороги, ратники, — попрощался с нами староста и поклонился в ноги.

Как только умудрился в его-то возрасте?

Ефим же по-простому махнул рукой.

И мы отправились обратно. С грузом и Соловьёвым на волокуше должны были точно успеть за ночь и следующий день.

Лес вокруг Кузнечихи встретил нас гробовой тишиной. Не было слышно ни зверя, ни человека, хотя, возможно, это уши ещё не привыкли к тишине после ночной бойни.

Мы ехали медленно, но Соловьёв всё равно стонал на каждой кочке и каждом ухабе. Перед отъездом его напоили отваром из коры белой ивы, но этого явно было недостаточно, чтобы унять его боль.

Ещё и волокуша жалобно скрипела, застревая в грязи.

Второй день испытания безвозвратно ушёл, и ночь опустилась на лес. Я с Ярославой ехал по бокам от раненого Соловьёва. Я чётко прислушивался к ощущениям в ночи, Ярослава же остро смотрела между стволами деревьев, вглядываясь в каждую тень и прислушиваясь к каждому шороху. Её ладонь лежала на эфесе меча.

Мне, в отличие от неё, ночь принесла холодное облегчение. Но я чётко отдавал себе отчёт: наш отряд был медленный, уязвимый мишенью, гружёной раненым и трофеями.

— Поворот, — резко предупредил всех Иван.

Наш маленький караван, словно неуклюжий жук, начал медленно огибать завал из бурелома. Из саней доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание Соловьёва, но на повороте он не выдержал и громко застонал:

— Ай-яй-яй-яй!

— Терпи, — успокоил его я. — Скоро будем на месте.

Это было ложью, и все это знали. До Ярмута и цитадели было ещё далеко. Но довезти его до цитадели для меня было принципом. На этом испытании он свой. А своих я не бросаю.

Соловьёв стонал всю ночь, пока мы ехали через лес. У меня было чёткое ощущение, что дело не в рваной ране, а в том, что у него повреждены внутренние органы. Я ещё раз пожалел, что мы не захватили с собой хоть какого-нибудь лекаря. Лишь к утру Соловьёв успокоился и замолк.

— Притормози, — скомандовал я.

Иван немного замедлился. Я слез с лошади и послушал дыхание Соловьёва. Оно было прерывистым. Он снова впал в лихорадку.

— Твою мать, — выругался я.

Но делать было нечего. Мы немного ускорились и выехали из леса.

Несколько часов мы ехали по холмам. На пути не было ни одной деревеньки. Лишь когда солнце было в зените и нещадно пекло, заставляя потеть, я увидел размытое чёрное пятно на горизонте.

— Почти добрались, — прошептал Иван.

За поворотом мы впервые столкнулись с людьм. Прямо посреди дороги брели двое. Они шли пешком, без лошадей. Невысокая девчонка опиралась на обломок копья, её рука была туго перевязана окровавленной тряпкой. Второй боец, повыше, шёл сгорбившись, его лицо было пустым, а взгляд устремленным в никуда. На них не было ни доспехов, ни плащей с гербами ордена, только грязная одежда и бинты. Много бинтов.

Но я всё равно узнал их. Эта двойка была в отряде Громова вместе с одним из подхалимов Соловьёва. Мы поравнялись. Никто не сказал друг другу ни слова. Блуждающий взгляд высокого Подмастерья скользнул по моей группе, лишь слегка задержавшись на волокуше.

Мы разошлись в разные стороны, и вскоре единственным напоминанием о двух Подмастерьях была борозда на земле, оставленная обломком копья.

Хотя мне, скорее всего, следовало считать их двумя бывшими подмастерьями.

— Их было четверо, — тихо произнесла Ярослава, обернувшись назад.

— Было, — согласился я.

— Думаешь, они погибли? — поинтересовался Иван.

— Скоро узнаем, — я кивнул на медленно приближающуюся чёрную громаду Цитадели.

— А-а-а, нет, нет! — закричал Соловьёв и судорожно вцепился в края.

Его губы побелели, а лицо приобрело землистый оттенок. Чёрные стены цитадели приближались медленно, слишком медленно.

— Держись! — рявкнул Иван, но в его голосе сквозь показную бодрость пробивалась тревога.

— Быстрее! — скомандовал я.

— Он не выдержит, — проговорила Ярослава, пришпорив коня.

— Выдержит! — прорычал я, не сводя глаз с цели.

Время и так утекало сквозь пальцы.

Иван вогнал пятки в бока лошади. Волокуша дёрнулась и заскрипела. От этого толчка Соловьёв резко выгнулся, его крик оборвался хриплым, влажным бульканьем.

— Тим… — напряглась Ярослава, бросив быстрый взгляд на Соловьёва.

Его тело обмякло, движения стали вялыми и беспомощными.

— Не тормозить! — скомандовал я.

Мы неслись вперёд, не обращая внимания ни на людей, ни на караваны, ни на стражу. Одни оборачивались, другие кричали, но это было не важно. Мы гнали наперегонки с самой смертью.

Показались башни. Я уже мог различить фигуры бойцов на стенах.

— Осталось чуть-чуть, — процедил сквозь зубы Иван.

Ворота Ярмута уже были близко. Двести саженей, не дальше.

В этот момент в Цитадели забили колокола. Гулкий металлический звон разнесся по округе. Соловьев замер и затих.

— Стоять! — закричала стража на воротах.

Но я даже не думал останавливаться, и отряд, невзирая на крики и жесты, на полной скорости влетел в Ярмут.

Глава 15

Не знаю, что сработало на городской заставе — доспехи ордена, нашивки Подмастерьев или смертельно бледный Соловьёв на волокуше. Но в Ярмут отряд влетел на всех парах. Город кипел жизнью: гудели рынки, звенели монеты, раздавались громкие голоса. Люди медленно шли по улочкам, толпились у прилавков, гуляли и кричали.

Я пришпорил своего зачарованного коня и принялся прокладывать Ивану путь через этот кипящий котёл. Передо мной выскочила телега с сеном.

— Дорогу! — проревел я, вжимаясь в гриву своего коня и натягивая поводья так, что животное чуть не взметнулось на дыбы.

Иван с Ярославой успели затормозить. Телега резко дернулась, и мы рванули вперёд с новой силой.

Лошадь Ивана была покрыта белой пеной, тяжело дышала, а её бока ходили ходуном. Волокуша с Соловьёвым подпрыгивала на камнях и высекала искры, и каждый толчок грозил нашей гонке со смертью провалом.

Я вёл отряд через городской хаос, и мой острый взгляд выискивал малейшие бреши и коридоры в людской толчее. Я невольно выцеплял фигуры тех, кто участвовал в испытании силы. У колодца в тени стояла тройка Подмастерьев: у одного рука висела на перевязи, у другого всё лицо распухло от синяка. Они оба были понурыми.

Мы проскочили мимо.

— Выпьем! — раздался пьяный гогот у трактира, и я увёл лошадь в сторону.

«Весёлый ворон» промелькнула вывеска передо мной. Здесь Подмастерья, наоборот, орали весёлые песни, размахивали кружками и радостно хлопали друг друга по плечам. Они явно справились.

Тут же я невольно увидел паренька не сильно старше меня на ступенях у кузницы. Он сидел на ступенях и смотрел перед собой, схватившись за голову руками.

— С дороги! — вновь рявкнул я, поравнявшись с тяжело гружёной каретой.

Возница в ужасе шарахнулся в сторону, осыпая меня отборной бранью. Люди на улице отпрыгивали, шарахались в подворотни. Кто-то зло кричал нам вслед.

Чёрная неприступная цитадель появилась перед нами неожиданно. На воротах, через которые я меньше недели назад пришёл на смотр, дежурили Вороны-часовые. Они, завидев нас, сразу насторожились.

— Подмастерья, — раздалась команда, — сбавить ход!

Но я не остановился, лишь направил коня прямо в ворота. Я видел, как часовые крепко сжали алебарды и замерли, оценивая ситуацию. Взгляды в какие-то два-три удара сердца скользнули по взмыленным коням и моему лицу, залитому грязью и потом. Один из Воронов заметил волокушу, на которой лежал бледный как смерть Соловьёв.

Орденцы быстро рассыпались в стороны, отводя алебарды и открывая путь внутрь.

Отряд, не сбавляя скорости, влетел в широкий проём каменных ворот, оставив за спиной шумный Ярмут. И первым звуком, встретившим нас, был ещё один удар колокола.

Здесь внутри воздух был наполнен звоном доспехов, ржанием коней и приглушённым гулом голосов. Ратники расступались, пропуская нас. На главном плацу столпились кучки Подмастерьев. Они стояли перед своими инструкторами и докладывали результаты. Некоторые группы стояли гордо, другие скорее понуро. Это была очередь, сортирующая победителей и неудачников.

Я на миг зацепился за знакомую сухощавую фигуру Савелия, принимающего отчёт у другого отряда.

— Ярослава! — бросил я через плечо и махнул ей рукой в сторону нашего инструктора.

Рыжая заметила его и одним движением соскользнула с седла. Она грациозно кувыркнулась и бросилась к строю.

Мне нужно было, чтобы хотя бы один член отряда присутствовал на плацу на всякий случай, по крайней мере до тех пор, пока мы не разберёмся с чёртовым колоколом.

— Держись! — крикнул Иван, обращаясь к замершему Соловьёву. — Почти добрались!

Мы пронеслись по краю плаца, собирая недоумённые взгляды и возгласы тех, кто был вынужден ждать своей участи. Для меня же сейчас существовала только одна цель — светлое здание, увитое лозами, с магическими фонарями у входа. Лазарет.

Мы выскочили во дворик. Здесь кипела своя, не менее драматичная жизнь. Тут не было строя или дисциплины — лишь хаос из боли. С десяток Подмастерьев толпились у дверей. Кто-то сидел на земле, прислонившись к стене, кто-то тихо стонал, сжимая окровавленный бок. Двое особо бодрых Подмастерьев яростно спорили с уставшим помощником лекаря.

Мы остановили лошадей.

— Иван, — скомандовал я, — берём его!

Иван вместо того, чтобы подхватить Соловьёва вместе со мной, просто-напросто голыми руками сломал крепление волокуши, подхватил её и споро потащил её к лазарету.

Я аж присвистнул, но тут же бросился вперёд.

— Пропустите! — рявкнул Иван, пытаясь притащить волокушу с Соловьёвым через раненых Подмастерьев.

Дорогу к дверям преграждала небольшая группа Подмастерьев. Вперёд выступил крепко сбитый парень с перевязанной по локоть правой рукой. На его лице застыла гримаса боли и злости.

— Куда?! — взрывел он и уставился на Ивана. — Тут очередь! У нас у самих…

Договорить он не успел. Я сделал быстрый шаг вперёд, чуть повернул корпус и коротко ударил парня в лицо. Он даже не ахнул, а просто рухнул на землю, как подкошенный. Лишь его перевязанная рука беспомощно взметнулась в воздухе.

Внезапно наступила тишина. Было слышно лишь тяжёлое дыхание Ивана. На меня уставились десятка полтора Подмастерьев.

Судя по тому, что эти молодцы у дверей стояли на своих двоих, при смерти они не были. Я обвёл толпу ледяным взглядом и не увидел никаких аурных ран или серьёзных повреждений.

— Разошлись, — сухо приказал я.

Преграда из Подмастерьев расступилась, образовав широкий проход.

Даже двое молодцев, спорящих с помощником лекаря, отошли. Сам же помощник лекаря, худой невысокий паренёк с чёрными волосами, цепко осмотрел волокушу с Соловьевым.

— Давайте внутрь, — спокойно проговорил он.

— Тащи! — бросил я Ивану.

Но он уже сам рванул вперёд. Я вскочил по ступеням следом за ним, и мы, наконец, добрались до лазарета.

Внутри лазарет был совсем не похож на то место, в которое я заглядывал залечить свои синяки и ссадины после боя с Громовым. Воздух был спёртым и густым, пахло потом и металлом.

— Пантелеймон Иванович! — громко закричал помощник лекаря.

Его голос, как будто усиленный стенами, разнёсся по лазарету. В ответ раздались стоны раненых и короткие мягкие фразы сестёр милосердия. Здесь внутри помогали раненым именно они. Они мелькали повсюду, и у всех были пустые глаза и уставшие лица.

Иван осторожно опустил волокушу на холодный пол и замер. Я скользнул взглядом по залу. И тут же краем глаза заметил девчонку с серыми хищными глазами, которую снял с крыши сарая. Она пробежала по коридору, неся в руках корзину с бинтам. Многим Подмастерьям, похоже, сильно досталось на испытании.

Мои собственные царапины казались незначительными в сравнении с их ранениями.

В этот момент из дальнего прохода, завешенного простынёй, появился Пантелеймон. Его глаза горели мягким светом, а вокруг словно переливалась стихия света.

— Кирилл, я же говорил не звать меня по пустякам, — начал он было ругать своего помощника.

Вот только Пантелеймон скользнул взглядом по мне и Ивану, а затем опустил глаза на волокушу. Главному лекарю не понадобилось ни одного лишнего мгновения.

— На стол, — его низкий, глубокий и невероятно спокойный голос прорезал гул зала. — Живо.

По его команде Кирилл и еще один паренек в светлой робе ринулись к волокуше. Быстрыми, отточенными движениями они подхватили Соловьёва и понесли его вглубь лазарета, залитого ярким светом магических кристаллов.

Я кивнул Пантелеймону в знак благодарности. Он без лишних слов развернулся и последовал за своими помощниками, его длинные пальцы засветились изнутри.

Мы же с Иваном оказались в лазарете лишними. Наша задача была выполнена, теперь судьба Соловьёва была в руках лекарей. Иван смахнул грязным рукавом пот со лба. Он смотрел туда, куда унесли Соловьёва.

— Пойдём, — я хлопнул его по плечу. — Нам ещё нужно доложить о выполнении испытания.

Я зашагал наружу. Иван грузно двинулся за мной. Улица встретила нас недобрыми голосами. Разрозненная толпа раненых у входа сомкнулась, превратившись из очереди в настоящих противников. И зачинщиками было двое — те самые два подмастерья, которые спорили с Кириллом.

Один из них держал под руки крепкого парня, которого я ударил. Теперь его лицо было залито кровью, нос явно сломан, а в глазах плясали унижение и ярость.

Один из Подмастерьев выступил вперёд и тыкнул в меня пальцем.

— Вылез, сволочь! — его голос аж сипел от бешенства. — Ты думаешь, тебе всё можно? Законы для тебя не писаны?

Народ за его спиной загудел вразнобой. Не сказать, чтобы все его поддерживали, но у него было достаточно голосов. Я выдержал паузу, и гул понемногу стих под моим ледяным взглядом.

— Если у вас есть претензии, — сходу объявил им я, — то я готов их решить поединком один на один.

Никакого ответа на мои слова от Подмастерья не последовало, поэтому я продолжил.

— Оружие на ваш выбор. Место и время — здесь и сейчас.

В моих словах не было вызова. Я просто знал, что поступил правильно. Соловьёв умер бы здесь на ступенях, едва-едва не добравшись до лазарета. А умирать в моём отряде категорически запрещено.

Коренастый детина, которому я вмазал, встретился со мной взглядом и первым отвёл глаза, сглотнув. Его друзья тоже потупились. Тем самым они лишились какой-никакой поддержки толпы. Никто не дрогнул и не сделал ни шага вперёд. Я медленно кивнул, ставя точку в нашем споре и несостоявшемся поединке. Затем я направился прочь от лазарета, не оглядываясь. Иван выдохнул и последовал за мной.

— Думаешь, он выживет? — хрипло спросил Иван, подстраиваясь под мой темп ходьбы.

— Выживет. Куда он денется, — уверенно проговорил я. — Просто из вредности.

Иван слабо улыбнулся. Его взгляд скользнул по мастерской, мимо которой мы шли. Внутри звучали удары молотов и раздувались горны. Мы обогнули конюшни, оставив наших лошадей и вещи под присмотром двух ратников-волков.

— Доспех с мечом захвати, — попросил я Ивана

Он перетянул кольчугу, шлем и огромный двуручный меч плащом, завязывая узел, а затем без труда подхватил получившийся куль. Так мы и вышли на плац.

Картина, открывшаяся моему взору, была почти зеркальным отражением той, что я застал три дня назад. Только теперь количество Подмастерьев заметно поредело. Понятно, что только-только наступал вечер и многие могли ещё возвращаться с испытания. Но даже так будущих ратников было мало.

Я сразу увидел рыжую макушку и тут же двинулся к ней. Перед Ярославой был всего один отряд. Ну, или, точнее, всего один человек. Высокий Подмастерье с каштановыми волосами стоял перед Савелием. Подмастерье был не сильно старше меня. Судя по грязи и порванному плащу, паренёк тоже попал в гущу событий на испытании. Его плечи едва заметно подрагивали.

Я занял место рядом с Ярославой. Рыжая стояла с гордо выпрямленной спиной, её подбородок был слегка приподнят. Она внимательно смотрела на разворачивающуюся перед ней сцену чуть прищуренными изумрудными глазами. Иван тоже встал рядом и с интересом прислушался к разговору между Савелием и Подмастерьем.

— Слишком сложно? — холодно отчеканил Савелий, слегка склонив голову набок.

Подмастерье сглотнул и опустил глаза на землю.

— Я… я не могу больше. Я не справляюсь. Они… они все погибли. Петро, Лёха… — его голос сорвался на сдавленный шёпот. — Я не хочу.

Савелий смотрел на него несколько долгих минут. Его обычно холодный взгляд сейчас отдавал особенной безразличностью.

— Ордену не нужны те, кто «не хочет». Силу можно развить, навыки отточить. Но воля… — Савелий сделал паузу, уголок его губ дёрнулся. — Она либо есть, либо нет. Её не привьёшь.

Подмастерье тяжело вздохнул. Он всё ещё не мог поднять глаз и посмотреть на инструктора.

— Я не хочу, — тихо повторил он.

— Лука, — Савелий обратился к Подмастерью по имени, — ты сдаёшься?

Лука едва заметно вздрогнул. На раздумья ему понадобились несколько долгих моментов.

— Да, — бессильно произнёс он.

Савелий не стал убеждать его ни в чём.

— Сделай шаг вперёд, — приказал он.

Лука ещё раз вздрогнул, но не отпрянул. Савелий протянул руку вперёд и ловко сорвал с его плеча нашивку Подмастерья. Он сжал её в своём костлявом кулаке.

— Запомни, Лука. Ты сдаёшься не мне. Ты сдаёшься самому себе.

Савелий разжал пальцы. С его ладони на землю беззвучно посыпалась серая пыль.

В этот момент на одной из башен цитадели громко ударил колокол. Гулкий звук закрепил приговор.

Стало понятно, что колокола били вовсе не из-за того, что испытание силы заканчивалось раньше. Нет, они просто свидетельствовали о сдавшихся Подмастерьях одним единственным оглушительным ударом.

Вся разыгравшаяся сцена передо мной вызывала у меня всего одно чувство — презрение. Слабость — это непозволительная роскошь. А сдаться после того, как уже прошёл первое испытание, это удивительная трусость и смертный приговор для того, кто хочет выжить и взобраться на вершину в этом мире.

— На выход, — спокойно и без единой эмоции произнёс Савелий.

Лука немного помялся с ноги на ногу и всё-таки поднял взгляд на инструктора перед тем, как он развернулся и с шарканьем зашагал к воротам цитадели.

Ярослава лишь покачала головой. Похоже, что у рыжей были схожие со мной мысли.

Савелий скользнул острым взглядом по Ярославе и Ивану и задержался на мне.

— Подмастерье Тим, шаг вперёд.

Я без раздумий вышел вперёд и оказался лицом к лицу с инструктором.

— Задание в Кузнечихе выполнено. Бандиты устранены, — отчитался я спокойно. — По ходу возникло несколько осложнений.

Савелий едва заметно кивнул головой.

— Во-первых, численность банды превышала заявленную, — продолжил докладывать я. — Было не меньше двух десятков бойцов.

Савелий развернул бумагу и пробежался по ней глазами.

— Во-вторых, бандиты были не вокруг деревни, а обосновались в ней самой. В связи с численным превосходством противника было принято решение использовать метод диверсии, — мой голос равнодушно перечислял события той ночи. — Мы отравили их запасы алкоголя, используя вещий гриб. Основная сила бандитов была ослаблена перед боем.

Савелий едва заметно кивнул, сложил бумагу и убрал её за пазуху.

— В-третьих, среди бандитов был вольный ратник, носитель медной ауры. Он возглавлял банду.

При упоминании вольного ратника каменная маска Савелия дрогнула. Его глаза напряглись, а брови чуть приподнялись вверх.

— Ратник? — переспросил он. Его голос прозвучал с неожиданной резкостью. — Ты уверен? Не просто крепкий боец?

— Вань! — коротко скомандовал я.

Иван вышел вперёд и с лязгом опустил куль с вещами медного ратника на землю. Могли ли инструкторы почувствовать остатки медной ауры? Может быть, да, а может быть, нет, особенно учитывая, что я поглотил их.

— Уверен, — ответил я без колебаний. — Аура проявилась как тусклое медное сияние, увеличивающее его физическую силу и стойкость.

Савелий замер и смотрел как будто сквозь меня, думая о чём-то своём. Тишина затянулась. На другом конце плаца кто-то радостно закричал, явно пройдя испытание.

Наконец Савелий медленно кивнул, ставя точку в размышлениях.

— Хорошо, — произнёс он. Его голос снова звучал спокойно и безразлично. — Где Соловьёв?

— В лазарете, — ответил я. — Дрался достойно. Жить будет… наверное.

— Хорошо, — Савелий с интересом взглянул на груду металла, принадлежавшую медному ратнику. — Тим, Ярослава, Иван, Александр.

Он сделал небольшую паузу, а я понял, что уже успел забыть имя Соловьёва. Всё-таки фамилия ему подходила больше.

— Поздравляю. Испытание силы засчитано. У вас будет несколько дней на отдых. Свободны.

Савелий развернулся и зашагал к группе Волков и Воронов в стороне. Он подошёл к ним и принялся что-то объяснять, тряся бумагой и показывая на доказательства, которые мы притащили.

— Чего стоим? — спросил я у Ярославы с Иваном.

Белобрысый расплылся в довольной улыбке. Рыжая, наоборот, не выражала почти никаких эмоций, только тихонько выдохнула.

— Вы хорошо потрудились, но испытание закончено.

Я, как и рыжая, тоже едва ли мог расслабиться. Слова Пантелеймона медленно обретали смысл. «Испытания в этом году будут особенно трудными». Уверен, что вольного ратника в Кузнечихе быть не должно было. Хотя меня сейчас больше всего заботили не будущие два испытания, а небольшой прохладный осколок, висящий на моей груди.

— Расходимся.

Мы постояли немного молча, а затем Иван хлопнул меня по плечу медвежьей лапой.

— Смахнёмся ещё.

Его простецкая честность заставила меня усмехнуться.

— Это что, улыбка? — удивлённо и даже театрально вздохнула Ярослава. — Получается, он всё-таки человек?

Они с Иваном рассмеялись. Ваня даже стёр появившиеся в уголках глаз слёзы.

— У вас впереди ещё два испытания. — напомнил им я. — Так что отдохните как следует и постарайтесь не сдохнуть.

— Увидимся, — махнул рукой Иван.

Ярослава сжала руки в замок перед собой. Я же развернулся и зашагал к казарме.

Казарма встретила меня привычным хаосом и гулом голосов, хотя сегодня было относительно тихо, так как часть келий, очевидно, всё ещё пустовала. Я толкнул дверь в свою комнату и замер на пороге.

Громов сидел на своей кровати с открытой книгой в руках. Его левая рука была перебинтована, а на лице в нескольких местах зеленели следы от мази заживления.

— Жить буду, — спокойно произнёс он, заметив мой взгляд.

Я пожал плечами и зашёл внутрь. Я бросил свой вещевой мешок к сундуку и сел на кровать. Только сейчас, остановившись, я почувствовал усталость. Мышцы ныли и болели, а голова была налита свинцом. Я с удовольствием вытянул ноги перед собой.

— Как прошло? — коротко поинтересовался Громов.

— Деревня, бандиты, — я взмахнул ладонью, показывая, что справились без проблем. — Соловьёв в лазарете.

Громов отложил книгу.

— Жить будет?

Я кивнул.

— Жаль, — беззлобно выдохнул Громов, явно в шутку.

Мы оба усмехнулись.

— У тебя как прошло? — спросил я.

— Укрепления чинили, — пожал плечами Громов. — Пару раз от зверья дикого отбились.

Обычно я бы не стал лезть не в своё дело, но я видел пару ребят из его отряда идущими по дороге. Они были побитыми и ранеными и, самое главное, явно не прошедшими испытание. А Громов сидел здесь.

— Твои целы?

Громов на секунду перевёл взгляд на узкое окно, и его обычно невозмутимое лицо исказила блеклая улыбка.

— Решили после испытания переизбрать командира. — хмыкнул он. — Неудачно.

Я кивнул и поднялся на ноги. Тело нуждалось в отдыхе, но в первую очередь нужно было пойти отмыться после всех приключений. Я открыл ящик и расстегнул нагрудник. Он глухо упал на пол.

У меня было дел невпроворот. Нужно было забрать трофеи, продать их и поделить монеты на четверых. Хотя это можно поручить Олафу, оруженосец он мой или нет? Разобраться с осколком алтаря и печатью. Здесь нужно было принять решение — доверять Пантелеймону или самому искать способ пробраться в Архив. Возможно, стоит действовать через Евграфа?

А еще мне предстояли тренировки с Олафом. Да и второе Испытание было не за горами. Времени было достаточно не на отдых, а лишь на короткую передышку.

Я стянул с себя мокрую, пропахшую потом рубаху, и в тот же миг из складок ткани на свет бесшумно выскользнул черный матовый осколок алтаря с печатью.

Раздался резкий скрежет. Ножка кровати Громова отъехала по каменному полу.

Я обернулся. Громов стоял на ногах и его коренастая фигура была напряжена до предела. Его обычно спокойные глаза полыхали ядовито-зелёным сиянием его ауры, светившимся диким, первобытным гневом. Он не сводил взгляда с осколка.

— Тим, — голос Громова был низким, хриплым рыком, не оставляющим места для шуток. — Откуда у тебя эта печать?

Глава 16

Я даже не шевельнулся, просто стоял спокойно глядя на Громова. Его глаза блестели диким ядовито-зелёным свечением. В них виднелась даже не просто злость, а личная, кровная ненависть.

— Откуда? — низко прорычал Громов.

— Сначала скажи мне, — парировал я, мой собственный голос прозвучал спокойно на фоне его злости. — Почему этот камень заставляет так полыхать твою ауру?

Громов с силой выдохнул. Он смотрел то на меня, то на осколок, будто пытаясь решить, с чего начать — с расспросов или с драки.

Но я не собирался отступать. У меня и самого были к нему вопросы.

— Это печать магов с Востока, — просипел наконец он, тыча пальцем в сторону осколка. — Из тех, что прислуживают князьям за Уральскими горами.

Он сделал шаг вперёд, и его аура вспыхнула ярче.

— Для моего рода, рода Громовых, — он сглотнул, и в его голосе впервые прорвалось что-то помимо злости, как-будто старая, незаживающая боль, — они настоящая смерть. Их печать — это клеймо, знак кровной вражды.

Вот оно что. Олаф говорил мне, что Громов выходец из рода, живущего прямо у Уральских гор. Но даже так я не ожидал получить ценную информацию именно от него.

— Ты знаешь, что это за печать? — спокойно спросил я. — Что она означает?

Громов на мгновение потупился. Злость сменилась непониманием.

— Какая разница? — дёрнул плечом он. — Эту печать носят маги-убийцы. И она у тебя.

Он сделал шаг вперёд и заиграл желваками.

— Ты с ними? — Громов впился в меня взглядом.

Я медленно снял цепочку с шеи. Чёрный осколок был холодным и шершавым в моей ладони.

— Если бы я был с ними, — серьёзно произнёс я, — стал бы я разгуливать с их опознавательным знаком по казарме?

Громов не ответил, только сильнее сжал челюсть.

— Я нашёл эту печать на мёртвом ратнике, — продолжил говорить я, подбросив осколок на ладони. — Он возглавлял банду в Кузнечихе и носил эту цепочку под кольчугой.

Лицо Громова медленно разгладилось, а аура начала угасать. Было видно, как шестерёнки в его мозгу начали поворачиваться.

— Ратник? — переспросил он с нескрываемым изумлением. — Орденский? И с этой печатью?

— Вольный, — ответил я. — Возможно, дезертир или наёмник. Он был не один. К банде, как сказал мне староста, спускались гости с гор. Звучит знакомо?

Я сделал паузу, давая Громову возможность самому сложить факты в голове.

— Можешь спросить Савелия. Он получил бумагу от старосты и наш отчёт, — добавил я. — Мы с отрядом прошли первое испытание, и дальше всё это уже дело ордена.

Я потряс цепочкой с осколком.

— Вот только я очень не люблю недоведённых до конца дел. Так что ты знаешь об этих магах?

Громов поморщился. Он смотрел то на осколок, то на меня, но в итоге его зелёная аура погасла.

— О них мало что известно, — покачал головой он. — Мой род занимается освоением земель в Уральских горах. Точнее, занимался. Эти маги появились ещё до рождения моего отца. Но они всегда несли с собой беду.

Кошмары. Маги из-за гор. И падение моего рода. Пока вопросов становилось лишь больше.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда предлагаю узнать о них побольше.

— Как? — прищурился Громов.

Я крепко сжал осколок в руке.

— Архив ордена.

— В архив допускают с ранга Ворона, — покачал головой Громов. — И то только на первые этажи.

— А я и не предлагаю приходить туда по приглашению, — усмехнулся я.

Громов несколько секунд молча смотрел на меня, а затем отступил на шаг и сел на край кровати. Он взъерошил волосы пальцами и тяжело выдохнул.

— Если поймают, то выгонят.

— Дело твоё, — равнодушно бросил ему я. — Не хочешь — не соглашайся.

Я вообще-то не собирался убеждать его. С того самого момента, как я увидел осколок, я знал, что буду пробираться в архив ордена любыми способами. Впрочем, Громов и так дал мне частицу информации, которой я не ожидал получить.

— Ладно, — покачал головой Громов. — Только не вздумай водить меня за нос.

Громов имел право знать о происхождении магов. Как говорится, враг моего врага… Вот только это не значило, что я собирался вывалить ему всю информацию о кусках родового алтаря или Темниковых.

— Хорошо, — легко согласился я.

— Как поступим? — с интересом спросил Громов.

Я пока и сам только собирался это узнать.

— Утром разберусь, — выдохнул я и спрятал осколок в карман.

Громов лишь кивнул и больше не произнёс ни слова. Хрупкое перемирие, выкованное на взаимной выгоде, было заключено. У меня же появилось направление для поиска, а это уже намного больше, чем я имел до первого испытания.

После разговора с Громовым я отправился в баню. Горячая вода смыла с меня грязь Кузнечихи, пот от погони и запах смерти, а заодно и холод от осколка, напоминающий о новой цели.

Затем я отправился в столовую и быстро проглотил порцию горячей похлёбки и кусок хрустящего хлеба. Вернувшись в казарму, я застал Громова уже спящим или делающим вид, что спит, хотя его дыхание было ровным. Перед сном я спрятал свой клинок под боком, крепко сжав рукоять ладонью. Я прививал старую привычку, выработанную за века не самой мирной жизни, и в новом теле.

Сон настиг меня почти мгновенно.

Проснулся я от привычного утреннего гула цитадели ещё до того, как зазвенел подъёмный колокол. Я размял затёкшие мышцы и провёл пальцем по холодному лезвию клинка. Громов по соседству вёл себя так, будто вчерашнего разговора не было. Он молча собирался, его движения были спокойными и четкими.

Мы так и разошлись, не обменявшись ни словом. Он по своим делам, я на небольшую скрытую от посторонних глаз площадку, где меня должен был ждать Олаф.

Однорукий стоял посреди небольшого дворика, прислонившись к стене. На моё приближение он отреагировал лишь слегка повернув голову.

— Выспался? — спросил Олаф.

— Спал как убитый, — ответил я, подходя ближе.

— Слышал, твой отряд столкнулся с ратником.

В ответ я лишь кивнул головой. Однорукий бросил на меня оценивающий взгляд и оттолкнулся от стены.

— Ну что, — с интересом произнес он, — тогда сейчас покажешь, чему научился за время первого испытания.

Олаф приносил всё необходимое для тренировок сам. Вот и сегодня я обнажил два тренировочных меча. В правой руке я держал длинный, основной меч, похожий на мой. А в левой удобно лежал второй, более короткий клинок.

Сам же Олаф с одобрением хмыкнул и взял в свою единственную руку тяжёлый деревянный меч, с виду больше похожий на палаш.

— Защищайся, — было всё, что он сказал, прежде чем атаковать.

Олаф рванул вперёд с ужасающей скоростью. Его деревянный палаш обрушился на мою защиту с такой силой, что запястья сразу онемели. Я отступил на шаг, но однорукий не собирался ослаблять натиска. Он сделал выпад палашом, и я встретил его основным мечом. Раздался оглушительный стук. Я стиснул зубы и в ответ ткнул его коротким клинком, но Олаф уже сместился с моего вектора атаки.

— Хорошо, — рявкнул он, и его меч, описав дугу, чуть не ткнулся мне в бок. — Прикрывай левой слабые места!

Однорукий даже не думал останавливаться и сбавлять темп. Он нанёс удар, который я парировал основным мечом. В тот же миг он крутанулся на месте, и палаш с диким свистом обрушился на меня. Мой короткий клинок не поспел за скоростью однорукого, сбивая весь мой ритм. Палаш задел моё левое плечо по касательной, но оно тут же вспыхнуло болью.

— Не зеркаль правую! — прозвучала подсказка однорукого.

Я перестроился, перестал пытаться фехтовать двумя мечами одновременно. Вместо этого я сосредоточился на том, чтобы правой рукой наносить основные удары и парировать мощные атаки, а левую использовать для контроля на сверхблизкой дистанции и парирования выпадов.

Это сработало лучше. Олаф провёл серию из трёх ударов. Рубящий я принял на основной клинок, быстрый укол в горло удалось отвести в сторону, а затем низкий подсекающий удар заставил меня отпрыгнуть назад.

— Уже лучше, — бросил Олаф, не прекращая движения. — Но всё ещё думаешь, какой рукой что сделать. А это должно быть рефлексом.

Он вновь атаковал, и мы продолжили биться ещё с полчаса. Постепенно моё тело начало привыкать к ритму боя. Я всё ещё пропускал удары, отчего заныло не только левое плечо, но и добрая половина тела. Олаф поблажек не давал.

Пусть моя координация была далека от идеала, но в работе двумя мечами появилась какая-то примитивная, но слаженность. Я даже смог провести контратаку, отведя оружие однорукого коротким клинком и нанеся удар основным. Он отступил на шаг, и на его суровом лице на мгновение промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение.

— Достаточно на сегодня, — выдохнул он и опустил тренировочный палаш. — Адская у тебя обучаемость. Скоро сможешь сносно орудовать двумя клинками, не отрубив себе ногу.

Я опустил клинки и перевёл дух. Руки дрожали от напряжения, одежда была мокрая от пота, а пальцев я вообще не чувствовал уже после первых ударов однорукого. Зато чувствовал новую порцию синяков и ушибов.

Но я и сам видел прогресс. В прошлой жизни я использовал другой стиль, поэтому мне не на что было опереться. Но ратник передо мной был чудовищем. Настоящим. Даже сейчас он был минимум на ранге Волка. Минимум. Какой же силой он обладал до того, как потерял руку?

— Какая аура была у ратника? — поинтересовался Олаф, убирая тренировочный меч.

Я тоже подошёл к стене и сунул два деревянных клинка в связку.

— Медная.

Олаф поморщился, явно вспоминая одного из прошлых противников.

— Мерзкая штука. Хуже только зелёная.

Я едва удержался, чтобы не кивнуть. Однорукий был прав. Медная аура — это исковерканная вариация оранжевой. Если оранжевая аура про импульс и ритм, то медная про жадную защиту, не зря она цвета медных монет. Владельца же зелёной ауры победить крайне сложно в связи с их стойкостью и жизненной силой.

— Мне нужно кое-куда пробраться, — проговорил я, раз уж Олаф вспомнил о зелёной ауре.

— Куда конкретно? — спокойно спросил он.

— В архив.

Однорукий воин не выразил ни малейшего удивления. Он лишь медленно кивнул, его взгляд стал тяжёлым и понимающим.

— Информация это тоже оружие, — протянул он и ненадолго замолчал. — И что ты там ищешь?

— Ответы, — уклончиво сказал я, а затем добавил: — Наш уговор помнишь?

Я не собирался показывать осколок или болтать лишнего. Некоторые вещи положено хранить в секрете. Олаф не стал давить, лишь задумчиво посмотрел в сторону большой башни с узкими окнами — башни архива.

— Рискованная затея. Архив — это не библиотека для подмастерья, — покачал головой однорукий. — Стража, магические щиты и ловушки…

— Значит, нужен другой путь, — возразил я.

Олаф немного помолчал и затем серьёзно взглянул на меня.

— Я помогу тебе, а ты поможешь мне.

— Говори, — сразу посерьёзнел я.

Я не собирался соглашаться вслепую, но выслушать мог.

— Ничего выносить или красть не придётся. Тебе, кстати, тоже советую ничего не забирать, иначе тебя быстро обнаружат, — подробнее объяснил Олаф. — Мне нужно, чтобы ты кое-что прочитал и затем рассказал мне.

— Допустим, — качнул головой я.

— Я же достану тебе карту, — произнёс Олаф, внимательно следя за моей реакцией. — Зачарованную.

Я задумался. Зачарованная карта могла намного облегчить моё нахождение в архиве. Да что там, без неё шансов не быть пойманным был минимум, даже не смотря на то, что ночью я чувствовал себя наиболее комфортно.

— Тебе не придётся лезть в разные части архива, — продолжил говорить Олаф. — В архиве есть зал, в котором хранятся копии писем и документов. Цензурированные, конечно. Тебя будут интересовать срочные письма. В них всегда больше всего информации.

— И твоя карта будет стоить того? — поинтересовался я больше для порядка.

Олаф дёрнул уголками губ.

— Ты даже не представляешь, насколько.

Вариантов у меня было немного. С этим ратником у меня договор. Ему можно верить. Пока что. А искать информацию через орден означало ткнуть палкой в улей. И еще неизвестно, что могло вылезти оттуда.

— Когда? — спросил я напрямую.

— Сегодня ночью, — Олаф ещё раз взглянул на башню архива. — Там должно быть несколько гостей. Будет суета, новые лица, часть магической защиты наверняка ослабнет. Идеальная пора, чтобы затеряться.

— Хорошо, — кивнул я. — Если достанешь мне зачарованную карту до вечера, я проникну в архив. Поставь метку, и я найду то, что тебе нужно.

Олаф кивнул, взгляд его стал тяжёлым.

— У ордена нет тюрем для шпионов, — хрипловато произнёс он. — Только плаха.

Я же лишь усмехнулся. Опасность меня не пугала. С картой и моей чёрной аурой проникновение в архив было выполнимой задачей. Пока у меня был шанс узнать что-то о падении рода Темниковых, я должен им пользоваться.

— Подготовься и сильно не отсвечивай, — попрощался Олаф.

Он махнул мне рукой, затем поднял связку мечей и зашагал прочь, его фигура медленно растворилась среди домов.

Я же стоял во дворике, чувствуя, как усталость и боль от ушибов медленно растекаются по телу. Если я хотел быть в лучшей форме вечером, то мне нужно заглянуть в лазарет. Заодно будет возможность проверить Соловьёва. Туда я и направился.

Перед лазаретом, в отличие от дня прибытия с испытания, не было очередей или групп подмастерьев. Внутри тоже было чуть свободнее, хотя всё ещё чувствовалась суета и усталость. Встретил меня Кирилл, тот самый помощник Пантелеймона, который и уносил Соловьёва для оказания помощи.

Я подошёл к пареньку и быстро объяснил, зачем пришёл, на что получил неожиданный ответ.

— У Александра сегодня уже был визит, но вас он попросил пропустить. Только, пожалуйста, коротко. Ему нужно время на восстановление.

Я кивнул, и Кирилл проводил меня к лестнице, а затем на второй этаж лазарета. Здесь я ещё не был. Хотя сам этаж чем-то походил на нашу казарму, разве что залы были просторные, а комнаты, судя по всему, лучше обставлены.

— Он в ближней комнате слева, — махнул мне рукой Кирилл, указывая на нужную дверь, а сам принялся пересчитывать бутылки с зельями у стены и вносить их в список.

Я направился к двери и к своему удивлению обнаружил, что она была приоткрыта. До меня донеслось уже окончание разговора.

— …и я хочу извиниться, — тихо, но чётко произнёс Соловьёв. Его голос был слабым. — За случай тогда у сарая.

В разговоре возникла пауза. Тишина длилась минуту, затем две, следом и три. Не знаю, что конкретно происходило внутри, но я решил прервать неловкий момент и постучал по косяку двери.

— Входите, — раздался спокойный девичий голос.

Я вошёл внутрь. Сцена мне открылась интересная. Соловьёв лежал на кровати, прикрытый простынёй. На его животе и выше, на солнечном сплетении, красовались бинты. От него самого шло лёгкое белёсое свечение.

А посреди комнаты стояла сестра милосердия, которую я выручил в упомянутом Соловьёвым случае. Она держала в руках бинты, испачканные в засохшей крови и мази. Похоже, что она делала Соловьёву перевязку. Девушка смотрела на дворянина холодным взглядом, без тени эмоций.

Сам Соловьев же лежал, нахмурившись.

— Не помешал? — спросил я.

Девушка тут же качнула головой и молча вышла из комнаты.

— Всё ещё злится, — пожаловался Соловьёв.

— Есть за что, — проговорил я, но решил сменить тему. — Смотрю, жить будешь. На радость всем нам.

Соловьёв слабо улыбнулся.

— Пантелеймон Иванович говорит, шрам будет знатный. Будет что девушкам показывать.

— Сначала на ноги встань, — поправил его я. — Второе испытание будет совсем скоро.

— Должен, — вздохнул Соловьёв. — Хотя чувствую себя, как будто меня переехала повозка, гружённая кирпичами, потом развернулась и переехала ещё раз. Но хоть жив.

Соловьёв замялся, а потом качнул головой.

— Спасибо… за всё.

Я махнул рукой, словно это была ерунда, и осмотрел палату. Кровать была широкой, бельё чистым, у стены стоял шкаф. На небольшом столике у кровати лежала корзинка с яблоками.

— Ярослава заходила, — проследил за моим взглядом Соловьёв и поморщился. — Надо было всё-таки взять щит…

Последних слов я не ожидал, но похоже, что дворянин не был необучаем. Хотя учиться, конечно, стоило на чужих ошибках, а не на своих.

Я не собирался задерживаться надолго, раз уж Кирилл просил о коротком визите.

— Выздоравливай, — ответил я Соловьёву.

Он снова слабо улыбнулся.

— Постараюсь.

Я кивнул на прощание и вышел наружу. К моему удивлению, в зале меня ждала знакомая сестра милосердия. Она не ушла далеко и держала в руках банку с зеленоватой лечебной мазью.

— Опять? — спросила она, с интересом прищурившись.

За пару недель до испытания я был постоянным клиентом в лазарете. Тренировки Олафа всегда заканчивались повреждениями, а я не собирался пропускать их из-за синяков и ссадин. Вот и приходил в лазарет, чтобы каждый день тренироваться на полную.

— Да, — кивнул я.

Девушка поманила меня рукой. Я проследовал за ней, и мы зашли в свободную палату. Я сел на скамью и снял рубаху. Процедура была мне знакомой.

Девушка зачерпнула зеленоватую лечебную мазь и нанесла её на мои синяки и ссадины. Горьковатый травянистый запах ударил в нос.

Она невольно задержала взгляд серых глаз на моей груди. Там всё ещё красовался рубец от смертельного удара. Её холодные пальцы скользнули по шраму справа налево. У меня по спине пробежали мурашки.

— Алёна! — раздался громкий голос Кирилла.

Вот как её зовут.

Алёна тут же одёрнула руку и быстро закрыла крышку с мазью. Она выпорхнула наружу, не сказав ни слова. Я же взглянул на шрам.

— Зараза, — усмехнулся я, заметив, что Алёна, словно издеваясь, размазала мазь мне по шраму.

Как будто он мог зажить.

Я вышел из лазарета и прогулялся, чтобы взглянуть со стороны на башню архива. Она не была самой высокой башней в цитадели, а скорее походила на пивную бочку. Рядом была кузница и северная часть стены.

Я некоторое время послонялся по кузнице, при этом внимательно наблюдая за архивом. И заметил, что из одного из окон на третьем этаже башни каждый час-полтора валил едва заметный дымок. Правда, располагалось оно уж больно высоко. Но это только, если смотреть с земли.

Дальше я последовал совету Савелия — просто отдохнул до вечера. Причиной было вовсе не желание расслабиться. Наоборот, я дал организму возможность подготовиться.

Олаф принёс мне карту ещё до того, как сумерки накрыли цитадель. Я раскрыл пожелтевшую бумагу, свёрнутую в свиток. Она была пустой.

— Шутишь?

— Попадёшь в архив и сам увидишь, — покачал головой Олаф.

На этом наш разговор закончился.

А когда ночь спустилась на цитадель, то я уже стоял в тени кузни. Прохладный ветерок слегка взъерошивал волосы. Рядом, слившись с мраком, стоял Громов. Он был напряжён, как тетива лука.

— И что я должен сделать? — сквозь зубы процедил он.

— Пошуми. Минут пять, не больше, — в моём голосе прозвучали холодные нотки. — Спой, сделай вид, что пьян, или тренируешься. Притворись умалишённым. Мне всё равно как, но сделай.

Громов покачал головой, а затем вздохнул и взглянул на меня глазами, в которых горели небольшие зелёные угольки.

— Не облажайся, — хрипло прорычал он и нырнул в темноту, направляясь к главному входу в архив.

Я же остался ждать, слившись с камнем. Сегодня я был налегке, взял с собой лишь небольшой набор инструментов для предстоящего проникновения, немного разной мелочевки и карту. На груди висел затихший осколок алтаря на цепочке. Этого должно было хватить.

Я успокоил дыхание и замедлил сердцебиение, затем принялся потихоньку выпускать ауру наружу небольшими чёрными мазками, так чтобы я сам слился с тенью, в которой прятался. Прошло несколько томительных минут, наполненных лишь отдалёнными криками патрулей и скрипом флюгера на крыше.

А затем всё взорвалось.

Сначала послышался оглушительный рёв, больше похожий на крик раненого медведя. Затем по стенам башни архива заплясали ослепительные вспышки ядовито-зелёного света. Воздух содрогнул глухой удар.

— Тревога! — донёсся отчаянный крик.

Я видел, как тени стражей у главного входа метнулись в сторону шума. Послышались тяжёлые шаги по каменным ступеням. Даже несколько стражников со стены махнули вниз и бросились на помощь. Я выскользнул из своей тени и понёсся вдоль стены кузницы.

Я подскочил к стене и взметнулся наверх. Меня охватывала чёрная аура, скрывавшая моё присутствие. Я мелькнул тёмным пятном в свете луны, когда достиг стены, а затем выдохнул и как следует разбежался.

От стены до карниза и окна было шагов десять. Невыполнимо для обычного человека и почти невыполнимо для меня. Вот только поглощённая медная аура сделала меня чуточку сильнее.

Я сконцентрировал ауру в ногах. Мышцы налились силой. Один шаг, два, три… Я почувствовал, как мышцы напряглись и завибрировали, как аура выплеснулась наружу в самый последний момент.

Я оттолкнулся от края стены. Тёмный шаг выбросил меня вперёд, как камень из пращи. Вся энергия, вся воля, вся сила была вложена в один отчаянный прыжок.

Мир замедлился. Ветер завизжал в ушах. Внизу зиял чёрный провал. Край карниза башни стремительно приближался.

И тут, в самой середине полёта, осколок алтаря на моей груди вдруг обжег кожу ледяным огнём. Резкая, отвлекающая боль сбила технику Темного шага. Аура в ногах дрогнула.

Я с абсолютной ясностью понял, что не долетаю.

Глава 17

Край карниза вместе с каменным выступом неминуемо поползли вверх. Инстинкты сработали быстрее, чем разум. Я схватил левой рукой холодный изгиб крюка на поясе и выбросил его вперёд. В темноте раздался сухой скрежет.

Руку дёрнуло так сильно, что плечевой сустав хрустнул. Моё тело на полной скорости влетело в каменную стену архива. Весь левый бок отбило так, что кости затрещали. Из меня напрочь вышибло дыхание. Мир закружился.

Я крепко сжал зубы, чтобы не выругаться.

Я болтался на одной руке, как марионетка. Сердце бешено колотилось где-то в горле.

Я бросил быстрый взгляд наверх. Крюк зацепился не за сам карниз, а за какую-то водосточную трубу, вбитую в камень чуть ниже. Труба жалобно заскрипела и начала гнуться под моим весом. Из-под её основания посыпалась мелкая каменная крошка. Я схватился за трубу второй рукой. Вариантов не было — либо так, либо падать вниз.

Снизу, из-за угла башни, донёсся тяжёлый, ритмичный и звонкий топот. Как будто бежали несколько человек в доспехах. Я вжался в стену, пытаясь стать частью тени. Чёрная аура, взбудораженная прыжком, сгустилась вокруг меня, делая очертания тела размытыми. Но она никак не могла заглушить скрип железа или сдержать моё невольное раскачивание.

— В ту сторону! — прозвучал отрывистый командный голос. — К кузнице!

Громов отлично справился со своей ролью. Шум, который он поднял, был достаточно громким, чтобы поднять тревогу. Но теперь этот самый шум привлёк стражу прямо ко мне.

Топот приблизился. Я буквально перестал дышать. Тени мелькнули на мостовой внизу. Стражники, как назло, остановились на углу, практически подо мной.

— Слышал? — спросил один из стражников запыхавшимся голосом. — Рёв, потом взрывы и зелёная аура… Чёрт возьми!

— Опять подмастерья после испытаний дебоширят, — буркнул другой, по голосу постарше. — Каждый год одно и то же.

— Может, на стену залезли? — спросил третий.

Я закрыл глаза и ещё сильнее вжался в стену. Руки немели от напряжения, и я чувствовал, что хватка медленно ослабевает.

— Ага, как же, — пробурчал стражник постарше. Я услышал, как заскрежетал металл. — Не отвлекайся. Надо поймать их, пока не скрылись.

— Но…

— Я сказал, бегом!

Топот возобновился, удаляясь в сторону кузницы. Тени пропали. И только когда звук шагов растворился в ночи, я начал медленно подтягиваться. Первый рывок был самым трудным. Мышцы спины и плеч и так были напряжены до предела. Я поднялся всего на несколько сантиметров, а труба вновь издала жалобный скрежет. Руки задрожали.

Я упёрся в трубу правой ногой, а затем рванул чуть выше и зацепился крюком за выступ карниза. По лбу градом текли капли пота.

Я выдохнул и оттолкнулся ногой от трубы, закидывая правый локоть на каменный парапет. Теперь я висел на карнизе на обеих руках. Моё тело болталось в воздухе, зато опора была надёжнее.

Я подтянулся, заскрёб ногами по каменной стене и кое-как смог зацепиться пяткой за карниз. Вот так, в раскорячку, я и сделал последний, финальный рывок и из последних сил забрался на узкий пыльный карниз.

Я едва помещался на нём, но даже так я хотя бы смог перевести дух. Пальцы были стёрты в кровь, а перед глазами бегали чёрные точки. Но главное — я был наверху, на карнизе. Я подышал несколько минут, позволяя себе восстановиться. Затем я медленно поднялся на локти. Карниз был не более полуметра в ширину.

Я сунул крюк обратно за пояс. Пальцы онемели и слушались плоховато, но первый этап был пройден. Передо мной находилось окно, ради которого я чуть не свалился вниз на камни. Оно было невысоким, с толстой деревянной рамой и двумя квадратами стекла.

Свет изнутри ослепил меня, и мне пришлось прищуриться. Я дал глазам немного привыкнуть и увидел, что там, за стеклом, был небольшой кабинет.

Магический светильник под потолком отбрасывал мягкие тени на стены. Вдоль них стояли шкафы с бумагами и документами. Но самое главное, что посреди царства бумаги и свитков стоял стол, и прямо за ним, склонив голову на сложенные руки, спал молодой паренёк в серой робе.

Похоже, что он был писцом, потому как перед ним лежало несколько стопок бумаг и стояла чернильница с пером. Паренёк явно вырубился от усталости.

Я использовал чёрную ауру и аккуратно прикоснулся ей к стеклу, а затем к раме. Но нигде я не почувствовал магической ловушки или защиты. Скорее всего, паренёк часто использовал это окно и потому деактивировал защиту. Либо магия была настолько тонкая, что мои нынешние способности не могли её уловить.

В любом случае, это был мой единственный путь внутрь.

Я осторожно прикоснулся к раме, проверяя, не заперта ли она наглухо. Дерево было старым, но при этом прочным. Проблема была в простой железной щеколде, которая уходила толстым язычком в паз на той стороне. Примитивно, но эффективно. Её нельзя было поддеть, только сдвинуть.

Я выдохнул и сдвинул поясную сумку вперёд, затем достал оттуда шило. Если бы не инструменты, я бы уже валялся без сознания на камнях. Я кое-как пристроился сбоку от окна, чтобы моя тень не упала на спящего писаря, затем медленно просунул тонкое шило в узкую щель между створками. Дерево предательски скрипнуло.

Кончик шила упёрся в железную поверхность щеколды. Нужно было зацепить её, не допустив громкого скрежета. Я выдохнул и принялся за работу.

Металл скользнул по металлу и… заскрипел. Звук казалось разнёсся по всей комнате. Писец на стуле пошевелился, что-то пробормотал сквозь сон и повернул голову на другой бок.

Пронесло.

Я вытащил шило и вставил его в щель снова, только под другим углом. На этот раз я упёр острие не в бок щеколды, а в её торец, стараясь так сдвинуть её в сторону.

Я надавил. На этот раз всё пошло лучше. Я не спешил и медленно двигал щеколду в сторону. Она поддалась не сразу, но капризно сдвинулась на сантиметр, а затем ещё на один. Между ней и пазом образовалась достаточная щель, чтобы её поддеть.

Я перехватил шило левой рукой и надавил, одновременно потянув инструмент на себя. Раздался глухой щелчок — негромкий, но отчётливый в ночной тишине кабинета.

Путь был открыт. Писец даже не дёрнулся, всё так же спал, погружённый в свои сны. Я убрал шило в сумку и вытер ладони о штаны.

Я осторожно потянул окно на себя.

Писец всхрапнул, его стул скрипнул.

Я подождал пару мгновений и, как змея, проскользнул в окно, медленно отводя створку в сторону, чтобы не задеть её плечом. Оказавшись внутри, я первым делом прижался к стене рядом с окном, там, куда не доставал свет магического светильника.

В комнате пахло старой бумагой, чернилами и пылью, а сам воздух был спёртым. Я окинул кабинет взглядом. На стенах висели грубо сколоченные полки, а бумага валялась даже на полу. Спина писца поднималась и опускалась в ровном ритме. Это означало, что он точно спал. Дверь в коридор, или куда бы она там ни вела, была где-то в пяти шагах от него.

Я сделал один шаг, осторожно распределяя вес, затем второй и третий. Я оказался в середине кабинета. Я поднял ногу, и в этот момент писец снова заворочался. Он что-то пробормотал, его рука бессознательно потянулась к шее.

Я застыл в неестественной позе: одна нога в воздухе, тело наклонено вперёд. Мышцы спины и ног напряглись до предела. Писец повозился секунду, вздохнул и снова затих. Я сделал несколько осторожных шагов и оказался у крепкой деревянной двери с железной ручкой. Я медленно обхватил её и надавил. Дверь поддалась беззвучно, она явно была хорошо смазана.

В комнату ворвался поток прохладного воздуха и тусклый свет из коридора. Я бросил последний взгляд на писца и бесшумно вышел в коридор, медленно прикрывая за собой дверь.

Я облокотился на шершавую прохладную стену, стёр пот тыльной стороной ладони и достал карту. Пора было понять, куда я попал.

Я осторожно развернул свёрток, который мне вручил Олаф. Стоило моим пальцам коснуться поверхности, как бумага отозвалась лёгкой вибрацией. На поверхности начали проявляться и сплетаться в чёткую схему тусклые линии.

Перед моими глазами был план третьего этажа башни архива, на котором я и находился. Я видел лабиринт из коридоров, комнат и лестничных пролётов. Но самое главное — на карте среди них двигались слегка светящиеся точки. Одна из них, неподвижная, была прямо рядом со мной, за соседней стеной. Я чуть не присвистнул. Карта показывала не только точное строение этажа, но и людей, присутствующих на нём.

Точки были размытыми, без деталей, и определить, кто именно это был и сколько человек, было практически невозможно. Я нашёл и своё местоположение — маленький кабинет на окраине этажа.

На краю карты загорелись буквы. Там отобразилась моя цель — секция «Срочные донесения» на пятом этаже в противоположном крыле здания.

Я прищурился, вглядываясь в карту, и пробежался по старой бумаге пальцем. Самый прямой путь лежал через центральную лестницу, но там неподвижно светились несколько точек — скорее всего, посты охраны. Обходной путь был длиннее и лежал через северное крыло, затем вверх по узкой лестнице и через ещё один переход.

Я сложил карту так, чтобы видеть совсем небольшой её кусочек, там, где находился я сам. Прижал её к ладони и бесшумно двинулся вглубь коридора.

Я прислушивался к шороху своих шагов и регулярно бросал взгляд на карту. Из широкого коридора я нырнул в небольшой, тускло освещённый зал, а затем оказался на другой стороне. Карта предупредила меня — впереди, за поворотом, две светящиеся точки двигались мне навстречу. Я ускорил шаг и скользнул в небольшую нишу, где в полумраке стояла пыльная мраморная статуя какого-то давно забытого архивариуса со свитком в руке.

Я вжался в углубление и затих. Через мгновение послышались размеренные шаги и глухой скрежет доспехов.

— …говорю, конец смены через час, а он мне «ещё один обход», — проворчал первый голос. — Как будто тут кто-то будет тут шастать.

— Терпи, Вася, всем нелегко, — более спокойно ответил второй.

— Если бы не дураки-подмастерья снаружи, давно бы дрых уже, — снова пожаловался первый.

Они прошли в паре шагов от меня, не замедлив хода, и их тени мелькнули на стене. Я подождал, пока звук шагов не затих в противоположном конце коридора, и лишь затем выбрался из ниши, стряхнул с плеча паутину и двинулся дальше.

В архиве ночью было пустовато, поэтому по третьему этажу я двигался быстро. Вот только путь в северное крыло лежал через короткий арочный переход. Казалось, ничего сложного.

Но, подойдя к нему, я увидел то, чего не показывала карта. На высоте примерно по колено от пола поперёк всего прохода мерцала едва видимая сеть из тонких синих линий. Она пульсировала слабым светом, а воздух вокруг неё дрожал.

Обойти её было негде — сбоку находились глухие стены. Я изучал паутину несколько мгновений. Линии были натянуты туго, но вот между ними и потолком оставалось достаточно пространства, чтобы перелезть. В моём же случае, чтобы перепрыгнуть. Было рискованно активировать ауру внутри, но карабкаться по стенам во второй раз желания было мало, да и был риск соскользнуть из-за уставших мышц.

Поэтому я сунул карту в карман и разбежался.

— Чуть не забыл… — прошептал я и снял с груди осколок алтаря.

Он отправился вслед за картой. Не дай тьма еще раз собьёт концентрацию.

Я влил чёрную ауру в ноги, так же как и на стене, а затем резко рванул вперёд, постепенно ускоряясь. Прямо перед самой синей нитью я прыгнул вбок и оттолкнулся от стены. Моё тело взметнулось в воздух. Я пролетел между нитью и потолком прямо головой вперёд и кувырком приземлился на той стороне.

В коридоре, несмотря на шум, ничего не изменилось. Я снова достал из кармана карту. Магическая ловушка за спиной лишь безмолвно пульсировала.

Я пошёл вперёд. Я нырял в коридоры и залы так, чтобы избежать редких светящихся точек на карте. Мне совершенно не хотелось проверять, кого я мог встретить ночью в архиве. Так я и дошёл до узкой лестницы, которая оказалась за дверью с замком.

Я дёрнул её на себя — ноль реакции. Толкнул вперёд и опять ничего. Похоже, что замок заел. Я снова достал шило и принялся возиться с замком. В итоге потратил добрых десять минут, чтобы открыть дверь. Но за ней меня ждало неожиданное зрелище — лестничный пролёт между этим и четвёртым этажом был попросту разобран. Внутри были лишь голые балки, уходящие вверх в темноту, а рядом красовались строительные леса.

Теперь, когда я был далеко от главной лестницы, это был мой единственный путь наверх. Поэтому я просто прыгнул на доску перед собой. Она задрожала, но удержала мой вес. Я вскарабкался выше и продолжил двигаться быстро, но осторожно, стараясь не задеть ничего лишнего.

На небольшой деревянной площадке на полпути к четвёртому этажу я замер, услышав сверху скрип. Я мельком взглянул на карту. В этой части архива никого не было. Значит, либо она показывала не всех, либо у кого-то была мощная защита. Я замер и задержал дыхание.

Сверху донёсся утробный звук, и через мгновение на леса, всего в метре от меня, запрыгнул… упитанный рыжий кот. Он лениво облизнулся, посмотрел на меня жёлтыми глазами и с полным безразличием лёг прямо на доски.

Я выдохнул. Ложная тревога.

Я забрался выше и, не удержавшись, почесал кота за рыжим ухом и получил в ответ порцию мурчания.

Поднявшись на четвёртый этаж, я оказался в закрытой части архива. Карта показывала, что нужно пройти через длинный прямой коридор, чтобы найти лестницу на пятый этаж.

Точек здесь тоже было немного, но двигались они более хаотично. Когда я оказался перед коридором, то увидел, что он был узким и заставленным шкафами с папками.

Если меня здесь обнаружат, то прятаться будет негде. Так ещё и лестница была прямо с той стороны. Я двинулся вперёд почти боком, постоянно сверяясь с картой. Вдруг моя нога задела что-то на полу. Я не успел даже понять, что это было, как с верхней полки прямо передо мной свалился толстый тяжёлый свиток в кожаном переплёте.

Я среагировал почти инстинктивно — рванулся вперёд и подхватил свиток в каких-то сантиметрах от пола. И так и замер на корточках, вслушиваясь в темноту.

До лестницы оставалось совсем ничего. И как будто чтобы напомнить мне об этом, сверху, с пятого этажа, раздался голос.

— Кто тут?

Голос был мужским, недружелюбным и бдительным. Я, естественно, не стал отвечать и растянулся на полу. Я услышал шаркающие шаги, затем увидел, как луч света появился на той стороне. Я отчётливо видел стражника лет сорока. Он посветил фонарём перед собой и бросил быстрый взгляд в коридор.

— Чёртов бардак, — проворчал он.

Он несколько мгновений всматривался в темноту, а затем развернулся и тяжело зашагал вниз. Луч света пропал так же быстро, как и появился.

Я взглянул на карту и подождал, пока стражник удалится. Я прошёл остаток коридора без приключений и поднялся на пятый этаж. Согласно карте, секция «Срочные донесения» была всего в двадцати шагах от меня, за поворотом. Я был почти на месте.

Воздух на пятом этаже был заметно прохладнее. Я скользнул за угол и прижался к стене. Коридор здесь был шире, на стенах висели гербы ордена и разные портреты с суровыми лицами, а сразу за ними стояло несколько статуй.

И в конце этого короткого прямого коридора как раз и красовалась дверь в нужную мне секцию. Она выглядела как кусок цельного, почти чёрного металла, на котором был выведен сложный узор мерцающих рун. Они не горели ярко, а скорее пульсировали изнутри. Серебряные нити энергии сплетали замысловатые узоры, создавая многослойную защиту.

Это была не просто железная дверь с замком, это был непреодолимый для меня барьер. Взломать его на данный момент было выше моих сил. А даже если б я смог, то неминуемо вызвал бы тревогу.

Я взглянул на карту, но нет, ошибки не было. Мне нужно было именно в эту дверь. Пространство за дверью показывало одну размытую точку. Я нырнул в коридор и спрятался в тени одной из статуй. Возвращаться было нельзя. «Срочные донесения» так или иначе должны были понадобиться хоть кому-то.

И началось моё ожидание. Первые минуты прошли в напряжённом изучении обстановки. Я запомнил трещинки на полу, узоры на потолке и ритм пульсации рунной двери. Вот только ничего не поменялось, никто не пришёл и не ушёл.

Я так и прятался в тени, не зная точно, сколько времени прошло. Холод камня просачивался сквозь одежду. Я уже успел сменить несколько поз, чтобы мышцы не затекли.

И когда я осторожно выпрямил ноги, стараясь не издавать лишних звуков, я услышал шум. Вот только доносился он не из коридора, а из-за двери. Руны на двери вспыхнули ярче, а затем погасли. Раздался тихий механический щелчок, и массивная створка беззвучно отворилась.

Из проёма вышла знакомая мне девушка с рыжими волосами — Ярослава. Её лицо было бледным полотном, на котором двумя яркими алыми пятнами горели глаза. Она дышала прерывисто, сжимая и разжимая кулаки, и что-то шептала себе под нос. Я уловил лишь обрывки:

— Не может быть… этого просто не может быть…вот подонок…

Она не смотрела по сторонам, лишь быстрым шагом направилась в противоположный конец коридора, к лестнице. Её рыжие волосы, собранные в хвост, покачивались при каждом шаге. Металлическая дверь за ней начала медленно закрываться.

Я без раздумий выскользнул из тени. Я видел, как створка движется, сокращая просвет, и слышал затихающие шаги Ярославы. Я мягко оттолкнулся и по-звериному прыгнул вперёд. Всё, что я успел, — это вставить в просвет двери свою ладонь. Дверь с силой зажала её, и костяшки вспыхнули болью. Я лишь сжал зубы и толкнул железную дверь вперёд.

Я не собирался дать ей закрыться. Руны могли не только не впускать посторонних, но и не выпускать их. Застревать внутри я не собирался. Поэтому я протиснулся в проём, осторожно снял ремень, сложил его втрое и оставил на полу так, чтобы дверь не закрылась до конца.

Я бросил быстрый взгляд на карту — одинокая светящаяся точка уже почти исчезла с неё.

Я прижал к груди левую руку. Пальцы пульсировали адской болью, а на светлой коже уже проступали сине-багровые кровоподтёки. Но я был внутри.

Я осмотрелся по сторонам. Здесь, кроме меня, не было ни единой души. Зал сам по себе был невелик, но потолки уходили высоко вверх, и всё пространство от пола было заставлено массивными шкафами из тёмно-коричневого дерева. Они стояли напротив друг друга, образуя узкие проходы.

Над каждым рядом висела бронзовая табличка с выгравированными названиями: «Восточный фронт», «Донесения магистров», «Отчёты об инцидентах».

Тишина в зале нарушалась лишь моим собственным дыханием и отдалённым глухим гулом магических барьеров в стенах, защищавших это место.

Времени было в обрез, поэтому я сразу же заскользил между рядами. Мои глаза выхватывали названия папок и свитков: «Переговоры с кланами», «Доклады», «Конфискаты и артефакты». Я выдвигал тяжёлые ящики и бегло просматривал заголовки свитков и пергаментов. Всё было либо слишком общим либо не имело никакого отношения к делу. Никаких упоминаний о специфических печатях, тёмных культах или о чём-то, что было бы связано с историей моего рода.

Я вздохнул и взглянул на огромные шкафы. Их здесь было слишком много, чтобы справиться за ночь. А у меня и ночи-то не было.

Я достал из-под одежды цепочку с осколком алтаря. Он всё ещё был прохладным. Я вытянул его перед собой. Не зря же он проснулся, когда я пробирался в архив.

— Не подведи, — прошептал я.

Сначала ничего не произошло. Затем, спустя несколько долгих минут, я почувствовал лёгкую вибрацию. Дрожь прошла по моим пальцам, а осколок стал холодеть. Я повернул руку в сторону — ничего не изменилось. Я сделал несколько шагов вперёд, и холод чуть не обжёг кожу, а дрожь стала чуть сильнее. Я последовал за этим странным компасом. Вибрация усиливалась, когда я шёл по узкому проходу между шкафами в сторону северной стены, и ослабевала, если я сворачивал.

Вот только вместо того чтобы привести меня к информации о магах или забытых родах, я вышел к шкафам с табличкой «Испытания. Доступ: Медведь».

Я поднёс осколок к шкафу и нашёл свиток, у которого он не просто вибрировал, а, казалось, был готов взорваться. Я сунул цепочку с осколком в карман и достал свиток с полки.

Он был перевязан кожаными нитями, а по краям явственно виднелся оттиск медведя.

Я раскрыл свиток и пробежался по содержимому глазами, жадно впитывая детали.

Вот только большая часть вещей внутри была закрашена чёрным, как будто кто-то не желал, чтобы эта информация была доступна даже тем, кто имел к ней доступ.

Всё, что я прочитал, были отрывки: «Уральские горы», «Боевая задача», «Чёрный ручей», «Кошмары».

Я свернул свиток, сунул его на место. Если это и вправду была задача на третье испытание, то она звучала невыполнимой. Кошмары у Чёрного Ручья справились не просто с рядовыми ратниками, а с Волками и Медведями. Что могли сделать пусть многочисленные, но Подмастерья? И почему осколок рода вообще привёл меня именно сюда?

Я достал осколок из кармана, но камень больше не источал никакой энергии. Он как-будто потух, выполнив свою цель.

— Чёрт возьми…

Из хороших новостей, я, похоже, выполнил поручение Олафа. Желание покопаться в свитках и бумагах в этом шкафу было огромным, но на карте, на которую я постоянно поглядывал, загорелось сразу несколько светлых точек. Они медленно, но верно приближались к этому залу.

Я метнулся к двери и быстро выскользнул наружу, не забыв захватить ремень. Дверь за моей спиной щёлкнула и закрылась, руны вспыхнули с новой силой.

Я спрятался в тени статуи и увидел двух архивариусов в робах. Они тащили ящики со свитками и бумагами. Я подождал, пока они зайдут в зал, а затем скользнул вдоль стены.

Я не стал возвращаться тем же путём. Судя по карте, быстрее было подняться на крышу башни.

Осторожно, вслушиваясь в тишину и сливаясь с тенью, я принялся подниматься по узкой лестнице вверх. Через два пролёта, не встретив никого, я выскользнул на крышу. На горизонте уже медленно выглядывали первые оранжевые лучи солнца, а вдалеке слышалось пение птиц. Темнота ночи сменялась на глубокие серые тона.

Нужно было уходить. Я бросил быстрый взгляд по сторонам и нашёл глазами кузницу. Рассчитывать на крюк, верёвку или что-то ещё из инструментов не приходилось. Слишком высоко.

До кузни было далековато, но прыгать на стену без прикрытия ночи означало быть обнаруженным.

Я отступил на несколько шагов. Теперь не было ни ледяного ожога осколка, ни каких-то других отвлечений. Чёрная аура сгустилась в ногах, превратив мышцы в стальные пружины. Один шаг, второй, третий.

На этот раз Тёмный шаг не подвёл. Я пролетел над пропастью как птица и грузно приземлился на скользкую черепицу кузницы.

— Твою мать, — тихо выругался я.

Я скатился по крыше и, едва успев погасить скорость, с глухим стуком свалился на землю.

Кости, ещё не успевшие отойти от удара о камень, вновь вспыхнули волной боли. Несмотря на неё, я поднялся на ноги и отряхнулся.

Похоже, что сегодня к лекарям мне идти придётся до тренировки с Олафом…

Я выдохнул и, слегка прихрамывая, зашагал вдоль стены кузницы. Когда я свернул за угол, то увидел, что внутри уже раздувал горн мастер Кузьма.

— Весёлая ночка? — пробурчал низкорослый широкоплечий мужик, не оборачиваясь.

— Вроде того, — ответил я и зашагал в сторону казарм.

Я добрался к ним, когда солнце уже смелее выглянуло из-за горизонта. Да, светало, но у меня ещё был примерно час сна. Громова в комнате не оказалось. Я без сил рухнул на кровать, даже не раздеваясь, накрылся простынёй и прикрыл глаза.

В следующий же миг я услышал, как казарма приходит в движение. Снаружи раздались удары колоколов, а вслед за ними покой нарушили тяжёлые шаги и громкие голоса инструкторов.

— Подъём! Подъём!

Дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стоял Савелий. Он скользнул взглядом по пустой кровати Громова.

— Подъём, — сурово произнёс он. — Вас ждёт второе испытание.