Чёрный ратник 8

Глава 1

Тёмный шаг прервался раньше, чем я рассчитывал. Под сапогами захрустел камень. Я ждал воздуха и падения, и уже готовился ставить Панцирь под удар о землю, но вышел из техники на что-то твёрдое и рухнул на колено, потому что ноги меня едва держали.

Воздух здесь был спёртый. Он входил в грудь с усилием и был с привкусом гари и чего-то сладкого. С тем же запахом, который шёл от Пастуха. Правое плечо горело. Ключица тоже, при каждом вдохе в ней что-то сдвигалось, и правая рука отзывалась на этот сдвиг онемением до самых пальцев. Кровь из порезов на лбу снова залила правый глаз. Я вытер его тыльной стороной ладони и размазал по лицу пепел Пастуха вместе с собственной кровью.

Перед собой я видел зал. Каменный, с высоким сводом, который уходил в полутьму. Я стоял на круглой площадке в двадцать шагов поперёк, поднятой над полом на высоту человеческого роста, с тремя широкими ступенями вниз. По краю площадки шёл ряд тёмных штырей, вбитых в камень, и на них горели тусклые красные руны. Над головой, в трёх саженях, висело то, через что я прошёл: разрыв в воздухе, с рваными краями, и за ним, где-то далеко, мерцало серое небо над Пястовом. Свет в зале был свой, от магических прожилок на стенах.

Ауры у меня осталась на самом дне. Я прогнал по телу то, что было, и этого хватило ровно на одно: правая рука снова сжала рукоять. Клинки я из рук не выпустил, и сейчас они были единственным толковым оружием, что у меня имелось. Ножны на поясе и пустой бурдюк, пробитый кольями Пастуха, не считались. Действие стальной жилы закончилось и потому отдача от боя ощущалась сильнее обычного.

Я ощупал левой рукой ключицу, и от нажатия на неё потемнело в глазах. Кровь там уже свернулась, одежда присохла. Перевязывать было нечем, и некогда.

И тут я услышал зов.

Так звала меня нить Пастуха на дороге под Храбровкой, когда он тянулся ко мне. Здесь было так же, только сильнее. Нить не шла ко мне из одной точки. Ощущение знакомой ауры стояло во всём зале: в стенах, в камне площадки, везде. Оно отзывалось у меня в ядре, там, где лежало то, что алтарь вернул мне из Искры, и крохи ауры внутри откликнулись. Чуть-чуть, одной искрой. Я стиснул зубы и задавил отклик. Идти на такой зов с пустыми руками я уже пробовал, в прошлой жизни, и закончилось это кинжалом под сердцем.

Вот только на зов и запах ауры пришли твари. Даже здесь, внутри. Они вышли из темноты за ступенями, снизу, оттуда, где пол зала уходил в проход. Их было три. Первая была когда-то собакой, крупной, ростом мне по пояс, только шерсть с неё слезла, а под кожей по хребту тянулся ряд костяных бугров. Вторая шла на двух ногах и когда-то была человеком, или двумя: у неё было четыре руки, две из которых висели без дела, а голова болталась на длинной шее. Третья ползла. Длинная, низкая, на коротких лапах, с пастью во всю ширину головы, и ни глаз, ни ушей на этой голове я не нашёл.

Думать было некогда. Я поднялся с колена и сам шагнул им навстречу, вниз по ступеням. Ждать их наверху, на пустой площадке, значило дать всем трём атаковать разом.

Собака прыгнула первой. Я шагнул влево и встретил её левым клинком снизу, под челюсть. Сталь вошла в горло и упёрлась в кость. Собака повисла на клинке и задёргала лапами, когти проехали по моему бедру и распороли штанину вместе с кожей. Я потянул Поглощением через клинок.

Чёрная крупица, которую Ковен вложил в эту тварь, вырвалась из неё и ушла по стали в меня, и собака осыпалась с клинка пеплом. Но пришла не одна крупица. Вместе с ней по клинку прошло что-то ещё, зелёного цвета. Один удар сердца я держал в себе чужую ауру, живую, ратничью. Я знал этот цвет: так светился Матвей, когда ставил щит. Потом зелёное растаяло, и осталась чёрная грязь, та же, которую я брал из Пастуха.

Четырёхрукий ударил меня в этот миг сверху, двумя руками сразу. Я успел поставить Панцирь на левое предплечье, кусок с ладонь, и в него пришёл удар. Панцирь выдержал. Руку отбросило вниз, клинок звякнул о ступень. Второй удар я принял правым плечом, потому что ставить Панцирь было больше нечем. В плече хрустнуло. В глазах засветило белым.

Я упал на ступени и откатился на одну вниз. Четырёхрукий пошёл за мной, медленно, переставляя ноги по очереди. Ползучая тварь оказалась быстрее. Она обогнула его сбоку и поползла ко мне по полу, раскрыв пасть. Пасть была пустая, без зубов, тёмная внутри. Я дождался, когда она подойдёт на длину клинка, и вогнал правый меч в эту пасть, до рукояти, сквозь нёбо в череп. И снова я использовал Поглощение.

И снова перед чёрной изменённой маной пришёл знакомый след. На этот раз серый, тусклый, слабый, ратник не выше Ворона. Кому этот след принадлежал, я не знал. Тварь осела пеплом вокруг моего клинка, и пепел засыпал мне сапоги до щиколоток.

Крупиц силы теперь было две. Я вложил обе в Чёрный панцирь, кусками, только на грудь и на левое предплечье, и встал.

Четырёхрукий стоял передо мной. Голова на длинной шее наклонилась, и я увидел на этой голове лицо. Мужское, лет сорока, с бородой, с открытыми глазами, которые ничего не видели. Две нижние руки висели. Две верхние потянулись ко мне. Я поднырнул под них, оказался вплотную и ударил снизу, обоими клинками, под рёбра, с двух сторон. Клинки сошлись где-то внутри. Тварь не упала. Она схватила меня за плечи верхними руками и сжала, и Панцирь на груди затрещал, а в правом плече стало так горячо, что я перестал его чувствовать. Я потянул Поглощением из обоих клинков разом.

Из этой твари шло больше. Основа была крупнее, с добрый орех, и за ней прошло два следа. Красный и синий, оба ратничьи, оба когда-то живые. Их сшили в одну тварь. Я пропустил через себя оба цвета и остался с одним чёрным. Четырёхрукий разжал руки и начал осыпаться с головы. Лицо ушло в пепел последним.

Я стоял по колено в пепле и тяжело дышал. Воздух шёл в грудь с трудом. Правая рука висела, пальцы на рукояти держались сами, без моего участия. Силы прибавилось совсем немного. Но теперь я знал о Поглощении то, чего не знал на дороге под Храбровкой. Здесь, внутри, оно забирало у тварей не одну только ковенскую основу. Оно показывало, из кого их сделали.

Я поднялся обратно на площадку, потому что на ней было светлее, и присмотрелся к штырям.

Их было двенадцать, по кругу, в двух шагах друг от друга, каждый в полтора локтя, из тёмного металла. Руны по ним шли сверху вниз. Я видел такие под башней в Пястове летом, в круге, и видел такие в голове Пастуха. Пять из них сейчас лежали ауритом на стене башни, за Разрывом. Здесь руны горели тускло, и металл был тёплый. Я тронул ближний штырь ладонью и сразу отдёрнул руку. По штырю шла мана. Не моя и не чёрная. Та, что текла воронкой Разрыва вниз над Пястовом.

Я присмотрелся аурным зрением.

Зал потёк передо мной разными цветами. Разрыв над головой тянул вниз нить, толстую, в руку, и нить входила в площадку, прямо в камень. От середины площадки она растекалась к штырям. Каждый штырь брал свою долю и держал, и этим круг держал дыру открытой. Но большая часть нити через круг не проходила. Она собиралась под площадкой в один жгут, и он уходил вниз по ступеням, по полу зала, по желобу, выбитому в камне, в тот проход, из которого вышли твари. Дальше, в темноту.

Мана с капищ, которую мы отпустили, разорвав узел, шла сюда. Через Пястов, через кольцо, через эту площадку, и мимо меня туда, в проход. Кто-то её там ждал и собирал.

Я убрал аурное зрение, потому что виски заломило, и посмотрел на проход обычными глазами. Там была чёрная дыра в стене, в два роста высотой. Зов шёл оттуда же.

Идти по нити назад, в Пястов, я не мог. Оставалось идти по нити вперёд.

Я вытер кровь с правого глаза ещё раз, вложил правый клинок в ножны, чтобы не потерять его, если рука откажет совсем, и сошёл с площадки.

Проход вёл вниз. Пол шёл под уклон, ровный, тёсаный, и желоб с маной бежал по его середине, слабо подсвечивая стены снизу. Через сотню шагов проход раздвоился. Желоб ушёл вправо, в коридор пошире, и я пошёл за ним, держась левой стены, подальше от света.

Я двигался дальше и дальше, ожидая чего угодно. И шаги я услышал раньше, чем голоса.

Много, тяжёлых и шаркающих. А затем раздались голоса: мужской и женский. Они шли из правого коридора, навстречу мне, и до поворота им оставалось совсем немного.

Я осмотрелся. В левой стене, в пяти шагах позади, была выемка: ниша в полтора локтя глубиной, с остатками каменной скамьи. Свет из желоба в неё не доходил. Я втиснулся в неё спиной, подобрал ноги и затаил дыхание. Бесформенную тень я бы поставил, будь у меня чем её держать.

Владельцы голосов вышли из-за поворота.

Первым шёл маг в серой робе, с печатью Ковена на груди. В руке у него был посох с рунной нарезкой, с которого на пол стекал ровный красный свет. За ним шли бойцы, четверо, в тёмных куртках, с короткими копьями, по двое с каждой стороны. А между копьями шла колонна.

Люди, два десятка или больше, я не стал считать до конца. Они шли по трое в ряд, медленно, переставляли ноги одинаково, и ни один не поворачивал головы. Мужики, бабы, два подростка в середине. Одежда на них была деревенская, и у половины не было обуви. Лиц я не разбирал. Мана шла через них, я видел это и без аурного зрения.

Второй маг замыкал колонну. Моложе первого, в такой же робе, без посоха, с сумкой через плечо. Он говорил почти без остановки.

— Снаружи порвали узел, и с тех пор одни проблемы, — сказал он. — Мы вливаем столько маны, что в монолите скоро ничего не останется.

— Ничего, зато стены выдержат, — ответил первый. — Ты, главное, держи ману для Разрыва сколько сможешь. Больше от тебя ничего не требуется.

— Пастух ушёл наружу без приказа. Это тоже от меня требовалось?

— Пастуха больше нет. Его сорвало с нити, я это слышал отсюда. Без него внешний конец скоро погаснет сам. А там уж Магистр придёт и решит, что делать с остальным.

— А этих куда? — поинтересовался второй маг, кивнув на пленных.

— Куда велено, — огрызнулся первый.

Второй маг хотел сказать ещё что-то, но первый поднял посох, и красный свет с него стал ярче. Колонна пошла быстрее. Один из бойцов, крайний слева, прошёл в двух шагах от моей ниши, и я видел на его куртке восьмёрку, вышитую серым по тёмному. Он не повернул головы в мою сторону. Он смотрел на людей в колонне, и губы у него были сжаты так, что побелели.

Они прошли мимо. Шаги стихли за поворотом, там, откуда я пришёл, и удалились к площадке или мимо неё, дальше. Я сидел в нише и не двигался, пока шарканье не стало совсем глухим.

Шестеро. Два мага и четыре воина. И это явно лишь один из отрядов. Пока здесь не знали, что я прошёл через Разрыв, у меня было небольшое преимущество.

Когда шаги стихли, я выбрался из укрытия и пошёл дальше по коридору. Он шёл вниз ещё долго. Дважды от него отходили проходы, тёмные, без света, но я их пропустил. Желоб с маной вёл прямо, и я держался его. На стенах теперь попадались знаки, выбитые в камне, старые, затёртые, и восьмёрок среди них не было. Их выбивали задолго до Ковена, и Ковен не стал их стирать.

Потом стены расступились, и я вошёл в комнату. Она была длинная, с низким сводом, и вдоль обеих стен стояли стеклянные сосуды. Высокие, круглые, в железных обручах, и в них стояла жёлтая жидкость с пузырями, которые поднимались медленно и не лопались. Два десятка по правой стороне, два десятка по левой. В ближних было пусто. В тех, что дальше, в жидкости висели тела.

Я подошёл к одному. Внутри был заключён зверь, который был когда-то кабаном: клыки остались, щетина сошла, и под кожей на лопатках уже проступали пластины. Он не шевелился. Глаза у него были открыты и смотрели в жидкость.

В дальнем конце комнаты, у выхода, стояли пустые сосуды с открытым верхом. На полу перед ними лежали ремни с пряжками и железный крюк на цепи, который спускался со свода. Пол под крюком был мокрый, и от лужи к двери шёл жёлтый след. Я прошёл по нему и вышел в коридор.

Там, в десяти шагах от двери, на полу у стены, сидел человек. Он сидел, вытянув ноги, спиной к стене, и шею его держал ошейник из широкой кожи, прикованный цепью к кольцу в камне. Он был один, других колец на стене не было. Мужик, лет тридцати, крупный, в одной рубахе, босой. Рубаха на груди была мокрая.

Я поднял клинок, но он опередил меня и поднял голову.

Глаза у него двигались и были живыми. Они задержались на клинке и перешли на лицо. Губы у него дрогнули. Он попробовал что-то сказать, но вместо слов из горла вышел хрип.

Я присел перед ним на корточки, вне досягаемости его рук, с клинком у горла.

— Если ты меня слышишь, то говори, — сказал я негромко.

Он сглотнул. Горло под ошейником дёрнулось. Потом он заговорил, шёпотом, и каждое слово давалось ему так, что на шее вздувались жилы.

— Людей держат внизу… в нижних ямах… — прошептал он. — Там ещё есть живые.

— Сколько их там? — спросил я.

— Я не знаю. Нас привели вместе, много. Меня взяли сюда, наверх, а их повели туда.

Он поднял руку. Рука задрожала, и палец указал мимо меня, по коридору, туда, куда вёл желоб, а потом опустился ниже, в пол.

— Лестница там, за большим залом, — выдохнул он. — Она ведёт вниз.

Рука упала ему на колени. Он закрыл глаза, и я подумал, что всё, но он дышал. Мана шла через него, я видел это по его пальцам на камне, которые подрагивали. Но у него внутри ещё оставалось что-то своё.

Правильно было бы вогнать клинок ему под подбородок. Его выжгли наполовину. Северянин у Храбровки был таким же. Но я держал клинок у его горла и не бил.

Потом я перевёл клинок с горла на цепь.

Сталь кольцо не брала. Я взялся за цепь левой рукой и потянул Поглощением через пальцы, по тому звену, которым она крепилась к стене. На нём лежала руна, но она не устояла перед чёрной аурой. После этого звено стало просто железом, и я переломил его клинком с третьего удара, упёршись сапогом в стену. Цепь упала пленному на колени.

Ошейник я резать не стал. Кожа была толстая, а времени не было.

— Лежи здесь, — сказал я. — Не вставай и не иди ни за кем. Если сможешь, дождись меня.

Он не ответил. Я уложил его на бок, на камень, который был холодным даже сквозь мою ладонь, подтянул ему ноги, чтобы не торчали в проход, и выпрямился.

Я пошёл туда, куда указал пленный. Коридор кончился лестницей, узкой, вырубленной в камне, и она вела вверх. Желоб с маной ушёл в стену под лестницей, в сквозную щель, и я его потерял.

Я поднялся наверх. Ступени были крутые, и я считал их, чтобы не думать о плече: сорок одна. Наверху лестница вывела меня на галерею.

Галерея шла вдоль стены огромного зала, под самым сводом, с каменным парапетом по пояс, с зубцами. Внизу горел свет, много света. Я лёг на камень животом, подполз к краю и посмотрел вниз через щель между зубцами.

Зал был круглый, шагов в сто поперёк. Пол его был выложен плитами. По ним, от восьми проходов по кругу стен, к середине шли желоба. Восемь желобов, и по каждому бежала мана. Один из них был мой, тот, который я вёл от площадки. Остальные приходили из других дверей, и из каких мест они шли, я не знал. Семь других площадок. Семь других Разрывов, или семь других способов пригнать сюда ману.

В середине стоял камень. Он был велик: в четыре роста высотой, в шесть шириной у подножия. Тёмный, почти чёрный, грубо обтёсанный, с гранями, которые шли неровно, и по форме он напоминал родовой алтарь. Я за обе жизни видел достаточно алтарей. И поднимал свой. Этот был старше моего настолько, насколько мой был старше меня. Монолит, как назвали его маги. И он был расколот. Трещины шли по нему сверху вниз, три широкие и с десяток мелких. Восемь желобов входили в его подножие.

Вокруг камня работали люди. Я насчитал семерых. Шесть в серых робах стояли по кругу и держали ладони над маной, стабилизируя её. Два жёлоба стояли без людей. Седьмой ходил между ними. Робы на нём не было, он был в тёмном кафтане без знаков, невысокий, с бритой головой, и держал в руках лист, на котором писал, останавливаясь у каждого из шестерых.

Пока я смотрел, один из шестерых опустил руки. Он стоял у жёлоба слева от меня и был старше остальных, с седой бородой до груди. У него из носа шла кровь, двумя дорожками, на робу. Мана под его жёлобом тут же пошла вразнобой, толчками. Бритый подошёл к нему, тронул за плечо и что-то сказал. Седой вытер кровь рукавом, снова поднял ладони, и жёлоб выровнялся. Бритый сделал на листе пометку и пошёл дальше. Остальные пятеро не отняли рук от маны.

Я присмотрелся к камню аурным зрением, хоть виски заломило снова. Камень был заполнен изменённой маной выше середины, и процесс не был завершён. То, что приходило по жёлобам, входило в подножие и поднимало уровень.

Я знал этот цвет лучше любого другого. Мана с капищ, которую Ковен гнал через все Дикие земли, входила в этот зал обычной маной, серой, без цвета, той, которой полны все леса. А в желобах, на последних десяти шагах перед камнем, она становилась чёрной. Её меняли. Так светились твари на площадке. Так светился Пастух.

Марфа говорила мне, что четвёртый фрагмент алтаря Темниковых лежит в главном объекте Ковена, в центральном зале, и что Ковен берёт из него силу. Но то, что было внизу, совсем не походило на осколок алтаря Темниковых.

И, самое главное, искать следы осколка мне было некогда. Внизу, в ямах, под большим залом, держали людей. Живых, как сказал выжженный.

По восьми жёлобам в камень шла мана. Каждый жёлоб приходил из своей двери, и за каждой дверью было место, где ману меняли, или где её брали. Пройти по одному из них назад, до источника, было можно.

Но где-то здесь, в этом камне или рядом с ним, лежало моё. Четвёртый фрагмент. То, что звало меня с того мига, когда я вышел на площадку.

Бритый слуга Ковена с листом внизу сложил лист и убрал его за пазуху. Он поднял голову. Выше меня, к своду, и постоял так, прищурившись, с поднятым подбородком. Потом опустил голову и пошёл к одному из пустых жёлобов.

Я вжался в камень и не дышал, пока он не отошёл.

Времени на выбор не оставалось.