Чёрный ратник 7

Глава 1

— Вижу движение, — тихо сказал Соловьёв. — Под башней.

Я и сам уже всё видел. Из-за развалин домов медленно выходила колонна. Люди шли по двое, вытянувшись цепочкой шагов на восемьдесят, и по бокам от них двигались фигуры в плащах.

Пленные шли сами. Никто их не тянул и не подгонял. Они спокойно переставляли ноги, не оглядываясь, и между ними не было ни одного, кто бы упирался или отставал. Колонна дошла до пустыря под Разрывом и замерла. Один человек в плаще отделился от остальных ковенских магов и пошёл вдоль строя, останавливаясь через каждые несколько шагов. Он явно пересчитывал людей.

Разрыв вновь вспыхнул. Вот только из него не появилось ни монстра. Наоборот, колонна сократилась вдвое. Я крепко сжал зубы. Спуститься вниз мы никак не успевали. Очередная вспышка, и оставшихся людей стало еще меньше. Кто-то из последних похищенных вдруг засуетился. Мужик, судя по росту и фигуре, завертел головой, будто очнулся ото сна. Но ковенский маг в плаще положил ему ладонь на спину и их обоих объяла мана. Мужик шагнул вперёд и исчез. А вместе с ним и ковенские маги.

На пустыре резко стало пусто. Только Разрыв всё ещё мерцал над Пястовым.

Ярослава рядом со мной медленно выдохнула. Пальцы у неё побелели на рукояти клинка, и красная аура пошла по ладоням.

— Сорок три человека, — процедила она сквозь зубы. — Если считать от головы колонны.

— Из Храбровки увели как раз столько, — отозвался Соловьёв.

— Значит, это они, — сказал я. — Все, кого мы не нашли по дворам.

Соловьёв лежал в трёх шагах левее, упираясь локтями в сухую траву, и не отрывался от развалин взглядом. Глаза у него немного слезились от длительного использования Ясного взора, и он то и дело вытирал их тыльной стороной запястья.

— Внизу больше никого, — сообщил он. — Костры горят, но там вроде пусто. Похоже, ушли все, кто там был, до последнего человека.

— Часовых нет? — спросил я.

— Ни одного, насколько вижу. Даже у землянок на северной стороне.

Матвей же молчал с того мгновения, как колонна встала на пустыре. Он лежал, вжавшись в склон всем телом, и щит держал под рукой, готовый подняться в любую секунду. Зелёная аура тлела у него по кромке наруча и не гасла, хотя драться было не с кем.

Разрыв над башней держался ещё долго. Он не гудел и не бил светом, просто висел в воздухе, тонкий и рваный по краям, и мана вокруг него расходилась медленными кругами, оседая на развалинах. Потом края начали смыкаться. Свет уходил внутрь сам, как вода уходит в трещину в камне, и когда последняя нить погасла, по равнине прошёл низкий толчок. Трава на склоне прижалась к земле, и сухостой вокруг затрещал.

Я поднялся на колено и посмотрел вперёд аурным зрением.

Плотный слой маны, который стоял над Пястовом с вечера, теперь изменился. Он не исчез, только лёг ниже, на самую землю, и медленно тёк к пустырю, где была воронка.

— Спускаемся, — приказал я.

К развалинам мы вышли перед рассветом, когда небо над восточной грядой только начало сереть. Пястов оказался ещё больше, чем выглядел с холма. Улицы сохранились плохо, но читались по фундаментам. Они были широкие, с остатками водостоков по краям, а между камней росли деревья и кустарник. Дома сгнили давно, от них остались разве что фундаменты и печные основания, и я насчитал не меньше двух сотен дворов. У реки лежали каменные развалины со сводами, а в середине города торчали три стены башни, почерневшие изнутри.

Под ногами хрустело. Сухостой у самой окраины рассыпался от прикосновения, и когда Ярослава оперлась ладонью о ствол сосны, кора превратилась в труху и осыпалась ей на сапоги.

— Здесь всё мёртвое, — заметила она, отряхивая руку. — Дерево простояло год или два, а теперь совсем не держится.

— Изменённая мана вытянула всю жизнь, — ответил я. — Из леса, травы и всего, до чего дотянулась. Разрыв ел не только то, что висело в воздухе.

Мы шли медленно и держались правой стороны улицы, где сохранились стены выше пояса. Соловьёв вышел вперёд шагов на двадцать и время от времени поднимал ладонь, останавливая нас, пока не убеждался, что за поворотом никого не было.

Лагерь мы нашли там, где еще недавно горели костры. Ковенские маги стояли здесь не один день. Кострищ оказалось девять, выложенных камнем, с глубокими ямами, и зола в трёх была ещё горячей. Вокруг лежали ряды лапника под навесами, и судя по тому, как истоптана была земля, выходило, что людей здесь ночевало не меньше полусотни.

За кострами тянулись загоны. Их сколотили наспех, из жердей и верёвки, три длинных прямоугольника, огороженных по пояс, и внутри земля была вытоптана до камня. У дальнего края стояли бочки с водой и два котла. В одном осталась каша, подёрнутая сверху ледяной коркой.

Матвей подошёл к котлу и сунул в него палец, проверяя, что там.

— Пленных кормили, — вынес вердикт он.

— Или самих себя, — отозвалась Ярослава.

— Ковену они нужны живыми, — сказал я. — И одной магии для успокоения не хватит.

Соловьёв обошёл загоны по кругу и остановился у южного угла, где жерди были примотаны к вбитым кольям.

— Тим, здесь замков нет, — сказал он. — И верёвок для людей тоже нет. Ни одной.

Я подошёл и осмотрел сам. Он был прав: на жердях не осталось ни петли, ни следа от узла, а земля у выхода из загона лежала нетронутая, без борозд от каблуков.

Сорок три человека провели в этих загонах несколько дней и не сделали ни одной попытки выйти.

Мы разошлись по лагерю и начали осматривать все внимательнее.

Ярослава нашла у второго костра котомки, сложенные в кучу, и распустила верхнюю. Внутри лежали чистые рубахи, деревянный гребень и завёрнутый в тряпицу ломоть хлеба, зачерствевший до каменной твёрдости.

— Вещи деревенских, — сказала она. — Значит, в Храбровке они шли из дворов и брали, что успели взять.

Матвея я нашёл у стены крайнего дома, шагах в сорока от лагеря.

Он стоял неподвижно, опустив щит на землю, и смотрел вниз, на человека, который лежал между камней.

Старик пролежал здесь не меньше суток. Он был в исподнем, босой, и руки у него были раскинуты в стороны, ладонями вверх. Ран на теле я не увидел ни одной. Рот у старика остался открытым, и от середины груди к плечам и дальше по рукам тянулись тонкие чёрные линии, уходившие под кожу.

Я присел рядом и осмотрел тело. Работа была та же, что на дороге к Кручинино и в Храбровке. Никакого оружия, никакой борьбы, только заклинание внутрь.

— Думаю, он шёл в колонне и очнулся раньше срока, — сказал я, поднимаясь. — Как тот мужик на пустыре. Только с ним возиться не стали.

— Почему одних они ведут за руку, а этого просто убили? — спросил Матвей хмуро.

— Старик им не годился, — отозвался я, чувствуя, как черная аура внутри закипает. — Им явно нужны не все подряд.

Матвей нагнулся, поднял с земли шапку старика и положил ему на грудь. Зелёная аура шевельнулась и осела.

Пустырь под башней мы оставили напоследок.

Я ожидал увидеть выжженный круг, как оставляют сильные заклинания, но земля здесь была просто утоптана. Трава лежала в одну сторону, к середине, и по всей окружности из грунта торчали колышки в ладонь длиной, вбитые через каждые пять шагов. Всего я насчитал двенадцать. Четыре стояли на местах, остальные выдернули, и ямки от них остались открытыми.

Я вытащил один. Колышек был из тёмного металла, с рунными отметками по всей длине, и он оказался тяжелее, чем должен был быть. Я повертел его в пальцах, и в этот момент подвеска у меня под рубахой потеплела.

Сначала слабо, потом ощутимо, до неприятного. Я вынул её наружу. Бляха из чёрного металла лежала на ладони и медленно грелась, как бывало раньше рядом с осколками алтаря.

Подвеска искала только одно: чёрную ауру.

Я обошёл круг с колышком в одной руке и подвеской в другой. Тепло держалось у самой середины и слабело к краям, и сильнее всего бляха грелась там, где стоял маг в плаще, пересчитывавший людей.

Здесь работали с силой моего рода. И просто так это оставлять я не собирался.

— Собираем всё, что можно унести, — приказал я. — Всё, что найдёте вокруг. Соловьёв, посмотри северную сторону, там стояли телеги.

В землянке под башней Ярослава нашла стол, сколоченный из досок настила, и на столе лежал придавленный камнем лист.

Она вынесла его на свет и прочитала вслух.

— Здесь столбцы. В левом числа по дням, за две недели. В правом тоже числа, поменьше. Одиннадцать, девять, шесть, четырнадцать, — она провела пальцем вниз. — А в самом низу подведено: сорок четыре.

Ярослава опустила лист.

— Ровно столько, сколько мы насчитали на пустыре, — сказала она. — Тим, это не первая их деревня. Храбровку они собирали последней, а до неё явно были другие, и их считали так же.

Я молча взял у неё лист и убрал за пазуху, к подвеске. Матвей подошёл к нам и, нахмурившись, посмотрел на меня.

— Тим, — сказал он, — надо идти за ними сейчас.

Он выдохнул и крепко сжал кулаки.

— Мы знаем, где стоял их лагерь, — продолжил он. — И куда они ушли. Земля под пустырём ещё держит их след. Через два дня след остынет, и мы потеряем всех, кого они увели.

— Только след ведёт в Разрыв, — возразил я. — А Разрыв закрыт.

— Он может открыться снова, — тряхнул головой Матвей.

— Тогда объясни мне, что мы будем делать, когда он откроется, — спокойно произнес я. — Если оттуда полезут твари, как в последнем бою, никаких аур нам не хватит.

Матвей подобрал щит и перехватил его удобнее, и я видел, как он взвешивает мои слова и не находит, за что зацепиться.

— У нас в отряде слишком мало ратников, чтобы рваться в Разрыв, — сказал я. — Этого хватило на заставу Хвата и на его сброд в Вельче. Здесь еще вчера стояло полсотни человек, и половина из них маги, которые открывают проход в другое место одной волей. Я не собираюсь вести вас туда наугад, чтобы к вечеру в Озёрполе не осталось ни барона, ни ближников.

Матвей помолчал, глядя на чёрную кладку, и медленно кивнул. Я же подошел к Матвею и хлопнул его по плечу.

— Я людей им не оставлю, — пообещал я. — Только забирать их мы будем не сегодня и не без подготовки. Куда они ушли, я и так знаю.

Матвей с Ярославой посмотрели на меня. Я же указал им в сторону кромки черного леса.

— В Дикие земли.

Обратно до Храбровки мы добрались быстро. Прохор встретил нас у пролома в изгороди, и выглядел он скверно. Он не спал две ночи, обошёл лес на версту в каждую сторону и нашёл ещё троих: бабу с ребёнком, просидевших в яме, и мужика, который отлежался под корнями дерева и застудил ноги так, что ходил теперь с палкой.

Всего живых в Храбровке набралось семеро.

Их мы собрали у дома старосты, посадили на телегу, которую нашли в сарае, и запрягли одну из коров, потому что лошадей в деревне не осталось. Скотину, какую поймали, привязали сзади. Погреба я велел вычистить подчистую: зерно, закрутки, соль, всё, до чего дотянулись руки.

— Барин, — сказал мужик с палкой, когда мы уже выходили за изгородь, — а с деревней-то что?

— Деревни больше нет, — ответил я. — До тех пор, пока мы не разберемся с Ковеном.

— Дворы-то целые, — вздохнул мужик.

— Вас я забираю в Озёрполь, — невозмутимо продолжил я. — Оттуда сами выберете, куда ехать — в Браневку или Серебово. Работа найдётся для каждого.

Мужик ещё немного подумал, опираясь на палку, но спорить не стал.

Мальчишка лет восьми, тот, которого Ярослава вытащила из-под крыльца, за всю дорогу не произнёс ни слова. Он сидел на краю телеги, свесив ноги, и держался за борт обеими руками. На второй день Ярослава посадила его перед собой в седло, и он ехал так до Озёрполя, не оглядываясь назад.

В Озёрполь мы вошли на четвёртый день после Пястова, к полудню.

Город уже знал, что мы вернулись не все и не с теми, с кем уходили. На площади было людно: у мельницы стояли телеги, у кузни толпились мужики, и когда наша колонна прошла мимо рынка, разговоры за спиной оборвались, а потом пошли громче прежнего.

Луна вышла на крыльцо большого дома, когда я спешивался. Она была в простом платье, с книгой под мышкой, и серебряные волосы убрала под простой платок.

— Всего семеро, — тихо сказала она, пересчитав людей на телеге. — Фома говорил, что в Храбровке жило под сотню.

— Часть убита в деревне, — ответил я, — остальных забрал Ковен.

Луна опустила книгу и какое-то время молчала, глядя на телегу, где местные помогали слезть мужику с палкой.

Я отдал повод подскочившему конюху и поднялся к ней на крыльцо.

— Собирай всех на совет, — приказал я.

— Зарецкого вызывать из Серебово? — спросила Луна. — Он успеет добраться только завтра.

— Нет, — покачал головой я. — Его отвлекать нельзя.

Совет собрался в горнице большого дома, когда над озером уже стемнело.

Стол сдвинули к стене, на середину положили карту Вяземского, придавив её по углам чернильницей, кружкой и двумя подсвечниками. Я выложил рядом лист из землянки и колышек с рунной нарезкой.

Людей набилось много. Олаф сел у окна, Луна с книгой хозяйства устроилась напротив меня, Клим Ворона притулился с краю лавки, вытянув вперёд больную ногу. Иван встал у двери, потому что на лавке для него места не нашлось, а Хлопов держался у стены, и повязку на шее он уже сменил на чистую. Ярослава с Матвеем оказались по обе стороны от меня.

Я рассказал всё, что мы видели в Храбровке и Пястове, не пропуская ничего. Когда я закончил, первым заговорил Клим.

— Господин барон, я правильно понял, что они людей до самого конца пальцем не тронули? — спросил он.

— Правильно.

— Тогда это не работорговля и не выкуп, — Клим потёр колено и добавил без всякого удовольствия. — Я за двадцать лет насмотрелся всякого.

— Заклинание держит их волю, — сказала Агата. Она сидела боком к столу, разглядывая колышек на свет лампы. — Дурман бы вымывался за сутки, и в Храбровке кто-нибудь очнулся бы. Тут работа тонкая, и держится она долго. Мужик на пустыре очнулся сам, когда до него дошла очередь, и это значит, что действие как раз кончалось.

— Значит, у нас есть срок, — заметил я. — Заклинание не вечное.

— Есть, только я не назову какой, — Агата отложила колышек. — Мне нужно время и нужен Константин. Вдвоём мы разберём эту нарезку за неделю, может, за две.

— Двух недель у нас нет, — отрезал я.

Олаф всё это время сидел молча, положив единственную руку на колено, и заговорил, только когда затих общий гул.

— Тим, а теперь считай, — сказал он. — У тебя двадцать один человек, способный держать оружие. Из них настоящих бойцов шестеро, считая тебя и меня. Крепость стоит пустая, потому что содержать её тебе нечем, и ответа из Ордена пока нет. Соли ещё нет. Денег нет. На севере у Векшина двести мечей, и он держит их не для украшения.

Я молча кивнул.

— Тогда скажу прямо, — Олаф выпрямился. — Уйдёшь на восток с отрядом — оставишь долину без ратников. Векшину до Серебово рукой подать. Ему довольно будет узнать, что барона нет дома, и в Озёрполь он войдёт без боя, а вернувшись, ты найдёшь здесь его наместника и свою грамоту в печке.

— Он узнает не сразу, — возразила Луна. — Письмо Хлопова ушло в конце прошлого месяца, и Векшин сейчас считает, что мы сидим под Вельчей и ждём. Пока он сверит это с правдой, пройдёт недели три.

— Это если он поверил письму, — сказал негромко Хлопов от стены. — Прошу прощения, ваше благородие. Барон Саровский человек осторожный, он привык проверять. Раньше он присылал ко мне человека дважды в год, и оба раза не предупреждал заранее.

— То есть его человек может появиться в городе в любой день, — подвёл итог я.

— Верно, ваше благородие. И увидит он ровно то, что у нас есть.

Ярослава, до этого молчавшая, положила ладонь на карту и развернула её к себе.

— Тим, я хочу, чтобы это прозвучало вслух, — сказала она. — Сорок три человека живы. Не в земле, не под завалом, а живы и где-то стоят. Мы единственные, кто это видел, и единственные, кто вообще знает, что их увели. Империя про Храбровку не знает и отреагировать не успеет.

Ярослава поправила локон рыжих волос и продолжила.

— Если мы садимся укреплять Озёрполь и ждать Векшина, то к тому времени, когда у нас будут люди и деньги, от этих сорока трёх человек не останется никого.

Клим поёрзал на лавке.

— Ярослава Дмитриевна, я ведь не против людей, — проговорил он. — Только без города эти люди никому не помогут. Пока у нас есть Озёрполь, есть кому за ними идти. А коли Озёрполь сгинет, мы сами станем такой же телегой с беженцами.

— Я знаю, о чём говорю, Клим, — возразила Ярослава. — И не предлагаю бросить город совсем.

Иван у двери переступил с ноги на ногу.

— А чего тут выбирать, — сказал он. — Люди наши, их взяли с нашей земли. Значит, мы за ними пойдём, рано или поздно. Вопрос один: сегодня мы идём или позже.

Я отодвинул кружку и развернул карту так, чтобы её видели все.

Долина лежала передо мной со всеми своими дорогами. Озёрполь у озера, Браневка на юге, Серебово на севере, Вельча на западном выходе, пустое место на восточном краю, где ещё неделю назад была Храбровка. Дальше начинались Дикие земли, где я не знал ничего, кроме одного заброшенного города с воронкой на пустыре.

— Можем написать барону Малограда, — предложил Хлопов.

— К Сомову надо ехать, — сказала Луна, не поднимая головы от книги. — Не писать, а ехать. Письмо от незнакомого соседа он положит под сукно, а человека выслушает. Я могла бы поехать.

Олаф повернул голову в её сторону, и на лице у него ничего не отразилось, но серая аура на миг стала плотнее.

— Об этом мы поговорим отдельно, — сказал я, разглядывая карту.

Разговор дальше пошёл кругами, как всегда бывает, когда за столом сидят люди, каждый из которых прав по-своему. Олаф считал дни до саровского гонца. Клим считал мужиков, годных в строй, и выходило у него шестнадцать, из которых четверо не держали в руках ничего тяжелее вил. Агата требовала себе Зарецкого хотя бы на две недели, и Луна тут же напоминала, что без плиты не будет соли, а без соли не будет денег. Хлопов, когда его спрашивали, отвечал коротко и по делу, и всякий раз, отвечая, поправлял повязку на шее.

Я слушал и смотрел на карту. Любой выбор здесь означал, что я чем-то поступаюсь. Но без рисков не бывало побед.

— Довольно, — сказал я, и в горнице стало тихо.

Все повернулись ко мне. Олаф положил руку на стол, Ярослава чуть подалась вперёд, Иван у двери перестал перекатываться с пятки на носок.

— Людей мы вернём, — произнёс я. — Всех, кого они успели увести живыми. Это не обсуждается, и на этом разговор о том, стоит ли идти, закончен.

Оставалось решить, кого я возьму с собой и чем за это заплатит Озёрполь.

Глава 2

Я подождал, пока стихнет последний скрип лавки, и начал с того, что касалось всех.

— Уходят четверо и я. Ярослава, Иван, Матвей, Соловьёв. Идём налегке, коней берём до опушки и там оставляем, дальше пешком. Выступаем на четвёртое утро.

Ярослава подтянула к себе ремень, лежавший на краю лавки, и на этом её участие в разговоре закончилось.

— Клим, на тебе ворота и дозоры, — продолжил я. — Дорога на Вельчу, дорога на Браневку и тропа вдоль озера, посменно, круглые сутки. Людей бери из мужиков, ратников я тебе не оставлю ни одного.

— Сделаю, господин барон, — бодро отозвался Клим.

— Прохор идёт на север и сидит там до моего возвращения, — продолжил я. — Гонец из Саровска приедет оттуда, и я хочу, чтобы его увидели раньше, чем он увидит город.

Хлопов у стены чуть шевельнулся, но промолчал.

— Тебя это тоже касается, — сказал я ему. — Пока меня нет, ты занимаешься рынком и разговорами. Про Храбровку в городе будут говорить в любом случае, и говорить будут правду: деревню увели ковенские маги, барон пошёл за людьми и вернётся с ними. Ничего к этому не добавляй, у тебя выйдет только хуже.

— Понял, ваше благородие.

— Агата, с тебя зелья на пятерых и заряд подвески, — проинструктировал её я. — Успеешь перебрать её за два дня?

Она отложила колышек, который вертела в руках весь вечер.

— Успею, Тим, — сказала она. — Только подвеска греется не просто так, она тянет в сторону, и тянет на восток. Так бывает, пока след свежий. Через неделю она будет читать его хуже, а через две не прочитает вовсе.

— Значит, — заключил я, — на сборы у нас будет три дня.

— Мне их хватит, — согласилась Агата.

Луна записала что-то у себя в книге и подняла голову.

— Сколько мне ждать тебя, прежде чем действовать самой? — голос Луны слегка дрогнул.

— Три недели, — ответил я. — После этого считай, что мы не вернулись, и делай так, как решишь. Хозяйство, деньги и люди остаются на тебе, и спорить с тобой в моё отсутствие здесь никто не будет.

Олаф всё это время сидел у окна, положив единственную руку на колено, и заговорил, когда я дошёл до него.

— Возьми меня шестым, — предложил он.

— Ты остаёшься, — покачал головой я.

Олаф выпрямился.

— Тим, недооценивать Ковен нельзя, — Олаф выпрямился. — Я видел, как такие походы заканчиваются для маленьких отрядов.

— Я это и без тебя знаю, — я свернул карту и положил на неё ладонь. — Город остаётся на тебе. На стене нужен человек, которого даже в чужой дружине узнают в лицо. Если Векшин всё-таки приведёт своих, разговаривать с ним будешь ты.

Олаф ничего не ответил. Я тем временем договорил то, что однорукий понимал и сам.

— И возглавлять оборону должен ты, а не мужики с рогатинами.

Луна перевернула страницу, не отрываясь от книги.

— Я, между прочим, который месяц справляюсь без няньки, — сообщила она.

— Это пока в долине нет никого, кому ты была бы интересна, — осадил её я.

Луна только вздохнула, но спорить не стала.

Олаф поднялся с лавки и подошёл к столу.

— Хорошо, я остаюсь, — сказал он. — Тогда возьми от меня хотя бы совет, раз уж не берёшь самого. Не начинай ни одного боя, которого можно избежать: лекаря у тебя нет, а запасных людей тем более.

— Учту, — серьёзно ответил я.

— И ещё кое-что, — Олаф нахмурился. — Если дойдёт до выбора между сорока тремя и своими четырьмя, выбирай своих.

— Это мы увидим, когда я вернусь.

Я оглядел горницу, чтобы убедиться, что каждый услышал своё.

— На этом всё, — закончил собрание я. — Клим, дозоры выставь сегодня же, не жди утра. Луна, завтра после полудня найди для меня час, разберём деньги, восстановление Серебово и крепость.

Совет разошёлся за полночь. Хлопов задержался у двери, поправляя повязку на шее, и вышел последним. Я остался за столом и чувствовал, что подвеска под рубахой так и не остыла.

Следующие три дня Озёрполь жил так, как не жил ни разу с нашего прихода.

Кузня Кузнецовых работала с утра до темна. Стук молота слышали даже у пристани, и рыбаки, вытаскивая сети, спрашивали друг у друга, что там такое куют и не война ли снова. Молот братья Кузнецовы закончили на второе утро.

Меня позвал Первуша, самый младший, прибежав через площадь без шапки. Когда я пришёл, у кузни собралось человек двадцать: мужики с рынка, пара баб с вёдрами, трое мальчишек на заборе и Тишка со своими лучниками, который бросил стрельбу и притащился смотреть.

Молот лежал на длинной колоде у входа. Боёк был вытянутый, в две ладони, с узким клином на обухе для противовеса, и рукоять была ему под стать — в полроста, из чёрного дерева, обмотанная кожей в два слоя. По самому бойку от обуха к ударной части тянулись тонкие тёмные линии, ушедшие вглубь металла.

— Гнус постарался, — сказал Игнат, вытирая руки о фартук. — Три ночи над молотом сидел, я его гнал спать, а он не шёл. Говорит, если остывать будет без него, всё пойдёт насмарку.

Сам Гнус сидел тут же, на перевёрнутом ведре, поглаживая раненое бедро. Выглядел он паршиво: лицо серое, глаза красные, а правая ладонь была замотана тряпкой, сквозь которую проступало пятно.

— Ты руку где потерял? — спросил я.

— Не потерял, ваше благородие, только обжёг, — отозвался он. — Железо в последнюю ночь совсем не слушалось, и я его придержал маной, ну и рукой сунулся. Дурная привычка, я с ней с молодости не могу справиться.

Иван подошёл к колоде и остановился. Он потрогал рукоять пальцами, не торопясь браться, и по его лицу я видел, что он боится. Не тяжести, а того, что молот окажется таким же, как всё остальное оружие, которое он перепробовал.

Он вдохнул и взялся за молот. Молот пошёл вверх легко, и по двору прокатился вздох, потому что подняли его одной рукой и без всякой натуги. Иван переложил древко в обе ладони, качнул, примерился, и чёрная аура сама выплеснулась из Ивана в молот по всей длине, до самого бойка.

— Ударь-ка один раз в полную силу, — попросил я.

Тренировочный столб стоял у ограды, вкопанный на два локтя, из старой лиственницы. Кузнецовы меняли его дважды за зиму и последний раз укрепили железными обручами.

Иван размахнулся и ударил. Поток ветра понёсся по двору. Столб вырвало из земли вместе с комом глины, унесло через весь двор и развалило об угол сарая. Обручи разошлись, доски сарая вогнулись внутрь, и кто-то из мальчишек на заборе радостно заорал.

Аура при этом выплеснулась наружу и рассеялась в воздухе. Ивана повело вперёд, он упёрся молотом в землю и остался стоять, тяжело дыша.

— Прости, — выговорил он, глядя на обломки. — Я не рассчитал.

— Все в порядке, — я подошёл ближе и поднял обруч, слетевший с остатка столба. — Ты полгода дрался четвертью той ауры, что в тебе есть, а теперь у тебя внутри полный кувшин, и ты его выплёскиваешь весь разом, потому что по-другому никогда не умел. Это не ошибка, а дело времени.

— То есть, — вздохнул Иван, — я всё правильно сделал?

— Ты сделал ровно то, что должен был, — я бросил обруч Игнату, и тот поймал его на лету. — Запомни ощущение перед ударом, когда аура пошла, но ещё не выплеснулась. Вот этот миг тебе и нужно научиться растягивать.

Иван кивнул, и я видел, что он остался при своём: считает, что сломал хорошую вещь и что командир просто его не ругает.

— С завтрашнего утра будем ставить тебе Чёрный панцирь, — предупредил его я.

Глаза Ивана засветились.

— Аура при использовании этой техники растекается тонким слоем по коже и держится, пока ты сохраняешь сосредоточенность, — объяснил я. — Слой должен быть ровным везде, даже там, куда тебя сейчас не бьют. Мне он в своё время дался за три недели, и я тогда был вдвое злее и вдвое голоднее, чем ты.

— Я справлюсь, — заверил меня Иван.

— Посмотрим, — отозвался я.

— Куда?! — завопил Игнат. — А ну не трогать!

Мальчишки уже растаскивали обломки столба по двору, отбирая куски покрупнее. Игнат гонял их и орал, что железо чужое, а они таскали своё и не слушали его.

На плацу за конюшнями тем временем вовсю шли тренировки. И его Олаф отдавать никому не собирался. Он начинал тренировки с самого утра и заканчивал в темноте, и новобранцы, которых мы набрали еле-еле волокли ноги по Озёрполю.

Я застал новобранцев на исходе второго дня, когда Клим уже строил всех в линию.

— Щит выше, — говорил Клим, проходя вдоль строя со своей ясеневой палкой. — Гаврила, ты его держишь, как корыто с помоями. Выше давай. Сосед слева у тебя не для красоты стоит, он тебе бок прикрывает, а ты ему.

Строй у него получался кривой, с провалом в середине, где стояли двое мужиков из Браневки, взятых по рекомендации Фомы. Мужики были здоровые, работящие, но совершенно бестолковые в строю: они всё время норовили шагнуть вперёд, чтобы ударить от души.

Олаф наблюдал за этим от ограды.

— Через месяц, может, сообразят, что к чему, — сказал он, когда я подошёл. — Не драться, конечно, но это уже половина дела.

— Я вернусь раньше, — невозмутимо сказал я.

— Тем хуже для тебя, потому что встречать тебя будет ровно то, что ты видишь сейчас, — усмехнулся Олаф и повёл единственной рукой в сторону плаца. — Шестнадцать человек, из которых пятеро годны, шестеро терпимы, остальные держат щит впервые в жизни. Если Векшин придёт, они не продержатся.

— Тогда учи их так, чтобы продержались, — предложил однорукому я. — Меня же научил.

— Ты — разговор другой, — Олаф хмыкнул. — Со мной им тренироваться рановато.

Клим тем временем развернул строй и повёл его шагом через плац, и мужики сбились уже на третьем шаге. Он остановил их и погнал обратно, спокойным голосом, без брани, и повторил это раз шесть подряд.

— Пока что и Клим справляется, — оценил усилия Олаф.

У ограды с краю сидел Фрол, деревенский здоровяк с рогатиной, которого Клим выставлял из строя за то, что тот лез вперёд. Фрол с недовольным видом строгал палку и всё оглядывался на своих.

Но старался не только Клим. Гнуса я за эти дни встречал по всему городу. Он поставил обереги на оба амбара, и сделал все по-хитрому. Объяснил, что зерно у нас лежало сырое, простой охранный контур его не спасёт, а вот если добавить вторым слоем сушащий, то к осени мы не потеряем и десятой доли.

На второй день я видел его у колодца на северной окраине: он чинил кусок ворот, который перекосило, и рядом стояли две местные бабы, державшие ему доску. На третий день он обнаружился у огородов, где поливал грядки вдовы, сидя на перевёрнутом ведре и подтягивая к себе лейку магией, потому что ходить ему было тяжело.

— Ваше благородие, — сказал он, заметив меня и попытавшись подняться. — Я не бездельничаю, если что. Обереги стоят, печи я проверил, в поварне дымоход придётся перекладывать, но это уже к осени.

— Сиди, — махнул ему рукой я и остановился у края грядки. — Скажи мне лучше вот что. Зарецкий, наш придворный маг, сидит в Серебово над зачарованной плитой, и вытаскивать его оттуда я не буду, потому что от этой плиты зависит, будут у меня осенью деньги или нет. Потому хочу спросить тебя. Что думаешь про Разрыв?

Гнус отставил лейку и какое-то время молчал, вытирая ладони о штаны.

— Я в Разрывах не разбираюсь особо, — отозвался он.

— Врёшь, — сказал я. — Я тебя как мага спрашиваю.

Я объяснил ему, что мы видели при закрытии Разрыва и что нашли после. Гнус только слабо улыбнулся.

— Я скажу, ваше благородие, только сперва оговорюсь, чтобы вы потом не спрашивали с меня лишнего, — произнёс он. — Я Адепт, и выше уже не поднимусь. Пространственную магию мне при академии не преподавали, потому что таких, как я, до неё не допускают. Всё, что я знаю, я знаю от чужих оберегов и от людей, которые рядом со мной этим занимались.

— Этого мне хватит, — сказал я.

— Тогда слушайте, — вздохнул Гнус и потер руки. — Перенос это всегда два конца. Тот, где стоишь ты, и тот, куда ты идёшь. Второй конец кто-то должен держать магией всё время, пока проход открыт. Если бы Ковен мог просто проделывать дыру в воздухе и уходить куда вздумается, они бы давно ходили так через горы и не возились ни с перевалами, ни с обозами.

Я молча слушал потихоньку распалявшегося Гнуса.

— И раз проход они держали долго, то точка эта у них обустроенная и с хорошим питанием, — Гнус поднял с земли прутик и провёл им две черты по грязи. — Дальше про колышки, которые вы привезли. Я их видел мельком у госпожи Агаты и, с вашего позволения, скажу, что контур такого рода ставят в одном случае: когда месту не доверяют.

— Поясни, — попросил я.

— Хороший маг, работая на крепком месте, ставит круг один раз и уходит. А если под ногами мана гуляет, то круг норовит расползтись, и его подпирают по кругу вот такими штырями, как подпирают забор, который валится, — он воткнул прутик в землю и отпустил, и прутик остался торчать косо. — Выходит, что ваш Пястов для них не идеален. Они с него работают, потому что там что-то есть, но место их не слушается.

Я вспомнил жестянку Серого с шестью точками аномалий и то, что третья в списке значилась непригодной для обычных работ.

— Закрыть такой проход снаружи можно? — спросил я.

— Нет, ваше благородие, — Гнус покачал головой. — А вот оборвать питание можно всегда. Всё, что жрёт ману, можно уморить голодом. Только для этого надо знать, чем именно оно кормится, а этого я вам не скажу.

Он подтянул к себе лейку магией и снова принялся за грядки.

— Зачем ты этим занимаешься? — спросил я, кивнув на огород. — Тебе никто не велел.

— Так ведь вдова, ваше благородие, мужа в прошлом году потеряла, а грядки сами себя не польют, — он пожал плечами. — Да и мне всё равно сидеть, пока нога не срастётся. А от сидения одна тоска.

Я только недолго посмотрел за тем, как трудится Гнус, а затем пошел обратно. Только обернулся напоследок. У края огорода, привалившись к забору, сидел мальчишка из Храбровки, тот самый, который не сказал ни слова за дорогу назад. Он смотрел, как лейка сама плывёт над грядками, и держался за забор обеими руками.

Гнус, не поворачивая головы, отвёл лейку чуть в сторону и качнул ею, чтобы струя прошла по воздуху дугой. Мальчишка, завидев такой трюк, слабо улыбнулся.

Я же оставил Гнуса одного. А к Хвату я заглянул как раз после.

Хвата все так же держали в подвале большого дома, за дверью с засовом, и с того разговора, когда он вздумал что-то требовать, прошло пять суток. Его не кормили, поили раз в три дня, и оба раза сторожа докладывали мне, что он пил долго и молчал.

Он сидел на соломе, привалившись спиной к стене, и подниматься не стал. Лицо у него осунулось так, что скулы выперли, и добротный кафтан с серебряной пряжкой висел на плечах чужой вещью. Но глаза у Хвата остались быстрыми.

— Пришёл посмеяться? — проговорил он.

— Ты хотел разговаривать на других условиях, — спокойно сказал я, — и я дал тебе время их обдумать.

— Хах, — Хват сглотнул и потёр ладонью горло. — Барон, я человек простой. Я понял, что ты меня голодом заморишь и не поморщишься, и что мои условия тебе поперёк горла. Значит, я их снимаю. Все, целиком.

— Нет, — покачал головой я. — Этого недостаточно.

Я развернулся и зашагал к выходу.

— Барон, погоди! — раздался сухой крик из-за спины. — Погоди, прошу!

Я замер.

— Одно прошу, — просипел Хват. — Жизнь сохрани. Не вешай и не отдавай имперским псам, потому что от них мне одна дорога — на верёвку, а у тебя я хоть на соломе, да дышу.

Я развернулся, шагнул вперед и сел на корточки напротив.

— Жизнь ты получишь, если то, что ты скажешь, стоит того, — сказал я. — Начинай говорить, и советую начать с Тарусина.

Хват облизнул пересохшие губы.

— Я его не видел никогда, барон, — произнёс он. — Ты это пойми сразу, чтобы потом не серчал. Я не прятал мальчишку и не держал при себе. Но знаю, кто его отсюда увёз.

Я поднялся на ноги.

— Да погоди! Чёрт возьми, — Хват выругался и затараторил. — Когда я зимовал в Вельче первый год, ко мне прибился один человек из здешних, что при мытной будке кормились, когда будка ещё работала. Он мне и рассказал, что при старом барине в Озёрполь приезжал купец, и что этот купец после смерти барина забрал у бабы мальчишку и увёз на восток. Мне тогда это было без надобности, я и слушал вполуха. А после, когда у меня в голове завелась мысль назваться Тарусиным, я его и расспросил как следует.

— Имя купца, — потребовал я.

Хват вздохнул. Но выбора у него не было.

— Севастьян Гужев, — сказал он. — Возил пушнину и воск, ходил с обозами и на рынке в Озёрполе имел свой угол. Приезжал сюда каждую осень, потому и знал всю округу.

— Он был один? — спросил я.

— Один он сюда приезжал, а увозил мальчишку с людьми. Мой знакомый говорил, что при Гужеве тогда было трое чужих, и что они в торг не лезли и товар не смотрели, — Хват хмыкнул, сухо и невесело. — Ты меня, барон, не спрашивай, кто они были. Я сам на этом обжёгся: пошёл к слепому попу за книгой, думал имя себе выправить, а вышло, что до меня за той книгой приходил кто-то, от кого старик до сих пор из дома не вылезает.

Я некоторое время молча смотрел на Хвата сверху вниз.

— Хлеба тебе дадут сегодня, — сказал я. — Хорошей комнаты не жди, но подвал сменим на верхнюю кладовую, когда я вернусь.

— Далеко собрался, барон? — скорее инстинктивно спросил Хват, и только потом прикусил язык.

— Это не твоё дело.

— Оно и верно, — согласился Хват и снова привалился к стене.

Наверху я застал Хлопова над книгами. Он выслушал имя и наморщил лоб.

— Гужев, — повторил он, листая страницы назад. — Ваше благородие, имя мне знакомо, только не по нашим книгам. Мытная будка при броде вела свои списки, я их в прошлом году перебирал, когда искал старые уложения. Там эта фамилия точно обозначалась, и не один раз.

— Найди мне всё, что сможешь, — приказал я. — К моему возвращению.

— Постараюсь, — пообещал Хлопов.

Агата не отставала и разбирала трофеи в избе, отведённой под лабораторию, и к вечеру третьего дня всё, что мы привезли из Пястова, лежало у неё на столе ровными рядами. Когда я вошёл, она как раз держала подвеску на вытянутой руке и вела её над столом от края к краю.

— Смотри, — сказала она, не отвлекаясь. — Вот бумага. Над ней подвеска холодная. Вот котелок из их лагеря, тоже холодная. Вот кусок верёвки от загона, и снова ничего.

Она сдвинула ладонь вправо, к колышкам, разложенным в ряд по длине. Подвеска потяжелела на цепочке и пошла вниз, а потом медленно повернулась плоскостью к металлу.

— А вот здесь она живая, — заключила Агата. — И греется, пока я её держу.

— Значит, колышки работали на чёрной ауре.

— Не совсем так, — она опустила бляху на стол и потёрла пальцы. — Колышек это железо и руны, в нём самом ничего нет. Но через него шло то, на что подвеска настроена, и помногу, раз остался осадок. Понимаешь разницу? Они не просто маной дыру рвали. Они кормили её твоей родовой аурой.

Я взял один из колышков и покатал в ладони. Металл был холодный и тяжёлый, и никакого тепла от него не шло. Агата собрала колышки в холстину и завязала углы.

— У них есть источник той же природы, что и вы, и тратят они его не скупясь, — предупредила меня Агата. — За год такой работы никакой обычный запас не выдержал бы.

Она подняла свёрток и протянула мне.

— Два я оставлю себе, если можно, — тихо добавила она. — Хочу понять, как их делают.

— Оставь три, — сказал я. — И работай в паре с Гнусом, пока я в отъезде. Голова у него светлая.

Агата усмехнулась.

— Это я уже заметила, — сказала она. — Он мне вчера сказал, что мои зелья зря стоят у южной стены, потому что там к полудню жара, и переставил всю полку сам, пока я ходила на рынок.

Все сборы мы закончили к утру четвёртого дня и собрались на площади ещё до рассвета. На площади нас провожали недолго. Я не хотел ни проводов, ни речей, и Клим, понимая это, развёл своих людей по постам заранее.

Лошадей взяли пять для себя и еще две вьючных. И весь груз распределили по вьюкам: зелья Агаты, верёвки, крючья, сушёное мясо, крупу на десять дней. Ярослава проверила седла и сумки по второму разу и молча переложила у себя в сумке то, что перекладывала уже несколько раз.

Иван приладил молот за спину, в кожаные петли, которые ему сделал Первуша, и долго ворочал плечами, привыкая к весу.

Соловьёв пересчитал стрелы и, довольный, объявил, что бронебойных у него теперь хватит на любую тварь, у которой есть шкура.

Матвей сел в седло первым и выглядел серьёзнее обычного.

Луна вышла на крыльцо с книгой и конвертом. Конверт она протянула мне и прижала книгу к груди другой рукой.

— Здесь то, что я сделаю, если через три недели вы не вернётесь, — сказала она. — Письмо Бориславу в Ярмут со всем, что мы знаем про Ковен и Пястов. Письмо Вяземскому с просьбой принять людей. Письмо барону Сомову в Малоград, потому что одному Озёрполю не устоять. И порядок, в котором я вывожу отсюда всех, кого смогу увести.

Я взял конверт, подержал в руке и вернул ей.

— Оставь себе, — мягко сказал я. — потом почитаем, что ты там про меня насочиняла.

— Тим, — тихо сказала Луна. — Возвращайся.

Луна опустила глаза, и по её щекам пробежал лёгкий румянец.

Я развернулся и зашагал к лошадям. Олаф стоял у коновязи и ждал, пока мы договорим. Когда я подошёл, он протянул мне единственную руку, и я её пожал.

— Веди отряд плотно, — дал последние наставления он. — Там, куда ты идёшь, растягиваться нельзя.

— Учту, — ответил я.

— И ещё, — добавил Олаф и чуть наклонил голову. — Если придётся выбирать между сорока тремя и своими, выбирай своих.

— Я услышал тебя, — сказал я и залез в седло.

Мы вышли через восточные ворота, когда небо только начинало светлеть. Позади остались озеро, крыши и две фигуры на крыльце большого дома.

Глава 3

Большую часть пути мы ехали молча. Знакомые поля закончились уже к полудню первого дня. Последние три версты дорога шла через заросшую пашню, где борозды ещё угадывались под сухим бурьяном, а потом упёрлась в опушку и растворилась. Дальше начинался лес, который я уже видел по пути в Пястов, и от которого мне и тогда веяло чужой маной. Мы спешились на самом краю.

— Тим, тропа здесь не одна, — сказал Соловьёв, обходя опушку по дуге. — Вот эта широкая, по ней мы шли в прошлый раз. А вот тут ещё одна уходит левее, вдоль оврага, и она натоптана свежее.

Я подошёл и присел на корточки. Широкая полоса примятой травы уже поднялась: стебли стояли криво, и по ним было видно, что здесь прошли дней десять назад. Вторая тропа тянулась в сторону, узкая, в два шага шириной, и трава на ней лежала плотно, вдавленная в землю. Я провёл ладонью по грунту.

— По этой шли позже, — сказал я. — В обратную сторону, к нам. Видишь, как заломлены стебли? Они повёрнуты по-другому.

— Обратно, значит, они тоже ходили, — отозвался Соловьёв.

Я поднялся и отряхнул колени.

— Здесь они шли налегке, без обоза.

Соловьёв прошёл по узкой тропе ещё шагов двадцать и вернулся.

— Следы сапог городские, — доложил он. — Плоская подошва, гвоздей нет. Думаю, прошло человека три-четыре, не меньше.

Ярослава тем временем выводила лошадей с опушки обратно, на открытое место. Она уже успела осмотреть подлесок и вернулась явно недовольная.

— Тим, коней дальше вести нельзя, — сказала она. — Под деревьями земля выжженная магией, совсем без травы и листьев, кормить их нечем, и поить негде. Да и шум от них на весь лес.

Я осмотрелся по сторонам, а затем глянул на лес. Конным в лесу идти и так будет тяжело.

— Оставляем лошадей здесь, — приказал я.

Я перехватил повод своего коня и повёл его к спуску. Овраг нашёлся в четверти версты, с ручьём на дне и зарослями ивняка по склону. Лошадей мы свели вниз, вьюки перебрали, взяв только то, что понесём на себе, и Матвей навалил поверх тропы сушняк, чтобы сверху ничего не бросалось в глаза.

Иван закинул молот за спину и первым поднялся обратно к опушке.

— Лес какой-то странный, — сказал он, задрав голову.

— От магии мёртвый, — ответил я, поправляя клинки на поясе. А затем добавил всем. — Дальше будет хуже, готовьтесь.

Мы двинулись вперед. Под деревьями стало темнее и суше. Ельник здесь начинался еще живым, но уже через версту пошёл серый. Хвоя осыпалась полностью, и стволы держались на одной коре, которая крошилась от прикосновения. Под ногами не было ни подлеска, ни мха, только слой трухи, проваливающийся под сапогом на полступни. Подвеска у меня под рубахой грелась, и тянула куда-то на восток и чуть к северу.

Я оставлял отметки на коре деревьев и редком сухом кустарнике так, чтобы потом не заплутать по дороге назад. Двигались мы не быстро, и только к вечеру вышли к просвету между деревьями.

Я поднял кулак, и все замерли. Затем пригнулись, и отряд двинулся еще тише. Перед нами открылась странная картина.

На проплешине, где деревья расступались кругом шагов на тридцать, стояло капище. Я почувствовал его раньше, чем увидел: воздух на подходе начал давить, как перед грозой.

Посреди проплешины торчали четыре столба. Их вкопали по сторонам света, в рост человека, обтесав только сверху. Дерево потемнело и растрескалось, и на каждом столбе на высоте груди была вырезана горизонтальная восьмёрка, залитая чем-то чёрным и застывшим в разрезах. Между столбами земля запала внутрь, и по этой впадине шли круги.

— Это ковенское, — сказала Ярослава, останавливаясь на краю капища. — Такой знак я видела на письме у Белоярска и на печати в футляре.

— Их знак и есть, — буркнул Матвей.

Я вошёл в круг первым. Подвеска дёрнулась так, что цепочка натянулась, и легла на грудь горячей стороной. Я вынул её и опустил на ладонь: бляха грелась сильнее, чем на пустыре в Пястове.

Аурным зрением это место выглядело хуже, чем на свету. Над впадиной висел осадок маны, старый и рыхлый, а под ним, в самой земле, лежал второй слой, плотный и тёмный, и вот он был мне знаком до последней нити.

— Здесь работали с чёрной аурой, — сказал я.

Матвей обошёл столбы по кругу и остановился у восточного.

— Тим, тут земля просела не сама, — заметил он. — Я такое видел, когда у нас в Белоярске откачивали воду из старой штольни.

— Думаешь, копали что-то? — спросил я.

Матвей только пожал плечами. Я прошёл по впадине до середины и остановился, ловя направление. Подвеска тянула дальше на восток. И вот тогда я понял, как устроен их путь через Дикие земли.

— Они не бродят здесь наугад, — сказал я, возвращаясь к своим. — Они идут по цепочке. Разрыв над Пястовом жрал столько маны, что её не набрать в одном месте, и они её сгоняют сюда со всей округи. Такими точками, как эта.

Соловьёв присвистнул.

— Значит, — сделал вывод он, — капищ этих по лесу должно быть натыкано много.

— Очень, — я убрал подвеску за рубаху. — И каждое из них связано со следующим, иначе мана просто так бы не дошла. Пока бляха греется, я вижу, куда тянется след. Пойдём по капищам и рано или поздно выйдем туда, где они сами.

Ярослава поправила ремень на плече.

Сумерки вокруг сгущались, и я приказал сделать привал. Ночь мы простояли в полуверсте от капища, без огня, и утром двинулись дальше.

Мы так и шли дальше по лесу, который казался нескончаемым. Я послушал совета Олафа и не стал растягивать отряд, шли практически друг за другом. Когда солнце уже поднялось, воздух начал прогреваться, и Соловьёв начал всё чаще и чаще смотреть вверх. Он свистнул, привлекая моё внимание. Я тоже посмотрел в небо, но ничего не увидел.

— Что-то там не так, — сказал он.

Я проверил аурным зрением, но всё казалось в порядке.

— Двигаемся дальше, — приказал я.

И только через полчаса до моих ушей донёсся свист, на этот раз уже не Соловьёва, потому что он сопровождался хлопками крыльев. Первым их заметил Соловьёв, который шёл третьим и время от времени задирал голову к прогалам между кронами.

— Тим, сверху! — крикнул Соловьёв. — Много и идут к нам!

Я успел увидеть их за вершинами: тёмные тела шли низко, обходя нас по кругу, и крылья у этих птиц были слишком длинные для здешнего зверья. Их было не меньше десятка.

— Под деревья, спиной к стволам! — скомандовал я. — Матвей, прикрываешь Сашу.

Первая тварь упала сверху раньше, чем я договорил.

Она прошла между стволов, сложив крылья, и раскрылась в трёх шагах над землёй. Размах у неё вышел в полтора моих роста. Перьев не было вовсе, кожа на крыльях шла складками и блестела, а вместо клюва у твари торчали костяные челюсти с зубами в два ряда.

Я ушёл Тёмным шагом вбок и рубанул тварь на развороте.

Клинок с чёрной аурой вошёл в основание крыла и вышел через грудину. Тварь упала, разбрасывая ошмётки, и задёргалась на трухе, пока не затихла.

Вторая и третья птицы ударили по Ивану.

Он не стал отступать к стволу, а встретил их на открытом месте, и молот пошёл снизу вверх по широкой дуге. Первую он сбил на подъёме, и её отбросило в дерево с треском, от которого ствол переломился на высоте плеча. Вторая вцепилась ему в наплечник, и Иван просто перехватил её поперёк тела свободной рукой, оторвал от себя и приложил о землю так, что у неё сломались обе когтистые лапы. Чёрная аура у него шла клочьями, с перепадами, и после каждого удара уходила почти до дна.

Соловьёв тем временем выбрал себе прогал между кронами и стрелял в него, снимая тварей на подлёте, и две упали от его аурных стрел, не добравшись до нас. Третью он подбил уже в падении, и она рухнула в двух шагах от Матвея с пробитой насквозь грудью.

— Их слишком много, Тим! — крикнул Соловьёв. — Четыре ещё кружат!

Матвей вышел вперёд и поставил зелёный щит над нами. Аура у него растеклась плотным куполом, невысоким, в полтора роста, и первая же тварь врезалась в него на полном ходу. Её снесло вбок, ударило о ствол, и Ярослава метнулась вперед и добила её Красным клинком, разрубив по хребту.

— Держи щит! — сказал я ему.

Я собрал ауру в ладони и выпустил Луч тьмы вверх, через прогал.

Луч прошёл первую тварь навылет, под основание крыла, и её развалило надвое ещё в воздухе. Вторая успела рвануть в сторону, но недостаточно. Ей вырвало половину крыла вместе с плечом, и она рухнула вниз, цепляясь за ветки и обламывая их всем телом. Луч ушёл в небо, срезав верхушки двух сосен, и те посыпались на нас сухой хвоей.

Последняя тварь развернулась и полетела над кронами на восток. Соловьёв проводил её взглядом, не снимая руки с тетивы, но стрелять не стал: расстояние было уже не его.

— Пусть летит, — сказал я.

Ярослава вытирала клинок о крыло убитой твари. Матвей опустил щит и тяжело дышал, а Иван стоял посреди поляны, разглядывая собственные руки, и молот он воткнул в землю.

— У меня опять всё ушло, — сказал он мне.

— Со временем научишься, — подбодрил его я.

Соловьёв присел над телом ближайшей твари и поддел кожу ножом.

— Тим, погляди-ка, — позвал меня он. — Под кожей пластины, и посажены они не природой. Кожа наросла уже сверху.

Я нагнулся и посмотрел. Работа была та же, что у волков из лаборатории с Гнилого озера и у тварей при Суходолье. Ковен делал их по одному и тому же образцу, притом умело.

— Идём дальше, — сказал я. — И теперь смотрим не только под ноги, но и вверх.

Второе капище нашлось довольно быстро. Оно стояло в трёх верстах от первого, и было явно старше: столбы подгнили у основания, и два из четырёх завалились на землю. Подвеска над ним грелась слабее, и тянула она уже строго на восток.

За капищем лес пошёл гуще. Мёртвый ельник сменился смешанным, здесь кое-где держалась хвоя, и труха под ногами стала мягче. Идти было проще, но видимость снизилась. Да и шагать стало тяжелее.

В какой-то момент Иван оступился и провалился по колено в яму в земле.

— Твою ж… — сквозь зубы выругался он.

Ярослава тяжело вздохнула и подошла к Ивану, чтобы помочь ему выбраться.

— Увалень, — усмехнулась она по-доброму. — Ты под ноги смотреть разучился?

Вот только я не разделял их легкого отношения к лесу.

— Не шумите, — приказал я.

Иван с Ярославой переглянулись, но спорить не стали. Рыжая помогла Ивану выбраться, а уже потом Соловьёв заглянул в яму, куда провалился Иван, и присвистнул.

— Тим, — позвал он меня негромко.

Я подошел ближе и заглянул внутрь. Внутри лежал старый и проржавевший капкан. Здоровый и, к счастью, закрытый. Я грозно посмотрел на Ивана, который только виновато развел руки в стороны.

— На кого ж они здесь охотились? — с интересом спросил Соловьёв.

— Неважно, — ответил я. — Двигаемся дальше.

Я надеялся, что зверя, на которого ставился такой капкан, мы не встретим. Но я ошибся. Где-то через час до нас спереди и справа донесся низкий звук, с сипением на выдохе, и деревья в той стороне качнулись все разом.

— Стоять, — приказал я и поднял руку.

Аурное зрение и так пестрело в этом лесу, и потому я использовал его нечасто. Но мутное пятно, приближающееся к нам, я увидел.

— Приготовиться к бою, — приказал я.

На нас из бурелома с треском вывалилась медведица.

Ростом она была мне по грудь, когда стояла на четырёх лапах, и шерсти на ней почти не осталось: голая серая кожа шла на шее и плечах, а вдоль хребта поднимался гребень из наростов. Передние лапы у неё были длиннее задних, с пальцами, и на каждом пальце торчал коготь размером с ладонь.

— Тихо, — прошептал я. — Постараемся обойти.

Отряд начал пятиться назад. Медленно, так, чтобы не напугать монстра. Но это не помогло. Потому что из-за спины медведицы на поляну выползла пара медвежат. Они были ростом с крупную собаку и двигались быстрее матери, короткими рывками, а глаза у всех троих отливали зелёным.

Завидев медвежат я только глухо произнес:

— Не в том ты месте оказалась.

Оставлять трех монстров за спиной было нельзя. Я привел в действие черную ауру.

Медведица быстро среагировала и взяла разгон с места, снеся бурелом грудью. Я ушёл Тёмным шагом влево, чтобы увести её от Соловьёва. Лапа со свистом прошла там, где я стоял, и вырвала из земли кусок трухи вместе с корнями.

Я рубанул медведицу по плечу. Клинок с аурой вошёл на треть ладони и застрял: под кожей у неё лежал такой же пластинчатый слой, как у птиц, только толще. Медведица рванула плечом, и меня отбросило на три шага. Чёрный панцирь принял удар, но воздух из груди вышибло начисто.

Иван прыгнул на медведицу сбоку, и молот, напитанный черной аурой, ударил по ней со всего размаха. Удар пришёлся ей в лопатку, и медведицу повалило на бок. Она проехалась по трухе, подмяв молодое дерево, и поднялась с рёвом, который ударил по ушам сильнее, чем шумовая стрела.

Один из медвежат в это время попёр на Соловьёва.

Ярослава перехватила его Рывком, вышла наперерез и встретила на середине прыжка. Красная аура полыхнула, и она рубанула его снизу вверх, вспоров брюхо от паха до горла. Второй медвежонок бросился на неё с другой стороны, и Матвей поймал его щитом, приняв удар на бегу и вбив тварь в ствол.

— Один готов! — доложила Ярослава.

Медведица развернулась на шум и дико зарычала. А затем бросилась на рыжую. Этого я допустить не мог: Ярослава стояла на открытом месте, без щита и без укрытия.

Я собрал ауру и влетел в медведицу Тёмным шагом. Мои клинки впились ей в бок и я использовал Чёрное пламя. Кожа медведицы загорелась, она зарычала от боли и дёрнулась в сторону, проходя мимо Ярославы на полном ходу.

Меня потащило за ней по земле. Я с силой вырвал клинки и вскочил на ноги. Медведица развернулась. Раскрыла пасть и встала на задние лапы. Яростный рык разнесся по лесу.

А следом за ним в воздухе просвистела Бронебойная стрела. Она вошла медведице прямо в глотку. Медведица мотнула головой, опустилась на лапы и рванула вперед. В нее прилетела вторая стрела. Затем третья. Но огромное тело уже было не остановить. Чёрное пламя жгло ее кожу.

Я не стал уходить в сторону. Тёмный шаг вынес меня ей за спину и я вогнал левый клинок ей в затылок, прямо до гарды. Второй рукой я ухватился за наросты на шее и удержался, когда она вскинулась.

Чёрное пламя снова пошло по клинку внутрь. Медведицу тряхнуло изнутри. Кожа на шее вздулась, из ноздрей пошёл дым, и медведица задрала морду к вершинам деревьев, разинув пасть. Но рыка не последовало.

Я выдернул клинок и скатился вбок. Иван уже был рядом. Он обрушил молот прямо на голову раненой медведицы. Раздался хруст костей и крупное тело рухнуло на землю.

Последнего медвежонка, оказавшегося слишком проворным, дожимали вдвоём Матвей с Ярославой, и он успел вспороть Матвею наруч, прежде чем Красный клинок вошёл ему в шею.

Я вытер клинки о шкуру и осмотрел своих.

Матвей держался за предплечье. Когти не вспороли глубоко, там была просто царапина, и на том спасибо. Ярослава немного прихрамывала. Соловьёв собирал стрелы и половину выбросил сразу, потому что наконечники загнулись.

Иван сел прямо на землю рядом с тушей.

— Тим, а ведь она с меня ростом была, — сказал он. — Я такого зверя вживую не видел.

— Это не зверь. — Я носком сапога перевернул одну из передних лап и показал пальцы. — Медведи так не устроены. Её переделали, и переделали недавно, потому что шов под кожей ещё не зарос.

Ярослава перетянула Матвею руку и подошла ко мне.

— До третьего капища мы сегодня не дойдём, — сказала она.

— Переночуем как только отойдем отсюда на версту или две, — сказал я. — На запах сюда могут прийти другие звери.

Мы остановились на небольшой привал. Подвеска грелась, и в темноте это даже помогало: пока бляха тёплая, я знал, что мы стоим в правильном месте. Дежурили по двое. Мне выпало с Матвеем, во вторую смену, и мы сидели в темноте, глядя каждый в свою сторону.

Я привычно осматривал окрестности. И только через какое-то время раздался тихий голос Матвея:

— Мы можем не успеть.

Я посидел некоторое время, и только потом ответил:

— За людьми или за твоей местью?

Мои слова заставили Матвея задуматься. Не знаю, сколько времени прошло, но вскоре он зашуршал листвой.

— Я бы не хотел выбирать, — глухо сказал он.

— Тебе и не придётся, — спокойно сказал я.

Матвей только тихо хмыкнул, и мы досидели смену молча до тех пор, пока вокруг темнота не стала чуть менее густой.

Отряд двинулся дальше. Мы забирались уже довольно далеко в Мёртвый лес и к полудню третьего дня обнаружили новое капище. Подвеска уже нагрелась так, что её пришлось снять с груди и держать в руке. А сразу за новым капищем мы вышли на пологий склон, поросший мелкой травой и кустарником, и залегли в укрытии.

Внизу лежала низина с ручьём, и вот там как раз и стояли ковенские маги. Я пока не знал были ли это те же маги, что увели людей или нет. Но лагерь они устроили как положено.

Землянок было четыре, врытых в склон и прикрытых сверху ветками и листвой. Рядом стояли две крытые телеги, и лошадей при них я не увидел. Видимо, увели пастись дальше по ручью. Костёр горел один, большой, и вокруг него сидели люди.

Я насчитал десять бойцов, не владеющих магией или аурой. Притом трое из них были ранены: один с рукой на перевязи, двое лежали под навесом и не вставали. Значит, лес потрепал и их. Двое магов сидели у телег, а третий за костром. Ему меняли повязку на голове.

Ковен здесь застрял. Их побили: то ли твари, которых они сами же и развели по этому лесу, то ли переход через Разрыв прошёл неудачно. Люди сидели у огня вялые, без караула на подходах, и это значило, что они держатся тут уже несколько дней и никого не ждут.

— Тим, а вон там что? — тихо спросила Ярослава, указывая левее костра.

Я перевёл туда взгляд. В двадцати шагах от землянок, ближе к ручью, земля была разрыта. Я разглядел три прямоугольника, накрытые настилами из жердей, придавленных сверху камнями.

За то время, что мы лежали, к ним подошли дважды. Первый раз боец с копьём прошёл вдоль настилов и потыкал древком в щели. Второй раз, уже позже, к крайнему настилу подошёл маг в плаще, постоял над ним, наклонив голову, и вернулся к костру. Никто ничего не выносил и ничего не опускал внутрь.

— Не вижу, что там в ямах, — сказал Соловьёв, глядя туда Ясным взором. — Жерди лежат слишком плотно.

Я дал команду и мы сползли по склону обратно.

— Берём их сегодня, — сказал я. — Ждать нам нечего, а к ним может прийти подмога.

Ярослава подтянула к себе ножны.

— Как заходим?

— Саша снимает мага у правой телеги, — объяснил я. — Как только он падает, я иду на второго и беру его на себя. Иван, твоя задача — те, кто у костра, и бей так, чтобы они встать не успели. Матвей, держишь нам левый бок со стороны землянок, оттуда на нас полезут в первую очередь.

Я посмотрел на Ярославу. Её зелёные глаза азартно блестели.

— А ты не даёшь им уйти к ручью. Никому.

Мы разошлись по склону и засели в ожидании. И только когда солнце село я дал сигнал:

— Начинаем.

Глава 4

Маг у правой телеги рухнул на землю. Стрела вошла ему в основание шеи, и он осел под колесо, зацепившись плащом за ступицу. Кто-то у костра успел повернуть голову на звук.

Я вышел Тёмным шагом у второй телеги, в двух шагах от мага в плаще, и он даже начал разворачиваться. Но магию он использовать не успел. Мой клинок вошёл ему под рёбра снизу, и я довернул его до хребта прежде, чем маг набрал в легкие воздуха.

Иван влетел в костёр с другой стороны. Он прошёл прямо через огонь, разметав головни сапогами, и первый же удар молота обрушился на сидевшего боком бойца, раскрошив его вместе с бревном, на котором тот сидел. Второго Иван ткнул бойком в грудь, и тот покатился в темноту, даже не вскрикнув.

Из ближней землянки полезли сразу трое противников. Матвей встретил их у входа. Зелёная аура вспыхнула, щит вошёл в первого, вбив его обратно в проём, и следом Матвей вогнал меч поверх щита в шею тому, кто лез вторым.

Раненый маг у костра всё-таки поднялся. Он оказался крепче, чем выглядел: повязка на голове съехала, и он выбросил руку вперёд, собирая между пальцев белёсый огонь. Заклинание полетело в Ивана, и я успел перехватить его Поглощением — чужая мана ударила в ладонь и растеклась по каналам слабой волной.

Ярослава вышла у мага из-за спины и срубила ему голову горящим красным клинком. Двое бойцов всё-таки рванули к ручью, как я и думал. Ярослава тут же использовала Рывок и метнулась за ними. Первого она убила броском ножа в спину, и его тело покатилось по земле. Второй успел добежать до воды, и там его встретила стрела Соловьёва, ударившая под лопатку.

Бойцы противника не были готовы к засаде в Диких землях, и бой закончился быстрее, чем догорели разметанные головни.

Я прошёл по низине, проверяя тела. Десять бойцов, три мага. Двое тяжелораненых так и лежали под навесом, и они не сделали ни движения за всё время. Один был без сознания, второй смотрел на меня снизу вверх и молчал.

— Тим, вот этот для языка годится, — сказала Ярослава.

Она держала за шиворот парня лет двадцати, которого вытащила из дальней землянки. Он не сопротивлялся и мелко трясся. На его куртке не было ни знаков, ни оружейного ремня.

— Свяжи и посади к телеге, — велел я. — Саша, обойди периметр и посчитай, не ушёл ли кто. Матвей, проверь землянки до конца.

Сам я пошёл к ямам. Настилы лежали плотно: жерди в руку толщиной, уложенные поперёк и придавленные камнями. Возле крайней ямы земля была утоптана сильнее, чем у остальных двух. Изнутри не доносилось ни звука.

Я сбросил первый камень, потом второй. Подвеска у меня под рубахой грелась, и я не мог понять, тянет она к яме или к чему-то за ней.

Иван подошёл и взялся за край настила с другой стороны.

— Я помогу, — сказал он.

Я упёрся ладонями в жерди и сдвинул их в сторону. Жерди пошли тяжело, с хрустом, и осыпали вниз сухую землю. Из ямы потянуло спёртым духом немытых тел.

Внизу, на глубине в полтора роста, сидели люди.

Они сидели вдоль стен, подтянув колени к груди, и когда сверху упал свет от углей костра, ни один из них не поднял головы. Двое или трое медленно повернулись в нашу сторону, остальные остались сидеть как сидели.

— Живые, — сказал Иван и опустил край настила на землю. — Тим, они же живые.

Я лёг на живот у края и свесился вниз.

— Меня зовут Тимофей Темников, я барон Озёрполя, — сказал я громко и раздельно. — Ковенских наверху больше нет. Сейчас мы вас вытащим.

Внизу шевельнулись. Один мужик, сидевший у дальней стены, поднялся на колени и повёл головой из стороны в сторону, отыскивая, откуда идёт голос. Лицо у него было в потёках грязи, а борода свалялась.

— Барин, — выговорил он. — Не морок ли?

— Нет. Руки поднять сможешь?

Он попробовал, и правая рука поднялась только до плеча.

Верёвку мы бросили сразу. Иван стал на краю и тянул наверх, а я спустился вниз сам, потому что часть этих людей не смогла бы ухватиться за узел даже под страхом смерти.

Внизу земля была утоптана и застелена лапником. У стены стояли два ведра, одно с водой, второе пустое, и рядом лежала холстина с остатками хлеба.

Первой я поднял бабу лет сорока, которая не держалась на ногах. Она весила немного, и я подсадил её на петлю, обвязав под мышками. Потом пошли остальные. Двое мужиков выбрались сами, цепляясь за верёвку и упираясь сапогами в стену. Последним я вывел старика, который всё это время сидел в углу, глядя в одну точку. Он не сопротивлялся, но и не помогал, и на верхнем краю его пришлось вытаскивать вдвоём.

Ярослава к тому времени разожгла костёр заново и грела воду в ковенском котле.

— Тим, они не ранены, — сказала она, обойдя спасённых. — Ни одной царапины, только ноги сбиты и рёбра у одного, видимо, треснули.

— Сколько их всего? — спросил я.

— Девять.

Я прошёл вдоль людей, сидящих у огня. Девять человек из сорока трёх. Мужик с больным плечом взял ковш обеими руками и пил долго, обливаясь. Потом отставил ковш и утёр бороду рукавом.

— Ты спрашивай, барин, — сказал он. — Я отвечу, сколько соображу.

— Как звать?

— Никифор. Из Храбровки я, крайний двор у выгона держал.

— Где остальные ваши, Никифор?

Он показал рукой на восток, туда, где за низиной поднимался склон.

— Увели их, — ответил Никифор. — Первую половину забрали сразу, как мы сюда пришли, это ещё при свете было. Через ту дыру в воздухе и увели, которая у них над камнями стояла. Потом вторую партию собрали, и она тоже ушла. А нас вот в яму посадили и оставили.

— Сколько дней вы здесь сидите? — спросил я.

— Три ночи, барин, — он поморщился и потёр плечо. — Я, как разумение вернулось, у них спросил, чего нас держат. Да ответа так и не получил.

Ярослава присела рядом на корточки.

— Никифор, а почему вы сами оттуда не выходили? — спросила она. — Загон в Пястове стоял без замков, и здесь настил придавлен камнями, но яму можно было подкопать.

— Так ведь и мысли такой не было, — ответил он. — Сказали сидеть, мы и сидели. Я сейчас вот сижу и понимаю, что это во мне дурное что-то было, а тогда казалось правильно.

— А очнулись вы когда? — поинтересовалась рыжая.

— Кто когда. Я — вчерашним утром. Кузьмичиха вон до сих пор не в себе, сидит и молчит.

Я посмотрел в ту сторону, где сидела баба, которую я поднял первой. Она держала ковш, не пила и смотрела на угли. Заклинание отпускало их по одному, так же как было с мужиком на пустыре под Разрывом.

Соловьёв вернулся от ручья, куда я послал его сразу после боя.

— Я лошадей их нашёл, шесть голов, — доложил он. — Стоят ниже по течению, при них сена на неделю. Хорошие лошади, не крестьянские.

— Значит, спасённых повезём на телегах, — решил я и посмотрел в сторону ковенских телег. — Если с ними все в порядке.

Пока Иван с Соловьёвым пошли проверять лагерь на предмет чего-то полезного, я подошёл к пленному ковенскому бойцу. Он сидел у колеса телеги, там, где Ярослава его посадила. Парню было лет двадцать, и он оказался обозником, а не бойцом: носил воду, чинил упряжь и топил их походную печь. Оружия при нём не нашли вовсе.

— Как открывают проход? — спросил я.

— Не знаю, ваше благородие, — ответил он, и это было похоже на правду. — Я при магах пять месяцев, и меня к кругу близко не подпускают. Я только знаю, что они злятся, когда не выходит.

— Когда они пытались в последний раз?

— Круг у них дня два назад сорвался, — сглотнул он. — Господину Нежату голову повредило, это который с повязкой сидел. Двоих наших тогда же и положило, а троих зверьё потрепало на второй день, когда они за дровами ходили.

— Значит, вы здесь застряли, — заключил я.

— Нам велено было ждать, пока с той стороны откроют сами, — тихо добавил пленный.

Я только крепко сжал зубы. Значит, у Ковена была возможность открыть Разрыв с другой стороны. Это было плохо. Матвей стоял в трёх шагах и слушал, опустив руку с перевязанным предплечьем.

— Тим, если у них есть постоянный конец с той стороны, то и таскают они всех туда, — сказал он. — Значит, храбровские все в одном месте.

— Если живы, — заметил я. — Свяжи пленному руки и сажай в телегу. Задерживаться здесь нельзя.

Ярослава подошла и встала рядом, глядя, как Иван выносит из землянок всё, что годилось.

— Совсем мало людей нашли, — тихо сказала она.

— Мы их тут не оставим и в Дикие земли с собой дальше не потащим, — пожал плечами я. — Иван закончит, и уходим. К рассвету хочу быть за третьим капищем.

Ярослава только вздохнула и мягко коснулась моего плеча.

Тронулись мы в темноте. Лошадей было шесть, а из двух телег уцелела только одна. Мы посадили на телегу всех, кто не держался на ногах, а остальных по седлам. Никифор и ещё двое мужиков пошли пешком, потому что сидеть в седле им было хуже, чем идти.

Вперёд я поставил Ярославу, показывать дорогу от капища к капищу. Соловьёв шёл в середине колонны, держась ближе к лошадям. Хвост остался за мной, Иваном и Матвеем.

Первые две версты мы прошли спокойно, а потом на третьей я услышал за спиной лес. Сухостой на склоне трещал не там, где ему полагалось.

— Идут, — сказал Иван вполголоса.

— Слышу, — я обернулся и присмотрелся аурным зрением, но на таком расстоянии разобрал только смазанные пятна. — Семеро или восьмеро.

— Откуда взялись-то?

— Пришли с другой стороны и нашли своих.

Матвей перехватил щит удобнее.

— Тим, они идут по следу лошадей, — заметил он. — Нас с ними не спутаешь, мы шестью копытами весь лес разворотили.

— Пока движемся дальше, — приказал я.

Но ковенская зачистка шла ходко, и к рассвету стало ясно, что до оврага с нашими конями мы не дойдём: они нас нагоняли. Место для боя я выбрал сам, на опушке, где мёртвый лес обрывался и дальше начиналось открытое поле с пологим подъёмом.

Здесь я остановил колонну.

— Саша, уводи людей на поле и гони их к подъёму, — приказал я. — Лошадей не жалей. Как поднимешься на холм, разворачивайся и бей оттуда.

— А вы? — быстро спросил Соловьёв.

— А мы встретим гостей на опушке, — холодно отозвался я.

Соловьёв забрал лошадей, крикнул мужикам и погнал колонну через поле.

Мы встали втроём поперёк выхода из леса, в том месте, где деревья сужали проход до двадцати шагов. Ярослава вернулась через минуту и встала рядом.

— Я довела их до поля, дальше Саша сам, — сказала она, вытаскивая клинок.

Первыми из леса вышли бойцы.

Их оказалось с десяток, больше, чем я приметил раньше, и шли они плотно, прикрываясь щитами, а за ними держались двое магов в плащах. Матвей вышел на шаг вперёд и поставил зелёный щит.

Аура растеклась перед нами прозрачной стеной в два роста высотой и слегка изогнулась по краям, охватывая нас с боков. Первое заклинание ударило в неё почти сразу: белёсый сгусток вспыхнул в воздухе и разбился о зелень, растекшись по поверхности искрами.

— Держу! — крикнул Матвей.

Второй маг сработал иначе. Он не стал бить в щит, а пустил заклинание понизу, у самых корней, и земля под нами вспучилась. Меня качнуло, Ярослава присела, а Матвей устоял и удержал щит.

Бойцы пошли вперёд в тот же момент.

Я встретил первого на грани щита, пропустив его копьё мимо, и рубанул под руку. Клинок с чёрной аурой прошёл через кольчугу, и боец завалился набок, утянув за собой соседа.

Иван вышел правее. Молот у него пошёл наискось, снизу вверх, и врезался в щит второго бойца. Щит сложился внутрь, вместе с рукой, которая его держала, и человека отбросило в ствол за спиной.

Ярослава же встретила двух бойцов на левом фланге. Красная аура вспыхнула по клинку, и первый удар она пустила по копью, перерубив древко. Второй боец попытался обойти её сбоку, но она крутанулась, поймав его Контрударом: приняла его меч на свой и вернула выпад обратно с удвоенной силой, вскрыв ему бедро до кости.

Маг в плаще поднял руки снова. На этот раз он бил в упор, в Матвея, и заклинание пошло сгустком белого огня. Но я успел раньше.

Тёмный шаг вынес меня вбок, и я перехватил сгусток Поглощением на подлёте. Чужая мана ударила в ладонь, растеклась по каналам, у меня на мгновение потемнело в глазах.

Ковенские бойцы откатились и снова пошли вперёд, теперь уже осторожнее. Они били по щиту вдвоём, третий заходил сбоку, и вся их работа сводилась к тому, чтобы продавить зелёную стену в одном месте.

Матвей стоял, упёршись ногами в землю, и с каждым ударом по щиту его аура становилась только плотнее. Я видел, как по его вискам идёт пот и как дрожит перевязанное предплечье, но стена не подалась ни на ладонь.

Я убил ещё одного, выйдя из-за щита и вернувшись обратно Тёмным шагом.

Иван проломил строй с другой стороны, и после его второго удара бойцы отступили окончательно, оставив на земле четверых.

Оба мага сошлись у кромки леса и заговорили между собой.

Они уже поняли, что зелёную стену им не взять, а обходить её по открытому полю означало подставиться под стрелы: Соловьёв с гребня успел снять одного из бойцов и теперь бил часто, заставляя их жаться к деревьям.

И вот тогда за нашими спинами полыхнуло.

Свет поднялся над лесом далеко на востоке, там, откуда мы шли всю ночь. Он встал ровным белым столбом, и через несколько ударов сердца над кронами расползлось знакомое мне мерцание.

Разрыв открылся снова. Я смотрел на него и считал расстояние: вёрст восемь, может, десять, где-то в районе низины с землянками.

— Тим, это же у них, — сказала Ярослава. — Они всё-таки открыли Разрыв с той стороны.

Ковенские тоже увидели Разрыв. Один из магов махнул рукой своим, и бойцы начали отходить в лес, прикрываясь щитами. Они пятились, не поворачиваясь к нам спиной, и через полминуты их уже не было видно за стволами.

Уходили они не от нас. Они уходили к Разрыву, потому что проход мог закрыться так же быстро, как открылся. Матвей опустил щит и сел прямо на землю.

— Всё, — выдохнул он. — Больше я щит не подниму, Тим, даже не проси.

— Не буду. Ты и так простоял дольше, чем я рассчитывал.

Иван обтёр боёк молота о траву и посмотрел на восток, где над лесом всё ещё держалось белое свечение.

— Тим, а ведь они сейчас туда, — сказал он. — И вторую половину наших людей через эту дыру протащат.

— Скорее всего, уже протащили, — ответил я. — Мы забрали тех, кого могли забрать. Собирайтесь, мы уходим.

В Храбровку мы вышли на четвёртые сутки.

Луна прислала помощь раньше, чем я успел попросить. У изгороди стояли четыре телеги, дымила летняя печь, сложенная прямо на улице, а в старостином доме и двух соседних выбили доски с окон и вымели полы. Там же меня встретил Прохор, которого она поставила старшим, выдернув из Серебово. Толковых людей нам не хватало.

— Вашмилость, — сказал он, оглядев нашу колонну и посчитав людей на лошадях. — Девять, значит.

— Да, — подтвердил я. — Кто с тобой?

— Бабка-знахарка из Озёрполя, ученица её, и госпожа Агата дала мешок с зельями, расписала, что кому давать, — Прохор мотнул головой в сторону печи. — Еду варим с утра, крупы привезли, да всякого по мелочи.

Я оглядел нашу колонну и велел всем разгружаться. Хватит пока храбровским жителям приключений.

Бабы из Озёрполя увели спасённых по домам, и к вечеру у печи уже сидели человек пять, держа миски обеими руками. Кузьмичиха, которая молчала всю дорогу, заговорила на второй день, и первое, что она спросила, где её корова.

Никифор поймал меня у колодца, когда я обходил деревню.

— Барин, — спросил он. — Мы обратно-то сюда вернёмся жить или как? Не по себе мне что-то.

— Пока нет, — ответил я. — Храбровка стоит на самом краю земель. Пока я не буду знать, что Ковен не придёт снова, я сюда людей не посажу.

— А куда же нас? — почесал затылок Никифор.

— Отлежитесь здесь, пока лекари не скажут, что можно ехать. Потом перевезём в Браневку и в Озёрполь. Земля у меня есть, дворы пустые есть, работа найдётся всем.

Никифор подумал, покачиваясь с пятки на носок.

— Оно, может, и к лучшему, — произнёс он. — Я тут теперь спать не смогу. Как глаза закрою, так этот ихний, в плаще, руку мне на плечо кладёт.

Я оставил в Храбровке Прохора и четверых мужиков из браневских, велел им держать дозор на восточной опушке, а сам пока направился обратно в город.

В Озёрполь мы вернулись через два дня.

Луна встретила нас у крыльца и облегчённо выдохнула.

— Значит, — сказала она, — письмо Бориславу писать не придётся.

— На этот раз нет, — отозвался я.

Совет я собирать не стал: люди валились с ног, и я сам не помнил, когда последний раз спал больше трёх часов подряд. Доклад Олафу я отдал коротко, прямо во дворе, и он выслушал всё, ни разу не перебив.

— Значит, проход они держат с той стороны, — подытожил он. — Это меняет дело. Пока я думал, что они таскают людей через одну дыру, которую сами открывают здесь, у нас был шанс её сломать. А если у них есть постоянное место для переноса, то нужно разбираться с ним.

— И оно, судя по всему, не в Диких землях, — добавил я. — Где-то дальше.

Олаф только кивнул и хлопнул меня по плечу.

— Отдохни, Тим, — сказал однорукий. — Всех, кого мог, ты вытащил.

Агата нашла меня на следующее утро, когда я разбирал во дворе трофейные плащи и ковенские припасы.

— Тим, — сказала она, — поднимись в главный зал. Я, кажется, кое-что нашла.

Я посмотрел на алхимика и уже собирался сказать, что зайду позже, но по взгляду и выражению лица понял, что Агата нашла что-то важное.

— Пойдём, — сказал я.

Мы вместе поднялись в главный дом. На столе лежала карта Вяземского.

Поверх неё, придавленный по углам, лежал второй лист, поновее: Агата перечертила долину и всё, что мы знали о Диких землях, своей рукой. Вышло очень аккуратно и точно. Рядом лежал тот самый пожелтевший листок из жестяной коробки Серого, который мы нашли в Кручинино ещё до Суходолья.

— Я с ним третью неделю вожусь, — начала объяснять Агата. — Здесь шесть точек магических аномалий, записанных без названий, одними приметами: сколько вёрст от чего, в какую сторону, какая местность. Пока мы сидели в Ярмуте, этот список казался несвязным. Но посмотри.

Она провела пальцем по своему листу.

— Вот первая точка. «Мелкая котловина, река с северо-востока, старое городище», — Агата постучала ногтем по значку, поставленному ею на восточном краю. — Это явно Пястов.

— Совпадает и по реке, и по развалинам, — согласился я.

— И в списке он помечен третьим номером. Тем самым, у которого стоит пометка про нестабильность и непригодность для стандартных процедур.

Я взял лист Серого и прочитал заново. Гнус говорил мне то же самое, глядя на колышки: контур поддерживают там, где месту не доверяют.

— Допустим, — сказал я.

— Дальше интереснее, — Агата развернула свой чертёж ко мне. — Я отметила все шесть точек по приметам. Две точки оказались далеко, за пределами того, что мы знаем, и я их поставила приблизительно, вот здесь и здесь, пунктиром. Остальные четыре легли точно.

Она начала расставлять на чертеже мелкие угольные крестики.

Первый в Пястове. Второй севернее, в глубине Диких земель, за грядой. Третий южнее, ближе к Малограду, но всё ещё за границей Озёрполя. Четвёртый восточнее всех, и от него до Пястова по её масштабу выходило вёрст семьдесят.

— А теперь, нужно посмотреть на капища, — сказала Агата. — Вы шли по ним на восток, следуя зову подвески. Покажи, где они стояли, хотя бы примерно.

Я взял уголь и поставил три метки по нашему пути. Они легли ровно между Пястовом и вторым крестиком, одна за другой, с промежутками в три-четыре версты.

Агата провела между ними линию.

Потом соединила крестики между собой, и у неё получилась дуга, проходящая через Дикие земли с севера на юг.

Я смотрел на эту дугу и на свою долину, которая лежала внутри неё, и постепенно всё, что я видел за последние две недели, складывалось в единую картину. Капища, сгоняющие ману. Точка, которой они не доверяют, но всё равно держат. Люди, которых уводят партиями. И постоянный объект Ковена с той стороны.

Марков строил магическую сеть, и упиралась она в мои земли. Вот только что он собирался по ней пропустить?