Черный прилив

Глава 1. Слушать, как остывает эхо

ЧАСТЬ 1. ТЕНИ ОКЕАНА (Эхо ушедшего Света)

— Эй, Славный, ты где?! — взволнованная женщина быстро шла мимо заброшенных портовых строений на самом берегу моря. Она знала, что её сына в Остионе считают чокнутым и откровенно побаиваются. — А, вот ты где... Марш домой, я все ноги стоптала, пока тебя искала! Всё на свете слышишь, а как мать тебя зовет, горло срывая, до тебя не доносится.

— Тише, мама, — белобрысый мальчик даже не повернул головы. Он сидел на корточках, намертво прижав маленькую ладонь к огромному валуну, наполовину ушедшему в мокрую соленую гальку.

— Говорю же, не отходи от дома далеко, — женщина присела рядом, крепко обняла его, поцеловала в лоб и привычно взъерошила светлые волосы. — Горе ты мое, горе... Ну и что там слышно?

— Киты. Далеко в заливе песни поют.

— Пойдем уже, кит ты мой усатый. Ужин стынет. Знаешь же, что без тебя за стол мы с отцом не садимся. Хочешь нас голодом заморить?

Необычный дар сына не пугал родителей, а лишь разжигал их любовь. С самого рождения Славный рос ребенком не от мира сего. Пока сверстники носились ураганом по причалам и орали в диких военных играх, он мог часами сидеть неподвижно, превратившись в единый живой слух. Мальчик замирал, прижавшись щекой или ладонью то к скале, то к стене дома, то к шершавой коре дерева.

И хотя этот дар уже приносил пользу — приложив руку к телу человека, Славный мог услышать зарождающуюся изнутри болезнь и не раз спасал горожан от скорой смерти, — окружение его недолюбливало. Людям было жутко находиться рядом с тем, кто видит их насквозь. Славный слышал мир каждой клеткой своего существа: улавливал глухую тектоническую вибрацию, подземный гул грунтовых вод и осторожный шаг зверя в лесу за милю от порта. Для него этот мир никогда не был безмолвным.

Он родился в самом начале Месяца Света и с первого дня купался в лучах двух любящих сердец — Марты и Кремня. Их союз был скреплен самой природой. Отец часто любил повторять жене, обнимая её у камина под гул яростного морского шторма: «Я ведь не жил вовсе, Марта, а просто брел по земле безжизненной оболочкой, пока не встретил тебя».

Время летело, сын взрослел, а вместе с ним росла и мощь его пугающей способности. Оглушительный хаос, который раньше обрушивался на ребенка, постепенно упорядочился. Если в детстве Славный просто тонул в безумном оркестре звуков, стекающихся к нему отовсюду через камни и мостовые, то теперь он научился брать этот гул под контроль. Парень начал выделять отдельные каналы, настраивать фокус и слушать только избранное.

Стоило ему прижать ладонь к гранитной стене Остионской крепости, и он мог легко отсечь шум прибоя, крики чаек, грохот телег и настроиться, например, на тихий шепот в подвале на другом конце торговой площади.

Время шло, Славный рос, а шило в мешке не утаить — весть о его необычном даре быстро разошлась по Остиону. К нему со всех сторон потянулись люди со своими болячками и проблемами, и парень никому не отказывал.

Однажды в дверь их дома раздался стук — чужой, настойчивый. Славный быстро положил руку на стол, настраивая фокус.

— Чужие. Не местные. Три человека, — спокойно сказал он вслух.

Марта пошла открывать. В дом без лишних церемоний вошли трое служителей закона. Главный из них горделиво выпятил пузо, обтянутое форменным ремнем, и зычно пробасил:

— Хранитель ждет вас вместе с сыном завтра с утра.

Кремень нахмурился, поднимаясь со скамьи:

— Но у меня работа на верфи.

— Вот распоряжение на освобождение на завтра, держите, — пузан бесстрастно протянул плотный свиток. — Быть к первому колоколу.

— Мы законопослушные граждане, — рассуждал за ужином Кремень. — Почему ты встревожена? Думаю, кто-то из домочадцев Хранителя захворал, а слава о нашем сыне тянется уже далеко за границы города.

— Я всё понимаю головой, — вздохнула Марта, накладывая добавки своим мужчинам. — А на сердце неспокойно. Не нравится мне этот визит, который не оставляет нам выбора.

— Ты у меня любишь драматизировать, — усмехнулся Кремень. — Стакан разбился — жизнь пошла наперекосяк. Запнулся правой ногой — заработаешь меньше, левой — жди беды. А если зеркало треснет, то вообще кошмар. Ты родилась раньше всех этих примет. Это, конечно, очень мило, за что я тебя и люблю, но меру-то надо знать. Завтра сходим, от нас не убудет, и всё разъяснится. Было бы что-то серьезное, думаешь, нас бы сегодня прямо здесь не скрутили? Положимся на судьбу, куда-нибудь да вывезет.

— У судьбы нет глаз, — негромко сказал Славный, — только пальцы, которыми она ощупывает наши лица в поисках слабых мест.

— Сына послушай, — Кремень развел руками и наигранно вытянул лицо, состроив комично-задумчивую физиономию. — «У судьбы нет глаз». Как всегда, сказано сильно. Всё верно, но ничего не понятно!

***

Утро встретило их криками чаек и сладким запахом завтрака. Морской бриз подгонял в спину, когда они подошли к воротам Цитадели Остиона, в чьих каменных стенах разместилась канцелярия Хранителя.

Массивные ворота из потемневшего от времени железа украшал герб города. Это была искусная, грубоватая работа старых мастеров, выкованная из потемневшей бронзы и въевшейся в стыки соли. Огромный Кит — хозяин глубин и символ могущества Остиона — выгибал лоснящуюся спину, пробивая тяжелым хвостом пенные, бушующие волны. Вспененный металл казался живым под порывами ветра.

А прямо за исполином поднималось солнце: его длинные, острые лучи расходились в стороны, словно лезвия клинков, врезаясь в чугунное полотно ворот. От этого герба веяло силой, холодным морем и железом — идеальное лицо для города, который веками отбивал шторма и не кланялся чужакам.

По обе стороны стояли стражники из личной гвардии Хранителя. Синие плащи с серебряной тесьмой, на широких кожаных поясах — блестящие длинные клинки, а в руках — тяжелые портовые арбалеты, готовые к выстрелу.

— Цель визита? — один из гвардейцев шагнул вперед, подняв открытую ладонь.

— Вот бумага, — Марта протянула свиток. — По личному приглашению Хранителя. Я Марта, это мой муж…

— Кремень, — глухо представился тот. — А это наш сын, Славный.

Быстро изучив печать на свитке, страж молча кивнул, словно его уже предупредили. Тяжелые створки ворот с глубоким скрежетом приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить троих гостей.

Внутри Цитадели царила строгая, почти монастырская атмосфера. Широкий внутренний двор был вымощен светлым плитняком, по которому гулко отдавались их шаги. Справа и слева возвышались двухэтажные крылья здания Канцелярии. На первом этаже располагались приёмные и бесконечные архивы, на втором — рабочие кабинеты чиновников и личные покои Хранителя.

У парадных дверей их уже ждал молодой клерк в серо-голубом суконном кафтане с серебряной вышивкой на воротнике.

— Проходите. Хранитель ожидает вас, — вежливо произнес он. — Прошу следовать за мной.

— Вот это я понимаю, слаженный механизм, — восхитился Кремень. Его зычный, привыкший к грохоту верфи голос раскатисто разнесся по сводчатому вестибюлю, хотя Кремень честно старался говорить вполсилы. — Гвардеец на воротах еще свиток до конца не дочитал, а этот парень нас уже тут караулит!

— Тише ты, Кри, — шикнула Марта, легонько пихнув мужа локтем. — От твоего шепота пыль со стен осыпается.

— Да тут пылинки не найдешь, — Кремень шутливо прикрыл рот ладонью. — В пол смотреться можно, как в зеркало. Чистоты такой в жизни не видел. И как они только справляются?

Они прошли через длинный коридор с высокими арочными окнами, выходящими на залив. По стенам тянулись старые карты побережья, гобелены со сценами портового быта и строгие портреты прежних правителей Остиона. В воздухе витал густой запах воска, старого пергамента, соленого ветра и смолистого можжевельника — здесь жгли его ветки в специальных чашах, чтобы вытравить сырость.

— А воздух-то, ммм, — принюхался Кремень. — Будто в лесных травах искупался.

Повсюду сновали работники канцелярии: писцы с охапками свитков, важные чиновники в строгих мантиях, застывшие у дверей стражники. Все двигались тихо, почти бесшумно — в Цитадели явно ценили тишину. Вся эта строгая толпа разом повернула головы на зычный голос вошедшего великана.

— На нас уже смотрят, трубач ты наш, — Марта вжала голову в плечи и с извиняющейся, виноватой улыбкой посмотрела на писцов. — Простите нас…

Работники переглянулись, и после мимолетной паузы всё вокруг снова задвигалось и ожило, вернувшись к привычному ритму.

Кабинет Хранителя находился на втором этаже, в самой дальней части восточного крыла — там, откуда открывался лучший вид на бескрайнее море. Перед тяжелыми дубовыми дверями, украшенными резным гербом, выстроились двое личных охранников правителя в черных мундирах с серебряным шитьем. Их лица казались высеченными из серого гранита.

Клерк деликатно постучал три раза.

— Войдите, — донесся из-за двери низкий, спокойный голос.

Стражники молча распахнули тяжелые двери.

Кабинет Хранителя был огромен и строг. Высокие сводчатые потолки, поддерживаемые темными деревянными балками, уходили в полумрак. Пол из полированного черного камня отражал свет, лившийся из больших арочных окон, обращенных к морю. В воздухе витал легкий запах морской соли, старого дерева, воска и едва уловимый аромат можжевеловых благовоний.

В центре кабинета стоял массивный дубовый стол, заваленный картами, свитками и несколькими открытыми книгами. За ним пустовало высокое резное кресло Хранителя Остиона. Сам же правитель — мужчина лет пятидесяти пяти, чисто выбритый, с проницательными серо-голубыми глазами — не сидел на месте в позе важного чиновника. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и напряженно смотрел на море. На нем была темно-синяя мантия с серебряной вышивкой волн по краю, а на груди покоилась тяжелая цепь с гербом города.

Когда двери открылись, он медленно повернулся. Его взгляд был пытливым и горел от нетерпения. В движениях читалась взволнованность, но в то же время — спокойная, уверенная сила.

— Славный, — произнес он низким, ровным голосом. — Вот о ком, оказывается, шепчутся все портовые чайки.

Он сделал несколько быстрых шагов навстречу. Хранитель слегка наклонил голову в знак уважения к гостям и взмахом руки пригласил их к столу.

— Проходите. Садитесь, — он указал на удобные кресла у небольшого круглого стола у окна. — Я приказал не беспокоить нас.

Клерк, который их привел, бесшумно закрыл за собой двери. В кабинете остались только они вчетвером.

Хранитель сел напротив, положив руки на стол. Его пальцы были крепкими, с заметными мозолями — этот человек явно не только писал указы, но и никогда не чуждался тяжелого труда.

— Не будем шлифовать углы времени, — сказал он прямо, без предисловий. — Сразу перейду к главному.

Его взгляд переместился на мальчика, задержался на нем на несколько секунд дольше, чем на родителях, словно Хранитель пытался прямо сейчас разглядеть в подростке ту самую неведомую силу, о которой говорил весь город.

Кабинет вокруг них был наполнен тишиной и весом веков. На стенах висели старые карты Остиона и прибрежных земель, в углу стоял высокий шкаф с запечатанными свитками, а на отдельном столике красовалась модель города из дерева и бронзы, над которой явно работали совсем недавно. Здесь не было лишней роскоши. Только идеальный порядок, сила и ощущение, что каждое решение, принятое в этих стенах, может изменить судьбу всего Остиона.

— Слухи о способностях вашего сына, дорогая Марта и почтенный Кремень, — заговорил Хранитель, но сам при этом не спускал внимательного взгляда со Славного, — не остались без внимания городских властей.

— Если кто захворал у вас в доме… — простодушно начал отец, но споткнулся на полуслове от чувствительного тычка Марты в плечо и ее укоризненного взгляда, призывающего сначала выслушать.

Хранитель выдержал паузу, с легкой усмиренной улыбкой глядя на Кремня.

— Наш славный город, — продолжил он, — как вы сами знаете, погряз в криминальном разгуле. Портовый статус диктует свои суровые законы. Здесь слишком много приезжих охотников за легкой наживой. Слишком много банд, не гнушающихся разбоем и грабежами. Вы, наверное, думаете — я уловил это в вашем взгляде, Марта, — что безопасность полностью зависит от власти. И вы, конечно, правы. Но лишь отчасти. Даже на самом чистом фарватере корабль может налететь на скрытый риф. Поверьте, моя гвардия делает огромную работу, но силы с той стороны стоят нешуточные, и подпитывает их преступный мир далеко за пределами стен Остиона.

— К чему вы клоните? — встрепенулась озабоченно Марта.

Даже Кремень посмотрел на нее с удивлением и интересом: обычно жена относилась к представителям власти с благоговейным трепетом, и эти внезапные нотки материнского возмущения вызвали у него улыбку умиления.

— Мы люди законопослушные, — твердо продолжила она. — Наш сын всё делает исключительно в рамках дозволенного, он отказывается от любой платы за свои услуги… Да, бывают подарки от соседей, но как без этого? Всё это по-доброму, от чистого сердца…

— Вы меня не так поняли, — мягко примирительным тоном прервал ее Хранитель. — Ваша добропорядочность не вызывает у меня ни единого сомнения. Но дар вашего сына — если, конечно, всё обстоит именно так, как преподносят очевидцы, — может внести огромный вклад в благополучие и безопасность всего Остиона.

В этот момент в дверь деликатно постучали. Вошел клерк, неся серебряный поднос, на котором исходил паром кофейник из темной бронзы, а рядом лежали свежие портовые галеты и горшочек с прозрачным горным медом. В воздухе тут же разлился густой, терпкий аромат дорогого южного кофе.

— Угощайтесь, — мягко сказал Хранитель, лично разливая дымящийся напиток в глиняные чашки. — И, с вашего разрешения, я задам пару вопросов молодому человеку.

Хранитель сосредоточил всё своё внимание на парне.

— Ты не робей, чувствуй себя как дома, а между делом мы и поговорим. Давно у тебя этот дар?

— Я не считаю это даром, — Славный аккуратно положил полотенце на колени и обмакнул галету в янтарный мёд. — Это как помнить, что дышишь или что бьётся сердце. Само собой разумеется.

— Мне говорили, ты способен услышать любой шорох за много лиг отсюда. Так ли это? И если так, то как именно это происходит?

— Не знаю, как правильно объяснить... Я не слышу сами голоса в привычном смысле, я скорее всё это ощущаю. Если говорить моими ассоциациями — надеюсь, они хоть что-то прояснят... Я слышу, как чешется тишина, ощущаю зуд каменных поверхностей и содрогание кричащего света.

Славный положил раскрытую ладонь на полированную столешницу, прикрыл глаза и через несколько секунд мягко улыбнулся:

— Тот клерк за дверью... Он сейчас шепчется с караульным. Говорит обо мне. Что я «тот самый, кто слышит неслышимое»... Понимаете, ветер носит листву, и этот шорох передает вибрации через землю, камни, стены, донося до меня свой шёпот.

— Ты готов послужить добру, Славный? — Хранитель подался вперед, его глаза блеснули. — С твоими способностями десятки преступных гнезд будут раздавлены. Мы сможем действовать на опережение: они только замышляют свои темные дела, а мы уже обо всем предупреждены.

— Но я не смогу этого сделать, — покачал головой Славный. — Вылавливать нужные разговоры вслепую — не в моих силах. Я могу считать вибрации только тех людей, с которыми лично знаком. Вот клерка я видел, слышал его шаги, ощутил его особую телесную мелодию — и теперь могу настроиться на его волну. Но как я поймаю тех, кто не оставил во мне отчетливого следа?

Хранитель понимающе кивнул, ничуть не разочарованный, а скорее наоборот — довольный такой точностью.

— А вот это как раз то, что вы обсудите с магистром Вальдом, главой Сыскного Приказа. Думаю, эта задача ему по зубам.

Глава 2. Призраки «Серебряного Ветра»

Море не прощает тишины. Настоящие моряки знают: когда волны внезапно сглаживаются, становясь тяжелыми и маслянистыми, а ветер стихает до шепота — бездна под килем начинает прислушиваться к шороху чужих жизней.

Торговый волноход шел, гоня высокую волну по корме, в Остион. Его трюмы были забиты товарами под самую завязку. По обоим бортам судна монотонно и мощно работали тяжелые лопасти-гусеницы, переминая воду и толкая тяжелую махину вперед. На носу корабля гордо возвышалась резная фигура гигантского кита — герб Остиона, символизирующий хозяина глубин в лучах заката.

На баке было тихо, лишь изредка под нагрузкой поскрипывали тяжелые стыки палубного настила, глухо вибрировали приводные валы боковых гусениц да рокотал прибой о форштевень.

Капитан стоял на шканцах, вглядываясь в наползающий с востока туман. Этот туман не был обычным испарением прогретой воды — он пах гнилыми водорослями, сыростью глубоких пещер и старым железом.

— Капитан! — негромко позвал впередсмотрящий, цепляясь рукой за защитное заграждение. — Прямо по курсу... волноход. Без огней. Призраков жизни не наблюдается, стоит в дрейфе.

Капитан прищурился. Из серой мглы медленно, точно призрак, выползали очертания серого волнохода. Его борта были покрыты накипью серой соли, а на носу возвышалась голова демона шторма и едва читалось выцветшее название: «Серебряный Ветер».

— Привести судно к готовности! — скомандовал капитан, и его голос глухо разнесся над палубой. — Приготовить сцепки. Осмотреть этот призрак.

Волноход плавно заложил крутой вираж, гася скорость. С палубы мертвеца не доносилось ни звука. Ни лая корабельного пса, ни скрипа помпы, ни человеческого голоса. Только шорох волн, ударяющихся о борта, да из открытых дверей юта тянуло ледяным, застоявшимся холодом.

Когда штурмовая группа перемахнула через фальшборт, их встретила пугающая, противоестественная пустота. Никаких следов борьбы, никакого беспорядка. Палуба «Серебряного Ветра» была сухой и совершенно пустой, только бурая дорожка вела за борт.

Именно эта будничность и наводила настоящий ужас.

— Засохшая кровь, — сделал заключение старший. Он присел и пристально рассмотрел капли. Если бы они появились в сражении, то были бы разбрызганы хаотично, но эти тянулись ровной линией. — Кто-то, истекая кровью, шаг за шагом ушёл в бездну.

В капитанской каюте царил мертвый беспорядок. Стены и пол были в подтеках засохшей крови, а в глубине замерли два тела: одно, скрючившись в позе эмбриона на досках, обхватило пожелтевшими пальцами голову, другое сидело у стены с лопнувшими от внутреннего давления глазами.

Матросы, спасаясь от едкого запаха разложения, прикрывали носы и рты рукавами. Они разглядывали каюту сквозь открытую дверь, но заходить внутрь никто так и не решился.

Волноход «Серебряный Ветер» был осмотрен вдоль и поперек, оставалась только одна запертая дверь. Признаков замков снаружи не было, а значит, она закрыта изнутри. Это дарило слабую надежду, что кто-то из команды еще находится на борту. Группа матросов собралась у двери, но первые попытки открыть ее не увенчались успехом — кто-то из спасателей с силой налег на нее плечом, заставив толстые дубовые доски натужно затрещать.

Там, по ту сторону тяжелого дерева, бывший помощник капитана, полностью глухой Тимон Хромой почувствовал вибрацию, исходящую от обшивки, и прислонил к ней ладонь. Снаружи явно что-то происходило.

Он замер, прижавшись лбом к холодной обшивке. Собственное сердце тяжело отдавалось в висках. Давно он ожидал хоть какую-то вибрацию, любое колебание, но вокруг царила лишь ненавистная тишина. Она давно преследовала его, распространившись как грибок в сыром подвале, пробираясь даже в тактильные ощущения. «Я был глух на оба уха, — отрешенно думал он, — а теперь, кажется, оглох и на чувства. О-о, как же не свихнуться...»

И вот сейчас он отчетливо осязал за дверью жизнь.

Тимон покрепче сжал в руке тяжелый матросский топорик, готовый к любому развитию событий. Пальцы крупно дрожали. Вибрация повторилась. Сильные, ритмичные и настойчивые тычки в ладонь. Кто-то стучал кулаком — скорее всего, эти удары сопровождались криками, но они не долетали до его сознания.

Тимон со всей силы ударил кулаком в ответ по двери. Три раза. — Если вы люди, — зарычал он в пустоту, не слыша собственного голоса, — четыре удара!

Снаружи ответили незамедлительно — четыре быстрых, четких толчка в дерево. У него перехватило дыхание. Дрожащей рукой он принялся как можно быстрее отодвигать тяжелый засов и оттаскивать сундуки.

Дверь со скрипом приоткрылась. В коридоре стояли люди. Живые! Они что-то взволнованно говорили и светили фонарями. Тимон видел, как быстро шевелятся их губы, но не слышал ни единого слова. Он стоял в дверном проеме, мертвой хваткой держась за косяк, чтобы просто не упасть от нахлынувшей слабости. Лицо Тимона заросло густой грязной щетиной, губы потрескались от жажды, а ввалившиеся глаза лихорадочно блестели от пережитого безумия.

Пальцы разжались, и топорик с глухим стуком упал на палубу. Один из матросов с «Волнохода» сделал шаг вперед, медленно и осторожно положил руку ему на плечо — этот простой жест означал, что они пришли с миром и весь этот кошмар наконец-то кончен.

Тимон дико смотрел на него несколько долгих секунд. А затем из его иссушенной груди вырвался хриплый, надорванный звук — не то безумный смех, не то рыдание. Ноги подогнулись, и он тяжело осел на пол, размазывая слезы по лицу дрожащими руками. Он не слышал их голосов, но впервые за эту проклятую неделю точно знал: это не галлюцинация. Он спасён.

***

В капитанской каюте собралась вся команда. Те, кто не вместился, толпились у самого входа. Стояла такая тишина, что не было слышно даже дыхания — люди ловили каждое движение, их будоражила картина пустого волнохода с аккуратно сложенной одеждой и оставленными вещами экипажа. Казалось, в какой-то миг они вернутся, и всё начнет свое привычное движение.

Пахло крепким чаем и табаком. Тимона усадили за стол в кресло капитана — он был настолько истощен, что не имел сил удержаться на обычном стуле. Перед ним дымилась миска горячей наваристой похлебки с добротным жирным куском свинины и большая кружка сладкого чая, сдобренная заморским коньяком.

Тимон с трудом справлялся с приборами, ложка крупно дрожала в руке. Наконец он отложил ее в сторону, выпил бульон прямо через край, как из чашки, и отодвинул миску. К куску мяса он так и не притронулся. Его глаза были полуприкрыты. Он со страхом озирался по сторонам, будто боялся, что всё это — лишь бред его воспаленного сознания. Словно стоит ему закрыть глаза, и он снова очнется в той проклятой запертой каюте, один, с зажатым в кулаке топориком.

Капитан сидел напротив и молча наблюдал за ним, теряясь в догадках. Но он был терпеливым человеком, умел ждать сколько потребуется и не смел мешать трапезе сломленного моряка.

— Я понимаю, — хрипло начал Тимон. — На вашем месте я бы не выдержал продолжения тишины. Любопытство разъедает нутро, если его не нейтрализовать знанием. Я вполне подкрепился. Мудрость не дает мне набивать живот до отказа — еда бывает хуже яда после долгого голодания. Мясо манит меня до умопомрачения, и если вы не спрячете его, боюсь, я буду сломлен. Прошу вас, уберите. Я должен съесть его, но намного позже, когда моторы в кишках проснутся... Я глух как рыба, капитан. Почти год уже. Если хочешь что-то спросить — можешь написать.

Капитан кивнул и потянулся было за бумагой и карандашом, лежавшими на краю стола, но Тимон остановил его жестом.

— Пока это не потребуется, — тихо произнес он. — Вопросы лишние, я расскажу всё, что видел и знаю. Силы покидают меня... Если вы не против, я бы прилег. Это сохранит мою затухающую энергию, и мне будет легче вести свой рассказ.

Когда ему помогли перебраться на широкий штурманский диван, он бессильно закрыл глаза. На миг показалось, что глухой уснул и откровений можно уже не ждать, но Тимон глубоко вздохнул, словно собирался с последними силами, и продолжил. Его голос был низким, надтреснутым, некоторые буквы и целые слова он проглатывал — так говорит человек, который давно не слышал живую речь и потерял контроль над собственными голосовыми связками.

— Всё произошло неожиданно, — он говорил тихо, не всё можно было разобрать, каюта превратилась в один всеобщий слух. — Всё шло как обычно: вахта, промеры глубин и курс на юг, туда, где на картах еще полно белых пятен. Мы искали новые проходы для торговцев, чертили береговые линии. А три недели назад... начался этот проклятый морок.

Его начало мелко трясти, несмотря на тепло каюты. Капитан поднялся, достал из шкафа тяжелую зимнюю накидку и бережно укрыл замолчавшего на секунду Тимона. Тот благодарно повел плечом и заговорил вновь:

— Я не понимаю, что стало причиной всего этого безумия. Мои перепонки сгнили от лютой цинги еще в прошлую зиму, когда мы стояли во льдах. С тех пор, по доброй воле моего близкого товарища, капитана «Серебряного», я — списанный, бывший его помощник — обрел на борту свой дом. Да волноход по сути им и был, я всю свою жизнь отдал служению на его борту...

Мы с капитаном Хорстом были на верхней палубе. Появился кок — он вышел из надстройки с кровоточащей рукой, а в другой сжимал окровавленный тесак. Зрачков не было видно — только белки. Он блаженно улыбался и что-то пел. Я не могу слышать, но я чувствую вибрацию воздуха и всегда могу отличить обычный разговор от песнопения. Я крикнул ему, чтобы он очнулся! Но ответом мне стал глухой всплеск за бортом. Он отправился на корм морским обитателям. Добровольно. С блаженным ликом.

Тимон устало вздохнул, приоткрыл глаза и попросил попить. Капитан поднес ему кружку со сладким чаем. Жадно отхлебнув и половину расплескав из-за стучащих зубов, старик снова откинулся на подушки и продолжил свой страшный рассказ:

— Я был в ужасе. Хорст стоял спиной ко мне и смотрел на горизонт, будто ничего не происходило — он даже не оглянулся на мой крик. Я дернул его за плечо, но капитан даже не обернулся, а просто побрел к борту. Я подумал, он хочет посмотреть, куда сгинул кок... Но то, что произошло дальше, будто вбило тяжелый якорь мне прямо в позвоночник. Он, мой лучший друг и соратник, шагнул вслед за ним... Это было чистое безумие.

Тимон рвано вздохнул, заново переживая этот кошмар в своей вечной тишине.

— Но то, что я увидел на жилой палубе, потрясло меня до глубины души. Они шли навстречу медленно, покачиваясь в трансе, с побелевшими глазами, и тоже что-то напевали. Большой хор, изрыгающий тишину... Мой слух, мой предатель! В тот миг я проклинал цингу, проклинал ту несчастную полярную экспедицию, лишившую меня ушей, но не мог ничего сделать. Я хватал их за форму, кричал, хлестал по щекам так, что у некоторых в хлам разбивались губы — но они упорно шли вперед. Все, один за другим, поднимались на палубу и прыгали в волны. Я падал им в ноги, но они просто перешагивали через меня. Я ронял их на доски, но они ползли к краю! Я кинулся за веревкой в надежде связать хотя бы одного и спасти, но не успел... Все резко стихло. Я остался один. Они все ушли под воду с проклятыми улыбками, беззвучно шевеля губами в своей последней песне.

Старик судорожно сжал край накидки.

— Я был на грани. Казалось, я тоже сошел с ума и готов был прыгнуть вслед за ними. Но меня словно молнией пронзило: если я уйду, то никто и никогда не узнает о судьбе команды. Я должен, я обязан был выжить, чтобы родные смогли оплакать своего сына, отца, брата... Последующая неделя далась непросто. Призраки — или рожденные от пережитого ужаса в моем воспаленном воображении, или настоящие твари — стали посещать корабль. Они забирались через борта, тянули ко мне свои жуткие руки, я подобных созданий даже представить себе не мог. Они терзали мою плоть, хватали... Я чувствовал их вибрации и понимал, что они кричат на меня. Но они не убивали, а тихо, изощренно мучили. И тогда я заперся в своей каюте, завалив дверь сундуками. Там, где вы меня и нашли...

Голос Тимона окончательно затих, перейдя в свистящий хрип. Он глубоко, ровно задышал и наконец провалился в тяжелый, спасительный сон. В каюте волнохода по-прежнему стояла тишина, но теперь она казалась живой и зловещей. Капитан медленно повернулся к замершим у порога матросам.

Глава 3. Завязать тишину на узел

В те самые минуты, когда оглохший Тимон витал в беспокойных снах на капитанском диване «Трех китов», оправляясь от пережитого ужаса, — семья Славного в сопровождении гвардейца ступила на порог Сыскного Приказа.

Магистр Вальд встретил их далеко не так радушно, как Хранитель. Его откровенно забавлял этот цирк, а в том, что перед ним разыгрывается представление на арене, хозяин кабинета нисколько не сомневался. Он сидел за массивным столом, окруженный запахом старых свитков и чернил, и оглядывал вошедших свысока.

— Так значит, это ты, — начал Вальд нарочито громко. В его голосе угадывались язвительные, недоверчивые ноты. — Говорят, видишь сквозь стены, читаешь по трещинам и слышишь неслышимое. А вы, стало быть, его родители... Простите, не знаю ваших имен.

— Марта, мама Славного, а это… — робко начала женщина.

— Кремень, его отец, — опередил её глава семейства, укоризненно, но с легкой ухмылкой глянув на жену.

Славный перевел взгляд на магистра.

— Не знаю, кто вам наплел такие небылицы, — спокойно произнес парень.

Марта испуганно дернула сына за рукав, но он лишь мягко отстранился, сделал шаг вперед и продолжил:

— Заглянуть за каменную стену не в моих силах. Как и расшифровывать чужие трещины, швы или сколы на мостовой.

Магистр Вальд недовольно нахмурился, барабаня пальцами по столу:

— Так ты хоть что-то можешь? Или всё это сказки, и я прямо сейчас трачу свое изумрудное время на пустоту?

— Нужно уметь вовремя завязывать тишину на узел, — не повышая голоса, ответил Славный.

— На поговорки ты силен, я погляжу, — хмыкнул Вальд, подавшись вперед. — Посмотрим, как ты справишься с настоящим испытанием. Но сперва поясни мне значение своих слов, раз уж мудрость плещется через край твоего юного черепа.

— Когда вокруг слишком много слов, они обесцениваются, — Славный посмотрел магистру прямо в глаза. — Нужно уметь взять паузу и затянуть её так туго, чтобы из этой тишины выдавились капли чистого смысла. Одна такая капля бывает тяжелее, чем целый океан пустой болтовни.

В кабинете на мгновение повисла та самая тугая пауза. Гвардеец у дверей переступил с ноги на ногу.

А затем глава Сыскного Приказа неожиданно откинулся на спинку кресла и залился громким, искренним смехом. Его ледяной тон мгновенно сменился на более дружелюбный.

— Вот ты меня умыл, признаю. Облил водицей. Браво, малец! — Вальд вытер выступившую от смеха слезу и оперся локтями о стол.

— Поступим по-твоему. Пустые разговоры, как ты сказал… обесцениваются? Что ж, приступим сразу к делу, а там посмотрим, чего стоят твои капли смысла на практике. Ты мне начинаешь нравиться, парень.

***

Глухая комната без окон, выложенная серым, почти черным камнем, давила не только морально — это ощущалось физически. Даже если бы здесь был сквозной проход для воздуха, легкие все равно с трудом впихивали бы в себя эту серую, спертую взвесь.

Родители Славного остались в кабинете, а сам он вместе с Вальдом спустился по крутой каменной лестнице в подвальный ярус приказа. Тяжелая кованая дверь гулко обнялась с дверным проходом, разделив пространство на мирную жизнь снаружи и на удушливые объятия закона здесь, внутри допросного покоя.

Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, намертво прикрученный к полу, и пара тяжелых стульев. Единственным источником света был низко висящий кристалл, оставлявший углы помещения в густой, зловещей тени.

На одном из стульев, скованный по рукам и ногам тяжелыми цепями, сидел арестант. Когда они вошли, он не вздрогнул и не поднял головы. Только лениво растянул губы в ухмылке.

Затем арестант медленно поднял глаза. Впалый, затравленный взгляд выдавал страх, который тот отчаянно пытался стряхнуть наглыми выпадами.

— О, наконец-то. А я уж думал, вы меня тут мариновать собрались, — голос у него был хрипловатый, но с привизгиванием, свойственным тем, кто привык заискивать. — Сам магистр пожаловал. Это для меня честь. А это ваш сынок? Пришел посмотреть, где папка работает? Династию продолжать, трудовую, папкину — это по-мужски.

Вальд молчал. Он делал вид, что смотрит на арестованного, но все его внимание на самом деле было приковано к Славному. Магистр не мешал. Парень изучал арестанта — медленно, тщательно, словно запоминал каждую черту лица, каждое движение зрачка. Но это была лишь иллюзия. Славный впитывал вибрации каждой буквы, каждого брошенного слова. Оттенок чужого голоса, словно уникальный отпечаток, вливался в его сознание и оставался там навсегда.

Закончив, Славный едва заметно кивнул головой, давая знать, что он готов к испытанию.

— Ты свободен, Торн, — Вальд сделал знак конвоиру, и стражник глухо загремел ключами, отпирая цепи. — На тебя ничего нет. Пока ничего. Доказательств недостаточно. Но ты не расслабляйся, Гибкий.

Казалось, арестант, получивший неожиданную свободу, на секунду испугался, но тут же взял себя в руки и вальяжно откинулся на спинку стула.

— Вот так просто? Даже пару ребер не поломаете? Сдается мне, утром проснусь в камере в обнимку с цепями, а всё это было лишь ночным бредом, — он прищурился, глядя на Вальда. — А где извинения за ложный арест? Вопросы в духе: «Как с вами обращались? Не били ли? Хорошо ли кормили?»

— Пойдем, — гулко бросил Вальд Славному, разворачиваясь к выходу. — Нам тут делать больше нечего.

— Что-то мало вас пришло, чтобы сообщить мне о свободе, — оскалился Гибкий, потирая затекшие запястья. — Всем сыском надобно было являться…

— Ты за неуважение прямо сейчас загремишь обратно в цепи, — зло прервал его магистр, полуобернувшись.

— Всё, всё, молчу. Какое неуважение? Совсем наоборот… — примирительно поднял руки Торн.

Когда они вышли из допросного покоя и тяжелая дверь отсекла конвойные подвалы, Вальд остановился и похлопал Славного по плечу:

— Теперь твое главное дело — удивить меня. В чем я, конечно, сильно сомневаюсь. Я многое в жизни повидал, малой, но летающих людей еще не встречал.

— Теперь я его услышу, где бы он ни был, — спокойно ответил Славный, глядя на закрытую дверь допросной.

Магистр внимательно посмотрел на парня. — Если это так, я буду благодарить небеса, что встретил тебя. Но если нет… что ж, не обижайся.

***

Марта подскочила с места и подбежала к дверям, как только они распахнулись. Первым вошел Вальд, а за ним — Славный.

— Ну как? Всё прошло? — её глаза выражали крайнее беспокойство, метаясь от одного лица к другому.

Кремень оставался невозмутим и даже не шелохнулся. Облокотившись на стол и уперев левую руку в бедро, он сидел с легким наклоном головы. Весь его вид излучал торжественную уверенность — отец ни на секунду не сомневался, что его сын утер нос этим тертым портовым ищейкам.

— Еще не прошло, Марта, и даже не дошагало до середины, — ответил Вальд, возвращаясь к своему массивному креслу.

Славный мягко приобнял мать за плечи и увлек обратно к стульям.

— Быстро вы справились, я даже вторую чашку осушить не успел, — раскатисто прогремел Кремень. — Что дальше? Мы можем быть свободны?

— Вы и так свободны, — едва заметно улыбнулся Вальд. — В этих стенах, к моему прискорбию, гораздо чаще звучит слово «осужден».

— Тогда благодарим за знатный прием, — Кремень уже вознамерился встать, но, заметив удерживающий жест магистра, опустился обратно.

— Не спешите. Вы, конечно, вольны поступать как знаете, но мы со Славным еще не поставили в этом деле жирную точку.

— Да, папа, — спокойно произнес Славный. — Мужчины не бросают начатое на полпути. Раз мы пришли сюда, я должен довести это дело до конца и поставить точку вместе с магистром.

Кремень одобрительно хмыкнул, оценив мужской подход сына, а Славный повернулся к матери:

— Всё хорошо, мам. Это ненадолго.

— Ничего не могу сказать о точных сроках, — снова усмехнулся Вальд. — Сроки, свобода… Эти слова будто преследуют меня. Кремень, Марта, вы можете идти домой. Славный пока останется в этих стенах. Но не смотрите на меня так, я вас уверяю: мы совершим следующий очень важный шаг, и парня доставят к вашему порогу в самом лучшем виде.

***

После долгих колебаний и нескольких заверений, что её чадо вернется домой до ужина, Марта наконец согласилась. Поцеловав на прощание Славного, она вместе с Кремнем вышла из кабинета.

— Ну вот, мы одни и можем приступить к основной части, которая впишет тебя в летописи как триумфатора или как очень хорошего манипулятора, — Вальд посмотрел на Славного с неожиданной теплотой. Парень ему определенно нравился, вне зависимости от исхода этой затеи.

Славный не ответил. Он подошел к каменной стене, прижал к ней ладони опущенных рук и закрыл глаза, полностью погружаясь в гул Остиона.

— Я слышу его, — прошептал он едва слышно, скорее для самого себя. — Шаг у него ровный, уверенный.

«Ну, это и так понятно, — подумал Вальд. — Такое я и сам бы сказал, не шаря ладонями по камням». Магистр подошел ближе и мягко коснулся плеча парня, выводя его из сосредоточения:

— Так мы проведем половину дня: ты у стены, я в кресле. Не обязательно сканировать каждый его шаг, разумнее проверять цель время от времени. Когда он доберется до места, тогда и продолжим. А пока давай прогуляемся, я покажу тебе изнанку приказа, где вершится закон. Отпусти эту стену, их тут полно на любой вкус.

— Хорошо, — согласился Славный. — Я буду ловить его отпечаток изредка. Как только он с кем-то встретится, мы продолжим.

Так они и поступили. Вальд водил парня по этажам и переходам, знакомя с внутренним устройством городского сыска. Магистр с удовлетворением отмечал, с каким живым интересом Славный слушает его и подмечает детали. Время от времени парень замирал, припадал спиной к стене или присаживался, упираясь ладонью в каменный пол, и на мгновение закрывал глаза. Канцелярские служащие и стражники в недоумении косились на эту странную прогулку, шепотом делая самые нелепые умозаключения.

Прошло около двух часов. В очередной раз прижавшись ладонью к каменной колонне, Славный замер. Он простоял так минут пять, а затем уверенно произнес:

— Он с кем-то встретился. Они зашли в таверну и заказали пару кружек хмельного.

— Ты можешь точно сказать, где это место? — оживился Вальд.

— Я слышу их голоса. Но как понять точное местоположение только по звуку? Я вижу лишь направление. Строго на северо-запад отсюда.

Вальд разочарованно вздохнул и покачал головой:

— Тогда всё теряет смысл, малец. Если ты не можешь определить расстояние по силе доносимого звука, использовать тебя как простое подслушивающее устройство нам не сильно поможет. Как мне проверить, слышал ты это или просто выдумал? Подтверждений-то нет. Нам нужно вычислять координаты. И всё же, спасибо за компанию, это времяпрепровождение хоть немного вывело меня из мрачного давления казенных дел.

— В самом безнадежном деле всегда есть свой скрытый ключ, нужно лишь правильно повернуть его в замке, — спокойно ответил Славный, убирая руку от камня. — Да, я не могу линейно определить расстояние. Но направление мне известно абсолютно точно.

— И что это даст? Прямой путь может обогнуть всю землю и вернуть нас в эту же точку. Или ты припас что-то за пазухой?

— Неизвестность — это икс, — чуть улыбнулся парень. — Но этот же икс может стать решением. Если мы изменим наше положение, изменится и угол.

Вальд на секунду замер, вглядываясь в лицо парня, а затем его глаза азартно блеснули:

— Постой-ка... Я начинаю понимать, к чему ты клонишь! Пересечение двух линий даст нам точную точку на карте!

— Вот именно. Нам нужно срочно переместиться хотя бы на милю в сторону, к портовой стене, и я найду второе направление.

Через час Вальд, Славный и пара гвардейцев уже входили в неприметную портовую таверну. На столе в кабинете магистра осталась лежать карта, где на месте пересечения двух начертанных углов красовался жирный крест. И прямо под этим крестом, в компании такого же сомнительного портового отребья, сидел Торн по кличке Гибкий, шумно прихлебывая из кружки.

— Я поражен, — не сдерживая эмоций, тихо прошептал Вальд, когда они зафиксировали цель. — Пусть сегодня это привело нас лишь к трактирному столу, но начало положено. Завтра жду тебя с самого утра, парень. Будем учиться охотиться на крупную гниль. Контрабандисты, в чью шайку входит Гибкий, приносят Остиону слишком много бед, а выйти на их логово мы никак не могли. Теперь у нас есть след.

Глава 4. Белые пятна

В каюте волнохода по-прежнему стояла тишина, но теперь она казалась живой и зловещей. Капитан медленно повернулся к замершим у порога матросам и жестом приказал всем удалиться.

Тимон спал мертвецким сном, его веки поддрагивали, а лицо подергивалось от судорог. Матросы тихо вышли, полностью подавленные рассказом единственного выжившего с волнохода «Серебряный Ветер». Следом вышел и капитан. Жуткая история, казалось, пропитала каюту насквозь, вытравив из нее все краски, и только размеренное сопение спящего оживляло это мрачное пространство.

Сама туша «Серебряного Ветра» оказалась в полном порядке. Помощник капитана с частью команды уже приняли командование над судном-призраком. Движители ожили, и теперь два волнохода, скованные одной связкой, уверенно резали волны, держа курс к далёким берегам Остиона.

«Вся команда прекратила свое существование в темных водах...» — фраза не выходила у капитана из головы. Всё описанное походило на жуткую сказку, но сухие факты указывали на обратное: по какому-то злому умыслу или из-за всеобщего помешательства трагедия действительно произошла. Ничто не давало поводов усомниться в словах глухого моряка. Капитан терялся в догадках, хмуро всматриваясь в свернутую карту на столе.

В этот момент тело Тимона вздрогнуло так, будто в него ткнули раскаленным углем.

Ему снилась шумная Бухта Чаек, где всё и началось. Оснащенный по последнему слову науки «Серебряный ветер» — специальное исследовательское судно стремительно развивающейся Аркадии — отчаливал в воды, пестревшие сплошными белыми пятнами. Их предстояло закрасить на карте: наметить новые торговые пути к далеким континентам, изучить острова, описать местную флору и фауну. Для этого на борт приняли штат опытных ученых разных направлений с их стажерами, а сама команда была проверена десятком прошлых походов.

Сам Тимон давно был списан на берег. Дети повзрослели, обзавелись собственными семьями. Он пробовал стать сухопутным, какое-то время даже жил у сына, но глухота не позволяла чувствовать себя полноценной частью семьи.

Окончательную точку поставил один случай. На прогулке с внуком Тимон едва не потерял мальчишку: он просто не слышал, как тот оступился, упал с пирса в воду и отчаянно кричал о помощи. Лишь краешком глаза он случайно уловил движение за спиной. Он тут же метнулся в воду и минут двадцать удерживал захлебывавшегося пацана на поверхности, пока их не заметили и не помогли вытащить на крутой борт. Не будь Тимон закален многолетними штормами, они бы оба ушли на дно.

Это стало последней каплей. С одной стороны — душа, навсегда отданная штормам и штилям. С другой — косые взгляды невестки и этот злосчастный случай. Обе стороны толкали его в одном направлении — назад, в море.

Капитан «Серебряного Ветра» был его другом детства и с радостью принял старого товарища на борт. Так Тимон снова обрел крохотный дом — отдельную каютку на корме, прямо возле продовольственного трюма.

— Тимон, — перед отплытием, как и всегда, к нему заглянул капитан Хорст. — Мы отправляемся в сторону этого проклятого острова Вайр-Шелл.

Они сразу договорились: куда и зачем ходит волноход — Тимону без разницы, он всему рад. Главное — сам процесс и внимание друга, ведь ему не важно, в какой точке мира будет его дом. Хорст должен вести себя с ним как обычно, не делая скидок на глухоту — так Тимону психически легче, да и по губам понимать учиться надо. Ну а если дело касается чего-то действительно важного, капитан может и написать.

— Застоялся ты в этот раз на берегу, — пожал ему руку Тимон. — Я уже вечность в штиле у причала. Хорошего плавания нам, Хор.

— Вайр-Шелл, легенда черных баек, — улыбнулся капитан и отсыпал свежей махорки в жестяную шкатулку. — Вокруг мертвая зона. Волноходы обходят его за многие мили. Все без исключений просто разворачивались при виде его — даже если пробоина или шторм грозили утащить судно на дно.

Хорст вывел пальцем на стене: «Вайр-Шелл».

Тимон проследил за движением руки и спокойно проговорил:

— Легенды гласят, что там вода помнит все грехи. Страх и вина рвут человека изнутри и не дают покинуть берега... — улыбнулся Тимон. — А почему ты так подробно сообщил мне нашу цель? Сам же говорил, суеверия — это шаг назад в развитии. Или волнение все-таки одолевает?

— Не просто же там мертвая зона, а сплошное белое пятно на карте, — ответил Хорст. — Конечно, всё это сказки, но почему-то поделиться с тобой захотелось. Мы ведь с тобой давно обсуждали закрыть эту дыру. Вот и подошло время.

***

Волноход будто врезался в завесу, разделяющую два мира. Как только «Серебряный Ветер» перешел условную границу, за которую не решался заплывать никто, небо обрушило на них весь свой гнев.

Сверху нависли грозовые тучи, тяжёлые и чёрные, как базальтовые валуны. Они непрерывно вспыхивали ветвистыми молниями, а каждый раскат грома бил по палубе, словно молот по наковальне. Снизу океан взбесился: судно то проваливалось в чёрные бездонные ямы, то взлетало на гребень очередной водяной горы, с которого открывался жуткий вид на приближающийся остров.

— Все по местам! — орал Хорст, перекрикивая рёв стихии. — Сбавить ход! Ловить волну! Без паники, матросы! Это всего лишь приветственный салют этого проклятого белого пятна!

Но даже он понимал — это не просто шторм. Волны будто нарочно гнали их именно туда, к зубчатому силуэту острова, который вырастал впереди, тёмный и враждебный. Никто никогда не возвращался оттуда, как гласят легенды. Никто даже близко не подходил.

— Капитан! — крикнул рулевой, вцепившись в штурвал. — Нас несёт прямо на скалы! Я не могу удержать!

Хорст выругался сквозь зубы, вцепившись в поручень. Ливень хлестал по лицу, соль жгла глаза.

— Тогда не удерживай! — рявкнул он. — Правь в бухту! Если уж суждено пристать — лучше сделать это самим, чем чтобы нас размазало по камням!

«Серебряный Ветер» накренился на очередной волне, и вся команда затаила дыхание. Остров приближался. Неумолимо. Как пасть, которая наконец-то решила захлопнуться.

«Серебряный Ветер» не выдержал.

Огромная волна подхватила волноход, подняла его, как щепку, и швырнула вперёд. Корпус жалобно застонал. Раздался громкий треск — одна из боковых волновых полос не выдержала и лопнула с влажным хрустом, будто сломалась гигантская кость. Судно тяжело рухнуло на бок, заскрежетало днищем по подводным камням и с мощным толчком вылетело на пологий каменистый берег.

Паники не было: команда действовала слаженно, движения были отточены, несмотря на то что кто-то слетел за борт, а кого-то придавило сорвавшимся креплением. Корпус проехал по гальке ещё несколько метров, оставляя глубокую борозду, и наконец замер, сильно завалившись на правый борт.

И в ту же секунду всё стихло.

Будто стихия выполнила свою миссию и отступила. Ветер не просто утих — его словно утянуло назад. Молнии ещё слабо сверкнули пару раз с робким громом, и тучи расползлись, открыв бледное, холодное небо. Океан мгновенно успокоился, на прощание лишь лениво лизнув берег парой мелких волн. Бурю будто выключили одним нажатием.

Наступила мёртвая тишина, разбавляемая лишь журчанием стекающей с борта воды.

В воздухе резко запахло мокрым камнем, йодом, гниющими водорослями и чем-то сладковато-приторным — будто неподалёку разлагалась туша гигантского зверя.

Хорст, с разбитой бровью и кровью на лице, с трудом поднялся, держась за обломок волновой полосы. В ушах ещё стоял рёв стихии. Он огляделся и, увидав спешащего к нему Тимона, слабо улыбнулся.

Волноход лежал на берегу, искалеченный, с треснувшей правой «гусеницей». Часть команды уже выбиралась на гальку: кто-то стонал от боли, кто-то просто сидел на камнях, ошеломлённо озираясь.

Хорст сплюнул кровь на гальку и хрипло скомандовал:

— Всем живым — отчитаться! Раненых — к обломкам! И… — он посмотрел на тёмную стену леса, начинавшегося сразу за полосой камней, — оружие держать наготове. Здесь нам явно не рады.

Тишина была слишком полной. Даже прибой звучать стал приглушённо. Лишь лёгкий ветерок шелестел в сухих кронах мертвых деревьев, донося всё тот же сладковато-гнилой запах.

Остров принял их.

Глава 5. Легенда и пыль

С утра Славный уже стоял у ворот Сыскного Приказа — пришёл ещё до начала рабочего дня. Размеренная жизнь наконец-то обретала ясный смысл, да и дару нужно было найти достойное применение. Славный повзрослел и с готовностью принялся за серьезное дело, что звучало в унисон с его верой в лучшее. А бесконечное лечение местных, прослушивание разбалансировки в чужих телах, урчания в животах и шевеления паразитов — опостылело окончательно.

— Ты уже на месте? — Вальд проскочил мимо торопливым шагом, прихрамывая и с лёгким стуком опираясь на массивную трость, будто бы давнее ранение в бедро снова напомнило о себе. Но трость эта сегодня была нужна совсем для другого дела. Ему самому не терпелось начать этот день. Он зацепил юношу за плечо и увлёк за собой. — Похвально! Вижу, вчерашнее приключение пришлось тебе по вкусу. Да и я, если честно, под впечатлением. От дум сон не шёл, чувствую себя как борзая — готов сорваться с места в любую секунду! Сегодня день у тебя скучный, бумажный. Ты же надумал к нам по-серьёзному?

— Я думал, пару раз помогу вам и буду свободен, — повеселел Славный. — А вы предлагаете постоянную работу?

— Это твоё дело, ты для этого рождён! Или твоя стезя — раны зализывать бабулькам? Вот и мне кажется, раздумья лишние. Так что скажешь?

— Конечно! Как я могу отказаться.

— Вот и славно! Славно, говорю, Славный ты наш! На втором этаже найдёшь Управление чина и учёта, там уже в курсе. Документы с собой? Ничего страшного, завтра донесёшь. Иди оформляйся.

Вальд на секунду замер и пригнулся к самому уху парня, снизив голос до шепота:

— А перед тем как пойдёшь — небольшой инструктаж. Для всех ты просто консультант. И главное! Про твои способности знает чуть ли не весь город. Но то, что ты их используешь в Приказе — глухая тайна. Всем знакомым объявляешь: дар потерян, перерос! Раньше да, мог, но с возрастом приглушился, а сейчас сошёл на нет. Поэтому и выходишь на работу. А так лежал бы себе на печи да лечил, но теперь придётся попотеть. Пусть все думают, что ты устроился не от хорошей жизни, а по необходимости. Никто, слышишь меня, ни одна живая душа, кроме меня, не должна знать! Ну и родители... Их я предупрежу сам. Жду завтра с утра.

Вальд критически оглядел юношу с ног до головы и хмыкнул:

— Худощав ты, малец. Но ничего: рукопашный бой, искусство выживания и науки, что ты тут освоишь, сделают своё дело. Форму наберёшь — будешь у нас Кремнем-младшим!

Славный ждал обещанной бумажной волокиты, но всё прошло легко и довольно быстро. В Управлении чина и учёта работал сугубо женский коллектив. Три женщины разного возраста и калибра переглянулись и хихикнули. Самая молодая взяла протянутые бумаги и пододвинула листок с карандашом:

— Пишите заявление, образец на столе, — она с нескрываемым интересом рассматривала Славного, отчего ему стало немного не по себе.

Приняв от него заполненный лист, она добавила:

— Завтра не забудьте принести оставшиеся документы. Держите ваш пропуск.

Самая старшая из женщин протянула ему плотный бланк:

— Заполните все графы — и на этаж выше. Там, на вещевом складе, получите форму, а потом снова к нам. Выдадим временную бумагу, а именной жетон будет готовиться примерно неделю.

К обеду все формальности были улажены, и Славный спустился в кабинет Вальда.

— Быстро работают, молодцы, — Вальд был искренне доволен отсутствием привычной тягомотины. — Жетон получил?.. Ах да, это не так быстро. Пока с бумажкой походишь, новоиспечённый сотрудник городского сыска! Форму забрал? Вижу баул... Да не кривись ты! Не в ателье шьют. Дома отдашь матери: подошьёт, подправит, отгладит — и будешь видным мужчиной. Видел, какие у нас «кадры» в учёте служат?

Вальд хлопнул ладонью по столешнице и поднялся:

— Ладно, время обедать. На первом этаже дежурная трапезная, повара на тебя порцию уже заложили, так что иди, вливайся в коллектив. Сегодня у тебя день адаптации: обживайся, изучай коридоры, смотри, кто чем дышит. Рабочее место твоё будет на складе улик, но это пока — потом решим, куда пристроить и чем озадачить, чтобы не вызывать лишних домыслов. Главное — не забывай, зачем ты здесь. Изредка сканируй Гибкого: где он, что делает... Он от нас никуда не денется, но если услышишь или почувствуешь что-то действительно важное — сразу ко мне. Баул можешь пока оставить у меня в кабинете, перед уходом не забудь забрать.

Столовая казалась совсем маленькой — она просто тонула среди крепких, рослых мужчин в форме. Хотя Славный и был выше среднего роста, здесь он мгновенно почувствовал себя худым коротышкой. В своей гражданской одежде и с ещё не огрубевшим лицом он выглядел тут явно чужеродным элементом.

Получив поднос с хорошим куском мяса и овощным гарниром, Славный выцепил взглядом свободное место рядом с парнем, который так же не вписывался в общее окружение. Все обедали шумными компаниями, а этот сухощавый юноша, даже не удосужившийся снять чёрные письменные нарукавники, ел в одиночестве. К нему Славный и подсел.

— Смотрите-ка, у нашего Вереска брат появился! — съязвил один из проходивших мимо гвардейцев.

— Я аж глаза протёр, думал, двоится, — хохотнул второй. — Если бы не нарукавники, решил бы, что Вереск зеркало напротив притащил, чтобы не так одиноко было!

— Не обращай внимания, — спокойно отозвался парень, когда гвардейцы отошли. — Они остры на язык, да скудоумны. Я — Вереск. А ты у нас новенький? В какой отдел?

— Консультантом на склад улик. Славный.

— Занудная работа... Улики сортировать, фиксировать да выдавать следователям. Пылища там страшная. Не служба, а сущая ссылка. Ты с дипломом гильдии, получается? — Вереск с подозрительным прищуром, хоть и довольно вяло, взглянул на него. — Что-то не вяжется с твоим возрастом. Или сохранился так хорошо?

— В ядах, травках и лекарствах разбираюсь, — пожал плечами Славный, отправляя в рот сочный кусок мяса. — Вот и взяли по этой части.

— Видно, слишком хорошо разбираешься... А я архивариус, тоже пыль глотаю. Значит, гвардейцы отчасти правы — братья мы с тобой. Близнецы-пылеглотатели! — Вереск едва заметно ухмыльнулся, доказав, что самоирония ему совсем не чужда.

Он отправил в рот кусок тушёной моркови, медленно прожевал и задумчиво прищурился, разглядывая собеседника. «Юнец — и сразу эксперт? — пронеслось в голове у архивариуса. — Что-то тут нечисто. Или родственник Вальда, или ещё чей племянник... Ну да ладно, время покажет».

Ознакомившись с рабочим местом и с коллегами, прислушавшись к звуку шагов Гибкого и сообщив Вальду, что отморозок спит почти весь день после вчерашнего застолья, Славный перебросил баул через плечо и отправился на заслуженный отдых домой.

***

— Так хочется сюрприз тебе устроить, — зазвенел голос старшей тёти с рыжей копной волос, едва Славный переступил порог. — Но ты же всегда наперёд знаешь, кто дома! А так бы зашёл, зажёг свет — а мы тут как тут, с поздравлениями!

— Хорошо это или плохо — всё знать?.. — подхватила вторая тётка.

Славный, конечно, ещё на подходе к дому всё считал по вибрациям мостовой, но вида не подал:

— Как я рад вас всех видеть! — изобразил он искреннее удивление. — Но могу вас «обрадовать»: я же говорил, что моя способность потихоньку затухает. Вот и всё. Перерос. Так что сюрприз удался — никогда не думал, что это так приятно.

— Но как же так?! — ахнула мать и аж присела на стул. — С утра же ещё...

— ...с утра же ещё сомневалась, успеем стол накрыть или нет! — ловко перехватил Кремень, больно ущипнув жену за бок и не давая ей ляпнуть лишнего. — Видишь, Славный, как мать за тебя переживает? Тётки твои помогали, вот она с утра и нервничает.

— Не помню, чтобы ты говорил, что теряешь дар, — закопался в памяти дядя. — Ну да ладно. Всё к лучшему. Работа государственная, верная. Я всегда говорил: не мужская это работа — бабам бородавки сводить, они совсем для других дел нужны! Да, сестрица?

— Помолчал бы! — тут же вспыхнула Марта. — Сам полжизни в холостяках отходил, а всё рассуждаешь!

Было видно, что родня в шоке. Застолье пошло уже не так весело, как обычно — лишь племянники наводили шумный беспорядок. Всё-таки в глубине души каждый надеялся получить бесплатную консультацию по своему здоровью, а теперь оказалось, что придётся ходить к обычным лекарям.

Когда гости разошлись, Марта сразу же взволнованно обратилась к сыну:

— Ты правда дар потерял?!

— Ну ты не перестаёшь меня удивлять, — басом протрубил Кремень, а затем, попытавшись сказать как можно тише (что всё равно было слышно за стенкой), добавил: — Сейчас сын всё расскажет. Видно, так нужно, да, Слав?

— Отец прав, мама. Сюрприза не было — я знал, что меня ждёт дома, как и обычно. Нужен бы я был Вальду без дара... Раз оформился — значит, работаю.

— Всё логично! — подмигнул отец и фальшиво запел: — Раз оформили, значит, ни-че-го не забыто, не потеряно, не разметано по полям, по лугам...

Марта тем временем принялась разглядывать выложенную из баула форму:

— Поздно уже, не успею подшить да приготовить к завтрашнему дню...

— Да ты что, мам! Мне сказали, первую неделю можно в обычной одежде ходить, пока притираюсь. Не спеши.

Уже перед самым сном Славный прилёг на кровать, прислонился виском к сухой бревенчатой стене и привычно «вытянул» слух в ночную темноту города. Дерево мгновенно отозвалось тихим гулом далеких уличных шагов и шумом прибоя. И почти сразу среди этого хаоса он уловил знакомый, ядовитый ритм... Торн Гибкий.

— Завтра подтяну остальных, — долетел до Славного далёкий голос Торна. Его противный визгливый тон отозвался мурашками на руках юноши. — Дело нехитрое, но прибыльное.

— Надеюсь, без трупов? — раздался в ответ глухой, незнакомый баритон.

— Я тоже надеюсь... — проскулил Гибкий. — Но не обещаю.

Глава 6. Кровь и камень

Остров был неправильным. Всё в нём противоречило здравому смыслу, и всё — с перекосом в одну сторону: пугающую, наводящую тоску и беспокойство. Ни глазу, ни слуху, ни одному из чувств не за что было зацепиться, чтобы найти хоть какую-то отраду.

Прибрежная вода в заливе, где волноход нашел свою вынужденную остановку, вопреки палящему зною не прогревалась на мелководье. Она оставалась ледяной, а при умывании оставляла на коже странную маслянистую пленку.

— Теперь понятно, чем так славен Вайр-Шелл, — капитан Хорст промокнул сукровицу, выступавшую из рассеченного лба. — Ни чаек, ни одной проклятой птицы. Даже насекомые игнорируют этот клочок суши. Мёртвый кусок земли на краю мира.

Тишина стояла такая густая, что у людей закладывало уши, а голос капитана звучал глухо — будто он говорил, надев на голову ведро.

— Ох, не нравится мне всё это, — вздохнул кок. — Но уверен: сытный обед прочистит мозги и вернет радость жизни. Всё это — обычный стресс от пережитого. Облагородим живот, а там, глядишь, и птицы запоют, и комары слетятся.

— Остров живой, он просто притаился, — подключился к разговору Крим, суеверный матрос родом из глухой провинции. На все подначки он всегда отвечал одно: то, что городским кажется сказками, у них в глуши — обычные будни. — Это не случайность. Остров сам призвал нас к себе. И, судя по обстановке, не с благими намерениями.

— Да полно тебе, Крим, — похлопал его по плечу кок. — В природе и не такое происходит. Обычная аномальная зона. Может, тут испарения какие ядовитые из-под земли идут, оттого и вода тухнет, и живность не водится, и растительность погибла.

— Ты умеешь успокоить, — хмыкнул Хорст. — В таком случае мы все уже трупы… Ладно, разводить панику рановато, а вот команду нужно накормить. Давай, Крим, помоги коку. Возьмите пару матросов и тащите провизию на гальку.

Волноход тяжело валялся на боку, и устроить трапезу в накрененной столовой было невозможно. Тимон сидел на прохладных камнях чуть в стороне от остальных и молча смотрел, как матросы вытаскивают на берег ящики с едой и анкерки с водой.

А с водой творилась мистика. Залитая в бочки, изнутри отделанные серебром, она должна была оставаться свежей не меньше полугода. Но здесь, у берегов Вайр-Шелла, она начала стремительно протухать.

Когда кое-как состряпанный обед подошел к концу, капитан отхлебнул из своей фляги и с бранью сплюнул на гальку. Вода отдавала тошнотворной гнилью.

— Запасов еды у нас в избытке, а вот воду надо менять. Срочно, — Хорст поднялся и обвел команду тяжелым взглядом. — День-другой — и эту дрянь пить станет невозможно. Протухшую воду мы, конечно, прокипятим... но сами понимаете. Вонь и гнилой вкус никуда не уйдут, от такого пойла нас через день вывернет наизнанку. Так что нужен чистый источник. Надеюсь, этот остров прогнил не до самого основания.

Капитан выдержал паузу, давая людям осознать положение, и скомандовал:

— Формируем несколько отрядов по три человека. Старших в группах назначите сами.

***

Поисковые группы рассыпались по острову. Едва вступив в частокол мёртвых, высохших стволов, матросы тут же заметили: здешняя тишина не была безмолвной — она словно шептала. Не звуком, а чистым ощущением. Будто кто-то огромный и терпеливый стоял в глубине чащи и, не мигая, смотрел им в спину.

Тени падали не туда, куда диктовало солнце — они смещались медленнее, чем качались ветви и двигались люди. Матросы, привыкшие к чётким и незыблемым законам моря и неба, чувствовали от этого глухую, животную тошноту.

А запах… За линией каменистого пляжа гнилью пахло резко и сладко, почти дурманяще. Один отряд уже попытался углубиться в лес за водой, но быстро вернулся. Люди пришли бледные, беспричинная паника впивалась в их тела, вызывая озноб посреди жаркого дня.

Хорст хмуро оглядел своих людей:

— Я всё понимаю. Но надо как-то брать себя в руки и пересиливать страх. Когда тухлая вода начнет отравлять тело — а это произойдет куда быстрее, чем кажется, — жажда сама погонит нас в самые дебри. И вот тогда это будет уже безрассудно, не осмысленно и смертельно опасно.

Тимон стоял чуть в стороне. Он не слышал ни слова из этого разговора, но прекрасно видел лица матросов. Страх. Глухой, почти суеверный. Он знал этот взгляд — так смотрят люди, которые уже начали верить, что остров живой.

Но Тимону было всё равно. После цинги, которая сожрала его слух, а потом и половину зубов, он давно перестал бояться смерти.

Пока отряды только формировались, Тимон закинул на плечо небольшой мешок с сухим мясом и флягой прогорклой воды, после чего молча ушел в мёртвый сухостой, взяв курс на скалистый утёс, возвышающийся справа.

Капитан поискал глазами своего старого товарища и, не найдя его среди матросов, решил, что бедолага просто отдыхает где-то в тени волнохода. Но Тимон был уже далеко.

Он шагал между чёрных стволов, ощущая под ногами сухую, хрустящую под подошвами труху. Лес встретил его густым, душным запахом прели, тяжелой плесени и чего-то металлического — похожим на запах запекшейся крови. Тимон ничего не слышал, но спиной чётко чувствовал: за ним наблюдают.

И от этого на душе было даже как-то… спокойно. Незнакомая угроза была понятной и честной. Он отвечал только за себя. Снова один, навечно отрезанный от мира звуков. Его даже не беспокоило отсутствие прикрытия сзади — всё равно, подкрадись кто-то вплотную, он ничего не услышит.

«Как прописано, так и будет, — подумал он. — Что-нибудь да найду: воду, смерть или угасшую надежду».

Тимон шагал медленно, прислушиваясь к доступному ему миру — к вибрациям почвы под подошвами, к собственному ровному дыханию, к едва уловимым толчкам воздуха.

***

Чем ближе Тимон подходил к подножию скалы, тем отчётливее чувствовал перемену. Из глубокой тени между исполинскими валунами тянуло ощутимой, чистой прохладой, а воздух здесь казался чуть более влажным.

Пройдя ещё пару десятков метров, он обнаружил среди камней узкую, почти скрытую зарослями мха расщелину. Из её темноты несло той самой желанной свежестью.

Тимон присел у края, вглядываясь вглубь. Внизу, метрах в трёх под ним, на дне естественной пещеры действительно что-то поблёскивало. Вода. Настоящая, прохладная, чистая вода.

Из узкого проема сверху падал лишь одинокий, тонкий луч света. В полумраке казалось, будто пол завален крупной серой галькой или обломками породы. Оттуда явно тянуло желанной влагой, а легкое щекотание на предплечье он распознал как вибрацию от близкого журчания источника.

Не колеблясь ни секунды, Тимон осторожно закинул ноги в проем, нащупал сапогом надежный выступ на скользкой каменной стене и привычным, отточенным движением спустился вниз.

Но стоило его подошвам коснуться земли, как глухой, сухой хруст отозвался по всему его телу ощутимой вибрацией.

Тимон замер. Он достал световой кристалл.

Вспышка света выхватила из тьмы страшное зрелище.

Он стоял не на гальке и не на грунте. Пол пещеры почти на метр в глубину был усыпан человеческими костями. Сотни черепов, обломки ребер, берцовые кости — останки прошлых визитеров острова образовали здесь целое кладбище вокруг подземного источника.

Леденящий холодок пробежал по хребту. Тимон осторожно сделал шаг, и среди пожелтевших от времени черепов его взгляд зацепился за нечто чужеродное.

Чуть дальше за костяным завалом поднимался естественный каменный выступ — гладкая чаша, созданная самой природой.

Из трещины в потолке в неё струился родник ослепительной чистоты, заставляя воду искриться под тонким лучом света. Избыток влаги с тихим журчанием уходил по узкому желобу в тёмную расщелину у стены.

На самом дне этой чаши, омываемый проточной водой, лежал предмет, излучающий едва уловимый, мягкий свет.

Тимон наполнил пустую флягу водой и протянул руку к артефакту, покрытому незнакомыми письменами. В полумраке пещеры он казался обычным, абсолютно гладким тёмным камнем. Но это была обманка: его верхняя часть имела прозрачные, словно стекло в воде, и абсолютно невидимые глазу грани — острые, как свежий скол обсидиана.

Обжигающая боль пронзила пальцы. Свежая кровь капнула на камень и попала в ручей.

Источник тут же окрасился в алый цвет, а артефакт засиял ослепительным, душным светом. По ногам и костям под подошвами прошла бешеная вибрация — вода в ручье задрожала, а с потолка сыпанулась каменная крошка. Дрожь была такой силы, что у Тимона зазвенело в зубах.

Он зажмурился от резкой вспышки и отдёрнул руку. Пальцы были глубоко рассечены, кровь капала на пожелтевший череп у ног.

«На незнакомой земле даже камень ищет твоей крови, — подумал он, сплюнув на кости. — Чуть зазеваешься — и останешься тут вместе с ними».

Сжав зубы, Тимон отскочил от воды. Лезть к опасной штуке руками он больше не собирался.

Опустив свет кристалла себе под ноги, он нащупал среди костяного завала крепкую, тяжелую берцовую кость. Присев у края источника, Тимон подсунул ее под камень, как рычаг, и с усилием вытолкнул артефакт из воды на сухую гальку.

Едва предмет потерял контакт с водой, как алая муть в ручье быстро сошла, а дикая дрожь под ногами начала угасать. Свет камня поблек, превратившись в едва заметное фосфорическое свечение.

Тимон подошел ближе, поднес кристалл вплотную и внимательно осмотрел находку. Только теперь, на суше и под прямым лучом света, он разглядел уродливую подставу: нижняя часть камня действительно была гладкой, но верх покрывали тончайшие, почти прозрачные и острые как бритва кристаллические резцы.

Тимон обмотал раненую ладонь, затем набрал из источника чистой воды и аккуратно ополоснул артефакт, смывая остатки своей крови с прозрачных резцов на гальку.

Второй отрезок ветоши, сложенный в несколько слоёв, он осторожно накрыл сверху и слегка прижал плоской стороной ножа. Невидимые резцы мгновенно, без единого звука прошили плотную ткань как масло. Нарезанные лоскуты опустились глубже, прямо между гранями, и впитали остатки влаги с основания камня.

Подсунув плоское лезвие ножа под гладкое основание камня, Тимон осторожно перенёс его в мешок.

Чтобы резцы не прорезали ткань при ходьбе, он заранее устлал дно мешка толстой подушкой из сухого мха и промасленной ветоши. Гладкий низ артефакта устойчиво лёг на этот мягкий слой, а сверху Тимон просто обложил камень мхом со всех сторон, создав плотное защитное гнездо.

Тимон затянул ремень мешка, закинул его за спину и начал подъём наружу — к свету.

Теперь нужно было возвращаться к берегу и вести сюда Хорста с людьми. Воды в подземном ключе было в избытке — хватит, чтобы наполнить все судовые анкерки и бурдюки. А главное, отныне она была чистой и безопасной.

Глава 7. Бронзовый набалдашник

Как и в прошлый раз, Славный пришёл раньше всех. Услышанные перед сном детали коварных планов Гибкого не терпели отлагательств — внутри всё горело от предчувствия настоящей работы.

Дежурный на проходной молча кивнул, изучив временный пропуск, и вручил юноше ключи от кабинета на складе улик. Славный заглянул туда лишь на минуту — бросил на стол сумку с затребованными документами — и тут же вернулся к парадным дверям, с нетерпением поджидая главу Приказа.

— Это уже входит в традицию — встречать меня у порога. А где же приветственный салют? — Вальд торопливо прошел мимо, с ходу похлопав парня по плечу. — Судя по твоему взволнованному лицу, новости горячие. А где родители?

— Через час придут. У меня важное сообщение, и я не хотел, чтобы кто-то из посторонних грел уши в очереди.

Вальд увлёк его за собой на второй этаж. Расположившись в массивном кресле, он сдержанным жестом пригласил Славного сесть, хотя этот знак был уже запоздалым: юноша бесцеремонно опустился на стул напротив и без предисловий выложил всё, что поймал ночью через бревенчатую стену.

— Это ломает наши первоначальные расклады, — задумчиво пробормотал Вальд, барабаня пальцами по столешнице. — Нам-то нужно выйти на их главное логово, где сидит самая жирная крыса. А у этого отморозка, я смотрю, руки чешутся — только из цепей вылез, и сразу за старое!

— Будем дальше слушать и ждать, пока он сам не выведет нас на верхушку? — спросил Славный.

— Забудь даже думать о таком, юноша! — неожиданно встрепенулся Вальд, а в его глазах вспыхнул суровый огонёк. — Мы кто, по-твоему? Сидеть в засаде и позволить этим тварям ломать чьи-то жизни ради красивой отчётности? Не те у нас задачи. Будем брать мерзавца прямо сейчас, пока от него палёным воняет!

Славный слегка осунулся — ему стало неловко за свою оговорку. «А ведь Вальд прав, — подумал он. — Какое мы имеем право рисковать чужими жизнями ради улик?»

— Запомни раз и навсегда: закон и устав — наша кровь, а сердце — компас совести, — твёрдо чеканя каждое слово, произнёс магистр. — Подведём итог. Адрес ювелирной лавки, которую они наметили, мы не знаем. А значит, действовать надо ювелирно — вот такой вот каламбур. Следить за каждым их шагом, за каждым поворотом. Гибкий оттанцевал своё, пора его изолировать. А на главного покровителя мы и так выйдем: у нас ещё пара фигурантов под наблюдением, отработаем по ним. А пока время есть, осваивайся в своём отделе. Главный по архивам и складу улик Седыш введёт тебя в курс дела, он твой наставник. Ничего не поделаешь, придётся в бумагах покопаться и работать по совести. Ты сам понимаешь: прикрытие — твоя безопасность, а настоящее дело для остальных — незыблемая тайна. И слушай, слушай сегодня почаще! Может быть, адрес всё-таки узнаем, что облегчит нам задачу в разы. Да и планы у них могут поменяться в любой момент.

— Я всё понял. Могу идти?

— Где осанка? Вот так. Вперёд, гвардеец! — Вальд улыбнулся и махнул рукой. — А я пока буду ожидать твоих родителей. Сон на сегодня отменяется, будем брать злодеев. Их я сам предупрежу, чтобы не волновались.

На складе улик Славного уже ждали. Суровый, подтянутый офицер с белыми, словно лунный иней, волосами перевёл взгляд на вошедшего юношу. Его глаза были бледными, прозрачно-серыми. Он был альбиносом. От неожиданности Славный онемел — он просто не мог оторвать взгляда от этой бледной кожи. Ему показалось, будто на гипсовую скульптуру натянули строгую форму Приказа.

— Я тебя понимаю, сам бы оцепенел, встретив такого, как я, — без тени обиды, сурово произнёс Седыш. — Заходи. Расслабляться дома будешь, рабочий день скоро закончится, а дел невпроворот.

— Мне ещё документы надо донести в отдел учёта...

— И почему ты ещё не там? Ну что стоишь? Резче!

Славный схватил сумку и ринулся на этаж выше. Оформив бумаги, он торопливо вернулся.

За полчаса Седыш не спеша, но очень доходчиво ввёл Славного в курс дела: показал реестры, объяснил правила хранения конфиската, маркировку ядов и секретных вещдоков. Затем он оставил юношу одного, дав задание самостоятельно изучить, что и где лежит, и напомнив, что сегодня по расписанию занятия по рукопашному бою, где его уже ждут.

***

Обед пронёсся в той же компании. Архивариус Вереск в этот раз был без своих черных нарукавников, и их и без того заметное общество уже не выглядело столь комично.

Затем последовали два часа въедливого изучения списков улик, после чего наступило время занятий по боевой подготовке.

Большой зал для тренировок располагался в глубоком подвальном помещении. Слева от входа находилась мужская одевальня, справа — женская. Славный приоткрыл тяжелую дверь и заглянул внутрь: несколько крепких мужчин переодевались в необычные борцовские кафтаны синего цвета, укрепленные толстыми кожаными нашивками на суставах.

— Ого, смотрите, ребята! — тот самый гвардеец, что шутил в столовой, бесцеремонно отодвинул заслонившего проход Славного. — Ты или проходи, или не мешай! Не думал, что шуршалам бумаг сюда ход открыт. А где Вереск? Идеальный кандидат тебе в парные спарринги. Хотя... может, под этой невзрачной внешностью скрываются жилы из железа и алмазные кулаки?

— Где найти Мастера? — спокойно спросил Славный. К насмешкам он привык за долгие годы: за детство он наслушался их вдоволь, когда вместо того чтобы гонять с мальчишками мяч, часами сидел скрючившись, превратившись в единый слух.

— Эй, новичок! Заблудился? — раздался сзади плотный, увесистый голос. — Пойдём со мной.

Славный обернулся, ожидая увидеть перед собой огромного великана — именно так он представлял себе главного бойца Приказа. Но перед ним стоял мужчина на голову ниже его самого: смуглый, коренастый, с короткими чёрными волосами, одетый в точно такой же стеганый кафтан, но яркого красного цвета.

— Держи! — Мастер по искусству боя без предупреждения бросил в Славного тяжелый каучуковый мяч.

Славный услышал свист рассекаемого воздуха, но его тело, незакалённое в детских играх, не успело среагировать. Мяч гулко ударил юношу прямо в лоб.

— Да-а... Будет сложнее, чем я думал, — качая головой, с сомнением хмыкнул Мастер. Он озадаченно смерил юношу взглядом, будто искренне не понимал, зачем главе сыска потребовалось отправлять этого канцеляриста в зал боевых наук. — Выйдет ли из тебя боец? Честно? Я вовсе не уверен. Один грош победы зависит от меня, а девяносто девять — только от тебя самого. Если, конечно, не сдуешься раньше времени.

В своем кабинете Мастер подробно объяснил, где и у какого портного заказать борцовский кафтан под свой размер, и строгим тоном предупредил, чтобы Славный не тянул с заказом. Следующие два занятия будут вести другие инструкторы, а к себе он ждёт юношу на следующей неделе. Придёт без формы — будет бегать по залу в одних исподних штанах на забаву остальным. Ну а пока — разрешил остаться и посмотреть на тренировку со стороны.

***

Перед охотой Вальд и Славный заперлись в кабинете и склонились над картой города.

— Это последний, — поставил крестик Вальд и охватил взглядом карту глава сыска. — Работа предстоит нешуточная. При полной конспирации твоего дара, да с дюжиной этих крестиков... Осилим?

Славный молчал, вопросительно и с тревогой выискивая в глазах начальника хоть каплю уверенности.

— Ну и взгляд у тебя — прямо насквозь пронизывает, — усмехнулся Вальд. — Вопрос был риторический! Не такое проходили, а тут — тьфу, раз плюнуть. Запомни: брать их нужно строго в момент кражи, прямо на месте!

— А не проще предотвратить преступление и арестовать их до того, как они вломятся в ювелирную лавку?

— Зелёный ты ещё, — вздохнул Вальд. — Помнишь Гибкого? Отпустили за неимением улик! Так и тут отвертятся. Скажут: дайверы мы, просто интересно нам по подземным трубам шастать, засор чистим. Без прямых доказательств любой суд встанет на их сторону. Как ни крути, а брать их нужно только с поличным, когда ворованное барахло будет у них в руках.

Наступил час ночного покоя. Хоть Остион и стоял в самом разгаре Месяца Света — когда светило замерло высоко в зените и едва заметно ползло к горизонту, заливая город нескончаемым дневным зноем, а жители спали с плотно зашторенными окнами и повязками на глазах — порт замер. О времени суток напоминали лишь гулкие удары колокола Цитадели, ползущий по переулкам густой морской туман да замершая природа с исчезнувшими птицами.

У заднего выхода Приказа ждала неприметная крытая карета с зашторенными окнами. Внутри расположились Вальд и Славный, а двоих оперативных офицеров-связных пустили верхом — они держались немного позади, не привлекая внимания.

— Ты слышишь их? — Вальд внимательно посмотрел на застывшую фигуру Славного, держа наготове карту канализации города и карандаш.

Славный словно слился в одно целое с дубовой тростью. Её литой бронзовый набалдашник приятно холодил ладонь. Трость была опущена через деревянную задвижку в днище кареты — технологическое отверстие для смазки осей — и намертво упиралась металлическим наконечником в каменные булыжники мостовой.

— Плеск... Шарканье, — шепнул Славный, крепче сжав пальцы и не открывая глаз. — Судя по звуку, они вошли в трубу. Немаленькую.

— В дренажную, — вполголоса поправил его Вальд.

— В том направлении, — Славный вытянул свободную руку, указывая вектор.

— Северо-запад... — Вальд тут же провёл первую чёткую линию от их текущей точки на карте: — Главная дренажная труба со стороны старых доков. Она идёт прямо две лиги, а потом расходится на три ветки. Неслучайно они выбрали этот вход. Ювелирный должен быть где-то рядом... Думаю, вот в этом радиусе.

Он быстро обвёл карандашом небольшой участок на карте города.

Под эти условия подходили всего три ювелирные лавки. Вальд бесшумно выскользнул из кареты и отдал короткое распоряжение одному из офицеров-связных. Тот незамедлительно ускакал к ожидающим в укрытии группам захвата, чтобы распределить бойцов по трём выверенным целям.

Вальд стукнул костяшками пальцев в переднюю стенку кареты:

— К Торговой площади! Живо, но без спешки!

Повернувшись к Славному, он скупо, но удовлетворённо кивнул:

— Всё идёт по плану. На площади мы окажемся прямо над их развилкой. Когда они свернут в одну из веток, мы без труда и точно вычислим, в какую именно. А дальше — уже работа силовиков.

Торговая площадь, где замерла карета, была абсолютно пуста — лишь с утра её заполнит шумная толпа горожан. А пока две группы людей находились совсем рядом, но были разделены толщей каменного покрытия. С одной стороны, в тишине экипажа — Вальд, Славный и офицер-связной. А глубоко под землёй, на перекрёстке сырых коллекторов — четверо отморозков: Гибкий, выступавший мозгом компании, Уголь — искусный взломщик, и два неопрятных коротышки на подхвате.

Славный вновь замер, став словно продолжением набалдашника трости. Гул под ногами изменился — эхо шагов оттолкнулось от развилки и устремилось в правый, самый узкий рукав.

— Правый отвод, — тихо сказал он, на мгновение открыв глаза, и снова притаился.

— На этой линии... — Вальд быстро сделал пометку карандашом на карте. — Ближайшая ювелирная мастерская от мастера Кроена.

Вальд бесшумно вышел из кареты, кивнул и бросил короткий взгляд на ожидавшего офицера-связного:

— Цель намечена. Ювелирная на Гранитном перекрёстке. Третьей группе — срочно туда. А я — к хозяину. Подготовимся к встрече.

Связной пришпорил коня и тут же растворился в переулках. Вальд вернулся в карету:

— Новобранец? Ты чего там всё слушаешь? Координаты есть, трость — на отдых. Промедление — наш враг.

Славный пришёл в себя. Вальд дал распоряжение кучеру, и карета выбила частую чечётку подковами по мостовой.

— Так что ты там ещё услышал такого, что оторвать тебя было нельзя? — спросил глава сыска, разглядывая юношу.

— Как шьют мостовую чужие шаги, — тихо ответил Славный. — Я начал понимать смысл движений.

— Это как? Поясни.

— Камень помнит всё. Шаги виноватого человека тяжелее, они впиваются в мостовую, как тупые гвозди. А шаги того, кто идёт на преступление, похожи на мелкую дробь — они рассыпаются по камню, пытаются стать невесомыми, но лишь громче предают своего хозяина. Четверо в коллекторе... и каждый отдавал частичку себя через свои ноги.

Вальд молча посмотрел на Славного, а потом скупо улыбнулся:

— Похвально. Не стоишь на месте, ищешь развитие везде — это внушает мне глубокое уважение. Никак на моё место метишь?

Через полчаса всё было готово. Пока грабители месили грязь снизу, Вальд с Кроеном, хозяином ювелирной, спустились в сырой подвал лавки, где за грудой старых ящиков прятался давно забытый технический люк в коллектор. Всё сходилось к тому, что именно этим ходом и собирались воспользоваться грабители.

Вскоре подтянулись и гвардейцы, бесшумно заняв позиции: двое спрятались в самом подвале, остальные — на первом этаже, среди витрин. Лавка оставалась тёмной и тихой. Ждали.

С решёткой на коллекторе воры провозились изрядно. Уголь вполголоса матерился, что любые замки сдавались ему быстрее, чем этот заржавевший кусок запора. Наконец негромкий скрежет и лязг стихли. Раздался тихий стук откинутой крышки.

Гибкий с подельниками появились почти бесшумно. Первым вылез Уголь, за ним — сам Гибкий, следом — коротышки. В зал потянуло густым запахом канализации и сырости. Бандиты не тратили время на разговоры и сразу двинулись к лестнице, ведущей в торговый зал. Было видно, что Гибкий ориентируется в здании так уверенно, будто бывал здесь неоднократно.

Но едва последний из них поднялся наверх, тишину разорвал сухой, сокрушительный приказ:

— На месте! Руки!

Они было ринулись назад, к подвалу, но путь им мгновенно преградили два гвардейца, выросшие из тени. Бандиты оказались зажаты с двух сторон. В следующее мгновение их сбили с ног и жестоко вмяли лицами в дубовый паркет.

Активированные световые кристаллы вспыхнули, и серебро на витринах ярко забликовало, будто издеваясь над горе-грабителями. Ночи в Месяц Света не было, но для банды Гибкого наступила непроглядная тьма.

Когда Гибкого подняли с пола, он зло прохрипел, срываясь на визгливый писк, глядя на своих подельников:

— Нас ждали! Никто не знал... Если только не один из вас!

Карета въехала во двор дома Славного. Вальд первым вышел на гулкий камень, аккуратно поправил бронзовый набалдашник трости и повернулся к юноше. На лице главы сыска впервые за этот длинный день появилась усталая ухмылка:

— Ну что, работник улик... Первая дежурная смена раскрашена красками успеха. Отморозков повязали. Завтра начнём копать его связи: кто дал ему наводку на ювелирку и прочие вопросы, что висят в воздухе. А сейчас — отдыхать. У тебя через несколько часов рабочий день по расписанию. Хотя... подходи лучше к обеду. Заслужил.

Славный кивнул. На адреналине он совершенно не чувствовал усталости, а в глубине души разгорался тихий азарт. Дар, который он всю жизнь считал обузой, сегодня проявил себя совсем в ином свете и помог загнать зверя в клетку.

— Буду с утра, — твёрдо сказал Славный.

— Ну-ну, проснёшься — там решишь, — ухмыльнулся Вальд, садясь обратно в карету, и отдал команду кучеру: — Меня домой. Погнали.

Карета грохоча уехала. Славный повернулся к двери своего дома. Прохладный воздух ударил в лицо. Он остановился, прислушался... На долю секунды ему показалось, что глубоко под землей, сквозь толщу камней мостовой, прошла странная, ледяная вибрация. Словно кто-то там, в темноте, наступил на ту же акустическую нить, что и он сам.

Славный тряхнул головой, сгоняя утреннее забытье. Померещится же от усталости... И переступил порог дома.

Глава 8. Голос Глубины

Матросы трудились целый день. После того как Тимон вытащил Кристалл из воды, давящий морок, висевший над островом, заметно ослаб — беспричинный страх и тошнота уступили место обычной усталости.

Наконец судовые емкости заполнили под завязку: вода из подземного ключа казалась особенной — омывая древний артефакт, она впитала странную силу и теперь будто смывала усталость с первого же глотка.

Разгоряченная команда тут же приступила к ремонту волнохода. Из специальных отсеков вдоль борта извлекли тяжелые домкраты, упёрли их в прибрежный грунт и активировали механизмы. Кряхтя и проседая в гальку, волноход начал медленно распрямляться, и поврежденный волновой плавник приподнялся над камнями, став доступным для осмотра и ковки.

Тимон за свою находку был щедро вознагражден: сытным ужином и бутылкой веселительного из личных запасов капитана. Теперь он блаженно посапывал в гамаке, натянутом между крепкими стволами мёртвых прибрежных деревьев, защищенный мелкой сеткой от насекомых. И хотя остров был абсолютно мертв и мерзкая мошкара здесь не водилась, эта мера дарила умиротворение и чувство особой привилегии.

Артефакт всё еще лежал в его мешке. Хорст приказал не афишировать находку перед суеверной командой: когда ремонт закончат и людям разрешат ступить на борт, капитан с Тимоном надежно спрячут камень в потайном схроне капитанской каюты.

Пока остров все еще оставался стерильно пугающим, но казалось, будто невидимая пелена над ним начала истончаться. Земля словно торопилась вернуться в те далекие времена, когда морской бриз качал сочные кроны, в зеленых дебрях кричали птицы, а к чистому ручью беспечно спускались звери. Когда остров был живым, дышащим и сытым.

Остров помнил этот день. Помнил, как сотни лет назад из затяжного тумана к его еще зеленому берегу выплыло одинокое судно...

В те далекие века моряки еще не знали волновых движителей — над узкой палубой вздымался черный смоленый парус с вышитым белым символом Ордена Белых Астрономов.

У руля стояли лишь трое: Аменит, Гематин и Нефит. Без команды, без лишних свидетелей — последние уцелевшие хранители тайны. На их бледных лицах застыла отчаянная, несмываемая тоска. Их бот ткнулся носом в чистую гальку тогда ещё зеленого, цветущего острова.

— Силы нам и стойкости, — глухо произнёс Аменит, глядя на поющие в кронах стаи птиц. — Нам предстоит умертвить этот живительный уголок природы.

Они выбрали этот безымянный клочок суши не случайно. Остров лежал на пересечении глубинных маго-магнитных жил океана — в одной из точек, где их сдерживающее заклятие могло набрать полную силу.

— Идеальное место. Я чувствую проявление его мощи у себя в жилах, уверен, и вы это замечаете, братья. Силовые жилы острова закольцуют импульс кристалла, — произнёс Аменит. Его глаза были влажными и блестели. — Я рад, что никто не отступился и взял на себя эту миссию.

Аменит потерял в катастрофе всю семью. Он верил соратникам как себе, но все же был глубоко тронут тем, что ни у кого из них не возникло и тени сомнения — пожертвовать собой ради спасения мира. Это зло нужно было остановить во что бы то ни стало, а запечатать кристалл навечно они могли только одним способом: сублимировав и объединив в единую печать энергии трех человеческих жизней и самого острова.

— Как иначе, — отрезал Гематин, бережно поднимая с алтарного стола тяжелый сверток из промасленной кожи. — Смерть одного острова и наша собственная — ничтожная плата за то, чтобы остановить ту тьму, что по наивному порыву мы сами и призвали. Спускаем бот. Нас ждет пещера.

Они хорошо знали этот остров святого источника. В древней пещере жрецы не раз набирали чистейшую воду для своих опытов по преображению материи — они называли этот подземный родник «Кровью Исполина». И теперь им предстояло превратить его в неприступную тюрьму.

А ведь начиналось всё с великой цели. Орден Белых Астрономов веками искал способ приручить сущностей Тьмы — заставить их незримую силу вращать жернова, двигать корабли и защищать города. Кристалл должен был стать укротителем, ровной уздой для нечисти.

Блестящий чёрный монолит изначально нёс в себе неземную, чуждую миру природу. Когда трое астрономов впервые увидели его в руках заезжего купца, их особый взор — способный различать тонкие, вибрирующие струи людских аур — едва не ослеп. Торговец, брызжа слюной, захлебывался в клятвах и божился, будто камень рухнул прямо из свинцового небосвода, выбив в земной плоти дымящуюся воронку, из которой он лично выкопал этот трофей.

Жрецы отчетливо видели, как аура купца закручивается грязными, гнилостными петлями лжи. Но им было глубоко плевать, из какой кровавой канавы или чужого могильника тот вытащил эту вещь. Важно было другое: вокруг черного камня, точно ночные мотыльки вокруг слепящего костра, роились, сплетались и бились в экстазе сотни бестелесных сущностей. В этом знамении жрецы увидели перст судьбы: небесный гость станет той самой долгожданной уздой для сил Тьмы.

Но они ошиблись.

Месяцы кропотливой работы, покрывшие поверхность камня вязью сияющих рун, сделали его прочным под стать алмазу. А когда артефакт впервые запел своей тонкой, вибрирующей нотой, ожидаемого подчинения не произошло. Сакральный замысел дал катастрофический сбой. Вместо того чтобы заковать Тьму в цепи, Кристалл стал для неё неиссякаемым истоком, разливающим вокруг себя сладкую, пьянящую негу.

Бестелесная нечисть, жадно впивая эту ментальную благодать, мгновенно наливалась чудовищной мощью. Древняя цитадель погрузилась в кровавый хаос за считанные дни: первыми пали самые слабые, больные и духом, и телом — именно в этой первой волне безумия сгорела вся семья Аменита. Те же из жителей, кто обладал недюжинной ментальной стойкостью, всё ещё отчаянно цеплялись за жизнь, но против бестелесных духов, свободно проникающих сквозь любые стены, у них не оставалось шансов.

Уничтожить Кристалл они не смогли — физическое оружие его не брало, а пламя лишь усиливало свечение. Вбросить его в океанскую пучину означало обречь все моря на власть донных тварей.

Чтобы спасти тех, кто ещё дышал, и лишить взбесившихся сущностей их источника силы, жрецы, прикрываясь непроницаемыми ментальными оболочками, решились на отчаянный шаг: они забрали своё роковое создание из центрального алтаря и бежали к морю...

Оставался единственный путь: опустить камень на дно «Крови Исполина», замкнуть силовые жилы острова на самих себе и запечатать это место собственной кровью. Сделать остров мертвым, ядовитым и пугающим, чтобы на сотни миль вокруг сюда не подплывал ни один живой человек.

Жрецы спустились в пещеру, опустили ослепительный Кристалл в воду и обнажили ритуальные клинки.

И вот теперь Аменит бережно опустил чёрный камень в зеркальную гладь подземного источника — в самую артерию Крови Исполина.

— Ключ первый, — произнёс он, и голоса всех троих слились в единый гул.

Жрецы пропустили через собственные тела встречные потоки: тяжелую, слепую силу земных недр и холодную, равнодушную высь космоса. Почти час из их уст вырывался лишь тихий, ритмичный шепоток. Они знали: в истинном сакральном искусстве слова — лишь пустая шелуха, главное — нерушимое, как базальт, состояние намерения. Они погрузились в глубокий транс, и мрачный свод пещеры озарился слепящими, искрящимися всполохами их натянутых до предела аур.

Аменит поднял клинок. Без тени колебаний он перерезал себе сухожилия на обеих руках и погрузил истекающие кровью кисти в воду.

Кристалл на дне дёрнулся и закрутился, взбивая алый вихрь. Резонируя с кровью создателя, его некогда гладкие грани начали перерождаться: из полированного бока со скрежетом поползли кристаллические резцы — прозрачные, как стекло, и острее закалённой стали.

— Ключ второй! — вскричал Гематин.

Он прижал рукоять ритуального ножа к собственной груди и с размаху рухнул ничком на каменный пол. Сталь с хрустом вошла между рёбер. Горячая кровь хлынула из раны и поползла по гладкому монолиту неслучайным узором — пульсирующие ручьи, ведомые выплеском угасающей ауры, расходились строго по сторонам света, протравливая в скале шипящие, вскипающие канавки и образуя символ белого звездного креста Белых Астрономов.

Остров содрогнулся. Подземный толчок прокатился от скалистого ядра до самых пляжей, и тысячи птиц со страшным гвалтом взмыли в небо над беднеющими кронами.

— Ключ третий... — Нефит задрожал. Вид умирающих братьев, хрип Гематина и запах свежей крови сломали его волю. Взгляд младшего жреца заметался по тьме. — Нет... Я не могу! Прощайте, братья!

Выронив клинок, он в ужасе выскочил из пещеры и заскользил по валунам прочь — к берегу, где качался на волнах их шлюп.

Но печать уже требовала расплаты. Над островом в считанные секунды разверзлись свинцовые тучи, мертвенные разряды молний пронзили воздух, а сама земля начала сочиться тёмной, вонючей слизью. Отравленный остров умирал на глазах. Поскользнувшись на мокрых камнях, Нефит рухнул лицом прямо в черную жижу.

Дикий, нечеловеческий вопль огласил берег: ядовитая гадость запузырилась на его коже, сжигая мертвой кислотой мясо до костей. С трудом поднявшись, он с ужасом увидел, как внезапный шквал подхватил бот и уволок его в бурлящий океан.

Два дня невыносимой агонии на умирающем острове превратили остатки жизни Нефита в настоящий ад. На израненном теле гноились ожоги, в горле сушило от жестокой жажды — но вернуться в пещеру, где в тишине покоились тела принесших себя в жертву братьев, жрец не смел из-за лихорадочного, животного ужаса.

Сам источник теперь казался ему источающим лишь смерть, а провизия уплыла вместе с ботом. Вокруг не оставалось ни единого живого звука, лишь стоял удушающий, тяжелый смрал от упавших замертво птиц, сгнивающей зелени и гниющих туш зверья. А в голове без остановки, сводя с ума, нарастала гудящая песня Кристалла.

Поняв, что единственным избавлением от этой муки станет смерть, изувеченный, полубезумный жрец на коленях приполз обратно в пещеру и опустил свои изъеденные ядом, сочащиеся кровью кисти в Кровь Исполина, отдавая последнюю каплю жизни и навечно замыкая ритуал.

Они стали первыми. Первыми тремя скелетами в том самом завале костей, куда спустя века ступит сапог Тимона. Остров окончательно погиб, закольцевав вокруг себя аномальную зону на сотни миль — заслон, не подпускающий к "Крови Исполина" ни одного охотника за сокровищами...

Глава 9. Эхо в камнях

Четыре недели пролетели как один напряженный день. Адаптация замкнутого Славного в коллективе шла по нарастающей: из неопытного, щуплого новобранца он неожиданно быстро превращался в человека, с чьим мнением начали считаться.

Эти дни впитались в память до мельчайших деталей. Бесконечные тренировки, помощь в расследовании, глотание пыли в отделе улик — всё слилось в один мощный локомотив, несущий его в суровый мир взрослых. В мир, где любая ошибка может стать фатальной, а успех далеко не всегда ведет к вершинам.

Задержанный Гибкий был главной надеждой вычесать след к главе преступного синдиката, но с его арестом дело затормозило. Пара подельников, способных хоть как-то вывести на верхушку, только-только откинулись после отсидки и не торопились возвращаться к привычным делам, наслаждаясь долгожданной свободой. К ним регулярно заглядывали знакомые из банды — проведать да перетереть за жизнь, но в глубокое логово и свежие планы их пока не посвящали. Славный буквально «жил» на их прослушке, но зацепок пока было не густо: контакты происходили в основном по домам, без конкретики. Превратившись в слух, Славный просто выжидал.

Параллельно вышли на любовницу Гибкого — бывшую работницу ювелирной лавки, добывшую план дома с коммуникациями. Её тоже взяли. На допросах девица свято божилась, что действовала исключительно по незнанию. Откуда у неё взялись эти карты — объяснить толком не могла: ну не с потолка же они ей на голову свалились аккурат в тот момент, когда понадобились ухажеру? Следствие покажет..

В боевой подготовке всё тоже шло непросто. Посетив первые занятия по оружию и выживанию, где наставники быстро убедились, что юноша далёк от этих наук как червь от неба, Славный пришел на урок к Омуту. На нем была новая форма — выглаженная до идеала, сияющая чистотой.

Омут смерил его долгим взглядом с ног до головы: — Вижу, форму подогнали на совесть. Пока выглядит как экспонат в музее, но к концу тренировки впитает твой пот и станет боевой. Бегом на разминку!

Первые отработки бросков и ударной техники проходили ровно так, как и ожидал тренер — без особой надежды, что парень хоть чему-то научится. Домой Славный возвращался на автопилоте, но внутри него непрерывно шла работа: он анализировал каждую ошибку, ища способ пробить эту брешь собственной слабости. Он ни расставался с каучуковым мячиком, и при любой свободной минуте отрабатывал хват и отскок от стены, а перед сном ментально проигрывал уклоны, блоки и выпады.

К концу месяца Славный смог удивить всех. Его движения стали собраннее, а удары — тяжелее. Омут решил обкатать его в спарринге и вывел на ринг Прута — хоть и самого неопытного из бойцов, но крупного и на полголовы выше юноши.

— Вижу, не такой уж ты и безнадежный, — басом проговорил Омут, подзывая Славного жестом. — Посмотрим, что впиталось.

— Работаем вполсилы, — бросил Прут, скупо кивнув и стукнув кулаком о кулак Славного. — Хотя ты можешь не сдерживаться.

— Начали!

Резкий выпад не дал Славному даже опомниться: захват руки, быстрый разворот — и бросок через бедро. Прут едва скрывал довольную ухмылку, готовый поиграть с новичком как кот с бумажкой.

— Хороший бросок. Чистый, — констатировал Омут. — Встали!

К удивлению отряда, Славный не стал спешно подниматься. Он лишь приподнялся на одно колено, плотно прижал открытую ладонь к деревянному настилу ринга и на мгновение прикрыл глаза.

— Это что еще за танцы? — усмехнулся Прут. — Если кланяешься, то немного не так.

Прут взглянул на наставника. Омут лишь уныло кивнул, лишний раз убедившись в своей правоте — толку от юнца всё равно не будет:

— Завершай, и переходим к общему комплексу.

Изображая вальяжный, комичный танец, Прут двинулся на соперника, намереваясь быстро заломать его на забаву окружению.

Славный сработал на опережение. Увернувшись от размашистого выпада, он скользнул вниз, перекатился к самым ногам Прута и низкой подсечкой под колено свалил ошеломленного парня на пол.

Прут грохнулся на доски так, что из него выбило дух. Улыбка мгновенно слетела с его лица, сменившись злостью — проиграть новичку на глазах у всех было стыдно.

Не давая ему опомниться, Славный тенью зашел за спину противника. Его глаза были слегка приоткрыты, но взгляд казался пустым, затуманенным и расфокусированным — Славный смотрел не на Прута, а словно сквозь него, цепляясь исключительно за микровибрации досок под ногами.

Он не стал сцеплять пальцы в замок — в грубой силе состязаться бессмысленно. Вместо этого Славный жестко впечатал предплечье в сонную артерию Прута, а второй рукой зафиксировал затылок, мгновенно выходя на плотный удушающий. Прут дёрнулся, попытался сбросить парня, но Славный словно загодя считывал каждое смещение его центра тяжести и гасил любые попытки вырваться на корню.

— Тап! Тап! — Прут отчаянно забил ладонью по полу, хрипло хватая воздух.

Славный тут же разжал захват, отскочил назад и наконец распахнул глаза. В зале повисла звонкая тишина. Сослуживцы, секунду назад готовые хохотать над «танцами» новичка, в шоке переглядывались.

Омут медленно подошел к лежащему Пруту, помог тому подняться и перевел долгий, тяжелый взгляд на Славного. В этом взгляде больше не было пренебрежения.

— Это... что сейчас было? — прокашлялся Прут, потирая шею. — С закрытыми глазами? Ты шутишь?

— Каучуковый мячик, — спокойно ответил Славный, вытирая пот со лба. — В нем весь секрет.

Омут пропустил его отговорку мимо ушей. Он шагнул ближе, нагнулся и въедливо посмотрел на влажный след от ладони Славного, оставшийся на досках.

— Мячик, значит... — тихо пробасил тренер, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на уважение. — Встать в строй! Надеюсь, это не простое везение, и ты еще покажешь себя.

Позже, когда зал опустел и они остались один на один, Омут не выдержал: — Что это за стиль нижнего боя? Интересные элементы... Но почему ты работаешь почти вслепую?

Славный на секунду задумался, подбирая слова: — Я просто собираю крохи чужого дыхания. Зрение порой отвлекает, сбивает фокус. Когда человек замирает в темноте, ему кажется, что он исчез. Но его сердце продолжает колотить по грудной клетке, как испуганная птица по прутьям. В пустой комнате этот стук кажется оглушительным — громче любого крика. А внутренности... они тоже могут многое поведать, если уметь слушать.

Владение холодным и стрелковым оружием, как и рукопашный бой, набирали высоту. Славный рос буквально на глазах. Его фантастическая способность концентрироваться сыграла в этом огромную роль: арбалет, рука, взор и цель сплетались в один тугой узел, не оставляя промаху ни единого шанса. Порывы ветра он считывал по шуршанию пыли на настиле, а расстояние до мишени будто само поднимало оружие на нужный угол.

Клинок в его ладони пел — Славный ощущал его стальное острие как продолжение собственного тела, растворяясь в бою целиком и без остатка.

В стратегии и тактике выживания он и вовсе давал фору любому. В командных учениях каждый отряд мечтал видеть юношу в своих рядах: Славный словно насквозь видел, где затаился противник, чем поражал сослуживцев и вызывал слишком много лишних расспросов. Чего больше всего боялся Вальд, то и случалось — слухи о необычном, почти всевидящем парне в рядах сыска начали медленно просачиваться на гражданку.

Но эти недели пролетели не только в тренировках. Вальд намеренно не привлекал его к мелкой текучке, чтобы лишний раз не светить парня. А вот крупное дело, куда требовался уникальный дар Славного, за этот месяц выпало всего одно.

В тот день Славный в очередной раз перебирал и сортировал улики на складе. Седыш то ли искренне считал, что совершенству нет предела, выдумывая все новые способы маркировки и хранения, то ли просто пытался научить новичка настоящей рутине, чтобы тот не сидел без дела. Как бы там ни было, на исходе третьей недели эту нудную работу разорвало в пух и прах.

В управу Приказа вошли мужчина и женщина. У них были опухшие от слез глаза, а сами они пошатывались от дикого недосыпа и горя.

— Наша доченька… Селена… пропала, — всхлипнула женщина, едва держась на ногах. — Со вчерашнего утра её не видели! Ей ведь только тринадцатый год пошел… Сутки не спим! Всех обошли, кого можно, соседи тоже подключились, но толку — пустота!

Вальд медлить не стал. Он лично принял заявление, и уже через полчаса карета сыска мчала по адресу убитых горем родителей. Вместе с Вальдом поехали двое экспертов и Славный. Напарникам Вальд вскользь пояснил, что парень из отдела улик отправляется «учиться боевой работе на практике», хотя экспертов это объяснение нисколько не убедило.

Дом оказался небольшим, но опрятным, на самой окраине ремесленного квартала. Пока эксперты дотошно осматривали комнату пропавшей девушки и проверяли окна, Славный и Вальд стояли рядом с матерью.

Вальд расспрашивал обо всем, въедливо фиксируя любую мелочь, способную зацепить след.

— У девочки есть какие-нибудь хронические заболевания?

— А это-то зачем?! — вспылил отец, потерявший остатки терпения. — Как это поможет её найти?!

— Если спрашивают, значит нужно, — укоризненно остановила его жена и снова зарыдала. — Дыхание у неё слабое… Задыхается она, когда всё цветет! А сейчас как раз пора… Бедная, бедная наша девочка! Как она там без помощи, без лекарств?! Вы же найдете её, правда?..

Славный не перебивал — он слушал. Частое, сопящее дыхание женщины, легкая дрожь в её пальцах, характерная неровность шага. Затем так же чутко и коротко «считал» отца.

Когда они выходили на улицу, Вальд тихо спросил, идя вполшага: — Есть что-нибудь?

Славный едва заметно кивнул: — У матери очень узнаваемый ритм. Если дочь хоть немного на нее похожа — я смогу ее отличить. Но только если окажемся достаточно близко. А вот болезнь дыхания… это сильно облегчает задачу. Хрип при цветении ни с чем не спутаешь.

Остальные эксперты задержались у дома — собирать улики и опрашивать соседей. Переглянувшись, один из них проворчал другому: — Годами Вальд на оперативку не выезжал, а тут зачастил. Да еще и мальчишку этого из архива за собой таскает. Неспроста всё это…

Не обращая внимания на шепотки, Вальд и Славный сели в карету. Наконечник трости привычным движением опустился в специальное технологическое отверстие в днище, с тихим стуком уперся прямо в камень мостовой, и юноша замер, погружаясь в гул города.

— Я слышу похожие звуки, — через несколько минут произнес Славный, не открывая глаз.

Вальд тут же оживился: — Направление? Фиксируем и сразу на следующую точку. Работаем по старой схеме!

— Немного сложнее, — нахмурился парень. — Город шумит. Я слышу не меньше десятка похожих тяжелых вдохов.

— Значит, фиксируй все направления подряд! Попотеем, но свяжем сетку.

Векторы с первой точки были пронумерованы и скрупулезно описаны в блокноте. Вальд дал короткую команду кучеру, и карета помчала ко второй позиции — на другой конец района, чтобы скрестить засечки.

На новой точке наконечник трости снова уперся в мостовую. Славный замер, отлавливая продолжение каждого из ранее записанных звуков и вычерчивая вторую сетку линий.

На карте, где лучи от первой и второй точек пересекались, Вальд один за другим выставлял жирные крестики. В итоге получилось десятка два адреса — именно там Славный засек нужное сочетание легкого девичьего организма и тяжеловатого дыхания.

— Ну что же, — Вальд свернул испещренную пометками карту и утер пот со лба. — Список есть, теперь попотеем. Разошлём людей по адресам сразу, чтобы проверить все точки.

Карета на предельной скорости помчалась обратно в управу — снаряжать группы и рассылать сыщиков по списку.

Людей критически не хватало, на каждый отряд выпадало по несколько точек, поэтому поиски растянулись на долгие часы. Больше половины адресов уже успели прочесать, когда на одной из окраинных точек наконец улыбнулась удача.

Селену нашли в закрытом доке возле самого причала — связанную и уже готовую к отправке на невольничьих кораблях в дикие земли. В подвале дока пленниц оказалось шестеро, самого разного возраста. Похитители обычно работали осторожно, выбирая жертв из неблагополучных семей, где родители спохватывались не сразу, привыкнув, что дети неделями пропадают на улицах. Но в этот раз работорговцы дали фатальную осечку: Селена оказалась слишком красивой, и они решили рискнуть.

Благодаря дару Славного и оперативной работе Приказа целая отлаженная сеть, живших на доходы от продажи людей, была обезврежена и отправлена на каторжные рудники. Это была не горста отморозков, а целая сеть со своими законами. И почему их не могли взять за долгое время существования, оставалось загадкой, разгадка которой стала бы главным достижением сыска.

Месяц Светлояра заканчивался. Он был для Славного первым таким выматывающим и полным событий. Юноша ощущал глубокую усталость, но воспринимал её впервые как приятную негу — как настоящее удовлетворение от прожитых дней. Славный с трудом поднялся по ступенькам.

Родители его ждали. Поужинав, он пошел в свою комнату. Славный опустился прямо на деревянный пол возле стены, прислонился затылком к прохладным доскам и закрыл глаза.

Перед глазами плыли события прошедшего месяца, и он чуть не уснул прямо сидя на полу — тело отказывалось встать и дойти до кровати. Ощущение, что он нужен этому городу, по-настоящему, по-серьезному, наполняло его до краев. И если бы сейчас в дверь постучал Вальд, позвав на выручку обиженным, ограбленным или похищенным — Славный нашел бы в себе силы для этого рывка. Но сделать пару шагов и раствориться в мягкой перине было выше его сил.

И вот он снова услышал этот звук.

Глубоко внизу, под фундаментом дома, сквозь толщу земли и каменных плит снова прошла та самая чужеродная, ледяная волна. Тот самый незнакомый голос. Славный вздрогнул. Это нарушало все правила его мира! Он привык сам искать и слушать источники звука сквозь расстояния и поверхности, а тут голос нашел его сам. И где находился сам источник — нащупать было невозможно. Звук отзывался везде: закипал в ступнях и гулом поднимался в самую голову. Тогда, на улице, Славный не придал этому значения, списав всё на усталость и слуховые галлюцинации. Но теперь он был всерьез озадачен. И испуган.

Юноша замер, прекратив дышать.

Из самого настила, прямо сквозь дерево и кости черепа, тихо, почти на грани восприятия, прошелестел далёкий, сухой и тяжелый шепот:

— Я тебя слышу. А ты меня?..

Звук растаял, оставив после себя лишь мёртвый, равнодушный гул мостовой. Славный сидел на полу в полной темноте, чувствуя, как по спине стекает липкий холодный пот.

Глава 10. Песня бездны

Тимон проснулся с тяжелой головной болью: веселительное капитана оказалось крепким, а пьянящий хмель не прошёл даром. Хороший, глубокий глоток ледяной родниковой воды из фляги немного освежил гудящую голову, но даже эти мелкие неудобства не могли испортить ему отличного настроения.

Выбравшись из густой тени мёртвого сухостоя, Тимон неторопливо поплёлся к месту ремонта. Он даже не замечал, как из-за вывороченных прибрежных коряг за ним пристально наблюдает Гарна.

Воровской глаз хитрюги сразу зацепился за мешок, который глухой дед так судорожно прижимал к боку. В голове Гарны мгновенно созрел план — и для этого дела ему снова нужен был Метиз.

Главный картограф волнохода в своё время был нескончаемо рад, когда к нему пришёл устраиваться этот с виду неопрятный, с колючей щетиной юноша.

Зная опасный маршрут исследовательской экспедиции, старый напарник картографа наотрез отказался от похода, и найти замену перед самым отплытием было не так-то просто. А Гарна уверенно взял грифель и без единой ошибки набросал подробную карту институционального квартала и прилегающих вод. Этого было более чем достаточно — его тут же приняли в штатный состав.

Узнав о свободных вакансиях, Гарна быстро пристроил и своего дружка Метиза — ассистентом лаборанта: таскать тяжелые ящики с реактивами и мыть колбы, что было совсем не по чину матерым академикам.

Недели три назад они вдвоем провернули верное, как им казалось, дельце в порту. Но городской Сыскной Приказ неожиданно проявил прыть, и опытные ищейки стали слишком близко подбираться к их хвостам. Эта экспедиция на волноходе оказалась для напарников спасительным кругом.

«Пока качаемся на волнах, — рассуждал про себя Гарна, — следы затрет солёная вода, а сыщики в конце концов похоронят дело в стопке таких же безнадежных висяков».

И тут глухой Тимон со своей таинственной поклажей разогрел нездоровый азарт у этих двух пройдох.

— Мой нюх меня ещё ни разу в жизни не подводил, Метиз, — шептал Гарна, пока они вместе с матросами устанавливали тяжелые домкраты у поврежденного плавника. — Не простая сумка у этого глухаря. Ой, не простая. В ней явно не капитанское пойло.

— Согласен, — тихо отозвался Метиз, озираясь по сторонам. — Раньше я не видел, чтобы он так дрожал над своей торбой.

— Да они с капитаном как два коршуна над ней склонялись! — продолжал Гарна. — Неспроста.

— А если там пирожки? — пошутил Метиз.

— Тогда сытыми сойдем на берег, — коротко рассмеялся Гарна, но тут же нахмурился и стал серьезным. — Нет. Там что-то по-настоящему ценное. Оно зовет к себе — аж до зуда в самом позвоночнике. Чуйка у меня перед хорошим кушем. Помнишь, когда эти умники-академики вместе с Хорстом праздновали отплытие в каюте?

— Тебя картограф гонял с планшетами. Помню.

— Вот именно! — прошептал Гарна, прищурившись. — Я как раз был там, приносил эти чертовы карты. Капитан тогда залез в свой схрон за бутылкой. Он там хранит свое добро, сдается мне, вот там он и запрет мешок глухого, а ты взломщик знатный.

***

Вода вокруг острова Вайр-Шелл очистилась от маслянистого налета, и прозрачные волны снова звонко зашуршали по гальке. С него будто сняли огромный, глушащий все звуки купол: голоса людей зазвучали естественно, и команда заметно воспрянула духом.

Пока волноход приводили в порядок силами умелой ремонтной бригады из матросов, ученые изучали берег, с изумлением отмечая его медленное, но явное преображение. Они строили самые невероятные гипотезы. Но если бы они знали истинную причину гибели и неожиданного «возрождения» острова, если бы ведали, что виновник всего этого кошмара спокойно лежит в сумке у Тимона... Они бы заставили выбросить артефакт в океан и лично кинулись помогать матросам, лишь бы побыстрее покинуть это проклятое место.

Как бы то ни было, к концу второго дня отремонтированный волноход снова прорезал морскую гладь, почти бесшумно гоня волну позади себя.

— Видел, как эти крысы устремились в каюту? — шептал Гарна, смотря в одну точку с глубоким прищуром. — Надо заранее разобраться с замками и прощупать поклажу.

— Подготовить пути отхода и лишний раз не светиться? — задал риторический вопрос Метиз. — Ты всегда был силен в этом.

— Бывают и сбои, Метиз, — даже не шевельнулся Гарна. — Если бы у меня не было промахов, ты бы сейчас не мыл пробирки, а я не точил карандаши. Но удача на нашей стороне, и я уверен: не просто так нас закинуло на эту посудину. Ждем подходящего момента и действуем без промедления.

И этот момент настал. На третий день пути капитан Хорст вместе с Тимоном поднялись на верхнюю палубу. Тимон стоял у поврежденного плавника, который демонтировали, заменив на новый из запасного склада. Капитан стоял рядом и терпеливо, с помощью жестов и коротких записей на грифельной доске, что-то ему объяснял. Они были полностью поглощены разговором. Вся остальная команда разбрелась по текущим делам, а профессора ушли с головой в изучение собранных с острова образцов.

Пройдохи были полностью предоставлены сами себе.

— Погнали. Идеальный момент, — Гарна толкнул Метиза в бок, и две тени скользнули вдоль борта.

Они бесшумно поднялись по узкому трапу к корме и замерли у капитанской каюты. Метиз достал из рукава тонкую стальную спицу, пару секунд поковырялся в замке, и тяжелая дубовая дверь с тихим щелчком подалась внутрь.

Внутри пахло старой кожей, сухими чернилами, дегтем и выдержанным спиртом. Гарна остался у полуоткрытой двери, чутко прислушиваясь к звукам на палубе — на случай провала у него уже была заготовлена хитрая отмазка.

— Давай, — скомандовал он едва слышным шепотом. — Справа от стола панель. Подковырни её.

Метиз поддел ногтем резную плашку. За ней оказалась не просто ниша, а небольшая железная дверца с тугой замочной скважиной. Хорст запирал свои тайны на совесть.

Орудуя отмычкой почти вслепую, Метиз покрылся мелким потом: лезвие чуть не сорвалось, но на третий раз внутри механизма что-то мягко звякнуло. Заслонка поддалась.

— Старик умеет прятать, — с уважением просипел Метиз, заглядывая внутрь. — Тут пара бутылок, кошель с изумрудами и... мешок глухого.

— Не копайся! — огрызнулся Гарна. — Проверь, мешок и сваливаем!

Метиз нащупал стягивающий шнурок и развязал узел.

— Булыжник какой-то... смотри, — пробормотал он и глупо запустил руку прямо внутрь, чтобы вытащить камень и показать напарнику.

В следующее мгновение Метиз с диким удушливым хрипом отдёрнул руку и второй пятернёй судорожно зажал себе рот, чтобы не взвыть на весь корабль. С его кисти струями хлынула алая кровь — двух пальцев будто и не было, их срубило ровным, леденяным срезом. Взгляд, полный дикого отчаяния и боли, уставился на Гарну.

Гарна уже открыл рот, чтобы прошипеть, что по воровскому кодексу он уносит ноги, а Метизу придется сдаваться самому...

Но в этот миг Кристалл запел.

Из глубин потайного сейфа вырвалась низкая, вибрационная нота, от которой каюта резонировала, как внутренность колокола. У Метиза на висках мгновенно вздулись и почернели вены, а капилляры в глазах с треском полопались, застлав взор сплошной кровавой пеленой. Он слепо взмахнул руками, окропляя стены алой брызгающей взвесью, и замертво сполз на пол.

Гарна сжимал голову обеими руками, отчаянно пытаясь заткнуть уши, но звуковая волна не ведала преград. Он скрючился, бился в конвульсиях на паркете, пока из его рта шла кровавая пена, и спустя пару секунд навечно затих.

В тягучей мелодии Кристалла слышались тихие, будто пришедшие из бездонной глубины голоса, читавшие заклинания на незнакомых языках. Артефакт вибрировал, и эта звуковая волна входила в резонанс со всем «Серебряным Ветром». Пели шпангоуты, гудели металлические переборки, зашипела обшивка — судно дрожало, словно в лютом ознобе.

Волна этой песни, как ментальное цунами, накрыла палубу.

Капитан Хорст на полуслове выронил мелок. Его глаза мгновенно заволокла белая, мутная пелена. А кок, только что разделывавший на кухне мясо, блаженно улыбнулся и с размаху всадил тесак в собственную руку, больше не видя разницы между собой и тушей.

За запертой дверью каюты, где быстро коченели трупы двух воров, рождалась та самая «Песня Бездны». Песня, которая прямо сейчас превращала всю команду в безумный, идущий на смерть хор, оставляя глухого Тимона единственным живым свидетелем этого кошмара.

Глава 11. Двойная наживка

Месяц Мрака наступал тяжелыми шагами. Он будто придавил своим увесистым телом остатки света, что в конвульсиях вырывался то из окон, освещенных кристаллами, то со вспышками молний. Тучи стремились к земле, четвертые сутки изливаясь потоками ливня. Холодный ветер с моря гнал по улицам мокрую листву и двигал по сопкам темные валуны туч. Солнце окончательно сбежало в последние часы своего господства.

Старый невзрачный дом из серого камня был надежным укрытием для Невзора, сидевшего в полной темноте. Никто бы не заподозрил, что под этой перекошенной крышей скрываются помещения, достойные самих Хранителей, а сам хозяин — теневой правитель города, держащий в кулаке весь преступный мир.

Его сухая ладонь лежала на холодном медном шаре — одном из трех, что возвышались на толстых стальных штырях, уходящих глубоко в толщу земной породы. Второй шар был выточен из черного вулканического камня, третий — из белого пористого известняка.

Это была его паутина. Через стальные вены дома к Невзору стекался весь Прибрежный: стук колес, шарканье сапог, обрывки пьяных разговоров и далекий, тяжелый шум порта... Медь несла гул улиц, известняк предательски шептал о чужих тайнах, а черный камень держал связь с глубинным гулом земли.

И именно через черный камень он уловил вибрацию, сродни своей. Будто он слышал сам себя, но это был чужой, чистый всплеск! Значит, в городе есть кто-то еще с таким же даром. Невзор на мгновение замер. Если привлечь этого незнакомца, если работать с ним в паре — их влияние может выйти далеко за пределы портового города и накрыть целую страну!

Прижав ладонь плотнее к камню, Невзор отправил обратный, жесткий импульс в толщу мостовых — слепой сигнал-проверку для того, на той стороне. Если тот действительно такой же, он поймает эту вибрацию.

Но поиски незнакомца Невзор оставил на потом. Пока нужно было решить другую, более насущную проблему.

— Ты клялся, мы неуязвимы, — подал голос Цепной, глава клана торговцев людьми.

Он был единственным из всех главарей, кто имел прямой доступ к хозяину. В свое время, когда ростовщики плели заговор против новоиспеченного хозяина, они не верили в его способности и считали их глупыми слухами. Заговорщики пытались перетянуть Цепного на свою сторону, но тот отказался. Невзор всё это слышал через камень и с тех пор доверял только ему, сделав своим тайным связным. А Цепной тогда лично решил вопрос: собственноручно пустил двух братьев-ростовщиков на корм прибрежным рыбам, а на их место поставил своего проверенного человека.

— Ты сомневаешься? — не открывая глаз и не убирая руки с шара, возмутился Невзор, а свободную ладонь сжал в кулак. — Вальд у меня давно вот где. Видимо, старик где-то раздобыл новые технологии сыска. Раньше они собирали лишь крохи — мелких грабителей да уличные шайки. Мне даже слушать их не было смысла, вот я и не заглядывал в его пыльные архивы...

— Всех моих верных людей повязали, — Цепной отхлебнул из фужера эля. — Работать не с кем. Тревожит меня это. Пока всё вернется в прежнее русло... потеряем слишком много.

— Я знаю. Не будоражь мне нервы, сам на пределе, — сухо отрезал Невзор. — Я выясню, в чем дело. И впредь мы будем пресекать любые поползновения до того, как они успеют об этом хотя бы подумать. На корню рубить будем, еще в мыслях. Я тебе ручаюсь.

Невзор снова плотнее прижал сухую ладонь к медной поверхности шара, жадно вслушиваясь в стены Приказа. Казармы и кабинеты гудели как улей: стражники вовсю обсуждали успешную облаву, составляли протоколы и допрашивали людей Цепного. Но чем дольше Невзор ловил этот шум, тем сильнее закипал внутри. Он перерыл всю эту болтовню до последнего слова, но так и не услышал главного. В конце концов Невзор вспыхнул:

— Ни слова! Ни единого намека на то, как эта ищейка вышла на тебя! — он был в бешенстве. Схватив бутыль так, что с треском хрустнули суставы на пальцах, Невзор сделал добротный глоток прямо из горла.

— Совсем ничего?.. — тихо переспросил Цепной.

— Уйди. Выясню — ты узнаешь первым.

Цепной поспешно покинул дом. Невзор же не успокоился, пока полностью не опустошил бутылку. Он откинулся в кресле, а в голове упрямо крутился один и тот же вопрос: как Вальд сумел найти девчонку? Как вышел на доки, и почему он, Невзор, не услышал об этом ни единого слова?

Сморенный хмелем и усталостью, он задремал, и перед его закрытыми глазами поплыли образы прошлого...

Заговорил он рано. Родители искренне радовались, считая, что в семье растет гений. Но секрет был лишь в его способности слышать. Чужая речь вливалась в него непрерывным потоком со всех сторон: через доски пола, через стенки детской кроватки — отовсюду, чего касалось его тело.

Он рос в одном из гнилых кварталов Нижнего города. Погрязшего в нищете мальчишку разъедала жгучая зависть к тем, у кого была чистая одежда и красивые игрушки. В нем копящимся ядом росло желание вырваться из этой трясины. Маленьким он не понимал, что другие люди не умеют так слышать. А когда подрос — осознал, что этот дар и есть то самое оружие, которое поможет ему подмять под себя тех, кто стоит выше. Или хотя бы унизить их.

Невзор стал знать слишком многое об окружающих и пользовался этим на полную силу. Он втайне наслаждался, стравливая взрослых между собой с помощью вовремя подброшенных обрывков чужих тайн. Сверстники быстро подчинились ему — искусный шантаж ломал любых задир. Вычисляя мелких воришек, он обложил их данью. Еще до совершеннолетия его панически боялся весь квартал.

Повзрослев, Невзор начал продавать секреты ворам и контрабандистам. Мир криминала быстро закрутил его. Вскоре он уже сам решал, кому жить спокойно, кого выпотрошить, а кому — навсегда исчезнуть в темноте.

А ныне он — настоящий, невидимый хозяин Прибрежного, держащий на жестком поводке четыре сокрушительные силы: работорговцев — самый прибыльный и грязный клан; контрабандистов — хозяев портового трафика; ростовщиков — ненасытных клещей, пьющих кровь из купцов и мелких чиновников; и «Чистых» — тех, от чьих рук люди исчезали бесследно и навсегда...

***

На следующий день лужи в дворах за квартал до сыскного Приказа чавкнули и рассыпались брызгами по сторонам, и обратной волной сомкнулись на остановившиеся колеса небольшой кареты. Капли барабанили по матерчатой крыше, будто просясь в помещение, но они были непрошеные гости.

— Старина Вальд, — криво ухмыльнулся Невзор. — Послушаю, чем ты дышишь. Скормим наживку, а там посмотрим.

— Жду хороших новостей, — раздался из темного угла голос Цепного.

Потеря прибыльного дела — не так страшно, все восстановится и наверстается, но Невзор считал это личным поражением: ни одного провала, и тут удар по его репутации. И он решил лично это исправить.

Цепной нашел двух отморозков, что не стоили даже легкого кивка головы — тех прыщавых гопников, которых пускали в расход ради общего дела. Он дал им наводку на дом Невзора, и они с его поддержкой и с поддержкой самого хозяина ограбили его, умыкнув ценную реликвию. Они праздновали на тайной квартире удачу, мечтая, куда потратят вырученные деньги, ведь сам Цепной заверил их, что на эту вещь есть покупатель и они будут купаться в изумрудах.

Через некоторое время в Сыскной Приказ зашел невысокий, сутулый мужчина с крючковатым носом, ничем не примечательный. С него стекала ручьями вода.

— Мне нужно к магистру сыска, — как можно дружелюбнее сказал он на проходной. — Дело личное.

Стражник окинул неприглядного посетителя быстрым взглядом и уже собрался отправить его в общий зал к канцеляристам. Но сутулый нагнулся ближе и шепнул пару слов о крупном меценате и тайной просьбе к самому главе Приказа, пообещав щедрое пожертвование на нужды службы. Дежурный смерил его подозрительным прищуром, но наверх всё же поднялся. Вернулся он быстро и сухим кивком указал на лестницу: «Второй этаж, прямо по коридору».

— Я вас приветствую, — осторожно зашел в кабинет к Вальду Невзор, после робкого стука и отзыва «Войдите!». — Я наслышан очень много хорошего о вас и что вы настоящий профессионал, каких не сыскать…

— Любезности оставим на потом, — отрезал Вальд. — Что у вас за дело, по которому нужна моя личная аудиенция?

— Вчера вечером я отсутствовал дома, — замялся Невзор. — Был у женщины. Сами понимаете, я человек одинокий.

— Ближе к делу.

— А когда вернулся домой, то дверь была открыта. Меня ограбили.

— А от меня-то вы чего хотите? Я вас направлю к хорошему следователю, все ему расскажете, оформите заявление, все по протоколу.

— Понимаете... Дело очень деликатное. Я человек маленький и живу скромно. Отец у меня был богат, и мы из поколения в поколение передаем реликвию, ей цены нет. В банке у меня хороший счет, осталось по наследству, но я бы все отдал за эту вещь. Не хочу афишировать ее существование, много коллекционеров откроют на нее охоту, придут, грохнут и заберут вещь. Мне очень страшно.

— В любом случае, какое бы дело деликатное ни было, надо оформить и подключать следствие, я тут бессилен.

— О ваших способностях в последнее время не говорят лишь столбы. Чистите город как никогда ранее. Поговаривают, у вас новые технологии в поисках. Может, все-таки не афишируя это дело как-то решим? А я в свою очередь потрачу часть состояния на благо сыска: новую мебель закуплю, где нужно ремонт сделаем.

Невзор подошел ближе, облокотился о дубовый стол рукой и наклонился к Вальду, чтобы предложить щедрую спонсорскую помощь. И тут он резко поперхнулся и, замолчав на полуслове, присел на стул.

— Что с вами? — забеспокоился Вальд. — Нельзя же так убиваться за вещь, какая бы она ни была ценная, здоровье дороже. Новые технологии — громко сказано, по старинке все, ногами и мозгами. Как вы себе это представляете? Мы с вами в паре занимаемся поисками? Как ни крути, а надо оформляться. Постараемся вести следствие профессионально, не афишируя. Единственное обещаю: имя хозяина останется в этих стенах.

— Я понял... Благодарен, что уделили мне время. Завтра с утра и оформлюсь.

Спускаясь по лестнице к выходу и держа в руке выписанный пропуск, он столкнулся плечом с рядовым чиновником сыска. Это было видно по его фигуре, нарукавникам и кипе папок. Невзор так торопился, что удар плечом вышел ощутимый, и ворох бумаг рассыпался по полу. Извинившись, он было двинулся дальше, но в глазах блеснула лисья искорка, и он кинулся помогать собирать документы.

— Вы меня уж извините, — суетился он, заискивающе глядя искоса и мастерски изображая неуклюжего и виноватого до кончиков волос. — Ловкости мне не занимать!

— У меня вечно так, — сказал Вереск. — Даже если бы вы не шли рядом, я всё равно рассыпал бы их. По-другому не бывает. Только не со мной.

— Это полностью моя вина, молодой человек. — Невзор внимательно всматривался в него, стараясь уловить: а вдруг это судьба и он столкнулся с искомым? Но эту мысль он тут же отбросил. Не тот формат. Слухач, если и работает тут, явно должен быть в почете. — Дождь такой, что камни размокают.

— И не говорите. Хорошо, сменная одежда у меня тут, а то промок до нитки, пока дошел.

— Как же вы так? А плащ, карета?

— Да плащ-то есть, просто далеко идти, а карета не по карману.

— Я знаю, как загладить вину перед вами! Я, молодой человек... как вас?..

— Вереск.

— У меня личный кучер и карета, я вас после работы довезу до дома. С ветерком! — добро посмеялся Невзор. — Хотя нет, с ветерком не получится — по течению.

— Да что вы, не стоит... — но глаза у Вереска загорелись: грести по лужам ему ох как не хотелось.

— Я настаиваю. Во сколько вы заканчиваете? Вот к этому времени и подъеду. Мне это только в радость — с умным человеком пообщаться. Я-то одинок, живу как сыч, одно развлечение — за языками пламени в камине наблюдать.

Невзор поспешно шагнул в стену дождя, шагая быстро и не обращая внимания на то, что от неосторожности ноги совсем промокли.

— Планы меняются, — выдохнул он застывшему в ожидании новостей Цепному, едва закрыв за собой дверцу кареты. — Твои прыщавые пусть еще поживут на свободе. Вещь верни, как — сам знаешь, без лишних вопросов. Дело не в технологиях. Надо проверить кое-что. Гони в таверну! Подкрепимся, до окончания рабочего дня время есть. А дальше я один, чтобы не смущать собеседника.

***

Как Невзор и ожидал, Вереск, не привыкший к вниманию к своей персоне, буквально сиял. Его даже не надо было особо расспрашивать — он сам говорил без остановки. Хитрецу оставалось лишь изредка направлять диалог в нужное русло: кто устроился в Приказ в последнее время и что за новые методы сыска у них появились. Конкретных деталей архивариус не знал, но, сложив кусочки из его сбивчивых рассказов, Невзор, обладая острым аналитическим умом, натренированным на интригах и манипуляциях, пришел к четкому выводу: парень по имени Славный и есть тот самый, способный слышать сквозь пространство.

Не откладывая дело в долгий ящик, он вечером явился в шикарную квартиру Цепного и дал прямое распоряжение — выудить всю подноготную про этого новенького работника.

Жена Цепного случайно услышала край разговора, когда разливала чай мужу и гостю:

— Вы сказали... Славный?

— Я же просил тебя, Гнория, — Цепной мягко положил руку на предплечье жене. — Когда у меня важные разговоры, вести себя...

— Подожди, — остановил его Невзор и повернулся к женщине: — Чай у тебя изумительный... Я всегда удивлялся: вроде всё то же самое, а такого аромата у себя добиться не могу. А почему ты спросила? Имя Славного тебе о чем-то говорит?

— Кто же его не знает? Вот даже вы о нем говорите. В свое время много моих знакомых побывало у него. Но, к сожалению...

— О чем сожалеешь?

— Да вы и сами, наверное, знаете... Потерял он свой дар. Перерос.

— Ты права, милая Гнория, — сочувственно покачал головой Невзор. — Такие способности... и на тебе. Скольким бы он еще помог!

— И не говорите, моя знакомая...

— Давайте встретимся на выходных, — мягко перебил ее Невзор. — Посидим за хорошим столом, давно не общались. А сейчас у нас тут важный разговор.

— Отличная идея! Все-все, я ушла, не мешаю...

Когда женщина вышла, Невзор сощурился и, глядя в сторону, тихо произнес:

— Потерял... — Он медленно опустил чашку на блюдце, и в его глазах вспыхнул сухой, опасный огонь. Невзор криво ухмыльнулся: — Очень удобно! Работает под прикрытием, значит. Ну, Вальд, удивил... А он не так прост, как кажется, раз у него такой кадр в штате, и ни слуху ни духу об этом!

Невзор повернулся к Цепному:

— Ты профессионал. Думаю, тебе не составит труда устроить нам встречу. У меня в подвале. И чтобы ни один волос с его головы не упал! Ты понял?

— Будет сделано.

— Потолкуем... Но если что-то пойдет не так — рыбы в порту будут долго сыты.

Глава 12. Биение под сухой коркой

На второй день полноценный отдых и сытная еда наконец поставили Тимона на ноги. С Освальдом — капитаном «Трёх китов», главного торгового волнохода, ходившего под гербом Остиона, — они уславливались вечером поговорить о насущных делах в его каюте, без посторонних глаз. А пока глухому матросу дали добро забрать личные пожитки с «Серебряного Ветра» и предоставили самому себе — привыкать к новому судну и его устоям.

Оба волнохода шли в глухой сцепке. «Ветер» решили полностью изолировать для расследования Сыскного Приказа, поэтому Тимона пустили на мёртвый борт строго под присмотром конвоира. И хотя бывалый моряк провёл на нём не один месяц, приказ был чётким: забрал шмотки — и ни минутой дольше.

Между бортами ещё с момента первой швартовки оставалась натянута тяжёлая штормовая сходня. Деревянный мостик со скрипом гулял на канатах, отзываясь на каждую волну. Тимон уверенно ступил на набитые рейки. Поручни из толстого пенькового каната привычно легли в мозолистые ладони — через них он ловил сухую, мёртвую вибрацию заглохшего «Серебряного ветра». Сзади, чеканя каждый шаг, за ним молча прошёл конвоир.

Но перед Тимоном стояла куда более опасная задача. Личные вещи волновали его мало — пары старых штанов и смены белья не жалко. Главное скрывалось в капитанской каюте, в запертом тайнике Хорста.

Тимон умел считать дни и не строил иллюзий. «Серебряный ветер» перестал быть его домом, а на «Трёх китах» глухой калека долго не продержится — выбросят на берег в первом же порту, и крутись как хочешь. Кристалл был его единственным страховым капиталом. Непонятная, опасная, но явно чертовски ценная штука. За такую вещь любой знающий перекупщик отвалит столько золота и изумрудов, что хватит на тихую, сытую жизнь до конца дней. Оставалось только одно: забрать своё, не попавшись конвоиру.

— Ты давно тут служишь? — спросил Тимон сопровождающего, едва они ступили на «Серебряный ветер».

Старику нужно было сразу вбить в мозг молодого матроса простой расклад: перед ним безобидный, словоохотливый «свой парень», которому не доверять — последнее дело.

— Можешь не отвечать, я глух, но разговорчив.

Конвоир замер у самого края сходни. Парень нервно переминался с ноги на ногу, озираясь на мёртвую палубу. От заглохшего судна всё ещё веяло сырым духом острова, тленом и дурным предзнаменованием. Входить в тёмное, скрипящее чрево корабля-призрака парню явно не хотелось. Он неопределённо покачал головой и растопырил два пальца.

— Два года? — Тимон состряпал удивлённое лицо. — Так ты из звания мальков перешёл в полновесные рыбины ещё год назад? Значит, уже обтёсан штормами и приглажен заморским светилом.

Тимон смерил его привычным, цепким взглядом. За годы глухоты он научился читать людей по ужимкам и дрожи в пальцах лучше, чем по словам.

— Вижу, ты тоже не в восторге, что разделяешь это мрачное посещение со мной, — продолжил Тимон с наигранно-испуганным видом. — Смерть, кровь кругом, мёртвые лица моих товарищей... Могу я тебя попросить? Я подробно объясню, где моя каюта, а ты сам заберёшь мои вещи. Меня от одной мысли мутит этот мёртвый... уже давно не серебряный, а смердящий «Ветер».

Матрос окончательно потерял уверенность. Тимон чутко уловил ту грань, где, пересилив страх, парень может согласиться и полезть с ним, поэтому тут же сделал шаг на опережение:

— Ладно, вижу, тебе тоже не по себе. Я бывалый, мне проще, хоть сны с мертвецами и преследуют с самого дня гибели судна... Хорошо, я сам. Две минуты! Заберу шмотки — и назад.

Напряжение на лице моряка мгновенно сменилось облегчением. Он даже вздохнул с душой и, чтобы совсем не упасть лицом в грязь, вяло замахал руками — мол, он-то готов пойти, но раз дед настаивает, то так и быть.

— Не ломай психику, парень. Целых два года за плечами — надо же! А с виду и не скажешь, — хмыкнул Тимон и для убедительности вытолкнул из горла: — Стой тут. Я бы-ыстро.

Конвоир охотно кивнул и остался у борта, сжав эфес сабли. Идти в тёмный трюм ему не хотелось вовсе, а матросу с изолированного волнохода всё равно деваться было некуда — кругом одна вода.

Тимон развернулся и быстро шагнул в тёмный коридор, ведущий к каюте Хорста. Путь был свободен. Сначала главное, а своё барахло он заберёт напоследок.

Едкий запах разложения ударил в нос, едва он потянул на себя дверь капитанской каюты. Две скорченные мумии встретили его молчанием, источая могильный дух.

«Это ещё что за экспозиция? — подумал Тимон, прикрывая нос рукавом. — Что-то тут стряслось, и сдаётся мне, безумие взяло начало именно отсюда... Эх, Хорст, старый мой добрый друг. Ты вечно отмахивался, когда я твердил, что доверять нельзя никому. А этих двоих я знаю — из новеньких, держались обособленно. Чую, дело приобретает совсем скверный оборот».

Хорст никогда не носил ключ от тайника на шее — он держал его в потайной секции стола. Даже если кто и наткнулся бы на этот ключ, ни за что не догадался бы, что именно тот отворяет.

Тимон перешагнул через окоченевшее тело Гарны, зашёл за капитанский стол и запустил пальцы под массивную дубовую столешницу. Нащупав незаметную выемку с обратной стороны, он нажал на плоскую стальную пластину. В стене с тихим щелчком отошла деревянная панель, обнажая железную дверцу схрона.

Выдвижной пазик под столом поддался, ключ оказался на месте — но он даже не понадобился. Дверца тайника была незаперта!

Засохшие бурые капли на полу и обшивке отчётливо указывали: здесь уже кто-то орудовал, причем обильно поливая всё вокруг кровью. Холодная паника пронеслась в голове: а вдруг артефакт унесли?!

Но нет — мешок лежал на месте. Шнурок на горловине был ослаблен, а сам узел развязан.

Заглянув внутрь, Тимон увидел Кристалл. Камень между стальными лезвиями покрывала тёмная корка запекшейся крови, а рядом с ним лежали два отрубленных человеческих пальца. Это объясняло кровавые следы, но добавляло кучу новых вопросов.

Размышлять было некогда. Достав из-за пояса узкий нож, Тимон точным движением лезвия вытолкнул отрубленные пальцы из мешка — они с глухим стуком упали на пол рядом с Метизом. Быстро затянув стягивающий шнурок, Тимон подхватил мешок и спешно выскочил из каюты, направившись к своему кубрику.

За годы глухоты его тело стало фантастически чутко к малейшим вибрациям. И сейчас, через ткань мешка и мозолистые ладони, он уловил то, что было недоступно другим — едва ощутимое, мерное биение сердца. Будто внутри камня, под сухой коркой чужой крови, затаился и ждал своего часа тёплый, опасный зверь.

Конвоир с нетерпением топтался у сходни. Он искренне боялся, что кто-то заметит, как он отпустил глухого гостя одного, и время играло против него. Едва Тимон показался с поклажей, парень рванул навстречу и сам выхватил из рук большую связку вещей. У Тимона осталась только сумка с артефактом — не слишком объёмная и не тяжёлая.

Они двинулись назад. Один — с облегчением, что не пришлось идти в смрад и никто этого не заметил. Второй — что всё прошло гладко, и дело было сделано.

Опасный груз перекочевал на «Три кита». И вместе с ним — тяжёлое озарение Тимона: главной причиной гибели «Серебряного ветра» был именно этот камень.

***

Тяжёлая дубовая дверь капитанской каюты наглухо отсекала шум послевахтенного волнохода — скрип стальной сцепки, глухой гул ходовых механизмов и тяжёлый плеск волн за кормой.

Тимон с Освальдом сидели за широким резным столом, который ломился от необычных блюд и добротной бутыли с крепким элем. Капитан «Трёх китов» был человеком обстоятельным: широкие плечи, седеющая борода и внимательный, тяжёлый взгляд хозяина палубы, привыкшего отвечать за свой корабль и людей. Но он оставался обычным смертным и позволял себе одну маленькую слабость — страстную любовь к заморским кулинарным изыскам. Для этого в каждом порту его кок, отобранный из лучших мастеров, пускался в поиски местных рецептов и редких продуктов для очередных шедевров.

— Что это за зверь такой в интересном соусе, я даже расспрашивать не буду, заставляя тебя писать ответ, — смакуя хрустящие косточки и искренне восхищаясь вкусом, произнёс Тимон. — Вкус и аромат ярче любых слов! А что именно это было — пусть останется тайной в моих воспоминаниях.

Освальд, довольный похвалой стряпне, откинулся на спинку кресла. Взяв кубок с элем, он кивком предложил присоединиться и произнёс громко, чётко, активно шевеля губами:

— Я слышал, глухие умеют читать по губам... Но, судя по твоей тишине, это сказки. Что ж, пусть это будет просто моим тостом за твое спасение!

Бокалы звякнули, и оба залпом осушили их. После этого капитан притянул к себе листок с пером и быстро набросал свой вопрос на бумаге.

— Всё в процессе, мой спаситель, — хмыкнул Тимон, прочитав текст. — Движение губ для меня пока — просто немая пантомима. И я подчеркиваю: пока. Не было у меня подходящего времени для практики. Хотя некоторые слова моего капитана я на слух различал — особенно когда он рявкал команды...

Лицо Тимона на миг опечалилось, но он тут же взял себя в руки:

— Поэтому, если ты не против, в основном говорить буду я. А ты потом напишешь, что обо всём этом думаешь.

Освальд, уловив тень тоски на лице матроса, мгновенно посерьёзнел. Он быстро сменил листок и размашисто написал: «Простоя в наслаждении этими чудными блюдами я не потерплю. Ты говоришь — я слушаю. Остывшая еда испортит разговор!»

— «Серебряный ветер» был моим домом... в самом прямом и переносном смысле, — продолжил Тимон, раскрывая сочную ракушку. — Мой соратник Хорст... вы даже не представляете, сколько всего мы перенесли вместе. С самого детства в одной упряжке...

У Тимона на секунду сорвался голос от нахлынувших чувств. Он сделал добрый глоток эля, отправил моллюска в рот и, заставив себя продолжить, посмотрел капитану прямо в глаза:

— Теперь я без друга. Без дома. Предоставлен сам себе. Я осмелюсь спросить: не найдётся ли для меня приюта на вашем борту? Нет-нет, я не напрашиваюсь вечно мозолить вам глаза. Вы же... бываете в Аркадии? Если зайдёте туда — там я и сойду, на своей родине. А сын мой парень не из бедняков, он щедро рассчитается с вами за все неудобства и за мой проезд.

Освальд задумчиво огладил седеющую бороду. Постучав пальцами по столешнице, он жестом дал понять: прошение услышано, но сперва нужно доесть то, что приготовил кок, пока всё не остыло.

Расправа над деликатесами прошла в тёплой и удивительно лёгкой обстановке. Тимон травил старые матросские байки, активно жестикулируя, а Освальд время от времени вставлял свои замечания. И хотя глухой моряк не мог разобрать слов капитана, подхватывать его искренний, раскатистый хохот ему это ничуть не мешало.

Лишь когда от деликатесных морских гадов остались одни чистые косточки да ракушки, а кубки с элем опустели, Освальд отодвинул поднос. Посерьёзнев, он достал из кармана жилета стёртый графитовый карандаш, притянул к себе листок бумаги и вывел на нём ответ.

Глава 13. Камни не молчат

Небо немного взяло передышку — оно не совсем затихло и лишь вяло накрапывало, чтобы не расслаблялись. Славный решил прогуляться пешком, вдыхая свежесть умытых улиц. Месяц пролетел, полный событий, даже плотнее, чем прошедшие десять лет. Он был полностью удовлетворен: обрел профессию, о которой и не мечтал, укрепил тело, стал лучшим бойцом в спаррингах и преуспел в владении оружием.

Вальд подарил ему изящную тонкую трость из элитной стали за успешное начало в карьере. Это был идеальный проводник, позволявший пользоваться его искусством незаметно для окружающих. Тем, кто интересовался, зачем ему трость, не хромому («Мол, под начальника косишь — под Вальда?»), он отвечал, что это лучшая защита в любых передрягах, если она проросла твоими нервами. А она у него и впрямь стала как часть тела. Он ступал, и когда трость касалась земли, у него непроизвольно возникал образ местности вокруг — призрачный, как под рентгеном, и какофония далеких и близких вибраций и звуков. Они возникали и затухали, будто биение сердца. Коснулся поверхности — есть образ, поднял трость — тишина. И это его забавляло.

Впереди, на повороте в закоулок при подходе к дому, стояла карета — неприметная, запряженная в такую же бесцветную кобылу.

Он почувствовал их заранее. Их было четверо, и они тенями вынырнули из тени высокого ограждения. У двоих были арбалеты, у всех на поясах виднелись клинки.

— Славный, — проскрипел один из них. — Не спеши. И советую не возражать, вредно для здоровья, мальчик. Карета подана. С тобой хочет потолковать один хороший человек.

— Судя по вашему виду и по тому, как вы меня встретили, очень хороший человек меня ждет. Но вот незадача: я не расположен к диалогам после трудовой недели.

— Видно, ты не совсем вменяемый, — прошла ухмылка по лицу с неровной, изъеденной будто кислотой кожей. — Пара арбалетов и четыре достойных гражданина для тебя не аргумент?

«Не нужен был бы живым, — думал Славный, насупившись и упершись тростью как можно сильнее. — Давно бы уже болт во лбу торчал. Не легче ли избить и полуживого скрутить? А значит, берут на испуг, и можно рискнуть».

— Как ни прискорбно, но ваш хороший человек поужинает в одиночестве. Ну или вы раскрасите его вечер. Я ухожу без конфликта, спокойно, а вам советую не двигаться с места.

Первый рванул вперед. Славный уже читал его решимость по шелесту носка ботинка о землю, как обычно бывает перед броском. Он ушел вниз — подсечка, и тяжелое тело вспахало придорожную грязь. Колено второго хрустнуло, но не сломалось: удар был рассчитан обезвредить, а не покалечить. Третий успел схватить Славного за плечо — присед ниже, перехват руки, и сустав вылетел с шипением нападавшего.

Шаги отца он тоже считал заранее и не беспокоился за четвертого. Свернутая челюсть от удара портового рабочего с мозолистыми костяшками пальцев успокоила последнего нападавшего.

— Ты тут, сын, развлекаешься после работы, — с жаром на адреналине пошутил отец. — А я вроде как не у дел. Нехорошо! В следующий раз не пренебрегай мной.

Трое уползли и скрылись в карете. Два арбалета валялись в грязи как немые свидетели нападения, так и не сверкнув своей силой.

Колено отца впечатало грудь четвертого нападавшего в скользкую поверхность. Он держал его за волосы, не давая лицу погрузиться в лужу.

— Кто вы такие и что нужно от Славного? — процедил он на ухо поверженному и спросил сына: — Ты их знаешь?

— Впервые вижу. Тебя спросили: что от меня вам нужно?

— Ваша взяла. Отпускайте, — сплюнул бандит. — Мы должны были доставить его без травм и обид. Там бы поговорили, и спокойно ушел бы домой. Наши арбалеты могли его вмиг положить.

— Пошел вон, — ослабил хватку отец, и тот уронил лицо в грязь.

Отморозок соскочил и пошел в сторону кареты, бросая через плечо:

— Был наказ — просто привести целого. Палец так и просил пустить болт. Сейчас жалею, что не ослушался хозяина.

— А ты, сын, поднаторел! — обнял за плечо Кремень сына, и они пошли в сторону крыльца. — Ужин шикарный мать приготовила. Четверо и из переулка... Троих уделал! Хотя я думаю, и с четвертым без меня бы справился.

— Без тебя — ни в коем разе. Троих — еще куда ни шло, а четвертый со спины... Ни за что бы не справился.

— Да ладно уж, — довольный отец прижал его сильнее. — Так это не опасно? Надо было их скрутить, а там бы раскрутили, что это за барышни с клинками. А как ты их считал?

— Задержать не вариант. Быстро поужинаем — и я за работу. Буду слушать. Надо выяснить заказчика, а потом уже и следствие привлекать. А тебя прошу сгонять в Приказ: надо, чтобы охрану у дома поставили. Боюсь, это не последнее нападение. А вычислил я их по эху, вытекающему даже из самых скрытых уголков. Злой умысел всегда звучит сдавленно, будто его завернули в мокрую ветошь. Какое бы толстое дерево вас ни разделяло, подлое слово не умеет умирать тихо — оно вытекает склизким, холодным сквозняком.

***

Славный всё ещё слушал, куда приведет незадачливая четверка отморозков, когда во дворе послышалось цоканье дюжины копыт, скрежет подъезжающих карет и поспешное хлопанье дверей. Он сжал покрепче трость, готовый встретить кого угодно.

— Слав, ты слышишь? — заволновалась мать. — Отец вернулся? Шум во дворе, как на оживленной улице! Или это...

— Не знаю, — юноша закрыл глаза, вслушиваясь в вибрации. — Несколько человек, спешат к крыльцу. Открывай, мама. Среди чужих шагов слышу: отец у порога... и Вальд. Вальд? А он-то что, тоже охранять приехал?

— Рассказывай всё подробно, в сочных красках! — первое, что рябкнул ворвавшийся начальник Приказа.

— Вам не отдыхается? — улыбнулся Славный.

— Какой отдых! ЧП крупного масштаба. Учи устав лучше! Покушение на власть — это не рядовое преступление. Даже плевок в сторону любого сотрудника сыска должен пресекаться быстро и жестко. Это закон, его знает даже последний карманник.

После короткого разговора в доме осталось несколько гвардейцев с родителями, а все остальные укатили в управу — принимать дальнейшие меры.

В это же самое время Цепной, выслушав четверых своих «неплохих бойцов» (как он считал до этого провала), поспешно отправился к Невзору. А Славный нащупал его частоты и настроился узнать, куда цепочка поведет дальше.

— Они рассказали о провале, — Славный слушал и на ходу вводил в курс дела Вальда. — Заказчика зовут Цепной. Знаете такого?

— Возьмем на крючок. Но пока на него ничего нет, кроме твоих слов.

— Он куда-то спешит. Судя по ритму шагов, тревожится, его буквально разрывает от злости и негодования.

— Вот это уже интереснее, — сощурился Вальд. — Думаю, он выведет нас на главного.

— Он в карете... — Славный замолчал почти на полчаса, сжимая трость. — Он встретился с кем-то. Назвал его Невзором.

А в это время на другом конце города Невзор был вне себя от ярости, когда на пороге его тайной квартиры появился Цепной.

— Ты совсем дебил, Саяр? — когда Невзор переходил на имена, данные от рождения, это означало одно: он в бешенстве.

— Я знаю, Невзор... Сработали грубо. Кто же мог предвидеть, что этот юнец окажется бойцом?

— Ты вдвойне дебил! — Невзор медленно подошел к окну и внезапно криво ухмыльнулся, глядя в пустоту. — Я знаю: Славный тебя слушает. И прямо сейчас — тоже! Я убежден в этом. Теперь он знает мое имя, и, чует мое сердце, скоро наш двор оцепят...

Цепной побледнел и дернулся к выходу:

— Вали отсюда и потеряйся! Хотя... думаю, это уже бесполезно, — Невзор вздохнул и налил себе вина. — Заходи. Выпьем, пока еще на свободе. И ни слова лишнего! Понял?

— Как наставление матушки... — пробормотал Цепной. — Всё исправлю. В конце концов, кроме слов, у них на нас ничего нет.

***

Вальд был полностью уверен, что человек, к которому сейчас мчится группа захвата, и есть настоящий теневой правитель города. Карта с планом квартала была скручена и зажата в его кулаке — этот район он знал как свои пять пальцев. Смущало лишь одно: на этой улице обитал исключительно средний класс — мелкие торговцы, ремесленники, чиновники средней руки да те, кому дома достались по наследству без возможности расшириться или перебраться в более престижную часть Прибрежного.

— Я уверен, это верхушка преступного мира, — на ходу бросил Вальд своему заместителю и старшему следователю Приказа. — Нагрянем — и ручаюсь, в этом доме найдется немало интересного! Главы такого масштаба всегда хранят за своими стенами кучу грязи, за которую их можно прижать. Покушение на сотрудника сыска им с рук точно не сойдет!

Аккуратно подстриженные газоны перед двухэтажным особняком, взлохмаченные порывами ветра и проливным дождем, трепетали листвой, будто испугавшись двора, мгновенно заполнившегося каретами Приказа и гвардейцами.

Не дожидаясь штурма или стука в дверь, замок щелкнул, и створка плавно распахнулась. Вальд ожидал увидеть кого угодно — вышибалу-верзилу, наемного убийцу или самого Горла, — и на секунду даже растерялся, когда прямо перед ним возник человек с услужливой, мягкой улыбкой.

— Я не сомневался в вас, — Невзор жестом пригласил сыщиков войти, будто приветствовал долгожданных гостей. — Сам собирался к вам поутру — заявление писать. Но вижу, мое вчерашнее предложение вас убедило, раз вы приехали лично. Надеюсь, мы поговорим наедине? Как вы понимаете, дело крайне деликатное...

— Руки! — отрезал Вальд, дав знак гвардейцу. — В управлении поговорим.

Стальные кандалы мгновенно звякнули на покорно протянутых запястьях.

— Ничего не понимаю... Наручники? — Невзор изумленно вскинул брови, играя недоумение высшей пробы. — Вы же по моему делу приехали, насколько я понимаю? К чему же железо?

Вальд даже не удостоил его ответом. Пока Невзора уводили в арестантскую карету, начальник Приказа двинулся было внутрь, чтобы лично выкрутить руки Цепному, но тот спокойно вышел на крыльцо сам.

— Что здесь происходит? — нахмурился Цепной, глядя на направленные на него арбалеты.

— Руки, Цепной!

— Как пожелаете, — Саяр без сопротивления протянул кисти вперед, лишь криво ухмыльнувшись. — Только это вряд ли добавит вам авторитета, начальники. Добропорядочных граждан вытаскивать прямо из-за обеденного стола и вязать без предъявления обвинений... Посмотрим, что ваш судья на это скажет.

Дом был тщательно обыскан. Вальд в данном случае решил наплевать на закон и не стал добиваться разрешения судьи на обыск — была задета честь мундира. Если спустить такое с рук, завтра в подворотнях начнут резать других сыщиков. Прецедент создавать нельзя: для каждого отморозка в городе неприкосновенность служителей закона должна оставаться абсолютным табу.

— Ничего? — Вальд расстроенно опустился в кресло прямо напротив «устройства просушки окружения» и без особого интереса мельком глянул на три металлических штыря с шарами, посчитав их лишь безвкусным украшением интерьера.

— Перевернули весь дом от фундамента до чердака, — доложил старший оперативник. — Ничего, за что можно было бы зацепиться. Но дом странный: видимая, наземная часть — практически на грани бедноты, а вот нижние этажи — настоящий эталон богатства. Сработали наши парни профессионально: все следы обыска скрыты, как вы и просили.

— Скромно для всех, но богато для себя... — пробормотал Вальд. — На такого в жизни не подумаешь. Плюгавый, носатый червь! Поспешим в Приказ. Не терпится поговорить с этим персонажем.

Дорога до Управы прошла в мрачном молчании. Ночной Прибрежный, умытый проливным дождем, блестел мокрыми мостовыми под редкими фонарями. Кареты Приказа мчались сквозь тишину улиц, но Вальд не чувствовал триумфа. Он понимал: взять человека — это лишь четверть дела. Главное — заставить его заговорить, а в случае с Невзором это обещало стать чертовски сложной задачей.

В здании сыска царила ночная суета. По коридорам бегали канцеляристы, гвардейцы сдавали дежурство, а в углах шептались оперативники. Вальд скинул намокший плащ на руки дежурному и решительно шагнул в подвальный ярус — к допросным.

Невзор сидел за массивным дубовым столом с почти восторженным видом. В кандалах, прикованных к железному кольцу в полу, он вовсе не выглядел раздавленным. Когда Вальд зашел и тяжело опустился на стул напротив, задержанный даже слегка привстал, и в его глазах вспыхнул искренний, азартный огонек:

— Я не ошибся! Вы настоящий самородок в нашем городе, начальник! Как браво вы всё решили устроить! Теперь-то мы можем обсудить поиски моей семейной реликвии? Ведь вы же устроили весь этот маскарад со штурмом именно ради этого?

— Я знаю, кто ты на самом деле, Невзор, так что можешь не юлить, — холодно чеканил Вальд, опираясь локтями о стол. — Вчера ты явился в Приказ с надуманным поводом, а уже вечером произошло покушение на нашего сотрудника.

— Да что вы говорите! — Невзор молитвенно сложил прикованные кисти и сочувственно вскинул брови. — Кто же мог осмелиться на такое святотатство? Странные дела творятся в городе... Поймали злоумышленников-то?

— Мы знаем, что это твой заказ.

— Ну, вы загнули... — Невзор ухмыльнулся, качнув головой. — Я? Заказал? Маленького, законопослушного человека обидеть каждый может. А доказательства у вас имеются?

— Вас слышали, Невзор.

— О как! — антагонист подался вперед, и его глаза блеснули сухим голодным блеском. — Сыщики под дверями прятались? И что же они такого услышали, что потребовалось вломиться в мой дом и скрутить двух старых друзей, мирно сидевших за чашкой кофе?

Вальд молча всматривался в его хитрое лицо. Юридический тупик был очевиден: улик нет, обыск ничего не дал, а свидетельские показания, полученные «через эхо и вибрации», никакой судья в городе к делу не подошьёт. И начальник Приказа решился на отчаянный шаг.

Он дал распоряжение гвардейцу позвать Славного.

Дверь отворилась, и в полумрак допросной, где ярко освещалось только лицо Невзора, сперва показалась стальная трость, а за ней тихо вошел Славный. Он не смотрел на антагониста — его слух уже считывал дыхание, учащенный пульс и ровный микро-ритм пальцев теневого хозяина города.

Невзор на секунду замер. Ухмылка сползла с его лица, уступив место глубокому, почти профессиональному любопытству. Только двое в этот момент почувствовали резонанс в помещении: их вибрации сплелись. В мозгу потянулся тонкий, монотонный писк.

— Пока у нас нет существенных доказательств, — считывая реакцию с лица Невзора, начал Вальд. — Но это дело времени. Вот, познакомьтесь.

— Я так полагаю, это на вас было покушение? — более твердо начал Невзор, отбросив притворные ужимки. — И вы решили, что в этом замешан я? С чего же такие выводы?

— Ты тоже можешь слышать, как и я. Я это знаю, — тихо сказал Славный.

— Ну, пока я не так стар, слух не потерял...

— Ты слышишь через камни?! — вскипел Вальд, грозно упершись кулаками в стол и нависнув над арестованным.

— Вы сказочник, глава сыска! — Невзор ухмыльнулся. — Глухота камня — это его милосердие. Скалы и стены впитывают человеческую боль веками. Если бы камень умел кричать обо всём, что слышал за столетия, люди бы посходили с ума в первую же ночь. Каменное молчание — это единственный повод, почему мы всё ещё можем спать... Не могли бы вы оставить нас наедине с вашим молодым сотрудником? Он сам убедится, что вы взяли не того.

Вальд отступил и пошел к выходу:

— Отчего же? Поговорите.

Оставшись одни, Невзор осторожно перевел разговор на более открытый тон. Без протокола и росписи можно говорить что угодно — слова к делу не пришьют.

— Трость? Умно, Славный. Даже очень, — тихо начал Невзор. — Но это всё детские забавы. Я разработал настоящую методику слуха. Мы с тобой — уникумы, и наш союз мог бы покорить этот мир.

— Мы по разные стороны, — Славный положил трость на стол. Писк и слова эхом прилетали обратно, вызывая головную боль, а металлический стержень трости лишь усиливал этот резонанс. — Твой мир рухнет, и ты это чувствуешь как никто другой. Ты прекрасно знаешь, на что способно наше умение.

— Знаю, и потому предлагаю союз! Пойми, мальчик: кроме твоих слов, у них против меня ничего нет. Я выйду отсюда — рано или поздно. На моей стороне ты будешь жить как настоящий хозяин этого мира. Ну а в противном случае... сможешь ли ты спокойно выйти на улицу в один из дней?

— Это угроза?

— Разве может быть угрозой неизбежное? Я искренне беспокоюсь! Ведь я был так одинок... а тут ты. Ничто другое не окрылило бы меня так, как знание, что есть еще одна родственная душа. Но этот мир не так благодушен, если к нему поворачиваются спиной. Пожмем руки?

Глава 14. Эхо невидимых струн.

В каюте повисла тишина, нарушаемая лишь глухим, внутренним гулом ходовых механизмов «Трёх китов». Тимон с опаской взял листок с ответом — осторожно, будто держал в руках приговор. Окинув взглядом чересчур серьёзное, почти суровое лицо Освальда, он углубился в текст:

«Я проникся к тебе всей душой и буду рад ещё не раз разделить ужин из неизвестных тварей с далёких берегов».

Тимон оторвал взгляд от бумаги. Освальд уже расплылся в широкой, хитрой ухмылке. Моряк мгновенно раскусил эту черту капитанского характера — нагнать густой, напрасной тьмы ради неожиданной развязки. С легким сердцем Тимон вернулся к письму:

«Я не против приютить тебя до тех пор, пока нас не занесёт в твои края. Я вижу, как ты переживаешь за потерю друга, и было бы с моей стороны бессовестно утяжелять твою скорбь отказом. Но... Вот здесь кроется самое главное "но".

Не всё зависит от меня. Я человек подневольный — впрочем, как и все в этом мире. Даже тот, кто на самом верху, подвластен высшим силам, судьбе и стихии. Я сделаю всё, что в моих силах, и по прибытии сразу напишу прошение. На суше мы застрянем надолго: на пороге Месяц Мрака, а значит, есть целый месяц, чтобы уладить все дела.

За это время Портовая Канцелярия Заморских Дел вытянет из тебя всё, что требуется. Тем более волноход не нашей страны, и его нужно отбуксировать к вам, да и ты сам гражданин оттуда. Если властные чины решат, что вместе с ним депортируют и тебя, я буду бессилен что-либо сделать. А может так статься, что эту миссию предпишут мне. Как бы там ни было — ты окажешься дома. Со мной или без».

— Я на родину не рвусь, — закончив читать, выдохнул Тимон. — Там меня никто не ждёт. А если вернусь и сяду на шею сыну, только наврежу его семье... Да и не выдержу я на суше. Если честно, я был бы рад жить в море, дышать морем и помереть в его пучине. Поэтому прошу: позволь остаться на этом волноходе хотя бы до прихода в гавань. Родной её назвать язык не поворачивается, но другой у меня нет. А там — как судьба распорядится. Если тебя командируют сразу в Аркадию, ничего не поделать. А если нет — я был бы рад попробовать ещё твоих изысков.

— Я тебя понял! — Освальд раскатисто хохотнул и протянул широкую, мозолистую ладонь. — Значит, будем отвоёвывать тебя у чинуш!

По уверенной интонации и крепкому рукопожатию Тимон понял без всяких бумажек: Освальд готов идти до конца.

Месяц Мрака вступал в свои права рука об руку с затяжными, свинцовыми дождями. Он подбирался к Прибрежному осторожно, нащупывая, куда ударить посерьёзнее, и бил без раздумий — то ослепляя город изломанными вспышками молний, то разрывая небо глухими раскатами грома..

По особому распоряжению Освальда Тимону разрешили временно остаться на волноходе. Власти согласились без колебаний, взяв с капитана письменное ручательство: выделять деньги из городского бюджета на гостиницу для глухого иностранца никому не хотелось. Первую неделю Тимон как на работу ходил в Адмиралтейский Приказ, давая показания следователям, но в конце концов от него отстали, сформировав пухлую папку улик для отправки в порт назначения.

А в это время в стенах Сыскного Приказа валил настоящий дым...

Всё началось в тот самый день, когда Славного привели в допросную к Невзору.

После дерзкого предложения теневого хозяина о союзе, Славный лишь молча поднял со стола стальную трость. Он сжал её в кулаке, демонстративно не касаясь металлом дерева столешницы, чтобы разорвать гудящий резонанс, и холодно произнес:

— Я никогда не подам руки тому, кто заставляет камень кричать от грязи.

Невзор изменился в лице за секунду. Его глаза превратились в щели, лоб сморщился, будто он глотнул уксуса, а губы сжались в сухую, бескровную нить. И только нос казался от этого ещё крупнее — посиневший, хищный нарост на заостренном, мерзком лице.

— Ты пожалеешь, мальчик... — прошелестел Невзор.

Когда Вальд выслушал Славного в кабинете, глава сыска мрачно поскреб подбородок:

— В его доме стерильно — улик ноль. Мы вынуждены отпустить и его, и Цепного. А та четверка отморозков на допросе поет в один голос: мол, гуляли по переулку, искали бездомных собак, которые покусали сиротку, оттого и арбалеты были при себе! За драку приносят искренние извинения — думали, ты обычный гражданский в плаще. Срок им светит символический...

И после этого начался ад.

Невзор и Цепной, зная, что их слушают, мгновенно перешли на «глухой режим». Все дела они обсуждали исключительно короткими записками, которые тут же сжигали в свече, а вслух наговаривали пустую бытовуху — про охоту, шахматы да женщин.

А на Славного открылась настоящая охота. Не было суток, чтобы парень не оказался на волосок от гибели! Наемники вылезали из всех щелей: только фантастическая способность считывать вибрации мостовой спасала его от смерти. В один из вечеров арбалетный болт с шипением пробил край его капюшона, чикнул по мочке уха и со скрежетом вонзился в каменную кладку стены. Славный лишь утер струйку крови, стекавшую на воротник — еще полдюйма вправо, и стальное острие вошло бы прямо в висок.

Вся его семья оказалась под прицелом, и жить Славному в городе оставалось недолго. Невзор, потеряв терпение от провалов мелкой гопоты, дал жесткую команду Цепному привлечь «Чистых» — настоящих профессионалов, беря на себя огромные расходы. Цепной до последнего жался и надеялся обойтись дешевыми любителями, но теперь висела угроза от самого Невзора, и пришлось раскошеливаться.

Вальд же, обладая звериным чутьем старого оперативника, будто почувствовал этот предельный накал. Он понимал: тишина перед настоящей бурей долго не прольется. Не дожидаясь, пока за дело возьмутся резать без промаха, он действовал на опережение. Родителей Славного под чужими именами и с подложными документами тайно вывезли на дальнюю квартиру Приказа под круглосуточную охрану гвардии.

А вот с самим Славным ситуация зашла в тупик: его лицо в Прибрежном не знали разве что слепые, и спрятать его в городе было физически невозможно.

***

Вальд и Освальд крепко обнялись, едва за ними закрылась тяжелая дверь капитанской каюты. Они знали друг друга дольше, чем собственных жён: вместе вылезали из диких передряг юности, вместе проходили суровую службу, да и познакомились когда-то с двумя девчонками-подружками, которые вскоре разделили их судьбы.

— Снова в путь, к безоблачным берегам? — Вальд с улыбкой хлопнул друга по плечу, разглядывая новые погоны. — Растешь на глазах, старина!

— Судя по тому, что для тебя эти погоны — новинка, мы с тобой не встречались целую вечность, — хохотнул Освальд. — Да ты и сам не отстаешь: о твоих подвигах в Приказе даже в самых дальних морях слухи ходят.

— Я к тебе не с пустыми руками, Ося.

— Как всегда, ты умеешь расстроить, — шуточно обиделся капитан. — Я думал, ты соскучился по старине, спешил увидеть меня, как я, что я... А оказалось — по делу.

— Были времена, когда повод для встречи был…

— Когда не было повода, но встречались! — засмеялся Освальд. — Ну давай, рассказывай, что там у тебя.

— У меня служит ценнейший сотрудник. Сыщик от природы, настоящий самородок.

— И что с ним? Это же отлично, когда рядом есть люди, на которых можно положиться. Что от меня-то требуется? Раздобыть что-нибудь за морем и привезти ему? Давай уже к столу, сегодня я тебя угощу особенным шедевром от моего кока — такого ты точно не пробовал!

— Он слишком опасен для местной преступности, Ося. На парня открыта масштабная охота. И если ты не возьмешь его в плавание — жить ему осталось считанные дни. Месяц у тебя отсидится, а за это время я постараюсь перевернуть город и навести порядок. Зовут его Славный... Но забудь это имя! На борту для всех он будет Гордеем.

— Через четыре дня отходим, — посерьезнел Освальд. — С завтрашнего утра жду его на борту. Пусть обживается, обучу твоё сокровище морскому делу. Но ты сам на себя не похож, Вальд... Вроде такой же активный, шутишь, а смотрю в твои глаза — а ты будто не здесь.

— Напряженное время, сам понимаешь... — тихо ответил Вальд.

А сам в этот момент судорожно просчитывал варианты. Понимая, что Невзор с его даром считывает каждый шаг и каждый вздох Славного, Вальд осознавал: эти четыре дня до отплытия парень просто не проживет. Невзор достанет его прямо из трюма. Все расклады сходились к одному-единственному выходу, и Вальд решился на шаг, который шел вразрез со всеми его правилами...

Холодный дождь Месяца Мрака не утихал, но в воздухе уже чувствовалось приближение перелома: светило висело над горизонтом, и его плоские, острые лучи скользили по мокрым крышам, выхватывая из сырого тумана сюрреалистический, блестящий глянец мостовых. В этом странном, непрекращающемся свечении карета Вальда замерла на окраине, у серого невзрачного дома. Велев кучеру ждать, Вальд спустился в сырую подворотню. Пройдя с десяток извилистых переулков, кутаясь в мокрый плащ, он оказался перед нужной дверью.

Невзор, ловивший через камни каждый шаг и вдох Славного и его начальника, уже знал о его визите. Насмешливая ухмылка не сходила с его лица: «Надо же, решить проблему с помощью волнохода! Неужели они думают, что в трюме эти четыре дня его не достанут? Еще и имя сменили... Чудаки!»

Дверь распахнулась заранее.

— Не верю своим глазам! — с наигранным изумлением пропел Невзор, стоя на пороге. — Сама власть ко мне явилась! К скромному, тихому труженику... Пешком, в сырость! Неужели вы пришли ко мне с заманчивым предложением? Раз вы один — разговор у нас будет негласный и весьма ценный. Проходите, не обращайте внимания на грязную обувь, ради такой встречи я готов собственноручно протереть вам...

Он не договорил.

Невзор умел слышать вибрации на лиги вокруг, но мысли читать не умел. А этот шаг Вальд держал в абсолютной тишине собственного разума.

Тонкий, узкий клинок отточенным, страшным движением вошел Невзору прямо под подбородок, впиваясь в шею. Главный паук Прибрежного так и остался сидеть у входа с застывшим, глупым изумлением на остекленевших глазах. Волна крови смешалась с дворовой грязью.

Вальд выдернул лезвие, обтер его о плащ убитого и мгновенно растворился тенью в ночных переулках.

Опустившись на сиденье кареты, он устало бросил кучеру: — Теперь — домой.

Следующий день будто принесся из другого мира. Улицы блестели в высыхающей влаге, небо стояло чистое, без единого облачка — будто поработал фокусник: накрыл всё тканью, прочитал заклинание, и под ней ничего не осталось. Даже птицы по-другому пели.

Вальд встал раньше, чем обычно. Необычное спокойствие, не омраченное ни одной мыслью, разлилось по всему его телу. Он по-детски зажмурился, подставляя лицо светилу, и улыбнулся. Город еще не знал, что Невзора больше нет. Да и кому он был известен? Обычный мелкий человек, живущий за счет оставленного ему наследства. О том, кем он являлся на самом деле, знал только Цепной, да и тот не станет убиваться — власть над всеми кланами заслуженно переходила в его руки.

***

Славный поднялся по трапу волнохода, где его по поручению Освальда встретил Тимон. Волноход полным ходом готовился к отплытию: шли плановые работы, ремонт и загрузка товарами. Капитан должен был подойти позже — он находился в управе, где готовил документы и получал карту плавания.

— Я так понимаю, ты Гордей? — протянул ему руку Тимон. — Освальд мне поручил тебя встретить и показать каюту. Можешь ничего не говорить. Я слышу только свои мысли, уже много лет. Цинга умеет одаривать... Завидую тебе, юнга: первое плавание — это как заново родиться.

Славный застыл, когда его трость коснулась палубы. Кто-то присутствовал здесь и шептал тонкие заклинания на незнакомых языках. И это «что-то» было не из мира живых, и даже не из этого мира вообще. Вибрация — пугающая, до зуда впивающаяся в ладони через стальной наконечник — затронула каждую косточку в его теле. Славный резко отдернул трость, будто это была его собственная рука и он обжегся.

— Давай, юнга, не робей, — Тимон подмигнул и пошагал по палубе. — На долгий месяц эта палуба станет твоей улицей, а каюта, набитая матросами, твоим домом. Что ты сказал? Повтори... — Тимон громко рассмеялся своей же шутке, видя, как Славный открыл рот. — Хочешь донести что-то до меня — бери листок и карандаш! Кроме пантомимы твоих губ, я ничего не слышу. Но настанет время, и я не только «мама» и «папа» смогу прочитать по губам, а пока...

К вечеру, когда волноход уже отошел от причала, они узнали от капитана, что курс лежит в странный и таинственный город Стерилис. Там славилось отменное производство двигателей для волноходов и других технических премудростей — за ними они и отправлялись. С одной стороны — передовой, технический центр, а с другой — место пугающее: как утверждали очевидцы, в Месяц Мрака там правили такие силы Тьмы, которые в других странах и не снились. Капитан был уверен, что всё это лишь страшные сказки, и к концу Месяца Света они вернутся в родную гавань.

Славный стоял на корме и смотрел на уходящий за горизонт залив, вслушиваясь в далёкое, едва уловимое дыхание земли. Первые лучи начавшегося Месяца Света скользили по волнам, устремляясь к далёкому берегу, где лежал чужой и опасный Стерилис.

А за сотни лиг от морского прибоя, в дикой глуши, Аннамиэль, Дождик и Задира принимали дары таинственной Люцеллии. Они шли навстречу неизвестности, зная: как бы ярко ни светило небо, Месяц Мрака неотвратим — и он неизбежно бросит каждого из них на чаши одних весов. Время сомкнуло берега: ровно в то утро, когда „Три кита“ взяли курс на Стерилис, на другом конце земли трое беглецов шагнули на дорогу к стенам Эстипако. Отныне их пути текли под одним небом.

Глава 15. След Дождика

На диком материке среди болотной глуши угасало великое чудо… Аннамиэль, Дождик и Задира медленно опускались.

Плотный защитный купол энергии пульсировал между ними, переливаясь в свете солнца, как поверхность мыльного пузыря.

Дождик посмотрел вниз и увидел, что прямо под ним чернеет та самая яма, где он сидел в заточении. Ощутив величие полета, он в надежде, что обрел эту бесценную способность — быть подобным ветру, — силой намерения пытался подняться ввысь или хотя бы сместиться в сторону. Но гравитация беспощадно тянула назад. Он, как подстреленная птица, замахал руками, но яма неумолимо приближалась.

«Да неужели я в такие минуты позволю себе спасовать? — ему самому стало смешно от этой мысли. — Нас уже трое. Скорее всего, сублимация наших энергий взметнула нас в небеса, а значит, полеты отменяются, но всё остальное остается незыблемым. Отец... что с ним теперь? Раз, вот так!»

Руки его, словно резиновые, метнулись к решетке, что лежала отброшенной в сторону от ямы. Кисти намертво схватились за металл и, сжавшись, единым рывком выбросили парня на мягкую траву возле самого обрыва.

Аннамиэль уже опустилась на дно своего каземата. Она села на корточки и сосредоточилась — прямо из сырой земли мгновенно появился зеленый росток и стал стремительно увеличиваться в размерах, уходя вверх.

Задира же зацепился за край пробоины в крыше кузницы и уселся на уцелевшую черепицу, улыбаясь так, что, казалось, порвется рот. Он теперь точно знал, кто он, и ему чудилось, будто он только что родился, а всё остальное время до этого момента было лишь серым существованием в чреве жизненного прозябания.

В этот момент Крик, в бешеной ярости, с ног до головы припорошенный обломками обвалившейся крыши, выскочил во двор вместе с двумя кузнецами. Он дико заорал, на ходу взводя и заряжая тяжелый арбалет:

— Сейчас ты, кузнечик, получишь стрелой в лоб!

— Болтом, — негромко поправил его один из кузнецов.

— Болты и гайки — это твои кузнечьи дела, умник! — Крик, не терпевший поучений, озлобился еще больше и проскрипел, снизу вверх глядя на Задиру: — Сам слезай, не жди стрелы.

— Ни за что, — улыбка так и не сходила с лица Задиры. Наоборот, он так весело и открыто разглядывал пространство за спиной Крика, что едва сдерживал смех. — Да и не станешь ты стрелять, я живой тебе нужен. Твои туманные не оценят труп. Так что не маши тут своим арбалетом. А если даже и пальнешь — это всё равно лучше, чем болотную жижу хлебать тебе на потеху. И вообще, не стрела, а болт. Кузнец и то умнее тебя. Вот тебе и сюрприз!

— Ну всё. Лови! Сюрприз сейчас будет тебе, — Крик вскинул оружие и прицелился. — Мне твоих двух друзей хватит по горло, а ты у меня на удобрение в огород пойдешь.

Позади него раздался резкий треск и тяжелый шелест листвы. Крик даже не обернулся, свято уверенный, что это его верные кузнецы переминаются с ноги на ногу у него за спиной. А на самом деле это и был сюрприз, о котором говорил Задира, живые плети акации уже намертво пеленали перепуганных мастеров, лишая их возможности даже пикнуть.

— Точно хватит? — негромко прозвучал прямо над его ухом голос Дождика, и на плечо Крика опустилась тяжелая ладонь.

В то же мгновение гибкие и прочные стебли стремительно обвили тело самого главаря. Крик так и застыл, скованный ветвями, точно железными цепями, в той самой позе, в которой стоял со вскинутым арбалетом.

Из соседней ямы теперь возвышалось мощное ветвистое дерево, у края которого уверенно стояла Аннамиэль, контролируя уползающие в разные стороны живые побеги.

— Неужели это я?.. — Анна удивленно рассматривала свои руки и ноги. — Я чувствую силу земли. Тонкий запах каждого цветка, коры... Самый маленький лепесток сейчас вырисовывает яркие силуэты в моей голове.

— Конечно это ты, Анна, — восхищению Дождика не было конца. — Ты вечно в себе сомневаешься. Твоё истинное «я» наконец прорвалось сквозь завесу обыденности. Полагаю, ты сродни самой Люцеллии. Интересно, в каких стезях теперь плавает Задира? Эй, новорожденный! Ты долго будешь лыбиться на нас с крыши?

— Мне кажется, я буду сиять в улыбке до самого конца своего пути! — Задира заглянул в пробоину под ногами, прикидывая варианты, как бы половчее слезть вниз. — Незнакомец, так что это вообще было? Мы умеем летать или нет? Подождите немного, я сейчас проверю. Я ведь только что парил, и это было так легко!

— Стой, Задира! Осторожно! — крикнул Дождик, но было поздно.

Парень присел и сиганул с крыши, широко расставив руки. На короткую секунду показалось, что он действительно завис в воздухе, но затем сила притяжения взяла свое, и он резко рухнул вниз.

Дождик зажмурился и закрыл лицо руками, уверенный, что теперь их снова останется двое, в самом лучшем случае — с третьим калекой.

— Ох! Ха-ха! — раздался внезапный вскрик Задиры, перешедший в звонкий, заливистый смех.

«Неужели получилось, и он всё-таки полетел?» — пронеслось в голове у Дождика. Он робко убрал ладони от глаз.

Задира весело барахтался на самом верху густого, мягкого кустарника, а выросшая рядом Аннамиэль сердито возмутилась: — Твое безрассудство! Ладно если погубит тебя — это полбеды, но оно ведь может свести меня с ума! Посмотри на Незнакомца, он аж побледнел весь!

— Какая бледность, Анна? — отозвался Дождик. Его улыбка теперь была едва ли уже, чем у Задиры. Он подскочил к кусту, помогая парню высвободиться из веток. — Это просто мой румянец раскрасил наступающий день, оставив меня самого бесцветным. Моя душа поет, я вижу рожденную силу! Но летать мы не умеем, Задира. Нас взметнуло на стыке трех энергий, когда рухнули твои оковы. А сейчас мы снова прочно стоим на земле. К тому же утро сегодня слишком суетное... Это когда мир заново надевает свои цвета, но с непривычки путает пуговицы. Вот и наш новорожденный застегнулся не на ту. Ты ведь у нас не пеликан.

Задира, отпыхиваясь, выбирался из колючей зелени и сосредоточенно выковыривал из растрепанных волос сухие листья: — Эх, пеликаша... Где он теперь? Я бы с ним сейчас с удовольствием полетал. Но видно, не судьба.

— Незнакомец, смотри скорее... — вдруг тихо прошептала Анна, указывая рукой в сторону. — Туманный идет к нам.

Из рассеивающейся серой мглы к ним медленно приближалась фигура задумчивого мужчины. С каждым шагом его очертания становились всё более плотными, настоящими.

— Папа! — у Дождика перехватило дыхание.

Он со всех ног бросился навстречу, и они крепко обнялись.

— Папочка... как же я по тебе скучал! — шептал Дождик, утыкаясь в его плечо. — Я даже представить не мог, что ты всё это время был рядом со мной.

Отец мягко, с улыбкой, коснулся лица сына: — Сынок... Все эти годы были для меня как в тумане. Я не помнил, кто я, не помнил, откуда пришел. Я видел тебя, не осознавая до конца, кто ты мне, но меня полностью охватывало одно-единственное желание — помогать тебе, оберегать во что бы то ни стало и, если потребуется, отдать за тебя жизнь. Но всё это было лишь на уровне слепого инстинкта, без единой эмоции, без единой мысли...

— Папа, папа, — без устали шептал Дождик. Глаза его заблестели от набежавших слез, и он стыдливо спрятал лицо на груди отца, уткнувшись в его поношенную рубаху. — Ты вернешься домой? Мама... Как она пережила всё это?

— Я давно уже, сын, между двумя мирами. И боюсь, что домой вернешься только ты. Прощай, Дождик, мой милый мальчуган…

Дождик судорожно сжимал руки, до самого конца не отпуская родную фигуру. Он чувствовал, как под его пальцами тело отца медленно теряет тепло, становится сухим, как прессованный песок, и начинает осыпаться. Очертания отца прямо в его объятиях шли глубокими трещинами и бесшумно рассыпались по зеленой траве, крупица за крупицей просачиваясь сквозь судорожно сжатые пальцы сына, пока в руках не осталась лишь пустота.

Дождик больше не стеснялся своих эмоций. Мир, который еще мгновение назад сиял яркими красками торжества, в секунду осыпался серым прахом. Парень упал на колени, и всё его тело содрогалось от горьких, безудержных рыданий.

Задира и Анна молча опустились на землю рядом с ним и крепко обняли его с двух сторон. Вокруг них троих ровным, теплым светом разгорелась общая защитная аура, и её тихий, вибрирующий гул мягко разносился по всей притихшей окрестности.

Глава 16. Где добро, а где зло

Дождик резко застыл камнем. Содрогания его тела прекратились. Он освободился от объятий друзей, и лицо его преобразилось, засияв неведомым прежде светом. В глазах читалась полная готовность совершить нечто такое, что перевернет весь мир или накренит его так, что все реки и океаны стекут с поверхности в тартарары.

— Прощай! — крикнул он, а потом еще громче, так, что эхо отразилось от всех препятствий: от стен, деревьев и от самого неба. — Проооощаааай, папа!

Задира и Аннамиэль встрепенулись — их ошеломила такая резкая перемена.

— Ты уже так долго в одном обличье, Незнакомец, и это удивительно, — вскрикнула Аннамиэль, разглядывая его лицо. — Твои черты больше не плывут, как раньше.

— Ты видишь во мне истинного меня. Заклятие снято, и меняться я больше не буду. Я больше не Незнакомец. Зовут меня Дождик.

— Может, внешность ты больше менять и не будешь, Дождик, — Анна всё еще не могла прийти в себя от вида плачущего друга и торопливо размазала слезы по собственным щекам. — Но эмоции и настроение в тебе сменяют друг друга, как капли шального ливня, бьющие по воде. Быстро и беспощадно. Это имя подходит тебе как никакое другое.

— Дождик… — не сдерживал эмоций Задира, даже слегка заикаясь от волнения. — Я знал, что твое истинное имя принадлежит к стихии! Дождь — это способ неба прощупать почву на предмет нашего присутствия. А ты не только нащупал, но и нашел нас. Мы все, кого ты искал, оказались в твоей компании, и это настоящее преображение. Знак!

— Задира, а ты растешь, — удивленно взглянула на него Аннамиэль. — Мудрость в тебе заиграла радугой.

Задира, довольный похвалой, победно вздернул нос, но Анна тут же приземлила его насмешливым взглядом сквозь подсыхающие слезы.

— Мы теперь едины, Анна, Задира, — твердо произнес Дождик, сжав кулаки. — Мы не просто три капли, а три полноправные бушующие реки. Давайте сметем всю нечисть на нашем пути! Начнем с этих болотных губителей. Анна, чистая душа, действуй. Ямы скоро скукожатся от одиночества.

— Я готова, — твердо встала на ноги Аннамиэль. — А ямы пусть скукоживаются, они больше никому не понадобятся.

Она вытянула руки по направлению к ловчим ямам, где они еще недавно сидели. Корни тут же поползли в ту сторону, вспахивая дерн и заставляя землю идти тяжелыми волнами.

— И я готов, — торжественно встал за её спиной Задира, но тут же опечалился. — Только я даже не знаю, на что способен, и есть ли вообще во мне эта сила преображения. Похоже, мне пока нужна просто лопата — помогу их засыпать, а потом и кузницу снесем.

— Постой, Анна! — подскочил к ней Дождик и мягко опустил её руки. — Ямы нам еще пригодятся. Не ломай их. Да и кузница не виновата, что её хозяева встали на сторону Тьмы.

— Я думала, надо ускорить их уничтожение… — растерялась девушка.

— Вот они всё это обустроили, — Дождик указал взмахом руки на три фигуры, сплетенные кустарником, — им эти ямы и обживать. Перенеси их в новые «покои». Практика управления природой тебе не помешает. Действуй!

Ветви зашевелились, начали удлиняться и волоком понесли Крика и кузнецов к той самой яме, где еще недавно томилась Анна. Девушка держала руки вытянутыми, её рукава трепетали, будто от порывов сильного ветра. Шевелились и искрились волосы, а вокруг сиял воздух — правда, увидеть это свечение могли только избранные.

Задира бежал следом и по пути с удовольствием отвесил пару веских пинков по заду Крика. Досталось по разу и кузнецам.

Опустив пленников на самое дно, ветви наконец отпустили их и застыли густым, плотным кустарником прямо по краю ямы, перекрывая любой путь наверх.

К импровизированной решетке подошли друзья. Взмах рук Анны — и ветви раздвинулись, образовав арочный проход к самому краю ямы. Дождик долго всматривался в лица пленников, скрытые в болотной тени. Его разум до сих пор отказывался понимать, как с виду обычные, вроде бы добрые люди могут носить в душе такую беспросветную скверну.

Первым не выдержал Крик. Он уже немного отошел от шока и, разминая затекшее тело после крепких объятий ветвей, зло, сквозь зубы процедил:

— Не слишком ли много вы о себе возомнили, повелители вселенной? Три подростка, получившие неожиданную силу и одурманенные ею. Я долго жил и могу сказать с уверенностью: видел немало взлетов и падений. И чем выше вы сейчас взлетите, тем оглушительнее будет падение. Ну, полетали немного — повторить сможете? Подумаешь, деревья маршируют под указкой девчонки! Засунули нас в яму — великое достижение! А дальше-то что? Мир Лия — это вам не шкодливые детишки и даже не мы, грешные. Это нечто намного страшнее и сильнее всех ваших фокусов вместе взятых.

— Я тебя внимательно слушаю, — грозно произнес Дождик.

— Мы тебя слушаем, — негромко, но твердо поправила Анна. — Так что нас ждет в Эстипако? Сдается мне, там гостей встречают не шибко ласковее, чем в твоей деревне.

— С превеликим удовольствием расскажу, — горько усмехнулся Крик, снизу вверх разглядывая их фигуры на фоне неба. — Мы для них — так, блохи на окраине. Но даже моих знаний хватит, чтобы вы поняли: механику Эстипако вам не сломать. Там всё отточено годами. И мне будет забавно посмотреть — пусть даже из этой ямы, — как с ваших незрелых лиц сотрут эту краску триумфа.

Он плюнул на влажную глину под ногами, вытер подбородок рукавом и выложил всё...

Рассказ Крика.

— Задолго до моего прихода и до того, как открылся дар, что посылали нам болота… Можете не смотреть на меня так! Это был именно дар, и много семей нашли в нем успокоение и смысл жизни. Но вам этого не понять, несущим свет — свет, который сдуру может и сжечь всё дотла. Так вот, Эстипако уже тогда блистал в своем величии. Своего рода центр поклонения. Вереница желающих жить в этом раю не иссякает поколениями. Город разросся так, что его и за неделю не пройти вдоль и поперек.

Крик сделал паузу, цепко вглядываясь в лица ребят над ямой:

— Вот вам и пища для ума. Столько людей нашли там сытый и спокойный кров! Да, пусть часть из них идет на служение этой стабильности… Но люди и без того исчезают во тьме! Без толку, не оставляя после себя ничего. А тут их жертва идет во благо многих. Так где добро, а где зло? Добро ли то, что вы разрушите устой моей деревни и обречете сотни семей на жалкое прозябание? Или то, что пара душ, давно мертвых внутри — ходячие куски плоти, — послужат ради сытой жизни тысяч?

Крик горько ухмыльнулся, переведя взгляд на Анну:

— Этот город полон охраны и укреплен на совесть. Полетали бы вы там — вас вмиг приземлила бы туча болтов метких арбалетчиков. У нас с Эстипако договор. Наша община — это не просто пара десятков лачуг, которые вы видели, она простирается далеко по болотам. Вы не прошли и сотой ее части! Мы поставляем в город тонны провизии, а взамен мы неприкасаемы для Тьмы. Мы — часть Эстипако и под защитой слуг Лия. Нам позволено пускать в свой «оборот» лишь отдельных путников, и на фоне сотен ищущих счастья это ничто. Конечно, город перемалывает не всех: полезные и способные вливаются в общество. А вот основная масса… серая масса идет на подпитку.

Он сделал шаг ближе к краю, подавшись вперед:

— Я и про вас думал, что вы «серые». Но ошибся. И дам вам совет — очень ценный совет, который, надеюсь, вы оцените, и мы останемся добрыми соседями. С вашими силами вы будете ценными жителями Эстипако. Освободите нас. Я сам напишу за вас прошение, и вы присоединитесь к городу на особых правах. А иначе… не завидую я вашей судьбе. В ближайший же Месяц Мрака вас прикончат твари Лия. Или ваши кости сотрут в порошок на аренах Эстипако. Решайтесь.

Крик замолчал, снизу-вверх переводя взгляд с одного лица на другое. Он не ждал споров. В его представлении он выложил им единственную разумную и логичную правду мира — единственное верное решение для выживания. Он ждал лишь кивков осознания от Дождика, слез понимания от девчонки да хмурого согласия от Задиры.

Но в ответ получил лишь глухую, давящую тишину.

Аннамиэль не стала ничего отвечать. Она просто медленно опустила руки. Ветви кустарника по краю ямы пришли в движение — бесшумно, плотно и безжалостно они стали сплетаться между собой, перекрывая лаз. Дневной свет для Крика и кузнецов начал стремительно сужаться, пока не исчез совсем за глухим переплетением лозы. Из глубины земли донесся лишь глухой, приглушенный проклятиями крик, но и он быстро потонул в болотной сырости.

Троица молча повернулась и пошла прочь от ям.

Каждый нес эту тяжесть молча.

Задира шагал, сжав кулаки, уставившись себе под ноги. Вся его горячность и желание немедленно разнести любой гадюшник разбились о сухую арифметику Крика. Втроем на укрепленный город, где арбалетчики снимут их на подходе, а жители сами рады отдавать соседей на убой ради сытого покоя? Это была уже не просто драка — это была глухая стена.

Анна шла, обняв себя за плечи, будто ей резко стало холодно. Слова о «серой массе», которую пускают во благо сытого большинства, жгли изнутри. Она-то верила, что мир делится на тех, кто попал в беду, и тех, кто их мучает. А оказалось, что люди сами выстроили этот уютный ад и крепко держатся за свои цепи.

Дождик шел первым, тяжело вглядываясь в туманную даль болот. На лице его больше не было прежней мягкости. Заявление Крика о том, что эта деревня — лишь сотая часть огромной сети, окончательно прояснило картину. Напролом Эстипако не взять. Ломать его снаружи — значит обречь тысячи людей на хаос, к которому они не готовы. Этот механизм нужно вскрывать изнутри. Хитро, въедливо и без права на ошибку.

Они остановились на краю болотной гряды, откуда открывался вид на уходящую за горизонт дорогу.

— Ну что, «повелители вселенной»? — тихо, без привычной насмешки, а скорее с горькой ухмылкой произнес Задира. — Похоже, легкой прогулки не будет.

— Ее и не должно было быть, — так же тихо ответила Анна, глядя на свои ладони, еще недавно поднимавшие корни. — Но и жить так, как предлагает Крик, никто больше не будет.

Дождик поглядел на друзей, и в его глазах вспыхнул тот самый чистый, незыблемый свет, который уже невозможно было погасить никакими байками Крика.

— Значит, идем как беженцы, — твердо произнес Дождик. — Вода всегда найдет щель даже в самом крепком камне. Идем в самую пасть, посмотрим, из чего сделан этот их «нерушимый» Эстипако.

Глава 17. В пасти сытого города

— Вода не ломает стену, она просто ищет щель, — лицо Дождика озарилось глубокой, ясной идеей. — А если щели нет — она заставит стену сгнить. Вот и мы не будем ломиться в ворота. Но есть один важный момент: нужно опередить любую неожиданность. Крика нельзя оставлять просто так. К обеду здесь соберется полдеревни, а к вечеру в Эстипако каждый стражник будет знать наши имена.

— Утопим в болоте, — встрепенулся Задира, хищно оскалившись. — Пусть жижа в последний раз вырыгнет своих туманных!

— Подкармливать Тьму? — насупилась Анна, строго глянув на него. — До чего ты кровожадный, Задира!

— Мы просто поговорим, и этого будет достаточно, — мягко перебил Дождик.

— Поговорить со степным волком, чтобы он перешел на болотную траву? — вздохнул Задира. — Шаг сильный, но, право слово, сомнительный.

Когда они вернулись к яме, Анна лишь повела ладонью — и живые сети акаций послушно расступились.

— Неужто благоразумие коснулось ваших голов? — Крик тут же поднялся на ноги, пытаясь вернуть привычную спесь. Кузнецы же оставались сидеть на глинистом дне, мрачно разглядывая камни в полном отчаянии. — Вытаскивайте нас скорее! Я замолвлю за вас словечко перед городскими. В Эстипако вы будете...

— Не торопись, — Дождик выставил ладонь, оборвав его на полуслове. — Слушай меня внимательно. Уверен, вы люди не глупые. Таких, как я, рождается всё больше. Вы видите троих, несущих свет, а сколько нас по всем Землям?

— Лий веками правит этим краем! И вы думаете...

— Не перебивай! — вспылила Анна. Прямо из сырой земли у самого носа Крика стремительно вымахнул гибкий, сочный отросток, едва не стегнув его по губам. — Иначе стебель сам запечатает твой рот!

— У вас есть выбор, и оба исхода для вас безопасны, если удержите язык за зубами, — продолжение Дождика звучало негромко, но веско. — Мы отправляемся в Эстипако. Если мы пропадем там — вы продолжите свой привычный быт, будто нас и не было. Если же вернемся — ваша деревня встанет под защиту нашего света. Ваша задача — хранить тишину и выжидать. Но если предадите... Где гарантия, что мы проиграем? А вот если вернемся к предателям — от вашей деревни останется лишь пепел, а сам ты пойдешь на корм болотам, которые мы потом осушим до последнего плауна.

Крик обернулся на кузнецов. Те уже поднялись с земли и с жадным интересом вслушивались в каждое слово. До них наконец дошло: верной гибели удалось избежать.

— Мы согласны, — процедил Крик, понурив голову.

— Но в яме вам придется посидеть, пока вас не хватятся, — добавил Дождик. — Это не обсуждается. Нам нужно время на случай, если в ком-то из вас возьмет верх дурь и вы пошлете гонца. И вот что еще... Ты действительно веришь, что Туманные — это дар? Мой отец годами бродил здесь призраком, но сегодня его душа обрела покой. Ваши родные — не добрые вестники. Это застрявшие, мучающиеся души. Приманка на цепи, которую болотная тварь держит ради вашей жизни. Ваш разум отравлен ядом. Закройте глаза, и вы сами всё увидите...

Ветви бесшумно сомкнулись над ямой, накрывая пленников густым зеленым шатром. Троица развернулась и шагнула по тропе, ведущей к Эстипако.

— Ой, чует мое сердце, зря всё это, — Задира качал головой, на ходу пиная болотные кочки. — Наивный ты, Дождик! Веришь в людское добро. Мало тебя сжигала человеческая глупость да алчность? Мы еще до стен не дойдем, а нас там уже со списком встречать будут.

— Задира прав, — поддержала его Анна, кутаясь в плащ. — Подставу даже от болотного гриба ждать можно: думаешь, съедобный, съел — и привет... Чего ты смеешься-то?!

Дождик едва сдерживал хохот, глядя на их серьезные и хмурые лица.

— Неужели вы думаете, что я настолько наивен? — сквозь смех выдохнул он. — О нашем разговоре они вспомнят только через три дня. И про нас — тоже. Я наложил на них печать забвения.

Задира замер, а потом хохотнул, представив картину: — «Ой, а что это мы в яме? Решили прибраться? А почему в крыше кузницы дыра? Наверное, каменный метеорит с неба прилетел!»

— Ну а через три дня память вернется, — улыбнулся Дождик, увлекая друзей дальше по дороге. — И нужно быть совсем уж недальновидным овощем, чтобы после этого пойти против нас. Да и к тому же... через три дня мы будем уже слишком далеко.

Топкие болота наконец остались позади. Пришлось делать солидный крюк, но полностью избежать симфонии болотных тварей и зыбкой грязи под ногами не получилось. Но ноги всё равно вязли в черной жиже, а мошкара норовила залезть в глаза, уши и нос.

— Тело горит... — Задира тронул Дождика за плечо, тяжело дыша. — Лихорадка болотная схватила за горло, не иначе. Одно странно: в ногах такая легкость, и усталости совсем не чувствую. Говорят, перед концом всегда эйфория начинается. Если что — можете меня даже не закапывать. Пусть тело послужит жизни: жуки да звери будут сыты, а остатки пойдут на пользу травам.

Взволнованные друзья тут же обступили его.

— Не пугай нас, милый Задира! — больше всех перепугалась Аннамиэль. Она суетливо принялась ощупывать его лоб и плечи. — Тут болит? А здесь?

— Уверен, дело совсем в другом, — Дождик всмотрелся в полыхающие глаза друга. — Смотри, Анна: мошкара облетает его стороной. К нам липнет, а от него прочь шарахается.

— Точно труп уже, — всхлипнул Задира и дыхнул на них жарким, сухим воздухом, от которого обдало теплом, точно от печи. — Даже кровососы не хотят моей пропащей крови!

— Это не смерть, Задира. Это первая весточка от твоего дара, — мягко улыбнулся Дождик. — Главное — не паникуй. Время всё покажет. Сосредоточься и попробуй потушить этот жар внутри.

— Легко говорить здоровым, — буркнул Задира, но всё же прикрыл глаза.

За два глубоких вдоха внутренний пламень утих, сменившись приятной, сухой силой. Парень сжал кулак и победно вздернул руку:

— Да я сам себя лечить умею! Мой дар — самоизлечение! Могу, небось, и раны заживлять в один миг.

— Может, и так, — вспыхнул радостью Дождик и сжал его кулак своим.

— А других сможешь? — Анна с улыбкой обняла Задиру за талию и доверчиво положила голову ему на плечо.

Они двинулись дальше. Впереди раскинулась бесконечная степь — жёлтая, выжженная, с редкими сухими кустами. Ветви скрипели под суховеем, словно старые кости. Анна, проходя мимо одного из таких кустарников, на миг замерла. Она раскинула руки, и серые, мертвые ветви на глазах немного позеленели, а на кончиках налились сочные почки.

— Расти, родное, — шепнула она. — Рано тебе еще погибать.

— Страждущие и нуждающиеся, встреченные на твоем пути, никогда не будут забыты, — с искренним восхищением произнес Дождик.

Пройдя редкий смешанный лесок, где низкие берёзы и кривые сосны стояли далеко друг от друга, будто боялись сблизиться, они вдруг застыли в изумлении. Такого величественного зрелища троица не могла себе и представить.

То, что издали казалось лишь тёмной полоской на горизонте, при приближении выросло в чудовищную, нечеловеческую стену. Она, казалось, упиралась прямо в небо, и рваные облака цеплялись за её зубцы. Камень был светлым — тёплым, песочно-золотистым, будто насквозь напитанным солнцем. По верхнему краю тянулись изящные бойницы, а через равные промежутки поднимались стройные башни с разноцветными флагами, лениво трепетавшими на ветру. В толще стены виднелись огромные ворота — широкие, высокие, обитые начищенной медью, которая мягко сияла даже под тусклыми лучами. От створок сбегали вниз тяжёлые цепи, но и они выглядели скорее декоративными, чем угрожающими: тёмное железо покрывала искусная резьба.

— Неужели этот приветливый город — чудовище?.. — ахнула Анна.

— Самый яркий цветок часто таит в себе смертельный яд, Анна, — тихо ответил Дождик, не сводя глаз с золотистого камня. — Чем слаще пахнет бутон, тем глубже в нем гниль. И чем красивее клеть — тем быстрее в ней засыпает птица.

Перед воротами раскинулся ухоженный тракт из светлого камня. По обеим сторонам росли цветущие кусты, а воздух пах нагретой пылью, пряными травами и едва уловимым сладким дымом — будто где-то совсем рядом пекли свежий хлеб. Над воротами виднелась широкая надпись, выложенная золотистым металлом: «Эстипако принимает всех усталых».

Ворота начали открываться ещё до того, как они приблизились на расстояние человеческого голоса. Створки раздвигались плавно, почти беззвучно, открывая за собой широкую улицу, залитую мягким светом. Навстречу им вышли четверо стражников. Доспехи на них были светлые, отполированные до зеркального блеска, без угрожающих шипов или тёмных гербов. Лица открыты, спокойны и подчеркнуто доброжелательны.

Один из них слегка поклонился:

— Путники, добро пожаловать в Эстипако! Здесь вам дадут кров, пищу и долгожданный отдых. Оружие можно оставить у ворот — внутри оно вам не понадобится. Город рад каждому, кто дошёл.

Снаружи всё выглядело именно так, как и должно было внушать полное умиротворение. Но внутри у каждого из троих всё сжалось от ледяного понимания. Они знали, что прячется за этой елейной улыбкой. Они пришли не за отдыхом.

Их проводили через широкие, залитые светом коридоры.

— Каждый путник должен пройти обряд очищения и отдыха в отдельных покоях, — мягко пояснял сопровождающий. — Это наша признательность за то, что вы выбрали нашу обитель. А завтра с вами встретится сам Хранитель. Вы будете представлены ему и расскажете о себе, чтобы, когда станете полноправными гражданами Эстипако, ваша жизнь наполнилась смыслом и работой по душе...

Их провели вдоль внешнего коридора и развели к трём одинаковым тяжёлым дверям. Стражи обворожительно улыбались:

— Каждому — свои покои. Так принято. Здесь вы сможете отдохнуть по-настоящему.

Створки за ними закрылись почти беззвучно. Замки сработали мягко, без грубого лязга.

Внутри всё дышало покоем: нежный золотистый свет, журчащий фонтан с чистой прохладной водой, широкие мягкие ложа и стол, ломящийся от еды — сладкий запах свежего хлеба и сочных фруктов тут же заполнил лёгкие. Всё было выстроено так, чтобы любой усталый путник мгновенно почувствовал облегчение и расслабился, уверовав в свою безопасность.

Задира первым подошёл к дверям, через которые его только что завели, и потянул за резную ручку. Дверь осталась неподвижной. Он толкнул её плечом, прислушался — глухо, замок заперт снаружи, а стены между покоями слишком толстые, чтобы сквозь них дошел хоть какой-то звук.

Он обернулся и замер.

Только сейчас, когда оцепенение от уюта спало, открылся настоящий масштаб этой ловушки. Внутренняя стена, выходившая вглубь здания, представляла собой стройный ряд ажурных, но прочных золочёных решёток.

Это была не отдельная изолированная комната. Он попал в гигантский, вытянутый зал-галерею, вдоль которого двумя параллельными рядами тянулись сотни точно таких же «покоев». Задира припал к решётке и посмотрел прямо перед собой.

Через широкий центральный пролёт, в таких же золочёных клетках — только более просторных, предназначенных для целых семей и прибывших вместе компаний — ужинали другие «будущие граждане». Их специально не стали разлучать, чтобы шумным весельем усыпить любой страх. Они беспечно смеялись, звенели кубками с вином и ворковали о скором процветании, показывая детям красивые золоченые прутья. Никто из них даже не догадывался, что вся их компания сидит на идеальной, ухоженной ферме в ожидании своего часа...

Глава 18. Отдых на костях

— Задира, Дождь, — послышался испуганный голос Анны. — Вы рядом?

Задира как можно сильнее прижался щекой к решётке у самой стены, будто хотел просочиться сквозь неё и увидеть её: — Анна, рад, что ты рядом! У меня тут хоромы — есть чем поживиться, с голоду точно не опухнешь. И фонтан есть, в нём мыться можно.

— Ты как всегда в своём репертуаре, — послышался смех Дождика чуть подальше. — Осмотрись внимательно: тут есть где помыться, отдельная кабинка. Но если у тебя в семье принято в фонтанах купаться, то это другое дело.

— Как я рада, что могу вас слышать, — выдохнула Аннамиэль. — Решётка впереди — единственная причина, почему ей вообще можно радоваться. Что у нас по плану? Вернее, про планы ты сказал: «Будет разведка — будут и планы».

— Крабик готов к миссии, но поначалу я хотел бы отдохнуть, обстановка располагает.

— Да и я, — поддержал его Задира, втягивая носом воздух. — В топях от лихорадки чуть не стал кормом окрестной живности. А если бы не проснулись во мне силы исцеляться, сидели бы сейчас тут без меня. Эх, запах персиков так и манит...

Они расположились на мягком ложе рядом с ломящимся от яств столом. Задира тут же накинулся на сочные персики, Анна осторожно взяла веточку винограда, а Дождик прикрыл глаза и замер — со стороны казалось, будто он мгновенно провалился в глубокий сон.

Но в ту же секунду из его широкого рукава бесшумно выполз призрачный, невидимый для обычных, крабик. Он скользнул на светлый камень пола, подбежал к золоченым прутьям и легким, прозрачным дымком просочился вниз, в огромный общий холл.

Прошло достаточно времени. Анна съела пару ягод и, почувствовав нарастающее беспокойство, подошла к решетке. Она тихонько позвала друзей, но никто не отозвался. Задира сладко похрапывал прямо на диване — внушительная гора косточек на подносе заменила собой добрую половину фруктов. А Дождик продолжал сидеть без движения, метром за метром обследуя замковую территорию глазами своего призрачного спутника: под закрытыми веками быстро двигались глазные яблоки, а на лице сменяли друг друга тревога, гнев и глухое изумление.

Анна окликнула их еще пару раз, повысив голос, но в клетках напротив уже укладывались спать. Оттуда на нее зло шикнули:

— Хватит кукарекать! — к противоположной решётке подошла грузная седая женщина, кутаясь в мягкое покрывало. — Спят твои друзья, отсюда видать! И тебе пора, девочка, успокоиться. Наслаждайся уютом и другим не мешай!

Анна нахмурилась и скрестила руки на груди.

— Ну и буду сидеть тут, пока не откликнутся! — буркнула она самой себе.

Затем соскочила, подбежала к столу, подхватила блюдо с остатками фруктов и кувшин с водой. Вернувшись к решётке, она снова уселась прямо на прохладный камень.

— Вот так!

Миновал, наверно, целый час. Голова Анны уже несколько раз бессильно падала на грудь, а перед закрывающимися глазами быстро мелькали кадры прожитого дня — болотная грязь, золоченые стены, улыбки стражников... Как вдруг сквозь предсонный морок пробился отчетливый, тихий шепот Дождика:

— Задира, Анна... Вы меня слышите?

Девушка мгновенно сбросила сонное наваждение, соскочила на ноги и прижалась ухом к щели между прутьями:

— Я тебя слышу! Вы там что, уснули оба?

— Не до сна было, — сдержанно отозвался Дождик. — Я много чего увидел. И понял, как устроено это жуткое место в золотой оправе... Задира, похоже, спит — пусть отдыхает, ему силы нужны. До Месяца Мрака время еще есть. Завтра будет визит Хранителя — соберем побольше информации, а там уже решим, что со всем этим делать.

На этом разговор утих. Напряжение дня уступило место тяжелой дремоте, и вскоре все трое утонули в мягких перинах. В каменном склепе воцарилась обманчивая тишина.

Гул и резкий шум со стороны холла мгновенно вырвали друзей из сна. Люди в соседних клетках стояли у решёток и ликовали. Слева, в начале коридора, распахнулись тяжелые ворота, и внутрь прошла процессия из шести человек, сверкая небывалым богатством. Одежда из дорогой ткани с золотой вышивкой, необычные головные уборы... Они шествовали неспешно и под громкие аплодисменты пленников приветствовали всех благосклонными взмахами рук.

Они проходили мимо пленников, но не задерживались надолго и выслушивали просьбу, один из сопровождающих все записывал.

Процессия дошла до клеток где отдыхали наши друзья. Они остановились напротив Анны.

— Как тебя зовут, девочка? — спросил человек, в котором без труда угадывался сам Хранитель.

Это был мужчина средних лет, подтянутый и обходительный, которого смело можно было назвать красавцем. От него веяло мягкой уверенностью и умиротворением.

— Мое имя — Регалий, — представился он с тёплой улыбкой.

— Роззана, — ответила Анна, чуть помедлив.

— Какие же причины привели тебя в наш великий город, Роззана? — ласково поинтересовался Хранитель. — Чем ты можешь быть полезна обществу? Но ты не робей: мы рады абсолютно всем, и даже тот, кто прежде ни к чему не был приспособлен, достигал немалых высот в этих стенах.

Друзья еще ночью условились сохранить свои истинные имена в тайне. Всё остальное Анна рассказала не тая: что долгое время жила одна, привыкла обеспечивать себя сама и по домашнему хозяйству умеет практически всё. Напоследок Хранитель заботливо спросил, всё ли её устраивает в «покоях» и не нужно ли чего-то ещё для полного довольства. Получив скромный ответ, он мягко перешел к следующей клетке.

Задира представился Левчим. Напустив на себя простоватый вид, он поведал, что работал при кухне — не только накрывал и облагораживал столы, но и помогал стряпчему, а порой и сам готовил нехитрые блюда. Регалий благосклонно кивнул и наконец шагнул к третьей секции.

Дождик же не стал выдумывать фальшивое имя. Он представился своим настоящим и, прямо глядя в глаза красавцу-Хранителю, произнес:

— Не привык я разговаривать через прутья, будучи запертым, словно дикий зверь. Я готов поговорить по душам, но только в достойной, дружественной обстановке.

— О, как я тебя понимаю! — в голосе Хранителя зазвучало такое искреннее сожаление, что эти слова буквально приласкали слух окружающих. — Но карантин длиной в месяц — это совсем малая плата за возможность стать полноправным гражданином Эстипако. Лихие люди, ненадежные бродяги, беглые каторжники... кого только не проносило через эти опочивальни! Нам нужно время. Мы собираем сведения, проверяем сказанное. Месяц в покое очень многое показывает в новоприбывших.

Сказав это, Регалий с чувством выполненного долга развернулся и под дружные овации ослепленных уютом узников поспешил к выходу из галереи.

Он даже не подозревал, что на его отглаженном плече, едва перебирая лапками, едет призрачный крабик...

***

— Какое же это удовольствие! — лжехранитель привольно плюхнулся в глубокое кресло и сладко потянулся. — В такие моменты я чувствую себя настоящим Хранителем. Слышал, как ликовал народ при нашем появлении?

— Если бы перед их взором предстал сам Регалий, — хмыкнул собеседник, — была бы такая реакция? Круглый, рыхлый, краснорожий... Забавно! До чего же наивен этот народ. Будет сам Хранитель с каждым отбросом разговаривать, как же! Ему бы только пожрать, поспать да девок пощупать.

— Закончим с делами, потом праздные беседы распускать будем, — остудил его лжехранитель.

— Не нравится мне этот Дождик, — второй посмотрел в свежие записи. — Шёл через всю страну прямо к нашим стенам, не сгинул в болотах — и всё равно всем недоволен. Девчонка вполне может пойти на замену... А вот Левчий... Хорошие повара нынче на вес золота. Его можно и оставить. А если его умения на деле разойдутся со словами — вернуть обратно в клетку не проблема.

— Насчёт Роззаны надо подумать, — задумался лжехранитель. — В последнее время заявок не было. Так-то девчонка молодая, на корм пускать жалко... А вот на кухню повар нужен срочно. А виной всему — любовь. В законе у нас чётко прописано: никаких привязанностей к прислуге... Но тот повар и впрямь был красавчик, сердцеед, вот хозяйка и рассказала ему всё в порыве страсти, а потом ещё и хлопотала за него: «Сделайте, мол, исключение, в граждане его...»

— Исключение сделали, — засмеялся помощник. — Но не для него, а для нее. Чего ей не хватало? Но ладно, теперь она с любимым в лучшем мире.

— Это одно. Но без повара мы уже давно сидим. Хранитель ходит вне себя: дилетанты кругом, курицу от гриба отличить не могут! Так что повезло пацану... если он и впрямь мастер.

После этого они ещё долго делились мерзкими и жуткими шуточками, громко хохотали и параллельно составляли официальный приказ — об испытании Левчего на замковой кухне.

В это время Дождик глубоко задумался, просчитывая дальнейшие шаги, а призрачный крабик бесшумно вернулся назад, проскользнул сквозь прутья и привычно юркнул обратно в его широкий рукав.

Решимость, точно молния, пронзила мозг Дождика.

Он запрыгнул на диван с ногами и крепко сжал кулаки: «Ни минуты, ни секунды не выдержу, чтобы этот склеп величиной с город жил на костях и на крови невинных! Не быть этому!»

Он устремился к прутьям и, схватившись за них, силой намерения заставил металл вибрировать так сильно, что тот тонко и гулко запел. Это был их условный сигнал — вызов на срочный разговор.

— Я тут! — отозвался Задира, мгновенно оказавшись у решётки.

— И я! — донёсся шепоток Анны.

— Сегодня ночью — наш выход, — твёрдо произнёс Дождик, рассчитав звук так, чтобы слышали только друзья и ни одна нота не долетела до противоположной клетки.

— Боюсь, я вышел из игры... — хмыкнул Задира. — Но я готов. Пока могу дышать, буду зубами грызть камни этого города, чтобы его разрушить! Да только видно, нет у меня дара лечить себя... Всё это время пытаюсь сбросить клятый жар — и ничего не выходит, лихорадка вернулась с новой силой. Голова плывёт, и кажется, будто всё вокруг двигается невероятно медленно, словно в бреду. Я тут кинул подушку в стену для проверки — так она летела как пёрышко при слабом ветре! Долго, странно и пугающе... Похоже, прощается с вами ваш верный Задира, не успевший толком и мёд жизни испить...

— Да как ты можешь?! — искренне возмутилась Анна.

— Извини, но я не виноват, что стою на грани пропасти, — удивлённо хмыкнул Задира.

— Да я это не тебе, милый мой Задира!

— Это она мне, — весело отозвался Дождик, едва сдерживая смех. — Но ты прав: когда нас одолевает смертельная болезнь, мы только и делаем, что замедляем время да учимся летать! Сдаётся мне, парень, это никакая не лихорадка. В противном случае она давно скрутила бы тебя, и ты бы сейчас бредил в поту, а не рвался камни грызть! Не туши жар внутри себя — наоборот, усиль его! Пробуй его на зуб, ощупывай, кидай подушки, персики...

— Персики съел, — вздохнул Задира.

— Косточки остались! Пускай всё в дело! Исследуй себя, взрасти свой Дар! И чтобы тебя окончательно успокоить: крабик навещал тебя. Я видел свечение вокруг твоей клетки. Ты — само пламя, ты оплот энергии, сгусток, который просто требует выхода! Исходя из всего услышанного, вылазка откладывается. А ты, Задира, как только окончательно оседлаешь жар — дай нам сигнал с помощью новых сил.

После этих слов они разошлись по своим местам. Анна сжала кулачки у плеч и всем своим существом начала посылать Задире энергию, подпитывая его своей силой. Она отдавала ему мыслимые и немыслимые сигналы, даже не зная, работает это или нет, но само участие утихомиривало её тревогу.

А Дождик сидел в тишине и с доброй улыбкой наблюдал за первой тренировкой Задиры — глазами крабика.

Анна вздрогнула, услышав своё имя, и вскочила с места. За прутьями, со стороны её комнаты, стоял Задира. Улыбка у него была до ушей. И только сейчас она поняла, откуда несло жжёным железом и озоном — прямо как после сильной грозы.

— Получилось! Теперь и я обладаю силой, Анна! И мне даже кажется, что мудрость наполняет меня и глубокое понимание жизни. Я хотел и ваши решётки расплавить, как масло на сковороде, но побоялся обжечь вас. Это нужно делать, когда вы наготове.

— Ну, мудрости-то тебе точно не занимать! — весело захлопала в ладоши Анна. — Теперь заумные кувырки слов буду не только от Незнакомца... ой, от Дождика слушать! Бедные мои уши!

— Ты готова? Плавим? — Задира развёл руки, и металл решётки тут же задымился.

— Постой, Задира! — поспешно остановила его Анна. — Лучше Дождика выпусти, а я — сама. Мне же тоже нужно опыта набираться!

— Мне тоже не помешают лишние тренировки, — вдруг раздался голос Дождика.

Он подошёл к изумлённому Задире прямо из коридора. Прутья в клетке Дождика были аккуратно изогнуты, образуя достаточный проход, чтобы свободно пролезть.

— Неужто вы забыли, что я тоже кое-что умею?

Анна достала из уголка кармана пару затаённых семян и сунула их в узкую щель между камнями кладки. Сначала робко появились первые ростки, но, едва ощупав поверхность, они резко заветвились. Ствол и ветви стали стремительно утолщаться на глазах, оплетая прутья. Стены завибрировали, посыпалась каменная крошка, и тяжелейшая решётка была с корнем вырвана из кладки, поднявшись на кроне вымахавшего мощного дерева.

Пленники напротив прилипли к своим решёткам и с ужасом наблюдали за происходящим. Они полностью потеряли дар речи. В их головах звучала только одна паническая мысль: сама Сила Тьмы ворвалась сюда посреди месяца света, да ещё и прямо в помещение! Это конец мира! Они были свято уверены, что это последний день в их жизни.

И когда к первой из клеток подошла Анна, окружённая стелящимся плющом, похожим на живых змей, Задира с огнями в глазах, от которого волнами шёл палящий жар, и Дождик, казавшийся на их фоне единственным обычным человеком, седая женщина в страхе отшатнулась вглубь своей комнаты, сжалась и приготовилась к смерти.

— После таких раскатов, что устроила Анна, — Дождик прислушался к звенящей тишине коридора, — я ожидал стражу. Но, видно, охрана этому месту просто не требуется. Скорее всего, мы первые, кто решил вырваться из этого сытного и благоухающего склепа, и это нам на руку. Когда мы бесшумно с Задирой выбрались, я, признаться, сам ужаснулся от грохота скорёженного железа и был готов к битве вместо разговоров.

— Не подумала... — виновато потупила взор Анна. — Но я ведь действовала как можно аккуратнее!

— Если это твоя осторожность, — удивлённо вытянул лицо Задира, — то, что же будет, если ты всю силу вложишь? Не завидую я твоим врагам... Грохот встал такой, что аж уши заложило! Я и сам приготовился к атаке. Во мне разгорелся такой жар, какой раньше, ещё в Крошке, заставлял лезть в драку с каждым встречным. Только теперь это не слепой, гневливый огонь, а ровное защитное пламя. И я готов испепелить любого, кто покусится на жизнь моих друзей!

— Надеюсь, никто нас не потревожит и у меня есть время поговорить с теми, кого обманула тьма, — произнёс Дождик. — И вы послушайте... То, что я узнал, ломает все привычные представления о добре и зле.

Дождик сделал шаг вперёд, выйдя чуть перед Анной и Задирой с мягкой, открытой улыбкой и подчеркнуто спокойными движениями, чтобы сбить ту жуть, которую наводили закипающий от жара парень и змеящийся плющ.

Пленников в соседних комнатах не было видно — все они притаились в глубине. В воздухе висела паническая тишина. Дождик подошёл к резной решётке, уважительно поклонился седой женщине и заговорил — тихо, спокойно, без тени угрозы, но так, чтобы его слышали и в ближайших клетках:

— Милая, добрая женщина... Забудь свой страх. Мы не причиним вреда — как раз наоборот, мы пришли спасти этот мир от скверны. Давайте просто поговорим, а вы уже сами решите, что делать с услышанным.

Женщина, осмелев — либо решив, что погибать так не молча, — заговорила. Сначала заикаясь, но быстро набрав обороты, пока её возмущению не стало предела. Она плакала, иногда истерически смеясь:

— Я два года работала не покладая сил! Два с половиной года надежды и радости за будущее! И вот явилась троица преображенцев и вмиг преобразили всё! Лишних полгода переработала, пока хозяйка искала мне достойную замену... И всё это похоронили! Спасители от скверны?! Да вы стали могильщиками моей мечты, моего стремления! Кто вы такие, чтобы так играть чужими судьбами? Уверена, вы и есть носители скверны! Что так смотришь на меня сочувственно? Весело вам?!

Дождик стойко выслушал все обвинения, и когда у неё стало сбиваться дыхание, и она закрыла руками лицо, содрогаясь в рыданиях, Дождик приобнял её за плечо. Она удивлённо глянула сквозь пелену слёз, как он прошёл внутрь — решётка была плавно изогнута, образовав арочный вход. Женщина вздрогнула от неожиданности, но не отпрянула, почувствовав в этом жесте спокойное, искреннее сострадание.

— Наивная, обманутая душа... — тихо произнёс Дождик. — Эстипако не терпит чужаков. За этими стенами сформирован костяк общества паразитов, и чужие им не нужны. Зачем вас держать в клетках после стольких лет вашей службы?

— Как зачем?! — всхлипнула она. — Месяц отдыха! Готовят для меня апартаменты, где я буду жить, документы... Не болтаться же по городу бездомной, смущая граждан! Я была прислугой — и стала бы хозяйкой с личными работниками! А тут вы...

— Что им мешает подготовить жильё для будущих граждан заранее? Наивный человек... Ребёнок во взрослом обличии. Все, кто не нужен городу, идут на корм для мира Лия. В этих хоромах зоопарка...

— Людопарка... — вставил слово Задира и тут же притих под осуждающим взглядом Анны.

— Корм для Тьмы в этом городе качественный, чистый, сытый и счастливый — это элитное угощение тёмным, знатная харчевня из людских жизней. Под клетками проложены железные желоба и направляющие цепи, по ним выкатят всех за стену, и будет пир пышный у Рязи, Флезерликов и другой нечисти.

Анна и Задира были в шоке от услышанного, камни накалились, а на всех проросших ветвях растений выползли шипы.

— Я вам не верю! — отчаянно закричала женщина. — Этого не может быть! Вы просто не знаете, вы же тут не жили, а я долгое время убеждалась в учтивости и доброте местных жителей!

После этого безнадёжного разговора Дождик поговорил с дюжиной обречённых, но не добился ровным счётом ничего. Слепцы отказались верить в правду.

Тогда Дождик силой намерения привёл в действие скрытый механизм.

Двери позади клеток распахнулись, открывая тёмный межстенный коридор. Цепи натянулись, и отлаженный механизм без лишнего скрипа заработал — сцепленные по две клетки вместе со всей обстановкой медленно поехали прочь из здания, к выходу на большую площадку за стеной.

И там, за внутренними воротами, на открывшейся арене для кормёжки, пленники впервые увидели то, куда держит путь их конвейер. Прямо под площадкой, куда уборщики сбрасывали остатки после пиршеств Тьмы, зияла огромная каменная яма, доверху забитая высохшими мумиями и белеющими горами человеческих костей...

Глава 19. Вздох болота

Город пока молчал, но Дождик уже ощущал вибрирующее напряжение самого камня — Эстипако будто собирал силы для удара.

Раздался оглушительный металлический лязг. Загремели, натягиваясь, тяжелые цепи, и ряды клеток медленно поползли в проемы ворот. Лишь седая женщина в последний миг успела выскочить через изогнутые прутья, а остальные пленники беспомощно поехали назад, в темноту. Те самые люди, что еще недавно с открытым ртом рукоплескали при виде Хранителя и слепо мечтали о сладкой жизни в Эстипако, теперь, прозрев, в диком ужасе бились о железо.

Задира и Дождик, словно по негласному сигналу, рванули к решёткам. Намерение и огненный Дар гнули и плавили металл, но с первой же секунды стало ясно: так они спасут лишь единицы. Первый ряд клеток уже втягивался под своды стены.

И тут Аннамиэль дико, отчаянно закричала.

Вокруг неё взвился сухой столб пыли, земля под ногами с гулом треснула, и тысячи мощных корней и гибких веток змеями хлынули наружу. Они яростно оплели решётки, заструились вверх по натянутым цепям, а прямо на пути движущихся конструкций из земли мгновенно вымахнули молодые крепкие берёзки. Несколько клеток намертво заклинило в живом заслоне. Механизм замер. В глубине стены нарастало тяжелое, глухое гудение — привод натягивал цепи, пытался преодолеть преграду, металл оглушительно зазвенел от колоссального напряжения.

Задира бросился к главной цепи, пытался выжечь её, но звено лишь раскалилось до ослепительного белого каления, не поддаваясь. Времени не было — Задира плюнул и снова вернулся к выгибанию прутьев.

Деревья жалобно скрипели, трескались и с мясом выворачивались из земли. Ветки рвались с сухим треском — нужно было отдать должное инженерам, построившим эти беспощадные двигатели. Анна дрожала от запредельного напряжения, удерживая Силу изо всех сил.

И в этот миг прямо перед её лицом возник Задира. В его сжатом кулаке дымился тяжёлый арбалетный болт, перехваченный в миллиметре от её лба. Анна взвизгнула, только сейчас заметив двух стрелков, подоспевших к открытым воротам раньше основного отряда.

Не успела она выдохнуть, как Задира просто смазался в воздухе — он сорвался с места быстрее ветра.

В следующую долю секунды он уже оказался прямо перед арбалетчиками у входа. Первого он на полной скорости сбил с ног быстрым тараном, а второму снизу вверх подбил ложе арбалета — выстрел сорвался, и второй болт ушел бесполезным щелчком в небо. Опомнившийся стрелок — здоровяк, который был вдвое больше и сильнее мальчишки, — с рыком кинулся на Задиру, сгреб его за руку и тяжелой тушей повалил на землю.

Но уже через миг стражник с диким воплем отпрянул, отпустив парня и отчаянно схватившись за лицо — воротник его кожаного доспеха дымился, а кожа под ним пузырилась от вспыхнувшего жара.

Однако секундное отвлечение Анны стоило дорого. Растения, потеряв её прямую волю, сдались. Механизмы и цепи перемололи остатки стволов, и клетки скрылись в темных проемах стены, увлекая за собой обрывки веток и щепки. За ними с грохотом опустились тяжелые ворота, выбив из-под низа тучу пыли.

Пока поверженные арбалетчики стонали на земле, из боковой арки ворот послышался звон доспехов и шаги — оттуда на расчищенную площадку начал вываливать целый отряд гвардейцев. Впереди колыхалась их основная масса — неповоротливая, в тесных блестящих доспехах, заметно ожиревшая и размякшая от многолетней привольной и спокойной жизни.

Блестящие латы, не знающие боевых царапин, горели на солнце. На шлемах развевались заострённые разноцветные ленты — гвардейцы будто собрались на парад, а не на битву. Тяжёлая колыхающаяся масса двинулась на друзей.

— Именем Эстипако! — зашипел самый расписной, чьи латы покрывала замысловатая гравировка. — Сдавайтесь и следуйте за нами. Это касается всех.

Из боковых дверей выбежал десяток арбалетчиков, образовав стену за спинами гвардейцев. Воронёная сталь блеснула на солнце, острие болтов уставилось в сторону подростков и спасённых людей.

— Кажется, запахло жареным, — у Задиры всё чесалось изнутри от желания пустить в ход Силу. Возможность разгоняться так, что всё вокруг замирало, вскружила ему голову не меньше, чем умение выжигать металл.

— Взять их! — прозвучал приказ. Стражники ринулись вперёд, не ожидая серьёзного отпора от троих подростков и кучки перепуганных людей.

Анна мгновенно ударила ладонями о землю. Вьюны и стебли не стали ломать доспехи — они мёртвой хваткой оплели щиколотки гвардейцев, сбивая их в пыль, а затем мощным рывком сбросили туши прямо в рваные ямы — на кости тех, чьими жизнями город покупал свой покой. Сухой треск ломающихся останков пронёсся по воздуху, эхом отдаваясь от каменных стен.

Дождик шагнул вперёд и сжал пальцы в кулак.

Тяжёлая волна Намерения превратила воздух над арбалетчиками в свинцовый кисель, прижав их к земле колоссальной невидимой тяжестью. Но один стрелок всё же успел спустить курок.

Задира в то же мгновение размылся в воздухе, оказался среди врагов и за секунду вырвал арбалеты из рук, свалив их в бесполезную кучу.

Друзья ликовали, наблюдая, как парадный отряд с позором отползает и скрывается за створками. Тяжёлые, ухоженные ворота бесшумно и плавно опустились, наглухо заперев Эстипако изнутри.

Вот только друзья ещё не видели, как у них за спиной седая женщина тихо сидела, облокотившись о пень молодой берёзы. На сухую траву медленно капала кровь. Между её лопаток торчал тот самый единственный арбалетный болт...

***

Молчаливая и угрюмая процессия, кутаясь в своих мыслях и переваривая услышанное от Дождика — то, что навсегда переписало их привычную реальность, — вышла из рощи, обогнув край болот. Впереди показались мрачные строения деревни.

— Располагайтесь, отдохните перед последним рывком, — предложил Дождик, обернувшись к людям.

— Устали отдыхать, — донеслось из толпы, и предложение тут же поддержало несколько уставших голосов. — Совсем рядом ведь, жилым уже пахнет...

— Деревня непростая, — остудил их пыл Дождик. — Это область Эстипако. Они точно так же пользовались плодами Лия, и просто так врываться туда не стоит.

— Зайдём победителями! — заиграли огоньки в глазах Задиры, он азартно сжал кулаки. — Кто пойдёт против? Кто помешает? Мы их мигом приструним.

— Загнать людей в немое ополчение, которое потом норовит ударить в спину — немудрено. А вот лишить их смысла воевать — самое разумное решение, — продолжил мысль Дождик. Его слова, полные глубокой убеждённости, заставили всех замолчать и прислушаться. — Это не просто пауза. Мы должны осушить болота, выжечь всю нечисть и дать деревне шанс на искупление. Учиться жить по-новому... или, вернее, по-старому — как было принято веками, а не за счёт чужих жизней. Помните: нам тут не рады.

Из тумана болот, висевшего в стороне от лагеря, где обессилевшие люди уже повалились на траву, смирившись с отдыхом, бесшумно выплыли силуэты.

Впереди всех бежала маленькая девочка с сачком в руках. Она азартно ловила бабочек, но те оставались невредимы —сетка свободно проходила сквозь них.

— Клея?.. — вдруг встрепенулась одна из женщин в толпе.

Она привстала, дикими глазами всматриваясь в приближающуюся девочку, и с надрывным криком кинулась навстречу: — Клея! Девочка моя!

Остальные тоже поднялись на ноги. Из сырой дымки проступали всё новые фигуры — и каждый из спасённых вдруг узнал среди них своих потерянных близких. Среди полупрозрачных теней мелькнули и знакомые силуэты родных Дождика, Анны и Задиры...

Герои, не обращая внимания на поднявшуюся вокруг суматоху и плач, напролом поспешили к болоту. Их захлестнула слепая ярость. Судя по всему, кровавый промысел деревни и не затихал, а значит — заклятие на Крике не сработало?!

Глава 20. Голос из тысячи звуков

Болота встретили друзей враждебно. Они гудели тучами мошкары, а мшистая ковром поверхность шевелилась, будто все болотные твари повыползали в предвкушении новой гибели.

— Задира, — на ходу бросила Анна, отмахиваясь от кровососов. — Ты для гнуса как отрава. Оплети своим жарким дыханием пространство вокруг нас, а то нас с Дождикомзаживо съели!

— Готовы? — Дождик оступился, но удержал равновесие, когда нога глубоко ушла в скользкую жижу. — Потерпи, Анна. Очистим эту землю, и болотная скверна уйдет.

Дождик первым закрыл глаза и глубоко вдохнул. Он направил волну Намерения на саму тьму, что годами отравляла это место. Прозрачная, тяжелая волна ударила вглубь топи, выбивая из неё въевшийся запах гнили и душный гнёт Лия. Болото будто застонало, выталкивая на поверхность чёрную гарь.

Следом вступил Задира.

— Встаньте за мной! — жарко выдохнул он, разминая пальцы. — И осторожнее: мне нужны друзья, а не румяные курочки.

Он выдохнул плотный, сухой жар. Трава под ногами мгновенно побурела, вода закипела, а из камышей во все стороны в панике бросились лягушки, водяные жуки и болотная мелюзга.

— Бедная, бедная живность... — ахнула Анна, глядя, как метаются обитатели топи. — Постой, Задира! Не выжигай всё подряд! Можно по-другому!

— Покажи, — скрестил руки Задира. — Как осушить, не повредив то, чему нужна влага? Оставить лёд в кипятке — и то проще.

— У нас задача — не превратить всё в пустыню, которая после первого ливня вернётся в прежнее состояние, — поддержал Анну Дождик. — Нам нужно не уничтожить природу, а дать ей сделать чистый вдох. Дайте мне время, я очищу окрестности от влияния погани.

Он сел на кочку и сосредоточился, закрыв глаза. По поверхности болотной воды прошла лёгкая рябь. Через мгновение Дождик открыл глаза и с возмущением прикрикнул:

— И долго вы будете стоять, таращась друг на друга? Сели и присоединяйтесь, я один не справлюсь! Ты, Анна, уже умеешь — мы с тобой того горластого здорово искупали. Ну а ты, новоиспечённый преображатель, учись. Смотри только, не сожги нас в запаре.

Они сели спина к спине и сконцентрировались. Воздух заискрился. Волна за волной пошла не только по воде, но и по твердой земле, расходясь во все стороны. Сухие стволы деревьев глухо загудели и стали покрываться молодой зеленью. Вода посветлела, а берега сдвинулись, отвоевывая всё больше пространства у болота.

Призрачные силуэты родных, бродившие неподалёку, постепенно теряли плотность и тихо растворялись в тающей дымке.

Прямо в центре, между сидящими друзьям, воздух засветился, сгущаясь в маленькое слепящее солнце. Вспышка! Светлая волна ушла далеко вокруг, накрывая окрестную природу.

Они продолжали сидеть с закрытыми глазами, а вокруг уже не было смертоносной топи. Перед ними простиралось блестящее озеро, от которого веяло свежестью и чистым родником, бьющим из глубины земли. Дымка исчезла, унеся с собой весь потусторонний шум.

***

Они вернулись к оставленным в стороне спутникам. Люди сидели в слезах.

— Ты про это нас предупреждал? — спросила рыдающая женщина. — Я бы всё отдала, чтобы ещё хоть раз посмотреть на свою доченьку... Не верю, что тьма способна сделать такой светлый подарок.

— Туманные — это не дар света, — Дождик осторожно приобнял её за плечи. — Вы все слышите меня? За эти минуты вашей встречи, боюсь, кто-то прямо сейчас отдал свою жизнь в этих топях.

Он и представить не мог, что эта последняя порция туманных была оплачена жизнью самого Крика. Дождик ещё не умел правильно ставить заклятия, и очищение разума, которое он применил к кузнецам и Крику, не прошло гладко. Спасённые кузнецы всё ещё бродят, не понимая, где они и кто такие. А Крик и вовсе лишился остатков разума. Его единственный верный друг — Смех, когда-то на его глазах сгинувший в этих болотах, — теперь постоянно стоял у него перед глазами. И казался живее любых туманных. Крик разговаривал с ним, они шутили, он смеялся и плакал.

И наступил миг, когда болото показалось ему открытыми воротами в мир, где его давно ждёт Смех. Крик бросился туда, не разбирая дороги. Падал, поднимался, прыгал в воду, брёл, задыхаясь от возбуждения и глотая слёзы. Лицо Смеха явственно выступало из водной глади. По колено — Крик кричал, по пояс — грёб руками, помогая себе двигаться, по горло — ударил кулаками, разбивая поверхность... Миг — и трясина сомкнулась над его головой, выпуская на прощание густой туман.

Деревня Тумана пребывала в панике. Когда друзья вместе с освобождёнными показались на горизонте и туман окончательно развеялся, жители встрепенулись. С надеждой в сердцах они кинулись навстречу, но, приблизившись, поняли: это вовсе не вернувшиеся туманные родственники, а очередная партия путников, идущих в Эстипако. Разочарованные люди молча повернули назад.

Когда отряд вошёл в деревню, главная площадь была забита до отказа. Со всех улиц с шумом подтягивалось всё больше жителей. Народ галдел, спорил и ругался. Кто-то был в ярости, кто-то на грани отчаяния — казалось, каждый в этот день потерял самое дорогое.

— Я хочу с вами поговорить! — громко произнёс Дождик, но на него даже не обратили внимания.

Тогда он крикнул снова — убедительно, резко, не сдержав эмоций: — Послушайте меня, добрые жители!

— Не до вас сейчас, — буркнул один из стоящих рядом мужчин. — Глава общины, что встречал пришлых и должен был проводить вас до Эстипако, сгинул. Так что ищите дорогу сами!

— Я знаю о вашем горе и могу всё объяснить!

Шум на площади стал утихать волной, начиная с первых рядов. Сотни глаз — с немым вопросом, надеждой или откровенной ненавистью — уставились на Дождика и его спутников.

— Болот больше не существует, — чётко выделил Дождик каждое слово. — И туманные исчезли навсегда.

— Да что ты такое несёшь?! — тут же прокатился по толпе гул возмущения. — Откуда ему знать? — А не эти ли пришлые — причина всех бед? — Тише вы! Давайте дослушаем, может, они и впрямь прояснят, что произошло!

— Я понимаю вашу боль, — продолжал Дождик, глядя людской массе прямо в глаза. — Но пировать на людских жизнях — это чудовищно! Как вы могли позволять, чтобы души, бежавшие от нужды и горя в поисках спасения, сгинули в грязи ради вашего личного благополучия?

по площади пронёсся недоумённый шепоток: — О чём он говорит? — Это благое место! Болота обладают такой светлой силой, что не только дарили нам встречи с родными, но и защищали! Вы хоть знаете, что даже в Дни Мрака мы могли спокойно выходить на улицу?! Вся нечисть обходила наши земли стороной!

— И вы всерьёз верили, что силам света нужны кровавые жертвы?! — Дождик сделал шаг вперёд. — Скольких людей вы сами отправили в топи на верную гибель? Этому нет и не может быть оправдания!

— Какие ещё жертвы?! — выкрикнул кто-то из толпы. — Крик был нашим самым достойным человеком! Он лично провожал чужаков до Эстипако!

По площади пронёсся оглушительный ах.

— Не все из пришлых доходили до этого чудовищного города, — отрезал Дождик, и его голос прозвучал твёрдо, как металл. — Многие шли прямо на корм болотам. Приняв чужую жизнь, трясина выпускала туман, который был так дорог вашим сердцам. Неужели вы действительно этого не знали?! Или просто закрывали глаза и не хотели видеть очевидного?

На площади воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Старейшие жители деревни переглянулись и медленно, с горьким стыдом закивали головами — они догадывались о страшной цене, но прятали правду от самих себя.

И тогда Дождик рассказал им всё: как на самом деле устроен Эстипако, какую цену берёт город за своё существование и почему тьма до сих пор не трогала их деревню.

На беспокойство как же им дальше, Дождик сказал, придется жить как все в этой стране, запасаться в месяц света, и пережидать тьму, времена, когда чужая кровь оплачивала им спокойствие, закончились.

***

Освобождённые из лап Эстипако были временно размещены по домам местных жителей. А Дождик, Задира и Анна двинулись в обратный путь — к стенам города, чтобы держать оборону и перехватывать новых путников, спешащих к «светлому будущему» с других сторон.

Первым их догнал Солод — невысокий мужичок, что в своей жизни кроме бороны ничего и не видел. У него было своё узкое видение мира и своеобразный юмор. Как этот робкий и забитый мужичок вырвался из рабства и смог добраться до Эстипако, не зная большого мира, оставалось только удивляться.

— Как жук в земле! — равняясь с ними, заговорил Солод. — Уполз и заполз в огороды. Я с вами! Не хочу дуста дожидаться, проникся я вашим движением. Чем опять сидеть в навозе — ни поесть, ни понюхать. Хотя жуки навоз любят… но я как… а не он…

Потом их догнала и Кареглазка. Высокая и мощная женщина, батрачившая на ферме всю сознательную жизнь. Кареглазка могла постоять за себя, и решительные шаги были в её духе.

— Я много чего умею, работы не боюсь, да и затрещину могу отвесить знатную, — заявила она, догнав отряд. — Зовите меня просто Кари. А тут вы меня не оставляйте. Вытащили из клетки — теперь не отвяжетесь!

— О-о-о, хорошая у нас собирается компания! — расхохотался Задира, глядя на новое пополнение, и крутанул на ладонях пару ярких искр. — Наши силы растут! Теперь мы точно несокрушимы!

— Работы всем хватит, — Дождик улыбнулся и мягко опустил дымящиеся руки Задиры. — И мы рады каждому, кто идет с нами с чистым сердцем.

— Меня зовут Анна, — ласково отозвалась девушка. — Это Задира, наш непоседа и огонь. А это Дождик — наш лидер и учитель.

Они вышли на возвышенность, откуда открывался отличный вид на городскую стену. Внизу виднелись костры и суетящиеся силуэты стражников.

— Видно, нас ждут! — злорадно хмыкнул Задира, подавшись вперёд. — Суетятся, тараканы. Мало мы им наваляли, придётся повторить!

Из-под ворот выскочили четыре всадника и поскакали им навстречу — отряд заметили.

— Не спеши, вулкан ты наш, — придержал его за плечо Дождик. — Сначала выслушаем, а потом решим. Лагерь разобьём прямо здесь, вне досягаемости стрел. Место отличное, да и лес за спиной.

Всадники стремительно приближались. По сигналу Дождика Анна плавно провела рукой — и прямо перед скачущими конями из земли мгновенно выросла плотная, непроходимая стена кустарника! Всадники осадили коней, узнав тех самых «пришлых», что недавно разгромили их элитных гвардейцев. Они попытались развернуть коней назад, но и позади них тут же взметнулась такая же живая преграда.

— Не спешите! — громко окликнул их Дождик и сделал жест: — Спешивайтесь. Поговорим мирно. Но учтите — любое лишнее движение, и...

— ...и вам не поздоровится! — Задира, словно молния, очутился перед испуганными всадниками. Он усмехнулся и скрестил руки на груди: — Что мешкаем? Дайте коням отдохнуть. А то ваши доспехи вон сколько весят — не считая ваших сытых тел! Оружие на землю. Всё! Включая мелкие клинки. Всё останется на этом месте, а назад вернётесь облегчёнными.

Гвардейцы явно не хотели расставаться с клинками, но Задире пришлось слегка накалить пару мечей. Пояса моментально задымились, и стражникам всё же пришлось спешно сбросить всё железо. Главный отряда до последнего цеплялся за свою именную саблю, но, обжёгшись, со скрежетом зубов швырнул и её в траву.

— Анна, объясни им ситуацию, — вздохнул Дождик. — У меня сегодня язык слишком много работал, пусть немного отдохнёт.

Анна вышла вперёд. В тот же миг гибкие вьюны, выскочившие из-под земли, оплели брошенное оружие, и оно медленно, словно живое, поползло по траве к ногам друзей.

— Мы берём город в осаду, — начала она сначала неуверенно.

Анна искоса глянула на Дождика и, поймав его одобрительный взгляд, сбросила сомнения. Её голос зазвучал ровнее и твёрже. С каждым словом она всё больше вживалась в свою роль, а весь мир сузился лишь до неё и замерших перед ней гвардейцев:

— Отныне ни одна душа не пойдёт на корм тьме! Хватит делать из людей выплюнутые, обглоданные вишнёвые косточки. Учитесь жить по-человечески: своим трудом, возделывайте поля, запасайтесь мясом и переживайте Месяц Мрака в связке со всеми. И пусть ваш Хранитель — не тот подставной, что красовался в людопарке, а настоящий, лоснящийся и пухлый — сам явится на разговор!

Гвардейцы слушали Анну, но смотрели вовсе не на неё, а с диким испугом куда-то ей за спину. Девушка обернулась. Позади неё стоял Задира: он злорадно ухмылялся и небрежно крутил на поднятых ладонях гудящий огненный шар.

Живые кусты разошлись, выпуская разоружённую стражу, а затем снова со смыком запечатали проход.

— Прирождённый лидер наша Аннамиэль, — Дождик встал. — Твоя миссия не закончена. Нам нужно жилище, и это важное занятие я поручаю тебе. Создай шедевр из переплетений веток и крепких стволов с плотной листвой на кронах вместо крыши.

— И окна чтобы были и двери. — встрял Задира, — А мебель тоже вырастим? Мне помягче из мха.

— На пне будешь спать, — показала язык Анна и спохватившись сделала серьезный вид, и провела ладонью по молодой, сочной иве. — Послушай Дождик, а выдержит земля? Чтобы поднять хорошее дерево сколько же нужно ресурсов. Почва превратиться в пыль, издав последний вздох..

— Земля отдает только корень и силу жизни, Анна, — возразил Дождик, прислушиваясь к гулу листвы. — Деревья лепятся не из почвы, они жадно пьют сам воздух и свет. Они вытягивают невидимое из неба и превращают его в плотную древесину. Почувствуй, каким сладким и свежим становится воздух, когда ты преображаешь. Деревья выдыхают Силу, которая кормит все живое.

— Я тоже это заметил. — встрял Задира, — Когда под руками Анны взрывается зелень, у меня начинают гореть руки, как угли когда на них машут опохалом.

— Я часто думал. — состроил свое простое лицо в более умную физиономию Солод. — Как в лесу земля не кончается, ведь деревья ее жрут, без отходов, нужду же не справляют.

— Занимайтесь делами, а я посмотрю, чем город дышит, — Дождик усаживался на траву.

Он прикрыл глаза и тут же открыл их уже под панцирем призрачного крабика. Маленький разведчик сидел на металлическом наколеннике гвардейца, а тот во весь дух спешил по длинным, благоухающим коридорам.

Дождик видел, как распахнулись тяжелые расписные ворота. Гвардеец вбежал в роскошный, донельзя пышный кабинет, где всё буквально утопало в блеске дорогих металлов и кристаллов. Там его уже ждали несколько напыщенных чиновников в парадных мундирах с причудливыми вышивками.

Стражник скороговоркой доложил обстановку. Он сильно запыхался — такого бега его нетренированное, рыхлое тело выдержать не могло, поэтому речь дергалась и постоянно сбивалась. Но из его доклада всё стало ясно: в городе паника. Стража наотрез отказывается от решительных действий. Они привыкли к сытой, разгульной жизни и шли на службу вовсе не воевать, а спасаться от безделья и искать новые ощущения, козыряя своей значимостью перед женщинами. А теперь под стенами стоят те, кто сильнее и опаснее их, — на такое гвардейцы не подписывались, им-то гарантировали неприступность стен!

Вдобавок стражник передал требование о встрече с Хранителем и обронил главное: похоже, в этом месяце город остался без «корма» для тьмы, а значит, наступают поистине страшные времена.

Дождик отозвал призрачного крабика обратно, открыл глаза и хмыкнул:

— Опарыши зашевелились. Ждём жирного гостя.

Дождик оглянулся — и ахнул. Дом ещё только строился, но уже выглядел поистине сказочным чудом, не принадлежащим этому миру. Анна вдохновенно носилась вокруг строения, где-то заплетая случайные пробелы ветвями, а где-то, наоборот, отводя молодые побеги в сторону.

Солод не унимался, изо всех сил пытаясь быть полезным. Он то бросался к очередному стволу и с важным видом придерживал его во время роста, то забегал внутрь, оглядывая живые стены, и что-то громко кричал Анне. Ему казалось, что он руководит стройкой, но его «помощь» лишь искренне веселила всех вокруг.

Кари быстро поняла, что в этом строительном порыве будет только мешать, поэтому взялась за то, что умела лучше всего — за еду. Девушка собрала хворост, Задира охотно разжёг огонь щелчком пальцев, а Кари повесила над пламенем захваченный из деревни котелок, налила воды и принялась доставать припасы для сытного походного супа.

Впрочем, доверить готовку кому-то другому и остаться в стороне Задира просто не смог. Бывший поварёнок из таверны, он считал себя в кулинарии не меньшим мастером, чем в магии огня. Его умелые руки быстро и ловко накрошили всё необходимое для закладки в кипящую воду.

— Ну вот, и в этом деле меня подвинули! — безобидно охнула Кари, всплеснув руками. — И зачем я вам тут вообще нужна?!

— В данный момент — чтобы оценивать стряпню настоящего облагораживателя! — с гордым видом усмехнулся Задира, отправляя в котелок горсть пряных трав. — А дальше видно будет.

Кари озорно пожала плечами:

— Ну, посмотрим!

Глубокий, тяжелый вдох привлёк её внимание к Солоду. Тот бессильно рухнул на траву рядом с костром и вытер пот со лба:

— Это вам не птичек ловить... На заготовках так не уматывался. Не строили, а растили дом, как гриб! Теперь можно и отдохнуть.

Анна, ещё не до конца сплетшая крышу, внезапно замерла. Она заворожённо всматривалась в глубину чащи и даже не шелохнулась, когда к ней тихо подошел встревоженный Дождик. Он проследил за её взглядом — и тоже застыл на месте.

Среди сомкнутых крон древнего леса проступали глаза — нежные, глубокие и ласковые. Листва трепетала на ветру, и этот образ то мягко размывался, то проявлялся вновь, подчёркнутый густыми тенями и живописным блеском листьев. Поле вокруг них отозвалось колыханием трав и цветов. Тёплый ветер ласково прошелся по зелёной верхушке их нового дома, и Дождик услышал в нём еле слышный, трепетный шелест природы:

— Я так рада…

Ветерок донёс далёкое эхо:

— …тебя видеть.

Дыхание у Дождика перехватило, он узнал этот голос. Он никогда его не забудет — голос собранный из тысячи нежных звуков, какими дышит и поёт живой лес.

— Люцеллия, — прошептал он.

Глава 21. Люцеллия

Задира замер над котелком. Он молча передал половник Кари, даже не взглянув на неё, и медленно повернулся к опушке. С каждым шагом к застывшим друзьям мир вокруг него словно менял свой голос: в мерном колыхании трав проступали очертания ласковых слов, а сам лес, казалось, наклонился ближе, заглядывая в самую душу.

— Люцеллия… — сорвалось с губ Дождика, и имя растворилось в воздухе, как чистая родниковая капля. — Ты здесь? Как мне увидеть тебя?

— Идите на свет… — отозвалась чаща тонким звоном стрекозиных крыльев и сонным гулом шмелей. — Я жду вас.

У костра, нарушая священную тишину, зычно всхрапнул Солод. Кари бросила в него полотенцем; мужичок лишь сладко замычал, подмял ткань под щёку и глубже провалился в сон. Девушка подняла глаза на стену леса — для неё деревья оставались лишь молчаливыми стволами, затянутыми вечерней синевой. Пожав плечами, она вернулась к похлёбке, не ведая о тайне, что разворачивалась в паре саженей от неё.

А трое, чьи сердца хранили искру первозданного Света, ступили под вековой полог. Впереди, сквозь изумрудный сумрак и переплетенья ветвей, пульсировал крохотный, живой огонёк. Столько историй Дождика хранилось в их памяти, столько раз Анна и Задира вглядывались в горизонт, надеясь узреть Хозяйку Леса — и теперь сама вечность распахивала перед ними свои зелёные врата.

Травы и кустарники расступались, указывая путь. Пение пернатых словно подхватил невидимый дирижёр, и оно полилось чарующей мелодией, пьянящей слух.

По стволам и ветвям скользили радужные переливчатые шарики. Они рождались крохотными искорками, набухали, как весенние почки, и рассыпались по лесу, отдавая силу всему живому, пока не таяли в воздухе. Тела друзей окутала мягкая перламутровая аура; Анна заворожённо разглядывала свои ладони, где каждая линия на коже светилась ручейком искрящейся энергии.

Силуэт Люцеллии возник прямо перед ними. Он соткался из тумана, переплетения светящейся пыльцы, гибких стеблей вьюнка и мерцающих светлячков. Ветерок качнул образ, тот рассыпался искрами и проступил вновь — уже в узлах коры столетнего дуба, во влажном изумрудном мхе и рое ночных бабочек, а затем мягко растаял, замерцав чуть глубже в чаще.

— Вот мы и встретились, — прошелестела листва над их головами. — Но плоть моя далеко, на страже священной обители, вплетена в саму суть древней чащи. Я говорю с вами сквозь расстояние, что пока не могу преодолеть. Я искала тебя. Боялась, что потеряла навсегда...

— Я скитался по посёлкам и городам, — тихо отозвался юноша. — Но я помнил твои слова: только живой лес способен связать нас. Как ты нашла меня здесь?

— Я шла не на тебя, — отозвалось эхо ласковым журчанием ручья. — Этот край внезапно ожил. Лес вспыхнул чистой энергией и преобразился. Силы, что покидали меня, вернулись, и вздох облегчения пронёсся до самых облаков. Я пришла на зов созидания, столь родного моему сердцу, и обрела тебя. Вижу, ты изменился, но я узнаю твою душу, какой бы образ ты ни принял.

— Заклятие снято, — Дождик проводил взглядом мерцающий силуэт, стараясь удержать ускользающий образ наставницы. — Это мой настоящий лик, и моё имя вернулось ко мне.

— Надежда вернулась вместе с ним, — шелестели листья над головой. — Волна пробуждения докатилась до самой моей обители. И я вижу, ты больше не одинок: у сил Света появились достойные защитники.

— Это Анна, Чистая душа, а этот взлохмаченный юноша — Задира. Но меня гложет тревога, Люцеллия. Силы тьмы гигантские. Где нам взять мощь, и как мы — крохотная горстка несущих свет — сможем выстоять в этой неравной битве? Ходить из поселения в поселение? Сорняк выполоть недолго, но как не допустить его всходов вновь, стоит нам уйти и оставить земли на растерзание Лию? Само слово «отвоевать» пока звучит как несбыточная сказка.

— Я помогу вам, — донёс ветер слова; вдали за кустами грациозно промелькнула кабарга, и филин глухо ухнул ей в такт. — Я передам вам знание. Ты помнишь, Дождик, что мою обитель тьма обходит стороной? Та земля оазис, куда скверна не смеет ступить ни на миг.

— Помню. Но барьер таял на глазах, и ты боялась, что настанет день, когда он угаснет навек.

— Да, силы уходили. Но с той вспышкой жизни, что принесла сюда Анна, я вновь окрепла. Защитный купол заиграл первозданным сиянием. Слушайте внимательно: между вами горит защитное поле колоссальной мощи. Раньше тёмный дождь обтекал лишь тебя одного, Дождик, а теперь вокруг вас щит, сквозь который не прорвётся ни одна тень Лия. Отвоёвывая земли, вы сможете накрывать их этим нерушимым куполом, и людям больше не придётся прятаться от ночи.

— Но, если поле держится между нами... — Дождик нахмурился, опустив взгляд. — Мы что, должны разойтись в разные стороны света, чтобы натянуть этот свет над миром? Поодиночке нас сломают в первый же день. И я говорю не только о тварях. Люди сейчас несут куда большую опасность. Тьма нас не тронет, а вот шальной клинок, стрела из-за угла или дубина от «добрых» горожан достанут. Сгинет один — и купол рухнет. К тому же мы смертны.

— Вы будете вместе, — ласково успокоил его шелест Люцеллии. — Я научу вас сплетать невидимые корни, что будут держать купол и без ваших шагов. — А теперь примите то, что сбережёт вас в пути... — прошелестела Люцеллия. — Любая вещь способна стать якорем, удерживающим купол, если напитать её вашим общим намерением. И чем она величественнее, тем несокрушимее барьер. А что может быть крепче того, в чём соединились силы неба и земли? Обычный жёлудь или кедровый орех станет этой живой искоркой.

Ветви над ними качнулись, осыпая троицу мерцающей пыльцой:

— Анна пробудит семя и устремит его ввысь могучим древом — нехитрое дело для её чистой души. Задира поделится внутренним жаром, согреет корни нежным теплом и вдохнёт в росток неугасимое пламя жизни. Сам же напитай его силой намерения, сделай нерушимым маяком Света. И этот живой страж простоит века, защищая людей даже тогда, когда вы покинете спасённые земли.

— Это решает многое, — воодушевился Дождик. — Твоя мудрость и знания бесценны.

— Мне пора уходить, но напоследок хочу сделать каждому подарок, что будут помогать на вашем нелегком пути.

Глубина леса зашевелилась. Меж вековых стволов пополз серебристый, светящийся туман, из которого стали медленно проступать полупрозрачные силуэты.

Они выходили из чащи бесшумно, ступая сквозь кусты и валежник, не ломая сучьев и не шевеля траву под невесомыми лапами. Первым на поляну шагнул благородный олень с ветвистыми рогами, мерцающими мягким лазурным светом. Следом бесшумной тенью скользнул призрачный волк с ясными, спокойными глазами, а на ветвь над головой Дождика опустился сотканный из лунного сияния сокол.

— Был страшный пожар, — прошелестела листва. — Много живого погибло. Я вдохнула в них новую суть, и это мой дар тебе, Дождик. Я помню, как ты бережно спасал крабика, и это отозвалось в моём сердце. Все они пали, спасая потомство. Я видела, как волчица выносила волчат сквозь стену дыма; как олениха грудью пробивала горящий валежник, уводя оленёнка; как этот сокол сгорел заживо, до последнего прикрывая крыльями своё гнездо. Я не могла поступить иначе. Теперь эти души станут твоими верными спутниками.

Тени зверей мягко растворились, войдя невидимым теплом в грудь юноши.

— Чистая душа, Анна, я дарую тебе способность исцелять природу, — прозвенел голос хранительницы.

Вереница радужных шариков закружилась вокруг девочки сверкающим хороводом и один за другим растаяла у неё в груди.

— Вон то дерево у края поляны стоит сухим, — шепнула Люцеллия. — Но искра в нём ещё не угасла. Оживи его. Просто пожелай, чтобы оно жило.

Анна взглянула на мёртвый ствол, и перламутровые искорки тут же устремились к сухой коре, возвращая соки ветвям.

— Я знаю твою силу, Задира, — донёсся тихий шелест крон. — Я видела, как ярость огня пожирает мои рощи, но видела и то, как-то же пламя греет озябшую землю ранней весной. Твой жар родился внутри тебя, я не могу дать тебе огонь. Но я могу дать тебе меру.

Тёплый ветерок коснулся ладоней парня, осыпав пальцы золотистой пыльцой.

— Прими дыхание леса. Оно усмирит твою ярость, когда пламя захочет слепого разрушения. Ты научишься чувствовать грань: греть, не испепеляя, и жечь лишь то, что несет гниль и смерть.

Тёплый ветерок коснулся ладоней Задиры, осыпав пальцы золотистой пыльцой.

Силуэт Люцеллии дрогнул, подёрнулся прозрачной рябью и стал медленно таять, распадаясь на сотни танцующих светлячков. Они взмыли к ночному небу, запутались в ветвях и погасли. По верхушкам крон пронёсся лёгкий шум листвы, унося видение без следа. Лес снова погрузился в тишину.

— Теперь я поняла, — прошептала Анна, словно очнувшись от глубокого сна. — Поняла твои слова о том, что её образ невозможно уловить. Это самое прекрасное, что я видела в своей жизни...

Внезапно по спинам друзей разлилось мягкое, приятное тепло. Из-за плеча раздался довольный смешок Задиры:

— Ну как вам? Не обжигает?

Глава 22. Зарождение купола

Сокол взмыл в небо серебристой молнией. Солод и Кареглазка с недоумением переглянулись, глядя, как троица замерла, провожая взглядом невидимую птицу.

— Хотела бы я видеть то же, что и они, — вздохнула Каре, подтягивая ремень сумки на ходу. — Может, и у нас проснётся какое-нибудь умение рядом с их силой?

— Я в этом уверен! — с жаром отозвался Солод, шагая рядом широким шагом. — Даже больше скажу: знаю наверняка. За свою жизнь я чего только не примечал. Идёт напыщенная дамочка с кошкой на руках — а лица у них как у двойняшек! Или видишь у кого лик свинячий — ручаюсь, у него свиней полон двор с детства. А кто баранов держит, те и сами кучерявые! Ну а если…

— Судя по твоему лицу, — звонко рассмеялась Каре, — ты прямо из колыбели с кирпичами возился.

— А что смешного? — по-простому, без обиды развёл руками Солод. — Вот глядя на тебя: у вас во дворе всегда домик для птиц стоял. Был же? Прав я?

— Прямо мою родословную читаешь, — ещё больше развеселилась девушка.

— Я же говорю: мы отражение того, что рядом!

— У нас в деревне у всех был домик для птиц. Курятником зовётся. Ах ты!.. Так ты меня только что курицей назвал?!

Каре замахнулась на него локтем. Их смех и шутливая перепалка доносились лишь глухим эхом до Дождика. Он сидел, прижавшись спиной к березе и всем своим существом парил над Эстипако невидимым соколом.

Анна же отправилась к дубовой роще — выбрать там достойный жёлудь для будущего древа-светоча. Она шла с уверенностью, что почувствует нужный: семя, хранящее в себе силу пробудить великана, само откликнется на её зов.

Задира занимался оттачиванием своего навыка: он разложил перед собой сухой мох, солому, ветку, кусок древесины и кинжал. Нагревал мох и, когда тот начинал дымиться, плавно снижал жар, не давая ему вспыхнуть, удерживая на самой грани возгорания. То же самое проделывал и с другими предметами, а у кинжала докрасна накалял кончик лезвия, оставляя рукоять совершенно холодной.

— К нам спешат, — Дождик вышел из транса и обратился к друзьям. — Три гвардейца направляются в нашу сторону. Ни один из них на Хранителя не похож. Судя по тому, что я слышал, тот должен прибыть в большой карете, развалившись на перинах.

— Послушаем этих гонцов, — потёр руки Задира и азартно оскалился.

— А за опушкой леса показалась пара путников. Скоро они будут у нас.

Друзья подошли к кустарнику, живым забором отрезавшему дорогу к Эстипако, и приготовились к любой неожиданности. Всадники спешились по другую сторону изгороди.

— Мы прибыли по поручению Хранителя. Узнать ваши требования и чего вы добиваетесь.

— Оружие — вплоть до мелких ножичков — на землю, тогда и поговорим, — взглянув на молчаливого Дождика, произнесла Анна.

— И не мешкайте, — подхватил Задира. — Вы должны быть наслышаны о тех, кто не спешил и теперь зализывает ожоги.

— Не хотелось бы расставаться с именными клинками. Мы пришли с миром, и неужели вас страшит наше оружие? До нас дошли слухи, что вас ни одно железо не берёт.

— Нам неведом страх отныне. Но всё сгодится в хозяйстве, а оно у нас расширяется, — усмехнулся Задира, кивнув на показавшихся из рощи людей.

— Мы ждали Хранителя, — задумчиво обронил Дождик. — С вами разговор бесполезен.

Он сказал это так тихо, что всадники даже не разобрали слов. Тогда Задира громыхнул, повторив:

— Хранителя сюда! Вы нам без надобности.

— Неужели вы думали, что тот, к кому невозможно добиться аудиенции, станет разговаривать с вами лично? Для этого существуем мы. Хранитель крайне удивлён вашей дерзостью и искренне вам сочувствует. Месяц Света не вечен, и вы рано или поздно пойдёте на корм тьме — с нашей помощью или без. Только за стенами Эстипако вы будете в безопасности. Сдавайтесь, мы забудем все недоразумения и более того — безоговорочно примем вас и всех, за кого попросите, в наше процветающее общество…

— Довольно сказок, — вскинул руку Дождик. — Мы вас выслушали, теперь слушайте вы. Силы тьмы больше не тронут Эстипако и прилегающие земли, их господству приходит конец. Вы окажетесь под нашей защитой, но ваши сытые, лоснящиеся рожи придётся пообтесать. Готовьтесь жить по-человечески. Тьма побеждает там, где сытые перестают замечать чужую боль. Передайте Хранителю наши слова. Мы всё ещё ждём его для разговора, а пока — сотрём с лица земли вашу скверну.

— Звучит смешно, — усмехнулся переговорщик. — Мы передали то, что велено. А насчёт конца тьмы — весьма сомнительно. Время на раздумья у вас есть. Ночь сгустится, и я уже отчетливо вижу ваши косточки у городских ворот.

Они вскочили в сёдла и пустили коней в галоп к городу.

— В следующий раз, — крикнул им вслед Задира, — присылайте побольше парламентёров! И железа захватите погуще! Нам оно позарез нужно!

— Встретьте пилигримов, покормите. Расскажите, что тут происходит, а я продолжу ощупывать Эстипако, — сказал Дождик Задире и Анне, а затем обратился к Солоду с Каре: — А вы собирайтесь в путь, в деревню. Назад возвращайтесь на повозке, да не на пустой. Не на голой же траве нам спать. Обустройте быт, всё нужное раздобудете там.

Дождик обследовал каждый закоулок, каждую решётку. Почти все помещения пустовали, за исключением четырёх клеток — в них сидело по одному человеку из тех, кого они не успели освободить в прошлый раз. Город явно верил, что тьма никуда не денется и людопарк рано или поздно снова заполнится. Четверых для покровительства Лия было мало, но местная знать рассчитывала, что стоящие за стеной бунтари рано или поздно сами пойдут в общий котёл, а это уже неплохая прибавка к столу.

Узнав всё необходимое, Дождик оставил крабика нести дозор у стока и вернулся к друзьям.

На поляне у костра сидели Анна, Задира и двое чужаков.

— Мы тебя заждались, — буркнул Задира. — Без тебя кусок в горло не лезет. Путников-то накормили, а вот наши животы бунтуют. Да, Анна?

— Бунтуют, ещё как, — улыбнулась девушка и повернулась к Дождику: — Что скажешь? Удачная охота? Но сперва познакомься: это Скриж и Мак.

Беседа за густой похлебкой, которую Задира с гордостью разливал под сыплющиеся похвалы, прошла оживлённо. Новые ополченцы рассказали о себе, сыпали шутками, и было видно: идея биться за свет пришлась им по душе куда больше, чем прозябание под вечным страхом тьмы.

Выслушав план, друзья подошли к стене на безопасное расстояние и сосредоточились.

Дождик ещё никогда не испытывал такого бешеного напряжения. Он держал двойной фокус: кружил соколом над зубчатыми стенами и бойницами, одновременно направляя чуткого крабика по каменным коридорам людопарка.

Вокруг Анны и Задиры гудел сам воздух. От статического напряжения их волосы шевелились и поднимались дыбом.

— Начали, — выдохнул Дождик, передавая Анне точные точки удара.

Глухой подземный рокот сотряс брусчатку. Древние, дремавшие в недрах земли корни пробудились, напитавшись силой девушки и обжигающим, толкающим жизнь жаром Задиры. Послышался сухой, пугающий треск вековой кладки возле главных ворот. Камни взрывались крошкой, брызжа во все стороны, по монолитным стенам змеями побежали глубокие трещины. Толстые побеги плюща и узловатые корни впивались в малейшие щели, как живые клинья, с чудовищной силой распирая блоки.

Часовые на парапетах, почувствовав, как твердыня уходит из-под ног точно при землетрясении, в дикой панике бросились прочь, побросав оружие.

Дождик наблюдал за этим с высоты птичьего полёта — и внутри у него всё звенело от восторга. Он вёл разрушение ювелирно: корни крушили перекрытия и срывали тяжёлые решётки людопарка в стороне от четырёх запертых клеток, не давая ни единому обломку упасть на головы пленников.

Анну охватил безудержный азарт. Под мерным, управляемым жаром Задиры древесина наливалась железной прочностью за считанные секунды. Стебли и лозы хлестали по камню, добивая скверное место.

Финальным аккордом прямо перед створками главных ворот с оглушительным треском взметнулись ввысь две исполинские лиственницы. Переплетаясь толстенными стволами и намертво впиваясь в проём, они запечатали вход в Эстипако монолитным живым щитом. Город оказался наглухо отрезан от внешнего мира.

Тяжёлые кованые створы застонали, взвизгнули разрываемым железом и с грохотом рухнули наружу, похоронив под собой край чудовищной ямы с костями. В воздух взметнулась плотная серая завеса каменной пыли.

— Путь свободен! — не прекращая сканировать окрестности соколиным взором, крикнул Дождик. — Я держу периметр! Пора вытаскивать последних обречённых!

Анна и Задира метнулись вглубь людопарка прежде, чем осел известковый туман. Грохот стих. Спустя пару минут из клубящегося марева показались они, выводя четверых узников — последних пленных Эстипако. С ног до головы покрытые крошкой, пропахшие гарью и сажей, Анна и Задира едва сдерживали торжествующие улыбки.

— К пролому стягивается гвардия! — предупредил Дождик, не размыкая век. — Передышка окончена. Добиваем! Не оставим здесь целым ни единого прута!

Освобождённых торопливо увели в лагерь к прибывшим ранее пилигримам. Люди застыли с открытыми ртами, не в силах оторвать глаз от разворачивающейся стихии.

Не прошло и часа, как от некогда неприступной стены с резными порталами остались лишь груды крошеного камня и искорёженной арматуры. Город был намертво запечатан. Людопарк перестал существовать. Лагерь оживал: спасённые наотрез отказались уходить, выставив дозоры и готовясь встречать новых беженцев.

Трое несущих свет встали плечом к плечу на краю чёрных рвов. Вся скорбь, копившаяся годами боль и святое негодование хлынули в землю единым потоком. Могучие корни устремились на дно ям, вздымая пласты чистой почвы и укрывая белеющие кости сплошным ковром из лазурных цветов и бархатного мха. Скотобойня превратилась в безмолвный живой мемориал.

— Теперь заложим стража Света. Наш маяк, — произнёс Дождик, перекрывая глухой рокот оседающих вдали руин. — Анна, чистая душа, доставай жёлудь. Мы взрастим древо-хранителя. Но место нужно выбрать в стороне от осквернённой земли Лия.

— Где же его сыскать? — засомневался Задира, оглядывая горизонт. — Земли скверны тянутся на сотни лиг, далеко за топи, боюсь, до самой реки с нашим волноходом.

— Нам нужен наименее тронутый гнилью участок, — пояснил Дождик. — Мы очистим его сами. Лучше всего подойдёт роща, где нам явилась Люцеллия. В гиблое место она бы не пришла.

— Тогда в лес! — в голосе Задиры снова вспыхнул азарт. — Засадим священными дубами всю округу, чтобы ни одна тёмная тварь даже на горизонте не показалась!

— Было бы всё так просто, — покачал головой Дождик. — Лес из таких дубов мигом исцелил бы этот мир. Но есть закон: лишь одно древо способно быть маяком на этих просторах. В пределах его купола второй маяк не приживётся — они начнут душить друг друга полями силы, словно корни двух исполинов в тесной яме. Да и потом... ты сам сейчас всё поймёшь.

В лесной чаще они отыскали живописную поляну, где полевые травы и первоцветы свободно дышали жизнью, мягко кланяясь под тёплым ветром, будто приветствуя путников.

Втроём они прошлись по границам поляны, выжигая намерением малейшие следы тёмной пыли. Анна опустилась на колени, выкопала небольшую ямку и бережно уложила в неё жёлудь. Они замкнули круг. Девушка начала плавно направлять в землю животворный ток, Задира принялся напитывать почву глубоким ровным жаром, а Дождик вливал несгибаемую волю — намерение вырастить не просто дерево, а великана, чей свет сметёт морок Лия на долгие мили вокруг. Впереди их ждали долгие часы упорного, непрерывного труда.

Земля дрогнула, треснула, и на свет пробился крошечный зелёный росток.

Но тянулся он мучительно медленно. В груди Анны кольнуло сомнение: то ли семя она нашла? Она поднажала, вливая больше силы, но стебель не ускорил рост ни на йоту. Девушка стиснула зубы и отдала всё без остатка: виски сдавило железным обручем, к щекам прилила кровь, на напряжённых руках вздулись вены, но росток всё так же неторопливо раскрывал первый лист.

Дождик тревожно взглянул на неё и мягко опустил ладонь ей на плечо: — Анна. Сбавь накал. Побереги искру, она нам ещё понадобится.

— Что-то не так... — едва выдохнула она, оседая на траву от дикого бессилия. — Каменные твердыни рушились легче! На железо уходило меньше сил, чем на этот побег. Может, семя пустое?

— Слышал, Задира? — Дождик обернулся к другу. — Вот тебе и ответ, почему нельзя засадить ими весь континент. Пойми, Анна: взрастить защитника — это не ворота выломать. Каждая его жилка, каждый древесный слой должны пропитаться нашей волей и святой силой. Оно вбирает намерение постепенно, капля за каплей, чтобы выдержать удар скверны. — Мы будем растить этот маяк много дней. Это не простое усилие, а великое таинство. И, боюсь, самое тяжёлое наше испытание.

К лагерю они возвращались под неизменным сиянием белого дня, едва передвигая гудящие ноги, оставив на поляне тянущийся к небу крохотный росток.

Обессиленную троицу тут же усадили на широкие лавки. Солод и Каре успели вернуться: из деревни за ними пришла вторая доверху нагруженная повозка в сопровождении шестерых крепких мужиков. Поляну украсили крепкий дубовый стол, добротные табуреты и целая гора домашней утвари.

— А теперь... надо отъедаться за троих, — едва ворочая языком, выдохнул Задира. Он клюнул носом, едва не уткнувшись лбом в край столешницы, и через силу потянулся ложкой к исходящей паром густой похлёбке.

Глава 23. Берег чужих тайн

Под килем «Трёх китов» бесконечной волной гудела морская глубина. В зените всё так же слепило недвижимое солнце Месяца Света, заливая палубу непрерывным зноем, от которого негде было укрыться.

Служба под чужим именем давалась Славному тяжело — матросское ремесло напрочь выбило из него остатки романтики дальних странствий. Команда вовсю роптала Освальду, твердя, что новичок Гордей безнадёжен и по возвращении они не желают видеть его на борту. Капитан лишь хмуро обещал: в следующем рейсе парня обязательно спишут на сушу.

Славный стойко сносил попрёки, но затрещин от ретивых «наставников» терпеть не стал — после пары сокрушительных отпоров охотников проверять его силу на палубе поубавилось.

— Не твоё это, парень, — говорил Тимон измотанному юноше. — Душа моряка должна шуметь прибоем, а сердце колотиться штормом. С этим рождаются.

— Порой мы не выбираем путь. Он просто течёт под уклон, а мы лишь пытаемся держать голову над водой, — ответил Славный. Зная, что Тимон глух, вышло так, будто сказал самому себе.

— По лицу вижу: сморозил что-то шибко умное, — усмехнулся глухой.

Славный достал огрызок грифеля, листок бумаги и быстро набросал:

«Мой вопрос покажется странным, но я должен спросить. Чем ближе мы к цели, тем сильнее мучает бессонница. В голове звучат жуткие голоса — они всё громче. Музыка, звон и эта выматывающая вибрация... Не будь её, может, и служба давалась бы легче. Я просил капитана перевести меня в другой кубрик, но он отрезал, что здесь не постоялый двор. Не знаю, что это за морок, но чем дальше я ухожу от нашей каюты, тем тише в висках. Источник прямо здесь, под боком. И он сводит меня с ума».

Тимон пробежал глазами строчки и беспечно махнул рукой:

— Не крепок ты духом. Обычная морская болезнь, нутро баламутит. Никто ничего не слышит, кроме тебя, иначе Освальду уже весь мозг вынесли бы. Скоро берег — отдышишься перед муками обратного пути. Так что терпи, степной волк. До морского ты явно не дорос.

Волноход мягко ткнулся в причал и замер на швартовых в шумном, пропахшем пряностями, смолой и солью со всего света порту Стерилиса. Гавань поражала размахом: бесконечная череда причалов, десятки тяжелых волноходов и юрких челноков у пирсов — настоящий исполинский узел морских дорог.

Только Славный ступил на базальтовую брусчатку, как в полной мере осознал: всё, что он слышал о Стерилисе, о его таинствах и мрачных легендах, обретало пугающую осязаемость. Необычные ощущения глухим зудом поднимались через пятки, впиваясь прямо в кости.

— Посторонись! — на него едва не налетел носильщик с тяжело гружённой тележкой. — Не хлопай ушами, чай не чучело в поле!

— Дядя капитан! — подбежал к Славному вихрастый рыжий парнишка, протягивая ладонь и дёргая за рукав. — Сувенир на удачу!

— Чего тебе, малец? — растерялся Славный.

— Морской обычай, — усмехнулся Тимон, заметив его замешательство, и ловко сунул мальчишке в руку крупную раковину рапана. — Эх ты, горе-моряк, даже таких вещей не знаешь. Это чтоб берег принял и удача не отвернулась.

— Удачи вам, капитан! — звонко крикнул пацан, сжимая добычу, и мигом растворился в толпе.

Причал бурлил. Грузчики с отборной руганью перекатывали пузатые бочки с пальмовым маслом и таскали ящики с сушёными каракатицами. Воздух полнился запахами жареной рыбы, скисшего вина, сырой пеньки и тяжёлой, приторно-сладковатой гнили, тянувшейся со стороны рынка пряностей. Горланили зазывалы, наперебой предлагая всё подряд: от копеечных амулетов против морской болезни до ночлега «на чистых перинах и строго без клопов». В небе с визгом кружили чайки, а под ногами шныряли юркие оборванцы с подносами горячих лепёшек.

Команду отпустили на берег размять кости и отдохнуть после изматывающего перехода. Капитан Освальд сразу направился в городскую управу оформлять судовые грамоты и заверять контракты на закупку новых силовых установок и передового инженерного оборудования для волноходов, ради которого их сюда и снарядили: в вопросах механики Стерилис давно опережал остальные земли. Матросы мигом разбрелись по портовым кабакам и лавкам, а Славный с Тимоном так и держались вдвоём — как два чужака, которых сплотила общая неприкаянность среди шумного экипажа.

Славный шагал следом за Тимоном, стараясь не сбиться с шага, но каждый толчок подошвы о камень отзывался в теле гулкой, нарастающей тревогой. Чем дальше они уходили от среза воды, тем отчётливее становился этот гул — словно глубоко под камнями ворочалась затаившаяся исполинская тварь.

— Не вешай нос, — Тимон хлопнул юношу по плечу, свободной рукой бережно придерживая потёртую сумку на боку. — Мне тут надо обтяпать одно дельце. А ты пока вдохни нормального воздуха вместо трюмной сырости.

Они не успели сделать и дюжины шагов от пирса, как дорогу им заступил щуплый, вертлявый мужичок в кричаще-ярком жилете и соломенной шляпе, лихо надвинутой на самые брови. Торговая улыбка делила его лицо пополам, заранее прицениваясь к чужим кошелькам.

— Бравые мореходы! — затараторил он, картинно раскинув руки. — Едва ступили на твердь Стерилиса — и сразу к величайшему чуду света? — он ткнул узловатым пальцем в сторону вздымающихся за городом хребтов. — Скала Затмения! Древняя обитель горлов, куда ныне и дикий зверь носа не кажет! Вечная мгла, триста лет без единого луча солнца — и всё на одном рубеже! Шаг на свету — шаг во тьме! Местные туда от страха не сунутся, а зоркие чужеземцы платят золотом и дивятся! Всего по изумруду с носа — и моя повозка с ветерком домчит вас до самого подножия. Безопасно, с комфортом и с такими байками, от которых кровь в жилах стынет у трёх поколений подряд!

Тимон приподнял бровь и глянул на Славного. Тот замер, едва заметно покачиваясь: через толстую кожу сапог в него волнами била тяжёлая, ледяная вибрация. Она шла в точности с той стороны, куда указывал пройдоха — далеко на северо-восток, за плотные кварталы города, пригородные пустоши и вековые леса, к скрытому за горизонтом утёсу, над которым, по слухам, неподвижно клубилась глухая стена туч.

Рассудок сыщика твердил, что лезть в логово скверны без подготовки — чистое безумие. Но изнуряющий звон в висках и чужой гул под подошвами, мучившие его весь морской путь, требовали ответа. Нельзя было раскрыть дело, отсиживаясь в порту. Чтобы избавиться от наваждения или хотя бы понять, с чем они столкнулись, нужно было увидеть источник своими глазами.

Славный медленно, веско кивнул.

Тимон выудил из потайного кармана два камня и протянул зазывале:

— Веди, — хмыкнул Тимон. — Я хоть и глух, но пляску твоих губ разбираю на раз. Хочешь сорвать сверху куш — черкай всё самое занятное на грифеле на ходу. Нет? — Тимон ехидно осклабился, глядя на вытянувшееся лицо зазывалы. — Ну, тогда просто держи вожжи крепче и не мешай глазеть по сторонам.

В голове у Тимона уже созрел чёткий расчет: этот разговорчивый пройдоха подвернулся как нельзя кстати. В таких сомнительных услугах всегда вертятся люди с длинными ушами и нужными связями. Через него будет куда проще и безопаснее выйти на тайных ценителей редкостей, готовых выложить целое состояние за опасный груз, чем бродить вслепую по воровским притонам чужого порта.

Стерилис не просто жил — он кричал о своём существовании. Славный поджал ноги под сиденье так, чтобы пола касались только носки сапог: так тело меньше пробивало звенящей дрожью, исходившей отовсюду вперемешку с давящими звуками Тьмы.

С моря город казался внушительным, но изнутри поражал масштабом. За портом тянулись бесконечные кварталы богатых особняков, а левее громоздились приземистые мастерские, дымящие трубы и закопчённые склады. Воздух пах раскалённым металлом и едкой гарью. По широким мостовым грохотали тяжелые повозки, сновала детвора и шумели стихийные рынки. Славный взглянул на невозмутимое лицо Тимона и с завистью подумал, что тот сидит в тишине, словно за каменной стеной, пока он сам заперт в ловушке чужих гулких вибраций.

В просторном крытом экипаже их набралось пятеро: Славный, Тимон, молчаливая женщина в глубоком тёмном капюшоне, степенный бородач с дорожным посохом и сам зазывала по имени Юр.

— Обратите взор на этот дом! — Юр распахнул дверцу на короткой остановке, указывая тростью на массивный серый особняк за кованой оградой. — Место легендарное. Здесь жила семья, с которой всё и началось. Тут родился Лий, здесь он рос, пока не обернулся тем чудовищем, что ныне правит Тьмой. Нынче тут музей. На обратном пути обязательно заглянем внутрь: там произошла трагедия, закрутившая весь этот узел. Но не будем забегать вперёд, путь неблизкий!

До Скалы Затмения добирались долго. Миновали чадящие предместья, где глухо ухали механические молоты, и выкатили на каменистый тракт, петляющий меж низких безжизненных холмов. Городской шум стих. Даже ветер здесь стелился сдержанно, будто боясь потревожить спящую пустошь. Попутчики попытались завязать разговор, но Славному сдавило виски, а Тимон отрезал, что согласен общаться только по переписке на грифеле — на этом пустые дорожные беседы угасли.

Когда экипаж притормозил возле добротного каменного строения под вывеской «Последний Глоток», откуда аппетитно тянуло жареным мясом и свежим хлебом, Юр шумно потёр ладони:

— Первая стоянка! Дальше начнётся крутой горный серпантин до самого пика. Разомните суставы, пока коней поят. Желающие могут перекусить.

Славный окинул цепким взглядом разношёрстную публику у трактира: двое подвыпивших купцов спорили о пошлинах на уголь, а сухопарый старик в пыльном дорожном сюртуке торопливо прятал в карман потёртый компас с дрожащей стрелкой. Магнитная стрелка здесь вращалась без остановки — граница Тьмы ломала не только людские мысли, но и саму природу вещей. Даже птицы над скалами летели строгой дугой, обходя невидимый купол стороной.

— Облагородить желудок не помешает, — степенно пригладил бороду мужчина с посохом и обернулся к попутчице. — Скала за триста лет не убежала и ещё постоит.

— Вот и ладно! — осклабился Юр, имевший процент с каждого заказа. — Прошу к столу, похлёбка здесь отменная!

Славный поморщился: звон в ушах стал почти нестерпимым. Голова раскалывалась, но он взял волю в кулак и негромко спросил возницу:

— От дурноты и головной боли ничего не найдётся?

— Обижаете, всё предусмотрено! — закивал Юр. — От таких перепадов высоты у многих голова кругом. В трактире есть дежурный аптекарь с настоями, а коли не поможет — кружка крепкого тёмного эля мигом наведёт порядок.

Короткий привал дал лишь временную передышку. Проглотив горький травяной взвар, Славный почувствовал минутное облегчение, но стоило повозке тронуться дальше, как земля снова заговорила с ним на языке первобытной тревоги.

Дорога резко пошла на взлёт. Колёса глухо стучали по тёсаным базальтовым плитам старого тракта, вырубленного в монолитной скале ещё руками исчезнувших горлов. С каждым витком серпантина воздух становился всё холоднее и разреженнее, а растительность по обочинам чахла на глазах: могучие деревья сменились кривыми колючими кустами, а затем и вовсе уступили место голому, растрескавшемуся серому камню.

Экипаж карабкался вверх больше часа, пока с глухим скрежетом тормозных колодок не замер на широкой каменной террасе, нависающей над гигантской пропастью.

— Приехали, господа ценители! — сипло объявил Юр, первым распахнув дверцу наружу и заметно растеряв часть своей показной бодрости. — Смотровая площадка Верхнего Рубежа. Дальше экипажу ходу нет — только пешком к парапету.

Когда Славный вылез наружу и подошёл к выветренному каменному ограждению, у него перехватило дух.

Перед ними пролегал край привычного мира. Слева, откуда они приехали, в чистом свете лежали бескрайние долины и далёкая гладь океана. Но прямо перед ними, ровно по гребню хребта, проходила неестественно чёткая граница: за ней земля круто обрывалась в чернеющий провал, над которым стояла непроницаемая, клубящаяся стена вечного мрака. Там не было ни горизонта, ни неба — лишь глухая утробная Тьма, время от времени вспыхивающая тусклыми багровыми зарницами.

А внизу, у самого подножия расколотых скал, в опасной близости от кромки мглы, чернели пустые глазницы заброшенных каменных штолен горлов. И именно оттуда, из глубин запечатанных пещер, в кости Славного ударил нестерпимый, зовущий импульс.

Славный, будто в глубоком трансе, подошёл к началу извилистой тропы, круто уходящей в бездну. Под ногами чудилась не твёрдая порода, а живая, едва уловимо пульсирующая плоть.

Тимон замер в шаге позади. Жилы на шее матроса вздулись от чудовищного напряжения: он сжимал лямку своей сумки обеими руками, едва удерживая её вес — запечатанный кристалл внутри налился неподъёмной свинцовой тяжестью.

— Это спуск к нижним штольням исполинов, — торопливо подошёл Юр, обеими руками прижимая шляпу к голове от порывов резкого горного ветра. Голос гида предательски дрожал: — Осторожнее! Не подходите к кромке! Пройдёмте на настил, оттуда открывается лучший вид на владения Лия...

Но Тимон уже не слушал. Под оцепенелыми взглядами попутчиков он сделал неуверенный шаг вниз по осыпающимся камням. Взгляд матроса остекленел, зрачки заволокла мутная пелена. Сумка на боку дёрнулась сама по себе — словно невидимый таран с силой ударил его в спину.

Тьма внизу шевельнулась.

Тимон пошатнулся, тщетно пытаясь зацепиться сапогами за гладкий базальт. Стена туч, висевшая за перевалом сотню лет, внезапно ожила, вздыбилась и потекла вверх, презирая законы тяготения — клубящимся, вскипающим чёрным оползнем. Из мглы выплеснулся густой смоляной язык, жадно потянувшись к кристаллу, словно узнал родное естество.

С коротким хрипом Тимон сорвался и покатился по склону прямо в разинутую пасть Тьмы. Мгла с глухим утробным чавканьем сомкнулась за его спиной, поглотив человека без следа.

— Назад! В повозку! — истошно взвизгнул Юр, и туристы в слепом ужасе бросились к каменной террасе.

Славный зажал виски руками: вой и визг пробудившихся скал впивались прямо в мозг, дробя кости черепа. Инстинкт требовал броситься вниз, на помощь Тимону, но ноги приросли к монолиту — сквозь подошвы в тело словно вогнали раскалённые стальные штыри.

От кромки обрыва к нему уже скользили смоляные щупальца, а следом за ними сквозь базальтовые трещины рвануло нечто куда более страшное.

Опыты Лия по созданию неуязвимых симбиотов продвигались годами. Бестелесная Рязвь уже научилась подчинять великанов-горлов, а Флезерлики — менять плоть диких зверей. Но чтобы захватить сложный разум человека, тварям не хватало чистой мощи.

Упавший в бездну кристалл сработал как запал. Выброс первобытной энергии дал Тьме недостающую силу, и из расколотых штолен в Славного метнулась плотная тень.

Флезерлик ударил изнутри — безжалостно, сбивая ритм сердца и вымораживая лёгкие. Тварь разворачивалась в живых тканях, вгрызаясь в нервные узлы и перекраивая тело хозяина под себя. Перед внутренним взором Славного вихрем пронеслись чужие кошмары: бесконечные смрадные топи, цепи из живого едкого дыма и неутолимый, сводящий с ума голод.

Пространство перед глазами разорвалось надвое. Тело сотрясала дикая лихорадка, пот застилал веки, а кровь в жилах закипала жидким пламенем. Лицо Славного начало неестественно флезерить: кожа натягивалась, под ней проступали хрящи чужого черепа и оскал чешуйчатого монстра — лишь на долю секунды возвращаясь к чертам человека в яростной, безмолвной схватке двух разумов.

В следующий миг на опустевшей смотровой площадке не осталось ни души: грохот уносящейся прочь повозки потонул в нарастающем гуле, оставив Славного в полном одиночестве перед надвигающейся с перевала глухой, клубящейся стеной...

Глава 24. Сталь под шум дождя

— Держи! Не отпускай намерение! — сквозь зубы выдохнул Дождик.

Ствол молодого дуба пульсировал белым жаром, сопротивляясь чужой воле. Капли затяжного ливня с шипением испарялись, едва коснувшись невидимого купола над настилом. Пальцы Анны уже сводила судорога: дерево росло, но каждый дюйм давался ценой нечеловеческого труда.

Шли дни. Время то кружилось в бешеном вихре напряжения, то замирало вязкой смолой. Дождик на пределе сил вплетал защитные контуры в древесные кольца. Задира мягко согревал корни ласковым жаром, удерживая грань, чтобы не сжечь нежные побеги. Анна направляла жизнь по крепнущему стволу, то и дело проваливаясь в глухое беспамятство, но, едва очнувшись, упрямо бралась за дело вновь...

Все хлопоты по лагерю взяла в свои крепкие руки Кареглазка вместе с неугомонным Солодом. Иногда девушке казалось, что этот мужичок вовсе не умеет разговаривать серьёзно — от его простодушных прибауток у неё порой сводило челюсть от смеха.

Поселение росло с каждым днём. Беженцы всё прибывали: те, кто искал тишины и привычного крестьянского труда, уходили дальше, обживать опустевшие избы в деревне Крика у чистого озера, а самые решительные оставались здесь, под защитой будущей твердыни.

На силу преображения Анны уже никто не рассчитывал — люди видели, какой ценой даётся каждый дюйм священного дуба, и взялись за дело сами. Вторая повозка из деревни привезла топоры, двуручные пилы, гвозди и лопаты. На опушке застучали топоры, задымили смолокурни. Мужики споро рыли просторные, сухие землянки, накрывая их накатом из брёвен и толстым слоем дёрна, а неподалёку уже поднимались первые бревенчатые срубы будущих изб.

А к исходу недели небо над равниной затянуло тяжёлыми сизыми тучами, и на лагерь обрушился затяжной, плотный ливень. Он не был похож на ядовитый чёрный морок Дней Мрака — это была чистая, благодатная небесная вода. Она напоила иссушенную землю вокруг дуба, но превратила тропинки лагеря в скользкое месиво.

Люди жались под свежими навесами и в полуземлянках, спасаясь от сырости у очагов, которые Задира заботливо поджигал щелчком пальцев на привалах. Запах сырой древесины, прелой листвы и дыма от полевой кухни смешался с ароматом свежеиспечённого хлеба. Община не просто выживала — она пускала корни, готовясь встретить любой вызов.

Самих же ребят освежающие небесные струйки не касались, послушно стекая по невидимым куполам вокруг их тел. Вокруг крепнущего дуба соорудили деревянный настил и натянули плотную ткань сверху — там они и расположились, ни на миг не прерывая своё таинство.

***

Хранитель Эстипако от волнения заметно похудел, щёки обвисли, а лицо осунулось. Привыкший к праздному безделью и неге, он впервые в жизни столкнулся с тем, что нужно принимать решения. Благо под рукой всегда был помощник — его лощёный заменитель, лжехранитель.

Облагороженный стол ломился от яств, посреди возвышалось главное блюдо — три молочных поросёнка, томлённых долгие часы на медленном огне в ароматных бутонах роз.

— Так ты думаешь, эта троица так опасна, как про неё доносят? — сипло спросил Регалий, ковыряя серебряной вилкой сочное мясо.

— Растолкую без прикрас, — вкрадчиво начал Ливадий — тот самый выхолощенный красавец, что годами ослеплял своей улыбкой узников людопарка. — В чём главная сила Эстипако?

— Не зарывайся, — лицо Регалия мгновенно налилось тяжёлым багровым жаром. — Экзамены мне вздумал устраивать? Говори коротко и по делу! На твоё место мигом десяток желающих найдётся. Твоя обязанность — думать и докладывать чётко, без дурацких загадок.

— Идеальный образ и абсолютная тайна — вот наши главные союзники, — как можно более елейным тоном продолжил Ливадий, а в мыслях сладко прокручивал сцену, где он сам занимает кресло правителя, пока настоящий Хранитель валяется в ногах. — Эстипако в умах людей — благодатная обитель и пристанище для всех, кто ищет покоя. Иссякнет ручей наивных паломников — и мы лишимся защиты Лия.

— Я долго думал и не вижу тут никакой беды! — победно осклабился Регалий, предвкушая, как сейчас утрёт нос напыщенному фавориту. — Они же сами устроили нам щедрое угощение прямо перед стенами! Клетки разрушены? Не беда, с нашей-то казной отстроим краше прежних, икнуть не успеешь. Зато в этот период какая экономия на содержании корма! Всё складывается как нельзя лучше.

Хранитель довольно откинулся на мягкую спинку кресла, с превосходством поглядывая на Ливадия сквозь заплывшие веки.

Лжехранитель выдержал почтительную паузу, давая взбалмошному хозяину вдоволь насладиться мнимым триумфом.

— Ваша проницательность, как всегда, глубока, — мягко склонил голову Ливадий. — Но есть одно досадное обстоятельство, требующее скорейшей развязки.

— Да что ещё не так?! Всё же ясно!

— Если этот бунтующий лагерь под стенами продолжит стоять и разносить правду каждому встречному, поток паломников иссякнет навсегда. Ни один путник в здравом уме больше не переступит порог наших ворот. А значит, это жирное угощение для Тьмы станет последним, и в следующий Месяц Мрака сущности придут уже за нашими шкурами.

— Так чего же вы медлите?! — взревел Регалий, сорвавшись на визгливый, сдавленный хрип. — Сидишь тут, рассуждаешь! Какие меры приняты? Я за вас всю работу должен делать?!

— Скоро всё закончится, Хранитель, — тонко усмехнулся Ливадий. — В лагере уже обжились двое наших лучших агентов под видом беженцев. Этой ночью они тихо уберут верхушку смутьянов. А затем поселение возьмём в плотное кольцо. Пойдут на корм не столь упитанными и сладкими, как обычно, но покровители разок простят нам эту оплошность.

***

В этот раз друзья себя не берегли: за всё время они едва успели выпить по кружке наваристого, жирного бульона, которым их заботливо снабдила Кареглазка. Ливень смывал с земли вековую затхлость, редкие зарницы очищали воздух, а для таинства это было самое благодатное время. Дуб заметно вытянулся, поднявшись почти до плеч Анны, его ствол утолщился, а сквозь молодую кору пробивалось мягкое белёсое свечение. Но и расплата за такой рывок была предельной.

Аннамиэль, Дождик и Задира едва держались на ногах. В часы таинства, полностью уходя в транс, они оставались абсолютно беззащитны, поэтому рядом всегда дежурил тот, кому они доверяли больше всего — верный Солод.

Ливень стоял сплошной стеной. Анна в полном бессилии повисла на плечах парней. Солод тут же подскочил к ним, расставив руки:

— Ну-ну, давайте, запрягайте! — прокряхтел он, бережно подхватывая девушку на руки. — Копыта у меня крепкие, довезу в лучшем виде. Так дело не пойдёт — на износ жилы рвать. Загнать кобылу — дело нехитрое, а вот не загнать — тут сноровка нужна!

Дождик слабо усмехнулся в душе — на лице на это просто не осталось сил. Солод, кряхтя и пружиня ногами по мокрому лесному мху и траве, бережно нёс Анну, а парни еле плелись следом. Тяжёлые капли хлестали по невидимым защитным оболочкам, с тихим шипением превращаясь в пар.

— Знатный навес от дождя, — довольно крякнул мужичок, чувствуя, как над головой раздвигается водяная стена. — Теперь только в ливень и буду Анну на руках носить. Ещё бы в сапогах не хлюпало… Что, посуху дорогу мостить перед каждым шагом пока не научились?

Задира спотыкался чуть ли не о каждую кочку. В голове крутилась одна мысль: если упадёт — уснёт прямо в луже; благо, вода под ним тут же станет горячей от его неугасимого жара. Дождик двигался вперёд лишь на остатках чистого намерения.

Когда они добрались до живой хижины, Дождик с Анной были белее мела, и только Задира пылал сухим, лихорадочным румянцем. Солод осторожно опустил девушку на ложе из мягкого мха. В проёме, придерживая сплетённый из широких листьев полог, их уже ждала Кари с глиняными кружками.

— Пейте. Хоть по паре глотков, — строго, но с тревогой в голосе велела она.

Они пили медленно, едва удерживая посуду дрожащими пальцами, а затем через силу одолели по несколько ложек густой похлёбки. Только после этого тела окончательно сдались. Троица рухнула на мох и мгновенно провалилась в глубокий, мертвецкий сон. Даже глухие удары ливня по листве крыши больше не могли пробиться сквозь это беспамятство.

У догорающего очага под навесом Солод сосредоточенно ковырял ножом сухой сосновый сучок, исподлобья поглядывая на Кареглазку, домывавшую пузатый котёл.

— Я тебе так скажу, Кари, — прошамкал он, задумчиво перекатывая во рту соломинку. — Жизнь — она как борона: коли зубья затупились, ты хоть трёх кобыл впрягай, земля только пылить будет. А тут... неспокойно мне на душе.

— Опять твои куриные предчувствия? — усмехнулась девушка, отирая мокрые руки о фартук. — Устали все за день, вот и хмурятся.

— Не скажи, — покачал головой мужичок и смачно плюнул через левое плечо. — Те двое пришлых, что на днях прибились... Вроде и брёвна таскают, и лопатами ворочают без устали. А глянешь в глаза — чисто пересохший колодец. Без души работают! Будто им не жильё ладить надо, а просто повинность отбыть да всё кругом высмотреть.

Настоящий мужик, когда сруб ставит, он брёвнышко огладит, сплюнет, крякнет для верности, душу вложит... А эти — молчком, всё исподлобья. Без звука и без вздоха только клещи в шерсть впиваются да клопы под лавку лезут. Не к добру эта тишина, ой не к добру.

— Ладно тебе каркать, ловец клещей, — беззлобно толкнула его в плечо Кари. — Пошли спать. Сам вон носом клюёшь. Хороший сон — лучший помощник в работе.

Вскоре лагерь окончательно затих, убаюканный бесконечной песней дождя. Водяные струи глухо барабанили по свежим земляным накатам, смывая следы прошедшего дня.

Две бесшумные тени отделились от дальнего недостроенного навеса.

Они двигались плавно и хищно, без единого лишнего шороха обогнули спящие постройки и растворились в серой пелене на краю рощи. В неглубоком овраге под узловатыми корнями старой сосны пальцы одного из них быстро нащупали схрон — тяжёлый свёрток из промасленной ткани.

Блеснула узкая, матовая сталь, не дававшая ни единого отблеска. Два зазубренных клинка привычно легли в мозолистые ладони. Профессионалы лишь коротко переглянулись в темноте: их ремесло не терпело осечек.

Тем же призрачным шагом лазутчики вернулись к центру лагеря, прикрываясь ровным шумом стихии и даже не моргая от бьющих в лицо струй. Вот и живая хижина из переплетённых ветвей. Ни стражи, ни засова.

Убийцы осторожно прильнули к щелям живой стены. Изнутри доносилось лишь тяжёлое, ровное дыхание смертельно уставших подростков.

Короткий жест пальцами: сначала парни, девчонку — напоследок.

Ладонь одного из наёмников мягко отвела в сторону плотный полог из сочных широких листьев. Две смазанные тени скользнули внутрь полутёмного убежища.

Холодные лезвия на мгновение замерли в воздухе точно над фигурами под одеялами, а затем с глухой, беспощадной силой сорвались вниз, вонзаясь по самую рукоять.