Чёрный плащ
Глава 1: Чёрный плащ
Полис ВДНХ, техническая платформа. Время — неизвестно.
---
Часть 1: Встреча
Воздух ВДНХ пахнет сыростью, машинным маслом и гарью от дальних патронных заводов. Гул генератора где-то в толще бетона вибрирует сквозь стены, смешиваясь с далекими криками торговцев на станции. Этот звук стал фоном жизни для всех, кто обитает на этой станции — монотонный, убаюкивающий, но никогда не затихающий полностью.
Техническая платформа, на которой она стоит, — узкий бетонный язык, выступающий над путями, уходящими в сторону «Ботанического сада». Сюда редко заходят. Слишком близко к опасным туннелям, слишком далеко от света жилых секторов. Идеальное место для разговоров, которые не должны быть услышаны.
Она стоит неподвижно.
В этом неподвижности есть что-то неестественное. Не так стоит человек, даже самый опытный сталкер. Человек всегда выдаёт себя микро-движениями: переступает с ноги на ногу, поправляет одежду, дышит. Она не делает ничего. Чёрный плащ, тяжёлый, до самого пола, лежит вокруг неё складками, как застывшая смола. Тридцать килограммов кевлара с особой пропиткой — вес, который сломал бы обычного человека, для неё так же привычен, как для других — дыхание.
Лица не видно. Только острые скулы, выступающие из тени капюшона, и линия подбородка — волевая, чёткая, как у статуи.
Человек напротив не может стоять спокойно. Он переминается с ноги на ногу, теребит край потертой кожанки, нервно поглядывает на туннель. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами не столько возраста, сколько постоянного недосыпа и страха. Под телогрейкой угадывается «калаш» — старенький, но ухоженный. Такие автоматы ценятся в метро: надёжные, как молоток.
— Мне сказали, что ты берёшься за работу, которую другие не могут... или не хотят, — голос мужчины срывается на шепот.
Она не отвечает. Даже не поворачивает головы.
Мужчина сует руку за пазуху. Движения его быстры, но осторожны — он боится спровоцировать реакцию. Из-под куртки появляется сверток — грязная тряпка, пропитанная мазутом настолько, что кажется, будто её только что вынули из лужи.
Пальцы, дрожащие, но старающиеся быть аккуратными, разворачивают ткань.
Внутри — детская игрушка.
Плюшевый медведь, когда-то бежевый, а теперь серый от въевшейся грязи. Один глаз-пуговица отсутствует, вместо него зияет чёрная дыра, из которой торчат нитки. Второй глаз держится на честном слове — ещё немного, и отвалится. Но лапы... лапы пришиты отдельно. Грубыми нитками, кривыми стежками, но старательно. Видно, что это делал ребёнок. Маленькими пальцами, которые ещё не научились держать иголку правильно, но очень хотели, чтобы мишка не был калекой.
— Это Мишико... моей дочери, — голос мужчины срывается, и ему приходится откашляться, чтобы продолжить. — Ей восемь.
Он замолкает, смотрит на игрушку, и в свете единственной тусклой лампы видно, как его глаза становятся влажными.
— Три дня назад она увязалась за сталкерами, которые шли к «Рижской» за припасами. Спряталась в тележке под тряпьём. Они нашли её только через час, когда отошли на два перегона от наших постов.
Мужчина сжимает медведя так, что костяшки пальцев белеют.
— Возвращаться было поздно. Твари уже вылезали из щелей. Они... они оставили её в тупике перед станцией. Завалили проход, чтобы спасти группу.
Последние слова даются ему с трудом. Он не плачет — сталкеры в метро давно разучились плакать. Но в его голосе звучит такая сухая, выжженная боль, что она страшнее любых слёз.
— Она жива. Я знаю. У неё есть фонарик — маленький, динамо-машина, крутишь ручку — и свет есть. И запас воды на три дня. Я сам собрал ей флягу. Если экономить...
Он замолкает, потому что понимает: вода кончилась ещё вчера.
— Я собрал людей. Пятерых. Хороших сталкеров. Они послушали, куда идти, и... отказались. Говорят, там засел улей с демонами. Не носороги, хуже. И туннель завален так, что не продохнуть от пыли. Говорят, что даже если она жива — её уже не спасти.
Мужчина поднимает глаза на неподвижную фигуру в чёрном плаще. В его взгляде — последняя надежда человека, который перепробовал всё и теперь хватается за соломинку.
— Я не сталкер. Я сдохну в первой же норе. А ты... — он протягивает ей игрушку. — Возьми это. Она узнает Бублика. Он у неё с самого детства, с рождения почти. Скажи ей, что папа ждёт. Что он... что он не бросил.
Рука в чёрной перчатке медленно поднимается. Пальцы — длинные, тонкие, обтянутые кожей — смыкаются на игрушке.
Мужчина выдыхает. Кажется, он не дышал всё это время.
---
Часть 2: Торг
Тишина затягивается. Мужчина смотрит на неподвижную фигуру, пытаясь понять, что происходит за этим непроницаемым фасадом.
Потом она поднимает свободную руку. Выставляет вперёд раскрытую ладонь.
Жест, понятный в любых туннелях, на любой станции, в любой компании: плата.
Мужчина замирает. В его глазах мелькает тень — не раздражения, нет. Скорее облегчения. Потому что вопрос об оплате означает, что она хотя бы рассматривает его предложение. Что он не зря пришёл.
Он сует руку во внутренний карман куртки и достаёт кисет — самодельный, сшитый из куска старой армейской палатки. Руки всё ещё дрожат, но теперь уже не от страха — от надежды.
— Я не глупый, — говорит он, развязывая тесёмки. — Понимаю, что просто так... — он высыпает содержимое кисета на ладонь.
Три патрона.
Не 5.45, как у большинства автоматов в метро, а крупные, тяжёлые, тускло поблёскивающие в свете лампы. .45 калибра. Дорогой, редкий калибр для тех, у кого сохранилось соответствующее оружие. За такие патроны на рынке можно выменять недельный запас еды.
— Это не всё, — быстро добавляет он, видя, что она даже не шевельнулась. — У меня есть кое-что ещё. То, что не носят с собой.
Он оглядывается — жест рефлекторный, потому что вокруг действительно никого, кроме них — и наклоняется ближе. От него пахнет потом, машинным маслом и чем-то кислым — страхом? Или просто старой одеждой?
— Книги, — шепчет он. — Три дореволюционные книги. Не церковные, не учебники — настоящие. Одна с картинками. Там... там бабочки. Разноцветные. Таких теперь нигде нет.
Он сглатывает.
— Я хранил их для Мишико. Чтобы она знала, что наверху было красиво. Что не всегда было метро, крысы и патроны. Что когда-то летали бабочки.
Пауза.
— Если она не вернётся, они ей не понадобятся.
Мужчина снова смотрит на неё. В его глазах — мольба.
— И ещё... — он почти шепчет. — У меня есть информация. Про западный туннель. Тот, что уходит в сторону Сокольников.
Он понижает голос до предела:
— Я работал в геологической разведке до войны. До всего этого. Я знаю, где есть старые бункеры, о которых забыли даже военные. Не те, что на картах, а настоящие — секретные, законсервированные. Если вернёшь мою девочку, я нарисую карту. Честно. Клянусь памятью жены.
Тишина.
На ВДНХ бьют в рынду — значит, меняется караул. До комендантского часа ещё далеко, но звук напоминает: время идёт. Третьи сутки. У девочки в завале — третьи сутки без еды, с последними каплями воды.
Она смотрит на него.
Потом убирает раскрытую ладонь и делает жест — палец, рисующий в воздухе квадрат. Карту. Точную.
Мужчина замирает, переваривая. В его глазах мелькает тень разочарования — он надеялся, что вы пойдете немедленно, пока каждая минута на счету. Но спорить с вами он не решается.
— Карту... да. Конечно. Точную, — бормочет он, лихорадочно оглядываясь. — Только у меня она не с собой. Такое не носят в кармане. Надо подняться на станцию, в жилой сектор. Я живу в старом вагоне метро, третьем от начала состава. Там, в тайнике...
Он мнётся, видимо, соображая, как быстро можно обернуться.
— Слушай. Я сбегаю. Быстро. Десять минут, максимум пятнадцать. Ты пока можешь... ну, готовиться тут. Проверять снаряжение. — Он переводит взгляд на вашу катану, на тяжелый плащ, и понимает, что проверять вам, вероятно, нечего. — Или сразу выдвигаться к туннелю, а я тебя догоню. Только скажи, где встретимся.
Он явно боится, что вы уйдете без него, без карты, и больше никогда не вернетесь.
Вы молчите.
Просто разворачиваетесь и остаетесь стоять на платформе, глядя в темноту туннеля.
Мужчина смотрит на вас, стоящую неподвижно, как черный монолит в центре платформы. Ваше молчание говорит яснее любых слов.
— Я... я понял. Я мигом. Честно, — он сглатывает, переводит взгляд на туннель, потом обратно на вас. — Только ты это... не уходи без меня, ладно? Пожалуйста.
Он пятится к лестнице, ведущей на станцию, спотыкается о выступающий рельс, но удерживает равновесие. Еще один взгляд — и он исчезает в проеме, ведущем к свету и шуму ВДНХ.
---
Часть 3: Ожидание
Вы остаетесь одни.
Платформа встречает вас тишиной, которую не нарушает даже гул генератора — здесь, в техническом тупике, он звучит приглушенно, будто через вату. Воздух плотный, сырой, с металлическим привкусом на языке.
В руке вы все еще сжимаете игрушку. Бублик смотрит на вас единственным глазом-пуговицей, и в свете единственной тусклой лампочки над платформой кажется, что он чего-то ждет.
Справа от вас, сразу за краем платформы, уходят в темноту рельсы. Они немного ржавые — здесь редко ходят дрезины. Слева стена, покрытая многолетними разводами соли и плесени, складывается в причудливые узоры, напоминающие карты несуществующих земель.
Где-то далеко в туннеле что-то падает. Звук глухой, тяжелый — камень? Или что-то большее?
Вы стоите и ждете.
Минута. Две. Пять.
Никто не идет.
Восьмая минута. Из проема, ведущего на станцию, доносится приглушенный шум — голоса, кажется, спорят. Один голос принадлежит вашему заказчику, второй — незнакомый, резкий, властный. Слов не разобрать, но интонации явно конфликтные.
Десятая минута. Шум стихает. Тишина.
На платформу никто не спускается.
Проходит еще пять минут. Счет пошел на шестнадцатую минуту с момента, как он ушел.
Вы убираете игрушку во внутренний карман плаща и продолжаете ждать.
В туннеле снова звук. Теперь ближе. Шаги. Мягкие, осторожные, крадущиеся. Кто-то идет по путям со стороны "Рижской". Не один. Минимум трое. Идут медленно, останавливаются, слушают.
Они еще далеко — метров триста, может, четыреста. Но они движутся в вашу сторону.
Вы делаете полшага назад, растворяясь в тени массивной бетонной опоры.
Шаги приближаются.
Теперь вы слышите их четко: трое, может, четверо. Идут неровно, спотыкаются о шпалы. Один дышит тяжело, со свистом — либо ранен, либо не молод. Другой, наоборот, движется почти бесшумно — сталкер, опытный.
Они выходят из туннеля.
Первым показывается тот, тяжело дышащий. Мужик лет сорока, в грязной телогрейке, с самодельным фонарем на батарейках, который дает жидкий желтый свет. В руке — монтировка. За ним — двое. Один с обрезом, второй с арбалетом. И четвертый, который замыкает — тот самый бесшумный. Худой, жилистый, в черном плаще (дешевая синтетика, не то что ваш), с "калашом" наперевес.
Они останавливаются в пяти метрах от вас, на краю платформы. Свет их фонаря скользит по бетону, не доставая до вашего укрытия.
— ...говорил, здесь будет, — цедит бесшумный. Голос у него скрипучий, как несмазанная петля. — Ну и где?
— Может, ушла уже? — предполагает тот с обрезом.
— Не ушла. Ждала чего-то. Я сверху видел, как этот лох с ней терся, — бесшумный сплевывает на рельсы. — Ладно. Обыщем тут все. Если найдет...
Он не договаривает. Но жест понятен: он проводит ребром ладони по горлу.
Тот, что с фонарем, поднимает свет и начинает водить им по платформе. Луч ползет по бетону, приближаясь к вашей тени.
Вы делаете шаг вперед, выходя из тени.
Свет их фонаря наконец выхватывает вас из темноты.
Эффект мгновенный.
Тот, что с фонарем, замирает с открытым ртом. Луч дрожит в его руке, скользит по вашему плащу, по черному каре, по лицу с острыми скулами и глазами, в которых нет ничего, кроме холодного сканирующего спокойствия. Обрезчик делает шаг назад и спотыкается о рельс. Арбалетчик вскидывает оружие, но палец на спусковом крючке дрожит.
Только Бесшумный не теряется. Он делает полшага вперед, заслоняя собой группу, и смотрит на вас в упор. Опытный. Опасный.
— Ты та самая, — говорит он без вопросительной интонации. — Которую нанял этот неудачник.
Он кивает куда-то в сторону станции.
— Он больше не придет. Мы позаботились.
Короткая пауза. Бесшумный сканирует вас так же, как вы сканируете его. Оценивает. В его глазах мелькает что-то похожее на уважение — но только на мгновение.
— У нас к тебе дело. Забудь про девчонку. Она уже труп, даже если еще дышит. Там, в завале, не выживают. А мы знаем, где настоящий груз. Старые запасы военных на "Рижской". Медицина, патроны, консерва. Хватит на полстанции. — Он делает паузу. — Работаем вместе, доля пополам. И этот инцидент забыт.
Он ждет.
Сзади него обрезчик переминается с ноги на ногу, арбалетчик все еще целится (плохо, с дрожью), а мужик с фонарем просто стоит, боясь пошевелиться.
Тишина. В туннеле снова капает вода. Или скребется.
Бублик греется во внутреннем кармане плаща, прижатый к груди.
Вы смотрите на них.
Медленно, очень медленно, вы киваете.
Бесшумный удовлетворённо кивает в ответ, но в его глазах не расслабление — лишь настороженность сменилась расчетом.
— Добро, — он убирает руку с цевья автомата, но ствол по-прежнему смотрит в пол, готовый вскинуться за долю секунды. — Тогда слушай сюда.
Он подходит ближе. В метре от вас останавливается — дальше не рискует, чувствует границу. От него пахнет потом, пороховой гарью и застарелой кровью.
— Рижская завалена не просто так. Три дня назад наши ребята пытались пробиться к складам, нарвались на улей. Не демоны, хуже. Носороги. Целое семейство обосновалось в грузовом тупике. Сдохло пятеро, пока отбились.
Он выдерживает паузу, давая информации улечься.
— Девчонка, которую ты ищешь, сидит в вентиляции перед станцией. Туда носороги не пролезут — мелко. Но чтобы попасть к складам, надо идти через основной зал, а там они пасутся. — Он криво усмехается. — Хорошая новость: носороги тупые. Плохая: их много, и они быстрые.
Сзади обрезчик не выдерживает:
— Слушай, может, не надо с ней? Она ж одна, мы её...
— Заткнись, — отрезает Бесшумный, даже не оборачиваясь. Потом снова смотрит на вас. — План такой. Мы идём к Рижской, ты отвлекаешь носорогов — они на шум и движение ведутся. Мы проскакиваем к складам, грузимся, и на выходе прикрываем тебя. Делим всё на месте. Идёт?
Он протягивает руку. Грязную, в мозолях, с обломанными ногтями — ладонь человека, который выживал в метро долго и жестоко.
За его спиной трое замерли в ожидании. Туннель за ними чёрен и тих, но оттуда тянет холодом и запахом — то ли сырости, то ли чего-то гниющего.
Вы смотрите на протянутую руку.
Потом медленно складываете свои руки за спиной.
И чуть заметно киваете.
Бесшумный замирает с протянутой рукой на долгую, неловкую секунду. Его ладонь так и висит в воздухе, пустая, никем не принятая. В глазах мелькает тень — не обида, конечно, обид в метро давно уже нет. Скорее переоценка. Вы только что обозначили дистанцию, и он её принял.
Рука опускается. Он кивает — коротко, по-деловому.
— Как хочешь. — Он разворачивается к своим. — Пошли. Свет не включать до самого зала. И тихо.
Группа начинает движение. Первым уходит Бесшумный, за ним, спотыкаясь, мужик с монтировкой, потом арбалетчик. Обрезчик задерживается на секунду, бросает на вас взгляд — не то испуганный, не то злой — и быстро ныряет в темноту следом.
Вы идете последней.
Туннель встречает вас привычной сыростью и запахом. Рельсы уходят вперёд, теряясь в черноте. Где-то далеко впереди, метров через шестьсот, начинается зона завала — там, где потолок не выдержал и рухнул, перегородив путь к станции.
Бублик греется во внутреннем кармане, прижатый к груди.
Впереди — носороги, предательство и кровь.
Впереди — девочка, которая ждёт.
Вы идёте.
---
Конец первой главы
Глава 2 :Рижская
Туннели метро, подходы к станции «Рижская». Время — ночь.
---
Часть 1: В туннель
Группа движется в темноте.
Они стараются ступать бесшумно — сталкерская привычка, въевшаяся в подкорку. Но мужик с монтировкой то и дело цепляет ею за шпалы, и звук разносится по туннелю, как предупреждение. Обрезчик дышит слишком громко — то ли нервы, то ли старые раны. Арбалетчик, наоборот, почти не слышен — только лёгкий шорох одежды.
Бесшумный идёт первым. Он крадётся, как зверь, привыкший охотиться в темноте. Автомат наготове, глаза сканируют пространство, уши ловят каждый звук.
Вы замыкаете группу.
Плащ тяжело волочится по шпалам, но вы давно привыкли к этому весу. Тридцать килограммов кевлара — не обуза, а защита. Катана на поясе. Бублик во внутреннем кармане, прижатый к груди.
Туннель тянется бесконечной лентой. Рельсы уходят вперёд, теряясь в черноте. Стены покрыты копотью и плесенью — здесь давно не ходили поезда. Воздух тяжёлый, спёртый, с металлическим привкусом.
Минут через десять хода Бесшумный поднимает руку. Все замирают.
Он прислушивается. Вы тоже.
Впереди — звук. Тяжёлое, влажное дыхание нескольких крупных тварей. И запах — густой, сладковато-гнилостный, от которого першит в горле.
— Носороги, — одними губами произносит арбалетчик.
Бесшумный оборачивается к вам. В темноте почти не видно его лица, только блестят глаза.
— Твой выход, — шепчет он. — Отвлеки их. У нас будет минут десять, пока они сообразят, что к чему. Встречаемся здесь же.
Он ждёт.
Где-то в зале ворочается тяжёлая туша, и эхо катится по туннелю, как далёкий гром.
Вы смотрите на него.
Потом вынимаете катану.
Лезвие выходит из ножен с тихим шелестом, и в мёртвой тишине туннеля этот звук кажется оглушительным.
Вы идёте вперёд.
И начинаете постукивать клинком по рельсам.
Дзинь... Дзинь... Дзинь...
Звук разносится по туннелю, отражается от стен, уходит в темноту зала. Металлический, ритмичный, спокойный.
Бесшумный за спиной издаёт горлом какой-то сдавленный звук — то ли ругательство, то ли молитву. Обрезчик, кажется, вообще перестаёт дышать. Но вы не оборачиваетесь. Вы идёте вперёд, и плащ струится за вами по шпалам, как чёрная вода.
---
Часть 2: Бой
В зале дыхание тварей меняется.
Сначала одна — та, что ближе — затихает, прислушиваясь. Потом вторая. Третья. И вдруг — грохот. Тяжёлые туши поднимаются, когти скребут по бетону, и в темноте зажигаются глаза. Много глаз.
Красные, в полтора кулака размером. Они отражают тот жалкий свет, что просачивается с вашей стороны туннеля.
Вы видите их силуэты.
Носороги.
Мутировавшие свиньи, дорвавшиеся до радиации и человечины. Размером с небольшую машину, покрытые жёсткой щетиной, с костяными наростами на мордах, которыми они таранят стены в поисках пищи.
Их пятеро. Может, шесть.
Вы продолжаете идти. Катана постукивает по рельсам.
Первый носорог бьёт копытом, как бык перед атакой. Второй низко опускает голову, целясь костяным наростом прямо в вас. Третий... третий пятится. Умный. Опасный.
До них остаётся метров двадцать. Потом пятнадцать. Десять.
И тут самый крупный — вожак — издаёт звук. Не рык, не хрюканье, а низкий, вибрирующий гул, от которого вибрируют рельсы под ногами. Это сигнал к атаке.
Твари срываются с места одновременно.
Грохот копыт по бетону, тяжёлое дыхание, запах гнилого мяса — всё это обрушивается на вас за секунду до того, как первая туша врезается в то место, где вы только что стояли.
Но вас там уже нет.
Вы уходите в прыжке в сторону, и туша проносится мимо, в сантиметре от вашего плеча. Ветер от её движения взметает полы плаща, запах гнилого мяса бьёт в нос, но вы уже не там — вы в стороне, приземлившись на шпалы без единого звука, словно кошка.
Носорог врезается мордой в стену туннеля. Бетон крошится, тварь трясёт башкой, но тут же разворачивается — мутные красные глаза ищут вас.
Второй уже близко. И третий заходит справа.
Вы в центре треугольника. Стадо работает слаженно — эти твари охотятся вместе не первый день.
Где-то далеко сзади, у входа в зал, слышен топот — Бесшумный со своими рванул к складам, пользуясь моментом.
Первый носорог — тот, что бился в стену — снова бьёт копытом, готовясь к новой атаке. Второй припадает на передние ноги, примеряясь. Третий, самый крупный, вожак, медленно обходит вас справа, отрезая путь к отступлению в туннель.
И тут, сквозь шум дыхания и скрежет когтей, вы слышите другой звук.
Тихий. Высокий. Детский плач.
Он доносится откуда-то сверху и слева — там, где стена завала уходит вверх, к вентиляционной шахте, перегороженной ржавой решёткой.
Мишико жива.
Носороги тоже слышат. Вожак поворачивает массивную голову в сторону звука, и в его глазах загорается нечто новое — не просто голод, а узнавание. Они знают, что там кто-то есть. Ждали. Стерегли.
Время сжимается до удара сердца.
Вы делаете то, чего носороги не ожидают.
Они ждали атаки. Ждали, что вы броситесь к девочке или попытаетесь прорваться мимо них. Вожак уже разворачивал тушу к вентиляции, готовясь защищать лакомый кусочек.
А вы рванули в противоположную сторону.
Плащ взметается чёрным крылом. Берцы вбивают дробь по шпалам. Тридцать килограммов кевлара за спиной — не обуза, а инерция, разгоняющая тело до скорости, невозможной для обычного человека.
Носороги теряют секунду на переориентацию. Секунду, которой им не хватает.
Вы влетаете в грузовой тупик, где когда-то разгружали составы, идущие на Рижскую.
Здесь темно, хоть глаз выколи, но ваш взгляд уже сканирует пространство, выхватывая из тьмы:
— Три армейских контейнера, вскрыты, содержимое разбросано — кто-то уже пытался здесь поживиться.
— Кучи мусора, старые ящики, ржавое железо.
— И следы — свежие, человеческие — уходящие вглубь, к дальней стене, где виднеется проход в технические помещения.
Сзади — грохот. Носороги поняли, что их обманули, и теперь несутся сюда, сметая всё на своём пути. У вас есть максимум минута, прежде чем они ворвутся в тупик.
Вы идёте по следам.
---
Часть 3: Диспетчерская
Следы свежие — отпечатки подошв на пыльном бетоне, сбитая копоть со стен там, где задели плечом, едва уловимый запах пота и страха. Бесшумный со своими прошёл здесь не больше двух минут назад.
Грохот носорогов сзади нарастает. Они ворвались в тупик и теперь носятся между контейнеров, снося ящики, рыча, ища вас. Но вы уже ушли в технический лаз — узкий проход, пробитый в стене для обслуживания коммуникаций.
Здесь тесно. Стены в ржавых трубах, потолок низкий — даже ваш рост приходится компенсировать лёгким наклоном головы. Но плащ, тридцать килограммов защиты, скользит по трубам почти беззвучно — ткань гасит любые звуки.
Проход ветвится. Вы идёте по следам — они ведут направо, вниз, куда-то в недра старой станции.
И вдруг — голоса. Совсем близко, за поворотом.
— ...быстрее, твари скоро сюда сунутся...
— Да не сунутся, им там баба с мечом мозги компостирует...
— Заткнись и грузи!
Вы выглядываете из-за угла.
Небольшой закуток, бывшая диспетчерская. Двери нет — только проём. Внутри тускло горит самодельный светильник на батарейках, выхватывая из темноты:
Три армейских ящика, помеченных красными крестами — медицина. Два ящика с патронами, один вскрыт, россыпь цинков на полу. И консервы — банки, банки, банки, штабелями под стеной.
Обрезчик и мужик с монтировкой загружают вещмешки. Арбалетчик стоит на стрёме у входа в диспетчерскую, глядя в ту сторону, откуда пришли вы. Бесшумного не видно — ушёл глубже, в другой проход.
Арбалетчик напряжён. Он смотрит прямо в вашу сторону, но пока не видит — вы в тени, вас нет.
Вы выходите из тени.
Скользите вперёд, как тень по стене.
Арбалетчик стоит вполоборота, смотрит в темноту, откуда вы пришли, но его уши не слышат того, что невозможно услышать — тридцать килограммов плаща, шаг, поставленный годами тренировок, дыхание, замершее в груди.
Вы заходите ему за спину.
Он чувствует что-то — может, движение воздуха, может, древний инстинкт, кричащий "опасность". Начинает разворачиваться, арбалет дёргается в вашу сторону.
Поздно.
Катана входит точно под затылок, в основание черепа, где кончается позвоночник. Остриё проходит мягко, как сквозь масло, выходит из горла спереди, окрашиваясь алым в тусклом свете диспетчерской.
Арбалетчик не успевает даже вскрикнуть. Он просто оседает, арбалет падает с глухим стуком на бетон.
В диспетчерской — тишина.
Обрезчик и мужик с монтировкой замерли с мешками в руках. Они смотрят на проём, откуда донёсся звук падения оружия. Потом видят вас — чёрный силуэт в обрамлении света, с катаной, с которой капает на пол тёплая кровь.
Обрезчик вскидывает ружьё.
Мужик роняет мешок и хватается за монтировку.
Вы смотрите на них.
Время сжимается.
Обрезчик нажимает на спуск.
Вы уходите с линии выстрела за долю секунды. Картечь бьёт в стену, выкрашивая бетонную крошку, и в этом грохоте — свист катаны.
Первый удар — обрезчику. По ногам, чуть выше колен. Лезвие входит в плоть, перерубает кости, и он падает с воплем, который тонет в собственном крике. Ружьё летит в сторону, руки хватаются за окровавленные культи, но крови слишком много — она хлещет фонтаном, заливая пол диспетчерской.
Второй удар — мужику с монтировкой. Он пытался бежать, но успел сделать только шаг. Катана подсекает сухожилия на пятках, и он рушится лицом в бетон, роняя монтировку. Кричит — тонко, по-бабьи, пытается ползти, но ноги не слушаются, волочатся за ним, оставляя кровавый след.
Вы стоите над ними.
Два тела корчатся в лужах собственной крови. Обрезчик уже затихает — слишком много крови, слишком быстро. Мужик ещё жив, смотрит на вас снизу вверх, и в его глазах — такой ужас, какого не увидишь даже в лапах носорога.
— За что... — шепчет он, захлёбываясь слезами и кровью. — Мы же... мы же просто...
Он не договаривает. Не потому что умирает — потому что в ваших глазах нет ответа. Там вообще ничего нет.
Где-то за стеной, в проходе, замирают шаги. Бесшумный услышал. Оценивает. Ждёт.
И с другой стороны, из грузового тупика, нарастает грохот — носороги ломятся в технический лаз. Они идут на запах крови и крики.
Мужик под вами всхлипывает, пытается подползти к стене, оставляя за собой кровавый след.
Вы переступаете через него и идёте в глубину диспетчерской, туда, где в стене тёмный проём ведёт дальше, в технические коридоры старой станции.
Шаг. Ещё шаг. Плащ волочится по бетону, впитывая кровь, оставляя за вами тёмный, влажный след.
За спиной всхлипы и хрипы умирающего. Грохот носорогов всё ближе — они уже в техническом лазе, ломятся через трубы, сметают всё на пути.
Впереди — темнота и тишина.
Вы идёте медленно. Демонстративно.
Каждый ваш шаг — послание тому, кто ждёт в темноте.
Я иду. Я знаю, что ты здесь. Я не боюсь.
---
Часть 4: Бесшумный
Проход сужается, трубы обступают со всех сторон, потолок давит сверху. Плащ то и дело задевает стены, но вы не замедляетесь.
И вдруг — голос. Из темноты прямо перед вами.
— Стой.
Бесшумный стоит в десяти метрах, в том месте, где проход расширяется в небольшой закуток. Его "калаш" направлен вам в грудь. В глазах — не страх, нет. Скорее горькое понимание.
— Я слышал крики, — говорит он. — Понял, что ты не с нами. Вопрос — ты вообще с кем-нибудь?
Палец на спусковом крючке. Он не дрожит. Этот умеет убивать.
За вашей спиной носороги добираются до диспетчерской. Слышен треск ломаемых ящиков, рёв, и — короткий, оборвавшийся крик. Мужик с перерубленными ногами встретил своих палачей.
Время есть. Секунд тридцать, пока твари разберутся с трупами и пойдут по запаху дальше.
Вы смотрите на Бесшумного.
— Понятно, — говорит он, не дождавшись ответа. В его голосе нет сожаления. Только усталость человека, который слишком долго жил в метро, чтобы удивляться чужой жестокости.
Он стреляет.
Очередь ревёт в тесном проходе, пули крошат бетон за вашей спиной, вышибают искры из труб. Но вы уже не там, где стояли. Плащ — тридцать килограммов инерции — разворачивает тело в падении, вы уходите вниз, в сторону, катана поёт сталью, разрезая воздух.
Он профессионал. Ствол доворачивается, ловя вас на второй очереди.
Но вы быстрее.
Катана входит ему в ногу — чуть выше колена. Не смертельно, но достаточно, чтобы он потерял равновесие, чтобы автомат дёрнулся вверх, выплёвывая пули в потолок.
Он падает на колено, но не кричит. Только зубы скрипят, и глаза — волчьи, злые — следят за вами, пока вы поднимаетесь.
— Сука, — выдыхает он.
Автомат снова щёлкает — патроны кончились. Он отбрасывает его, тянется за ножом на поясе.
За спиной — носороги. Они уже в проходе. Слышен их тяжёлый топот, сопение, скрежет когтей по трубам. Тридцать секунд, и они будут здесь.
Бесшумный с ножом в руке, припадая на перебитую ногу, смотрит на вас. Кровь заливает бетон под ним. Он знает, что умрёт. Вопрос — от вашей катаны или от носорожьих клыков.
Он выбирает вас.
Бросается, хромая, нож целит в горло.
Вы стоите неподвижно, пока он приближается. Ваши глаза не отражают ни страха, ни торжества — только холодную пустоту, перед которой бессильна любая ярость.
Нож летит в горло.
Вы даже не уклоняетесь по-настоящему — просто смещаете корпус на миллиметры, пропуская лезвие мимо. Ваша рука, всё ещё сжимающая катану, даже не движется. Только свободная ладонь — та, что в тонкой кожаной перчатке — перехватывает его запястье на излёте.
Лёгкое, почти невесомое движение. Хруст.
Бесшумный не кричит. Только глаза расширяются, когда он понимает, что кисть больше не слушается. Нож падает, звякнув о бетон.
Вы смотрите на него. Сверху вниз. Он на колене, истекает кровью, с перебитой ногой и сломанной рукой. За спиной — топот носорогов уже в двадцати метрах.
— Ты... — хрипит он. — Ты даже не...
Вы не дослушиваете.
Разворачиваетесь и уходите вглубь прохода, туда, где темнота гуще, где пахнет сыростью и где, по расчётам, должен быть выход к вентиляционной шахте.
Бесшумный остаётся за спиной.
Секунда. Две. Три.
И затем — рёв. И крик. Короткий, злой, почти удивлённый — профессионал не ожидал, что смерть придёт в образе тупых тварей, а не в поединке с равным.
Крик обрывается.
Вы идёте дальше. Плащ тяжелеет от крови, но это неважно. Бублик греется во внутреннем кармане, прижатый к груди.
Впереди — ответвление. Узкий лаз, уходящий вверх, в вентиляцию. Оттуда слышен слабый, высокий звук — всхлипывания. Ребёнок плачет, зажимая рот рукой, чтобы не выдать себя.
Она жива.
И носороги уже близко.
Вы делаете шаг вперёд, в самую густую тень у входа в вентиляционный лаз. Плащ прижимается к стене, сливается с ней, становится частью темноты. Вы замираете. Не дышите. Не моргаете. Только слушаете.
Топот нарастает.
Они врываются в проход — двое, нет, трое. Самые молодые, самые худые. Подростки носорожьи, размером с крупную собаку, но злые, голодные.
Они мечутся по проходу, тычут мордами в углы, в трубы, в пол. Нюхают. Кровь Бесшумного — свежая, тёплая — сводит их с ума.
Один — самый крупный из тройки — замирает.
Он смотрит прямо в вашу сторону.
Ноздри раздуваются, втягивая воздух. Запах. Ваш запах — крови, пота, металла и ещё чего-то, чего твари не понимают, но боятся.
Он делает шаг к вам. Второй. Третий.
Он в трёх метрах. В двух. В одном.
Его морда почти касается вашего плаща. Глаза — мутные, красные — шарят по стене, не видят, но чуют. Чуют точно.
Он открывает пасть, показывая ряды мелких, острых зубов. Из глотки вырывается низкий, вибрирующий звук — предупреждение? Вопрос?
Сзади, в вентиляции, девочка всхлипывает — громче, чем надо. Зажимает рот руками, но поздно.
Носорог дёргает головой на звук. Второй и третий тоже замирают, прислушиваясь.
Они знают, что там кто-то есть. Они всегда знали. И теперь, когда пахнет свежей кровью и страхом, они хотят добраться до этого источника.
Но вы — между ними и лазом.
Первый носорог переводит взгляд обратно на вас. Он не видит, но чувствует. Что-то большое, тёплое, живое стоит у него на пути.
Он бьёт копытом по бетону.
Вы стоите.
Он бьёт ещё раз. Из его пасти вырывается низкое, вибрирующее рычание — не угроза, скорее недоумение. Его маленький мутировавший мозг пытается обработать противоречивые сигналы: запах есть, тепло есть, но глаз не видит, звука нет, движения нет.
Он делает шаг вперёд. Его морда утыкается прямо в ваш плащ.
Щетина на рыле касается ткани. Тёплое, влажное дыхание обдаёт кевлар. Носорог замирает, прижавшись носом к вашей груди, прямо над тем местом, где во внутреннем кармане лежит Бублик.
Секунда. Две. Три.
В вентиляции девочка зажимает рот обеими руками, сдерживая крик. Её сердце колотится так громко, что, кажется, твари должны слышать.
Второй носорог подходит ближе, толкает первого плечом, пытаясь протиснуться к лазу. Первый огрызается — глухой удар головой, визг. Они отвлекаются друг на друга, выясняя, кто главный.
Краем глаза вы видите, как третий носорог — самый мелкий — проскальзывает мимо дерущихся и направляется прямо к вентиляционному лазу. Его морда уже в проёме, он нюхает воздух, идущий оттуда — воздух, пахнущий детским страхом и потом.
Вы замираете, оценивая ситуацию.
Потом, не двигаясь с места, поднимаете руку — ту, что без катаны — и подхватываете лежащий рядом камень.
Бросок.
Камень летит низко, над самым полом, и с глухим стуком ударяется о трубу далеко за спиной носорога — там, где проход уходит в темноту, где ещё час назад лежал труп Бесшумного.
Звук отражается от стен, множится эхом.
Третий носорог замирает. Его голова дёргается назад, маленькие красные глаза пытаются найти источник звука. Передние лапы соскальзывают с края лаза, он с глухим стуком падает обратно на пол.
Первый и второй прекращают драку. Они тоже слышали. Все трое замирают, прислушиваясь.
Тишина.
Потом — шорох. Там, в темноте, где упал камень, что-то движется. Может, крысы. Может, осыпалась бетонная крошка. А может...
Носороги не думают. Они реагируют.
Все трое срываются с места и несутся в ту сторону, откуда донёсся звук, поднимая клубы пыли, сбивая друг друга с ног в узком проходе.
Их топот затихает вдалеке.
Вы одни.
Тишина. Только капает вода где-то в глубине станции. И в вентиляции — тихое, сдавленное всхлипывание.
Девочка плачет, зажимая рот рукой, чтобы не выдать себя.
Вы смотрите на лаз. Туда, где в темноте ждёт ребёнок.
Потом быстро идёте обратно в диспетчерскую.
Трупы. Кровь. Запах смерти. Ящики — те самые, ради которых всё затевалось. Медицина. Патроны. Консервы.
Вы вскрываете первый медицинский ящик — рвёте замок голыми руками, потому что времени нет.
Внутри:
— Ампулы с морфием. Десяток.
— Антибиотики в порошках. Три упаковки.
— Бинты, жгуты, пластырь — всё стерильное, в вакуумной упаковке.
— И в самом низу — автопакет с противорадиационным препаратом.
Второй ящик — патроны. Цинк 5.45, полный, не вскрытый.
Вы работаете быстро, холодно, расчётливо.
Плащ распахивается — тридцать килограммов кевлара становятся не защитой, а хранилищем. Во внутренние карманы летят ампулы с морфием (все до единой), антибиотики, противорадиационный автопакет. В наружные — обоймы с патронами, не глядя, на вес, сколько влезет. Карманы штанов — банки сгущёнки, плоские, удобные. За пояс — ещё две обоймы.
Цинк с патронами тяжёлый. Пятнадцать килограммов чистого веса. Вы берёте его одной рукой, прижимаете к боку, проверяете, не мешает ли движению.
Сзади топот ближе. Носороги возвращаются.
Вы смотрите на лаз. На цинк в руке. На патроны в карманах.
Потом отбрасываете цинк в сторону.
Пятнадцать килограммов металла с грохотом падают на бетон, но вам уже всё равно.
Вы прыгаете в вентиляционный лаз.
Узкий проём принимает вас, как ножны принимают клинок. Плащ — тридцать килограммов защиты, разогнанный инерцией — с хрустом протаскивает вас по ржавому железу, сдирая краску, высекая искры.
Тьма. Теснота. Запах старой пыли, мышиного помёта и детского страха.
Приземление — на корточки, без звука, хотя колени принимают вес тела. Патроны в карманах больно врезаются в бока. Терпимо.
Вы в вентиляции.
Здесь тесно — потолок на уровне вашего роста, приходится чуть пригибать голову, чтобы не задеть плащом ржавые лопасти вентиляторов. Стены в потеках, в углах — старые гнёзда, клочья шерсти.
И в трёх метрах от вас, съёжившись в комок у стены, сидит девочка.
Мишико.
Восемь лет. Грязная, худая, в когда-то розовой курточке, превратившейся в серую тряпку. Глаза — огромные, синие, полные слёз и ужаса. Она смотрит на вас — на чёрный силуэт, заполнивший собой весь лаз, на плащ, с которого капает чужая кровь, на катану, всё ещё сжимаемую в другой руке.
Она не кричит. Только мелко дрожит, прижимая к груди пустые руки.
Бублика нет. Она потеряла его. Или оставила там, снаружи.
Она шепчет одними губами:
— Ты... ты за мной? Папа прислал?
Где-то сзади, в проходе, откуда вы пришли, слышен топот носорогов. Они вернулись в диспетчерскую. Они чуют свежий след. Они ищут.
Вы протягиваете ей руку в чёрной перчатке.
Она смотрит на неё, и в её глазах — борьба. Страх перед вами, чудовищем в окровавленном плаще, воином с катаной, от которого пахнет смертью. И надежда — дикая, отчаянная надежда.
Она берёт вашу руку.
Её ладошка — маленькая, холодная, дрожащая — тонет в вашей перчатке. Кости чувствуют, какие она худая — три дня без еды, только вода из лужи, если повезло.
— Я... я не могу идти, — шепчет она. — Нога... я упала, когда бежала...
Она права. Даже в тусклом свете видно, что левая нога распухла в щиколотке. Растяжение, а может, трещина. Сама не пройдёт.
Сзади — носороги. Они уже в проходе, который ведёт к лазу. Слышно, как они скребут когтями по бетону, как нюхают воздух. Минута — и они поймут, куда вы ушли.
Вы убираете катану в ножны — одно чёткое, отточенное движение. Лезвие входит в ножны с мягким шелчком, который в тишине вентиляции звучит как выстрел.
Потом вы наклоняетесь и поднимаете девочку.
Она лёгкая. Страшно лёгкая — кожа да кости, восемь лет голодного метро, три дня без еды. Она обхватывает вас руками за шею, прижимается, дрожит.
— Не бросай меня, — шепчет она в воротник вашего плаща. — Пожалуйста, не бросай...
Вы молчите.
Просто прижимаете её крепче и смотрите в темноту лаза, туда, где можно уйти от погони.
Впереди — три развилки. Налево, направо и вверх.
Вы не знаете, куда они ведут.
Но выбора нет.
Вы выбираете путь.
---
Конец второй главы
Глава 3: Бункер
Вентиляционная шахта, технические этажи, подходы к заброшенному бункеру. Время — ночь.
---
Часть 1: Лабиринт
Вы бежите.
Вентиляционная шахта петляет, уходит то вверх, то вниз, разветвляется, сужается, расширяется. Плащ то и дело задевает стены, поднимая клубы вековой пыли, но вы не замедляетесь. Девочка на руках — лёгкая, тёплая, живая — прижимается к вам, закрыв глаза, чтобы не видеть мелькающую тьму.
Сзади — топот. Носороги ломятся в вентиляцию. Они слишком велики для этих ходов, но голод и ярость гонят их вперёд. Слышно, как скребут когти по металлу, как трещит ржавое железо, как тяжёлые туши застревают в узких проходах и с рёвом выдираются обратно.
Пока они не достанут вас. Но время на исходе.
Развилка. Три пути.
— Куда? — голос девочки едва слышен, она почти без сознания от страха и истощения.
Вы замираете на секунду, прислушиваясь. Слева — сырость и холод, пахнет водой. Справа — затхлая тишина, давно забытая людьми. Сверху — сквозняк, тянущий откуда-то с поверхности, смешанный с запахом ржавчины и старого металла.
Вы выбираете правый.
Узкий лаз, петляющий между старыми коммуникациями. Здесь давно не ступала нога человека — паутина густая, как марля, пыль лежит слоем в палец толщиной. Девочка кашляет, зажимая рот рукой, чтобы не выдать себя.
Лаз выводит в технический коридор. Широкий, высокий, с ржавыми трубами под потолком и старыми табличками на стенах. Когда-то здесь кипела жизнь — теперь только тишина и пыль.
Вы идёте по коридору, стараясь ступать бесшумно. Шаги гулко отдаются от стен, но вы ничего не можете с этим поделать.
Девочка вдруг поднимает голову:
— Там... там кто-то есть.
Вы замираете, прислушиваясь.
Шаги. Мягкие, осторожные. Люди. Не твари.
И голоса:
— ...думаешь, она прорвалась?
— Если прорвалась, то уже мертва. Там носорогов — стадо.
— А если нет?
Знакомые голоса. Те трое, что были с Бесшумным. Седой, Молодой, Щуплый.
Они выходят из-за поворота и замирают, увидев вас.
---
Часть 2: Встреча
Секунда всеобщего ступора.
Молодой (тот, что с обрезом) первым приходит в себя. Его лицо вытягивается, глаза округляются до размера патронных гильз.
— Твою мать... — выдыхает он. — Это она...
Щуплый (в очках с треснутой линзой) начинает мелко креститься, пятясь к стене.
Седой (бывший военный, глава группы) остаётся на месте. Смотрит на вас, на девочку, на плащ, залитый кровью, на катану на поясе. В его глазах — смесь уважения и страха.
— Жива, — говорит он. — И девчонку вытащила.
Пауза.
— Бесшумный?
Вы смотрите на него.
Молчание.
Седой кивает, принимая ответ:
— Понял.
Вы проходите мимо них в глубь технического коридора, находите угол, аккуратно опускаете девочку на пол. Она смотрит на вас огромными глазами, но молчит — уже научилась не задавать вопросов.
— Сиди тихо, — шепчете вы одними губами.
Потом выпрямляетесь и вынимаете катану.
Седой смотрит на это действо, и в его глазах появляется тревога:
— Что там?
Вы не успеваете ответить.
Из лаза, откуда вы только что вышли, доносится тяжёлый топот. Много. Быстро.
Носороги.
Они врываются в коридор — трое, нет, четверо. Взрослые, матёрые, с огромными костяными наростами на мордах. Они замирают на секунду, сканируя пространство слепыми глазами, принюхиваясь.
И находят вас.
Первый бросается.
Вы делаете шаг вперёд, заслоняя собой угол с девочкой.
Катана поёт.
---
Часть 3: Бой с носорогами
Первый носорог несётся прямо на вас — туша в полтонны, костяной нарост, нацеленный вам в грудь.
Вы уходите в сторону — текучее движение, которое занимает миллиметры пространства и доли секунды. Лезвие встречает тварь в шею, чуть ниже челюсти, там, где шкура тоньше, где проходит яремная вена.
Носорог проносится мимо, заливая пол чёрной кровью, и врезается в стену. Кости хрустят, туша оседает.
Второй уже здесь.
Он умнее первого — не прёт напролом, а припадает на передние лапы, оценивая. Сзади напирает третий.
Вы перепрыгиваете через второго — плащ взметается чёрным крылом, тридцать килограммов кевлара уходят вверх вместе с вами. Приземляетесь у него за спиной, катана описывает дугу.
Удар в основание позвоночника. Носорог валится с визгом, парализованный.
Третий и четвёртый замирают на секунду.
Этой секунды хватает, чтобы сталкеры пришли в себя. Молодой хватает обрез и стреляет.
Грохот в замкнутом пространстве бьёт по ушам. Картечь впивается в бок четвёртого носорога. Тот визжит, шарахается в сторону, сбивая с ног третьего.
Бардак. Кровь. Крики тварей.
Третий носорог поднимается, трясёт башкой, ищет вас глазами. Он зол, ранен, и теперь он хочет убивать.
Он видит вас.
Бросается.
Вы падаете на колено.
Плащ тяжёлым грузом ложится на бетон, но вы уже не чувствуете веса — только холод стали в руках, только расчёт траектории.
Носорог набегает. Пасть разинута, воняет гнилым мясом, глаза горят красным.
Катана входит точно в нижнюю челюсть. Лезвие идёт вверх, пронзает нёбо, мозг, пробивает черепную коробку и выходит наружу, обнажая окровавленный клинок.
Туша наваливается на вас всей своей полутонной тяжестью.
Удар. Тьма. Вес, придавивший к полу.
На секунду мир исчезает — только боль в рёбрах, только лёгкие, сплющенные чудовищной массой.
Но вы живы.
Сталкеры кричат. Девочка плачет в углу. Четвёртый носорог — раненый, но живой — скребёт когтями по полу, пытаясь подняться.
Вы под тушей. Не выбраться.
— Давай! — орёт Молодой. — Навались!
Седой и Щуплый подбегают, пытаются приподнять тушу. Молодой подсовывает монтировку.
— На счёт три! Раз! Два! ТРИ!
Туша приподнимается — на пару сантиметров. Этого хватает, чтобы сделать вдох.
Вы упираетесь локтями в бетон и рывком выдёргиваете грудь из-под неё. Подтягиваете ноги. Плащ тянет назад, но вы выползаете, как змея из старой шкуры.
И наконец — свобода.
Туша с грохотом падает обратно на пол, сотрясая стены.
Вы на четвереньках, лёгкие работают как кузнечные мехи, с губ капает кровь — то ли носорожья, то ли ваша. Плащ давит на плечи, но вы поднимаетесь.
Медленно. С хрустом в коленях. Но поднимаетесь.
Сталкеры смотрят на вас.
Четвёртый носорог, раненый, делает последнюю попытку — бросается на вас.
Вы даже не думаете. Катана взлетает — и голова твари катится по полу.
Тишина.
Только капает кровь с вашего плаща и всхлипывает девочка в углу.
Седой подходит к вам — медленно, осторожно.
— Госпожа... ты... ты как?
Вы смотрите на него. Потом на свои руки. Потом на девочку.
Она жива. Цела. Смотрит на вас круглыми глазами.
Вы киваете Седому — нормально.
Потом подходите к девочке, протягиваете руку. Она берёт её без колебаний — теперь уже не боится.
---
Часть 4: Путь обратно
Группа движется по техническим коридорам. Впереди — вы с девочкой на руках. Сзади — сталкеры, которые то и дело оглядываются на вас, переглядываются, но молчат.
Девочка задремала — или потеряла сознание от истощения. Дышит слабо, но ровно. Бублика нет — она потеряла его там, в вентиляции. Но теперь это неважно.
— Долго ещё? — шепчет Молодой.
— Час, если без приключений, — отвечает Седой, не оборачиваясь.
Приключений больше нет.
Вы выходите к ВДНХ.
Свет. Люди. Патрульные, которые сначала вскидывают оружие, а потом опускают его, узнавая вас.
Толпа расступается, пропуская вас к караулке.
В дверях — мужчина. Тот самый. Отец.
Он видит девочку у вас на руках, и лицо его меняется — от отчаяния к надежде, от надежды к неверию, от неверия к слезам.
— Мишико...
Девочка открывает глаза, смотрит на него, и вдруг вырывается из ваших рук, бежит к нему, падает, но он подхватывает её, прижимает к себе.
Они плачут. Оба.
А вы стоите в стороне, чёрный силуэт на фоне серого бетона. Плащ в крови. Катана на поясе. Рука перевязана.
Толпа смотрит на вас. Кто-то крестится, кто-то шепчет молитвы.
Отец поднимает на вас глаза. В них — всё: благодарность, ужас, обожание, страх. Он хочет что-то сказать, но не может — горло перехватило.
Тогда он опускает девочку на скамью, подходит к вам и падает на колени.
Прямо в лужу вашей крови.
— Я... — начинает он и замолкает.
Вы протягиваете открытую ладонь, ожидая оплату.
Он понимает. Поднимается, идёт к столу, достаёт из-под него потрёпанный рюкзак. Выкладывает на стол:
— Патроны. .45 калибр. Двадцать штук.
Потом достаёт свёрток — тряпка, перевязанная бечёвкой. Разворачивает.
Три книги. Дореволюционные. В кожаных переплётах, с золотым тиснением. Одна — с картинками. Бабочки. Разноцветные, яркие.
— Здесь всё, — говорит он тихо. — И карта. Я обещал.
Он протягивает сложенный вчетверо лист плотной бумаги, исчёрканный карандашом. Схема туннелей, пометки, крестики. Бункеры. Западный туннель на Сокольники.
Вы берёте только патроны и карту.
Книги остаются лежать на столе.
Вы разворачиваетесь и уходите.
Плащ описывает в воздухе дугу.
Сзади слышен голос девочки:
— Кто она?
И ответ Седого:
— Та, кто не говорит. Та, кто не прощает. Та, кто спасает, если заплатишь.
Вы выходите в туннель.
Впереди — тьма. Сзади — станция, люди, жизнь.
Бублик греется во внутреннем кармане, прижатый к груди.
Вы идёте.
---
Конец третьей главы
Глава 4: Тени прошлого
ВДНХ, несколько дней спустя. Технический сектор, рынок, бар.
---
Часть 1: Тишина после бури
Прошло три дня.
Вы сидите в тёмном углу технического сектора, прислонившись спиной к холодному бетону. Плащ снят, лежит рядом — тридцать килограммов кевлара, пропитанные кровью, потом и пылью. Рука перевязана свежими бинтами — рана затягивается, но ещё ноет. Рёбра болят при каждом вдохе — напоминание о туше носорога, которая едва не раздавила вас.
Перед вами на полу — карта. Та самая, от отца девочки. Схема западного туннеля на Сокольники. Крестики, пометки, стрелки. Бункер.
Вы смотрите на неё уже час, но мыслями далеко.
Бублик лежит рядом. Вы так и не вернули его девочке. Почему? Забыли? Не захотели? Или просто... не смогли расстаться?
Маленький грязный медведь с одним глазом смотрит на вас пуговицей. Кажется, он чего-то ждёт.
Вы убираете карту во внутренний карман. Берёте плащ, накидываете на плечи. Боль в рёбрах вспыхивает, но вы не морщитесь.
Пора.
---
Часть 2: Рынок
Центральный рынок ВДНХ гудит, как растревоженный улей. Торговцы зазывают покупателей, пахнет жареной крысой, машинным маслом и человеческим потом. Лампы горят тускло, но этого достаточно, чтобы разглядеть товар.
Вы появляетесь из тени технического сектора, и рынок затихает.
Люди оборачиваются, смотрят, шепчутся. За три дня слухи о том, что случилось в туннелях, разлетелись по станции. Теперь вы не просто "та, с ВДНХ". Теперь вы — легенда.
Вы идёте к самому большому прилавку в центре. Рубен — толстый армянин, главный торговец на станции — при вашем приближении бледнеет, потом краснеет, потом начинает мелко кланяться.
— Госпожа! — выдыхает он. — С возвращением! Слышал, слышал про ваши дела... Девчонку спасли, носорогов положили... Легенда!
Вы останавливаетесь у прилавка. Молча достаёте из-под плаща трофеи.
Цинк с патронами. Пачки с медикаментами. Россыпь мелочи.
Рубен смотрит на это богатство, и глаза его загораются:
— Это... это всё продаёшь?
Вы киваете.
Он начинает перебирать товар, прикидывать цену, но руки дрожат — слишком ценный груз, слишком опасная продавец.
— Цинк... цинк я возьму по триста за сотню. Это... это выходит... — он путается в расчётах, потому что боится.
Вы смотрите на него и приподнимаете бровь.
Эффект — как от пощёчины.
— Прости, госпожа! — быстро говорит он. — Четыреста. Четыреста за сотню. Это честная цена, клянусь мамой!
Вы продолжаете смотреть.
— Пятьсот! — выдыхает он. — Пятьсот, больше не могу!
Вы чуть заметно киваете.
Рубен облегчённо выдыхает, начинает отсчитывать патроны. Руки всё ещё трясутся, но он старается.
Пока он считает, из толпы выходят трое. Местные шакалы — по виду, те, кто промышляет грабежом на тёмных станциях. Они окружают вас с трёх сторон, делая вид, что интересуются товаром.
— Слышь, красавица, — говорит один, с заточкой в руке. — Дорогой товар у тебя. Может, поделишься?
Вы не оборачиваетесь.
Рубен замирает, глядя на них с ужасом:
— Ребята... вы чего? Это же...
— Заткнись, толстый, — обрывает второй, с арматурой.
Третий, с обрезом, целится прямо вам в спину.
— Мешок на прилавок, — говорит он. — И проваливай, пока цела.
Вы медленно поворачиваетесь.
Смотрите на них по очереди. В ваших глазах — пустота. Ледяная, бесконечная пустота.
Первый, с заточкой, сглатывает, но не отступает.
— Чего вылупилась? — хрипит он. — Баба, сказали — вали!
Вы вынимаете катану.
Одно текучее движение. Лезвие выходит из ножен с тихим шелестом, и в замершей тишине рынка этот звук звучит как вздох смерти.
И в том же движении — бросок.
Катана летит не как нож — тяжёлый, длинный, не предназначенный для метания. Но ваша сила, ваш расчёт превращают сталь в снаряд.
Клинок входит точно в плечо тому, с обрезом. Чётко в сустав, туда, где ключица соединяется с лопаткой. Он даже не кричит — просто смотрит на торчащую из плеча рукоять, открывает рот, и из горла вырывается булькающий звук. Обрез падает.
Секунда всеобщего ступора.
Вы подходите к раненому, выдёргиваете катану. Кровь бьёт фонтаном, заливая вам плащ, но вы даже не моргаете.
Поворачиваетесь к остальным двоим.
Первый роняет заточку и пятится. Второй уже бежит, расталкивая толпу.
Рынок выдыхает — сотня людей одновременно, и в этом выдохе страх пополам с облегчением.
Вы вытираете катану о тряпку, убираете в ножны. Смотрите на Рубена.
Он уже отсчитал патроны — четыре с лишним тысячи — и трясущимися руками пододвигает к вам мешок.
— Вот... всё честно, госпожа...
Вы чуть распахиваете плащ и трясёте за край — дай мешок, мне некуда складывать.
Рубен понимает, ныряет под прилавок, выныривает с армейским вещмешком:
— Вот, бери. Подарок. За... за понимание.
Вы берёте мешок. Патроны пересыпаются внутрь.
Раненый на полу затихает. Кровь перестала течь — значит, сердце остановилось.
Патрульные уже бегут, но, увидев вас, замирают. Старший узнаёт вас, вздыхает:
— Госпожа... может, не надо больше здесь? Мы понимаем, вы не виноваты, но...
Вы смотрите на него. Потом на мешок с патронами. Потом на Рубена.
Разворачиваетесь и уходите.
Рынок провожает вас взглядами.
---
Часть 3: Поиск сталкеров
Вы идёте по техническому сектору. Мешок с патронами за спиной, в карманах — остатки медицины и Бублик. Катана на поясе.
Впереди — бар. Тот самый, где собираются сталкеры.
Вы входите.
Разговоры стихают. Люди оборачиваются, смотрят, шепчутся. Вы проходите к столику в углу, за которым сидят трое.
Седой, Молодой и Щуплый.
При вашем появлении Молодой подскакивает, чуть не опрокинув кружку:
— Госпожа! Вы... вы к нам?
Седой спокойно смотрит на вас, кивает:
— Садись, если хочешь.
Щуплый крестится и отводит глаза.
Вы садитесь за стол. Молча достаёте карту, разворачиваете.
Все трое придвигаются ближе, смотрят.
— Это... это Сокольники? — шепчет Щуплый. — Там же... там же никого нет. Туннели завалены, твари...
Седой смотрит на вас:
— Ты туда?
Вы киваете.
Молодой округляет глаза:
— Одна? Госпожа, это же... это же верная смерть!
Вы смотрите на него. Потом на Седого. Потом на Щуплого.
Показываете на себя. Потом на них. Потом на карту.
Жест понятен: я иду. Хотите — со мной.
Седой смотрит на вас долгим взглядом. Потом кивает:
— Мы пойдём.
Молодой и Щуплый смотрят на него как на сумасшедшего.
— Командир, ты чего? — шепчет Молодой. — Там же...
— Там же она, — перебивает Седой, кивая на вас. — Я с ней уже ходил. И знаю: если она идёт — есть шанс выжить. А если сидеть на месте — шансов нет.
Он смотрит на вас:
— Доля поровну?
Вы киваете.
Молодой выдыхает:
— Ну... значит, идём.
Щуплый мелко крестится, но кивает.
Седой поднимает кружку:
— Тогда — за ходку.
Все пьют.
---
Часть 4: Ночь перед дорогой
Бар пустеет. Люди расходятся по углам — спать, прятаться, выживать.
Вы сидите за столом одна. Кружка уже пуста, самогон выпит, но тепло осталось.
Сзади — шаги.
Седой подходит, садится напротив.
— Ты как? — спрашивает он тихо. — Рука? Рёбра?
Вы пожимаете плечами.
Он кивает:
— Понял. Не лезу.
Пауза.
— Завтра в шесть у западного блокпоста. Мы будем.
Вы киваете.
Он встаёт, уходит.
Вы остаётесь одна.
В кармане — карта. На поясе — катана. В груди — пустота, ставшая привычной.
Где-то далеко — дзинь. Или показалось.
Вы закрываете глаза.
Завтра — новый путь.
---
Конец четвёртой главы
Глава 5: Первый бункер
Технические туннели, подходы к заброшенному бункеру. Время — ночь.
---
Часть 1: Дорога
Вы идёте по туннелю вчетвером.
Плащ тяжело волочится по шпалам, катана на поясе, мешок с патронами за спиной — тысяча, отложенная на ходку. Рука перевязана, но почти не болит. Рёбра ноют, но терпимо.
Сзади — трое.
Седой — с автоматом на груди, с картой в руках, с усталыми, но цепкими глазами. Он уже проверил маршрут, переговорил с патрульными на выходе, теперь просто идёт, поглядывая по сторонам.
Молодой — с огромным рюкзаком, из которого торчат припасы, с обрезом на поясе и нервной дрожью в руках. Он боится, но не хочет показывать.
Щуплый — с рюкзаком, набитым инструментами, с дозиметром на шее и вечным страхом в глазах. Он то и дело сверяется с приборами, бормочет что-то под нос.
— Госпожа, — не выдерживает Молодой. — А долго нам ещё?
Вы достаёте карту, показываете — час, может, полтора.
Он вздыхает, но молчит.
Идёте дальше.
---
Часть 2: Станция со слепыми
Туннель расширяется. Впереди — старая станция. Заброшенная, давно мёртвая.
Седой поднимает руку — стоп:
— Там может быть засада. Люди или твари.
Вы смотрите на станцию. Тьма. Тишина. Но тишина какая-то... неправильная. Слишком плотная. Слишком мёртвая.
Вы вынимаете катану и идёте вперёд.
И начинаете постукивать клинком по рельсам.
Дзинь... Дзинь... Дзинь...
Звук разносится по туннелю, отражается от стен, уходит в темноту станции.
Сзади слышен шёпот Молодого:
— Она чего? Их вызывает?
— Заткнись и будь готов, — шипит Седой.
Вы ступаете на платформу.
Тьма здесь густая, хоть глаз выколи. Но вы чувствуете — там кто-то есть.
Дзинь...
И тут — звук. Сверху.
Шорох. Дыхание. И голос:
— Ты чего звонишь, милая? По ком панихиду служишь?
Вы поднимаете голову.
Наверху, на балке перекрытия, висит человек. Женщина. Лет сорок, грязная, худая, в лохмотьях. Она висит вниз головой, уцепившись ногами за балку. В руках — заточка.
Их не одна. Тени шевелятся на балках. Пятеро. Десять. Больше.
— Слепые, — шипит Щуплый.
Женщина — их матка — скалится:
— Ты звонишь, милая. Ты звала нас. Мы пришли. А вы... вы так вкусно пахнете.
Тени начинают спускаться.
Вы переводите катану в боевую стойку.
Матка спрыгивает с балки, приземляется в десяти метрах от вас:
— О, какая интересная. Ты не боишься. Совсем не боишься.
Она делает шаг к вам:
— Но страх — это вкусно. А ты... от тебя пахнет смертью.
Ещё шаг.
Восемь метров. Семь. Шесть.
Она останавливается:
— Ты мёртвая, милая?
Вы не отвечаете.
Просто смотрите.
Она замирает. Её слепые глаза шарят по пустоте, пытаясь уловить хоть что-то. Но вы не двигаетесь. Не дышите почти.
— Ты... — шепчет она. — Я не слышу тебя.
Она делает шаг вперёд. Ещё один. Её рука с заточкой тянется к вам...
И в этот момент Молодой не выдерживает — всхлипывает.
Звук.
Матка дёргается на звук — и вы делаете резкое движение.
Катана взлетает — и голова матки падает на бетон.
Тишина.
Потом — визг. Вся колония взрывается криком. Они мечутся по балкам, слепые, обезумевшие, потерявшие матку.
— Огонь! — орёт Седой.
Автоматная очередь разрывает тьму. Молодой палит из обреза. Щуплый жмётся к стене.
Вы стоите в центре. Кровь заливает плащ. Тени вокруг падают, кричат, умирают.
Один из слепых бросается на вас — вы срубаете ему руки, потом голову. Второй, третий...
Бой кончается так же быстро, как начался.
Последний слепой — мелкий подросток — замирает на балке и скулит.
Седой поднимает автомат.
Молодой целится из обреза.
Щуплый шепчет:
— Не надо... он же просто ребёнок...
Вы смотрите на группу. Потом на подростка.
Метаете катану.
Она входит ему точно в горло.
Тишина.
Седой опускает автомат. Молодой сглатывает. Щуплый смотрит на вас с ужасом.
Вы подходите к стене, выдёргиваете катану, вытираете и убираете в ножны.
— Идём, — говорит Седой хрипло.
Идёте дальше.
Никто не говорит.
---
Часть 3: Бункер
Ещё через час хода вы выходите к цели.
Массивная герметичная дверь, почти сливающаяся со стеной туннеля. Табличка: «Объект 13-Б. Вход строго по пропускам».
Седой осматривает дверь:
— Гермозатвор. Заклинило от времени.
Щуплый лезет вперёд, светит фонарём:
— Тут не заварено. Если смазать и рычагом...
Молодой протягивает монтировку.
Вы берётесь за край двери.
— На счёт три! Раз! Два! ТРИ!
Дверь поддаётся с жутким скрежетом, открывается.
За ней — темнота. И запах — затхлый, сухой, старый. И тишина.
Седой светит фонарём:
— Коридор. По бокам — двери. «Склад №1», «Склад №2»... Мы на месте.
Щуплый ахает. Молодой свистит.
Вы идёте вперёд.
---
Часть 4: Склад
Дверь с табличкой «Склад №1» открывается со скрипом.
Внутри — огромное помещение. Стеллажи, уходящие к высокому потолку. И на них — ящики.
Армейские, стандартные, с трафаретами. «Патроны 5.45», «Гранаты РГД-5», «Медицина», «Сухпай», «Обмундирование».
Сотни ящиков. Тысячи.
Молодой ахает:
— Мать честная... это ж состояние!
Щуплый трогает ближайший ящик:
— «Консервы мясные. 2012 год». Годен... наверное.
Седой проходит вдоль стеллажей:
— Тут лет на десять всей ВДНХ хватит.
Он оборачивается к вам:
— Твоя добыча. Ты нас привела. Что берём?
Вы смотрите на ящики. Потом на группу.
Раскрываете руки.
Жест: берите всё. Я не жадная.
Седой кивает:
— Доля поровну. Значит, грузим.
Молодой расплывается в улыбке:
— Да мы тут озолотиться можем!
Щуплый уже копается в ящиках с медициной.
Вы оставляете их грузить и уходите в глубь склада.
---
Часть 5: Секретный сейф
Чем дальше вы уходите, тем старше ящики. 2012, 2010, 2008.
В самом конце — стеллажи с маркировкой «Секретно», затянутые плёнкой.
Вы снимаете плёнку.
Ящики с биологической защитой. Контейнеры с красными крестами.
И в углу — металлический сейф, прикованный цепью.
Рядом — папка. «Инструкция по эксплуатации».
Вы открываете.
«В сейфе №7 хранятся: ампулы с сывороткой "Протектор-7" (экспериментальная, 5 шт.), противорадиационный комплекс усиленного действия (3 дозы), ключи-активаторы от запасного командного пункта (2 шт.)».
Ключи-активаторы.
На последней странице карандашом: 13-08-1991.
Вы вводите код.
Сейф открывается.
Внутри:
— Пять ампул с мутной жидкостью.
— Три шприц-тюбика.
— Два ключа с электронными чипами.
— Карта. «Схема запасного командного пункта».
Вы забираете всё, кроме ампул. Слишком опасно, неизвестно что это.
Остальное — в карманы.
---
Часть 6: Возвращение
Вы выходите к группе.
Седой смотрит на вас:
— Нашла чего?
Вы пожимаете плечами — кое-что есть.
Он понимает, не лезет.
— Первый рейс готов. Если сейчас выдвинемся, к ночи будем на ВДНХ. Завтра вернёмся за остальным.
Вы киваете.
Группа выходит из бункера. Ящики громоздятся у входа — часть заберут сейчас, часть оставят до следующего раза.
Вы идёте по туннелю. В карманах — ключи, карта, шприцы. Бублик — на месте.
Сзади — шёпот Молодого:
— Ты видел, сколько там? Мы теперь...
— Заткнись, — шипит Седой. — Идём.
Вы идёте.
Впереди — ВДНХ, отдых, новые планы.
А в кармане — ключи к чему-то большему.
---
Конец пятой главы
Спасибо за чтение
Вернуться к книге