Максим Костюхин

Черный крест: Книга первая "Голоса мёртвых"

Глава 1: Голоса

Год 1165 от Рождества Христова. Окрестности Дамаска.

---

Пыль стояла стеной.

Она висела в воздухе — густая, жёлтая, как засохший гной. Сквозь неё солнце казалось не диском, а мутным пятном. Глазом, который смотрит на мир и не может ничего разглядеть. Мир, надо сказать, отвечал взаимностью.

Мальчик шёл босиком. Камни жгли ступни, но он не чувствовал боли. Только тупую, тянущую пустоту в животе. Она была с ним так долго, что стала частью тела. Как рука. Как нога. Как дыхание.

Его звали Илиас. Ему было девять лет.

Он не помнил, как выглядит лицо матери. Только запах. Дым и оливковое масло. И ещё что-то тёплое, что было домом. Дом сгорел. Всё сгорело. Селение, где он родился, стёрли с лица земли люди с крестами на груди и с мечами в руках.

Кресты.

Он помнил их. Не лица. Не голоса. Кресты. Красные. На белых плащах. Как раны. Как метки. Они были везде — на груди, на плечах, на рукоятях мечей. Куда ни посмотри — крест. Как будто сам воздух был распят.

---

Селение умирало долго.

Это было не милосердие. Просто люди с крестами на груди устали. Их было двадцать. Крестьян — сотня. Работа — грязная. Кровь — липкая. Солнце — жаркое. Кто-то из рыцарей потом говорил, что это была «зачистка», и произносил это слово так, будто речь шла о сорняках.

Илиас помнил крики. Помнил, как мать схватила его за руку и потащила куда-то — в темноту, в подпол, в тесноту. Помнил, как она закрыла ему рот ладонью. Ладонь пахла солью. И кровью.

— Молчи, — шептала она. — Молчи, сынок. Что бы ни было. Молчи.

Он молчал. Даже когда услышал, как ломается дверь. Даже когда услышал, как отец кричит — коротко, оборванно. Даже когда услышал, как мать встаёт. Как она идёт наверх. Как говорит:

— Не трогайте его. Он ещё ребёнок.

Голос у неё был спокойный. Так спокойно говорят с бешеной собакой. Или с человеком, который может убить.

А потом — тишина. Долгая. Густая. Как пыль.

---

Но перед этим — было другое.

За час до того, как мать спрятала его в подполе, он видел их. Вблизи. Впервые.

Они вошли в дом. Трое. Один — высокий, с бородой, с лицом, как камень. Второй — толстый, с красными щеками, с усмешкой. Третий — молодой. Почти мальчик. С гладким лицом. С гнилыми зубами. С крестом на груди.

Молодой наклонился над ним. Улыбнулся. Крест — прямо перед глазами Илиаса. Красный. На белом. Так близко, что можно коснуться. Попробовать на вкус. Понюхать.

Илиас не коснулся. Он замер. Как кролик перед змеёй. Как птица перед ястребом. Как всё живое перед тем, что сильнее.

Рыцарь засмеялся. Потому что увидел этот страх. И ему понравилось. Он протянул руку. Коснулся волос мальчика. Погладил. Как собаку. Как вещь.

— Смотри, какой светленький, — сказал он своим. — Прямо ангел. Жалко убивать. Может, заберём? Продадим кому-нибудь. За хорошие деньги.

— Не надо, — сказал толстый. — Хлопот много. Дорога долгая. Убей и пойдём.

Молодой вздохнул. Как будто ему было жаль. Как будто он не хотел. Но должен. Потому что так надо. Потому что так велят. Потому что крест на груди — это не просто украшение.

Он отпустил волосы Илиаса. Выпрямился. Пошёл к двери. На пороге обернулся. Улыбнулся снова. Гнилые зубы — как тёмные дыры в черепе.

— Живи пока, ангел, — сказал он. — Может, ещё встретимся.

Илиас не ответил. Не мог. Горло сжалось. Как в тисках. Как в петле. Как в подполе.

Он запомнил это лицо. Гнилые зубы. Гладкую кожу. Крест. Всё. Навсегда. Как клеймо. Как печать. Как обещание.

---

Мать уходила долго.

Она стояла в дверях. Смотрела на него. В последний раз. В её глазах было что-то — не страх. Гордость. И боль. И крест. Один из рыцарей вошёл в дом. И над её плечом — блеснул красный крест.

Она не сказала ни слова. Только смотрела. Как будто хотела запомнить его лицо. Как будто знала: это — конец. И это — начало.

Потом повернулась. Ушла. Наверх. К ним. К крестам.

Илиас слышал её голос. Спокойный. Ровный. Как будто она говорила о погоде. О урожае. О чём-то обыденном. Не о жизни сына. Не о смерти.

— Не трогайте его. Он — ребёнок.

А потом — тишина. Долгая. Густая. Как пыль. Как кровь. Как всё, что осталось от дома.

---

Он выполз из подпола.

Дом был разрушен. Стены обрушились. Крыша провалилась. В воздухе висел запах гари и смерти. И ещё чего-то. Сладковатого. Тошнотворного.

Он нашёл их — отца и мать — на полу, среди обломков. Они лежали рядом. Руки отца были раскинуты. Рука матери — протянута к нему. К подполу. К сыну.

А над ними — на стене — остался след. Крест. Нарисованный кровью. Или — выжженный. Как клеймо. Как память. Как обещание.

Илиас смотрел на него. Долго. И чувствовал: страх никуда не ушёл. Он остался. Там же. Где сердце. Где онемело. Где сгорело.

Но под страхом — что-то другое. Тёмное. Горячее. Злое. Оно не имело имени. Пока. Но однажды — будет.

---

Голоса пришли ночью.

Сначала — один. Женский. Тихий. Знакомый.

Илиас...

Он вздрогнул. Это был голос матери. Но не такой, как раньше. Не тёплый. Не живой. Пустой. Как эхо в колодце.

Илиас... где ты...

Он хотел ответить. Открыл рот. Но звука не вышло. Только хрип.

Холодно... темно... помоги...

Он зажал уши руками. Но голос не исчез. Он был не снаружи. Он был внутри. В черепе. В костях. В крови.

Помоги... помоги... помоги...

Он не плакал. Не мог. Что-то внутри — там, где должно быть сердце, — онемело. Как отмороженное. Или — сгорело. Как дом. Как мать. Как всё.

Он вышел из дома. Пошёл куда глаза глядят. Ноги сами несли его. Как будто кто-то вёл. Как будто кто-то знал дорогу.

---

Он шёл три дня.

Пыль. Камни. Солнце. Голоса. Они не уходили. Днём — тише. Ночью — громче. Как звери, которые боятся света и выходят в темноте. Как священники, которые боятся греха и идут к нему же — но исповедуют его за деньги.

Он не ел. Не пил. Только шёл. Потому что голос — тот, первый, вкрадчивый, — говорил:

Иди. Там будет дом. Там будет безопасно. Иди.

Он не знал, куда идёт. Просто шёл. Ноги сами несли его. Как будто кто-то вёл. Как будто кто-то знал дорогу.

На третий день он увидел монастырь.

Стены из грубого камня. Купола, похожие на чёрные луковицы. Узкие окна, которые смотрели на мир, как слепые глаза. Монастырь стоял на голом плато, продуваемом всеми ветрами. Он был серым. Как пыль. Как пепел. Как смерть.

Мальчик остановился. Ноги подкосились, и он упал на колени. Пыль набилась в рот, скрипела на зубах. Он хотел пить. Он хотел есть. Он хотел умереть. Но голос сказал:

Нет. Ещё нет. Иди.

Ворота открылись.

Из них вышел старик в чёрной рясе. Высокий. Сухой. С лицом, похожим на старую кожу. С глазами, которые никогда не моргали.

И на груди у него — крест.

Илиас замер. Сердце ударило. Один раз. И остановилось. Мальчик смотрел на крест. И не мог отвести взгляд. Красный. На чёрном. Как рана. Как клеймо. Как приговор.

Старик посмотрел на мальчика сверху вниз. Долго. И в его взгляде не было ни жалости, ни интереса. Только холодная оценка. Как смотрят на вещь, которую можно использовать.

— Ещё один, — сказал старик. Голос — скрипучий. — Кровь на руках?

Мальчик не ответил. Он смотрел на крест. И чувствовал: страх. Старый. Знакомый. Тот самый. Из дома. Из подпола. С пола. От матери. Он поднялся из глубины. Как тошнота. Как кровь. Как ненависть.

Но голос — тот, что вёл его, — сказал:

Скажи «нет». Скажи, что ничего не делал. Скажи, что они убили всех. Это — правда. Это — то, что он хочет услышать.

— Нет, — прошептал мальчик. — Они убили всех. Я ничего не делал.

Старик усмехнулся. У него не было нескольких зубов, и улыбка вышла жуткой. Как трещина в черепе. Как разбитая икона.

— Все так говорят. Иди за мной.

Он повернулся и пошёл. Илиас — за ним. Медленно. Через силу. Потому что каждый шаг — ближе к кресту. К тому, что на груди старика. К тому, что ждёт внутри. В храме. В алтаре. В молитвах.

Он вошёл. Внутри монастыря было темно. И холодно. И тихо. Так тихо, что голоса — голоса мёртвых — стали громче. Они шептали из стен. Из пола. Из-под алтаря.

Он — один из них, — шептали они. — Он носит крест. Он — враг. Он — враг. Он — враг.

Илиас сжал кулаки. Медленно. Незаметно. Как учился. Как будет учиться. Всю жизнь.

---

Его накормили.

Дали воды — целый кувшин. Он выпил его залпом, чувствуя, как жизнь возвращается в тело. Как тепло растекается по жилам. Потом его отмыли. Вода была холодной, а тряпка, которой его тёрли, — жёсткой, как наждак. Он стоял голый в пустой келье, и монах, который его мыл, не смотрел ему в глаза.

Монах вообще никому не смотрел в глаза. Потом Илиас узнал почему. У монаха были глаза, как у варёной рыбы, и он был слеп на левый глаз. Но это не мешало ему находить рот мальчика кулаком. Просто так. Для профилактики.

Когда грязь сошла, оказалось, что мальчик светловолосый — редкое для этих мест. И глаза у него серые, как олово. Худой. С острыми ключицами. С длинными пальцами. На левой лопатке — родимое пятно, похожее на паука.

Он не знал, что это знак. И никто ему не сказал. Потому что никто не знал. А те, кто знал, — молчали. Из милосердия. Или из страха.

Его одели в грубую холщовую рубаху. Дали сандалии. Отвели в общую комнату, где спали другие мальчики. Их было семеро. Все — сироты. Все — привезены сюда из разных мест. Из разных разорённых деревень. Война шла уже третий год. И она собирала свою жатву.

---

Первая ночь.

Илиас лёг на соломенную подстилку в углу. Закрыл глаза. Попытался уснуть. Но голоса не дали.

Они всегда приходили ночью. Сначала — шёпот. Едва различимый. Как шорох мыши под полом. Потом — отчётливее. Слова. Обрывки фраз.

Холодно... темно... где я... помоги...

Он зажал уши руками. Но это не помогало. Голоса звучали не снаружи. А внутри. В черепе. В костях. В крови.

В ту первую ночь в монастыре он услышал голос, который отличался от других. Он был громче. Отчётливее. И он сказал:

Ты не один.

Илиас открыл глаза.

В темноте комнаты он увидел мальчика. Тот сидел на своей подстилке, подтянув колени к груди. И смотрел прямо на него. У него были тёмные волосы. Смуглая кожа. И глаза, как угли — чёрные, глубокие, с блеском, который не отражал свет, а поглощал его. Он был старше Илиаса — может, на год или два. Худой. Но жилистый. Как бродячий пёс. На щеке — тонкий белый шрам, похожий на молнию.

— Ты тоже слышишь? — прошептал мальчик.

Илиас замер. Сердце ударило в рёбра. Как кулак в дверь.

— Что слышу?

— Голоса. — Мальчик улыбнулся. Улыбка была странной. Не детской. Слишком спокойной. Как у человека, который уже видел всё. И не впечатлился. — Не притворяйся. Я вижу. У тебя лицо, как у человека, который слушает.

Илиас сглотнул. В горле было сухо.

— Кто ты?

— Дауд. — Мальчик подполз ближе. Бесшумно. Как кошка. — Меня привезли три месяца назад. Из-под Антиохии. Мою семью убили. — Он сказал это так буднично, будто рассказывал, что ел на ужин. Хотя на ужин здесь давали похлёбку из брюквы. И ту — без соли. — А ты?

— Илиас. Из-под Дамаска. — Он помолчал. — Тоже убили.

— Кто?

Илиас замер. Вопрос был простой. Но ответ — нет. Потому что ответ — кресты. Красные. На белом. Везде.

— Люди... — сказал он наконец. — С крестами.

Дауд кивнул. Медленно. Как будто понял что-то. Что-то, что не нужно объяснять.

— Ага, — сказал он. — Эти. Я их видел. Под Антиохией. Они пришли ночью. У отца на груди был такой же. Только свой. Нательный. Они сорвали его. И растоптали. А потом — убили. Всех. — Он помолчал. — Я запомнил. Кресты. И лица. Все лица. Когда-нибудь — найду.

Илиас посмотрел на него. Долго. Потом — протянул руку. Дауд взял. Ладонь была холодной. Как камень. Как могила. Как будущее.

— Значит, мы братья, — сказал Дауд. — По крови, которой нет. По смерти, которая есть. И по крестам, которые запомнили.

Он помолчал. Потом добавил:

— А если настоятель узнает — нас обоих сожгут. Так что будем гореть вместе. Веселее.

Илиас посмотрел на него. И — впервые за три дня — улыбнулся. Слабо. Криво. Но — улыбнулся.

---

Утро.

На следующее утро их разбудил колокол.

Звук был мерзкий. Как будто кто-то бил по пустому ведру. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Колокол в монастыре Святого Симеона был треснувший. И звонил так, будто сам страдал от этого.

Илиас открыл глаза. Голоса — притихли. Как будто испугались света. Он сел на подстилке. Посмотрел на Дауда. Тот уже встал. Умывался. Быстро. Ловко. Как солдат.

— Вставай, — сказал Дауд. — Настоятель не любит, когда опаздывают. Он тогда читает проповедь. Два часа. Про ад. И про то, что мы все туда попадём.

— А мы попадём?

— Обязательно. — Дауд плеснул воды в лицо. — Но не сегодня. Сегодня — завтрак. Каша. Без соли. Как в аду. Только там, говорят, хотя бы тепло.

— Кто он?

— Отец Герман. — Дауд сплюнул. — Сухой, как палка. Злой, как пёс. Но не бьёт. Пока.

— А если?

— Если — бьёт. — Дауд посмотрел на него. Серьёзно. — Но ты не бойся. Я рядом.

— Я не боюсь.

— Врёшь.

— Вру, — согласился Илиас.

Дауд усмехнулся. И протянул ему руку. Илиас взял. Встал.

---

Двор.

Монастырь просыпался. Монахи шли к храму. Молча. Опустив головы. Как тени. Как мертвецы. Которые ещё не знают, что они мертвецы. Мальчики — за ними. Строем. Как солдаты. Только без оружия. И без надежды.

Илиас шёл рядом с Даудом. Чувствовал его плечо. Тёплое. Живое. И это было... странно. Хорошо. Как будто что-то внутри — там, где было онемевшее, — начало оттаивать. Медленно. Болезненно. Как отмороженные пальцы в тепле.

Отец Герман стоял у входа в храм. Смотрел на них. Долго. Пристально. На Илиасе его взгляд задержался. Чуть дольше, чем на других. И на кресте — на груди настоятеля — тоже. Потому что Илиас смотрел туда. Не мог не смотреть.

— Новый, — сказал он. Голос — ровный. Без эмоций. Как у человека, который давно перестал быть человеком. — Как зовут?

— Илиас.

— Илиас. — Настоятель повторил имя. Как будто пробовал на вкус. Как будто решал — выплюнуть или проглотить. — Откуда?

— Из-под Дамаска.

— Родители?

— Мертвы.

— Как?

— Убили.

— Кто?

Илиас молчал. Секунду. Две. Три. Потом — поднял глаза. Посмотрел прямо на крест. Потом — на настоятеля. И сказал — тихо. Ровно. Без страха:

— Люди с крестами.

Отец Герман молчал. Долго. Илиас видел: что-то дрогнуло в его лице. Что-то мелкое. Незаметное. Страх? Гнев? Что-то другое?

— Здесь нет крестов, — сказал он наконец. — Здесь есть только Бог. И послушание. Запомни это.

Он повернулся и вошёл в храм.

Врёшь, — подумал Илиас. — Здесь кресты везде. На стенах. На дверях. На тебе. Ты — один из них. Ты — такой же.

Он сжал кулаки. Сильнее. До боли. До крови. И вошёл в храм.

Он боится тебя, — прошептал голос. Тот самый. Вкрадчивый.

Илиас вздрогнул. Посмотрел по сторонам. Но никто не смотрел на него. Только Дауд. И в его глазах — понимание.

— Что? — спросил Дауд.

— Ничего. — Илиас покачал головой. — Пойдём.

Они вошли в храм. В темноту. В холод. В тишину. Но голоса — голоса не замолчали. Они ждали. Внутри. В глубине. В крови.

Ты наш, — шептали они. — Ты всегда был нашим.

Илиас закрыл глаза. И — впервые — не испугался. Потому что рядом был кто-то. Живой. Кто-то, кто слышал то же, что и он. Кто-то, кто улыбался в темноте. Кто-то, кто ненавидел — так же.

Он не знал, что это — начало. И что конец будет страшнее, чем он может себе представить.

Но это будет потом. А пока — был храм. И холод. И голоса. И мальчик с чёрными глазами, который держал его за руку.

И крест — на груди настоятеля. Красный. На чёрном.

Запомни, — сказал голос. — Запомни всё. Однажды — они заплатят.

Илиас улыбнулся. Впервые — по-настоящему. Впервые — своей улыбкой. Той, которую никто не видел. Пока.

Глава 2: Братья по кресту

Год 1168 от Рождества Христова. Монастырь Святого Симеона. Три года спустя.

---

Монастырь Святого Симеона стоял на голом плато, продуваемом всеми ветрами. Летом здесь было невыносимо жарко. Зимой — холодно, как в склепе. Весной и осенью — просто мерзко. Как в аду, который ещё не решил, чем ему быть.

Монахи вставали до рассвета. Молились. Работали. Ели скудно. И снова молились. Детей учили читать, писать, считать и — главное — подчиняться. Настоятель, отец Герман, был высоким, сухим стариком с лицом, похожим на старую кожу, и глазами, которые никогда не моргали. Он не бил детей — он делал хуже. Он смотрел на них так, будто они были грязью под его ногами. И от этого взгляда хотелось сжаться. Исчезнуть. Перестать существовать.

Илиас и Дауд спали рядом. Ели из одной миски. Делили воду, хлеб и тишину. Они были неразлучны, как тень и её хозяин. Хотя никто не мог сказать, кто из них тень.

---

Часть 1: Быт

Распорядок был прост. И убийственен.

До рассвета — колокол. Треснувший. Мерзкий. Как будто кто-то бил по пустому ведру. Мальчики вставали. Умывались холодной водой из общего корыта. Вода была серой. Как всё здесь. Как жизнь.

На рассвете — молитва. Два часа. На коленях. На каменном полу. Колени — в кровь. Спина — прямая. Голова — опущена. Не дай Бог — поднять глаза. Не дай Бог — заснуть. Слепой монах — тот самый, с варёным глазом, — ходил между рядами. С палкой. Бил по спине. По затылку. По чему попало. Просто так. Для профилактики.

После молитвы — завтрак. Похлёбка из брюквы. Без соли. Без вкуса. Без смысла. Хлеб — чёрствый. Как камень. Как сердце настоятеля. Мальчики ели молча. Быстро. Потому что если не съешь — отберут. Если съешь — всё равно отберут. Просто позже.

Днём — работа. Таскали камни. Чинили стены. Копали землю. Летом — под солнцем. Зимой — на ветру. Руки — в мозолях. Спины — в синяках. Никто не жаловался. Потому что жаловаться — значит, привлекать внимание. А внимание здесь — хуже смерти.

Вечером — снова молитва. Два часа. Снова на коленях. Снова на камнях. Снова — в кровь.

Ночью — сон. Три-четыре часа. Если повезёт. Если нет — голоса. Крики. Шёпот. Те, кто умер. Те, кто не ушёл. Те, кто ждал.

---

Наказания.

Они были разными. Как блюда в аду. Каждое — на свой вкус. Каждое — по-своему изысканно.

За опоздание — стоять на коленях на горохе. Час. Два. Три. Пока не потеряешь сознание. Потом — очнёшься. И снова — на колени.

За разговор — выпороть. Розгами. По спине. По ягодицам. По чему попало. Слепой монах делал это с удовольствием. Как будто исполнял святой долг. Как будто спасал душу. Себе. Не мальчику.

За смех — выпороть дважды. Потому что смех — это грех. Особенно в монастыре. Особенно у детей. Особенно — если смеёшься искренне. Смех — это радость. А радость — запрещена. Потому что радость — от дьявола. Потому что Бог — страдал. И мы — должны.

За взгляд — выпороть. А потом — поставить в угол. На колени. На соль. Чтобы запомнил. Чтобы боль осталась в памяти. Чтобы не смотрел куда не надо.

Илиас смотрел. Всегда. Куда не надо. На кресты. На настоятеля. На монахов. На всё, что было запретно. Он получал. Много. Часто. С удовольствием — их удовольствием. Со злостью — своей.

Дауд получал больше. Потому что защищал Илиаса. Потому что вставал между ним и палкой. Потому что смотрел так, что даже слепой монах отводил глаз.

Они оба молчали. Терпели. Запоминали.

---

Однажды — зимой.

Было холодно. Так холодно, что вода в корыте замёрзла. Так холодно, что пальцы не гнулись. Так холодно, что даже голоса молчали. Замёрзли. Как всё остальное.

Мальчики стояли на молитве. Два часа. На коленях. На камнях. Колени — в кровь. Кровь — замерзала. К камням. Намертво.

Один мальчик — маленький. Худой. Лет семи. Слабый. Он упал. Просто упал. Лицом вниз. На камень. Кровь — из носа. Из губы. Из всего, что могло кровоточить.

Слепой монах подошёл. Посмотрел. Потом — ударил. Ногой. По рёбрам. Раз. Два. Три. Мальчик не двигался. Не кричал. Не плакал. Просто лежал. Как сломанная кукла.

— Встань, — сказал слепой. — Встань, или я тебя подниму.

Мальчик не встал. Не мог. Или — не хотел. Может, он уже был там. Где тепло. Где нет боли. Где нет крестов.

Слепой ударил снова. Сильнее. По голове. Каблуком. Тяжёлым. Как камень. Как всё здесь.

Мальчик затих. Окончательно.

— Уберите, — сказал слепой. Спокойно. Как будто просил убрать мусор. — И продолжайте.

Никто не сказал ни слова. Никто не заплакал. Никто не посмотрел. Все продолжали молиться. Как будто ничего не случилось. Как будто мальчика никогда не было. Как будто он — просто мусор. Который убрали.

Илиас видел это. Всё. Каждую секунду. Каждый удар. Каждую каплю крови. На камнях. На полу. На его памяти.

Он сжал кулаки. До боли. До крови. До ненависти.

Дауд сжал его руку. Молча. Сильно. Так, что кровь остановилась. Так, что боль ушла. Так, что ненависть — осталась.

— Потом, — прошептал Дауд. — Мы запомним. Мы всех запомним.

Илиас кивнул. Не разжимая кулаков.

---

Часть 2: Дружба

Но были и другие дни.

Дни, когда солнце светило. Дни, когда ветер был тёплым. Дни, когда даже в этом аду было что-то — похожее на жизнь.

Они сидели на стене. Вечером. После молитвы. Перед сном. Смотрели на закат. На звёзды. На мир, который был где-то там. За стенами. За крестами. За ненавистью.

— Ты видел море? — спрашивал Дауд.

— Нет.

— Я видел. Один раз. С отцом. До того. — Он смотрел на горизонт. Долго. — Оно большое. Больше всего. Больше неба. Больше гор. И оно — живое. Дышит. Как зверь. Как что-то, что может тебя сожрать. Или — спасти.

— Спасти?

— Если уплыть далеко — можно найти другой берег. Где нет крестов. Где нет монахов. Где нет боли.

Илиас молчал. Смотрел на звёзды. Потом — на Дауда.

— Мы уплывём?

— Обязательно. — Дауд улыбнулся. Своей улыбкой — яркой. Живой. Как огонь. — Ты и я. На корабле. С парусами. Как у крестоносцев. Только без крестов. И без них.

— А куда мы поплывём?

— Не знаю. Куда-нибудь. Где тепло. Где есть еда. Где никто не бьёт. Где можно смеяться.

Илиас смотрел на него. Долго. Потом — улыбнулся. Слабо. Криво. Но — по-настоящему.

— Хорошо, — сказал он. — Поплывём.

Дауд хлопнул его по плечу. Сильно. Так, что заныло. Так, что стало тепло.

— Только сначала — найдём тех. Кто убил твоих. И моих.

— Найдём.

— И убьём.

— Убьём.

Они сидели на стене. Смотрели на звёзды. Молчали. Но это было хорошее молчание. Тёплое. Как хлеб. Как жизнь. Как то, что они делили. Всё. Всегда.

---

Однажды — весной.

Было тепло. Впервые за долгое время. Даже голоса — притихли. Как будто тоже грелись на солнце. Как будто у них тоже была надежда.

Мальчики работали во дворе. Таскали камни. Чинили стену. Обычное дело.

Дауд поднял камень. Большой. Тяжёлый. Как всё здесь. И — поскользнулся. Упал. Камень — на ногу. Хруст. Крик. Кровь.

Монахи подбежали. Не к нему. К камню. Проверить, не треснул ли. Потому что камень — важнее. Камень — для стены. Стена — для Бога. А мальчик — для чего? Для работы. Для молитвы. Для смерти.

— Встань, — сказал слепой. — Встань, или я тебя подниму.

Дауд попытался встать. Не смог. Нога — не держала. Кость — сломана. Или — треснула. Всё равно больно. Всё равно — конец.

Слепой поднял палку. Замахнулся.

Илиас шагнул вперёд. Между ними. Между палкой и Даудом. Между болью и братом.

— Не надо, — сказал он. Тихо. Ровно. Без страха.

Слепой остановился. Повернул голову. Посмотрел на него. Одним глазом. Варёным. Как у рыбы. Как у всех здесь. Как у всех, кто уже умер. Но ещё не понял этого.

— Что ты сказал?

— Не надо, — повторил Илиас. — Он не виноват. Камень был скользкий. Я видел.

Слепой молчал. Долго. Смотрел на него. Варёным глазом. Смотрел так, как смотрят на что-то непонятное. Что-то опасное. Что-то, что лучше убить сразу. Пока не выросло.

— Ты — новый, — сказал он наконец. — Светленький. Который смотрит на кресты. Которого настоятель не любит.

— Да.

— Ты знаешь, что будет, если я скажу настоятелю?

— Знаю.

— И всё равно — встал между?

— Да.

Слепой усмехнулся. Криво. Как треснувший колокол. Как разбитая икона. Как всё здесь.

— Храбрый, — сказал он. — Или — глупый. Обычно это одно и то же. — Он опустил палку. — Забирай своего брата. И запомни: доброта здесь — слабость. А слабость — смерть. Может, не сегодня. Но обязательно. Потом.

Он ушёл. Медленно. Как будто давал время подумать. Или — как будто ему было всё равно. Как будто он уже видел это сотни раз. И знал, чем **кончится.

Илиас поднял Дауда. Взял на плечо. Понесёл. Тяжело. Больного. Сломанного. Но — своего. Только своего.

— Ты дурак, — прошептал Дауд. — Он мог тебя убить.

— Мог, — согласился Илиас. — Но не убил.

— Почему?

— Потому что я — светленький. Которого не любит настоятель. Помнишь? Он боится меня. Они все боятся. Даже слепые.

Дауд усмехнулся. Слабо. Болью. Но — усмехнулся.

— Тогда мы непобедимы.

— Тогда мы — братья.

— Братья.

---

Часть 3: Кресты

Они были везде.

На стенах храма. На дверях келий. На груди монахов. На алтаре. На колоколе. На каждом шагу. Каждый вдох. Каждый взгляд.

Илиас видел их всегда. И всегда — замирал. На секунду. На две. Как зверь, который чует опасность. Как птица, которая видит тень ястреба.

Монахи замечали это. И не понимали. Думали — благочестие. Или — страх Божий. Отец Герман смотрел дольше других. И молчал. Но в его глазах — что-то было. Что-то тёмное. Что-то знакомое.

Однажды — летом — Илиас коснулся креста.

Это было случайно. Он нёс воду в храм. Споткнулся. Упал. Рука легла на стену. На крест. Вырезанный в камне.

И почувствовал — боль. Ожог. Холод. Что-то чужое. Враждебное. Злое.

Он отдёрнул руку. Посмотрел на ладонь. Красная. Как от огня. Как от клейма.

И понял: кресты — не просто символ. Они — оружие. Против него. Против таких, как он.

Он посмотрел на стену. На крест. Долго. Пристально. И улыбнулся.

Вы думаете, что можете меня остановить? — подумал он. — Вы ошибаетесь. Я научусь. Я найду способ. И тогда — ваши кресты вас не спасут.

---

Кресты снились ему.

Каждую ночь. Красные. На белом. Как раны. Как метки. Как клейма. Он просыпался в холодном поту. С криком, который не выходил из горла. С ненавистью, которая не имела выхода.

Дауд просыпался рядом. Молча. Смотрел. Ждал.

— Опять?

— Да.

— Что сегодня?

— Крест. На груди. Молодой. С гнилыми зубами. Он смеялся.

Дауд кивал. Он знал этот смех. Он слышал его под Антиохией. Тот же самый. Те же гнилые зубы. Тот же крест.

— Когда-нибудь, — говорил он. — Мы найдём его. И тогда — посмеёмся мы.

Илиас улыбался. В темноте. Своей улыбкой. Той, которую никто не видел. Пока.

---

Часть 4: Библиотека

Библиотека монастыря была маленькой.

Несколько десятков рукописей, свитков, кодексов. Большинство — Писание, жития святых, труды отцов Церкви. Но в дальнем углу, за шкафом, который никто не двигал десятилетиями, Илиас обнаружил нишу. В ней лежали свитки. Старые, пожелтевшие, с текстом на греческом и арамейском. Он не всё понимал. Но некоторые слова знал. И эти слова заставили его сердце замереть.

Некромантия. Смерть. Возвращение. Кровь. Жертва. Власть.

Он читал ночами, при свече, пряча свитки под подстилкой. Он читал о том, как говорить с мёртвыми. Как вызывать их. Как подчинять. Он читал о ритуалах, которые требовали крови. Своей или чужой. О словах, которые открывали двери между мирами. О том, что смерть — не конец. А начало. И что тот, кто владеет смертью, владеет всем.

Голоса в его голове стали громче. Они узнали его. Они потянулись к нему.

Ты наш, — шептали они. — Ты всегда был нашим.

Он не боялся. Он слушал. И учился.

---

Первая крыса.

Когда все спали, Илиас уходил в подвал. Туда, где хранились старые бочки. И где никогда не ступала нога монаха. Там он тренировался. Не с мечом — с собственной волей. Он учился концентрироваться. Отключать чувства. Входить в транс. Он учился слышать мёртвых не как шум, а как слова. Он учился говорить с ними.

Он поймал крысу. В подвале. Большую. Серую. Жирную. Она пищала. Кусалась. Боролась. Как все здесь. Как он сам.

Он убил её быстро. Без мучений. Ножом. Костяным. Сделанным из ребра собаки. Найденной мёртвой за стенами монастыря.

Кровь — на пол. Слова — на арамейском. Древние. Забытые. Мёртвые.

Крыса лежала перед ним. Мёртвая. Маленькая. Серая.

Он положил руки. Закрыл глаза. Сосредоточился.

Встань.

Тишина. Только ветер. Только свеча. Только голоса — хор, который ждал.

Встань.

Крыса дрогнула. Один раз. Второй.

Встань!

Лапа дёрнулась. Судорога. Мышцы напряглись. Глаза — открылись. Пустые. Мёртвые. Но — живые.

Она встала. Криво. Неуклюже. Как марионетка. На нитях. Которые рвутся.

Илиас смотрел. Сердце — колотилось. Кровь — текла из носа. Силы — уходили. Как вода в песок.

Он держал её секунду. Две. Три. Потом — отпустил. Крыса упала. Замерла. Окончательно.

Он вытер кровь. Улыбнулся. Слабо. Но — по-настоящему.

Я могу. — подумал он. — Я могу.

И голоса — хор — ответили:

Да. Можешь. И будешь. Однажды — все они будут стоять перед тобой. Мёртвые. Но — живые. И ты — будешь решать. Кто останется. А кто — уйдёт.

Илиас закрыл глаза. И впервые — не испугался. Темноты. Голосов. Себя.

Потому что понял: это — не проклятие. Это — оружие. И он — научится им пользоваться.

---

Дауд знал.

Он знал, что Илиас уходит по ночам. Знал, что возвращается бледным. С кровью на губах. С чем-то тёмным в глазах.

Он не спрашивал куда. Не спрашивал зачем. Просто однажды сказал:

— Если тебя поймают — я буду рядом.

Илиас кивнул. Больше они об этом не говорили.

Но однажды — ночью — Дауд пошёл за ним. Тихо. Как тень. Как зверь. Как брат, который не может не знать.

Он увидел. Всё. Подвал. Свечу. Крысу. Кровь. Слова. И — как крыса встала. Как она двигалась. Как упала. Как Илиас улыбнулся. Своей улыбкой. Той, которую никто не видел.

Дауд не сказал ни слова. Не выдал себя. Не ушёл. Просто стоял. В темноте. Смотрел. И запоминал.

Потом — вернулся в келью. Лёг. Закрыл глаза. И подумал: «Это* — не проклятие. Это — оружие. И он — мой брат. Значит, это — наше **оружие»*.

Он улыбнулся. В темноте. Своей улыбкой. Той, которую видел только Илиас. Пока.

Глава 3 :Крест и пламя

Год 1174 от Рождества Христова. Монастырь Святого Симеона. Девять лет спустя.

---

Тамплиер приехал на закате.

Илиас был во дворе — таскал камни для стены, которая обвалилась после зимних дождей. Руки в грязи. Спина мокрая от пота. Голоса в голове — тихие, вялые, как мухи перед дождём.

Ему было девятнадцать. Он вырос. Вытянулся. Как жердь. Как дерево, которое росло в тени. Криво. Но — крепко. Серые глаза — холоднее, чем раньше. Светлые волосы — длиннее. Руки — сильнее. Не от работы. От чего-то другого.

Он почувствовал их раньше, чем увидел. Три всадника. На вороных конях. В белых плащах. С красными крестами.

Кресты.

Илиас замер. Камень выпал из рук. Грохнул о землю. Никто не обернулся. Никто не заметил. Только Дауд — рядом, как всегда. Почувствовал. Посмотрел.

— Что? — спросил он тихо.

— Кресты, — сказал Илиас. Голос — ровный. Но руки — дрожали. — Три.

Дауд посмотрел на ворота. Потом — на Илиаса. Потом — снова на ворота.

— Спокойно, — сказал он. — Они не знают.

— Знают или нет — не важно. — Илиас сжал кулаки. — Важно — что они здесь.

---

Тамплиер спешился.

Его звали брат Гуго де Пейен. Не тот Пейен, что основал орден. Другой. Дальний родственник. Или — просто однофамилец. Никто не знал. Никому было не интересно.

Он был высок. Широк в плечах. С лицом, обветренным и жёстким, как старая кожа. Глаза — светло-голубые. Холодные. Как зимнее небо. Как лёд. Как смерть.

На щеке — шрам. От виска до подбородка. Розовый. Свежий. Ещё не зажил.

Он оглядел двор. Медленно. Как хозяин. Как палач. Как человек, который видел всё — и не впечатлился.

Его взгляд остановился на Илиасе.

Илиас почувствовал это. Как удар. Как холод. Как нож. Под ребро. Он поднял глаза. Встретил взгляд. Не отвёл.

Тамплиер смотрел. Долго. Пристально. Изучающе. Как смотрят на зверя. В клетке. Перед тем, как решить — убить или оставить.

Потом — повернулся. Пошёл к настоятелю. Который семенил к нему, кланяясь и улыбаясь. Как пёс, который встречает хозяина.

---

Вечер. Трапезная.

Илиас сидел за столом. Ел похлёбку. Без соли. Как всегда. Дауд — рядом. Молчал. Смотрел в миску. Как будто там было что-то интересное. Как будто там было что-то, кроме бурды.

Брат Гуго вошёл. Медленно. Оглядел трапезную. Монахи — замерли. Ложки — остановились на полпути ко ртам. Все смотрели на него. Как кролики на змею. Как все.

Он прошёл между столами. Не смотрел ни на кого. Только — на Илиаса. Долго. Пристально. Потом — сел напротив. Без приглашения. Как хозяин. Как палач. Как тот, кому плевать на правила.

Молчал. Смотрел. Илиас — ел. Как будто ничего не происходило. Как будто перед ним — не охотник. Не палач. Не смерть.

— Как тебя зовут? — спросил брат Гуго. Голос — ровный. Низкий. Как скрежет камня.

— Илиас.

— Илиас. — Тамплиер повторил имя. Как будто пробовал на вкус. Как будто решал — выплюнуть или проглотить. — Странное имя. Для этих мест.

— Я — странный.

— Вижу. — Брат Гуго наклонился ближе. Глаза — как лёд. Как смерть. Как всё. — Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Давно здесь?

— Девять лет.

— Откуда пришёл?

— Из-под Дамаска.

— Кто родители?

— Мертвы.

— Как?

— Убили.

— Кто?

Илиас замер. Вопрос — простой. Но ответ — нет. Потому что ответ — кресты. Красные. На белом. Везде. Перед ним. На груди тамплиера. Прямо сейчас.

— Люди... — сказал он. Тихо. — С крестами.

Брат Гуго не удивился. Не нахмурился. Не посочувствовал. Просто кивнул. Как будто услышал то, что ожидал. То, что слышал сотни раз. От сотен детей. Из сотен деревень.

— Война, — сказал он. Ровно. — Война забирает всех. У всех есть свои мертвецы.

Он помолчал. Посмотрел на Илиаса. Дольше, чем на Дауда. Дольше, чем на кого-либо в этой комнате. Как будто искал что-то. Что-то, что видел только он.

— Ты слышишь их? — спросил он вдруг. Тихо. Почти ласково.

Илиас замер. Сердце — ударило. Один раз. Два. Три.

— Кого?

— Мёртвых. — Брат Гуго смотрел прямо в глаза. Не отводил взгляд. Не моргал. — Ты слышишь их. Я вижу. По глазам. По лицу. По тому, как ты смотришь на кресты.

— Я не...

— Не ври. — Голос — резкий. Как удар. — Я видел таких, как ты. В Антиохии. В Иерусалиме. В Акре. Они все говорили «нет». Все улыбались. Все лгали. Пока не начинали кричать.

Он откинулся назад. Скрестил руки. Смотрел. Ждал.

Илиас молчал. Секунду. Две. Три. Потом — положил ложку. Медленно. Аккуратно. Как будто это было важно. Как будто это было последнее, что он делает как свободный человек.

— Что тебе нужно? — спросил он. Ровно. Без страха. Без злобы. Просто — вопрос.

Брат Гуго усмехнулся. Криво. Как треснувший колокол. Как разбитая икона. Как всё здесь.

— Мне нужно знать, кто ты. Что ты. Почему ты здесь. Почему Бог допустил, чтобы ты родился. Почему ты не умер вместе с остальными.

— Я не знаю.

— Знаешь. — Брат Гуго наклонился ближе. Ближе, чем нужно. Ближе, чем хотел бы Илиас. — Ты знаешь, что ты — не такой, как все. Ты знаешь, что в тебе — что-то другое. Что-то тёмное. Что-то, что не должно быть. Что-то, что ждёт.

Илиас смотрел на него. Долго. Пристально. Не отводил взгляд. Не моргал. Как он.

— Да, — сказал он. Тихо. — Знаю.

— И ты не боишься?

— Боюсь. — Илиас улыбнулся. Слабо. Криво. Но — по-настоящему. — Но не тебя. Не крестов. Не смерти. Я боюсь только одного.

— Чего?

— Что однажды — я перестану бояться.

Брат Гуго молчал. Долго. Смотрел на него. Как будто впервые видел что-то. Что-то, что не ожидал. Что-то, что его напугало. Или — заинтересовало. Или — и то, и другое.

Потом — откинулся. Медленно. Как будто от чего-то тяжёлого. Как будто от воспоминания.

— Я видел таких, как ты, — сказал он тихо. Не Илиасу. Себе. Как будто признавался. Как будто каялся. — В Антиохии. Двенадцать лет назад. Она была моей женой. Она слышала голоса. Как ты. Она говорила с мёртвыми. Я не верил. Думал — болезнь. Думал — демон. Я привёл её к священнику. Он сказал: «Сжечь». Я сжёг. Сам. Своими руками.

Он замолчал. Смотрел на свои руки. Долго. Как будто видел на них кровь. Которую не смыть. Никогда.

— Она смотрела на меня, — продолжил он. — Когда огонь коснулся её. И не узнавала. Как будто я — чужой. Как будто я — палач. Как будто я — то, чего она боялась.

Он поднял глаза. Посмотрел на Илиаса. Прямо. В глаза.

— Ты — как она. Но хуже. Потому что умнее. Потому что сильнее. Потому что ты не боишься сгореть. Ты боишься только одного — что перестанешь бояться. Я знаю это чувство. Я сам его боялся. Пока не сжёг её.

Он встал. Медленно. Как будто ему было тяжело. Как будто он нёс что-то невидимое. Что-то весом в целый мир.

— Ты будешь молиться сегодня. Всю ночь. Один. В часовне. Я хочу, чтобы ты подумал о том, что я сказал. И о том, что ты скрываешь.

— А если я не буду?

— Тогда — я буду молиться за тебя. С огнём. С железом. С тем, что помогает лучше всего.

Он повернулся. Пошёл к выходу. У двери остановился. Обернулся. Посмотрел на Илиаса в последний раз.

— Знаешь, что самое страшное? — спросил он тихо. — Не ты. Не твои голоса. Не твоя тьма. Самое страшное — что ты не хочешь останавливаться. Что ты идёшь вперёд. Что ты будешь идти. Пока не дойдёшь. До конца. До того места, где уже нельзя вернуться.

Он вышел. Дверь — закрылась. Тихо. Как всегда.

Илиас сидел. Смотрел на миску. На похлёбку. На всё, что осталось.

— Он знает, — прошептал Дауд.

— Знает, — согласился Илиас.

— Что делаем?

— Ждём.

— Чего?

— Ночи.

---

Ночь.

Илиас не спал. Лежал на подстилке. Смотрел в потолок. Слушал.

Голоса — громче, чем обычно. Тревожные. Злые. Ждут.

Он видит тебя, — шептали они. — Он знает. Беги. Беги. Беги.

Илиас не двигался. Ждал.

Дауд рядом. Тоже не спал. Дышал ровно. Но Илиас знал: он слышит. Он всегда слышит.

— Что делаем? — спросил Дауд. Тихо. Почти беззвучно.

— Ждём.

— Чего?

— Их.

---

Они пришли в полночь.

Дверь распахнулась. Без стука. Без предупреждения. Пятеро монахов. С факелами. С верёвками. С лицами, которые не выражали ничего. Кроме ненависти.

Отец Герман стоял в дверях. С крестом в руке. Крест дрожал. Или — рука.

— Взять его, — сказал настоятель. Голос — ровный. Как приговор.

Монахи бросились к Илиасу. Схватили за руки. За ноги. Потащили.

Дауд вскочил. Кулаки — сжаты. Глаза — огонь.

— Стойте! — закричал он. — Не трогайте его!

Один монах — тот самый, слепой на левый глаз — ударил Дауда в живот. Под ребро. Кулаком. Тяжёлым. Как камень.

Дауд согнулся. Задохнулся. Упал на колени.

— Ещё раз откроешь рот — откроем глотку, — сказал слепой. Спокойно. Как будто предлагал чаю.

Илиаса выволокли из кельи. Потащили по коридору. По ступеням. Вниз. В темноту. В подвал.

Он не сопротивлялся. Знал: бесполезно. Пока — бесполезно.

Но запоминал. Каждое лицо. Каждую руку. Каждый крест.

---

Темница.

Сырость. Холод. Запах крови и мочи. Крысы. Которых никто не ловил. Потому что здесь им было раздолье.

Илиаса приковали к стене. Руки — над головой. Ноги — в колодках. Он висел. Как распятый. Как Христос. Только без креста.

Монахи окружили его. С факелами. С молитвами. С лицами, которые не выражали ничего.

Отец Герман стоял ближе всех. Крест — в руке. Белый. Деревянный. Гладкий. Отполированный пальцами.

— Изыди, — начал он. Голос — дрожащий. Но твёрдый. — Изыди, демон. Изыди из отрока сего...

Илиас слушал. Молча. Смотрел на крест. Красный. На белом. Как тогда. Как в доме. Как в подполе. Как на стене.

Голоса закричали. Все сразу. Хор. Тысячи. Миллионы. Те, кто умер. Те, кто ждал. Те, кто знал: это — не конец.

Не слушай их. Они — ничто. Ты — наш. Ты — сильнее. Встань. Встань. ВСТАНЬ.

Илиас закрыл глаза. Кровь — из носа. Тёплая. Липкая. Знакомая.

— ...силою Господа нашего Иисуса Христа...

Монахи молились. Громче. Быстрее. Яростнее. Как будто верили, что слова что-то изменят.

Илиас открыл глаза. Посмотрел на отца Германа. Долго. Пристально.

И — улыбнулся.

Не своей улыбкой. Той, которую никто не видел. Другой. Широкой. Спокойной. Пустой.

— Ты думаешь, я — демон? — спросил он. Тихо. Почти ласково.

Отец Герман отшатнулся. Крест — выпал из руки. Стукнул о пол. Покатился.

— Он смеётся, — прошептал настоятель. — Он смеётся!

— Я не смеюсь, — сказал Илиас. — Я спрашиваю. Вы пришли изгнать демона. Но демон — это то, что внутри. А внутри — я. Только я. И они. — Он кивнул на стены. На пол. На потолок. — Те, кого вы убили. Те, кого вы забыли. Они здесь. Всегда. Слушают. Ждут.

Монахи замерли. Факелы — дрожали. Тени — плясали на стенах. Как живые.

— Что ты такое? — спросил отец Герман. Голос — шёпот. Страх. Настоящий. Наконец-то.

Илиас посмотрел на него. Долго. Потом — на крест, который лежал на полу. Белый. Деревянный. Гладкий.

— Я — то, что вы сделали, — сказал он. — Ты. Твои монахи. Твои кресты. Твоя вера. Всё это. Я — ответ.

---

Дверь распахнулась с грохотом.

Дауд стоял на пороге. В руке — нож. В глазах — огонь. Ярость. Та, что копил девять лет. Та, что ждала.

— Отпустите его, — сказал он. Тихо. Спокойно. Так, что стало ясно: он не просит.

Монахи обернулись. Слепой — шагнул вперёд. Рот — открыт. Что-то сказать. Что-то важное. Что-то про Бога. Про ад. Про послушание.

Не успел.

Нож вошёл ему в живот. Быстро. Без замаха. До рукояти. Дауд выдернул лезвие. Кровь — брызнула на стены. На факелы. На лица.

Слепой упал. Захрипел. Затих.

Суета. Крики. Топот. Монахи бросились к выходу. Но Дауд — уже рядом с Илиасом. Режет верёвки. Срывает кандалы.

Илиас смотрит на его руки. В крови. В чужой крови. На нож. На то, что Дауд сделал. Ради него.

— Ты убил его, — говорит Илиас. Тихо. — Из-за меня.

Дауд не отвечает. Только сжимает его руку. Сильнее. Так, что больно. Так, что ясно: «Я бы убил тысячу. Ради тебя.»

Илиас закрывает глаза. И думает: «Я не стою этого. Но я приму. Потому что он — мой брат.»

— Вставай, — шипит Дауд. — Вставай, или мы умрём здесь.

Илиас встал. Ноги — не держали. Но встал. Потому что надо. Потому что Дауд — рядом. Потому что они — братья.

Они выбежали из темницы. Вдвоём. В темноте. По коридорам, которые знали наизусть. За ними — крики. Топот. Свет факелов.

Они не стали выходить во двор. Там — ждали. Монахи. С кольями. С ножами. С братом Гуго. С мечом.

Дауд толкнул дверь в стене. Потайную. Ту, что вела к старому колодцу. За колодцем — лаз. Узкий. Тёмный. Ведёт за стены. В пустыню.

Они знали его. С детства. На случай. Если придётся бежать. Если придётся умереть. Если придётся — выжить.

Они пролезли. В темноте. В тесноте. В страхе. Камни — впивались в ладони. Колени — в кровь. Но они — ползли. Потому что это — единственный путь.

За ними — крики. Погоня. Но они — уже за стенами.

---

Пустыня.

Ночь. Холод. Звёзды. Как будто кто-то рассыпал соль на чёрный шёлк. Красиво. Если бы не было так страшно.

Они бежали. По песку. По камням. По чему-то, что резало ноги. Босиком. Без воды. Без оружия. Без ничего.

Дауд — впереди. Илиас — за ним. Ноги — вязли. Дыхание — рвалось. Сердце — колотилось. Как птица в клетке. Как всё.

Потом Илиас упал.

Просто — упал. Лицом в песок. Ноги — отказали. Силы — кончились. Голоса — замолчали. Как будто ждали. Как будто смотрели.

Дауд обернулся. Подбежал. Схватил за руку.

— Вставай!

— Не могу...

— Можешь!

— Не могу. Брось меня.

— Нет.

Дауд взвалил его на плечи. Тяжело. Больно. Но — взвалил. И пошёл. Шаг за шагом. Ноги — вязли в песке. Дыхание — рвалось. Но он шёл. Потому что брат. Потому что обещал. Потому что — братья.

— Брось меня, — прошептал Илиас. — Они убьют тебя.

— Пусть убьют.

— Ты умрёшь.

— Мы умрём вместе. — Дауд сделал ещё шаг. Ещё один. — Как обещали. Помнишь? В монастыре. На стене. «Будем гореть вместе. Веселее».

Илиас закрыл глаза. Слёзы — нет. Он разучился плакать. Давно. Но что-то внутри — сжалось. Больно. Тепло. Как тогда. На стене. Когда они смотрели на звёзды. И мечтали о море.

— Помню, — сказал он.

— Тогда — держись. Мы ещё поплывём. На корабле. С парусами. Как у крестоносцев. Только без крестов.

— И без них.

---

Топот.

Копыта. Крики. Свет факелов. Погоня. Они не отстали. Они — догоняли.

Дауд обернулся. Монахи. Пятеро. На конях. С кольями. С ножами. С ненавистью. И — брат Гуго. Впереди. С мечом. С лицом без эмоций.

Дауд опустил Илиаса на песок. Медленно. Осторожно. Как что-то ценное. Как брата.

Встал между ними. Нож — в руке. Тот самый. Ещё в крови. Ещё тёплый.

— Не подходи, — сказал он. Тихо. Спокойно. Так, что стало ясно: он убьёт. Ещё раз. И ещё. Сколько сможет.

Брат Гуго остановил коня. Посмотрел на Дауда. Долго. Пристально.

— Ты — не воин, — сказал он. — Ты — мальчик. Который играет в войну.

— Я — воин, — ответил Дауд. — И я убью тебя. Если придётся.

— Придётся.

Брат Гуго поднял меч. Монахи — за ним. С кольями. С ножами. Со всем, что у них было.

Илиас смотрел. На брата. На Дауда. На смерть, которая шла к ним.

И — что-то внутри него сломалось.

---

Голоса закричали. Все сразу. Тысячи. Миллионы. Хор мёртвых, который разорвал тишину.

Илиас упал на колени. Руки коснулись земли. Пальцы впились в песок.

Встань, — сказал он. Не голосом. Волей. Приказом.

Земля задрожала.

Из-под ног монахов вырвалась рука. Серая. Покрытая песком. С обломанными ногтями. Она схватила одного за ногу. Он закричал. Конь — сбросил его. Потом — второй. Третий. Четвёртый.

Мёртвые поднимались из земли. Из песка. Из ничего. Как черви после дождя. Их глаза были пустыми. Их рты — открытыми. Они не издавали ни звука.

Монахи бросились бежать. Но мёртвые были быстрее. Они схватили их. Повалили. Начали рвать.

Кровь. Крики. Хруст костей.

Брат Гуго не побежал. Не закричал. Не молился. Он рубил. Мёртвых. Одного за другим. Меч — сверкал в лунном свете. Как молния. Как кара. Как воля Бога. Или — воля того, кто верит, что исполняет её.

Он отрубил руку одному. Голову — другому. Рассек третьего пополам. Мёртвые падали. Но вставали. Снова. И снова.

Но их было слишком много. Слишком много для одного. Даже для такого, как он.

Илиас держал их. Секунду. Две. Три. Кровь — из носа. Из глаз. Из ушей. Силы — уходили. Как вода в песок. Как жизнь. Как всё.

Мёртвые рвали монахов. Разрывали. Убивали. Тех, кто убил его семью. Тех, кто носил кресты. Тех, кто заслужил.

Брат Гуго отступил. Медленно. Пятясь. Отбиваясь. Его конь — упал. Застрелен. Мёртвыми? Или — судьбой? Он остался пешком. Один. Среди пепла. Среди крови. Среди мёртвых.

Он посмотрел на Илиаса. Долго. Пристально. И — что-то в его глазах изменилось. Что-то, что было глубже страха. Глубже ненависти. Узнавание.

— Ты, — сказал он. Тихо. Не Илиасу. Себе. — Это был ты. Тогда. В пещере. Под Антиохией. Ты был там.

Илиас не понял. Слишком слаб. Слишком пуст. Но брат Гуго — понял. И это — изменило всё.

— Я запомню тебя, — сказал он. Громче. Ровно. — Мальчик с серыми глазами. Ты — не демон. Ты — хуже. Ты — человек, который выбрал тьму. И однажды — ты пожалеешь.

Он повернулся. Пошёл. В темноту. В пустыню. Не оборачиваясь. Не спеша. Как человек, который знает: это — не конец. Это — начало.

Мёртвые — рассыпались. Пепел. Серый пепел, который подхватил ветер. Все. Сразу. Как будто кто-то выключил свет. Как будто кто-то отпустил нити.

Илиас упал. Лицом в песок. Сознание — угасало. Медленно. Как закат. Как жизнь. Как всё.

Он не видел, как Дауд подбежал к нему. Как упал рядом. Как тряс его. Как кричал его имя. Как плакал. Впервые. За девять лет. Впервые — по-настоящему.

Он не слышал, как вдали — топот. Другой. Не монахи. Не тамплиеры. Сарацины. Всадники. В тюрбанах. С кривыми саблями. Они увидели свет. Услышали крики. Пришли. Как всегда. Как должно быть.

---

Сарацины.

Дауд услышал их первым. Топот. Много. Слишком много. Он вскочил. Нож — в руке. Встал между Илиасом и топотом. Один. Против всех. Как всегда. Как везде.

Всадники окружили их. Молча. Смотрели. Долго. Потом — один спешился. Медленно. Без оружия. Руки — пусты. Пусты. Он пошёл к ним. К Дауду. К Илиасу. К тому, что осталось.

Дауд напрягся. Готов ударить. Готов умереть. Готов — всё.

Всадник остановился. Посмотрел на Илиаса. На его лицо. На его волосы. На его руки. На всё. Потом — на Дауда. На нож. На кровь. На глаза. Долго. Пристально.

И — заговорил. На арабском. Тихо. Ровно.

— Мы не враги. Мы — лекари. Мы поможем.

Дауд не понял слов. Но понял тон. Не угроза. Усталость. Как у него самого. Как у всех. Как всегда.

Он опустил нож. Медленно. Не до конца. Но — опустил.

Всадник кивнул. Подошёл к Илиасу. Наклонился. Поднял. Осторожно. Как ребёнка. Как что-то ценное. Как брата.

— Аллах велик, — сказал он тихо. — Эти дети видели то, что не должен видеть никто.

Он понёс Илиаса к коню. Другой всадник — подошёл к Дауду. Протянул руку. Дауд смотрел. Долго. Потом — взял. Встал. Пошёл. За братом. Куда угодно. Лишь бы — с ним.

Их положили на лошадей. Как мешки с зерном. И увезли. В пустыню. В лагерь. В новую жизнь.

---

Тьма.

Тёплая. Густая. Как утроба. Как могила. Как что-то, что должно было быть концом. Но не было.

Ты сделал это.

— Да.

Ты убил их.

— Да.

Ты чувствуешь что-то?

Илиас молчал. Долго. Потом — честно.

— Нет. Ничего.

Хорошо. Значит — ты готов. К следующему шагу.

Глава 4: То, что не умирает

Год 1170 от Рождества Христова. Деревня Мальбаг. Три дня пути от Иерусалима.

---

Их было пятеро.

Тамплиеры. Рыцари ордена Храма. Белые плащи. Красные кресты. Мечи. Кони. Всё, что нужно. Всё, что осталось.

Они ехали в Иерусалим. С докладом. После трёх недель в горах. После трёх недель охоты на слухи. На тени. На ничего.

Рено ехал впереди. Смотрел на дорогу. Молчал.

Рядом — Жан. С луком за спиной. С ухмылкой на лице.

— Скучно, — сказал Жан. Как всегда.

— Терпи.

— Терплю. Уже три дня терплю. Скоро начну выть.

— Начнёшь — получишь.

— Чем?

— Кулаком.

— О, кулак. — Жан мечтательно закатил глаза. — Я так давно не получал кулаком. Скучаю.

— Ты больной.

— Знаю. Но ты меня терпишь.

— Пока.

— Пока — это самое долгое слово в мире. Как «вечность». Как «завтра». Как «я не пью».

Готье — поморщился. Но ничего не сказал. Только отпил из фляги.

— Готье, — сказал Жан. — Ты когда-нибудь улыбаешься?

— Нет.

— Почему?

— Зубы болят.

— От вина?

— От жизни.

— Философ, — сказал Жан. — Старый, пьяный философ. Как Сократ. Только без тоги. И без яда. И без учеников. И без...

— Заткнись.

— Заткнулся.

Тибо — смотрел по сторонам. Испуганно. Трогал крест на шее.

— Тибо, — сказал Жан. — Ты трогаешь крест чаще, чем шлюха — монеты.

— Я... я не...

— Расслабься. — Жан ухмыльнулся. — Знаешь, что мне бабка рассказывала? Про мертвецов. Которые встают. Если их не сжечь. Они ходят. Говорят. И едят живых.

— Это... это правда? — спросил Тибо. Побледнев.

— Конечно, правда. — Жан подмигнул. — А ещё — единороги существуют. И драконы. И женщины, которые не пилят.

— Ты... ты шутишь?

— Нет. Я — предсказываю. — Жан захохотал. — Если мёртвые встанут — ты будешь первым, кого они сожрут. Потому что ты — как оленёнок. Мягкий. Беззащитный. И глупый.

— Это... утешает?

— Нет. Но честно.

Рено — посмотрел на него. Долго. Молча.

— Что? — спросил Жан.

— Ничего. — Рено покачал головой. — Просто... не шути так. Плохая шутка.

— Почему?

— Не знаю. — Рено смотрел на дорогу. — Что-то... не так.

Амори — молился. Губы шевелились. Быстро. Яростно. Как всегда.

— Амори, — сказал Жан. — Ты когда-нибудь заканчиваешь?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— Тогда... — Жан задумался. — Тогда кто из нас двоих более верующий? Ты, который молится всегда, или я, который молится только когда падает с лошади?

— Я.

— Почему?

— Потому что ты падаешь с лошади слишком часто. Это не вера. Это — привычка.

— Обидно.

— Правда.

— Тоже обидно.

— Терпи.

Жан засмеялся. Громко. На всю дорогу. Амори — не улыбнулся. Но что-то в его лице дрогнуло. Едва заметно.

— Амори, — сказал Жан. — Ты хоть иногда отдыхаешь от молитв?

— Нет.

— Даже когда спишь?

— Особенно когда сплю.

— Почему?

— Потому что во сне — тишина. А я боюсь тишины.

Жан — замолчал. Впервые. За всю дорогу. Посмотрел на него. Долго. Потом — тихо:

— Почему?

— Потому что в тишине — слышно. То, что не хочешь слышать.

— Что?

Амори — не ответил. Только снова начал молиться. Быстрее. Яростнее. Как всегда.

---

Деревня появилась из-за холма.

Маленькая. Серая. Пыльная. Дома из глины и камня. Крыши из соломы. Дым из труб. Люди. Живые. Настоящие.

Женщина несла воду. Мужчина чинил забор. Дети играли в пыли. Собака лаяла. Как всё. Как всегда. Как везде.

— Ну, слава Богу, — сказал Жан. — Живые. А то я уж думал — опять пустырь.

— Ты всегда думаешь, что пустырь, — сказал Готье. Не отрываясь от фляги.

— Потому что мы всегда находим пустырь.

— Не всегда. Иногда находим трупы.

— Трупы — это лучше, чем пустырь. По крайней мере, есть с кем поговорить.

— Ты больной, — сказал Рено. Без эмоций.

— Знаю. Но ты меня терпишь.

— Пока.

Они въехали в деревню. Медленно. Осторожно. Руки — на оружии. Глаза — по сторонам.

Женщина с водой — посмотрела на них. Долго. Не мигнула. Потом — отвернулась. Пошла дальше. Медленно.

Мужчина с забором — поднял голову. Посмотрел. Опустил. Продолжил чинить.

Дети — перестали играть. Смотрели. Молча. Потом — снова начали. Как будто ничего не было.

— Странные они, — сказал Жан. Тихо. — Как будто... не выспались. Лет на десять.

— Ага, — сказал Готье. — Как будто выпили слишком много. Или — наоборот. Мало.

— Может, просто устали? — сказал Тибо. Надеясь.

— Может, — сказал Рено. Не веря.

Жан — посмотрел на деревню. Долго. Молча. Потом — на Тибо.

— Эй, Тибо.

— Что?

— Помнишь, что я говорил? Про мертвецов?

— Ты... ты шутил.

— Ага. Шутил. — Жан смотрел на женщину с водой. На мужчину с забором. На детей. — Но сейчас... что-то мне не смешно.

---

Старик вышел из самого большого дома. Медленно. Тяжело. Согнутый. Седой. С руками, как корни. С глазами, как пустота.

За ним — запах. Сладковатый. Тошнотворный. Как гниль.

— Путники, — сказал он. — Далеко идёте?

— Далеко, — ответил Рено.

— Откуда?

— С севера. Из гор.

— Что там?

— Ничего. Камни. Ветер. Тишина.

Старик — посмотрел на него. Долго. Пристально. Как будто — искал что-то. Что-то, что видел только он.

— Тишина, — повторил он. — Хорошо. Тишина — это хорошо. Это... спокойно.

— Вы здесь давно? — спросил Рено.

— Давно. Очень. — Старик улыбнулся. Криво. — Здесь всё давно. Здесь время — как камень. Стоит. Не движется.

— Почему?

— Потому что некуда двигаться. — Старик посмотрел на небо. — Дороги нет. Только — земля. Только — мы. Только — тишина.

Жан — слушал. Молча. Впервые. Без шуток.

— У вас тут... тихо, — сказал он. — Слишком тихо.

— Да, — сказал старик. — Мы не любим шум. Шум — это... беспокойство. А беспокойство — это плохо.

— Почему?

— Потому что беспокойство — это движение. А движение — это... — Старик замолчал. Посмотрел на них. Долго. — ...жизнь. А жизнь — это боль. Мы не хотим боли.

Рено — посмотрел на него. Долго. Пристально. Потом — на отряд. Все — устали. Все — хотели спать.

— Ночь близко, — сказал старик. — Дорога опасная. Оставайтесь. Переночуйте. Утром — пойдёте.

— Хорошо, — сказал Рено. — Останемся.

Старик улыбнулся. Криво. Как треснувший колокол.

— Хорошо. Я скажу... людям. Они... приготовят.

Он повернулся. Пошёл. Медленно.

Жан — посмотрел на Рено. Потом — на старика. Потом — снова на Рено.

— Знаешь, что мне это напоминает?

— Что?

— Историю про человека, который пришёл в дом. И остался на ужин. И ужин был — он.

— Ты больной.

— Знаю. Ты говорил. Дважды.

---

Им дали дом. Пустой. На краю деревни. Сказали — отдыхайте. Сказали — не выходите ночью.

— Почему не выходить? — спросил Жан.

— Так надо, — ответил старик. И ушёл.

Они сидели у очага. Огонь — горел. Тускло.

— Что-то не так, — сказал Рено.

— Да ладно тебе, — сказал Жан. — Люди как люди. Странные, но — люди. Мёртвые были бы приветливее.

— Ты видел их глаза?

— Видел. Мутные. Как у рыбы.

— И тебя это не смущает?

— Меня много что не смущает. Я — простой.

— Ты — идиот.

— Это одно и то же.

Готье — хмыкнул. Из угла. Не отрываясь от фляги. Тибо — смотрел на огонь. Молча. Трогал крест. Амори — молился.

Жан — посмотрел на Амори. Потом — на Тибо. Потом — на Рено.

— Ладно. Если мы все умрём сегодня — я хочу сказать кое-что важное.

— Что?

— Я вас всех ненавижу. Но не сильно. Как родственников. Которых не выбирал. Но которые... вроде ничего. Иногда.

— Это... трогательно, — сказал Тибо.

— Не привыкай. Я ещё могу передумать.

— Амори, — сказал Жан. — А ты нас ненавидишь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ненависть — грех.

— А что не грех?

— Молчание.

— Тогда ты — святой.

— Нет. Я — грешник. Который научился молчать.

Жан — посмотрел на него. Долго. Потом — хлопнул по плечу.

— Ладно. Ты — странный. Но я тебя терплю.

— Спасибо.

— Не благодари. Я ещё могу передумать.

Амори — не улыбнулся. Но что-то в его глазах дрогнуло. Едва заметно.

Рено не спал. Лежал. Смотрел в потолок. Слушал. Что-то не так. Что-то совсем не так. Но что — он не понимал. Пока.

---

Крик. Жана. Из соседней комнаты.

— РЕНО! ТУТ ЖЕНЩИНА! И ОНА ОЧЕНЬ ХОЧЕТ МЕНЯ ОБНЯТЬ! НО Я НЕ УВЕРЕН, ЧТО ЭТО В ПОСТЕЛИ! ПОТОМУ ЧТО РУКИ ОНА ТЯНЕТ К ГОРЛУ!

Рено вскочил. Меч — в руке. Готье — за ним. Тибо — с факелом. Амори — с крестом.

Дверь — распахнулась. На пороге — женщина. Та самая. С глазами, как у рыбы. За ней — ещё. Много. Всё больше. Мужик с забором. Дети. Старуха.

— Господи, — прошептал Тибо. — Они... они...

— Мёртвые, — сказал Рено. Ровно.

— Как ты понял?!

— Не знаю. — Рено сжал меч. — Но они — не живые. Посмотри на них. Посмотри в глаза.

Тибо посмотрел. Побледнел.

— Что делать? — спросил Жан.

— Убивать, — сказал Рено.

Он ударил. Мечом. По руке женщины. Рука — упала. На пол.

И — поползла. Сама. По полу. Как паук. Пальцы — шевелились. Сжимались. Разжимались.

— Она... она двигается! — крикнул Тибо. — Рука! Она двигается!

Женщина — посмотрела на руку. Потом — на Рено. И — улыбнулась.

— Рука ползёт! — крикнул Жан. — Это что, новая тактика?! Отрубил — и она сама тебя найдёт?!

Рено ударил снова. В грудь. В сердце. Женщина — упала. Но — не рассыпалась. Лежала. Смотрела. Улыбалась.

— Почему она не исчезает?! — крикнул Жан.

— Не знаю!

Он ударил ещё раз. По шее. Голова — отлетела. Покатилась. Остановилась. У стены. На полу.

И — заговорила.

— Помоги... — сказала голова. — ...нам...

Тело — без головы — упало. Просто упало. Не встало. Лежало. Дёргалось.

А голова — смотрела. Улыбалась. Говорила.

— ГОСПОДИ! — крикнул Тибо. — ОНА ГОВОРИТ! БЕЗ ТЕЛА!

— Вижу! — крикнул Рено.

— Оно без головы! — крикнул Жан. — И голова всё ещё говорит! Это... это просто отвратительно!

— Жги! — крикнул Рено. — Жги её!

Готье — шагнул вперёд. Молча. Как всегда. Он выхватил флягу. Откупорил. Набрал в рот. И — дунул. Прямо на факел. В руке Тибо.

Огонь — вырвался. Струёй. Как из пасти дракона. Ударил в тело. Тело — вспыхнуло. Как сухая трава. И — рассыпалось. Пепел.

Голова — закричала. Беззвучно. И — рассыпалась. Тоже.

Тишина. На секунду. На две.

— Ты... — Жан посмотрел на Готье. — Ты только что... использовал вино... как оружие?

Готье — пожал плечами. Молча. Отпил из фляги. Снова.

— Я... — Жан засмеялся. — Я не знаю, что сказать. Это... это было... красиво? И страшно? И... пьяно?

— Заткнись, — сказал Готье.

— Заткнулся. Но я запомню. Навсегда. «Готье де Шалон. Человек, который жёг мёртвых вином.»

— Заткнись.

— Уже.

— Работает, — сказал Рено. — Огонь. И... вино.

— Работает! — крикнул Жан. — Огонь работает! Кто бы мог подумать! Огонь! Убивает! Мёртвых! Гениально!

— Жгите! — крикнул Рено. — Всё! Всех!

---

Они жгли. Рубили. Мёртвые — падали. Вставали. Снова. Но — их было меньше. С каждой секундой. Меньше.

Тибо — дрался. Как мог. Плохо. Но — дрался.

Мёртвый схватил его за руку. Тибо закричал. Рено ударил. Мёртвый упал. Но — успел. Оставил след. На руке Тибо. Глубокий.

— Тибо! — крикнул Рено.

— Я в порядке! — крикнул Тибо. — Просто... просто...

— Просто — что?

— Просто — я теперь как ты! С шрамом! Только у тебя — на спине. А у меня — на руке. Мы могли бы... основать клуб. «Клуб шрамов». Или... «Братство рубцов». Или...

— Тибо.

— Да?

— Заткнись и дерись.

— Понял.

Жан — стрелял. Одного за другим. Мёртвые падали. Вставали.

Один мёртвый — подошёл к Жану. Слишком близко. Жан — выхватил нож. Ударил. По шее. Голова — отлетела. Тело — упало. Но — не встало. Лежало. Дёргалось.

А голова — на полу — заговорила.

— Помоги... — сказала она. — ...нам...

— ТВОЮ МАТЬ! — крикнул Жан. — ГОЛОВА ГОВОРИТ! БЕЗ ТЕЛА! КАК ОНА ЭТО ДЕЛАЕТ?!

— ЖГИ! — крикнул Рено. — ЖГИ ЕЁ!

Готье — снова. Молча. Набрал в рот. Дунул. Голова — вспыхнула. Рассыпалась.

— Я НЕНАВИЖУ ЭТУ РАБОТУ! — крикнул Жан.

— Ты сам её выбрал! — крикнул Рено.

— Я НЕ ВЫБИРАЛ! ТЫ МЕНЯ СПАС ОТ ВИСЕЛИЦЫ! ЭТО НЕ ВЫБОР! ЭТО — ДОЛГ!

— ТОГДА ЗАТКНИСЬ И ЖГИ!

— ЖГУ!

Амори — рубил. Молча. Как всегда. Но — яростнее. Быстрее. Как будто — что-то доказывал. Себе. Или — кому-то. Кому-то, кого не было. Уже давно.

---

Рено ворвался в дом старика. Старик — стоял. У стены. Улыбался.

— Ты пришёл, — сказал он. — Хорошо.

— Кто ты такой? — спросил Рено. Тихо. Ровно.

Старик — посмотрел на него. Долго. Пристально. Не ответил. Только улыбнулся. Шире. Как треснувший колокол. Как разбитая икона. Как всё.

— Ты не знаешь, — сказал он. — И не узнаешь.

Он — шагнул вперёд. Руки — поднялись. Что-то тёмное — из пальцев. Как дым. Как тень.

Рено — ударил. Мечом. По руке. Кровь — брызнула. Старик закричал. Упал.

Мёртвые — рассыпались. Пепел.

Старик смотрел на Рено. Слёзы — по щекам.

— Я хотел... вернуть... её...

— Кого? — спросил Рено. — Кого ты хотел вернуть?

Старик — не ответил. Только — улыбнулся. Слабо. И — закрыл глаза.

Рено — ударил. Ещё раз. В сердце.

Старик упал. Затих.

Жан — вошёл. Посмотрел на тело. На пепел. На Рено.

Потом — сел. На пол. Прямо там. Среди пепла. Среди крови. Среди всего.

— Я же говорил, — сказал он тихо.

— Что? — спросил Рено.

— Про мертвецов. Помнишь? Ещё на дороге. Я шутил. А они — встали. Я шутил. А они — встали.

Он — засмеялся. Нервно. Пусто. Как треснувший колокол.

— Знаешь, что самое поганое? Я больше не смогу шутить про мертвецов. А это была моя лучшая шутка.

Рено — посмотрел на него. Долго. Молча. Потом — хлопнул по плечу. Молча.

— Ты не шутил, — сказал он. — Ты чувствовал. Как все мы. Просто не хотел признавать.

— Я хотел, чтобы это было шуткой. — Жан смотрел на пепел. — Очень хотел.

— Знаю.

— А теперь — не шутка.

— Нет.

— А теперь — правда.

— Да.

Жан — замолчал. Потом — снова засмеялся. Тише. Страшнее.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём. Напьёмся. На два дня. Как ты обещал.

— Как я обещал, — согласился Рено.

---

Иерусалим. Дворец Патриарха. Пять дней спустя.

Зал был холодным. Каменным. Свечи горели, но не грели. Как будто боялись.

Патриарх Альберт сидел в кресле. Он был худым. Жилистым. С пальцами, которые никогда не знали покоя. С глазами, которые бегали. Туда-сюда. Как будто искали что-то. Что-то, что видели только они.

Он нервничал. Всегда. Он трогал перстни. Крутил их. Снимал. Надевал. Снова трогал. Он смотрел на карту на столе. Долго. Молча. Потом — снова на Рено.

Он не всегда был здесь. Когда-то — приор Гроба Господня. Он знал церковь изнутри. А теперь — снаружи. И это — хуже. Потому что снаружи видно всё. И ты ничего не можешь изменить.

— Рассказывай, — сказал он. Голос — быстрый.

Рено рассказал. Всё. Про деревню. Про мёртвых. Про бой. Про старика. Про то, как рука ползла. Про то, как голова говорила. Про то, как огонь — сработал.

Патриарх слушал. Молча. Но — нервно. Трогал перстни. Крутил их. Смотрел на карту. Что-то отмечал в уме.

— Значит, — сказал он, когда Рено закончил. — Это некромант.

— Кто?

— Некромант. Человек, который поднимает мёртвых. Не создаёт. Зовёт. И они — идут. Потому что не хотят уходить. Потому что боятся. Потому что — не знают, что там. За гранью.

Он встал. Подошёл к карте. Посмотрел на неё. Долго. Пристально. Потом — отметил что-то пальцем. Точку. Где была деревня.

— Я знаю о них мало, — сказал он. — Только то, что слышал. Только то, что читал. Только то, что видел. Этого — недостаточно.

Он вернулся к креслу. Сел. Снова трогая перстни.

— Я напишу в Рим. Папе. Попрошу прислать всё, что у них есть. О некромантах. О древних временах. О том, как с ними бороться. Это займёт время. Но — это нужно.

Он повернулся к тени у стены. Там стоял послушник. Молодой. Лет шестнадцати. С глазами, как у птенца. С руками, которые дрожали. Он ждал. Молча.

— Брат Мартин, — сказал патриарх. — Ты слышал?

— Да, ваше святейшество.

— Тогда — иди. В библиотеку. Найди всё, что есть о некромантах. О мёртвых. О том, как с ними бороться. Принеси мне. Всё. Понял?

— Да, ваше святейшество.

— Иди.

Послушник — поклонился. Вышел. Быстро.

Патриарх — посмотрел на Рено. Долго. Пристально. Потом — снова трогая перстни.

— Ты — воин, — сказал он. — Ты — не учёный. Пусть читает Мартин. А ты — отдыхай. Пока. Скоро ты мне понадобишься.

Рено кивнул. Медленно. Как всегда.

— Но сначала — запомни главное. — Патриарх поднял руку. Быстро. — То, что ты видел, — это не просто мертвецы. Это — угроза. Хуже сарацинов. Куда опаснее. Сарацины — враги. Они хотят земли. Города. Золото. Они — люди. Их можно победить. Договориться. Переждать. Но некроманты — не люди. Они — то, что было. То, что есть. То, что будет. Их нельзя победить. Их можно только — остановить. На время. Или — навсегда.

Рено слушал. Молча.

— А пока — отдыхай. — Патриарх откинулся в кресле. — Скоро я тебя позову. Когда Мартин найдёт что-то. Или когда придёт ответ из Рима. Тогда — поговорим. Снова.

Рено кивнул.

— Хорошо.

---

Рено вышел из дворца.

Отряд ждал. Жан — с луком. Готье — с флягой. Тибо — с перевязанной рукой. Амори — с крестом.

— Что теперь? — спросил Жан.

— Отдых, — сказал Рено. — Два дня. Потом — снова в путь.

— Отдых? — Жан посмотрел на него. — Ты сказал — отдых?

— Да.

— Рено де Вексен сказал — отдых?

— Да.

— Ты заболел?

— Нет.

— Тогда — повторю. Ты — Рено де Вексен. И ты сказал — отдых.

— Да.

Жан — посмотрел на него. Долго. Потом — улыбнулся. Слабо. Криво. Но — улыбнулся.

— Знаешь, что я думаю?

— Нет.

— Я думаю, что мы — идиоты. Все. Я. Ты. Готье. Тибо. Даже Амори. Особенно Амори. Но — ты не так плох, как кажешься.

— Я — плохой.

— Нет. Ты — просто устал. — Жан хлопнул его по плечу. — Пойдём. Найдём вино. Напьёмся. Забудем про мёртвых. На два дня.

— На два дня, — согласился Рено.

— И — никаких рук, которые ползают. Никаких голов, которые говорят. Только вино. И женщины. И...

— Только вино, — сказал Рено.

— Только вино, — согласился Жан. — Пока.

Амори — перекрестился. Молча. И пошёл за ними. Молиться. Как всегда.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге