Чёрный хребет. Книга 6

Пролог

Дарграг восстал из пепла.

Чего не отнимешь у наших людей, так это упорства, а так же способности не унывать и продолжать делать свою работу. Четыре месяца назад воины Торхиха сожгли нашу деревню, как это много раз делал Фаргар на протяжении поколений. Но в этот раз мы отстраивали Дарграг не только своими силами. Основной рабочий отряд – рабы. Жители Торхиха, которых мы обязали трудиться для восстановления разрушенного поселения.

Мне это кажется честным.

Жители Торхиха сожгли Дарграг – они и должны его восстановить.

Так и произошло. Четыре месяца армия из тысячи рабов возила брёвна через хребет и строила нам дома. Всё это под предводительством Дегримока – главного зодчего из Орнаса. Старого плотника, всю жизнь занимавшегося строительством домов. И в этом он очень преуспел: Дарграг вышел красивым как никогда.

А ещё широким!

Теперь жителям деревни не придётся ютиться в тесных улочках и сжатых дворах. Места хватит всем.

На руку свободному пространству сыграло ещё и нежелание доброй трети жителей возвращаться в Дарграг – им вполне нравится в Торхихе, где почва намного плодороднее и воды в избытке.

В дополнение к основной деревне мы так же соорудили два аванпоста глубже в пустыне, образовав равносторонний треугольник из основного поселения, и двух небольших лагерей, окружённых частоколом. Всё для того, чтобы отстреливать скорпионов во время песчаных бурь. Раз уж у нас теперь целых шесть деревень, то нужно добывать достаточно мяса для всех.

– А ты сам? – спрашивает Хельдис, первая пустынная сестра, которую я повстречал в башне. – Собираешься остаться в Торхихе или переедешь обратно в Дарграг.

– Я ещё не решил.

– Трудный выбор?

– Довольно... Мне нравится эта деревня, но Торхих расположен гораздо удобнее. Я решил, что у меня будет два дома. И в Дарграге, и в Торхихе. К счастью, недостатка в рабах у нас нет. Они построят нам хоть по десять домов.

– Разумно.

– А ты? – спрашиваю. – Что тебе ближе к сердцу?

– Определённо Дарграг. Я остаюсь здесь.

– Одобряю твоё решение.

Ещё одним изменением стал цвет домов: раньше мы строили свои хижины и чёрных гургад, превосходно растущих в сухом и горячем климате, а теперь понавозили из-за хребта стволов всевозможных оттенков, поэтому дома посветлели после восстановления.

В Дарграге теперь живёт меньше людей, но сегодня сюда съезжаются все старые жители, чтобы устроить праздник в пустыне.

Более того, половина фаргаровцев, Дигор, люди из Орнаса и Карута. Сюда на телегах съезжаются целые толпы. Всё для того, чтобы отметить восстановление наших деревень. Ещё один большой праздник, к которому я уже давно хочу приучить другие деревни. Мы теперь не просто разрозненные, воюющие племена. Мы – единая сила в этой части мира.

И праздновать должны соответствующе – сообща.

Сотни телег спускаются с хребта с людьми и припасами для огромного торжества. Везут всё: мёд, мясо, вино, хлеба, овощи, ягоды, фрукты, которых я никогда не видел. Люблю вот так стоять и смотреть на прибывающих к нам гостей.

Наступает ночь. Пламя огромного костра поднимается в чёрное небо. Люди веселятся, расставляют столы.

– Зачем ты меня вызвал? – спрашивает Длехи.

– Поздороваться, – говорю.

Староста Дигора влачит жалкую жизнь после того, как ему переломали руки и ноги. На праздник в Дарграг его доставили верхом на щите – специально по моей просьбе. Я сказал им, что очень хочу видеть знакомое лицо.

Однако это не основная причина. Очень скрытно, чтобы никто это не заметил, создаю в кулаке красную жемчужину и засовываю её в складки одежды мужчины передо мной. Раньше Хосо запрещал мне делиться жемчужиной, позволял использовать эту силу только мне. Теперь же я сам повелеваю, кому она достанется.

Завтра утром Длехи проснётся и сможет встать на ноги. Вот будет умора!

Я бы воспользовался этой жемчужиной раньше, но мне пришлось раздавать её другим людям, кто участвовал в сражениях и получил какие-либо травмы.

– Это не очень вежливо, – жалуется мужчина. – Знаешь, как тяжело мне было во время пути через хребет?

– Не тяжелее, чем людям, что тебя несли! Прости, но я очень хотел видеть тебя на этом празднике. Здесь же собрались люди из всех наших деревень, включая Карут. Без старосты Дигора собрание было бы не полным.

– Ладно, ладно... спасибо, что позвал. Это Майра уговорила меня явиться.

– Да, это моя заслуга, – подтверждает девушка, появляясь сбоку. – Привет, Гарн.

– Очень рад тебя видеть! – говорю.

Мы с Майрой долго обнимаемся. Как же я скучал по жителям соседних деревень! Последний месяц я провёл исключительно в Дарграге и не видел никого из окружающих.

– Я не могла не прийти. Не могу пропустить даже маленького праздника.

– Всецело тебя поодержива. Если не ради праздников и гуляний, то для чего вообще жить? Кстати, я хочу, чтобы ты переехала в Торхих и стала новым старостой.

– Что? Там же ваш... старик.

– Саргот не справляется. Работы невпроворот.

– Но я же не могу покинуть Дигор. Мой дядя не может заниматься своей работой.

– Завтра с Длехи произойдёт чудо...

Очень подробно рассказываю Майре о том, что именно произойдёт с Длехи. Она должна быть рядом, чтобы поддержать его и рассказать, почему у него вдруг все кости стали на свои места. А уже потом, если захочет, ей стоит приехать в Торхих, чтобы заняться новой работой там.

– Хочешь, чтобы я была старостой? – удивлённо переспрашивает Майра.

– Одной из старост. Эта деревня слишком большая для одного главы. Люди к Сарготу и Дверону каждый день приходят жаловаться на что-то.

– И они позволят мне командовать?

– Уж конечно, позволят!

– Хорошо, – соглашается девушка, после чего добавляет. – Я подумаю.

Весь день в Дарграге готовили еду для праздника, орехи и специи. Из Карута притащили бочки вина, собранного из мелких ягод под названием “кильд”: сладкий напиток, неплохо дающий в голову. Теперь всё это красуется на тарелках, постепенно переходит в желудки. Несколько музыкантов играют на флейтах, другие поют, кто-то танцует.

Удивительное дело: десять лет назад в этом месте были люди, боящиеся сунуть нос за пределы частокола, чтобы не встретиться с дикарями из-за хребта. Сейчас они вместе с дикарями сидят бок о бок и смеются, словно не было между ними никакого напряжения. Всего лишь нужно было устроить несколько сражений, да сжечь парочку деревень.

– Посмотри в ту сторону, – Зулла указывает на группу фаргарских мужиков.

– Что там? – спрашиваю.

– Прямо сейчас Воргил распускает о тебе слухи.

– Что? Какие?

– Говорит, что ты прилетел с неба вместе с метеоритом.

– Вот же... засранец.

– Засранец! – повторяет Хума на моём плече.

– А тебе лишь бы плохое слово выцепить да? – спрашиваю у летучей мыши. – Не могла запомнить слово «красота» или «великолепие», нужно обязательно ругательства?

Должно быть, Воргил услышал, как я говорю во сне. Что-нибудь про телескопы или космические станции. Ничего не понял, поэтому решил выдумать байку. Воргил – известный сплетник.

– Ты собираешься что-то с этим делать? – спрашивает Зулла.

– Нет. Пусть и дальше несёт околесицу. Ни один нормальный человек не поверит в такую бурду.

Люди притащили с собой столько вина и так повеселели, что даже забыли, по какому поводу мы вообще сегодня собрались. Шум и гомон вперемешку с музыкой. Смех, танцы, обнимающиеся люди. Я же смотрю на это и улыбка не сходит с лица. Вот, по чему я действительно скучал. Ничто не сможет заменить такие моменты.

Хуберт со Стампалом и Симоном пьют мёд, Цилия с Эллин и Лиссен сидят чуть подальше, тягают вино со стола, будто никто их не видит... Близнецы играют с нашим отцом-младенцем, учащимся говорить. Дверон, тесно прижавшись, сидит с Илеей, отчего у меня глаза закатываются в негодовании.

Праздник длится до поздней ночи. Люди разбредаются и ночуют в Дарграге как придётся: кто на полу, кто в сарае в обнимку с животными.

– А-а! – наутро раздаётся крик испуганного Длехи.

Мужчина внезапно вернул возможность ходить.

– Да тихо ты! – шипит Майра.

Возглас мужчины служит нам будильником, но никто не собирается вставать, поскольку гуляли до утра. С другой стороны раздаётся удивлённый вопль Дверона: у него вырос новый глаз.

Ночью второго дня люди собираются на продолжение праздника. Дарграг, Фаргар, Дигор, Орнас, Карут. Все гуляют. Даже жители Торхиха отдыхают и пьют, хотя они – самые низкие из рабов.

– Гарн! – кричит кто-то из толпы. – Давай уже, выходи вперёд!

– Зачем?

– Тост!

– Ладно... Представите меня?

– Внимание! – провозглашает Арназ. – Выходит наш дружище Гарн!

– Спасибо...

– Всегда пожалуйста.

Выхожу поближе к костру, чтобы меня было видно со всех сторон. Люди смотрят с интересом и ожиданием.

– Я очень рад, что вы собрались в Дарграге! – говорю. – Надеюсь, в этот раз вы не задумываете устроить резню?

– Сегодня нет! – орёт Симон, наш здоровяк из сгоревшего Фаргара. – В следующий раз – точно, обещаю!

– Хорошо, в таком случае я вам скажу, как сильно благодарен за вашу дружбу. Большое спасибо, что перестали стараться друг друга убить. Смотрите, я сегодня без оружия! Вот, насколько я вам доверяю. А ещё я хочу обратиться к жителям Торхиха. Не думайте, что ваша жизнь кончена только потому, что вы – рабы, а мы – хозяева. Почти все эти люди были рабами, но мы нашли способ сосуществовать. И теперь мы даже празднуем вместе.

По кислым лицам жителей Торхиха видно, что мои слова их совсем не воодушевляют. Ничего. Скоро они поймут, что быть рабами Дарграга не так уж и плохо. Они не станут жить хуже, а совсем наоборот.

Мы продолжаем гулять до середины ночи и только потом идём спать.

Наступает утро второго дня, но люди не расходятся по домам. Оказалось, что несколько пар из разных деревень решили связать себя клятвами верности. Общий праздник большой истории плавно перетёк в праздник любви, и люди продолжили гулять, уставшие, но полные радости.

Раньше у нас в Дарграге только дай повод – сразу же выносят столы за частокол и устраивают гулянки. Я думал, что это наша деревенская черта, а оказалось, что и в соседних деревнях очень хорошо относятся к такому. Женщины из Фаргара, дети из Орнаса, все общаются, смеются, пьют и танцуют.

Даже удивительно, что раньше все эти деревни враждовали между собой. Оказывается, чтобы прекратить многовековую ненависть – не нужно изменять отношение каждого человека с обоих сторон. Достаточно избавиться от небольшой группы самых активных ненавистников, а остальные со свободной душой примут мир и спокойствие. Даже самые воинственные деревни по большей части состояли из людей, которые желали, чтобы их оставили в покое.

Празднование из ночи перетекло в день, а потом снова в ночь – почти трое суток непрерывных гуляний. Люди кимарили как попало: кто прямо за столом, кто на тёплом песке, в тени частокола, а кто и в доме. Я же не сомкнул глаз уже чёрт знает сколько, накатывает сонливость, но я продолжаю сидеть у огня, поскольку больше всего люблю такие моменты.

– Братан, я так рад тебя видеть, – в десятый раз повторяет Буг. – Мы без тебя очень скучали.

– Мы были в разлуке всего месяц, – говорю.

Четыре месяца я провёл в Дарграге, пока остальные занимались делами в Торхихе. Первую часть этого времени я часто возвращался к семье, но последний месяц никого из них не видел.

– Но мы всё равно скучали!

Мы с друзьями сидим у почти погасшего костра. Редкие языки пламени вырываются из углей, светящихся красным в ночи. Брас подбрасывает в огонь сухие ветки из стопки. Хоб по-смешному распластался на одном из столов – их оставили за частоколом, поскольку праздник продолжится и завтра. Арназ рассказывает дурацкую историю про близняшек из Торхиха, за которыми он ухаживал и думал, что это одна девушка, Вардис вставляет остроумные замечания, Зулла хохочет, Лира задумчиво смотрит на звёзды, Аделари слушает с сомнением. Роддер как всегда красноречиво молчит.

Остальные люди разошлись, голосят в отстроенном заново Дарграге.

Очень приятная, тёплая ночь. Никуда не нужно спешить, ничего не нужно делать. Достаточно просто быть, наслаждаться приятным ветерком и тёплыми разговорами.

– Мы без тебя... как без солнца, – продолжает Буг, стискивая моё плечо своей лапищей.

– Ого, когда это ты поэтом стал?

– Вот так. Мы с Вардисом каждый день тебя вспоминали. А Цилия... наша сеструха постоянно о тебе говорила, а как только приехала сюда и увидела тебя... задрала нос и сказала, что вообще не ждала встречи.

Следом за рассказом о сёстрах, Буг принимается описывать их жизнь в новом доме на вершине утёса Торхиха. Там очень много места, поэтому всем хватает пространства. Им трудно было привыкнуть к новому месту, но всё сложилось хорошо. Они решили не возвращаться в пустыню вместе с половиной Дарграга.

– Друзья, – говорю. – Вы даже не представляете, как я по вам скучал.

– Представляем, – возражает Зулла.

– Думаю, что всё-таки нет...

– Да я тебе говорю!

До поздней ночи мы сидим у костра и просто болтаем. Без смысла, без какой-либо важной информации. Шутим, обмениваемся сплетнями, рассказываем страшилки и вспоминаем старые легенды. Делаем всё, что угодно, лишь бы только растянуть ощущение праздника подольше.

Поздней ночью мы возвращаемся в Дарграг. Нашего дома здесь пока нет, поэтому спим там, где нам выделили место: под открытым небом, в неком аналоге спального мешка. Если бы мы поспешили уйти с праздника, смогли бы переночевать в хижине, но так как мы возвращались самые последние, то её уже заняло два десятка человек.

Но это ничего.

На улице достаточно тепло, если накрываться одеялом.

– Когда мы пойдём туда? – спрашивает Вардис перед сном.

– Куда?

Мы лежим на улице всей нашей маленькой группой. Я настолько сонный, что готов в любой момент отключиться, но заставляю себя подольше оставаться в сознании.

– На запад. Мы же присоединяем деревни одну за одной к нашему содружеству деревень. Значит, однажды дойдём и до того места, откуда явился Элдор. И тот... бывший староста Фаргара.

– Дойдём однажды, – говорю. – Я тоже очень хочу посмотреть что там да как. Но ты будь готов что это очень, очень, очень далеко.

– Я уже готов.

– Мне бы тоже хотелось увидеть далёкие земли, – вздыхает Лира.

– И мне, – подтверждает Брас.

– Да и я не против, – заявляет чуть подальше Зулла.

– Не забывайте, что мы и так каждый день расширяем свою зону жизни. Каждый день мы заходим дальше, чем были вчера. Никто не знает, что нам преподнесёт завтра.

– Это тоже хорошо звучит, – соглашается Вардис.

– Уж конечно! Не важно, в какую сторону мы пойдём. Главное, что мы там построим. А теперь спите – у нас ещё и завтра гулянки.

Друзья ещё некоторое время перешёптываются перед сном, но постепенно разговоры стихают. Дарграг погружается в сон.

Засыпаю и я, с чувством лёгкости и удовлетворения. С улыбкой на лице.

***

Поскольку половина Дарграга вернулась на старое место, то и мне представился шанс поселиться там же, а не переезжать в Торхих. С одной стороны, мне нравится пустыня, я её уже давно называю домом и храню в самом сердце, с другой, Торхих находится в более выгодном месте, откуда удобнее ездить во все остальные деревни.

Приходится выбирать где жить: в пустыне к востоку от хребта или на вершине утёса к западу, откуда открывается широчайший, красивейший вид.

Не хочу выбирать.

В пекло всё это.

Пусть у меня будет сразу два дома: и в Дарграге, и в Торхихе. Буду жить там, где захочу в каждый конкретный момент. Кто сказал, что у человека должен быть только один дом?

– Пойдём, – произносит Хоб, провожая меня по Торхиху. – Я покажу тебе здесь всё. А то ты четыре месяца шлялся по пустыне.

– Ну спасибо на добром слове.

– Всегда рад, ты же знаешь. А теперь иди за мной, покажу тебе как проходило переселение.

Мы с Хобом идём между домами, рассматриваем жителей. Сначала я рассказывал друзьям, как проходило восстановление Дарграга, а теперь настал мой черёд слушать обо всех новостях за это время. Как оказалось, ничего серьёзного и не случилось.

Напряжения в Торхихе не ощущается.

Во время моей работы за хребтом я представлял себе, как друзья пытаются улаживать конфликты в этой деревне. Как местные жители у себя в домах затевают большую резню, чтобы перебить захватчиков.

Они наверняка что-то такое задумывали, но не воплотили.

Торхих, расположившийся возле одинокой скалы, живёт вполне спокойно.

В итоге всё здесь осталось таким, как прежде: жители Дарграга, Фаргара, часть Орнаса живёт в верхней части Торхиха, на утёсе. Старые жители оказались выселены в низину. Они вырубили поллеса, успели настроить себе домов у подножия, засадили поля. Каждый день ходят за водой, и никто не смотрит друг на друга с ненавистью.

– Тут не было никаких стычек, – произносит Хоб. – Представляешь себе?

– Если честно, то не очень, – говорю.

Мы вдвоём ходим от дома к дому. Парень решил устроить мне целую экскурсию по нашей новой деревне.

– Местных приходилось заставлять строить себе дома. Они никак не хотели смириться с мыслью, что мы отняли у них вершину деревни.

– Ничего удивительного в этом нет.

– Деревьев здесь не так много, как в Орнасе, но для строительства хватает. Смотри, как мы его проредили.

Хоб указывает вдаль, где и без того негустой лес лишился большого количества стволов.

– В конце концов до них дошло, что если они не хотят жить по пять семей в одном доме, то нужно строить новые дома. Дело шло медленно от того, что мы убили большое количество взрослых мужчин, когда воевали с Торхихом. Работать приходится старикам, детям, женщинам, но это ничего. Бурчат и работают.

– Стычки были за время моего отсутствия?

– Ни одной.

– Как? Совсем?

– Некоторые из здешних жителей нас... скажем... недолюбливают. Тут нечему удивляться – мы же столько крови пролили, но все их эмоции перешли из ненависти в обыкновенную тихую неприязнь. Но даже она потихоньку уменьшается, знаешь как?

– Нет.

– Некоторые наши ребята стали... общаться с местными девушками, а девушки с парнями. Можешь спросить у Браса, он тут каждый день с одной девчулей ходит – ростом с тебя, и даже больше.

– Серьёзно?

– Ещё как! Даже не думал, что девушки могут быть такими высокими.

– Нет, я не про это. Молодняк из разных деревень и правда встречается друг с другом?

– Ну ты сказанул! – коротко хохотнув, отвечает Хоб. – Молодняк... Такое чувство, будто тебе самому уже за пятьдесят.

Так оно и есть. Иногда я и сам забываю, что мне годов побольше будет, чем всем остальным людям в этих деревнях. Чем больше времени я провожу в этом мире, тем тусклее становятся воспоминания о предыдущем. Иногда я начинаю считать себя человеком, и вправду родившимся здесь, среди диких земель, деревень и племён.

– Представь себе, старшее поколение торхихских нас не переносит, а дети и молодые – очень быстро привыкли. Тут есть озерцо неподалёку, где парочки вечером собираются. Там все: и Фаргар, и Орнас, и сёстры, что с тобой из пустыни пришли.

– Прям Ромео и Джульетта...

– Точно, – подтверждает Хоб. – Как в том спектакле, что мы придумали в Дарграге. Кстати, надо будет его и здесь показать. Только концовка между нашими деревнями не как в спектакле. Здесь никто не умирает.

– Что с общим количеством людей? – спрашиваю. – Кто решил остаться жить в Торхихе, а кто вернулся в свою деревню.

– Ты удивишься, но Фаргар и Орнас почти полным составом вернулись в свои деревни. Осталось не очень много. Больше всего здесь решили жить именно дарграговцы. Нашим соплеменникам тут понравилось.

Некоторое время мы с Хобом ходим по Торхиху, рассматриваем недавно построенные дома, засаженные поля. Отдельно обходим загон с харизами: местных ездовых скакунов осталось мало после нескольких битв, проведённых год назад, но они есть. А ещё чуть дальше виднеется второй загон...

– Чёрт побери, – говорю. – Когда это вы умудрились притащить сюда скорпионов? Я не видел, чтобы вы ставили ловушки в пустыне.

– В самом начале. Ещё до начала строительства нового Дарграга.

– Странно, что я не заметил.

– Это было очень просто, – отвечает Хоб. – Скорпионы тупые, но очень быстро привыкают к человеку, если их кормить. Зулла их дрессирует, даже научила нескольким командам. Они теперь приседают, чтобы поднять всадника, а ещё умеют переходить на бег по слову “Бегом”. Правда кричать приходится громко – они глуховаты.

– Это я помню.

– Всего их тут пятнадцать, но три сейчас делают обход земель.

– От кого? У нас враги есть?

– Враги всегда есть. Ты что, забыл где живёшь?

Хоб принимается описывать далёкие деревни, чьи охотники иногда попадаются на территории возле Торхиха. Не то, чтобы эти деревни представляли серьёзную угрозу, но их люди нападают на наших собственных охотников, поэтому давно сидят занозой в заднице. Обход земель верхом на скорпионе уже вошёл в обиход по защите территории.

– Так ты, получается, что-то вроде старосты? – спрашиваю. – Прямо как твой папа в Дарграге был?

– Нет, Староста у нас по-прежнему Саргот, а я взял на себя работу... даже не знаю как её описать. Слежу, чтобы никто не устраивал стычек. Несколько человек в Торхихе планировали устроить резню, но мы их вовремя нашли и заставили три дня посидеть на солнце. Подумать о своём поведении. Как ни странно, они подумали, выжили, и больше ничего такого не замышляют.

– Значит, следишь за порядком?

– Что-то вроде того, – кивает Хоб. – Раньше ты таким занимался, но я подумал, что справлюсь с этим лучше. Без обид?

– О чём ты? Я и не думал обижаться.

В улыбке Хоба мелькает что-то тёмное. Этот парень не может похвастаться ни ростом, ни телосложением, но в его манере держаться есть нечто пугающее. Иногда он может так зыркнуть, что всё в животе переворачивается. Теперь понятно, почему жители Торхиха даже не думают перерезать нам глотки во сне – Хоб их всех держит под пристальным, немигающим взглядом.

– Ты же в Дарграге столько работы делал, – произносит парень. – И арбалеты строил, и людей на Фаргар водил, и пленников переубеждал. Но тебе не нужно всю эту работу самому делать. Оставь часть другим. Я, например, хорошо справляюсь с порядком в деревне.

– Вижу, – говорю.

Во время ходьбы Хоб рассказывает о всяких мелочах, случившихся с ними за время моего отсутствия. О своей работе по налаживанию спокойствия в Торхихе. О том, как много времени им понадобилось, чтобы проложить каменную дорогу от Торхиха в Фаргар, как Лира стала обучать местных детей письму.

– А вот и наша сладкая парочка, – тихо шепчет Хоб.

– Ты про кого?

– Да вон, стоят.

На вершине утёса, в самой высокой точке деревни, стоят двое: Саргот и Дверон. Один из них был старостой Дарграга, а другой – Фаргара. Сейчас старик и одноглазый мужчина стоят бок о бок, уперев руки в бока. Эти двое решили остаться в Торхихе и теперь постоянно конкурируют за звание главного старосты. За четыре месяца они так и не решили, к кому должны ходить люди по бытовым вопросам. В итоге жители деревни обращаются и к одному, и к другому, но они отказываются разделить это звание поровну.

Взрослые, состоявшиеся люди, а ведут себя как дети.

Нужно ещё поискать бо́льших упрямцев, чем эти двое.

Интересно, как они себя поведут, когда сюда придёт Майра и заявит, что тоже будет выполнять обязанности старосты. Побухтят но смирятся: здесь слишком много дел для одного человека.

– Какие у вас проблемы прямо сейчас? – спрашиваю.

– Никаких, – отвечает парень. – Честно.

В улыбающемся лице Хоба виднеется что-то странное, будто он чего-то недоговаривает. Он всячески пытается показать, что ему нечего скрывать, но судя по тому, как он напряжённо теребит край рубахи, что-то его всё-таки беспокоит.

– Давай уже. Не заставляй вытягивать из тебя слова клещами.

– Ладно, это не очень большая вещь, но... мы уже четыре месяца не занимались письменностью.

– Я же вам говорил, как это важно. Все должны уметь писать. Пусть и плохо, но мысль нужно уметь выразить символами.

– Знаю.

– Всё это время вы только и делали, что на стадионе оружием махали?

– Ага.

– Понимаю. Это тоже хорошо.

Вернувшись домой в Торхих, я долго сижу на вершине утёса и смотрю на горизонт. Думаю о том, насколько я свободен, и как хорошо мне дышится.

Глава 1

Кто-то за мной наблюдает.

Каждый раз, когда на меня кто-то смотрит, белая жемчужина даёт об этом знать. Это происходит по-разному: если на меня направлен взгляд человека, с которым в данный момент разговариваю, то прикосновение его глаз ощущается совсем слабо. Если же кто-то рассматривает меня без моего ведома, да ещё и с враждебными целями, то взгляд этого человека подобен указательному пальцу, сильно упирающемуся в кожу.

Так и сейчас.

Раннее, раннейшее утро. Солнце едва выглянуло из-за горизонта, я спускаюсь с утёса подальше, чтобы помочиться. Всю ночь терпел, ворочался с бока на бок, и сейчас стою на мокрой от росы траве, ощущая блаженное расслабление.

Вокруг не должно быть ни души, но тут приходит это неприятное ощущение чужого присутствия. Чей-то противный, злобный взгляд скользит по моему плечу, по шее, упирается в висок. Меня разглядывают издали, причём не со стороны деревни, а с противоположной: из кустов вдали.

Причём это явно человек.

Белая жемчужина игнорирует взгляды мелких животных, а крупные хищники ощущаются по-другому: более дико. На меня смотрит кто-то с разумом. Поверхностная эмоция владельца взгляда – неприязнь и раздражение.

– Кто там? – кричу. – Выйди.

Хума на животе приходит в движение. Оглядывается по сторонам, пытаясь понять, что происходит.

– Я знаю, что ты там. Выходи, если не боишься.

Взгляд, доносящийся издали, становится злобным. Причём это не какая-то ярость, желание разорвать меня на части, выпустить кишки, а вполне холодное желание убивать. Человек, прячущийся в зарослях, хочет лишить меня жизни, но он при этом абсолютно спокоен.

– Завтрак? – спрашивает Хума.

– Тише, – говорю. – Кажется, на нас охотятся.

Причём удивителен не только взгляд, но и время. Наблюдай за мной кто-нибудь в середине дня – я бы решил, что это одно из диких племён соседних деревень. Грегмак находится чуть дальше на северо-западе, так что можно было бы списать происходящее на бродячего разведчика. Но рано утром... сразу же после восхода... человек в кустах должен был всю ночь сидеть в засаде, чтобы иметь возможность следить за мной на заре.

– Выходи, или мне придётся самому тебя взять.

Злобный взгляд служит ответом.

На этот раз настал мой черёд злиться. Я не привык ходить по нужде под чужими взглядами. Хочешь наблюдать – сперва заплати. За бесплатно мы тут интимными местами не светим.

Сорвавшись с места, я бегу в сторону спрятавшегося человека. Никакого оружия у меня с собой нет, но при необходимости придумаю что-нибудь: отберу его собственное, поборю голыми руками, использую жемчужину. Победить можно и без стали под рукой.

Несусь сломя голову к зарослям, ноги окончательно промокли, холодный ветер обдувает голову. Но тут происходит ещё более страннное: я ожидал, что наблюдатель бросится прочь или будет ждать моего приближения с копьём наготове, но вместо этого он сам выбежал мне навстречу.

– Что? – шепчу сквозь сжатые зубы.

Белая жемчужина говорит мне, что источник взгляда приближается. Она достаточно плохо определяет расстояние, но общее представление есть.

Смотрящий на меня человек бежит мне навстречу, но я его не вижу...

Передо мной обыкновенная дикая природа из небольшого открытого пространства, заканчивающееся деревьями и кустами вдали. Ни человека, ни зверя здесь нет. Тем не менее жемчужина говорит, что чужие глаза бегут мне навстречу.

Замираю на месте, пытаясь понять, что за чертовщина происходит.

Если бы передо мной был невидимый человек, каким позволяет становиться Дар у Вардиса, то такое существо заставляло бы траву шевелиться, оставляло бы отпечатки ног на земле, покрылось бы грязью, как мои собственные ноги. Вместо этого ко мне приближается кто-то бестелесный: ни травинки не шелохнётся под его ступнями.

Призрак – только так можно описать несуществующего наблюдателя.

– Стоять! – кричу. – Хуже будет!

– Стоять! – поддерживает мой клич Хума.

Только когда человек приблизился ко мне достаточно, я замечаю нечто необычное: тень, скользящую по траве. Как если бы ко мне бежал взрослый, высокий мужчина, но само его тело стёрли из реальности, оставив только тень на земле.

В последний момент я останавливаю время. Мир замирает, теряет краски, ветер полностью пропадает. Я стою в чёрно-белом мире и смотрю вниз. Рядом со мной и моей тенью находится тень кого-то постороннего. Судя по позе, которую принял этот человек, он собирается ударить меня ножом, но самого его нет.

– Ничего не понимаю...

Подойдя поближе, я протягиваю руку, но схватить ничего не удаётся. Один пустой воздух. Ни вверху, ни по бокам ничего нет.

Тени ведь не существуют сами по себе.

Они всегда появляются от каких-то физических объектов, которые заслоняют солнечные лучи. Однако прямо передо мной находится тень человека, без самого человека. Судя по очертаниям его тела, он худой, высокий, но чуть-чуть сгорбленный. Из одежды на нём только набедренная повязка и кое-какие аксессуары на голове. А ещё... у него непропорционально длинные руки. Стоя в полный рост, он мог бы дотянуться ладонями до коленей.

Трудно такое существо человеком назвать, но определения получше нет.

Судя по его позе – с оружием впереди, он готовился проткнуть меня ножом, но я в последний момент успел остановить время. Ни поднять его с помощью синей жемчужины, ни усыпить бирюзовой. Передо мной просто тень. Живая, двигающаяся сама по себе тень.

Возобновив ход времени, я отскакиваю в сторону и смотрю, как тень поворачивается, готовая нанести новый выпад.

В этот момент я взлетаю в воздух, повыше, чтобы избежать удара.

Следом за этим происходит и вовсе невиданное: тень врага даже не пытается достать меня в воздухе, она бежит в сторону, к моей тени. Пусть я и летаю, но моя собственная проекция осталась внизу. Силуэт мужчины с длинными руками подбегает к моей тени и прямо на ходу наносит скользящий удар ножом.

Одна тень атакует другую, но больно становится мне.

– Кх!

Кровь брызжет из моей шеи будто из миниатюрного фонтана, хотя я по-прежнему летаю над землёй. Никто не касался меня оружием, но моя кожа под подбородком с ужасающей болью разошлась в стороны сама по себе.

Драться с такой сущностью бесполезно.

Приказываю синей жемчужине унести меня прочь. Бросаю самого себя в сторону Торхиха, приземляюсь на вершине утёса и смотрю, как кровь заливает рубаху.

– Гарн! – вопит Хума, летая над головой. – Гарн!

– Что случилось? – из дома выбегает Буг с кочергой в руке.

“Напали”, – пытаюсь сказать, но голоса нет.

У меня получается только булькать и пускать кровавые пузыри. Рана не смертельная – заживёт и следа не останется. К вечеру даже не вспомню, что мне вскрыли горло от уха до уха. Гораздо важнее, кто именно это сделал. Почему тень врага ударила мою тень, а рану получил я сам.

Со всех сторон сбегаются люди.

Появляется заспанный Вардис, хлопает глазами и пытается понять, где я успел получить такую рану с утра пораньше.

– Не беспокойтесь, – говорю, когда возвращается голос. – Пройдёт.

– Кто это был? – спрашивает Дверон. – Кто-то из торхихских?

– Нет, это... даже сам не знаю. Какая-то тень.

– В каком смысле? Как тень, которая остаётся на земле, когда ты двигаешься?

– Точно такая же, только без самого человека.

– Гарн... тени не могут двигаться сами по себе... без того, что отбрасывает эту тень. Это же законы природы. Солнце светит, ты подставляешь под него руку, а на земле остаётся твоя собственная, чёрная рука.

– Спасибо, что объяснил. А то я уже столько лет живу на свете и до сих пор не знал, как работают тени.

– Что, серьёзно?

– Нет, конечно! Я знаю, что такое тень. И она напала на меня. Даже каким-то образом горло перерезала, хотя меня она не коснулась.

– Ну ладно, – вздыхает Дверон.

По всей видимости, он считает, что у меня солнечный удар или что-то вроде того. Я и сам бы, в нормальной ситуации, счёл бы подобное бредом безумца. Однако мы живём в мире, где многие вещи возможны. Если я могу замедлять время, то и тени могут перемещаться сами по себе, без физического объекта. Не вижу здесь никаких противоречий.

– А ты уверен, что это не были дикари? – спрашивает мужчина.

– Какие ещё дикари?

– Да всякие. Забыл, как выглядела деревушка Гуменд? Тут полно таких. Тупых, неразумных племён, что даже говорить толком не умеют. Кто-то из них мог выкраситься в чёрный цвет с помощью угля, его ты и принял за тень.

– Уж я бы отличил покрасившего кожу человека, поверь.

– В любом случае хорошо, что ты не исчез. Тут в Торхихе периодически люди пропадают, а местным жителям всё равно. Раз в год пара человек исчезнет, а остальные только рукой махнут и скажут, что ничего с этим не сделаешь. Говорят, места такие: люди исчезают бесследно.

– Ясно, – вздыхаю.

Никто не поверил моей истории, сославшись на причудливую игру света утреннего Солнца. Жители Фаргара и вовсе посмеялись над такой абсурдной историей. Лишь самые близкие друзья, которые полностью мне доверяют, согласились с тем, что это не я перерезал горло самому себе.

Как ни странно, в ближайшие дни я так и не смог нормально поспать. Стоило закрыть глаза – тут же накатывало ощущение, будто на меня могут напасть в любой момент. Это, конечно, глупое опасение для человека с силой красной жемчужины, но всё равно стоило остаться в темноте, как повсюду мерещились злобные тени.

Глава 2

Лежу ночью в кровати.

Сплю.

Сквозь сон чувствую чей-то взгляд, ползающий по моему телу. Белая жемчужина позволяет мне точно знать, сколько человек на меня смотрит в каждый момент времени. Если этот взгляд отрешённый, ничего не значащий, то я даже не проснусь. Если же он злобный, то белая жемчужина мягко меня разбудит.

Так и в этот раз. Кто-то ехидный, предвкушающий крики и панику, глядит на меня спящего.

Опять!

Что ж за напасть то такая!

Тут же просыпаюсь, но не подаю вида. В темноте виднеется лишь смутный силуэт, стоящий посреди комнаты. Все волосы на теле тут же встают дыбом, челюсть сжимается так сильно, что я мог бы перекусить средних размеров деревянную ветку. Лёжа в кровати, всегда чувствуешь себя уязвимым. Если же к тебе в комнату вторгается кто-то посторонний – пробирает до дрожи.

Кинжала под подушкой у меня нет, зато есть жемчужины в трусах. Они помогут защититься.

Одно хорошо: незнакомец – нормальный, трёхмерный человек. Не двухмерная тень на стене. Если у него есть физическое тело, то его можно легко ранить.

Неизвестный подходит, наклоняется, будто собирается положить ладони на мою глотку и придушить, пока я сплю. Если кто-то подослал ко мне убийцу, то его явно не проинформировали, что я умею замедлять время и пару других полезных вещей. С подобной попыткой расправы я разберусь без какого-либо труда.

Чувствую, как чья-то рука зажимает мне рот.

В это же мгновение, я поднимаю человека передо мной в воздух, но он так быстро зацепился за мою шею, что остался сверху.

– Тебе конец, – доносится странный, гнусавый голос. – Сейчас ты умрёшь...

– Ну ты и дура...

Аэлиция падает на кровать рядом со мной. Я не вижу её глаз, но отчётливо представляю её самодовольное выражение лица. Она хотела меня напугать, и на какой-то миг ей это удалось.

– Ты же знаешь, я мог бы тебя ударить о потолок со всей силы.

– У вас настолько трухлявый дом, что я бы пробила крышу.

– Это не смешно.

– А по-моему, очень даже. Сердечко-то затряслось, когда в комнате чужого почувствовал?

– Да, но не надолго. Я быстро взял себя в руки.

– Тебе стоило бы заняться своей безопасностью. Я вошла через главный вход: просунула веточку в щель возле двери, подняла щеколду, а потом прошла прямо к тебе по лестнице. Никто меня не заметил.

– Ты ступаешь слишком мягко. Убийца скрипел бы половицами на весь дом.

– Убийца может через окно влезть, и не поможет тебе красная жемчужина. Что же я буду делать, если не станет такого сладкого красавчика?

Её губы приближаются достаточно близко к моему лицу, но не касаются. Если она думает, что я брошусь её расцеловывать – напрасно. Во-первых, я не дурак и знаю, что она тут же отдёрнется. Не позволит мне прикоснуться к ней – такая у неё натура. Во-вторых, я не играю в такие игры. Девушка может быть либо со мной, либо нет. Среднего мне не нужно. Аэлиция ждёт какого-то далёкого будущего, которое она видит. Мне же оно не интересно.

– Тебя давненько не было, – говорю.

– Скучал?

– По чему? По твоим недомолвкам, секретам и многозначительным взглядам? Очень!

– Так и знала!

Поднявшись с кровати, Аэлиция обходит комнату. Разглядывает тёмные углы – она умеет видеть ночью как днём, если судить по нашим прошлым встречам.

– Неплохой ты себе раздобыл домик, – заключает она. – Трёхтажный... правда продувается насквозь и шатается.

– Вообще-то, тут ещё и башенка сверху есть. Это можно назвать четвёртым этажом. Она кривая, и может обрушиться, если дунуть посильнее, но всё равно.

– Растёшь!

– А ещё я работаю над конструкцией. Хочу укрепить его.

– Верю, – заявляет девушка. – Ты можешь не верить, но я люблю работу руками.

– Почему же, верю. Никто так не любит ручной труд, как тот, кто им не занимается.

– Хочешь сказать, что я – белоручка?

– Нет, что ты. Я к тому, что человек любит вещи, которые происходят с ним не часто. Я вот люблю купаться в озере, но это только потому, что я не живу на берегу моря. Житель побережья равнодушен к воде.

– Вообще-то я хорошо отношусь к работе руками. И регулярно ею занимаюсь.

Так может говорить только человек, который занимается ею не часто. Ни один из моих односельчан не скажет, что регулярно занимается ручным трудом. Для него это просто труд, который даже упоминать не нужно. Само собой разумеющееся.

– Верю, – говорю.

– Так что в следующий раз, когда будешь заниматься домом, я тебе даже помогу.

– Буду иметь в виду.

Аэлиция снова проходит по комнате, выглядывает в окно.

– Как же здесь хорошо, – тихо шепчет девушка. – Здесь ночь такая, какой и должна быть. Тихая, спокойная. Как называют этих жучков, что трещат на улице?

– По-разному. К западу от хребта их зовут “Черче́ги”. В это время года они не замолкают. Днём птицы поют, а ночью они стрекочут.

– У нас таких нет.

– Не удивительно. Они любят тишину, поэтому в больших скоплениях людей их не встретить. Слушай.

Подхожу к окну и выглядываю наружу. Громко щёлкаю пальцами, и все ближайшие насекомые тут же замолкают. Проходит немного времени, и они потихоньку продолжают свой дружный хор.

– Они не любят шум, поэтому у тебя дома их не встретить.

– Ты так говоришь, будто знаешь, как выглядит мой дом, – отвечает девушка.

– Ну, ты живёшь явно не в деревне. Не нужно быть великим мыслителем, чтобы понять, ты приходишь из большого скопления людей. А ещё ты очень богатая.

– Ты и сам не беден, если хочешь знать. Ты даже представить не можешь, как ценятся некоторые Дары, особенно чёрные.

– Могло бы быть больше, если бы мой двойник не утащил у меня серую жемчужину. Она, между прочим, позволяла превращаться в четвероглазого волка.

– Ты до сих пор вспоминаешь эту жемчужину?

– Её у меня не честно отняли, так что да.

Никто не смеет претендовать на мои жемчужины. Никому их не отдам. Уж точно не какому-то двойнику, у которого нет на них никаких прав. Я убил Вулвехафа в пустыне, чтобы забрать шарик, позволяющий отнимать годы. Я предал доверие Шислин, чтобы мне досталась возможность обращать смерть вспять. Этими двумя я никогда не собираюсь пользоваться, но мне просто приятно держать их при себе. Знать, что они находятся рядом.

– А ты привязался к своим Дарам, правда? – спрашивает девушка.

– Я бы так не сказал, – говорю.

– Правда-правда.

– Вовсе нет.

– Посмотри вот на это.

Аэлиция достаёт будто из воздуха крохотный шарик, чей цвет невозможно разобрать в ночи.

– Этот Дар позволяет видеть в темноте, я забрала его за долги у одного обмельчавшего толстосума. Если хочешь, я отдам его тебе прямо сейчас. Но ты взамен признаешься, что держишь свои Дары мёртвой хваткой.

– Нет, не признаюсь.

В темноте виднеется крохотный шарик, и я очень хочу добавить его к своей коллекции. Чёрт побери, он мне нужен! Если Аэлиция говорит правду, и она готова с ним расстаться, то почему бы не взять себе? С другой стороны, если я покажу свою слабость – Аэлиция будет подкалывать меня до конца дней. Ну уж нет, я не дам слабину в такой момент.

– Скажи, что очень хочешь получить этот Дар, и я отдам его тебе, – продолжает девушка.

– Нет, мне он совсем не нужен.

– Точно? Хочешь подержать его недолго?

– Ничуть.

– Ладно. Тогда ты позволишь мне посмотреть какой-нибудь из твоих?

– Конечно.

Достав из штанов случайную жемчужину, я отдаю её Аэлиции. Девушка некоторое время держит её в руках, но при этом смотрит не на маленький шарик, а на моё лицо. Видно, как она забавляется. На неё никакой Дар не производит впечатления, но на меня – очень даже.

Сверкающий слиток золота загипнотизирует любого бедняка, в то время как для богача это очередной, ничем не примечательный кусок металла.

– Ты такой смешной, Гарн, – произносит девушка, возвращая мою жемчужину.

– В этом весь я, – говорю, с облегчением возвращая жемчужину в мешочек. – Смешной Гарн.

Губы Аэлиции приближаются к моему уху.

– Пойдём купаться?

– Ночью? – спрашиваю.

– Ночь – самое лучшее время. Только мы, и никого вокруг.

– Не знаю, хочу ли я идти с тобой купаться ночью. Этим обычно занимаются парочки, а мы с тобой – не парочка.

– Но ты – мой будущий муж.

– Я в это не верю. Мы с тобой – друзья. Странные, вообще не близкие, но всё же друзья.

– Не будь занудой, Гарн. Пойдём.

– Ладно.

В дорогу я беру факел и кувшин с мёдом, специально припасённый мной на празднике, а так же одеяло с кровати и пару маленьких подушек. Чтобы не будить членов семьи, мы с девушкой вылезаем наружу через окно. С помощью голубой жемчужины я спускаю нас обоих с вершины утёса, минуя долгий поход через деревню.

Тьма стоит такая, что виден лишь небольшой участок земли, освещаемый огнём.

Дойдя до озера, я устанавливаю факел в землю и смотрю, как Аэлиция удаляется к воде, на ходу снимая одежду, оставаясь в нижнем белье. То же самое проделываю и я, но совсем без её грации. В девушке чувствуется прирождённая хореография, в то время как я – человек совсем других физических повадок. До встречи с ней я чувствовал себя неплохим танцором, но она всегда двигается так плавно и легко, что на её фоне я выгляжу как угловатая деревянная кукла, которую за верёвочки дёргает марионеточник.

Аэлиция в воду заходит разом, без колебаний. Я же слегка задерживаюсь, позволяя телу привыкнуть к холоду. Мы плаваем друг вокруг друга, приближаясь и отдаляясь. Даже в умении держаться на воде она меня обходит...

– Привет, – произносит она, подплывая очень близко.

Голова девушки над водной гладью. Тусклый свет факела отражается в её глазах.

– Привет.

– Холодно?

– Совсем чуть-чуть, – говорю.

– Тогда подойди ближе.

Стоит мне приблизиться ещё больше, как она, смеясь, отталкивается и уплывает вдаль. Я плыву следом, поднимая снопы брызг.

Мы играем в догонялки, отплывая от факела всё дальше. В ночи, в темноте, где есть только вода и звёзды над головой. Мы больше друг друга не видим, но ориентируемся по звукам дыхания и всплескам на поверхности.

Мне приходится напомнить себе, что здесь нет и не будет никакой романтической близости. Только два друга, плавающие в озере. Я не играю в игры и не пляшу под чужую дудку. Она может сколько угодно вилять хвостом в надежде, что я побегу за её тенью. Но этого не произойдёт.

Чем дольше я плаваю, тем сильнее холод проникает под кожу, тем горячее ощущаются случайные прикосновения девушки. В очередной раз, проплывая мимо, она тычет в меня указательным пальцем в рёбра. Причём, довольно больно. Всё для того, чтобы подразнить меня.

– Не делай так, – говорю.

– Почему?

– Это нарушение моего пространства. Есть очень ограниченный круг людей, которому я разрешаю себя щекотать.

– Мы с тобой достаточно близки.

– Вовсе нет.

– Но мы будем близки.

– Если это и случится, то в далёком будущем. В чём я сомневаюсь. А сейчас мы просто друзья.

– Я так не считаю, – возражает девушка. – Если мы будем близки в будущем, значит близки сейчас.

– Это так не работает. Я не живу будущим и не считаю, что оно должно оказывать на меня какое-то влияние. Значение имеет лишь то, что есть прямо сейчас.

– Я – есть, – заявляет Аэлиция.

– Нет, тебя нет, – мотаю головой.

– Ты ошибаешься. Я – прямо здесь.

– Ты тут, со мной, в нашей деревне. Это правда. Но ты при этом держишь дистанцию. Поэтому тебя нет.

– Какой же ты всё-таки сложный, Гарн, – произносит девушка, отталкиваясь от меня и плавая по кругу.

– У меня просто есть принципы. Я ни за кем не бегаю.

– Я ни за кем не бегаю, – дурацким голосом передразнивает Аэлиция.

– А теперь ты дурачишься.

– А типер ты дурачишса!

Взмахнув рукой, девушка окатывает мою голову водой и уплывает, смеясь.

Стоит признать, мне нравится плавать в озере посреди ночи. Здесь очень мрачно, таинственно, особенно с осознанием, что в любом кусте может поджидать опасность.

– Я уже очень давно не была так счастлива, – произносит она едва слышно. – Нигде я не чувствую себя настолько свободной, как в этой глухомани.

– Значит, приходи к нам почаще.

Мы плаваем ещё долго, прежде чем у меня не начинают окоченевать все конечности. Аэлиция первая выходит на берег, останавливается перед факелом, воткнутым в землю, из-за чего я вижу лишь очертания её силуэта.

Взмахнув рукой на прощание, она улетает к себе в большой мир. Превращается в горстку чёрных лепестков, опадающих на землю. Она поступила так же, как и всегда: появилась, нагнала тумана, повертела хвостом, и исчезла. Я же некоторое время лежу на берегу и смотрю на звёзды. Отдыхаю, прежде чем вернуться в постель.

Глава 3

Стадион возле Торхиха. Обыкновенная, рядовая тренировка с оружием.

Я сижу на деревянной колодке и смотрю как Сугиту избивают.

Точнее, это задумывалось как избиение, но на самом деле она сама успела набить шишек атакующим. На небольшом открытом пространстве сражаются трое: Буг и Вардис против одной из пустынных сестёр – Сугиты. Высокой, крепкой девушки лет двадцати пяти. В руках у неё пара деревянных мечей, в то время как у близнецов по копью без наконечника.

Даже не знал, что она так хорошо умеет сражаться.

Несколько месяцев она жила в Фаргаре и тренировалась воинскому искусству отдельно от остальных. Оказывается, за это время она успела приобрести свою собственную технику, отличающуюся от нашей. В итоге близнецы оказались не способны подстроиться под её темп.

Теперь нам нужно понять, что именно она выучила, и распространить это знание среди остальных.

Парни уже запыхались, раскраснелись, в то время как девушка вполне нормально себя чувствует и даже находит время поехидничать и подразнить моих братьев.

– Неужели, это всё, на что вы способны? Я ожидала большего от двух таких здоровяков.

– А ты перестань бегать, – жалуется Буг. – Мы тебе по макушке-то настучим, если остановишься.

– Тогда зачем мне останавливаться?

Сперва против Сугиты вышел один только Буг, но девушка так быстро его разоружила, стукнув мечом по костяшкам пальцев, что тот только один выпад успел сделать. На второй раунд близнецы вышли уже вдвоём, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы сломить её странную, кривоватую, но очень неожиданную манеру сражаться.

Стадион возле Торхиха мы построили точно такой же, какой был возле Дарграга: большой, кругло-овальный, с рядами сидений по краям.

Сейчас с полсотни парней и девушек сидят и смотрят за происходящим, раскрыв рты.

Оказалось, что Сугита нарушает многие правила, которые нам вдалбливал Клифтон: она иногда поворачивается спиной к сопернику, чтобы выполнить разворот, хотя учитель фехтования строго-настрого запрещал делать подобное, она часто меняет стойку с левосторонней на правостороннюю и обратно, слишком сильно отклоняется назад, слишком широко расставляет ноги, что уменьшает подвижность, да и вообще она очень любит опасные манёвры, позволяя оружию противника проходить слишком близко от тела, вместо того, чтобы отбить его.

Что-то подобное можно увидеть в манере сражения Симона – он тоже не предсказуемый и действует по интуиции.

Во время сражения она никогда не стоит на месте, постоянно перемещается вбок, заставляя близнецов стоять в одну линию, чтобы они мешали друг другу.

– Арншариз тебя побери, – бурчит Вардис. – Ты можешь ходить побыстрее? Нам нужно окружить её.

– Она не даёт, – жалуется Буг.

– Так ты ногами шевели.

Братья пытаются двигаться так, чтобы стать с обоих сторон от девушки, но Сугита постоянно целит в ноги Буга, заставляя его останавливаться, в то время как Вардису приходится выходить у него из-за спины. Всё сражение они только и делают, что толкаются.

В какой-то момент Вардис не выдерживает и делает резкий, безрассудный рывок вперёд, чтобы достать до девушки. Левой рукой с зажатым мечом она отклоняет удар вниз, заставляя Вардиса весь свой вес направить в песок. В то же время Сугита проводит деревянным клинком по древку вплоть до самой руки брата.

– Ты теперь без большого пальца, – усмехнувшись, заявляет она. – Как думаешь, получится у тебя держать копьё четырьмя оставшимися?

– Думаю, получится. Я изменю хватку.

– Ладно. Только представь, что теперь твоё оружие всё в крови.

– Тут и представлять не надо – у меня такое было в битве с Гумендом.

Вардис снова идёт в атаку, вдвоём с Бугом нанося серию ударов куда попало. Сугита снова ныряет вбок, из-за чего Бугу приходится выглядывать из-за спины Вардиса. Она решила, что основным противником теперь должен быть человек с четырьмя пальцами на левой руке.

Удивительно, как ей удаётся так быстро перемещаться. Она не шагает грузно, как Буг, не совершает короткие подшаги, как Вардис, она будто парит над землёй, едва касаясь ступнями поверхности. Оба её клинка выплясывают перед ней, создавая сложный узор из защиты и атаки.

Все направленные удары Сугита принимает не твёрдо, а под углом, позволяя части энергии уйти вбок. Помимо этого, она как никто другой умеет работать со связыванием: когда оружия двух противников соприкасаются, она не отбивает противника подальше, чтобы выиграть время для своей атаки, а вместо этого направляет его в сторону, чтобы выбить из равновесия.

Она научилась этому, чтобы не приходилось использовать грубую физическую силу.

К тому же она действует очень непредсказуемо, никогда не повторяет один и тот же финт дважды, чтобы соперники не привыкли к её стилю. При каждом столкновении она будто вытаскивает из рукава новый, доселе не применённый трюк.

Стоило Вардису попытаться ударить девушку наотмашь по ногам, как Сугита отскочила назад, хотя все предыдущие разы перенаправляла атаки. Брат, оступившись, делает неловкий шаг вперёд и получает укол деревянным мечом точно в шею.

– Готов, – произносит девушка.

– Это всё Буг, – тут же отвечает Вардис. – Он виноват.

– Почему я?

– Ты у меня под ногами половину времени провёл.

– Так я же не специально.

– Вардис выбывает, – говорю. – Буг, ты остаёшься один. У тебя есть шанс победить её в одиночку.

– Я даже не знаю...

Совсем потерявший веру в свои навыки, Буг начинает яростную атаку, используя своё самое большое преимущество: выносливость и силу. В каждый удар копья он вкладывает столько разрушительной мышечной массы, что можно легко переломать все кости, если попадёт по какой-либо конечности.

– Вперёд, Буг! – кричит с края стадиона Лира.

– Сдавайся, ты проиграл! – ехидно замечает Зулла.

Толпа на стадионе шумит, поддерживая обоих оставшихся бойцов. По большей части народ на стороне Сугиты: все девушки, которых я привёл из пустыни, выбрали свою сестру фаворитом.

Тактику Буг выбрал весьма простую: махать копьём из стороны в сторону, чтобы не подпустить девушку к себе. Если она не подойдёт, то и ударить не сможет. Таким образом не победить, но и проиграть довольно трудно.

Перед каждым взмахом девушка отступает, позволяя ударам Буга проходить прямо перед ней. Будь на месте Буга другой человек – он бы уже выдохся после долгого размахивания оружием из стороны в сторону, но мой брат всегда был упорным и всегда медленно уставал. Сейчас он идёт вперёд, словно чудовищный комбайн, сенокосец, решивший вместо травы класть на землю людей.

– Как тебе? – спрашивает Буг. – Я только что это придумал.

– Неплохо, – отвечает Сугита.

Примерно так он сражается двуручным мечом: вкладывает в удары всю свою силу, полагаясь на доспехи. Если кто-то окажется достаточно глупым, чтобы подойти поближе, окажется рассечённым от шеи до пупа.

После очередного взмаха Буг делает разворот вокруг своей оси, явно поверив в своё превосходство. В какой-то момент мне кажется, что Сугита рванёт вперёд, воспользовавшись моментом открытой спины, но девушка всего лишь ступает на полшага и встречает оружие Буга своим деревянным мечом.

Раздаётся сильный щёлкающий звук от соприкосновения двух деревянных инструментов, после чего девушка второй рукой наносит удар в грудь Буга.

– И ты готов, – произносит она.

Люди, следящие за сражением, принимаются хлопать. Сугита в победном жесте вскидывает один из мечей, прохаживаясь по кругу.

– Чёрт, как тебе это удалось? – спрашиваю. – Как ты отбила этот удар? Я понимаю, что ты техничнее и быстрее, но этим ударом Буг мог проломить череп самой твердолобой марли. Силы же у него явно побольше, чем у тебя.

– Уж конечно.

– Тогда как?

– Простая механика, Гарн. Это даже не из боевого искусства, а из окружающего мира, законов природы. Естественное положение вещей.

– Я пока не понимаю...

– Смотри...

Сугита подходит к Бугу и ставит того в атакующую позу с копьём перед собой, будто брат наносит сильный удар сверху-вниз.

– Когда ты сражаешься, ты держишь оружие за рукоять. Когда ты бьёшь, быстрее всего двигается кончик оружия, причём чем длиннее оружие, тем быстрее будет лететь конец. Ты никогда не сможешь взмахнуть мечом так, чтобы его остриё летело быстрее, чем остриё копья только потому, что копьё длиннее.

– Это понятно.

– В этом вся особенность. Кончик копья летит быстро, намного быстрее, чем середина копья. По мере удаления от руки увеличивается скорость, но уменьшается сила. Смотри.

Сугита упирается ладонью в основание копья, которое держит Буг, прямо возле руки брата. Как бы девушка ни старалась сдвинуть оружие, ей не удаётся сместить его – силы недостаточно. Затем она толкает копьё в середине: видно, как Буг сопротивляется, чтобы удержать оружие на месте. Следом она толкает копьё в сторону у самого наконечника – оружие тут же сдвигается, хотя мышцы Буга напрягаются по полной.

– Видишь, в чём разница? Так работает рычаг.

– Кажется, да.

– Самая сильная часть оружия – возле рукояти, самая слабая – на конце. Если ты намного слабее, то нельзя блокировать удар концом меча – его отбросит в сторону. Вместо этого блокируй основанием, выставив его против наконечника. А если ещё и угол правильный подобрать, чтобы оружие врага отскакивало в нужную сторону, можно очень легко нарушать его баланс.

– Интересно, надо будет потренироваться.

– Прошу заметить, – громко произносит Клифтон, вставая со скамьи на краю стадиона. Видно, как его задел проигрыш близнецов. – Что это слишком опасная техника. Попытаешься остановить наконечник – можешь промахнуться, и этот самый наконечник ударит по твоей же балде.

– Да, – подтверждает Сугита. – Но иногда выхода нет, приходится биться только так.

– Где ты этому научилась?

– Симон показал.

– Ох уж этот Симон...

Клифтон явно решил, что его авторитету здесь бросают вызов, поэтому отрицательно мотает головой. Симон хоть и балбес, но он – прирождённый воин. Не ожидал, что из него получится настолько хороший учитель, и он всего за несколько месяцев сможет научить девушку из нашей деревни кое-каким фехтовальным трюкам.

– Есть гораздо более полезные вещи, которым стоит уделить внимание, – продолжает Клифтон. – Сражение в строю, щиты, луки.

– Иногда остаёшься против врага один на один. Этот навык может пригодиться, особенно если ты ранен или совсем обессилел.

– На этот случай всегда должен быть готов подлый, неожиданный трюк, – возражает мужчина. – Честное сражение – не для нас.

– Да, – говорю. – У меня всегда метательные ножи с собой.

– Я же не спорю, – пожимает плечами Сугита. – Просто напоминаю, что ситуации всякие бывают.

Толпа восхищённо смотрит на девушку, которая победила сразу двух крепких бойцов. Такое раньше казалось невозможным.

Девушка и наш учитель фехтования смотрят друг на друга с неким напряжением. Словно два зверя, столкнувшиеся на одной территории. Клифтон опускается на своё место, скрестив руки и насупившись. Его будто бы назвали плохим мастером только тем, что его ученики проиграли всухую ученице Симона. На деле же всё наоборот: мы пережили столько сражений только потому, что нас хорошо учили. Сугита хоть и выучила кое-что в Фаргаре, но она и просто хороша сама по себе, независимо от обучения.

– Роддер, – говорю. – Выходи сюда. Хоть кто-то должен отстоять честь нашего стадиона.

– Не хотите, чтобы вас победила какая-то девчонка? – спрашивает Сугита.

– Не девчонка, а ученица Симона. Некоторые из нас скорее лоб о дерево расшибут, чем признают, что он может научить чему-то полезному.

На этот раз против девушки выходит Роддер, наш немой товарищ, способный заткнуть за пояс любого фехтовальщика. В данный момент он – самый сильный представитель среди всех наших деревень. Он и Симон. Ни мне, ни кому-либо другому так и не удалось взять у него хотя бы один выигрышный раунд в честном поединке. До сих пор помню, как увидел его на поле боя, окружённого воинами Торхиха. Парень сражался с несколькими людьми, и выжил.

В качестве оружия он берёт короткий меч и щит. На этот раз люди на стадионе шушукаются, пытаясь понять, кто же выйдет победителем из этой схватки.

– Бой! – кричит Клифтон, и весь стадион замолкает.

Полсотни глаз следит за двумя бойцами, кружащими друг вокруг друга.

Роддер выбрал ту же тактику, что и Буг: выставил вперёд щит, защищаясь от быстрых, колющих атак девушки. Он решил действовать аккуратнее, привыкнуть к темпу и манере соперницы, улучить момент для удара. Так нужно начинать вообще все поединки: только идиот будет бросаться в драку, не понимая, в чём сильная сторона противника, его стиль. Мы на стадионе уже много раз сражались друг с другом, поэтому знаем об умениях друг друга.

Клинки девушки выписывают в воздухе замысловатые узоры, периодически нанося удары в верхнюю часть щита. Роддер вынужден закрываться и отступать на каждом выпаде. Обычно он является тем человеком, который наступает, но сейчас он пятится, чтобы не получить неожиданный удар. Всё-таки у его соперницы два оружия в двух руках: за ними уследить не так легко, как за одним копьём.

Поединок длится уже несколько минут, но всё, что было совершено, это барабанная дробь деревянными мечами по деревянному щиту, да короткие выпады Роддера, пронзившие воздух. Они походят на очень странную музыкальную группу, где один держит барабан, а другая – палочки.

– Давайте уже! – кричит кто-то.

– Хорош топтаться!

Людям на стадионе не терпится увидеть сражение, но здесь нет места безрассудству. Пусть в руках у бойцов и тупые мечи, но это имитация настоящих. В реальном бою ты не будешь бросаться в атаку только потому, что тебе лень топтаться без каких-либо действий.

Понадобится – весь день простоишь.

Победа в смертельной схватке стоит того, чтобы потратить кучу времени на топтание.

С каждым ударом по щиту Сугита ускоряет свой темп. В какой-то момент она наносит сразу два удара сверху-вниз по кромке. Это ошибка – нельзя так открываться. Роддер мгновенно понял, когда нужно действовать. Своим собственным мечом он делает один точный укол в живот Сугиты.

Девушка, чью технику не смогли разгадать близнецы, оказалась повержена Роддером без каких-либо проблем.

Это послужит уроком не только ей, но и нам. Даже если ты кое-чему научился, нельзя задирать нос и считать, что ты лучше всех.

– Поражение Сугите, – говорю. – Ты научилась в Фаргаре кое-чему, но одновременно и переняла их нетерпение. Поработай над спешкой. Ты слишком напираешь.

– Ну всё, прекращаем трепаться, – командует Клифтон, хлопнув в ладони. – Все на поле, берите своё оружие.

Весь остаток дня мы сражаемся друг с другом так же, как многие дни до того. Разница лишь в том, что против меня на этот раз стоит Сугита, учит меня всему, что выучила у Симона.

Через час я даже приноровился к её Фаргарскому стилю и даже кое-что из него почерпнул.

Но это не помешало мне получить несколько болезненных ударов. Как хорошо, что это учебное сражение, а не настоящее, иначе мы с Сугитой оба уже были бы мертвы, поскольку поколотили друг друга знатно.

Глава 4

Событие, которое происходит в наших краях один раз в несколько лет... пришествие торговца. Жители деревни завидели силуэт зеленокожей, прямоходящей рептилии издалека, и тут же выбежали ему навстречу.

Каждый раз, когда он приходит – устраивают маленький праздник с посиделками допоздна.

В последний раз, когда к нам заявлялся Ан-Чу, мы жили в Дарграге. Одной маленькой деревенькой. С тех пор очень многое изменилось. Наш союз теперь насчитывает аж шесть поселений.

– Гарн? – спрашивает он издалека своим клокочущим голосом. – Что ты тут делаешь? В Торхихе? Тебя взяли рабом?

– Нет.

– Тогда что?

– Многое произошло с тех пор, как ты был тут в последний раз.

– Да, пожалуй.

Торговец входит в деревню и его тут же обступает детвора, желая посмотреть, что он принёс в обмен. Люди прикасаются к грубой чешуе на его теле, поскольку многие верят, что это на удачу. В повозке, которую тянет гигантский ящер, обнаружилась целая гора различного барахла: ракушки, стёклышки, красивые камни. Ничего полезного, но в качестве красивых сувениров – очень много разнообразной всячины.

Все люди в Торхихе радуются его визиту, в том числе и я.

Но у меня есть своя собственная причина – я хочу поговорить с ним с глазу на глаз.

Весь день Ан-Чу торгует с людьми и рассказывает истории о далёких землях. Все его рассказы можно смело считать байками, поскольку в мелочах они не стыкуются между собой. Я слушаю вместе со всеми, поскольку мне нравится его медленная манера изложения и неплохая фантазия. А ещё все его истории заканчиваются хорошо. Люблю хорошие концовки.

Уже в самом конце, когда жители расходятся по домам, я подхожу к торговцу сбоку и аккуратно кладу руку ему на локоть.

– Можно тебе кое-что показать?

– Что? – даже с неким испугом спрашивает торговец. – Ещё один Дар? Только не говори, что ты раздобыл ещё один.

– Что-то вроде того.

Сосредоточившись, я переношу самого себя в замок Хосо. Вместе с собой переношу и Ан-Чу. В итоге мы оба оказываемся в мрачных хоромах старого духа.

Массивные каменные стены, колонны, красный ковёр тянется к возвышению с троном. Одинокий ворон сидит на спинке и внимательно следит за моим передвижением.

– Да, интересное место, – вздыхает Ан-Чу.

– Замок Хосо, – говорю. – Я тут бывал несколько раз, спрашивал у духа совета или помощи. Однажды он даже вытащил меня из мира мёртвых.

Пришлось кратко рассказать ему о моём знакомстве с Хосо и о том, что дух назначил меня всемогущим существом. Передал свою силу и позволил создавать новые красные жемчужины. В прошлый раз торговец дал мне полезный совет о чёрной жемчужине. Надеюсь, в этот раз он тоже расскажет что-нибудь.

– И он сказал, что передаёт тебе свою силу? – недоверчиво переспрашивает торговец.

– Сказал, что я теперь всемогущее существо.

– Странно...

– Почему? Разве всемогущие существа не могут делать других такими же, как они?

– В том то и дело, что нет, – отвечает Ан-Чу. – Нельзя сделать кого-то подобным себе. При очень редких обстоятельствах человек может стать всемогущим существом, если других таких не существует. Но просто взять свою силу и передать её... о таком я не слышал.

– Но у Хосо же получилось. Я могу создавать красные жемчужины и давать близким мне людям.

– Это меня и удивляет.

Мы с торговцем-рептилией некоторое время смотрим друг на друга. Ан-Чу подбирает слова, пытаясь дать определение очень сложной вещи. Кажется, он сам не до конца осознаёт, откуда берутся всемогущие существа, хотя явно разбирается в этом побольше меня.

– Тут есть много версий, многие из которых противоречат друг другу. Только одно ясно – ответа надо искать у самых старых существ. Но ответа от них не дождёшься. Они все... очень своеобразные.

– А этот замок, – говорю. – Ты знаешь, что это вообще такое?

– Конечно. Его целиком построил Хосо, специально для того, чтобы принимать здесь людей, которым передаёт Дары. Давай прогуляемся, посмотрим, чего он здесь наворотил.

Странное ощущение. Я будто вломился в чужой дом и хожу здесь без спроса. Здесь висит постоянная, гнетущая атмосфера, будто вот-вот вернётся хозяин, и он будет очень недоволен, что я пачкаю его полы и дышу его воздухом.

Строение со всех сторон оказалось таким же мрачным, как центральный тронный зал. Выйдя через высокие чёрные двери, мы проходим по длинному каменному коридору, спускаемся по винтовой каменной лестнице. Вскоре мы попадаем на развилку, ведущую в разные стороны. Центральный проход закрыт массивными вратами.

– Этот замок находится в мире Хосо? – спрашиваю. – Если мы найдём выход из него, то где окажемся?

– Нет, – возражает Ан-Чу. – Это место существует само по себе, здесь нет дверей наружу. Это очень маленький мир, ограниченный каменными стенами. За их пределами ничего нет... Даже понятия “ничего” там нет.

– Я пока не понимаю.

– И не пытайся. У людей слишком маленькая голова, чтобы вместить сложные вещи.

– Я так не считаю. Любую мысль можно выразить словами и даже чуть-чуть понять.

– Не всегда, – мотает головой торговец. – Есть очень большое количество вещей, которые не подвластны уму простого люда – нужен слишком высокий уровень знаний.

– Но что будет, если я возьму кирку и захочу пробить проход наружу?

– У тебя не получится.

– А если я буду бить очень сильно? – спрашиваю. – Упорно и без остановки. Наверняка любой камень раскрошится под крепкой сталью.

– У тебя не получится, – повторяет Ан-Чу. – Не потому, что ты слабый, а потому что за этими стенами ничего нет. Ты не сможешь открыть проход в “ничего”. Это перечит самой логике. Более того... здесь, в этом мире, даже логика может перечить логике. И не пытайся осмыслить сказанное – не получится. Просто поверь.

– Пока что я не вижу никакой логики вообще во всём этом месте.

Потянув за рукоять, мы с торговцем входим в центральные врата и оказываемся в самом ужасающем месте, которое только можно было вообразить: гигантский каменный зал, свод которого подпирают огромные колонны. На каждой из этих колон висят люди, пристёгнутые кандалами. Побитые, исхудавшие, в кровоподтёках, настолько обессиленные, что и звука не могут выдавить.

– Мне не видится? – спрашиваю. – Это что за чертовщина?

– Нет, – отвечает Ан-Чу.

– Кто это? Что здесь делают все эти люди? И почему они такие жалкие и страдающие.

– Узники Хосо.

На некоторых людях виднеются рисунки, означающие принадлежность к племени из деревни Гуменд.

– Это Хосо их всех заточил?

– Скорее всего, – шепчет торговец. – Возможно, они как-то его разозлили, и он обрёк их на бесконечные мучения.

– Мы можем их освободить?

– Только хозяин замка способен повелевать этим местом.

– Я теперь владею силой Хосо, помнишь?

В нерешительности я подхожу к одному из тел, висящих на колонне. Мужчина со впалыми щеками и серой кожей, как у мумии, глядит на меня без каких-либо эмоций. Из одежды на нём только старое, пропитавшееся кровью рваньё. Если бы не его зрачки, двигающиеся вслед за моими движениями, я бы принял его за мертвеца.

– Как тебя зовут? – спрашиваю.

– Отвали, – шепчет пленник.

– Что?

– Уйди с глаз моих, ничтожество.

Его голос очень слабый, но при этом источает чистую неприязнь.

– Ты не понял, я хочу тебя освободить. Я открою кандалы, и ты сможешь вернуться домой... откуда пришёл.

– Ты глухой или тупой? Я же сказал, вали отсюда.

Скажем так, приём не самый вежливый, но и требовать уважительного обращения я сейчас не стану. У кого хочешь крыша поедет, проведи здесь достаточно времени.

Протянув руку вверх, я хватаюсь за толстую цепь, прибитую скобой к стене. Выглядит довольно прочно, но если я являюсь истинным хозяином этого замка, то смогу освободить пленника только за счёт своего желания этого сделать. Всё окружающее должно подчиняться моей воле.

Вопреки моему стремлению, пленник поднимает ногу и пытается меня оттолкнуть. Приходится отпихнуть его в сторону, чтобы добраться до кандалов.

Железо, однако, не поддаётся. Пленник остаётся прикованным к колонне точно так же, как сотни других людей. Этот хотя бы стоит на полу, а не болтается под собственным весом, как остальные пленники, прикованные выше.

– Я сейчас сгоняю за инструментом и постараюсь тебя освободить, – говорю, после чего добавляю зачем-то. – Никуда не уходи.

– Ну-ну, – доносится ехидный голос из-за спины. – Столько времени я предлагал тебе экскурсию, а ты отказывался. Но стоило мне ненадолго отойти, как ты прохаживаешься тут как у себя дома. Не очень-то вежливо, если хочешь спросить.

Позади меня находится Хосо. Дух летает над полом в нескольких сантиметрах, и улыбается своей обыкновенной, проказнической улыбкой. Его кожа всё такого же серого цвета, но белые линии на теле изменились: то ли он их перерисовал, то ли кто-то другой.

– Хосо? Что ты здесь делаешь?

– Гуляю.

– Ты разве не должен быть... в отпуске.

– Так я и есть.

– Но ты же передал мне свою силу. Я думал... что ты уйдёшь куда-то в свой мир. Почему ты именно здесь? Как это вообще работает? Ты по-прежнему всемогущее существо?

Лицо Хосо искривилось так, будто я громко испортил воздух.

– Не нужно мне тут всяких дурацких вопросов. Я тебе кто, учитель? Будешь много знать – мозги закипят... и волосы повыпадают. Станешь старый, страшный и облезлый. Я вижу, ты привёл с собой друга...

Хосо наклоняется и обнюхивает зелёную прямоходящую рептилию, будто перед ним обед, а не разумное создание.

– Мы с тобой знакомы, – отвечает Ан-Чу.

– Правда?

– Встречались лет двести назад.

– А... Ну ладно.

– Я думал, что ты передал мне свою силу и отправился на отдых, – говорю. – Что теперь это место принадлежит мне, что я могу здесь ходить сколько захочу, менять здесь всё, что заблагорассудится. Да и вообще я не был уверен, что ты до сих пор можешь сюда приходить. Считаюсь ли я всемогущим существом? Можно ли им вообще стать...

– Хочу, чтобы ты знал, – отвечает Хосо своим обыкновенным, медлительным тоном. – Я вообще ничего не понял. Ты вроде бы рот открываешь, а раздаётся только жужжание.

– Гарн говорит, что ему нравится в твоём замке, – произносит Ан-Чу.

– А, это да! Я сам его строил! Ковры понравились?

– Замечательные ковры, – продолжает торговец.

– А как вам мои узники? Я их очень долго собирал! Моя лучшая коллекция!

– Кто они?

– Лжецы, – отвечает Хосо. – Ложь – самое худшее из преступлений.

– Я бы сказал, что убийство – худшее.

– Не-ет. Убийство – это банально, скучно, и никому не интересно. А вот лжецы – настоящие подонки. Ненавижу лжецов.

– Ты их просто похищаешь и заточаешь здесь? – спрашиваю.

– За кого ты меня вообще принимаешь? Они сами приходят, сами заковывают себя в железяки и висят здесь. По своей воле. Все они могут уйти в любой момент, но никто не уходит.

– Зачем они это делают?

– Дар мой хотят. Я его кому попало не даю, между прочим.

Хочется задать ещё миллион вопросов, но я понимаю, что ни на один из них Хосо не ответит. Он охотно поддерживает беседу на всякие поверхностные темы, но стоит углубиться во что-то, у него становится такое лицо, будто все мои слова пролетают мимо его длинных серых ушей.

Как сказал Ан-Чу, здесь явные проблемы с логикой.

Скорее всего к Хосо приходят какие-то больные люди, жаждущие исцеления. Но принимает он только лжецов, по одной только ему известной причине. Подвешивает тут просителей на какой-то срок и считает их своей коллекцией.

Как бы странно это ни звучало.

Удивительно, что мне дух дал красную жемчужину просто так, а кого-то заставляет страдать за неё. Может и мне выставить условия Вардису с Бугом? Пользуешься жемчужиной – всегда моешь посуду за меня. По сравнению с людьми, прикованными к колонне, это кажется сущей мелочью.

Ан-Чу стоит рядом со мной с таким видом, будто ничего удивительного в этом нет. Подумаешь, сотня людей болтающихся в кандалах, страдающих, истекающих кровью, с синими и чёрными конечностями. Он наверняка встречался с другими всемогущими существами и видел вещи пострашнее.

– Эти людишки повисят тут какое-то время, а потом уходят с моим Даром, – продолжает Хосо. – Но вы не подумайте, что я люблю смотреть, как люди страдают от того, что прикованы железом к стенам. Это не так. Мне нравятся вообще все страдания, не только физические. Когда женщина бросает влюблённого мужчину... обожаю разбитые сердца. Вы бы знали, в каком восторге я от предательств... когда один близкий человек ударяет в спину другому. Мёд для моих глаз.

– А почему ты меня не заставил здесь висеть? – спрашиваю.

– Ты же мой любимый дружбан! Я вручаю Дар только тем, кому хочу... или тем, кто готов здесь пострадать. Да и то не навсегда.

Хосо ведёт нас дальше по замку, показывая гобелены, которые он создал своими руками. Хвастается подсвечниками, рассказывает историю трона, рукояти для которого он вырезал из редкого дерева с непроизносимым названием.

Прямо под тронным залом оказался пиршественный зал, с длинным столом и рядами стульев. Всё красивое, сверкающее, подготовленное для приёма гостей, коих здесь может поместиться с пару сотен. Даже еда есть на тарелках: мясо, овощи, каши и вина.

– Я сам всё это готовил, – с гордостью заявляет Хосо.

– Давно здесь стоит эта еда?

– Столетия, дружище Гарн. Кое-что приходится обновлять, поскольку мои гости любят хорошо поесть, но кое-что сделано из остатков животных, чьи кости давно превратились в прах.

– И она не портится?

– Конечно нет. С чего бы мне делать еду в моём мире портящейся? Дурачок ты, прыгун. Забавный, но глупый.

Проводив нас к столу, Хосо не присаживается во главе, а взлетает над столешницей и парит в воздухе над блюдами. Курсирует взад и вперёд вдоль тарелок, наполненных всевозможной провизией.

– Кушайте, – произносит дух. – Я ещё сделаю.

Прикасаться к еде, которую приготовило это безумное существо совсем не хочется, но Ан-Чу пихает меня локтем в бок, поэтому я послушно сажусь за стол и поглощаю всё, что окажется на расстоянии вытянутой руки.

Пища оказалась на удивление вкусной, хоть и слегка древней. Будто ешь мясо с примесью дорожной пыли. Возможно, это всего лишь моё воображение.

Следом за этим Хосо ведёт нас дальше по своему замку, пока мы не ступаем в покои для гостей.

– Прошу, оставайтесь здесь на ночь, – приглашает Хосо. – Спите, сколько хотите – кровати мягкие, гарантирую. Но комнаты придётся взять отдельные.

Дух переводит взгляд с меня на Ан-Чу.

– Двухместных кроватей для друзей у меня нет.

– Мы бы... – начинаю говорить, но торговец снова пихает меня локтем в бок.

Я бы предпочёл вернуться в Торхих и переночевать в нормальном доме, но раз уж так надо, вполне посплю и здесь. По крайней мере никто не будет ходить ночью в туалет, скрипя полами, будя всех вокруг.

Раз уж Хосо так долго хотел показать мне свой замок, стоит его уважить.

Раздевшись, я вешаю деревенскую одежду на вешалки в резном деревянном шкафу. Хотелось бы, чтобы здесь нашлась бадья с горячей водой, как это было с мертвецами в Варзоде. И брадобрея в придачу. Без этого залазить в чистую постель кажется неправильным.

Тем не менее я размещаюсь на широкой кровати, накрывшись одеялом по самую шею. Определённо, это самый странный гостиничный номер, в котором я бывал. Здесь нет окон, поскольку каменная стена комнаты является краем мира, краем вселенной. Всего несколько метров отделяет меня от “ничего”. Мозг пытается это осмыслить, но не получается. Мой разум, привыкший мыслить в трёх пространственных измерениях, попросту отказывается воспринимать отсутствие пространства.

Ещё и кровать неудобная: слишком мягкая и пышная.

Я будто бы утопаю в ней.

Кое как найдя позу, всё же получилось расслабиться и даже чуть-чуть задремать.

– Я был прав, – произносит Ан-Чу, и его голос тут же выводит меня из сонливого состояния.

Торговец сидит на краю кровати, одетый в странную тонкую ночнушку.

– О чём ты?

– Ты не возвысился до уровня всех этих существ. Им невозможно стать просто так.

– Тогда почему я могу создавать жемчужины и передавать их другим людям?

– Хосо всего лишь дал тебе чуть больше возможностей, но это всё. Вся твоя сила по-прежнему идёт от него. Ты всего лишь делишься ею. Ты отдал братьям по жемчужине, но сам стал исцеляться медленнее.

– Я уж было понадеялся, что сам стал всемогущим существом.

– Нет, но кое-какие возможности есть.

– А ещё я представлял себе, что этот замок теперь целиком принадлежит мне.

– Нравится здесь?

– Не очень, – говорю. – Но было бы здорово иметь место, куда можно сбежать. А ещё все эти узники, прикованные к стенам...

– Я тут прогулялся по замку, пока ты спал, – тихо произносит торговец. – Постарался не попасться на глаза Хосо. У него тут много чего есть. И ристалище, и арена, и какие-то скульптуры. Хосо – один из самых старых духов, это видно хотя бы по тому, как он себя ведёт. Чем они старше, тем безумнее становятся.

– Хосо не показался мне тупицей.

– Да, в уме ему не откажешь. Я только хочу сказать, чтобы ты его не злил. Все старые духи – странные, никогда не знаешь, что они выкинут в следующее мгновение.

– Я и не собирался его злить...

– Он хорошо к тебе относится, но ты всё равно не давай ему повода для разочарования.

Пусть у меня и есть несколько жемчужин, но я не встречался с таким большим количеством всемогущих существ, как Ан-Чу. Если он говорит, что духи могут быстро изменить своё мнение, значит стоит к этому прислушаться. Не проявлять ни к Хосо, ни к кому-либо другому даже крупицы неуважения.

– Всё, спи, – произносит торговец и наклоняется, накрыть меня одеялом по самый лоб.

Оказалось, что спать без окон очень трудно. Сознание хочет видеть, какое сейчас время суток, чтобы точно знать, когда ложиться, а когда вставать. Здесь же нет солнечного света, нет звёзд и космических пространств. Всего лишь крохотный, карманный мир, который можно обойти на своих ногах. Постоянно кажется, что окружающее схлопнется, и все живые существа здесь исчезнут, уйдут в небытие, из которого когда-то появилось всё сущее.

Проснувшись, я даже примерно не могу представить, сколько был без сознания. Десять минут, час, двадцать часов...

Вместе с Ан-Чу мы возвращаемся в тронный зал замка. Хосо нигде нет: только одинокий ворон, следящий за нами крохотными глазками. Мы уходим отсюда и возвращаемся в наш мир точно так же, как и пришли. Вдвоём.

– Красная жемчужина у тебя в животе, – произносит Ан-Чу.

– Что? О чём ты?

– Красная жемчужина, – повторяет торговец. – Хосо спрятал её у тебя в брюхе. Прямо между кишками. Ты можешь лишиться этой жемчужины, если враги вскроют тебе живот.

– Откуда ты знаешь, что жемчужина там?

– Я долго думал над этой силой и всё понял. Раз жемчужины у тебя нет, а сила есть, значит ты её просто не видишь. Она у тебя в животе. Если хочешь, я помогу тебе достать её.

– Да, – говорю. – Пожалуй, я этого хочу.

В когтистой лапе Ан-Чу непонятно откуда появляется тонкий кинжал в красивых ножнах. Скорее всего этот предмет он собирался обменять на что-нибудь в Фаргаре – там любят оружие.

– Потерпи, – велит торговец.

Аккуратным движением он делает у меня чуть ниже пупка небольшую прорезь, после чего быстро засовывает в рану длинные когти. Боль адская, но длилась совсем недолго.

– Вот, – произносит Ан-Чу, бросая мне на ладонь красную, окровавленную жемчужину.

Я думал, что стал всемогущим существом, а оказывается, что Хосо всего лишь спрятал красную жемчужину у меня же в животе. Должно быть, это была его очередная шутка.

У него очень странное чувство юмора.

Получается, что у меня есть всё та же красная жемчужина, которую я носил с собой долгие годы. Она не пропала, не исчезла, никуда не делась. Но я могу при этом создавать новые красные жемчужины, чтобы делиться этой силой с окружающими.

И её всё так же могут украсть враги, поэтому я лишусь всех своих сил.

Не самая приятная новость, но хотя бы ответы получил. Люблю, когда всё стаёт на свои места.

Глава 5

Обхожу окрестности Торхиха.

Раз уж я поселился в этой деревне, то хочу знать, что находится в округе. Есть ли тут примечательные места, где можно найти что-то полезное, или наоборот, есть ли места, которых стоит избегать, вроде ульев с гигантскими шершнями.

Вчера я посетил странный камень с круговыми узорами, который жители Торхиха называют “молельным камнем”, где по преданиям молились неизвестным существам далёкие предки. Эта каменная глыба оказалась обыкновенной каменюкой, а сегодня я собираюсь посетить яму в земле – ещё одну местную достопримечательность.

Но передвигаюсь я не на своих двоих ногах, а на восьми: верхом на гигантском скорпионе.

Удивительное дело: верхом на этой мощной твари я чувствую себя намного увереннее, чем на спине у хариза. Жители Торхиха разводят скакунов, в разы менее опасных, чем скорпионы, но в разы более непредсказуемых. Если ты не растил хариза с тех пор, пока он был жеребцом, то не можешь всецело ему доверять: рано или поздно он может тебя укусить или вовсе порвать на лоскуты.

Со скорпионами всё иначе: это спокойные, уверенные в себе создания. Им нужно совсем немного времени, чтобы привыкнуть к человеку. Корми их мелкими зверушками, и они будут глубоко тебе благодарны.

– Они любят, когда чешешь их между хитиновыми пластинами, – произносит Зулла. – Попробуй.

Мы вдвоём едем на двух скорпионах, бок о бок.

– Ты уверена, что он меня не ужалит? Всё-таки мы стреляем из луков в сочленения их брони, когда хотим мяса добыть.

– Не бойся, попробуй.

Я пытаюсь просунуть руку между хитиновыми пластинами, но Зулла меня останавливает.

– Если скорпион изогнётся, пластины зажмут тебе пальцы. Щекотать его нужно палочкой или чем-то вроде того.

Первый мой позыв – вытащить меч из ножен, чтобы им почесать моё ездовое животное, но это было бы через чур. Вместо этого я срываю с ближайшего дерева длинную ветку, очищаю её от листьев, после чего просовываю в щель между пластинами. В этом месте у скорпиона находится чувствительная кожа.

Лёгкого прикосновения палочкой достаточно, чтобы скорпион завибрировал от удовольствия. Если же почесать посильнее, то он выгибается и начинает издавать клокочущие звуки.

Даже не представляю, каково это быть существом, не способным дотянуться руками до всех частей своего тела. Я-то человек, поэтому всегда могу почесать спину, в то время как скорпионы рождаются, живут и умирают без такой возможности. Должно быть, ужасно быть неспособным дотянуться до места, которое чешется.

– Ему нравится, – замечает Зулла.

– Уж конечно!

– А ещё они любят, когда им поёшь. Они подпевают, если им нравится твой голос.

– Давай попробуем... Лу-уч солнца золото-ого...

В ответ на протяжные слова моей песни скорпион постепенно начинает издавать ответные звуки: клокочет утробно. Это не красивые звуки, как у птиц, а странные, булькающие, будто он что-то переваривает.

– Ему нравится, как ты поёшь, – с усмешкой произносит Зулла. – Что это за песня?

– Я сам придумал, – говорю.

Вот и ещё одно творчество с нагло присвоенными авторскими правами.

– Жители Дарграга много поколений питались скорпионьим мясом, – говорю. – Никто даже представить не мог, что это такие милые создания.

– Ну, представить могли. Разве что приручить никто не пытался.

– Сколько их у нас?

– Одиннадцать штук, – отвечает девушка. – Через несколько дней должна быть новая буря, поэтому я поеду в пустыню и постараюсь привезти ещё парочку. Самих скорпионов добыть нетрудно, но пропитание для них – вот проблема. Я сейчас пытаюсь построить большой загон, чтобы разводить в нём мелкую дичь специально как пищу скорпионам. Например, знаешь имрисов?

– Мелкие эти паскуды, которые кору объедают?

– Паскуда! – вмешивается в разговор Хума.

– Ага, люди их не едят, потому что там мяса – апчхи и обчёлся. А скорпионам нормально. Они и кости пережуют, и шкуру стрескают.

– И сколько таких надо?

– Несколько имрисов в день на одного скорпиона. Кажется, что много, но эта мелюзга плодится – только дай место.

– А Монстру твоему сколько надо?

– Штук десять в день!

Зулла себе взяла самого большого скорпиона, которого только можно было найти в пустынной буре. Раза в полтора больше среднего, тяжёлый, и очень крепкий. К тому же Зулла настолько ему доверяет, что сразу же снимает с хвоста и клешней защиту, когда выезжает за пределы деревни, в то время как я предпочитаю ехать рядом с закрытым хвостом, который не может пустить в меня яд.

– Давай, Монстр, иди вперёд!

– Твой скорпион тоже забирает влево?

– Они всегда обходят это место. То ли им не нравится, как тут пахнет, то ли земля становится неприятной.

Мы находимся к северу-западу от Торхиха и здесь скорпионы сами по себе начинают поворачивать в сторону, поскольку им по какой-то причине не нравится этот участок местности. Может быть, они учуяли помеченную территорию, и не хотят соваться в зону чужака? Хотя, скорпионы вроде бы этим не занимаются. Харизы – да, они все деревья на пути помечают, как свою собственность.

– Что тут вообще находится?

– Не знаю, – отвечает Зулла. – Мы редко доходим так далеко от деревни. Когда мы с девочками выезжаем на обход, то держимся поближе к Торхиху. Здесь уже могут встречаться дикари.

– Может, скорпионы почувствовали запах немытых человеческих тел?

– Поди разбери...

– Но нам всё равно нужно идти именно туда – там находится яма в земле.

С помощью поводьев я приказываю своему животному двигаться дальше на северо-запад, но скорпион упирается. Он хочет идти в бок, но прямо – с очень большой неохотой. Я будто перемещаюсь на гигантском магните, который отталкивается полюсом от чего-то впереди.

– Пойдём, посмотрим, что там находится, – говорю. – Будет здорово, если мы найдём ещё одну деревню поблизости от нас.

Вдвоём с девушкой мы спешиваемся и привязываем скорпионов к ближайшим деревьям. Это не особо полезное дело, поскольку гигантские твари легко порвут верёвку, если увидят поблизости зверька, которого можно сожрать. Есть очень большая вероятность, что мы вернёмся, а их тут уже не будет: увидим их бегающими по полю в охоте за грызунами, которых никогда не догонят с их-то габаритами.

Скорпионы могут жить только в огромной песчаной буре посреди пустыни, которая их взращивает до таких размеров.

Дальше мы продолжаем идти пешком.

Раз уж это обход территории, чтобы найти примечательные места, то перед нами находится одно из таких.

Сначала нам кажется, что мы выйдем на какую-нибудь деревушку, посидим в кустах, посмотрим на дикарей, а потом развернёмся и пойдём в обратную сторону. Но перед нами ничего нет. Точно такая же дикая местность, как и везде. Непонятно, почему скорпионы отказываются идти в эту сторону.

– Я думаю, всё дело в возвышении, – говорю. – Скорпионы слишком тяжёлые, они не могут подниматься вверх, против тяготения. А тут небольшой подъём.

– Может быть, – соглашается Зулла.

– Помнишь, как тяжело им дался переход через хребет?

– А то, я постоянно их вожу через горы. Этим беднягам нужно двадцать перерывов в день. Мой Монстр нормально себя чувствует только на ровной земле. Я думала, он не переживёт переход из Дарграга.

Вскоре мы и сами начинаем уставать от долгого подъёма. Это не отвесный склон, как в горах, но долгий планомерный путь на возвышение, центр которого далеко впереди. Если где-то там есть деревушка, то прийти туда верхом на скорпионах не получится.

– Зачем мы туда вообще идём? – спрашивает Зулла.

– Как же... все местные говорят про эту яму. Не шибко интересная вещь, но посмотреть всё равно стоит. Да и вообще... Разве тебе не доставляет удовольствие отходить от деревни подальше? Каждый день увеличивать свой окружающий мир?

– Да, это приятно.

– Поэтому и идём. Сегодня в эту сторону, завтра – в другую.

– Всё, мне нужен перерыв, – жалуется Зулла. – Может, я подожду тут, а ты сам сбегаешь? Зачем мне сдалась какая-то яма?

– Не хочу оставлять тебя тут одну. Вдруг, на тебя нападут дикари, которые могут обитать в этом месте.

– Тогда нам нужно остановиться и посидеть.

Передохнув на разогретых солнцем валунах, мы продолжаем свой путь вперёд и вверх. Травы в этом месте становится всё меньше, скалистой местности всё больше. Деревья растут пучками тут и там. Теперь мы ступаем по твёрдым камням, взбираемся всё выше.

Путь занимает больше времени, чем казалось изначально. Уже минул полдень, а мы всё идём и идём. Если так всё продолжится, то к вечеру мы не успеем вернуться в Торхих.

– Как думаешь, мы сейчас на Перуфане? – спрашивает Зулла.

– В каком смысле?

– Ты говорил, что хребет – это спина гигантской ящерицы, которая умерла тысячи лет назад. Так может мы сейчас взбираемся на одну из её лап?

– Нет. Я видел её размеры и то, как она двигается. Лапы Перуфана далеко на севере и далеко на юге. Мы сейчас поднимаемся на обыкновенную гору. Нормального, естественного происхождения.

Этот подъём не сравнить с переходом через хребет: горная гряда невероятно высокая и видна за сотни километров, в то время как перед нами обыкновенное каменистое возвышение.

Через некоторое время мы доходим до самой верхней точки этой местности. Вся она покрыта мхом и деревьями, плотным кольцом окружающим поляну впереди. Мы в предвкушении ожидаем увидеть, что же это за яма, про которую говорят. На деле же оказывается, что деревенщины сильно приуменьшили словом “яма” огромную дыру в земле.

Перед нами целый провал!

Всё это время мы взбирались на гору, чтобы увидеть здесь разинутую каменную пасть, размером с целое футбольное поле.

– Чего? – спрашивает Зулла.

– Не это я ожидал увидеть, – говорю.

Гигантская яма перед нами зияет пустотой. Мы стоим на скале рядом с окраиной и глядим вниз. В дневном свете виднеются лишь стены огромной пещеры, уходящей в бездну. Это очень похоже на вулкан... если бы в нём не было магмы. Только вход в непроглядные скалистые пучины.

Если обернуться, то вдалеке можно увидеть маленький, едва различимый Торхих. Причём не саму деревню, а только скалу, на которой она расположена. В то же время это место из Торхиха выглядит как неровность ландшафта: небольшое возвышение над окружающей местностью.

– Мне кажется, или там внизу что-то блестит? – спрашивает Зулла.

– Озеро, – говорю. – Скорее всего, дождём налило.

– Можем прыгнуть!

– Ну да, если только не боишься ноги переломать.

Детишки из Торхиха приходят сюда, чтобы покрасоваться друг перед другом, насколько близко они смогут приблизиться к пропасти. Никто из них, по слухам, не упал вниз, но если бы хоть один мальчишка сорвался и улетел в чёрную бездну – его не смогли бы оттуда вытащить. Слишком глубоко, слишком отвесные стены без нормальных упоров для рук и ног. К тому же горловина этой пещеры сужается кверху, из-за чего даже опытный скалолаз не смог бы спуститься вниз, поскольку ему пришлось бы некоторое время карабкаться по выступам в потолке.

Теперь понятно, почему об этом месте любят говорить в деревне.

Никто не знает что там внизу – все бывали только здесь, в верхней части. Но никто не спускался вниз.

Обхожу яму по кругу, пытаюсь разглядеть что-то в непроглядной тьме. Эта пещера совершенно точно возникла естественным путём: треснула скала или что-то в этом роде. Никаких следов человеческих инструментов не видно. Тем не менее я всё равно хочу посмотреть, что там находится.

Вдруг, там можно будет найти железо, и не придётся возить столько металла из пустыни.

Раз уж нам природа предоставила такой удобный путь под землю, грех не взглянуть, что она скрывает.

– Постой здесь, – говорю. – Я посмотрю что там.

– Ты же не собираешься...

Использовав силу голубой жемчужины, я снимаю с себя часть веса, после чего прыгаю во тьму. Некоторое время я лечу вниз, пока голубое пятно неба удаляется, превращаясь в яркий светящийся кругляш над головой.

Глаза довольно быстро привыкли к темноте, и я даже смог разобрать неровные стены пещеры.

Хума срывается с моей одежды и начинает летать своим ходом, кружится в пространстве, опускаясь всё ниже. Летучая мышь принимается издавать едва уловимые звуки, явно прибегнув к эхолокации. Даже не знал, что она так умеет.

Где-то внизу меня поджидает большое озеро, но мочить ноги не хочется. С помощью жемчужины я замедляю своё падение, после чего переношу самого себя в сторону, на сухой каменный участок.

– Ты как? – доносится сверху приглушённый голос девушки, многократно отражённый от стен. Эхо здесь стоит такое, будто кричат сразу несколько человек. – Всё нормально?

– Да! – кричу в ответ. – Не видно только ничего!

– Боишься? – спрашивает Хума. – Боишься!

– Вовсе нет...

Внизу пещера оказалась достаточно широкой, виднеются боковые ответвления, уходящие ещё ниже под землю.

Жаль, что я не взял с собой факел, поэтому не смогу как следует рассмотреть всё, что находится внутри, однако и поверхностного взгляда достаточно, чтобы заметить одну любопытную вещь. В углу этой пещеры стоит вытянутый предмет...

Это уже любопытно.

Подхожу поближе и вижу перед собой... гладкий жёлтый кристалл, метров шесть в высоту. Если постараться, на его поверхности можно рассмотреть моё собственное отражение в полный рост. Вот это я понимаю драгоценности! Не думал, что можно найти настолько гигантские самоцветы. Даже копать ничего не пришлось.

– Зулла! – кричу. – Тут... какая-то херня стоит!

– Как она выглядит?

– Это трудно описать. Хочешь сама посмотреть? Прыгни вниз, а я тебя поймаю!

Голова девушки выглядит отсюда как крохотная чёрная точка.

– Нет, я останусь здесь!

– Ладно. Это большой, жёлтый камень, прозрачный.

– Камни не бывают прозрачными!

– Ещё как бывают!

– Попробуй его поднять! – предлагает девушка.

Легко сказать... этот кристалл должен весить несколько тонн, судя по его размерам. Голубая жемчужина сможет лишь слегка приподнять его над поверхностью, после чего сразу потратит весь свой дым. Если его и удастся вытащить на поверхность, то на для этого понадобится куча верёвок, система блоков, бессчётное количество опор, и всё для чего? Для красивого камешка на поверхности?

Подхожу поближе, чтобы взглянуть на сокровище, спрятавшееся в пещере.

Чувствую, как волосы на моих руках встают дыбом. Моя причёска превращается в одуванчик, в носу покалывает, ступни щекочет. Сам воздух между мной и этим предметом наполняется странной энергией.

Протягиваю руку, чтобы коснуться предмета, но до него остаётся ещё больше метра, когда из кристалла вылетает жёлтая молния, бьёт меня прямо в указательный палец...

***

Прихожу в себя на холодном каменном полу пещеры, над головой заметно потемневший круг неба. Сколько часов я провалялся тут без сознания?

– Гарн! – орёт над ухом Хума, при этом голос у неё в точности, как у Зуллы. – Гарн! Вставай!

– Что?

Язык во рту еле шевелится... тряхануло меня знатно. Неужели этот кристалл каким-то образом проводил электричество? До сих пор в голове шумит.

– Зулла! – кричу, что есть сил. – Ты тут?

Девушки сверху нет. Наверное, побежала за помощью в Торхих. До деревни далеко, значит явиться они должны только ночью или утром.

Как же раскалывается голова!

Поднимаюсь на ноги, сил совсем нет. Я будто бы пробежал марафон: ноги трясутся, воздуха не хватает. Красной жемчужины как физического объекта у меня нет с тех пор, как Хосо поделился своей силой, но я по-прежнему ощущаю её. Всё моё нутро твердит, что я исчерпал половину ресурса, причём не только на сам удар молнии, но и на то, чтобы не отлежать себе почки на холодных камнях.

– Как же хреново...

– Домой! – твердит Хума.

– Знаю...

Сжимаю кулаки, чтобы собрать все свои силы и волю в один вектор. Готовлюсь приказать голубой жемчужине поднять меня вверх, вынести из пещеры. Её дыма как раз должно хватить для подобного...

Перевожу взгляд в дальнюю часть пещеры и не вижу кристалла!

Огромная жёлтая глыба взяла и испарилась!

Неужели она каким-то образом израсходовала свой электрический заряд и развоплотилась? Как батарейка, разрушающаяся вместе с энергией, что в ней хранится. Странное явление, конечно. Может, это было что-то вроде охранной системы, не позволяющей никому пройти внутрь? В таком случае эта система должна бить много раз, а не всего лишь один разряд.

Слишком много странностей без ответов.

Единственная истина состоит в том, что в пещере и правда больше ничего нет. Кристалл исчез. Если он вообще здесь был, и мне не привиделось. Остались лишь узкие проходы куда-то вглубь, под землю.

Приказываю голубой жемчужине поднять меня. Взлетаю на поверхность, после чего бегом направляюсь домой в сгущающихся сумерках.

Чувствую, как внутри меня что-то изменилось, но я пока не могу понять, что именно.

Глава 6

Я сижу на земле, пока Лира ходит вокруг меня и пристально рассматривает со всех сторон.

– Тебе точно не больно? – спрашивает девушка.

– Нет, – говорю.

– У тебя брови и кончики волос опалились, будто через высокий костёр прыгал.

– Братан, как это вообще произошло? – спрашивает Вардис.

Приходится объяснять близнецам не только про сам удар молнией, но и вообще, что это такое. Они большую часть жизни прожили в Дарграге, поэтому плохо знакомы с атмосферными явлениями вроде дождя и облаков. Молний, бьющих с неба, они и вовсе никогда не встречали, поскольку до хребта доходят только слабые тучи: бледные, низкие, не способные устроить нормальный ливень.

– Вообрази, как ты стучишь камнем по камню, и вылетает маленькая искорка. Когда я спустился в яму, в меня ударила очень большая.

– Не знаю, не получается представить.

– Тем не менее, это пока лучшее объяснение. Этот прозрачный камень в меня ударил, и я отрубился. А потом он исчез. Кристалла и сверху не было видно, а сейчас вы не найдёте его, даже если спуститесь каким-то образом.

– На вид, с тобой всё нормально, – заключает Лира.

– Вот и красная жемчужина внутри меня ведёт себя так, будто ничего не произошло. Но у меня всё внутри до сих пор звенит. Как если двумя мечами друг по другу стукнуть.

– Я как-то лбом о дерево стукнулся, – замечает Буг. – Так в голове несколько дней всё гудело.

– Буг прав, – подтверждает Лира. – Тебе просто надо отдохнуть. И вообще, Гарн, почему с тобой вечно что-то происходит?

– Потому что я лажу повсюду. Вот и вляпываюсь постоянно во что-то.

– Так поменьше лазь повсюду.

– Не могу. Хочется. Вижу странную вещь – обязательно нужно подойти и посмотреть, что это такое.

– Тогда терпи, раз уж ты такой любопытный.

– Именно этим я и занимаюсь, – вздыхаю. – Вечно что-то терплю. А сейчас со мной что? Всё в порядке?

– Ты полностью здоров.

Отрадно слышать такое. Эта молния так сильно по мне ударила, что я слышу как кровь циркулирует в ушах, шумит. Давление, должно быть, поднялось до высоких значений. К счастью, это постепенно проходит, я прихожу в норму.

– Зашей потом штаны, – произносит Вардис. – Ты козар содрал, и ткань кровью пропитал.

– Что, прости? – спрашиваю.

– Зашей штаны. Ты когда упал, содрал козар, и теперь там дыра.

– Что ещё за козар?

Близнецы переглядываются, после чего Вардис очень медленно произносит, будто я маленький ребёнок. Точно таким же тоном он общается с Холганом, нашим отцом, когда учит его новым словам.

– Козары, то чем ты ходишь.

Чтобы продемонстрировать, что он имеет в виду, Вардис поднимает и сгибает ногу.

– Ты хотел сказать, что у меня нога содрана?

– Козар, – продолжает упрямствовать брат. – Эта штука называется козар.

– Я думаю, что ты ошибаешься. Верхняя конечность называется рука, а нижняя – нога.

Во взгляде окружающих появляется замешательство, будто я несу какую-то чепуху. Лира, только было собравшаяся уходить, снова присаживается возле меня.

– Это называется козар, – медленно произносит Буг. – Всегда так было.

– Вы сейчас серьёзно? Не шутите?

– Эта часть тела называется козар, – подтверждает Лира. – Два козара. Ты ходишь с помощью козаров.

– Я сейчас абсолютно уверен, что они называются ноги.

– Нет...

Всё это похоже на какой-то розыгрыш. Чтобы проверить, не обманывают ли меня близнецы с Лирой, я оборачиваюсь в сторону деревни и некоторое время смотрю вдоль улицы, выискивая случайного человека, явно не замешанного в этом странном приколе.

– Эй, приятель, подойди сюда, пожалуйста! – кричу.

Вдали оборачивается мужчина лет пятидесяти. Вопросительно указывает себе пальцем в грудь, как бы уточняя, к нему ли мы обращаемся. Приходится повторить свою просьбу, чтобы он подошёл поближе.

– Как тебя зовут? – спрашиваю.

– Гирлаг.

– Очень приятно познакомиться, я – Гарн, рядом со мной близнецы Буг и Вардис, а это – Лира.

Все присутствующие нерешительно кивают головой. Никто из них не хочет знакомиться друг с другом.

– Рассуди нас, пожалуйста. У нас вышел дурацкий спор, где каждый считает себя правым. Как называется эта часть тела?

Указываю пальцем на ногу, мужичок долго глядит на мои сандалии, после чего нерешительно произносит:

– Ступня?

– Нет-нет, повыше.

– Колено?

– Вообще вся часть тела, от живота в вниз, до самых пальцев.

– Козар.

– Что правда? Не нога?

– Ну... я всегда это козаром называл. Да и все мои знакомые тоже. Помнится, я как-то реку переходил... так подвернул себе ступню, целый год хромал на правый козар. Знаете, пока они не начнут болеть, не задумываетесь, какая ценная вещь – эти наши козары.

– Ладно, – вздыхаю. – Спасибо.

Этого мне мало. Приходится позвать ещё и босяка лет пяти, стучащего палкой по камням неподалёку. Мальчишка тоже подтвердил, что нижняя часть тела называется козар, а не нога.

Кажется, это всё-таки не розыгрыш.

Всё это выглядит очень странно, но ладно. Должно быть, я взял это слово в Дигоре. У них там есть подобные языковые аномалии. Сам того не замечая, заменил своё наименование конечности на то, как её называли там. Удивительно только то, что старое как-то забылось.

– Покажи язык, – вновь просит Лира.

Я снова высовываю язык, а девушка пристально в него всматривается. Чувствую себя заболевшей коровой.

– Язык в порядке, – задумчиво произносит она. – Повернись к солнцу.

Во второй раз за день Лира прикладывает и убирает ладонь от моих глаз, чтобы проверить, расширяются ли зрачки на свету. Этому я её научил: проверять, есть ли повреждения мозга. Я вообще принёс в этот мир великие медицинские открытия: мытьё рук, кипячение воды и стерилизация инструментов огнём...

Я не стал объяснять деревенским жителям, что существуют микроскопические формы жизни – бактерии. Они никогда не поверят в эту нелепую конспирологическую теорию.

Пусть хотя бы простую гигиену соблюдают – этого уже достаточно.

– С тобой всё в порядке, – заключает девушка и шлёпает меня ладонью по голове.

– Ай, за что?

– Чтобы не притворялся!

– С чего бы мне делать вид, что я болею?

– Не знаю... Буг на прошлой неделе пришёл и сказал, что у него болит второе сердце. Вот только у людей всего одно сердце.

– У меня их два! – заявляет Буг. – Если послушать, то можно услышать, что они стучат по очереди. И второе болело!

– Ты здоров, – повторяет Лира сначала Бугу, а потом мне.

– Что с козарами? – спрашивает Вардис. – Почему он говорит, что эта часть тела называется ногой?

– Гарн мог взять это слово в Орнасе.

– Да, может быть, – говорю. – Деревни у нас немного отличаются. Не обращайте на это внимания.

Лира согласно кивает, но по её глазам я вижу, что она, наоборот, будет очень внимательно вслушиваться в мои слова, чтобы найти новые подобные артефакты, появившиеся в речи непонятно откуда.

– Пойду штаны штопать, а то козар себе содрал...

Под пристальными взглядами я удаляюсь в дом. Никто не видит моих округлившихся глаз.

Глава 7

Последние дни в Торхихе я занимаюсь одним и тем же: хожу между домами и записываю всех жителей деревни.

Скрупулёзно выписываю прутиком на глиняной дощечке каждое имя.

Делаю я это не только для того, чтобы знать точное количество народа, но и подсчитать количество боеспособного населения. У нас впереди большое количество походов с целью объединения воюющих земель. Никто не знает, насколько сильный нам встретится противник в будущем, поэтому стоит собрать как можно бо́льшую армию. У нас есть восемь сотен из числа жителей Дарграга, Фаргара, Орнаса и Дигора с Карутом. Желательно наскрести ещё пару сотен из Торхиха.

– Имя? – спрашиваю у бабули, несущей два коша с какими-то травами в руках.

– Муриелла? – так же вопросительно спрашивает бабуля.

– Это я спрашиваю. Как звать?

– Говорю же, Муриелла.

– Ладно, – записываю имя. – Возраст?

– Семьдесят восемь.

– Сколько?

– Семьдесят восемь годков уже как...

Старушка задумывается о чём-то своём, а я с удивлением осматриваю женщину передо мной. Лицо у неё и правда отражает прожитые годы, она не врёт относительно своего возраста, но сила в костях ещё есть – она с нами надолго. Ей на шесть лет больше, чем Ингарету из Дарграга. Тот прошёл с нами через все битвы без единой царапины, и сейчас ему – семьдесят два. Мне всегда казалось, что в такие времена, без нормальной медицины, люди жили намного меньше. На деле же оказалось, что если человек справился с детскими болезнями и дожил до двадцати лет, то он почти наверняка доживёт до седой старости.

– Может, помочь коши донести?

– Нет, не нужно. С таким я и сама управлюсь.

Повернувшись, старушка продолжает ковылять в сторону дальней части деревни. Когда она проходит мимо, подбрасываю ей в складку одежды только что созданную красную жемчужину. Я не настолько силён как Хосо, чтобы раздать красные жемчужины всей деревне. В данный момент жемчужины есть у Буга и Вардиса, а эта, третья, начисто лишила меня целительных сил. Если что-то сейчас огреет меня по голове, я буду часами истекать кровью и валяться без сознания.

Но это того стоило.

Сегодня бабуля исцелится от всех болезней, а утром поднимется с кровати бодрая, как никогда. Одного дня должно хватить, чтобы жемчужина сделала своё дело. Завтра заберу обратно.

С глиняной табличкой я иду в сторону поля, где носится на харизе юноша лет пятнадцати. Он почти всё своё время проводит на скакуне. Его часто можно увидеть с вершины деревни: тренируется, чтобы стать воином. Правда не понятно, с кем он хочет сражаться: на нашей стороне или против нас.

– Имя? – спрашиваю, подойдя поближе к скалящемуся животному.

– Чьё? – отвечает парнишка. – Моё или хариза.

– Твоё, конечно.

– Кризгон.

В его голосе сквозит неприязнь. Интересно, кого из его родственников мы убили во время битвы? Наверняка кого-нибудь потерял, раз так громко скрипит зубами.

– Возраст?

– Шестнадцать.

Вывожу цифры рядом с именем. Как же неудобно пользоваться глиняными табличками... Мало того, что они тяжёлые, так они занимают много места и не вмещают много информации. Надо будет придумать что-нибудь получше...

Стоит мне отойти в сторону, как я замечаю странность: парнишка по имени Кризгон скачет на харизе с копьём, атакуя построенное им же чучело. В его движениях чувствуется выучка: кто-то тренировал его держаться в седле, наносить удары, он всё делает легко и со знанием. В глаза бросается другое: удары какие-то уж слишком слабые.

Всадник с копьём – не просто мобильная боевая единица. Это таран, способный разрушать строй, сбивать с ног людей. Удар такого воина, нанесённый на полном скаку, должен протыкать врага насквозь.

Кризгон же наносит умелые, но при этом слабые удары. В них не чувствуется должного веса.

С полчаса я стою и смотрю на его технику, пытаясь понять, что именно мне не нравится. Нам так и не довелось сразиться со всадниками из Торхиха, поскольку мы их всех расстреляли из арбалетов. Но если бы они напали на нас с подобными ударами – это было бы не так уж и страшно.

– Эй, – кричу. – Можешь подъехать сюда?

– Чего? – недовольно спрашивает парнишка. – Я уже назвал имя.

– Конечно, я помню. Кризгон, шестнадцать лет. Я хотел уточнить, у вас все в деревне так сражаются верхом на харизе?

– Как это?

– Ну... вот так. Ты подъезжаешь к чучелу, замедляешься, а потом тыкаешь копьём сверху-вниз.

– Послушай меня, чужак. Вы пришли, забрали наши дома, убили наших отцов, а теперь будешь учить нас сражаться верхом? Знаешь что...

– Нет, это ты послушай меня, – говорю. – Напоминаю, что вы все – наши рабы. Если я скажу тебе скакать спиной вперёд – поскачешь. Если скажу, что теперь хариз будет ездить верхом на тебе – подставишь спину и побежишь. А если откажешься – отправлю тебя загорать на солнце без еды и воды. Ты жив только благодаря нашему милосердию. И если у тебя настолько дырявая голова, что ты не помнишь последних событий, то это ваша деревня напала на наши, не наоборот.

– Да я...

– Хорошенько подумай, что ты скажешь дальше. Это могут быть твои последние слова.

Парнишка оказался не настолько храбрым, каким казался себе изначально. Стоило высказать ему прямую угрозу, как вся его бравада сменилась обыкновенным злобным взглядом. Периодически им надо напоминать об их положении, иначе гордость заставляет их действовать неразумно.

– Пробегись ещё раз по полю, – говорю. – И на этот раз ударь по чучелу нормально, а не сверху-вниз.

– Как это, нормально?

– Держи копьё параллельно земле.

– Ты с ума сошёл? – с ухмылкой спрашивает парень.

– Поверь, я прекрасно представляю себе, как должен выглядеть всадник с копьём. И ты – жалкая пародия на нормального верхового воина. Пробегись по полю, как до этого, но сейчас ты будешь держать копьё не ладонью, а зажмёшь его под мышкой покрепче. Древко держи так, чтобы оно кололо сбоку, а не сверху.

– Отец запрещал так делать.

– Почему?

– Я по себе ударю так же, как по врагу, – медленно, словно идиоту поясняет Кризгон. – Ты же во время пешего сражения не упираешь копьё себе в живот, и не бежишь с ним к противнику. На харизе – то же самое. Копьё надо держать рукой.

– Ты сейчас говоришь полную ерунду. Удивительно, как в деревне, что выращивает харизов, не научились нормально держать копьё.

– Ладно, – вздыхает парень. – Сейчас сам всё увидишь.

Повинуясь моей инструкции, парень разгоняется и на полном ходу скачет к чучелу, представляющему собой высокий пень, обитый соломой, превратившийся в труху из-за многих попаданий. Копьё он держит параллельно земле, древо зажимает под мышкой, тело наклоняет чуть вперёд для большей устойчивости.

Я же стою с глиняными табличками и слежу за его перемещением с центра поля.

Как только всадник достигает своей цели, происходит сильный удар, в результате которого Кризгон вылетает из седла. Скакун продолжает скакать дальше, в то время как парнишка падает на бок в траву.

– Ну как? Доволен? – спрашивает он, после чего начинает что-то злобно шипеть. – Ещё советы будут?

– Во-первых, живой человек так легко не выбил бы тебя из седла – у людей нет корней в земле. Во-вторых, разве ты не должен был... а-а...

Подбежавший к своему хозяину хариз тут же ответил на все мои вопросы. В снаряжении, которое жители Торхиха надевают на свои скакунов, нет стремян! Из-за этого им приходится сжимать бока животного ногами, вместо того, чтобы иметь упор для ступней.

Если ты не можешь крепко сидеть на спине у хариза, то не сможешь нанести тяжёлый удар на полном скаку – иначе вся масса встреченного человека перейдёт в тебя.

Более того, у них есть сидения, но без высокой задней луки, позволяющей ещё крепче держать позицию.

Стремя только кажется простым изобретением, но в нашем мире оно появилось достаточно поздно. Римская Империя успела появиться и пасть, и всё это время их всадники сжимали бока лошади ногами. Александр Македонский захватил полмира, не имея стремян у лошадей. Не удивительно, что у этих дикарей нет ничего подобного.

Стремя – инструмент тяжёлого всадника, а воины Торхиха – лёгкие. Даже легчайшие, я бы сказал.

Всё вместе приводит к тому, что всадники на харизах вынуждены бить врагов копьями сверху-вниз, не добавляя к ударам массу скакуна. Если же дать им седло получше и стремена, то ударом копья они будут пробивать и щит, и человека за ним. Тут проблема не в технике боя, а непосредственно в снаряжении.

– Пойдём за мной, – говорю. – Мне надо взглянуть, из каких элементов состоит ваше седло.

Кризгон отводит меня к мастеру, занимающемуся производством сёдел из шкур и дерева. Это оказался мужчина лет шестидесяти, почти слепой, беззубый, но при этом весёлый и матерящийся с таким изящным искусством, что его слова даже не ощущаются как ругань.

Надо будет завтра подкинуть ему красную жемчужину и посмотреть на его реакцию, когда у него прорежутся новые коренные зубы. Получше любого представления будет!

– Чего ты хочешь? – спрашивает мужчина.

– Стремя, чтобы можно было на него встать, когда на хариза залазишь. И чтобы можно было чуть-чуть приподняться над седлом, если захочешь из лука выстрелить. А ещё стремя должно крепко держать человека, чтобы его не сносило со спины животного. И седло соответствующее, с рогами, поднимающимися к пояснице.

– Сделаем!

– Правда?

Удивительно, что мастер не стал препираться, как это делают все старые люди, долгие годы делающие что-то по одной системе.

– Конечно! Я все сёдла делаю под человека. Видел бы ты двойное седло, которое я в том году делал для двух девочек!

– Только оно должно быть очень крепкое...

– Всё будет!

Приходится некоторое время торговаться, что я дам ему взамен за такое седло. Старик просит в обмен на его товар столько различных вещей, будто он делает сёдла для королей, а не для обычных деревенщин. В итоге он согласился на кое-какие стальные инструменты – металл, которым в этой части мира владеем только мы, жители Дарграга.

Сделка получилась очень хорошей, поскольку этому мастеру понадобится инструмент для того, чтобы делать много подобных сёдел. Я будто бы заплатил ему, но на самом деле инвестировал в производство.

Такое даже ценой назвать трудно.

Конечно, я мог бы надавить на него: сказать, что он раб, поэтому должен делать то, что я ему скажу. Но этот приём я использую только на зарвавшихся юнцов. Лучше честная сделка – это выстроит правильные отношения.

Уже через два дня мастер доработал седло Кризгона. Добавил к готовой вещи пару стальных стремян, а так же увеличил заднюю часть, чтобы она не позволяла седоку так просто съезжать, если он встречает на своём пути препятствие.

– Держи, – говорю, передавая полученное изделие Кризгону. – Проверь сейчас, только упирайся всем телом, чтобы не вылететь из седла.

– Ну не знаю...

– Ты в чём-то сомневаешься?

– Это стремя, оно... какое-то бабское.

– В каком смысле?

– Я же сильный, крепкий мужчина, я могу обхватить лошадь коленями. Эти штуки – для слабаков. Может, мне ещё и с тростью ходить, как старики, чтобы лишняя опора была?

– Давай так. Я сейчас приведу Зуллу, которая скорпионами заведует, и если она с этим седлом нанесёт удар копьём сильнее, чем ты без него, то ты пройдёшь по всему Торхиху, крича, что ты – самый большой слабак в округе.

С подобными любителями проявить свою мужественность только так и надо. Для них нет ничего страшнее, если их обойдёт девушка, поэтому они сделают что угодно, лишь бы не показаться слабаком. Эх, если бы только все люди были такими простофилями...

Кризгон седлает своего хариза и бежит к чучелу: ноги в стременах, поясница упирается в высокую заднюю часть луки, древко копья крепко зажато под мышкой. Так же специально для этой тренировки я принёс ему наш стандартный набор стёганых доспехов со шлемом из скорпионьего хитина. Так же в дополнение к этому – толстые боевые рукавицы, в обычном бою защищающие кисти от порезов, но сегодня не дающие ладоням повредиться от резкого движения копья.

На полном скаку парнишка врезается в чучело кончиком копья. Удар получился таким сильным, что копьё выскакивает из его рук, а сам он отклоняется назад, но при этом Кризгон остался в седле, значит всё сделано как нужно. Если бы мишенью был не пень, а живой человек, то копьё не выбило бы из руки.

– Это... это было странно, – произносит он, возвращаясь ко мне.

Держится за ноющее плечо, получившее основной обратный удар от пня.

– Но мне понравилось... Я всем телом почувствовал, как досталось этому чучелу. Его спасло только то, что оно деревянное. А теперь представь, что будет с сианешем, когда копьё вонзится ему в грудь.

– Сианеш? – спрашиваю. – Это кто? Твой друг?

– Э... это же мы с тобой. Ты – сианеш, я – сианеш. Мы оба – сианеши.

– Люди что-ли?

– Что такое люди? – удивлённо спрашивает Кризгон. – Не знаю такого слова.

– Только не говори мне, что... сука...

Опять... По какой-то причине я встречаю уже второе слово, которое все окружающие заменили на новое. Сначала была нога-козар, а теперь и люди-сианеши. Оно просто взяло и поменялось в одно мгновение. Будто все вокруг меня сговорились.

– Не обращай внимания, – говорю. – Если ты настигнешь врага с таким седлом, то проткнёшь насквозь любого сианеша, который окажется недостаточно подвижным на своих козарах...

– Мне нравится. Я всем скажу, чтобы сделали такие сёдла.

На секунду мне показалось, что он сейчас и слово “сёдла” заменит на другое, но оно, к счастью, осталось прежним. Какого чёрта здесь вообще происходит? Это какое-то массовое помешательство? Неужели возможно такое, что все люди внезапно стали говорить по-другому?

Возможно, я накручиваю, и это лёгкие различия в языке между деревнями. В Дарграге нога – это нога, а в Торхихе нога – это козар. А мои братья просто пожили здесь и переняли это слово.

– Передай всем своим товарищам, – говорю. – Я хочу, чтобы все сёдла в Торхихе были такими.

– Я тоже теперь этого хочу!

Воодушевлённый парень скачет к деревне. Уже этим вечером все юнцы из Торхиха захотят себе новое седло с упором для ног.

Иногда я забываю, в каком мире оказался. Тут нет ключевых технологий, кажущихся естественными. Но так уж работает человеческий мозг: можно столетия делать вещь трудным путём и никому не придёт в голову это улучшить. Мне бы тоже не пришло, если бы я не видел такое в моём родном мире. Очень легко быть самым умным человеком, когда знания тебе передали тысячи лет эволюции в технологиях.

Но сёдла – не главное, чем я хотел заняться. Есть гораздо более нужная вещь.

Глава 8

Люди вываливают передо мной стопки различных растений.

– Гарн, скажи нам, что мы делаем, – с жалобным вздохом произносит Арназ.

– Технология.

– Какая?

– Мне пока трудно вам объяснить, но это очень нужная вещь.

Каждый раз, когда я пытаюсь изобрести что-то новое, друзья воспринимают это с воодушевлением. Они считают меня кем-то вроде гения, способного видеть вещи, недоступные остальным. Примерно как с арбалетами. Они даже представить себе не могут, что во многом мои достижения строятся на одном факте: я просто повторяю чьи-то успехи.

Только Арназ сразу начинает жаловаться на всё подряд.

Он из тех людей, которых всё устраивает. Ему не нужны ни технологии, ни новые открытия. Ему вполне достаточно того, что уже есть вокруг.

– Вот это – маленькие кусты ецуха, – произносит Вардис. – Я нарвал их вместе с корнями. Только смотри аккуратно: у него ядовитый сок. Брызнет в глаза – можешь ослепнуть.

– А это – умхор, – Буг указывает на стопку длинных палок. – У него кора хорошо слезает.

– Нелен, – Лира принимается описывать целебные свойства длинных листьев кустарника.

Хоб с моей младшей сестрой Эллин тоже расписывают растения, которые они нашли. В целом передо мной лежит дюжина различного рода листьев, веток, стеблей, коры, даже куски древесины. В этом мире нет ни одного животного и ни одного растения, в точности похожего на что-то из моего мира. Иногда встречаются схожие живые организмы, но в большинстве всё иное.

Многие вещи, которые я называю старыми именами по привычке, выглядят иначе.

Поэтому мне приходится искать что-то, чего я сам пока не могу понять.

– Берите каждое растение, – говорю. – Кладите стопкой на камень, и сверху бейте другим камнем. Только смотрите, аккуратно: нужно бить строго вертикально, сверху-вниз. Чтобы камень разбил растения, но не перемолол их. Они должны распасться на составляющие части.

– Что с ецухом? – спрашивает Вардис. – Если по нему ударить – сок во все стороны разлетится.

– Я по нему сам стукну.

Друзья принимаются колотить листья и кору, я же в это время беру несколько маленьких кустиков, кладу их одно на другое, и аккуратно опускаю камень. Затем ещё раз, и ещё раз. С каждым ударом стебли подо мной расходятся в стороны, брызжет сок: на одежду, на руки. Яд тут же принимается щипать, а кожа краснеет. Приходится отвлечься ненадолго и промыть руки водой из кувшина.

Я не знаком ни с одним из этих растений, поскольку все они растут исключительно к западу от хребта. С пустынной стороны встречаются лишь редкие виды, устойчивые к засухе.

Рядом со мной свои растения разбивают на части остальные.

– Тебе же сказали, болван, аккуратно, – вздыхает Вардис, глядя как Буг елозит камнем по умхору. – Ты превращаешь его в кашу.

– Не торопитесь, – говорю. – Тут самое главное – осторожность.

Ядовитый ецух под камнем развалился, оставив на месте ударов лишь мокрое пятно – это растение не подходит. Ни кора умхора, ни нелен оказались непригодными для моей задумки. Всё, принесённое друзьями либо распалось на куски, либо оказалось слишком твёрдым.

– Как именно должны развалиться растения? – спрашивает Хоб.

– Должны остаться волокна. Стебли должны приплюснуться, а под ними появиться тонкие нити.

– Так это же легко! Лён именно так и распадается.

Ещё одно растение, которое я называю по-старому, но являющееся полностью новым видом.

– Лён и правда нам подходит, но он слишком ценен для нашей задумки. Нам нужно что-то более распространённое и простое. Что-то, чего много в природе, чтобы нам не приходилось выращивать поля льня до самого горизонта.

– Так ты скажи, для чего мы это делаем, чтобы хотя бы примерно представлять.

– Бумага.

– Вещь, на которой можно писать и рисовать? – спрашивает Лира. – Ты же говорил, что её легко сделать.

– Нет, – говорю. – Не совсем так. Папирус, пергамент и бересту легко сделать, а бумагу – очень даже сложно.

– А в чём разница?

– Пергамент – шкура животного. Его лучше использовать для других дел, а не для письменности. Папирус делается из тростника, а береста – это вообще кора. Бумага – это сложная, но невероятно полезная вещь. Она тонкая и эластичная. Бумага – это вещь, которой можно хвастаться.

– Тогда чего мы ждём? – продолжает Арназ, заразившись сиюминутным энтузиазмом, который, наверняка, исчезнет через час. – Айда траву искать! Живее!

– Ищите что-то, распадающееся на волокна, – говорю.

Друзья уходят за новыми стопками растений, чтобы избить их камнями. В данный момент это очень нужная технология, чтобы записывать имена. Я сделаю что угодно, лишь бы не носиться с этими глиняными табличками.

Как-то в своём родном мире я смотрел передачу, где описывался процесс изготовления письменных принадлежностей из палок и... слоновьих лепёшек. Кучка аборигенов довольно резво превращала испражнения животных в приличную на вид бумагу, которую в руках держать не стыдно.

В этом есть смысл, поскольку слоны в той местности питались волокнистыми растениями. Более того, кислота в их желудках расщепляла древесный клей в растениях, из-за чего и получалась почти готовая для производства бумаги субстанция.

В творческом порыве я ухожу из деревни и бреду в сторону, где жители Торхиха пасут марли. Чувствую себя великим изобретателем на пороге великого открытия. Перед таким человеком ничто не встанет, даже парочка не очень приятных действий.

Под пристальными взглядами светловолосых торхихских девочек, пасущих марли, я приседаю рядом со свежей лепёшкой.

– Что ты делаешь? – спрашивает Тессера, внучка бывшего старосты. – Никогда какашек марли не видел?

– Видел, – говорю. – Я в детстве только этим и занимался, что выводил их пасти к хребту.

– Тогда что ты...

Беру небольшую сухую ветку с земли и принимаюсь ковыряться в лепёшке.

– Фу! – тут же начинают причитать девочки.

Пока они корчатся от отвращения, я с серьёзным лицом делаю работу великого изобретателя. Разве способна подобная ерунда остановить прогресс? Большие технологии стоят гораздо большего, чем ненадолго задержанное дыхание. Сущая мелочь по сравнению с испытаниями, которые проходили настоящие учёные.

Правда, все мои опыты оказались неудачными.

В рационе марли оказались только мягкие растения без волокон, из которых невозможно сделать бумагу.

– Блин...

Поднимаюсь и ухожу обратно к деревне под удивлённые взгляды девочек-пастухов. К вечеру весь Торхих будет знать, что человек, объявивший себя хозяином всех этих земель, занимается подобными идиотскими вещами.

На камнях близнецы уже вовсю дубасят какие-то ветки и корни, ищут волокна внутри растения. Если у них ничего не получится, и они не смогут найти подходящее растение, нам и правда придётся делать бумагу из местного льна. Она получится хорошего качества, но это всё равно, что топить очаг мебелью из редчайшего дерева.

Нам нужен гораздо более дешёвый материал.

Желательно, чтобы это был никому не нужный сорняк.

Проходя мимо, я гляжу на недовольное лицо Хоба. Кажется, он перемолотил уже несколько видов растений, но получается только зелёная каша.

– Как тебе вот эта? – спрашивает Буг, указывая на разбитые коричневые стебли, которые он нашёл непонятно где.

– Не припоминаю таких растений, – говорю. – Где ты их взял?

– Это бусну, плющ. Ближе к сгоревшему Гуменду его целые заросли.

На камне лежат отчётливые нити. Осторожно осматриваю несколько штук.

– Нет... не подходит.

– Почему?

– Совсем не те свойства.

Разбитое растение должно выглядеть так, будто кто-то положил на камень верёвку и долго бил по ней молотком. Перед Бугом же лежат короткие нити – меньше сантиметра в длину, которые совсем не тянутся. К тому же в этом плюще слишком много клея: одно прикосновение к нему, и кожа на пальцах покрывается липкой жидкостью, которая быстро приклеивает пальцы друг к другу.

– Бумагу из этого не сделать, – говорю. – Но ты всё равно отнеси это растение к нам. Может, клей получится сварганить.

– Такое чувство, будто мы ищем лён, но не лён, – снова жалуется Арназ. – Если бы лён рос в дикой природе, никто бы его не выращивал.

– Я верю, что мы найдём подходящее растение, если хорошо постараемся.

– А я не очень...

– Значит, ты веришь в себя меньше, чем я в тебя. А теперь соберись и помоги нам сделать очень важную работу.

Арназ уходит, пиная попавшиеся под ноги камни. Все остальные расходятся в разные стороны, чтобы поискать другие виды растений. К западу от хребта буйная зелёная жизнь, так что здесь можно целыми днями ходить взад-вперёд, находя всё новые кусты и цветы.

Я же брожу вокруг Торхиха и пытаюсь вспомнить, видел ли я подобные растения возле Дарграга. Мысленно переношу себя на восток, за хребет. Представляю себя гуляющим на склоне, воображаю траву под ногами.

– Бумага, бумага, бумага, – бормочу на ходу, глубоко погружённый в свои мысли.

А затем...

Словно по щелчку в уме всплывает бумага, которая уже есть в этом мире! Причём, совсем недалеко отсюда! Это настолько очевидно, что я даже на месте замер, как громом поражённый.

Мы с друзьями ходим вокруг деревни, выискивая волокнистые растения, в то время как всё уже давно найдено, переработано и произведено. Всё, что нам остаётся, – забрать полученный результат. Даже работать не нужно.

– Держись крепче, – говорю Хуме. – Сейчас мы пойдём в очень опасное место.

– Опять двадцать пять, – вздыхает летучая мышь моим собственным голосом.

Она знает, когда я хочу что-то учудить.

Иду в сторону Фаргара, сожжённого и восстановленного. Чёрный хребет тянется ввысь впереди: как бы далеко мы от него не отходили, он всегда виден, всегда создаёт ориентир. Приходится потратить несколько часов на долгую дорогу. В результате я оказываюсь возле скалы, где когда-то произошло большое сражение между Торхихом и нашими деревнями.

А ещё чуть раньше мы с Симоном и Воргилом шли здесь по пути в Торхих, чтобы посмотреть, что же собой представляет эта деревня.

В тот раз мы обходили скалу с южной стороны, и это было очень большой ошибкой...

Мы даже представить себе не могли, на что наткнёмся в этом месте. По своей неосторожности мы забрели в одно из самых опасных мест этих земель.

– Веди себя тихо, – говорю летучей мыши. – Один звук – и мы с тобой можем превратиться в покойников.

– Сцыкло! – заявляет Хума, голосом Симона.

– Мне не нравится это слово. Можешь его не говорить, пожалуйста?

– Герой обоссаный!

– Это мне тоже не нравится. Не говори это.

– Кушать подано!

– А вот это можешь повторять сколько угодно. Правда обед нам сейчас не предстоит, даже наоборот. Мы сами можем стать обедом. От меня хоть кости останутся, а тебя сожрут подчистую.

Крадусь от скалы на юг, в сторону фабрики бумаги, которую построила сама природа. Уже можно услышать звуки конвейерных лент, печатных станков, крутящихся бобин и многочисленные разговоры рабочих. Все они сливаются в единое жужжание, напоминающее в хор бензопил.

Шершни.

Сотни и тысячи шершней, обитающих к югу от этой скалы.

В тот раз мы с Симоном и Воргилом еле унесли ноги. Я сделал себе заметку в голове, никогда больше не возвращаться в это место, чтобы не превратиться в скелета, лежащего в траве. Но сегодня я крадусь сюда по своей воле, сжимая зубы, с округлившимися от страха глазами. Говорю себе, что если буду действовать тихо и незаметно, то останусь в живых.

Впереди виднеются ульи: уродливые наросты на земле, превращающие местность и ландшафт в ужасающую картину. Несколько шершней летают в воздухе, а так же ползают по деревьям. Некоторые из них крохотные – размером с кулак, но большинство – с небольшую собачку. Они жужжат, даже когда сидят земле, создавая сильный рёв.

Мне бы очень хотелось узнать, как именно устроены эти ульи, есть ли у шершней королева, и какого она размера.

Однако я здесь для одной маленькой задачи, которая не предполагает глубоких исследований.

Крадусь вперёд, сжимая в правой руке меч. Со стороны я, должно быть, смотрюсь как полнейший идиот, решивший выйти с холодным оружием против целого роя насекомых. Тут скорее пригодился бы огнемёт.

Тем не менее я иду вперёд, пока не дохожу до первого из ульев.

– Приготовься, – говорю. – Сейчас будем убегать.

– Кушать подано!

– Скажешь это шершням, когда они захотят перекусить нами.

Со всего размаха я бью по внешней части улья, у самого края. Лезвие погружается в плотный материал, и застревает там. Дёргаю клинок наружу – не идёт. Упираюсь ногой в улей – никакого эффекта. Я планировал нанести несколько быстрых ударов, но первый же из них превратил мой план в провал.

Приходится прибегнуть к силе голубой жемчужины, чтобы она вытащила мой меч наружу.

Клинок с натугой вылезает на поверхность, будто внутри улья его кто-то держал.

Следом за этим я наношу целую серию аккуратных ударов, разрубая внешнюю часть улья на части. Вламываюсь в дом к шершням. Где-то там, вглуби этого уродливого сооружения, сидят несколько насекомых, пьют чай, играют в карты, и даже не подозревают, что очень наглый человек хочет влезть в их убежище.

Судя по изменившемуся звуку бензопил – шершни приходят в бешенство. Тысячи злобных тварей начинают выползать наружу. Первые из них взлетают повыше, пытаясь найти, где именно на них идёт нападение.

– Паскуда... – тихо произносит Хума, зацепившись за мои волосы.

– Вижу, не отвлекай.

Продолжаю бить улей мечом, разламываю его на куски.

В небе собирается целое облако шершней. Рёв их крыльев оглушает, затмевает все остальные звуки. Если бы рядом с нами прямо сейчас затрубили в боевые рога, они потонули бы в окружающем шуме.

Насекомых над головой становится так много, что день постепенно превращается в ночь.

Я наношу последний удар по улью прямо в тот момент, когда вся эта армада срывается со своих мест и направляется ко мне, собираясь разорвать меня на части, полакомиться мягкой, сочной плотью. Они уже настолько близко, что можно рассмотреть их жвала, раскрытые для приёма пищи. Увидеть тёмные панцири самых старых особей.

Большой, отвалившийся кусок улья падает на землю.

Тут же, не теряя ни мгновения, подбираю его в руки и несусь прочь. Толкаю самого себя вперёд с помощью голубой жемчужины. Хума сначала держится за меня, но в итоге срывается и улетает в небо – она умеет летать быстрее шершней. Я же двигаюсь в сторону озера – только оно может меня спасти.

Бегу, сломя голову.

Кусок улья тянет к земле, но я продолжаю нестись всё дальше.

Скорость у меня пока достаточная, чтобы держаться от шершней на расстоянии, но скоро в жемчужине закончится дым, и я больше не смогу подниматься в воздух. Придётся перемещаться только с помощью собственных ног.

К счастью, ресурса Дара хватило, чтобы я добежал до убежища: бросаю кусок улья у берега и ныряю под воду. В прошлый раз, когда я спасался здесь от шершней, то я задерживал дыхание. Сейчас же я подготовился и заранее сделал себе дыхательную трубку: кусок тростника, через который можно дышать, оставаясь на глубине.

Лежу под водой, зацепившись за крупный камень. Сжимаю губами кусок тростника. Дышу воздухом с поверхности.

Сквозь воду вижу голубое небо и шершней, летающих надо мной.

Они очень злы, что не могут меня достать. Целые облака курсируют из стороны в сторону, пытаясь найти, на ком выместить ярость.

Один из шершней попытался схватить мою трубку и отобрать её, но силёнок не хватило. Лишь плюхнулся в воду и задёргался на поверхности, не в силах взлететь обратно.

Так я и лежу под водой с четверть часа, пока шершни окончательно не улетают.

Подождав ещё немного, я вылезаю на берег, забираю кусок улья и возвращаюсь в Торхих. Мокрый, напуганный, и с ощущением, будто только что смерть пронеслась мимо. Позволяю себе расслабиться уже у самой деревни.

– Ты где был? – спрашивает Вардис, глядя на мой потрёпанный вид.

– Бегал, – говорю.

– Куда? За хребет?

– Нет, не так далеко.

Кладу на камни рядом с друзьями отрубленный кусок серого вещества.

– И что это?

– А ты как думаешь?

– Это... Это то, о чём я думаю?

Вардис поднимает принесённый мной материал.

– Это похоже на улей, – замечает Буг. – Откуда он у тебя?

– Гарн ходил к ульям, – отвечает за меня Вардис. – Но зачем?

– Потому, что это уже готовая бумага, – говорю. – Только форма у неё не плоская, а объёмная. Посмотрите на это. Шершни хоть и тупые, но природа говорит им лепить свои гнёзда из наиболее подходящего материала. Они грызут какое-то определённое растение, разжёвывают его, смешивают со слюной, а затем лепят из этого соты. Знаете, что это значит?

– Что они поумнее нас будут? – спрашивает Буг.

– Нет. Мы очень легко можем превратить это в нужную нам вещь.

Отрубленный кусок улья я закидываю в ведро с водой, перемешиваю, пока на дне не образовывается мягкая масса, похожая на кашу. Следом выкладываю её на ровный деревянный щит и прижимаю другим щитом, чтобы спрессовать в тонкий материал. После высыхания получается круглый лист, достаточно мягкий, и даже способный складываться пополам. Даже цвет у него не тёмный, как можно было ожидать, а нормальный – светло-серый.

– Вот вам и бумага, – говорю. – Вот этого листа больше нигде нет. Не чета грубым папирусам.

– Это всё круто, конечно, – задумчиво произносит Хоб. – Но ты же не хочешь каждый раз бегать к ульям, чтобы раздобыть ещё пару листов?

– Мы могли бы создать какой-нибудь доспех специально против шершней, чтобы собирать ульи, – предлагает Вардис. – Пчёлы бы для нас делали мёд, а шершни – бумагу. Что-нибудь вроде полной железной брони от макушки до ступней.

– Не подойдёт, – говорю.

– Почему?

– Там есть небольшие шершни. Если хоть одна из них залезет в щель между железными пластинами – мало не покажется.

– Тогда какой у нас есть выбор?

– Очень простой – проследить за ними. Шершни для своих ульев собирают материал из какого-то определённого растения. Надо лишь посмотреть, что именно они грызут, чтобы лепить себе убежища. Тогда нам не придётся собирать ветки со всех окружающих кустов, деревьев и плющей.

– Я туда – ни ногой, – с усмешкой произносит Вардис. – Даже не проси.

– Я тоже, – подтвеждает Буг. – Ненавижу шершней.

– Я сам за ними прослежу, – говорю. – Вам другая задача. Пройдитесь по всем домам в деревне и соберите всю древесную золу, которую только сможете найти. Но запомните, нужна именно чистая древесная, без песка и всяких примесей.

– Песок? Что это?

Гляжу на Буга с хмурым выражением лица.

– Ты не знаешь, что такое песок? – спрашиваю.

– Нет.

– Ребята, вы прикалываетесь? Скажите честно. Если да, то у вас невероятное чувство юмора! Признайтесь, вы подговорили всех окружающих людей использовать новые слова вместо старых, чтобы напугать меня?

– Гарн, – медленно произносит Лира. – Мы не знаем, что такое песок.

– Так посреди чего стоит Дарграг в пустыне? Что это за жёлтая порода, которая окружала нас всю нашу жизнь?

– Джок. Если ты говоришь про джок и джоковые бури.

– Нет, это никакой не джок, – говорю, начиная злиться. – А песок и песчаные бури. Я отчётливо помню, как мы называли их именно этим словом. Песчаные.

– Ты ошибаешься, – возражает Хоб. – Они всегда назывались джоковыми бурями.

– Джоковые бури, – подтверждает Эллин. – Помнишь, как мы прятались в джоковой буре? Мы там встретили маленького Арншариза.

– Это была песчаная буря, – говорю, упираясь в свою версию. – И жили мы долгие годы посреди песка. Любая шутка смешная, если её вовремя закончить, а это уже становится похоже на массовое сумасшествие.

Лира подходит поближе, заглядывает в мои глаза, будто собирается увидеть там безумие, хотя я совершенно точно уверен, что мыслю трезвее некуда.

– У тебя сареашев удар, – неуверенно произносит девушка.

– Что ещё за сареаш?

Лира указывает вверх, на солнце.

Чёрт побери... ещё и солнце?

То есть, понятно, что над головой висит не то самое Солнце из моего мира. Это совершенно другая звезда. Но и я, и все остальные называем это солнцем, всегда так делали. А теперь, оказывается, что его все называют сареашем...

Я отказываюсь в это верить.

Как только мы закончим работу, обойду всю деревню, вернусь в Дарграг и найду человека, который называет песок песком. Вряд ли все до единого люди, простите, сианеши, задействованы в этой операции по сведению меня с ума.

– Иди полежи, – предлагает Лира.

– Нет, сначала сделаем, что собирались. Принесите мне хорошую, чистую золу без джока, а я вернусь с растением.

Пока друзья отправляются в обход по деревне для сбора золы, я возвращаюсь к ульям и издалека слежу за тем, в какую сторону летают шершни. Тщательно рассматриваю деревья, по которым ползают насекомые, и вскоре взгляд натыкается на одинокого шершня, жующего лозу на одном из деревьев.

Это совершенно обыкновенная лоза, встречающаяся повсюду. У жителей Торхиха наверняка есть для неё какое-то название, но мы, жители пустыни, никогда не обращали конкретно на этот вид никакого внимания.

Собрав в охапку эту же лозу, но с другого дерева, я возвращаюсь в деревню.

Это растение и правда оказалось очень волокнистым по своей структуре – каждая из её достаточно длинных нитей свободно гнётся и тянется с усилием. Чувствую себя аборигеном, открывающим базовые технологии.

– Что теперь? – спрашивает Вардис.

– Магия, – говорю. – Чистейшая магия.

Перемешав несколько вёдер золы с водой, и дав им отстояться, получается слабенький щёлок. Где-то совсем паршивого качества, где-то вообще нулевого. Проверить, насколько он крепок, очень просто – достаточно окунуть пальцы в жидкость и посмотреть, насколько мыльными они становятся – это древесная зола входит в контакт с жиром на коже.

Так же это отправная точка для создания мыла. Бумага и мыло – технологические родственники.

Разбитые в кашу растения мы несколько часов варим в котелке с полученной жидкостью, пока она не разъедает органику в них, и не оставляет чистую целлюлозу.

Но это всё ерунда.

Самым сложным оказалось сделать достаточно мелкое сито, через которое можно процедить воду. Если ячейка крупнее, чем надо – каша провалится через неё. Мельче – вода не уйдёт. В конце концов нам удалось собрать сразу два сита: одно из тонких льняных нитей, а другое – из немногочисленных волос харизов, для которых пришлось обрить несколько животных.

Процедив кашу, мы спрессовываем её в заранее приготовленной форме, и получаем бумагу.

– Ничего себе! – вздыхает Хоб, рассматривая получившийся прямоугольный лист. – Он ещё и гнётся!

– У шершней получше получается, – скептически замечает Вардис. – Они пережёвывают тщательнее, и цвет у них более светлый.

– Уж простите! Где мы, а где шершни!

– Я буду вести записи, – произносит Лира. – Буду записывать, кому какие настои давала.

Больше никакой древесной коры и глиняных табличек! Не придётся передавать письма, написанные на древесной коре – бересте. Наш отдалённый клочок цивилизации, находящийся в захолустной дыре этого мира, становится вполне себе развитым в некоторых областях.

Триумф от победы портят только взволнованные взгляды друзей, которые они на меня бросают. В лицо они, конечно, улыбаются и делают вид, что всё хорошо. Но стоит отвернуться, как белая жемчужина выдаёт их беспокойство. Они подозревают, что со мной что-то происходит. Я же подозреваю это в них.

Глава 9

В приступе отчаянного желания объяснить происходящее, я возвращаюсь к яме в земле, где видел жёлтый кристалл.

Именно после встречи с ним все окружающие люди начали менять слова в своей речи.

Значит, именно он послужил причиной этого странного явления.

Спрыгиваю в яму с факелом в руке и долго лечу вниз вдоль вертикальной пещеры. Позволяю небу остаться крохотным кругляшом над головой. Спускаюсь всё ниже, использую голубую жемчужину, чтобы не разбиться в лепёшку.

Внизу, как я и ожидал, нет никакого кристалла. Только пустая пещера с узкими боковыми ответвлениями, ведущими ещё глубже под землю. Правда идти туда я не собираюсь, поскольку нет никакого настроения передвигаться на четвереньках.

– Ты где?! – кричу во всю силу своих лёгких.

Понимаю, что кристалл не ответит, даже если бы он был тут. Но всё равно нужно выплеснуть накопившееся внутри напряжение.

– Где ты, сука? Покажись!

– Покажись! – эхом отвечает пещера. – Покаись-покажись-покажись.

Ору, сдирая глотку и не получаю ответа. Я пришёл сюда за истиной, но её здесь нет. Что это была за молния, ударившая меня? Я освободил какое-то заклятие, изменяющее разум людей в ближайших деревнях? Как его отменить? Как вернуть безумие обратно в бутылку?

Никаких ответов.

Кажется, мне придётся учить слова всех окружающих людей, чтобы не потерять возможность говорить с ними.

Глава 10

Обыкновенное, славное, солнечное утро.

Уже светло, но пока ещё прохладно. Сижу на скамейке на вершине Торхиха и жду, пока потеплеет. Это стало моим ежедневным ритуалом: выйти наружу, сесть возле дома и смотреть с возвышения на горизонт. На природу, возвращающуюся к жизни после ночи.

Я всегда был человеком, который рано просыпается. Мне не нужны никакие поводы, чтобы вставать с зарёй, в то время как все остальные друзья предпочитают подняться чуть позже. Вардис с Бугом ещё в доме, сонные, пытаются сделать кашу себе и нашему маленькому отцу. Мама с сёстрами собираются идти в лес за ягодами.

Я же просто сижу.

Позволяю солнечным лучам ласково щекотать мою кожу.

В это замечательное утро, словно гром среди ясного неба, появляется Брас. Выходит из дома неподалёку, мрачный как туча, идёт вниз, к подножию деревни.

– Эй, Брас, – говорю. – Что с тобой?

Парень не отвечает. Насупился, нахмурился, двигается быстро и твёрдо, будто намерен во что бы то ни стало преодолеть путь до хребта пешком к вечеру. Подобную походку можно встретить у людей, которые точно знают, куда идут. Это не праздное шатание, не прогулка по делам. За водой или на работу так не ходят: здесь именно целенаправленное уверенное движение к намеченному месту.

Не знаю, что именно его так напрягло, но я поднимаюсь и иду следом. Брас – из спокойных людей, его пустяками не расстроишь.

Хочется спросить, что именно у него на уме, но весь его внешний вид говорит о том, что ему не хочется сейчас ни о чём говорить. Поэтому я просто иду на расстоянии, на случай, если ему понадобится какая-то помощь.

Спустившись к подножию горы, Брас заходит в один из домов, занятых жителями Торхиха.

Внезапно, изнутри раздаётся пронзительный женский визг. Я даже сообразить не успеваю, как Брас вытягивает наружу какого-то помятого мужика, таща его за волосы.

– Пусти, сукин ты сын! – орёт мужчина. – Убью!

– Папа! – орёт маленькая девочка, выбегая наружу вслед за влачащимся по земле родителем.

Без каких-либо слов, с абсолютно спокойным лицом Брас швыряет мужика в траву, после чего садится на него сверху и принимается расчётливо, методично вбивать кулак ему в лицо. Всё это парень проделывает без каких-либо эмоций: с точно таким же видом он мог бы расчёсывать марли, или пропалывать сорняки.

Всё это выглядит настолько нереалистично, что я первое время стою в ступоре и не понимаю, что мне делать. Брас никогда не был из тех, что могут спокойно причинять боль другим людям. Вижу, как он хладнокровно избивает человека перед собой, и не могу поверить.

Бросаюсь вперёд, чтобы вмешаться в происходящее безумие.

– Тихо! – говорю, пытаясь оттащить Браса за руки.

Мой друг пошёл в своего отца. Он точно такой же широкоплечий и коренастый, как Чемпин. Силы в нём намного больше чем в моих руках, что никогда не могли похвастаться огромными мышцами.

Мои попытки тщетны: как бы я ни старался сдержать Браса, тот продолжает колотить мужчину.

Приходится отойти подальше и поднять парня в воздух с помощью голубой жемчужины, но даже в этом случае он цепляется за рубаху противника и поднимает его вслед за собой. Двое людей висят над землёй, насилие остановилось, но грозит продолжиться.

Несколько человек сбегаются с разных сторон. Поспевает Роддер, в котом оказывается достаточно грубой силы, чтобы обхватить нашего взбесившегося парня и не дать ему продолжить избивать мужчину. Будь на месте Браса кто-то более импульсивный и яростный, он начал бы вырываться, грозить всем окружающим, требовать отпустить его. Брас же просто отошёл, позволив другим держать его. Если он и был зол, когда избивал свою жертву, то это была холодная, ледяная ярость, без сжатых зубов и брызг слюны.

– Что случилось? – спрашивает Дверон, появляясь с вершины деревни. – Драка?

– Брас тут что-то затеял, – говорю. – Выволок наружу вот этого бедолагу и стал избивать.

– Тебе хана, – цедит сквозь зубы избитый мужик, всё его лицо в крови. – Думаешь, я это так оставлю? Позволю какому-то сосунку дазрать меня по земле как куклу? Хера с два! Жди ножа в спину, ублюдок.

Ещё одно новое слово...

– Отпустите, – спокойно просит Брас. – Я сверну шею этому уроду.

Судя по уверенному голосу парня, это не какая-то пустая угроза, которой хотят напугать собеседника. Это спокойное оглашение факта: отпусти его и он выполнит обещанное без зазрения совести. Если бы подобное сказал Симон или какой-нибудь другой бугай, никто бы не удивился: у них всё мировоззрение заточено на то, чтобы видеть жизнь как череду врагов, которых нужно побить.

Однако Брас другой: обычно он делает что угодно, лишь бы избежать драки. Ему не доставляет удовольствия победа над противником. Смерть другого человека он и вовсе воспринимает как ужаснейшее из явлений в этом мире.

Поэтому настолько необычно слышать от него подобные угрозы.

– Давайте разбираться, – говорю. – Брас, чем тебе не угодил этот человек?

– Йонесс... Он всё-таки прибил её. Подонок.

– Будь я чуть смелее, утопил бы её в реке ещё год назад. Жаль, руки не дошли...

– Гарн, этот человек убил мою... подругу, – продолжает Брас. – Это её отец, Тарнан.

Девушка, о которой говорил Хоб? Тот упоминал, что молодые представительницы Торхиха довольно легко сходятся с парнями из Дарграга и Фаргара.

– Я любил Йонесс, а теперь она мертва. Лежит где-то в холодной земле, белая, несчастная, задушенная... или зарезанная.

– Хочешь сказать, что этот человек убил свою собственную дочь? – спрашиваю.

– Так и есть. Посмотри на него, он же изверг.

Внешне про мужика скажешь только то, что он всю жизнь работает на солнце. Больше ничего.

– У него на лице всё написано, такую поганую морду редко встретишь. Уже давно надо было выволочь его на улицу и разукрасить эту рожу. Глядишь, перестал бы руки распускать.

– Ты видел свою подругу? Мёртвой, я имею в виду.

– Нет, – сквозь зубы отвечает Брас. – Но мне это и не нужно. Она должна была сегодня рано утром прийти ко мне, но её нигде нет.

– Она всё ещё может быть жива.

– Йонесс постоянно приходила ко мне с синяками от побоев этого урода. Много раз говорила, как он ей угрожает.

– Угрожать и убить – разные вещи, – говорю.

– Видел бы ты её лицо, Гарн, – мотает головой парень. – На нём живого места не было. Ты бы знал, как сильно я хочу его поколотить в ответ, но она каждый раз меня переубеждала.

– Я всё ещё думаю, что она может быть жива.

– Мне тоже хотелось бы так думать, но её нигде нет. Она наверняка где-то в поле. Холодная...

За весь разговор Брас ни разу не скривился, не проявил злости или враждебности. Он всегда был внешне спокойным человеком, никогда не показывал эмоций, даже в такой ситуации он не позволил себе повысить голос. Тем не менее у него внутри всё кипит. Его напряжение ощущается через короткие взгляды, улавливаемые белой жемчужиной.

– Всем разойтись по домам! – командует Дверон. – Нечего тут смотреть.

Мужчина прогоняет зевак, собравшихся поглядеть на разворачивающуюся трагедию. Машет руками и покрикивает, будто перед ним домашняя скотина, которая не понимает человеческого языка.

– Нам нужно найти её тело, – вздыхает Брас. – Её бедное, несчастное тело.

– Ты слишком торопишься.

– Что здесь случилось? – спрашивает Хоб, зашнуровывая рубаху на ходу. – Только не говорите мне, что кого-то убили. Иначе я сам кого-нибудь убью.

Фраза, задумывавшаяся как дурацкая шутка, прозвучала оглушительно в образовавшейся тишине.

– Чего вы такие хмурные? Ну? Рассказывайте.

– Помнишь, ты говорил, что теперь занимаешься конфликтами между деревнями, – говорю. – Так вот, подруга Браса пропала, он винит во всём отца.

– Не удивительно, – хмыкает Хоб. – Я бы в первую очередь про него подумал. С такой-то рожей, как у Тарнана, только и остаётся, что людей ненавидеть.

– Я то же самое сказал, – подтверждает Брас.

– Мы тут людей по лицам не оцениваем, – говорю. – Нам нужны только факты. Никаких домыслов.

Хоб становится напротив Браса и успокаивающе кладёт ему руки на плечи. Удивительное дело: ещё пару лет назад Брас пытался бы охладить пыл Хоба, но сейчас всё наоборот. Хоб, ненавидевший все деревни, кроме Дарграга, теперь сам выступает защитником.

– Не волнуйся, мы во всём разберёмся.

– Она мертва, – возражает Брас. – Не с чем разбираться.

– Ты видел её мёртвой?

– Нет.

– Значит, ты ошибаешься. А теперь рассказывай, где ты видел её в последний раз.

Брас начинает излагать, как они с Йонесс вчера вернулись из Дарграга, куда ездили за металлами, как она обещала ему встретиться рано утром, чтобы сходить за грибами. Девушка говорила, что переночует дома у родителей, а с рассветом придёт к нему, но вечером в их доме очень громко кричали.

– Он наверняка придушил её, – шепчет Брас. – Больше некому.

– У тебя очень хорошая точка зрения, спасибо, что поделился, – отвечает Хоб. – Теперь послушаем папашу.

– Он будет врать. Ни один убийца не признается в убийстве.

– А нам и не нужны его признания. Посмотрим, как именно он рассказывает. Если он будет лгать – пекутто его.

И ещё одно...

Избитого мужика, вытирающего лицо тряпкой, мы находим на заднем дворе дома. Жена помогает ему умываться, причём делает это очень осторожно, будто боится спровоцировать его на агрессию. Не зря Брас упоминал, что его подружка приходила в синяках. Этому уроду только дай повод распустить руки.

– Опять вы! – ворчит он.

– Уж простите, – вежливым тоном отвечает Хоб. – Йонесс же пропала...

– Ничего страшного, никто по ней скучать не станет.

При последних словах Брас сильно сжимает кулаки, но остаётся на месте. Всё правильно: ему сейчас нужно сохранять рассудок, не злиться понапрасну. Для трудного разговора у него есть мы. Я выхожу вперёд, чтобы задать несколько вопросов, но Хоб меня останавливает, коротко подмигнув. Парень намекает, что у него всё под контролем.

Я склонен ему верить.

Раз уж за четыре месяца в Торхихе не произошло ни одного нормального столкновения, значит он хорошо выполняет свою работу. Более того, ему очень нравится запугивать людей, что никогда не было моей сильной стороной. Я по натуре романтик.

– Не мог бы ты рассказать, что именно произошло вчера вечером. Что за крики слышали в деревне?

– Не ваше дело...

– Ошибаешься. Я слежу за порядком, чтобы в этой деревне всё было спокойно, никто ни на кого не нападал. Чтобы каждый житель чувствовал себя здесь безопасно. Каждый житель... Даже ты.

Хоб подходит поближе к Тарнану, наклоняется, поднимает тряпку, которой минуту назад жена вытирала лицо мужу. Ею Хоб делает несколько аккуратных взмахов, вытирая лицо предполагаемого убийцы.

– Как только мы покинем этот двор, я сорву ветку с ближайшего дерева и отхлещу ей задницу Браса за то, что он позволил себе избить жителя деревни. Но сейчас не его очередь, а твоя, Тарнан. И ты ответишь на мои вопросы, поскольку от этого зависит жизнь твоей дочери. Я знаю, что ты её любишь. Ты испытываешь к ней родительское тепло, даже когда избиваешь её.

Тарнан замер на месте, позволяя Хобу вытирать кровь с лица.

– Ты не убийца, – продолжает парень. – Настоящие убийцы не угрожают, не кричат на всю деревню. Ты обыкновенный, маленький человек, недовольный тем, что его дочь якшается с врагами. Наставить синяков – вот и всё, на что ты способен. И я уважаю тебя за это. Ты – говно, а не человек, но при этом – не хладнокровный душегуб.

– Хотел бы, давно бы её прибил, – непонятно зачем, вставляет Тарнан.

– Конечно. А теперь расскажи, что за истерика была у вас дома вчера вечером?

– Семейные дела...

– Когда кричат на всю деревню – это уже не семейные дела.

– Не трогал я её... вышла из дому ненадолго, и не вернулась.

– Куда ж она делась?

– Пропала.

Взмахнув руками, Хоб отходит к нам. Весь его вид говорит о том, как ему осточертело это слово.

– Гарн, знаешь, что он только что сказал?

– Кажется, да, – говорю.

– Он говорит, что его дочь пропала.

– Я прекрасно это слышал.

– Нет, ты не понял... она пропала.

– Если ты повторишь это ещё десять раз – лучше не станет. Что ты имеешь в виду?

– Жители Торхиха, а так же двух деревень, из которых она образовалась, уже сотни лет теряют в этих местах людей. Они просто пропадают. Люди научились не обращать на это внимания, а меня уже трясёт от такого отношения.

– Как это... пропадают?

– Вот так, – отвечает Хоб. – Пропадают и всё тут. И всех всё устраивает. Никто не хочет в этом разбираться.

– Это странно, – говорю.

– Да! Ты прав! Неужели жители Торхиха настолько тупые? Люди не могут пропадать просто так.

– Я тоже так считаю, – соглашается мрачный как туча Брас.

– Если человек пропадает, значит кто-то его похитил. И не важно, что это происходит уже много поколений. Гарн, тебя тут не было, поэтому ты не знаешь. В прошлом году старик один зашёл в сортир и испарился, причём на глазах у дочки и внучек. Мы перевернули будку, вычистили яму – ничего. Дед просто исчез, и никто особо не горевал. Они относятся к этому, будто это не заслуживает внимания.

– Посреди деревни исчез?

– На окраине, ближе к середине дня. Зашёл, а наружу уже не вышел.

– Действительно, странно.

– Я думаю, что среди жителей Торхиха есть убийца, – задумчиво произносит Хоб. – Который уже много лет занимается этим.

– Ты же говорил, что люди здесь пропадают много поколений. Задолго до появления самого Торхиха.

– Возможно, это убийца, передающий своё дело по наследству. Сначала убивает один человек, потом его сын, и так далее. И так из года в год в течение многих веков...

– Сомнительно, – говорю. – Чтобы существовала целая династия убийц, промышляющая точечным душегубством веками. Гораздо вероятнее, что это какая-то местная живность виновата, а не люди. Чёрт возьми, да уж скорее земля развергается у людей под ногами, и они падают вниз, чем многие поколения убийц, живущих в этих землях.

– Я всё ещё думаю, что виновен Тарнан, – произносит Брас.

– Я с ним согласен, – говорю. – Есть вероятность, что местные жители из года в год совершают убийства, выносят ночью тела в лес, а потом говорят, что человек пропал так же, как остальные.

– Мне так не кажется, – возражает Хоб. – Папаша – жалкий червяк, а не убийца.

– Почему он вообще только сегодня по роже получил? Разве вы не должны были сделать это раньше, как только узнали, что он дочку избивает?

– Йонесс запрещала, – вздыхает Брас. – Она говорила, что это их семейное дело.

Некоторое время мы стоим молча, пытаясь понять, что же делать в такой ситуации. Трудно найти убийцу, когда вся деревня уверяет, что никакого убийцы не существует.

– У меня есть один способ проверить, лжёт ли Тарнан, – говорю. – Идите за мной.

Мужчина нашёлся на заднем дворе своего дома: собирал в загоне яйца длинных шестилапых ящериц – эватов. Жители Торхиха научились их разводить для мяса и яиц, в то время как деревни ближе к хребту предпочитали ставить на них силки в лесу и сразу есть. Не пытались одомашнить.

– Спи, – говорю мужчине и тот заваливается на бок.

– Что делаем? – спрашивает Хоб.

– У меня есть бирюзовая жемчужина, которая позволяет усыплять людей и входить к ним в сон. Ну, вы и сами знаете. Всё это проделала с нами Шислин из Варзода. Раньше я не создавал коллективных снов, но прошу вас довериться мне.

С помощью Дара я усыпляю сначала Браса, затем Хоба, а следом самого себя. Как повелитель снов я чувствую все их сознания, пульсирующие неподалёку. Каждому из окружающих снится свой собственный сон: Тарнану – еда, Брасу – пустыня, Хобу – как его поднимает в воздух иструс и несёт в своё гнездо, чтобы скормить птенцам.

Чувствую, что с помощью бирюзовой жемчужины я мог бы любого из них переместить в сон другого. Заставить всех троих сидеть верхом на иструсе или бродить по пустыне. У меня здесь полная свобода действий. Я ограничен лишь своей фантазией.

Создаю новый, никому не принадлежащий сон. Это выглядит как рисование картины на пустом холсте. Из темноты появляется небо, земля, трава. Я воссоздаю реальный мир внутри сновидения, выстраиваю чёрный хребет, Торхих, населяю его людьми. Создаю полную, неотличимую от реального мира иллюзию.

После этого я перемещаю в новый сон Хоба и Браса. Выдёргиваю их из собственных сновидений и плавно погружаю в это. Настолько плавно, что они даже не замечают перемещения, будто уже давно стоят посреди Торхиха.

– Ну, чего ждём? – спрашивает Хоб. – Перемещай нас в сон.

– Мы уже во сне, – говорю.

– Кажется, твой Дар не работает. Я по-прежнему здесь, в сознании.

– Да, – подтверждает Брас. – Я тоже не заснул.

Как хорошо работает жемчужина! Усыпил двух человек, но они оба считают, что всё ещё бодрствуют.

– Мы прямо сейчас находимся во сне, – говорю. – Если бы это был не сон, разве я мог бы сделать так?

Делаю небо над нами красным, наполненным миллионами летающих птиц. Хоб и Брас тут же пригибаются, не понимаю, какого чёрта здесь происходит.

– Это сон, – повторяю с усмешкой. – Поверьте.

– Ладно, – соглашается Хоб. – Мы сейчас спим... я даже не заметил, как заснул.

– И я – подтверждает Брас.

– Что ты хочешь здесь сделать?

– Проверить, насколько честен с нами был Тарнан.

Окружающий день я превращаю в вечер. Мы с друзьями смотрим, как Солнце пролетает по небу и близится к закату. Наступает предвечерняя мгла. Тарнана я перемещаю в дом, создаю рядом с ним его семью. Делаю так, чтобы он решил, что сейчас всё тот же день, когда ему раскрасили физиономию.

Следом я создаю его дочь – Йонесс. Девушка появляется здесь, как настоящая, хотя я никогда прежде её не видел. Она создаётся из памяти Хоба, Браса и самого Тарнана. Худощавая, в простом льняном платье, с волосами, заплетёнными в длинную косу. А ещё высокая, как жердь. Даже чуть выше меня, хотя я никогда не встречал девушек моего роста.

– Это же... – шепчет Брас.

– Твоя подруга, – говорю. – Но она не настоящая.

– Я могу с ней поговорить?

– Да, но ты по сути будешь разговаривать с самим собой, поскольку она создана из твоей головы.

– Блин... выглядит очень естественно.

– Так и работает бирюзовая жемчужина.

Ненастоящая Йонесс входит в родной дом, где тут же поднимаются крики. Должно быть, как-то так выглядела вчерашняя сцена. Поскольку я живу на вершине деревни, то не слышал громких голосов.

– Пойдём, – говорю. – Мы сейчас невидимые для Тарнана и остальных. Мы можем понаблюдать за ним незамеченными.

Подойдя к окну, мы видим, как мужчина размахивает руками.

– Они решили, что я тебя придушил и закопал! – кричит он. – Сука ты неблагодарная! Где ты была?

– Гуляла! – злобно отвечает Йонесс.

– Весь день? Ты видишь, что они сделали с моим лицом? Всё потому, что ты погулять решила! Сейчас ты пойдёшь к своему дружку и скажешь, чтобы он пришёл ко мне и молил о прощении.

– Поделом!

– Что ты сказала?

– Поделом, старый ты хер!

Тарнан наносит крепкую пощёчину своей дочери, а Брас стоит рядом, сжав кулаки. Он парень не глупый, и понимает, что всё происходящее – всего лишь сон, но именно так могли происходить предыдущие стычки в их семье.

– Как я и ожидал, Тарнан не виновен, – вздыхает Хоб. – Если бы он прибил её в реальном мире, то сейчас бы удивился, как она смогла вернуться. Раз уж он спрашивает, где она была, значит он её не трогал.

– Да, – соглашается Брас. – Пожалуй.

Все вместе мы выходим из сна и оказываемся в реальном мире, рядом с дрыхнущим в загоне Тарнаном. Этот человек не совершал убийства. Это не плохая, но и не хорошая новость. Похоже, его дочь и правда пропала. Исчезла, как и все остальные люди в этих землях.

– Что ж, давайте искать пропавшего человека, – вздыхает Хоб. – Сейчас мы столкнёмся с самым большим количеством идиотов в нашей жизни.

– О чём ты? – спрашиваю.

– Вот увидишь, сейчас мы будем ходить между домами и спрашивать о Йонесс, а они будут пожимать плечами и говорить, что она пропала. Как и все остальные в течение долгих поколений.

Хоб оказался прав. Мы втроём стали обходить все ближайшие дома и спрашивать, кто был вечером дома и слышал перебранку. На улице было достаточно людно, дом Тарнана виден со всех сторон, но никто не заметил, чтобы девушка из него выходила.

“Пропала”, – один за одним отвечали люди так, будто это нормальное, рядовое событие.

У нас в Дарграге равнодушно относятся к песчаным бурям и идущим следом за ними гигантским скорпионам, поскольку это рассматривается уже как явление природы. Здесь же научились не замечать исчезновения людей. Когда это происходит много лет подряд без каких-либо свидетельств, начинаешь верить, что так и должно быть.

Для всех окружающих нет ничего удивительного в том, что подруга Браса вошла в отчий дом, и просто испарилась, как вода в котелке над огнём.

– Вы видели Йонесс со вчерашнего вечера? – спрашивает Брас у группы девушек, подруг исчезнувшей.

– Нет, – отвечает Реенс, веснушчатая девочка лет пятнадцати. Грустная и мрачная. – Вы её не найдёте – она пропала.

– Хватит говорить это слово. Люди не пропадают сами по себе.

– У нас пропадают.

– А ты, Рета, что скажешь?

– Я видела Йонесс в окне их дома, – отвечает девушка лет двадцати. – Она была злая и красная. Незадолго перед адекином, когда совсем темно стало.

И ещё одно слово...

– А после этого видела?

– Никто после этого её не видел – она пропала.

Взмахнув руками, Брас отходит в сторону.

– Спасибо за вашу помощь, – доброжелательно кивает Хоб, отводя Браса в сторону. – Как я и говорил. Люди могут быть на удивление тупыми в некоторых вопросах.

К нашему расследованию подключается всё больше людей: Вардис с Бугом опрашивают каждого человека из деревни, Лира с Зуллой ищут следы, Арназ обыскивает укромные углы, где можно было бы спрятать тело девушки Браса. Сотня наших ребят лазит по всей деревне и в окрестностях.

Мы ничего не находим.

Наше расследование заканчивается без единой зацепки. Похоже, девушка по имени Йонесс и правда пропала. Исчезла, испарилась. Был человек, а потом внезапно перестал существовать. Совершенно обыкновенное явление природы. Ничего необычного.

Глава 11

Стою на отдалении от Торхиха, опорожняю мочевой пузырь.

Каждое утро, каждый день, каждый вечер я спускаюсь с утёса, чтобы отлучиться по естественным делам. Стараюсь всё сделать так же, как в тот раз, когда на меня напала тень. Хочу, чтобы она снова вскрыла мне горло.

Не могу этого доказать, но по какой-то причине я уверен, что именно она виновна в исчезновении людей.

Уж слишком невероятными выглядят сами по себе эти два события.

Если бы у меня в тот раз не оказалось при себе жемчужин, то пропал бы я, а не Йонесс.

Однако все мои попытки найти это странное существо закончились неудачей: больше никто на меня не нападал. Каждый день я писаю в абсолютном одиночестве, хотя очень хочется, чтобы белая жемчужина засекла взгляд из кустов.

В один из таких моментов со стороны деревни ко мне приближается Брас. Парень выглядит так, будто собрался в большую дорогу.

– Гарн, – произносит он. – Не одолжишь мне Хуму?

– Если она захочет – конечно.

– Я буду с её помощью искать Грегмак.

Неужели ещё одно слово, заменённое всеми людьми вокруг меня?

– Так называется деревня, – продолжает парень.

– Точно, я уже и забыл.

– Точнее, никто не знает, деревня ли это вообще. Старые жители Торхиха говорят, что где-то поблизости обитает тупое, неразумное племя. Примерно такое же, как было в Гуменде. Я собираюсь обойти все ближайшие земли и найти этот Грегмак.

– Зачем?

– Если это они похитили Йонесс, то я найду её и верну домой.

– Мне нравится этот план, – говорю.

– Правда? – удивлённо переспрашивает Брас.

– Знаешь, в этих землях исчезают люди, но никто не придаёт этому значения. Думаю, что ты прав. Ни одно событие не происходит само по себе, у всего есть причина. Скорее всего, её похитил кто-то из дикарей, умеющий становиться тенью. Я почти уверен, что это чей-то Дар. Жемчужина, лежащая в кармане у какого-нибудь крепкого мужика, не умеющего даже разговаривать. Ты вернёшь Йонесс, я заберу Дар, и все останутся в выигрыше.

– Значит, ты не будешь пытаться меня остановить? А то все остальные отговаривают.

Положив руку на плечо Браса, я поворачиваю голову к Хуме:

– Будь добра, помоги ему найти подругу. Видишь же, как он скучает.

Летучая мышь не понимает, что мы задумали, но она превосходно умеет чувствовать настроение людей, поэтому перелазит на шею парня, после чего взбирается ему на голову.

– Она же умеет летать, – произносит Брас с облегчением. – Она будет летать над деревьями, чтобы видеть подальше. Наверняка дикари где-то спрятались.

– Кушать подано! – заявляет Хума.

– Она сделает для тебя любую работу, – говорю. – Наловишь для неё жуков – завоюешь её преданность.

Брас пытается погладить летучую мышь, но она аккуратно кусает его за палец. Это её способ показать, что сначала еда, а уже потом разговоры. Иногда я представляю, как бы выглядели люди, если бы все их интересы крутились вокруг провизии. Всё было бы намного проще. Я мечтаю о жизни, где я делаю много интересных вещей, в то время как Хума, наверняка, представляет себе огромного экзотического жука, которого нужно съесть. Это её смысл жизни.

– Ты будешь не один, – говорю. – Я тоже пойду обходить эти земли. И Буг с Вардисом наверняка захотят – они всё за мной повторяют, я же старший брат.

– Спасибо.

– А следом и остальные. Вот увидишь, уже к вечеру в деревне насобирается сотня человек, что пойдут во все стороны искать таинственное племя, умеющее становиться тенями.

Брас уходит, а я смотрю ему вслед.

***

Как я и ожидал, близнецы тут же бросились собирать вещи, как только узнали, что я иду на поиски дикарей. Я давно не видел такого воодушевления в людях: они четыре месяца живут в Торхихе и всё это время занимались только домашними делами. Выращивали еду, строили дорогу, следили за порядком. Никаких настоящих сражений, хотя они постоянно тренируются во владении оружием.

Аделари и вовсе отправилась за своим луком при первых словах о том, что Брас ушёл. Этого парня у нас любят все, он легко сближается с кем угодно. Сёстры из пустыни выстроились в несколько групп, чтобы прочесать как можно больше местности.

Если и есть где-то поблизости спрятавшееся поселение дикарей, оно не останется ненайденным.

Заодно и карту нарисуем, раз уж у нас теперь есть бумага, способная пережить складывание в несколько раз.

Следующим утром многочисленные отряды выдвигаются из деревни. Близнецы в одну сторону, Роддер с Лирой и Зуллой в другую. Я с Хобом – на север параллельно хребту. Даже кое-кто из торхихских двинулся на поиски своей пропавшей землячки: Кризгон в компании двух девушек, причём все трое на харизах. А так же пара женщин, вооружённых луками и копьями, и мужчина с бородой до пояса.

Одновременно с этим из Торхиха в Фаргар, Орнас и Дарграг отправляются гонцы с вестью о возможном сражении. Если нам удастся найти Грегмак, то нужно собрать у Торхиха всех наших воинов.

– В путь, – произносит Хоб.

– Пойдём, – говорю.

Стоит нам отойти от деревни, как за нами увязывается ещё один доброволец: Симон. Фаргарский здоровяк бежит следом, размахивая руками.

– Гарн! – кричит он. – Меня не забыли?

– Как же тебя забудешь...

Мы с Хобом чуть ускоряем шаг, поскольку там где Симон, можно увидеть ещё и Воргила, а последнего мы уж точно не хотим брать с собой. Человек тот может и неплохой, но его отвратительная манера разговаривать, поднося лицо вплотную, уж слишком раздражает.

– Я решил, что вы без меня не справитесь, – произносит Симон, довольный. – Я же прирождённый следопыт.

– Правда? – спрашивает Хоб. – Чьи это следы?

Указывает на отпечаток копыт неподалёку.

– Животное какое-то.

– Уж точно не человек. Отличный ты следопыт.

Удаляемся в северные леса.

Эта часть местности – самая густо заросшая в ближайших землях. Столько деревьев нет ни на юге, ни на западе. Этот лес тянется до горизонта, растягивается в стороны, вбирая в себя Орнас, и продолжается ещё неизвестно какое расстояние.

Мы отходим от Торхиха достаточно далеко, после чего поворачиваем вбок и бредём по большому радиусу вокруг деревни.

Ищем...

Даже не знаю, что конкретно мы ищем.

Нам нужно найти большое поселение дикарей под названием Грегмак. Но раз никто до сих пор не знает, где оно находится, значит оно должно скрываться в неудобном для поисков месте. Какая-нибудь расселина, гора, заслоняющая собой человеческие дома. Они могут жить в пещерах... или глубоком лесу.

А то и вовсе под землёй.

Поэтому мы и идём между деревьями, тщательно смотря под ноги. Высматриваем отпечатки ног или любые другие свидетельства присутствия вражеской деревни.

Зулла говорит, что иногда видит дикарей из этого тупого племени. Они сидят в траве и смотрят издали: молча, неподвижно. Обычно никто из них не подходит, поскольку наши скорпионы кого угодно заставят содрогнуться от ужаса.

– Я вот, что подумал, – произносит Симон. – Вы меня слушаете?

Мы с Хобом слушаем его вполуха. Уж слишком много он болтает: его вообще не заткнуть. Причём в основном он рассказывает байки, которым не очень-то верится.

– Торхих – очень большая деревня. Согласны?

– Согласны, – подтверждает Хоб.

– Так вот. В большой деревне обычно много охотников, которые отходят далеко и прочёсывают местность в поисках добычи.

Мне хочется возразить, что в любой деревне много охотников. Но Симона лучше не перебивать: пусть он продолжает одну мысль, иначе начнёт скакать с темы на тему и закончит тем, почему вода – мокрая.

– Охотники должны были обыскать всю местность вокруг Торхиха. Но раз поселение дикарей так и не нашли, значит оно не должно выглядеть как обычная деревня.

– Как тогда?

– Вдруг, у них вообще нет домов?

– Как так? – удивлённо спрашивает Хоб. – Надо же им где-то жить.

– У них может быть одно общее убежище, где они спят в обнимку. Такое хрен найдёшь. Особенно, если они замаскировали его землёй, ветками и листьями. Издалека будет выглядеть как обыкновенный холм.

Мысль здравая, особенно для Симона. Мы-то ожидали, что он будет нам рассказывать, что дикари живут в реке, как бобры в моём мире. Строят вход из воды, а помещение – выше уровня водной глади.

– Мы так в детстве делали, – продолжает мужчина. – Строили себе землянки и спали там, пока моему старому другану Годреду так шею не продуло, что он её потом год повернуть не мог.

Прислушавшись к словам здоровяка, мы теперь высматриваем не только следы от ступней, но и возвышения в земле.

– Нравитесь вы мне, парни, – произносит Симон, мечтательно. – И зачем мы столько лет воевали?

– Вам нравилось похищать рабов из Дарграга, – напоминаю я с усмешкой. – Мужчин для работы, женщин в постель. Хотя, я уверен, и мужчин тоже в постель тягали. У нас-то красивые мужики в пустыне.

– Ага, – соглашается Хоб.

– Не, вы что. Мужиков красивых не бывает. Да и не нужно нам быть красивыми...

Примечательно, что Симона с его широкими плечами, крепкими руками и высоким ростом уж точно уродом не назовёшь. Его голова с сильными чертами лица и большим шрамом только усиливают его брутальный образ. Любая женщина захочет себе такого внешне привлекательного кавалера. По крайней мере, пока он не начнёт говорить...

– Нам, мужикам, красивыми быть не нужно – не за чем. Мужики бывают только двух видов: либо сильный, либо нет. Всё остальное не важно.

– А как же умные и глупые? – предлагает Хоб.

– Умники – все слабаки. Какая разница, насколько ты умный, если я могу пробить тебе голову кулаком. Правильно?

– Какая-то логика в этом есть, – говорю. – Толку от умника никакого, если он мёртвый.

– Рад что ты согласился...

Симон снова начинает долгую песню о том, как в его представлении должны выглядеть все вокруг. Женщины – красивые, мужики – сильные, дети – послушные, а старики... плевать ему на стариков. Если человек не оказался достаточно умным, чтобы умереть в бою с врагом, то зачем вообще продолжать жить.

– Есть люди, одновременно сильные и умные, – замечает Хоб.

– Нет, – возражает Симон. – Не бывает таких. Ты либо сильный, либо умный. Ум из твоих мускулов все соки вытягивает. Посмотри на Гарна.

Хоб заинтересованно смотрит на меня, Симон указующе окидывает ладонью от моей макушки до самых ступней.

– Высокий, как оглобля, зато тощий, хилый. Дохляк, одним словом. Удивительно, как его ветром с утёса в Торхихе не сносит.

– А я то думал, что как раз набрал немного мышц... – вздыхаю.

– Да и ты, Хоб, ничем не лучше. Два дохляка. Вы же не обижаетесь? Я говорю это, любя.

– На самом деле мы с Гарном довольно сильные, – возражает парень. – Мы только внешне слабаки, а внутри – огонь.

– Какой смысл от огня внутри, если снаружи вы – как две щепки. Хотите, я вас есть правильно научу? Берёте тарелку каши побольше, хлеба, мяса своего скорпионьего, и наяриваете, пока в горле не станет. А потом ещё чуть-чуть. И по ночам не забывайте просыпаться, чтобы перекусить.

– Нет, ты ошибаешься. Рост и вес не имеют ничего общего с настоящей силой.

– Прости, Хоб, но большего бреда я в жизни не слышал.

– Но это так.

По какой-то причине Хоб решил доказать Симону, что он не слабак. Дурацкая эта затея. Видно же, что у мужчины есть собственное мировоззрение, которое он не поменяет ни при каких обстоятельствах.

– Хоб... – говорю.

– Погоди. Симон сам не понимает, что говорит, и сейчас я ему это докажу. Пойдём за мной.

Мы идём через чащу с высокими деревьями. Неподалёку от нас как раз находится старый, поваленный, наполовину сгнивший ствол. При нашем приближении мелкие жучки разбегаются в разные стороны.

– Давай, ставь свой локоть сюда, – указывает Хоб.

Симон не понимает, чего от него хотят, но послушно ставит руку на бревно. Я в Дарграге зародил армрестлинг, который до сих пор оставался нашей маленькой традицией, но прямо сейчас Хоб решил показать свою силу Фаргарскому здоровяку.

– Он же тебя положит на раз-два, – говорю.

– Я каждый день отжимаюсь, – возражает парень. – Подтягиваюсь, поднимаю и бросаю тяжёлые камни. Мом руки худые, но очень крепкие. А Симон хоть и большой, но развалина. Иногда на стадионе с нами копьём помашет и всё – тренировки закончены.

Хоб с Симоном сцепляются ладонями, после чего Симон без каких-либо усилий поворачивает руку парня до самого бревна.

– Я не был готов, – злобно шипит Хоб. – Давай ещё, и теперь на счёт три.

– Ладно, – соглашается мужчина.

Они снова начинают борьбу на руках: Симон уверенно кладёт руку Хоба, будто соревнуется не со взрослым парнем, а с ребёнком. Я ожидал от своего друга хоть какого-то сопротивления, но результат получился удручающий. Мне даже интересно стало, насколько долго я сам продержусь.

Кладу руку на бревно. Эта затея выглядит проигрышной хотя бы по тому, что моя рука выглядит тростинкой по сравнению с крупным предплечьем мужчины. Наверное, моя нога – и того тоньше.

С такой же лёгкостью Симон кладёт и мою руку.

– Как так? – возмущённо вздыхает Хоб. – Я же столько лет занимаюсь.

– Нечему тут удивляться, – говорю. – Мы с тобой вдвоём весим как один Симон.

– Я понимаю, но чтобы настолько...

Развернувшись, Хоб снова смотрит на мужчину с вызовом. Кажется, он задумал другой способ восстановить свою репутацию силача.

– Кулачный бой!

– Может не надо? – спрашиваю.

– Дерёмся ладонями, а не кулаками. Без крови, без синяков. Пока один из нас не грохнется на землю.

– Это же не твоя сильная сторона...

На этот раз Симон с Хобом сходятся врукопашную. Хоб танцует, нанося аккуратные удары, пытается сохранять дистанцию, я же смотрю на это и пытаюсь не показывать совсем уж большого скепсиса. Будь у них оружие, они бы смогли потягаться, но биться в состязании, где решающую долю играет масса – заранее ставить себя в невыгодное положение.

Так и получилось.

Хоб нанёс несколько незначительных ударов, пока Симон не залепил ему такую мощную пощёчину, что парень сам не понял, как оказался на земле.

– Я же вам говорил, – с философским видом замечает Симон. – Вы, конечно, умные, но это вообще не главное.

К его чести, он не бахвалится, не задирает нос, не смеётся над поверженным Хобом. Мужчина всего лишь подчёркивает свою мысль, в которой он и так был уверен.

– Любой человек выбирает: быть умным и получать по голове, либо быть сильным и давать по голове. Это же так просто...

– Но мы же победили Фаргар в битве, – произносит Хоб, потирая щеку. – Благодаря уму.

– Из-за доспехов своих. Трюком. Без них вы бы ничего не сделали.

– Ты называешь это трюком, – говорю. – А мы – стратегией. Торхих мы тоже одолели стратегией, или ты считаешь, нужно было выйти на них в чистом поле?

– Ну нет, – вздыхает Симон. – Я хоть и воин, но не самоубийца.

Удивительно, как в этом человеке умещается высокая самооценка и сильная трусость. В то время как мы стояли в неравном бою против Торхиха, Симон убежал и спрятался в лесах. Самый сильный воин Фаргара, способный победить за счёт силы кого угодно, не способен сохранять рассудок в опасной ситуации. Ему приходится носить с собой грибы, заставляющие впадать в кровавую ярость. Только с ними он может сражаться.

– Короче, – подводит итог Симон. – Нет никакого смысла от большого ума, если кулаки маленькие.

– Наверное, ты прав, – теперь с этим соглашается и Хоб.

Ему потребовалось проиграть в борьбе на руках и получить пощёчину, чтобы признать эту мысль.

– Конечно, я всегда прав!

Симон продолжает свои размышления, переключившись на другую тему: на женщин. Он что-то там болтает, а я слушаю вполуха, поскольку меня совсем не интересует его точка зрения.

Мы ищем деревню дикарей, но находим только редкие человеческие следы на земле. Да и те, похоже, наших собственных охотников. Если где-то здесь и прячется неразумное племя, то они умеют передвигаться скрытно, ступая только по твёрдым поверхностям.

Из примечательного мы находим только остатки сгнившей хижины на берегу озера, где сотню лет назад должен был кто-то жить.

С помощью голубой жемчужины я периодически взлетаю повыше, чтобы подняться над деревьями и посмотреть, не находится ли рядом ещё что-нибудь заслуживающее внимания. Но вокруг совсем ничего интересного: лес уходит дальше на север. Мы же двигаемся крюком на северо-запад и вскоре оказываемся на большом открытом пространстве, тянущемся до самого горизонта. Только природа с редкими вкраплениями человеческого пребывания.

Мы ничего не находим до самого вечера.

На следующий день – тот же результат.

И на следующий тоже.

Все наши группы уходят в свою сторону и возвращаются ни с чем. Никто не может найти таинственную деревню под названием Грегмак.

Только на четвёртый день происходит открытие: ранним утром возвращается Брас с Хумой, блуждавшие все эти дни непонятно где. Парень избит до полусмерти: один глаз заплыл и не раскрывается, лицо опухло, губы разбиты, вся одежда в крови. Хромает на обе ноги.

Хума у него на руках – не лучше.

Летучая мышь судорожно вздыхает и не может пошевелиться.

– Что случилось? – с ужасом спрашивает Лира, подбегая к Брасу.

– Кто тебя так? – спрашивает Буг. – Дикари?

– Как ты ноги унёс? – шепчет Вардис.

Подойдя к близнецам, я забираю у них красные жемчужины, которые сам же им и дал когда-то. Одну жемчужину кладу в руку Брасу, а другую вручаю Хуме, безвольной тряпкой лежащей на раскрытой ладони.

Видно, как сила Хосо начинает действовать: Брас вздыхает с облегчением, когда боль проходит, а летучая мышь плотнее обхватывает полученный шарик.

– Ты нашёл Грегмак? – спрашивает Хоб.

– Не знаю, – бормочет Брас. – Наверное.

– Как это понимать?

– Я думаю, что они живут у одинокой скалы на юго-западе. Там меня побили...

– Сколько их было? – спрашивает Буг, разминая костяшки пальцев. – Сотня?

– Нет, – вздыхает парень. – Один. Один дикарь...

– Здоровенный?

– Это был пацан лет пятнадцати, худой и лысый. У него было даже не копьё, а палка с тупым концом. Он выбил из рук моё оружие, оглушил Хуму. Мне удалось только укусить его, а потом я убежал. Если честно, то не думал, что удастся спастись...

Некоторое время мы стоим вокруг парня и пытаемся осмыслить сказанное. Как это получается, что его, да ещё с Хумой, смог одолеть какой-то сопляк?

– Зачем ты напал на пятнадцатилетнего мальчика? – спрашивает Лира.

– Это не я. Он сам ринулся на меня, как только понял, что я его заметил. Сначала я хотел дать ему по рёбрам, чтобы успокоить, но он быстро показал, что с палкой обращаться умеет. Говорю же, я сбежал только потому, что цапнул его за ногу.

– Почему ты решил, что там их деревня? – спрашиваю. – Если ты встретил только одного.

– До моего прихода пацан собирал ягоды в ведёрко. Не думаю, что он стал бы делать такое, сильно отдалившись от своей деревни.

– Ну да, наверное.

Постепенно к Брасу подходит всё больше народа из деревни, все интересуются его самочувствием. Немногословный Чемпин, будучи отцом, всего лишь похлопывает сына по плечу. Должно быть, на языке их семьи это означает крайнюю степень поддержки.

– Ты видишь отсюда то место, где тебя избили?

– Вон там, – указывает Брас, обернувшись.

Трясущейся рукой Брас указывает на юг, неподалёку от того места, где находится сгоревший Гуменд. Получается, одно логово неразумного племени мы уже разрушили, а второе находилось совсем рядом.

В той стороне из земли возвышается скала: побольше той, на которой расположен Торхих, и намного больше той, возле которой обитают шершни. При этом данная скала не самая большая из видимых с вершины деревни. Есть гораздо большие, виднеющиеся вдоль горизонта. Земля в этой части мира вообще похожа на гигантское поле с разбросанными скалами, будто титан Перуфан, прежде чем сделать последний шаг и умереть, превратившись в чёрный хребет, тряхнул спиной напоследок, и массивные горы разлетелись в разные стороны, образовав одинокие шпили, торчащие из земли тут и там.

Получается, нам предстоит стычка с ещё одним диким племенем. Причём не важно, что их может быть мало, а нас много: у каждого дикаря могут быть жемчужины, как это было в прошлый раз, поэтому сражение может превратиться в долгое, утомительное состязание, где победит самый устойчивый.

– Ты там теней не видел? – спрашиваю. – В смысле... не было ли там никем не отбрасываемых теней? Будто бы существующих сами по себе?

– Нет, – мотает головой Брас. – Только пацан.

– Он ничего не говорил? В той деревне вообще умеют говорить?

– Не знаю... может быть чуть-чуть.

Это наверняка правда. В Гуменде тоже умели разговаривать, хоть их словарный запас и ограничивался самыми простыми словами, смешанными с животными звуками.

Надо выступать в поход.

Если Брас прав и это неразумное племя находится совсем недалеко от нашей деревни, то это они могут быть виновны в похищении людей. Кто-то у них обладает способностью исчезать из нашего, трёхмерного мира, и становиться чёрной проекцией – тенью. Или вовсе каждый житель такое может.

Так или иначе, я очень хочу заполучить этот Дар – ему можно найти множество применений.

Сейчас середина дня, поэтому хотелось бы отложить нашу кампанию на завтрашнее утро: перед выходом необходимо набрать припасов, бурдюков с водой, доспехи, оружие... да и с родственниками поговорить перед долгой дорогой... Такое не происходит в одно мгновение.

Дело в другом: имеем ли мы право медлить в такой ситуации? У них в руках может быть похищенный житель нашей деревни: наша задержка может стоить этой жизни. Стоит ли спешить или дать людям больше времени на подготовку? Выйти сейчас или вечером?

– Внимание! – кричу. – Собирайте свои вещи, надевайте доспехи. Не забудьте взять бурдюков с водой!

Спешка нежелательна, но оставлять нашего жителя в руках у врагов ещё на один день – настоящее предательство.

Люди расходятся в разные стороны, чтобы вскоре вновь встретиться в центре деревни. Около восьми сотен человек: примерно столько же, как в противостоянии с Торхихом, но с небольшим отличием по составу. Здесь нет воинов Дигора и части людей, что отправились в пустыню за хребет. Но вместо них присоединились местные воины Торхиха. Мы могли бы насобирать все десять сотен, если бы у нас было больше времени на подготовку, но для сражения с небольшим племенем хватит и этого числа.

Мы выдвигаемся, чтобы сразиться с дикарями. Грядёт не первая наша битва, но у меня так колотится сердце, будто я впервые держу в руках меч. Все вокруг выглядят точно так же. Сомневаюсь, что однажды мы сможем пойти на большое сражение с каменными сердцами. Уж слишком это будоражит, пьянит, пробирает от макушки до самых пяток.

Глава 12

До деревушки под названием Грегмак мы доходим довольно быстро.

Понадобилось около четырёх часов, чтобы преодолеть путь от Торхиха до скалы, на которую указывал Брас. Даже темнота не успела спуститься, как мы оказались на нужном месте. Удивительно, как могут существовать две вражеские деревни на таком маленьком расстоянии.

Это племя спасало только их убежище.

Даже сейчас, стоя у подножия скалы, мы не видим никаких признаков присутствия людей. Будто перед нами обыкновенная гора.

– Думаешь, они здесь? – спрашивает Дверон.

– Они точно здесь, – говорю.

– Почему ты так считаешь?

– Я чувствую их взгляды. Слишком далеко, чтобы определить точное количество, но они там. Дикари следят за нашим перемещением.

– Там, – соглашается Стампал. – Весь кильд собран.

– Значит, они там ещё и вино делают, – вздыхает Дверон. – Заберём себе.

– Почему жители Торхиха не знали, что тут находится деревня? – спрашиваю. – Она же так близко.

– Сам Грегмак со стороны не видно, а охотники стараются в эту сторону не ходить. Тут начинается вражеская территория, и можно словить стрелу.

Наша армия стоит неподалёку от одинокой скалы. Старые жители Торхиха называют её “дугой”, поскольку по форме она напоминает кусок дерева, который перекидывают через шею марли, когда запрягают телегу.

Я бы назвал эту скалу подковой.

Она выглядит как каменное кольцо, возвышающееся из земли, но при этом имеющее только один проход. То есть дикари выбрали очень удачное место для своей деревни: со всех сторон их защищает естественная преграда, а основной путь легко оборонять с помощью луков и копий. Но это же сильно ограничивает их пространство: внутри этой каменной бухты невозможно разместить много домов.

– Там, – произносит Аделари, указывая прямо в проход между скалами. – Я видела там людей.

– Значит, Брас оказался прав... – говорю. – Тут и правда живут дикари.

Оборачиваюсь на друзей, осматриваю наше воинство. Стампал командует людьми из Орнаса: суровые мужчины стоят по левому флангу. Дверон, с воинами из Фаргара, по правому флангу. Дарграгом же, чьё воинство до сих пор больше чем наполовину состоит из девушек, командует Вардис. Я выступаю по большей части как связующее звено среди этих разношёрстных людей.

– Выступаем! – кричу. – Вперёд!

– Ай-я! – доносится возглас со стороны скалы.

Наша армия, построившаяся в шесть шеренг, делает несколько шагов вперёд, но тут же останавливается. Впереди, из прохода в скале, выходят наши враги: дикари с длинными волосами, заплетёнными в хвосты, с лицами, разрисованными чёрным цветом, почти полностью голые, за исключением повязок на поясах и какого-то подобия сандалий.

Точное количество наших противников определить невозможно, поскольку они стоят в проходе между скалами. Виден лишь передний ряд людей.

Можно было бы ожидать, что и вооружены они будут чем-то их уровня, но в руках у каждого по большому деревянному щиту и длинному копью. Этими предметами они стучат друг о друга, издавая громкий шум.

– Они что, собираются сражаться? – спрашивает Дверон.

– Гуменд тоже сражался, – говорю. – Никто просто так сдаваться не собирается.

Вряд ли врагов соберётся столько же, как и нас. Повезёт, если в убежище этой скалы, похожей на подкову, живёт пара сотен боеспособных воинов. Учитывая отсутствие брони на их телах – мы сомнём их весьма быстро.

– Ай-я! – доносится с их стороны.

Дикари кричат, размахивая оружием. В переднем ряду стоят взрослые мужчины, но повыше, на особых деревянных платформах, виднеются подростки с луками.

Вперёд выходит одинокий мужчина с таким же чёрным лицом и показательно поднимает копьё повыше, как бы призывая нас прийти и взять их. Судя по их поведению, они ничуть не испуганы, их не беспокоит наше количество. Даже наоборот, все эти дикари хотят пролить сегодня побольше крови.

Нужно заранее определить, умеют ли они становиться тенями, чтобы у нас не появилось никаких неожиданных сюрпризов.

– Только посмотрите на них, – вздыхает Дверон. – Они приглашают нас подраться! Что ж... исполним их желание. Если они так торопятся на тот свет – кто мы такие, чтобы стоять у них на пути. Правильно?

– Мне это не нравится, – говорю. – Не хочу биться с людьми, которые жаждут сражения.

– Это же дикари.

– Да, но всё равно. Предпочитаю сражаться с врагами, которые боятся стычки. Если враги кричат в радостном предвкушении, значит они готовы.

Хожу взад-вперёд вдоль нашей армии. Пытаюсь понять, как лучше действовать в этой ситуации. Уже вечер, и если мы не нападём прямо сейчас, то наступит ночь, и нам придётся либо биться в темноте, либо отступать и ждать до утра.

– Подождите здесь, – говорю. – Я подойду к ним и попробую договориться.

– Они же говорить не умеют! – удивлённо произносит Дверон.

– Значит, будем общаться жестами и звуками.

Дверон по большей части миролюбивый и спокойный человек, но когда дело касается вот таких диких племён, он превращается в одержимого кровью психопата. До сих пор помню, как он стоял на ритуальном камне в центре Гуменда, держа в руках голову одного из дикарей. С тех пор, как его жену похитили, он терпеть не может всех этих полуразумных людей. Кажется, эта рана в голове никогда не заживёт.

Отделившись от нашей армии, иду в сторону дикарей.

Они выстроились в ряд, выставив перед собой щиты. Странно, а я думал только мы используем тактику фаланги. Оказывается, они усвоили её автоматически, когда решили оборонять деревню в узком месте.

Приближаюсь к врагам, готовый в любой момент отклонять пущенные в меня стрелы.

– Я хочу поговорить с главным! – кричу.

– Враги! – шепчет Хума, сидя у меня на плече.

– Успокойся. Если запахнет жареным – убежим.

До рядов щитов остаётся около двадцати шагов, когда их строй размыкается, и вперёд выходит мужчина: высокий и очень крепкий. Причём не здоровенный, как Симон, а сухой, из-за чего каждая мышца на его покрытом шрамами теле выделяется под кожей.

Только сейчас я понял, что чёрные лица дикарей были чёрными деревянными масками, которые они носят то ли для устрашения, то ли для защиты головы.

– Ну, привет, – произносит дикарь.

Оказалось, что человек передо мной вполне способен говорить, это уже прогресс. Он снимает с головы чёрную маску, под которой обнаруживается чёрное лицо – он полностью раскрасил его углём, отчего виднеются лишь белки глаз и относительно белые зубы, что удивительно для дикарей.

– Ты умеешь говорить? – спрашиваю на всякий случай.

– Этот посланец спрашивает, умею ли я говорить! – кричит мужчина своим товарищам за спиной, отчего по его армии проходит громкая волна смеха. – Да, пришлый. Я умею говорить. Ещё в детстве научился, представляешь?

Мы стоим в нескольких шагах друг от друга. Свой щит мужчина поставил на землю, прислонив к ноге, копьём упёрся в землю и стоит, улыбается от уха до уха. Бороду и волосы он заплёл в косы, на теле – несколько мелких татуировок с какими-то неразборчивыми письменами. На поясе – короткий костяной нож.

– Это хорошо. Меня зовут Гарн, я пришёл договориться.

– Хм, интересно. Тебя зовут Гарн, а меня – Фу́ргарн. Как твоё, только чуть длиннее. Уверен, что у тебя не сокращение? Мы могли бы быть тёсками.

– Нет, Гарн – моё полное имя.

– Жаль, – вздыхает мужчина. – Моё имя – красивее.

– Может быть, но это сейчас не важно. Я пришёл сюда с требованиями.

– Что ж... требуй. Мы все рады послушать, чего вы от нас хотите.

Мужчина ведёт себя так, будто на пороге его деревни не стоит армия, превосходящая их по численности. В нём не чувствуется даже крупицы страха.

– Мы пришли сюда, чтобы объявить вас всех – нашими рабами.

– Слыхали? – кричит Фургарн воинам позади. – Хочет объявить нас всех рабами!

Новая волна смеха прокатывается по рядам врагов. Судя по их голосам, они ничуть не страшатся большой битвы, прямо как их командир.

– Этому не бывать. Что-то ещё?

– Ещё мы хотим, чтобы вы вернули похищенную у нас девушку – Йонесс.

– У нас нет никого постороннего. Да и вообще, мы бы не стали похищать женщин. Мы все здесь – приличные люди, никто не причинил бы вреда чьей-то сестре, матери или дочери. Женщины для нас – святыня.

Раз уж со мной говорят так открыто, то и я буду.

– Я тебе не верю.

– Твой выбор.

– У нас пропала девушка, а вы – ближайшая к Торхиху деревня. Кто, как не вы её забрал?

– Такие здесь места, – усмехается Фургарн. – Люди пропадают. Ты не знал?

– Не надо прикидываться дурачком. Ничто не происходит само по себе. Если человек исчезает – значит его кто-то похитил.

– Мне нравится твоя мысль, я даже с ней согласен.

– Если согласен, значит ты поймёшь наше недоверие и позволишь обыскать свою деревню.

– Нет, – возражает мужчина. – Никто не войдёт в Грегмак. По крайней мере до тех пор, пока мы стоим у вас на пути.

– Вы же понимаете, что если не отступите, нам придётся напасть на вас? – спрашиваю. – Прольётся много крови.

– В этом вся суть сражений.

– Если мы вступим в бой, ты можешь не дожить до утра. Ты потеряешь друзей.

– Так тому и быть.

Кажется, настало время слегка припугнуть эту через чур уверенную рожу.

– Кажется, ты не совсем понимаешь, с чем столкнулся, – говорю. – Знаешь деревню Гуменд? Она находилась недалеко отсюда, поближе к хребту. Это мы её уничтожили. Люди оттуда регулярно нападали на Фаргар, после чего использовали пленных в своих кровавых ритуалах. Мы разрушили её до самого основания – больше нет никакого Гуменда. То же произойдёт и с вами.

– Может и да, а может и нет.

– Ты хочешь стать последним главой Грегмака? Согласен взять ответственность за судьбу будущих поколений? Если ты не отступишь – ваши дети не родятся. От этой скалы останется только обугленный камень.

– Кто знает...

– Ты не веришь в нашу силу?

– Почему же? – спрашивает мужчина, с ухмылкой глядя на нашу армию. – Думаю вы сильны. Но вы ещё обломаете о нас свои зубы.

Создаётся ощущение, будто человек передо мной не до конца понимает смысла сказанных слов. Неужели можно настолько наплевательски относиться к своей и чужим жизням?

Я отказываюсь верить в подобное. У них должно быть секретное оружие, что позволит им переломить ход битвы. Обязан быть какой-нибудь Дар, что внушает Фургарну уверенность. Ни один нормальный человек не может вести себя настолько открыто и презрительно к армии, стоящей на пороге. Какой-то туз в рукаве у него должен быть.

– Может, посоветуешься со своими людьми? Не думаю, что все они хотят сегодня драться.

– Давай проясним, – произносит Фургарн, широко улыбаясь. – Вы пришли сюда всем вашим числом и хотите нас напугать этим? У вас не получилось. Мы не боимся ни сражения, ни смерти. Вы хотите, чтобы мы стали вашими рабами? Мы скорее умрём.

– Уверен?

– Кто из вас хочет сдаться?! – громко кричит мужчина.

Полнейшая тишина, ни единого звука.

– А кто хочет умереть?!

Рёв толпы, готовой сражаться до самого последнего.

– Если вам от этого будет легче, то мы не будем заставлять вас трудиться до седьмого пота, как обычно поступают с рабами, – говорю. – Вы будете свободными, за исключением редких моментов. Можешь спросить у людей из Фаргара и Орнаса, они стоят в нашей армии, и все довольны своим положением. Они больше не воюют друг с другом.

– Нет, – коротко отвечает мужчина.

– А если бы я предложил честный союз деревень? Торговля, взаимная защита, общение...

– Грегмак всегда был сам по себе...

Фургарн надевает чёрную маску на чёрное лицо.

– Таким он и останется.

– Значит, сражению быть? – спрашиваю.

– Приятно было познакомиться, Гарн. Встретимся на том свете.

Мужчина возвращается обратно к ряду щитов. Становится впереди, рядом с собратьями. Белая жемчужина чувствует их взгляды, направленные на меня. Никто из них не боится, не трясётся, даже наоборот – они мечтают поучаствовать в хорошей драке. Они ожидают битвы с воодушевлением. Если пойдём на них в атаку, щит на щит, то осчастливим их таким исходом.

Целая деревня психопатов...

Не в том смысле, что они не чувствуют никакой эмпатии к окружающим, а в том, что они убедили себя в единственном возможном исходе любого противостояния. Только через кровь и никак иначе. Люди в Фаргаре и Орнасе не были настолько упёртыми.

Перед тем, как вернуться к своей армии, я взлетаю над землёй с помощью голубой жемчужины. Поднимаюсь повыше, чтобы заглянуть за головы врагов и посмотреть, как много их собралось внутри скалы-подковы.

Вдали виднеются широкие деревянные дома, выстроенные в несколько ярусов.

Самих же воинов здесь насобирается едва ли две сотни. И это с учётом подростков и стариков, стоящих по всей скале с луками.

– Это не дикари, – говорю, возвращаясь к своим. – Это точно не Гуменд, где никто говорить не умел.

– Что они сказали? – спрашивает Дверон.

– Они предпочтут умереть все до последнего, чем позволят нам войти к ним в деревню. У нас не получилось их запугать. А про рабов они вообще слышать не хотят.

– Тогда пошли сражаться.

– Погоди...

Все окружающие смотрят на меня, а мне совсем не хочется начинать эту битву. Во-первых, это вовсе не дикари, которых нужно уничтожить, чтобы в этих землях жилось спокойнее. Во-вторых, кто-то из них может становиться тенью, которую невозможно ранить простым человеческим клинком. Если же они все умеют это, то идти на них в атаку – чистейшее самоубийство.

– Про Йонесс что-нибудь сказали? – спрашивает Хоб.

– Сказали, что её у них нет.

– Нам надо самим это проверить.

– Я тоже так считаю.

– Идём драться? – с надеждой спрашивает Буг.

– Нет, – говорю. – Слишком опасно. Они стоят на возвышении, а мы ниже. Они обороняются в узком проходе, и одновременно могут стрелять по нам из луков, а мы до них не дотянем. У нас совершенно проигрышная позиция, так что мы потеряем много людей, если упрёмся в них. И это я даже не вспоминаю про Дары, которые у них могут быть.

– Тогда что? – спрашивает Дверон. – По домам?

– Нет, конечно. Всегда можно что-то придумать.

– Баллиста, – предлагает Стампал.

Конечно, это очень хорошая идея. Раз враги стали в одном месте и не собираются выходить из укрытия между скалами, можно вынести вперёд наше тяжёлое оружие и стрелять по ним до тех пор, пока они не решатся сменить позицию. Однако у меня есть идея получше.

– Стойте здесь в боевой готовности, – говорю. – Будьте готовы к тому, что Грегмак побежит на вас.

К чему устраивать большое сражение, если враги сами себя загнали в ловушку между скалами. Мы – здесь, они – там. И у них нет никаких путей отступления. Это можно было бы назвать природной крепостью, с тем лишь исключением, что здесь нет массивных центральных врат.

Выхожу вперёд, на расстояние действия голубой жемчужины.

Поднимаю руку, сжимаю ладонь в кулак.

Мальчик лет пятнадцати отрывается от деревянной площадки на скале, повисает в воздухе. Я тяну его вниз – прямо к нашей армии. Он преодолевает путь в пару сотен метров за несколько секунд.

– Хватайте его! – кричу. – И обыщите! У него может быть спрятан нож!

Кричать приходится, поскольку я стою между нашей армией и вражеской. В зоне действия голубой жемчужины и дистанции поражения стрел Грегмака. Друзья стоят подальше, на безопасной дистанции.

Дверон с остальными набрасываются на парнишку, прижимают к земле, стягивают руки за спиной. Первый из вражеской армии похищен – осталось ещё сто девяносто девять. Дыма в жемчужине маловато, чтобы забрать ещё одного человека, но если подождать...

Все остальные лучники со скалы посылают в меня стрелу за стрелой, но я стою за широким деревом, поэтому ни один снаряд не может меня ранить.

Через некоторое время я приказываю деду, сидящему на вершине подковы, взлететь в воздух и спуститься к нам. Его тело болтается в воздухе головой вниз, пока он не приземляется в траву рядом с Бугом. Его пленят точно так же, как и первого.

– Это твой план? – кричит Вардис. – Взять их всех по одному?

– Да! Нравится?

– Ещё как!

До самой ночи я сижу в укрытии недалеко от скалы и таскаю людей из Грегмака по одному, периодически ожидая, пока в голубой жемчужине восстановится ресурс. Схватить удалось шестерых, прежде чем наступила тьма.

Ночью мы сидим в глухой обороне при свете факелов, ожидая от врагов какого-нибудь подвоха.

Наутро я продолжаю заниматься своим делом: поднимаю людей в воздух и переношу прямо в руки к нашим ребятам, чтобы те схватили и обездвижили похищенного. Люди из Грегмака довольно быстро поняли, как работает эта сила, поэтому всё свободное время прячутся и не показываются на глаза. Однако даже крохотной частички тела, выглянувшей из укрытия, достаточно, чтобы вытянуть человека, поднять его в воздух и перенести к нам. В течение двух часов после рассвета удалось забрать ещё четверых. Если всё продолжится такими темпами, то за два дня получится перетянуть основных воинов Грегмака.

Таким образом мы захватим вражескую деревню, не пролив и капли крови.

Вскоре вражеские воины выбрали новую тактику: как только кто-то из них поднимается в воздух, остальные набрасываются на него и тянут вниз – жемчужина не может поднять и удерживать несколько человек, особенно на таком расстоянии. Правда и тут нашёлся выход: всех окружающих я усыпляю бирюзовой жемчужиной, а одного поднимаю.

Как хорошо иметь сразу несколько сил!

Без этих жемчужин пришлось бы сражаться с помощью копий...

Воины Грегмака в ответ на подобный способ сражения отступили из прохода между скалами глубже в свою деревню, и больше не показываются на скалах, где их легко схватить. Чтобы продолжать их похищать, я выхожу поближе к скале, но по-прежнему остаюсь в укрытии. К обеду я забрал ещё двенадцать человек. Только тогда враги поняли, что не смогут подобным образом защитить свою деревню, и пошли в атаку.

Значит, сражению всё-таки быть.

– Опасность! – кричит Хума голосом Хоба.

Парень научил летучую мышь поднимать тревогу. Очень полезный навык, когда на тебя пытаются напасть. Сейчас я и сам вижу, что воины Грегмака бегут из деревни к нам. Они решились дать настоящий бой.

Я отступаю назад, готовый увидеть, как вражеская армия превращается в чёрные тени на земле, однако они продолжают бежать к нам от скалы как совершенно обычные люди из плоти и крови. Приближаются быстро, но при этом не разрозненно. Сохраняют боевой порядок. Наша армия стоит в боевой готовности, выставив щиты.

– Внимание! – кричу. – Дарграг, стоять на месте! Стампал, окружаешь их! Как ударят – заходим к ним с флангов!

– Стоять стеной! – повторяет приказ Вардис.

– Используй свою жемчужину, – говорю брату. – Стань невидимым, но не убивай их. Режь ноги, чтобы грегмаковцы выбывали из строя.

– Зачем?

– Они – не дикари, и не кровожадные любители насилия. По крайней мере они не показались мне такими из разговора. Я не хочу их убивать.

– Ладно, – соглашается Вардис.

Во вражеской армии оказалось не так уж много человек: около сотни взрослых мужчин, а все остальные – старики и подростки, которые тоже участвуют в сражении. Самые маленькие дети остались на скале с луками.

– Пленных брать! – кричу. – Лежащих не добиваем!

У нас есть совсем немного времени до столкновения, поэтому я стою чуть впереди первой шеренги, проверяя, всё ли хорошо с построением.

Две противоборствующие стороны выглядят неравно: огромная толпа, выстроившаяся в линию, против жалкой кучки, приближающейся с возвышения. У них нет ни единого шанса победить в нормальном бою.

Хума взлетает повыше и порхает над полем боя.

Становлюсь во второй шеренге с копьём. Люди справа и слева от меня орут что есть мочи, то же самое делают дикари из вражеской деревни. Ору и я. Кричу, раздирая лёгкие, подбадривая друзей и самого себя. Прямо перед тем, как две армии встретятся, крики раздаются настолько громкие, что оглохнуть можно.

Время будто замедляется, хотя жёлтая жемчужина спокойно лежит в трусах. Чувствую, как скребутся друг о друга мои зубы. Дыхание тяжёлое, грудь требует больше воздуха.

Момент до удара...

Щиты встречаются со щитами. Враги бьют в нас на полном ходу, стараясь повалить, поломать строй. О том, чтобы наносить сейчас удары – не может быть и речи. Я изо всех сил упираюсь в спину Рагира передо мной, а Морсант позади толкает меня. Феонара поддерживает под локоть Сунгеха. Багдрут стоит боком, широко расставив ноги. Наши Дарграгские ребята стонут, но держатся.

Наша армия должна остаться единой линией, не распасться на несколько отдельных частей. Даже если мы чуть-чуть отступим назад – ничего. Главное – порядок. Неразрывная стена щитов.

– Стоять! – кричу.

– Убью! – ревёт мужчина в чёрной деревянной маске в двух шагах от меня.

– Сдохни!

– А-а!

– Ублюдки!

Чьё-то копьё бьёт меня по шлему из скорпионьего хитина, другое – в плечо, но доспех останавливает выпад.

В нормальной ситуации я бы вскрикнул от боли, но сейчас ничто из этого не ощущается. Всё теряется в бешеном темпе схватки.

Такого напора я уж точно не ожидал. Грегмаковцы оказались не такими дикарями, как Фаргар, сражавшийся как попало. Их меньше, но они действуют намного лучше: передние ряды давят нас щитами, заставляя упираться в землю. Задние бьют копьями планомерно и точно.

Более того, они физически сильнее нас, поэтому нам приходится упираться что есть мочи.

Они используют нашу тактику даже лучше нас! Если бы нас было одинаковое количество, они смяли бы нас без каких-либо проблем. Только число позволяет нам стоять.

Вот, как себя чувствовали фаргаровцы во время нашего большого сражения. Осознание, что враги лучше нас. Ледяная хватка, сковывающая позвоночник, заставляющая трепетать от ужаса.

– Стоять! – кричу.

– Стоять! – разносит мой приказ Хума. – Стоять!

Этому уже я её научил. Чтобы она напоминала нашим людям о необходимости сохранять строй. Не то, чтобы им нужно было напоминание, скорее они должны слышать голос командира, чтобы сохранять боевой дух.

– Бей их! – раздаётся знакомый голос. – Тесни! Прорываем их!

Это Фургарн неподалёку отдаёт приказы.

Взмахиваю рукой, использовав бирюзовую жемчужину. Командир врагов, а так же несколько передних человек со щитами, падают на землю, засыпая. Задние, на короткий миг оказавшиеся без щитов, пытаются отойти назад, но упираются в людей за спинами, поэтому остаются на месте, пытаясь наносить удары.

Аделари длинным копьём бьёт одного из них в шею. Другой получает удар прямо в промежность.

Но это пока не победа. Щиты смыкаются, и наше противостояние продолжается с удвоенной силой.

Теперь, когда основной удар завершён, можно заняться более полезной работой. С помощью голубой жемчужины перепрыгиваю врагов и оказываюсь у них за спинами. Тут же замедляю время и в чёрно-белом мире иду вдоль врагов, каждого бью по ногам, прямо по ахиллову сухожилию. Поскольку дым в жёлтой жемчужине заканчивается в зависимости от количества моих движений, то я выбираю тактику наибольшего вреда.

Лучше нанести как можно бо́льшим людям серьёзную рану, из-за которой они не смогут продолжать сражаться, чем убить меньшее количество.

Почти два десятка человек оказались с разрезанным сухожилием на одной из ног.

Все они принимаются прыгать, качаться, стараясь удержать равновесие. Опираться на повреждённую конечность невозможно, а бить копьём, стоя на одной ноге – то ещё занятие. Кто-то падает, потеряв опору.

– Заходи! – кричит Дверон сбоку. – Окружай!

– Туда! – указывает Стампал.

Наши фланги окружают врагов, которых остаётся совсем мало.

Следом за этим я принимаюсь бить мечом по спинам людей, отвлекая их внимание на себя, заставляя обернуться. Сразу с десяток человек бросается на меня с копьями, но я отступаю, не собираясь с ними сражаться.

Моя задача – не убить как можно больше, а заставить их разобщиться, чтобы передний ряд со щитами потерял тех, кто прикрывает их спины. Чтобы наша армия смогла окружить и сломить сопротивление врагов.

Сразу с десяток человек бежит на меня, стараясь разобраться с лазутчиком, пробравшимся к ним в тыл. Но я отхожу подальше и взлетаю на дерево неподалёку, заставляя их бессмысленно глазеть вверх.

Отсюда, с высоты, видно завершение сражения: Грегмак сражался хорошо, но их слишком мало. Трудно одержать победу, когда на одного человека приходится восемь врагов. Ещё и жемчужины на нашей стороне. В честном бою, с равным количеством воинов, они бы нас победили, но равного боя не случилось.

Остаются лишь стонущие, переворачивающиеся с бока на бок тела на земле. Последние люди сгрудились одной кучкой в центре поля боя, пока наши щиты образуют им полную, непрерывную преграду со всех сторон.

– Вы окружены, сдавайтесь! – кричит Дверон. – И останетесь живы!

– Никакой сдачи! – орёт высокий мужчина, чья маска стала красной от крови с его же головы.

– Грегмак победит или умрёт! – поддерживает его решение другой.

– Смерть! – скандируют остальные.

– Смерть! До конца!

Окружённые враги едва стоят на ногах от полученных ран, но всё равно готовы сражаться. Их редкие взгляды, мелькающие по мне, выражают только упорную решительность умереть в бою. Никакого страха, только мрачное принятие.

– Довольно! – кричит Дверон. – Заканчивайте это безумие!

– Никакой сдачи! – повторяет всё тот же высокий мужчина.

Даже окружённые, воины продолжают сражаться. Не для того, чтобы победить или выжить, а просто потому, что другому они не обучены.

Теперь, когда их осталось совсем мало, наша армия даже не пытается нанести им серьёзных увечий. Всех упавших оттаскивают в сторону, прижимают к земле, связывают. Подавляют сопротивление и сохраняют им жизни, от которых отказались они сами.

Удивительно, но в этом сражении мы смогли их победить почти без смертей: ни с нашей, ни с их стороны. Почти вся вражеская армия оказалась собрана в одном месте с различными ранами.

– Смотрите! – кричит кто-то.

– Это дети!

Оборачиваюсь и вижу, как из Грегмака приближается новый, необычный отряд: старики, едва шевелящие ногами, дети пяти лет, с крохотными копьями, больные и хромые. Все они выстроились в ряд, собираясь устроить нам последнее сражение.

– Брать живыми! – кричу, слетая с дерева поближе к моей армии.

– Что это значит? – спрашивает Вардис, глядя на жалкую армию, приближающуюся к нам.

– Кажется, у жителей Грегмака воинами считаются и пятилетки. Каждый житель до последнего должен оборонять деревню.

– Мы же не будем их убивать?

– Нет, конечно. Уж точно не этих малышей.

Старики и дети постарались устроить нам нормальное сражение, но это выглядело как дурацкое представление. Всех разоружили в одно мгновение и посадили на землю одной группой.

– Займитесь ранеными, – говорю Дверону и Стампалу.

– У нас очень мало раненых, – отвечает Дверон.

– Я говорю вообще про всех раненых. Перевяжите грегмаковцев, и проследите, чтобы они ничего не учудили.

Вскоре на лугу неподалёку от скалы-подковы собрали две сотни человек. Самым тяжело раненым врагам я дал по красной жемчужине. У одного мужчины с чёрным лицом стали втягиваться кишки обратно в живот, пока все они не оказались внутри, а кожа на месте разреза не зажила. Все окружающие, включая меня, смотрели на это с восхищением и ужасом.

Мы победили, но если говорить честно, трёпку они нам задали.

Когда мы шли сражаться с дикарями, то ожидали лёгкой победы против горстки людей, которые не умеют ни говорить, ни толком держать копьё. Однако всё вышло иначе: враги показали себя достойными соперниками.

Только одно неясно: почему никто из них не превратился в тень?

Глава 13

Настало время сделать свою работу.

Мы победили ещё одну вражескую деревню, так что пора силой присоединить её к нашему дружному союзу деревень. Вместе с Грегмаком их станет семь. Это много!

– Внимание! – кричу людям, сидящим на траве передо мной. – Вы все теперь рабы! Вы будете делать то, что я скажу...

Хор смешков прокатывается по толпе.

– В чём дело? Вам смешно?

– Ещё как! – замечает мужчина лет пятидесяти. – Рабы... как же... разогнался, выпердыш тупорылый.

– Вы будете делать всё, что я вам скажу, либо умрёте.

Новая волна смешков.

– Ты так ничего и не понял? – спрашивает Фургарн, поднимаясь на ноги. – Никто здесь рабом быть не собирается.

Его чёрная, измазанная углём физиономия выглядит печально. Это гримаса человека, смирившегося со своей смертью.

– Грегмак никогда не станет на колени.

С этими словами мужчина делает резкий рывок к нашим ребятам, выставившим копья в сторону пленников, но вместо того, чтобы пытаться прорваться на свободу, Фургарн хватает древко оружия и резко тянет на себя.

Арназ, оказавшийся по другую сторону копья, от неожиданности и силы противника падает на землю.

В какой-то момент кажется, что Фургарн использует оружие против лежащего парня, но вместо этого мужчина поворачивает остриё в свою сторону и с силой тычет самого себя в горло.

Пуская кровавые пузыри, он произносит:

– Мертвецы станут вашими рабами.

Один за одним люди из Грегмака достают из волос заколки, костяные пуговицы, браслеты, украшения: всё что угодно, годящееся для того, чтобы прекратить свою жизнь. Люди принимаются бить самих себя в шею, вскрывают себе вены на руках... Всё для того, лишь бы не стать рабом.

Кажется, они не преувеличивали, когда говорили, что выбирают смерть позору поражения.

Мы сохранили их жизни в битве только для того, чтобы они оборвали своё существование собственными руками. На моих глазах два старика, что сидели бок о бок в центре толпы, кивнули друг другу на прощание, после чего один повернулся к другу спиной, а второй начал его душить. Всё это происходит с каждым из людей: никто не сидит без дела, никто не пытается выжить, когда остальные решили покинуть этот мир. Все до единого решили стереть самих себя.

Всё это похоже на какой-то религиозный культ, решивший устроить большое жертвоприношение, использовав в качестве жертв собственные тела. С тем лишь отличием, что люди перед нами никому не поклоняются. Это самые настоящие воины: не только телами, но и сознанием. Их ориентир – сила, а слабость – хуже смерти.

– Грегмак! – кричит мужчина лет сорока передо мной.

Он закидывает в рот найденный на земле серый камешек размером с жёлудь, и тут же начинает давиться, хвататься руками за горло. Он не придумал ничего лучше, чем остановить собственное дыхание, закупорив дыхательные пути.

– Остановите их! – кричу. – Заберите у них все предметы и перевяжите.

Наша армия, многократно превышающая по размеру кучку грегмаковцев, бросается вперёд, чтобы отобрать любые острые и тупые вещи, с помощью которых, при должной фантазии, можно причинить самому себе вред.

Мужчину с камнем в горле я поднимаю на ноги, становлюсь у него за спиной и с силой давлю двумя руками чуть выше пупка. Повторяю это несколько раз, пока серый объект не вылетает у него изо рта с громким кашлем. Но на этом мужчина не останавливается: он тут же сгибается к земле, чтобы найти другой камень. Приходится стянуть руки ему за спиной, чтобы предотвратить ещё одну попытку проглотить непроглатываемое.

Потерявшему сознание Фургарну я засовываю красную жемчужину прямо в рот. Его рана тут же начинает затягиваться, дыхание восстанавливается, а глаза очень медленно поворачиваются в мою сторону.

Выжил.

– Болваны! – бормочет Лира, перевязывая запястья, шеи, животы раненых.

Её негодование понятно: мы только закончили их перевязывать, а теперь приходится делать это снова. Радует только то, что мелкими предметами они не смогли нанести себе таких же больших ран, как мы сделали это копьями.

– Что дальше? – спрашивает Фургарн, злой от того, что ему уже второй раз не дали погибнуть. – Вы не сможете держать нас связанными вечно. Рано или поздно вы нас развяжете, и тогда мы продолжим наш путь к смерти. Никто из Грегмака не станет унижаться и жить у кого-то под ногой. Вы не понимаете, с кем имеете дело.

– Поднимите его, – говорю.

Близнецы тут же поднимают мужчину. Небольшой группой мы выступаем к Грегмаку, чтобы обыскать деревню и найти похищенную девушку, если она там. На этот раз мы приближаемся к скале-подкове свободно, без страха поймать стрелу. Поднимаемся на возвышение к проходу.

– Где Йонесс? – спрашивает Брас.

Фургарн лишь отворачивается, закатывая глаза. Его скорее несут, чем ведут, поскольку мужчина отказывается ходить на своих ногах среди врагов.

– Отвечай на его вопрос, – говорю.

– А то что? Убьёшь меня?

– Сделаю тебе больно.

– И ты думаешь, что меня это напугает?

На лице мужчины виднеется боль, но не физическая, а эмоциональная. По нему видно, что он не страшится ни боли, ни смерти, но конец существования Грегмака его очень даже беспокоит. Скорее всего он являлся всего лишь одним человеком в долгой цепи вожаков этой деревни. Ему хотелось, чтобы у него был преемник, который позднее взял бы на себя эту роль.

Теперь же он считает, что это последний день существования Грегмака.

Поэтому он вроде и говорит, но это похоже на замогильные стоны. Пустая, бессмысленная речь человека, который потерял всё. История целой деревни заканчивается сегодня.

– Где Йонесс? – повторяет Брас.

Молчание.

Брас подходит и сильно бьёт мужчину по голове своим мощным кулаком. На это Фургарн не проявляет никакой реакции. Всё так же безжизненно смотрит в пустоту.

– Как ты не можешь понять? – спрашиваю. – Ответь на наши вопросы и мы тебя отпустим.

– Конечно...

– Ты нам не веришь?

– Какая разница, что я скажу? Вы всё равно не умеете слышать.

– Так повтори.

– Нет тут никаких похищенных людей. Достаточно понятно или мне повторить?

– Я ему не верю, – мотает головой Брас.

Фургарн лишь пожимает плечами, как бы подтверждая собственную мысль о том, что мы его не слушаем.

– Чужакам нельзя в нашу деревню, – произносит он. – Но раз уж остановить вас не получилось – пожалуйста. Будьте как дома. Это теперь ваша деревня, можете жить в наших домах, можете сжечь их, можете селить здесь своих рабов, но не нас.

– Не нужны нам ваши дома, мы пришли за Йонесс.

– Я же говорил, здесь никого нет!

– Если ты думаешь, что мы поверим слову людей, которые ходят в набедренных повязках, то ты ошибаешься.

– Это не набедренные повязки, – возражает мужчина. – Они цельные, надеваются снизу. Это тахара – мы их придумали.

– Повязки, тахары, трусы, юбки, шорты... это не меняет сути. Вы со своими татуировками и чёрными лицами не внушаете доверия. Уж простите, что мы не поверили вашему слову. Нам нужно найти пропавшего человека, и ближайшая к нам деревня – первая подозреваемая. Всё могло бы быть проще, позволь вы нам обыскать ваши дома.

– Никто не войдёт в Грегмак...

– Да-да, это я уже слышал.

Самым первым предметом, встретившим нас в Грегмаке, оказалась большая статуя женщины на входе. Метра четыре в высоту, сделанная из грубого камня с минимум деталей: ни лица, ни пальцев на руках. Её пол угадывается исключительно по широким бёдрам. Сама эта статуя отображает эталон женской красоты, существующий среди местных жителей: очень пышные формы с большими выступами грудей.

В этом мире, где еды очень редко бывает в достатке, крупные люди встречаются нечасто. Так что подобные роскошные формы для грегмаковцев – недостижимый идеал.

Деревня у них оказалась очень необычной: из-за ограниченного пространства внутри скалы, дома здесь настроили друг над другом. Повсюду лестницы, переходы между ярусами, деревянные платформы. В том числе подъём на вершину скалы.

– Осторожно, – говорю. – В нас могут стрелять из окон.

– Мы таким не занимаемся, – возражает Фургарн. – Да и некому – все на поле боя остались.

– Я чего-то не улавливаю, – шепчет Вардис. – А где все женщины?

Эта мысль мне самому не даёт покоя. Неужели матери отпустили в бой пятилетних детей с короткими копьями? Они же не смогут причинить абсолютно никакого вреда взрослому человеку. Понимаю, если у отцов мозги повёрнуты на силе и сражениях, но хотя бы женщины... должен же быть хоть кто-то здравомыслящий в этой деревне.

– Может, прячутся в домах, – говорю.

– Или они того... лишили себя жизни, как мужья попытались.

Фургарн от этого заявления только фыркает.

– Хочешь что-то сказать? – спрашиваю.

– Ничего.

– Точно?

– Не буду тратить воздух.

– Вот и молчи.

Наша армия расходится в стороны небольшими группами, заглядывают в дома. Мы с Брасом и Хобом заходим в какие-то бараки с многоярусными спальными местами. Они живут здесь не просто в тесноте, а в простейших условиях, без каких-либо изысков. Максимальная эффективность и полное отсутствие внешней эстетичности.

Я бы никогда не смог жить в таком некрасивом месте.

Чистом – да, но при этом лишённом некой черты, что придаёт месту жительства уют.

Они вроде и построили большие деревянные хижины, но по удобствам они ненамного выигрывают у обыкновенных каменных пещер. Не понимаю таких условий. Человек – не животное, чтобы существовать в минимальном комфорте. Нужна ещё и внешняя привлекательность, чтобы было приятно находиться дома.

Наша группа обходит каждый из здешних домов, мы не находим никаких людей.

– Ищите тайники, – говорю. – Их женщины могли спрятаться под полом, или за второй стеной.

– Таким мы тоже не занимаемся, – отвечает Фургарн. – Мы не прячемся.

Мы с близнецами и связанным мужчиной, стоящим на самой верхней платформе Грегмака. Жители деревни должны обладать недюжинными способностями в плане архитектуры, чтобы соорудить такое сложное, многоярусное поселение. Здесь нет ни одного гвоздя: все брёвна состыкованы между собой естественным образом, с помощью углублений и выемок. Нагрузка от веса равномерно распределяется по многим опорам, из-за чего ходить здесь можно спокойно.

Конечно, эта конструкция во многом опирается на скалу, в которой выдолблены места для усиления, но это всё равно впечатляет.

Разве что технику безопасности они не освоили: нигде нет никаких ограждений. Поскользнись – полетишь вниз и сломаешь себе шею.

– Никого нет! – кричит снизу Хоб. – Ни тут, ни на скале.

– Где все ваши женщины? – спрашиваю у Фургарна.

– Зачем они тебе?

– Они нам не нужны. Просто интересно, куда подевалось две сотни человек или около того, ведь со скалы нет никакого пути кроме основного.

– У нас есть только одна женщина, – отвечает мужчина. – Вон она.

Кивает в сторону статуи у подножия.

– А нормальные, живые женщины?

– Нет.

– Как нет?

– Вы их убиваете? – спрашивает Вардис. – Дай-ка угадаю. Вы похищаете их из ближайших деревень, они рожают вам ребёнка, а потом вы от неё избавляетесь.

– Не неси чепухи. В этой деревне никогда не было ни одной женщины кроме нашей Великой матери.

– Это как?

– Мы все – дети её. Она нас родила.

– Статуя? – спрашиваю я, не совсем понимая, что Фургарн имеет в виду.

– Да, – подтверждает мужчина.

Мы с близнецами переглядываемся. В их глазах я читаю то же непонимание. Единственное, что может родить статуя – кусок камня, а не живого человека.

Все вместе мы спускаемся по долгим переходам вниз, к основанию Грегмака. Подходим к высокой статуе женщины. Сейчас моим глазам попадается вещь, на которую я не обратил внимания, когда проходил мимо: у подножия статуи лежат несколько пучков различных полевых цветов. Они символизируют некое подношение красоте и великолепию этой статуи.

– Я чего-то не понимаю, – задумчиво произносит Вардис. – Хочешь сказать, что ты появился из чрева этой статуи?

– Ты совсем идиот? – спрашивает Фургарн. – Думаешь, статуя может родить человека? Она каменная.

– На вершине деревни ты сам сказал, что это мать, которая вас всех родила.

– Так и есть.

– Тогда как, иструс вас забери, вы появляетесь на свет?

Между цветами у подножия статуи что-то блестит. Внизу, под растениями, оказывается широкая каменная чаша, в которой лежит... жемчужина! Светло-красная, дым струится вглуби. Я подхожу поближе, чтобы подобрать этот крохотный шарик, но краем глаза замечаю Фургарна, становящегося в боевую позу. Ударить он меня не сможет, но может попытаться укусить. Приходится использовать всю свою волю, чтобы отойти назад. Оставить жемчужину в покое.

– Это Дар, – произносит Фургарн. – Вещь, которая несёт силу великого существа.

– Я знаю, что такое Дар, – говорю. – Но почему он лежит здесь, забытый всеми?

– Никто про него не забыл. Мы его не охраняем, поскольку ни один житель нашей деревни не прикоснётся к нему из уважения. Благодаря ему в Грегмаке рождаются только мальчики, поскольку нам нужны только воины. Ни девочек, ни женщин здесь никогда не было.

– Погоди, я пока не улавливаю твою мысль. Как это... появляются мальчики. Чтобы родить человека нужны два других человека. Мужчина и женщина, причём женщина здесь намного важнее. Так это работает.

– Именно поэтому у нас есть Великая мать, и её Дар.

– Давай начнём заново. Когда вы в деревне хотите завести ребёнка, как вы это делаете? Идёте сюда, к этой статуе?

– Верно.

– И что вы... с ней делаете?

– Просим дать нам дитя, конечно же. Ещё одного мальчика для нашей деревни.

– И всё?

– Ещё и семя своё отдаём, – как бы невзначай добавляет Фургарн. – Ребёнку же нужна не только мать, но и отец. Вы ведь меня понимаете?

Мы с близнецами киваем, хотя не очень понимаем, о чём речь. Мужчина рассказывает об этом, будто это совершенно нормальное, рядовое явление. Будто в каждой деревне стоит вот такая статуя Великой матери.

– Мужчина отдаёт семя Дару и становится отцом. На следующий день, с рассветом, мы просыпаемся под крики новорожденного. Вся деревня собирается посмотреть на маленького мальчика. На нового воина Грегмака!

Во время рассказа лицо Фургарна осветляется. Он вспоминает о рождении нового жителя деревни с восторгом, как о величайшем чуде.

– Я бы хотел кое-что прояснить, – говорю. – Если эта статуя – Великая мать, которая вас всех родила, значит ли это, что вы все – родственники?

– Не думаю, что это так работает, – мотает головой Фургарн. – Она же – не человек.

– Да, я тоже так считаю.

– Но вы ведь знаете, как во всём остальном мире появляются дети? – спрашивает Буг. – Про мужчину и женщину там... про беременность.

– Конечно, знаем. Мы же не тупицы. Хоть у нас в Грегмаке и нет женщин, только мужчины, но мы с очень большим уважением к ним относимся. Женщины – лучшее, что существует в мире. Мы бы никогда не похитили в окружающих деревнях ни девочку, ни женщину. Любой житель Грегмака скорее вскроет себе горло, чем причинит вред кому-то из них. Это дань уважения всем женщинам и нашей Великой матери.

– У нас очень большая часть армии – девушки, – говорю. – Вы их не узнали из-за шлемов, сделанных из хвостов гигантских скорпионов. Так что вы били копьями женщин.

От этого замечания лицо Фургарна искривляется, будто он только что узнал что-то очень неприятное. Наверное, нашим девушкам нужно было снять шлемы, тогда воины Грегмака и вовсе не стали бы сражаться, раз уж они так уважительно относятся к женщинам.

– Но... зачем? – спрашиваю. – Зачем всё это?

– Ты про Дар и Великую мать?

– Почему вы не живёте как все нормальные люди? Зачем рожать детей от статуи?

– Грегмак находится между вражескими деревнями. Наш основной промысел – не выращивание пищи, а охота, грабёж. Нам здесь нужны только мальчики. Дар позволяет рождаться только будущим воинам.

Только сейчас мне пришла мысль о том, где жители этой деревни должны были брать еду. Вокруг нет ни одного поля, но в деревне много мешков с зерном. Неужели они всё это награбили?

Впрочем, расспрашивать их об этом сейчас не нужно. Мы пришли сюда с двумя целями: найти похищенного человека, если он вообще был похищен, а не растворился в воздухе, и обезвредить опасных дикарей. Как оказалось, Йонесс тут нет, да и сам Грегмак не настолько опасен, как мы навоображали.

Да, ходят в набедренных повязках. Да, красят лицо углём, чтобы выглядеть устрашающе. Да, сражаются как настоящие дьяволы. Но при этом выглядят весьма разумными.

Судя по тому, как яростно они сражались, Торхих долгое время донимал их.

Они выжили только потому, что Грегмак скрыт внутри скалы-подковы, а сами жители этой деревни никого и близко не подпускают к этой местности. Полуживой Брас – тому подтверждение. Они рожают исключительно мальчиков и каждого из них с рождения обучают сражаться. Здесь нет фермеров – только воины.

– Приведите жителей деревни сюда, – говорю, обращаясь к Дверону.

– Ты объявишь их рабами? – спрашивает мужчина.

– Нет.

– Почему?

– Ты же видишь, на что они способны. Эти придурки расстанутся с жизнями, но не станут никому подчиняться. Метод кнута на них не работает, так что попробуем пряник.

– Пряник? Что это?

– Вежливость и доброжелательность, Дверон. К любому человеку можно найти подход, даже к таким сумасбродным идиотам. Напугать их не получилось, значит убедим словом.

Всех пленных воинов наша армия заводит к ним же в деревню, после чего мы сами выходим из неё. Люди смотрят на происходящее, ничего не понимая. Они пытаются осмыслить, что же здесь творится. Почему они до сих пор живы, а их деревня не сожжена дотла.

В этой части мира обычно так и происходит: если сильная группа людей нападает на слабую, то участи проигравшей стороны не позавидуешь. Здесь же их разбили на поле боя, после чего оставили в покое.

Фургарн, ещё совсем недавно выглядевший мрачным и обречённым, сейчас выражает только полнейшее изумление. С одной стороны, его гордость растоптали: его деревню прирождённых воинов победили, с другой он рад, что деревня осталась жива.

– Вы... уходите?

– Я хочу, чтобы ты понял. Ты имеешь дело не с жителями Торхиха, больше нет. Мы из Дарграга, что по другую сторону хребта...

– Я знаю, где это.

– Мы – спокойные люди, не кровожадные звери. Мы хотели объявить вас рабами не для того, чтобы заставить работать на нас, а чтобы принудить к союзу. Объединить деревни в большое дружное общество, где никто друг друга не боится. Но вы вовсе не дикари, как я думал изначально. С вами можно иметь дело.

– Значит, ты хочешь договориться?

– Вроде того, – говорю. – Держи, это мой подарок тебе.

– Что это?

Мужчина принимает меч в ножнах.

– Это оружие сделано из металла. Его много в земле вокруг нас, но доставать его оттуда не умеет никто, кроме жителей Дарграга.

– Твёрдое...

Фургарн ощупывает кромку лезвия, пытаясь проверить его остроту. Он не успокаивается, пока крошечная капелька крови не появляется на его пальце. Эта вещь явно поострее их костяных кинжалов и каменных наконечников на копья. У кого-то из них есть медные и даже бронзовые кинжалы, но изготавливать из них предметы воины не умеют. Они добыли их исключительно в военных походах.

– Из металла можно делать не только оружие, но и много бытовых вещей. Скоро я принесу вам ещё всякой всячины.

– Хочешь меня задобрить какими-то побрякушками? – подозрительно спрашивает мужчина.

– Скорее наладить дружеские связи.

– Значит, ты хочешь купить нашу дружбу?

– Да, – говорю. – Именно этого я и хочу. У меня это получится?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю.

Фургарн в задумчивости смотрит на блестящую поверхность меча. С его точки зрения это очень большой кинжал. Здесь не пользуются мечами – это слишком дорого и сложно. Копьё – вот инструмент настоящего воина.

– У вас много раненых, – говорю. – Приходите завтра в Торхих, мы сможем исцелить ваши болезни, остановить загноения и даже срастим сухожилия.

– А что взамен? – всё так же подозрительно спрашивает мужчина.

– Мы вылечим ваши раны задаром, но это не всё. Вы придёте и принесёте какие-нибудь вещи на обмен. Мы вам – металл и скорпионье мясо, вы нам – кожу, рога, сухожилия животных и тому подобное.

Наша армия уходит, оставив Грегмак позади. Воины с чёрными лицами смотрят нам вслед так, будто мы – самые безумные люди на свете. Завтра или в ближайшие дни они обязательно явятся в Торхих. Это станет первым успешным контактом с Грегмаком.

Меня же смущает другое: что это за тень на меня напала возле Торхиха?

Глава 14

Готовимся к будущим сражениям.

Мы пока не знаем, против кого будем воевать в дальнейшем, но всегда нужно быть готовыми к битве. Именно поэтому мы с Хобом уже второй раз за неделю обходим дома наших людей и подсчитываем, сколько у каждого из них осталось стрел и болтов. Забираем повреждённые доспехи, чтобы залатать дыры.

Простая, рутинная процедура. Проверяем всё, что только можно проверить.

Параллельно с этим собираем сажу из печей для изготовления чёрной краски. Поскольку бумага у нас пока что весьма посредственного качества, то нужно хотя бы чернила сделать приемлемыми, чтобы они не осыпались после высыхания. Чуть позже всю полученную сажу мы смешаем с древесной смолой и водой, и в итоге получим вполне неплохой способ делать записи.

Однако именно в данный момент мы используем плохие чернила без смолы: специально, чтобы можно было потом легко от них избавиться и получить чистую бумагу.

– Сколько там всего? – спрашивает Хоб.

– Семьдесят девять болтов, – говорю. – Сто тридцать семь стрел. Ещё...

Сверяюсь со своими собственными записями о том, как много снарядов нужно изготовить.

– ... девять стрел для баллисты. Но без наконечников. Клифтон сказал, что они сломали их во время тренировок, нужно делать новые.

– Блин, много.

– Ничего, мы же никуда не спешим. Куча времени есть в запасе.

Подходим к дому, где живут сразу четыре сестры из пустыни: Елсин, Таката, Амфара и Анкоретта. Домик этот совсем крошечный: не предназначенный для четверых человек, но сёстры отказываются разделяться или переезжать в другое место. Когда-то они жили в одной небольшой комнате в башне, поэтому не чувствуют тесноты здесь.

– Держите, – произносит Елсин, самая старшая. – Только болты, стрел у нас нет. Простите, но мы потеряли два стальных наконечника во время тренировок.

– Так-с, – пересчитывает снаряды Хоб. – Ничего, сделаем новые наконечники, но вы в следующий раз стреляйте болтами без них. Можно просто заточить с конца – арбалет очень хорошо их запускает. Слишком дорого терять наконечники во время тренировок.

– Так получилось...

– Не переживайте, новые сделаем. Гарн, запиши, у них здесь тридцать одна штука.

– Тридцать одна... – бормочу, добавляя новую запись.

Поскольку на каждого человека нужно по десять болтов, то четверым сёстрам нужно в четыре раза больше. Отнимаю в уме тридцать один от сорока, добавляю к ста тридцати семи, записываю на бумаге результат.

Хоб передаёт подсумок Елсин, но тот выпадает из его руки и летит на землю, болты разлетаются в разные стороны. Девушка принимается собирать в одной стороне, Хоб в другой, я в третьей. Собрав попавшиеся снаряды, я передаю их Хобу.

– Вот, тринадцать моих.

– Давай... – протягивает руку Хоб. – Только их тут пятнадцать.

– Правда? Странно, вроде бы всё правильно посчитал.

Гляжу на болты в руках Хоба, пересчитываю их заново – получается всё то же количество. Тринадцать штук.

– Их тут тринадцать, – говорю. – Наверное, две куда-то подальше улетели.

– Да нет же, их тут пятнадцать, – настаивает парень.

Какая-то бессмыслица. Хоб явно подсчитывает стрелы, вычитая недостающие из общего числа, вместо того, чтобы взять и нормально посчитать.

– Этих стрел тут тринадцать, я только что посчитал. Если двух не хватает, значит они лежат где-то в другом месте.

– Гарн, здесь пятнадцать болтов...

– Ладно, раз уж ты такой упёртый, давай их заново посчитаем.

Медленно прохожу глазами по каждому снаряду, чтобы не сбиться, в итоге получается ровно тринадцать болтов. Здесь нет никакой ошибки.

– Пятнадцать, – произносит Хоб. – Трижды по пять.

– Что за чепуху ту несёшь? Трижды по пять будет тринадцать. Да и вообще, ты считать разучился? У нас пятилетки до пятнадцати досчитать могут.

– Ты ошибаешься. Пятилетки разве что до десяти досчитать могут, а не до пятнадцати. По одной цифре на каждый палец. Елсин, сколько здесь болтов?

Быстро пробежав глазами по снарядам, девушка отвечает:

– Пятнадцать.

– Вы что, сговорились? Их тут тринадцать.

– Давай заново посчитаем, – предлагает Хоб. – Вдвоём.

– Давай.

Хоб принимается громко отсчитывать каждый болт.

– Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Как я и говорил.

– Ты два числа пропустил, – говорю.

Хоб непонимающе хлопает глазами, пытается осмыслить сказанное. Елсин тоже нахмурилась, явно не понимая, к чему я веду. Мне казалось, что это очевидная мысль, но раз они так смутились, то нужно напомнить им самые базовые вещи в человеческой математике.

– Ты после девяти перескочил на десять, – говорю. – А после девяти ещё две цифры есть.

– Что? Какие?

– Гелемь и зарть. Правильно считается так... семь, восемь, девять, гелемь, зарть, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать.

– Гарн, с тобой всё хорошо? Нет никаких гелемов и зартов. После девяти сразу идёт десять.

– Ты ошибаешься. Сколько будет дважды восемь?

– Шестнадцать, – после некоторых раздумий отвечает Хоб.

– Вот ты и попался, – говорю. – Дважды восемь будет четырнадцать.

– Гарн, – аккуратно замечает Елсин. – Два раза по восемь – шестнадцать.

Это все заходит слишком далеко. Я ещё могу понять, когда какие-то слова у меня с окружающими не сходятся: всё-таки слова это вымысел человека, чтобы дать название повседневным вещам. Но математика... это фундаментальная вещь, основа всего.

Дважды два – не может равняться пяти, только четырём. Так же и дважды восемь может равняться только четырнадцати.

Уж в этом они меня точно не переспорят. Сложение, умножение, деление: всё это существует вне человека, это объективная вещь, основа логики. Прибавляя один предмет к другому, мы получаем два таких.

Сейчас они говорят, что после девяти идёт десять, а дальше что? Сразу после семёрки – десятка?

– Можно взглянуть на твои записи? – спрашивает Хоб.

– Конечно, – протягиваю ему листы вместе с деревянной подкладкой.

– Так, а это что?

Парень всматривается в цифры.

– Что это такое? Это... перевёрнутая семёрка?

– Так записывается цифра гелемь, – говорю. – Один, стоящая вместе с гелемью – гелемнадцать.

– А это? Похоже на четвёрку, только задом наперёд.

– Зарть. Вот это число – зардцать восемь.

Хоб с Елсин переглядываются. На их лицах читается обеспокоенность по поводу моего состояния, но никакие их слова не смогут меня переубедить, что двух чисел после девятки – не существует. Что есть только десять цифр...

– Погодите, – говорю. – Кажется, я понял. Вы считаете в десятеричной системе?

– Да, – подтверждает Хоб. – Ты же сам учил нас цифры записывать. Ещё очень долго говорил, что есть цифра “ноль”, хотя никто из нас не мог понять, зачем указывать отсутствие чего-то.

От его ответа меня будто окатили холодной водой. Всё стало на свои места: это не они неправильно считают, а я. Как бы мне ни хотелось признавать, но со всеми окружающими людьми всё в порядке. Это у меня в голове родились две новые цифры, и полностью перестроилась система счисления.

– Помните, я говорил о молнии, которая ударила по мне в яме?

– Как же такое забудешь, – вздыхает Хоб. – Думаешь, она повредила твои мозги?

– Нет, с моими мозгами всё в порядке. Она каким-то образом сделала так, что у меня началось меняться сознание.

– Что это значит?

– Я стал забывать наш язык, а вместо него просачиваться чей-то другой язык.

Подмена понятий в моей голове произошла так незаметно, будто никто и не вторгался в мою голову. Для меня естественно называть человека человеком, но для всех остальных человек – сианеш. Старое слово, которым я когда-то пользовался, стало ощущаться инородным, а новое слово звучать естественно. Для всех остальных же слово “человек” – такая же бессмыслица, потому у них с головой всё в порядке.

Смена языка – очень субъективна.

Я воспринимаю её со своей точки зрения. Я её не замечаю, поэтому для меня всё выглядит так, будто все окружающие постепенно начинают говорить на другом, но на самом деле в моей речи мелькают новые, незнакомые им слова.

– Но считать ты всё-таки разучился, – замечает Хоб.

– Нет, – говорю. – Я просто перешёл на двенадцатеричную систему и сам этого не заметил. В моей системе тринадцать равняется пятнадцати из твоей системы. Так что мы оба правы.

– Как такое может быть? Одно число не может равняться другому.

– Может, если это две совершенно разные системы.

– Я всё равно не понимаю.

Хоб сжимает голову руками. Видно, как он пытается осмыслить все эти цифры, но у него не выходит.

– В десятеричной системе после девятки идёт десять. Десять – это уже число, состоящее из двух знаков. В двенадцатеричной системе после девятки есть ещё две цифры. Ты их не знаешь, поскольку они тебе не нужны. Я называю их гелемь и зарть, но названия здесь не важны. Обе этих цифры записываются одним знаком, после чего идёт десятка, состоящая из единицы и нуля.

– Ладно, – вздыхает парень. – Но зачем?

– Что зачем?

– Почему в твоей голове вообще появилась эта двенадцатеричная система?

– Видимо, создатели того жёлтого кристалла поместили в него какие-то знания. Я начал постигать их язык, и их математику.

– Слишком сложно, – подтверждает Елсин. – С десятью всё проще.

– Нет, если ты изначально пользуешься этой системой. Один и девять – девятнадцать. Один и зарть – зартнадцать. Гелемь и два – гелемьдесят два. Зарть и гелемь – Зартьдесят гелемь.

– Чепуха какая-то... – мотает головой девушка, и Хоб согласно кивает.

– В десятеричной системе всё считают десятками, а в двенадцатеричной – дюжинами. У вас сто – это десять десятков, а у меня сто – дюжина дюжин. Одно и то же число мы запишем одинаково: единицей и двумя нулями, но у меня в этой сотне будет больше чисел.

– А ты можешь начать считать нормально? – спрашивает Хоб. – Раз уж ты понял, как это работает.

– Мой разум уже настроился на новую систему, я не могу перейти на вашу. У вас десять на десять равняется сотне, а мне, чтобы перевести это число с моей системы на вашу, придётся сотню разложить на дюжины, то есть восемь дюжин и четыре остатка. То есть ваша сотня равняется моим восьмидесяти четырём. Я попросту не смогу считать как вы – слишком долго переводить.

– Так ты, получается, все свои записи делал по своей системе?

– Похоже, что так, – говорю. – Я и сам не заметил, как все стал считать по новому.

– Тогда нам нужно всё переделать. Я же говорил тебе наши числа, а ты записывал и складывал их по-своему.

Получается, всё так. Заново обходить все дома и подсчитывать снаряды, поскольку что-то в моей голове переклинило. Вся работа – марли под хвост.

– Иди домой, – предлагает Елсин. – Полежи немного.

– Да, пожалуй так и сделаю.

– Что это вообще за дурацкая система, – взмахивает руками Хоб, глядя на мои записи. – Кому понадобилось считать двенадцатью цифрами? Десять – гораздо лучше.

– А вот тут ты ошибаешься, – говорю. – Люди считают десятками только потому, что у них десять пальцев на руках, но двенадцать – намного лучше. Десять делится всего лишь на два и на пять, в то время как двенадцать делится на два, на три, на четыре, и на шесть. Четверть от десяти – дробь. Треть от десяти – дробь. Причём одна третья, если записать это в строку, то получится число, состоящее из тройки, запятой и следом бесконечного количества троек. В это же время и треть, и четверть от двенадцати – целые числа. Двенадцать намного лучше десяти.

– Разве это признак хорошего числа?

– Да. Так и есть. Двенадцать – лучше десяти.

– А что тогда лучше двенадцати?

– Лучше двенадцати только число, которое делится и на два, и на три, и на четыре, и на пять, и на шесть. Но это число слишком большое – шестьдесят. Никто не станет считать в шестидесятеричной системе... Только представь себе числовой ряд, состоящий из шестидесяти цифр. Это как два алфавита. В этой системе цифры сорок семь и тридцать девять пришлось бы складывать в уме, не округляя к десяткам, поскольку они состоят из всего одного знака. Так что шестьдесят – слишком много, а двенадцать – идеальны со всех сторон.

Сколько бы я ни объяснял плюсы числа двенадцать, Хоб и Елсин лишь хмурятся. Они не могут познать всю прелесть этой системы, поскольку привыкли к другой. Я же, благодаря вмешательству извне, способен считать на ней без всяких помех, поэтому могу оценить преимущества.

Сама система меня не пугает. Пугает способ, каким новое знание проникло в мой разум. Без спроса, без церемоний. Что-то ударило в меня из кристалла и заставило забыть слова, которые я знал всю жизнь.

Я без каких-либо усилий учу чужой язык, принадлежащий непонятно кому. Свой собственный же теряется, уступает место новому.

Елсин предлагала мне пойти домой и полежать, но я не смогу усидеть на месте, зная, что какая-то таинственная энергия изнутри разъедает мой мозг. Прямо как в компьютерах и прочих вычислительных машинах. Перекодирует. Стирает старую прошивку и заливает новую. Меняет единицы на нули и обратно.

Самое плохое, что всё это происходит без каких-либо жемчужин. У меня нет в трусах ещё одного Дара, от которого я не могу избавиться, как это было с бордовой жемчужиной и изначальным Гарном, прорывавшимся наружу в виде провалов в памяти.

Стирание языка происходит будто бы без внешних причин.

Моё сознание остаётся. Я – по-прежнему я. Но каким-то образом из меня делают нового человека, и мне это совсем не нравится.