Чёрный хребет. Книга 3

Глава 1

Плыву в океане темноты.

Мертвец в загробном мире.

Несусь сквозь бескрайнюю космическую бездну и нет ей конца. Я не существую, но при этом отчётливо осознаю отсутствие собственного существования. Будь у меня голова на плечах, я бы решил, что это бессмыслица: как можно осознавать своё отсутствие? Но у меня нет ни головы, ни тела, ни мыслей...

Где бы я ни находился, здесь всё иначе – даже логика вывернута наизнанку.

Лишь одно известно точно: я двигаюсь. Но и это не точно. Здесь ни в чём нельзя быть уверенным – даже в этом самом утверждении.

Пока я нахожусь здесь, любая моя мысль будет неправильной; какое бы умозаключение я ни сделал – оно обязательно окажется ошибочным. Это место настолько перекручено, что само понятие истины тут не существует. Чтобы понять всю суть происходящего вокруг, нужен интеллект размером с само мироздание. Человек со своим маленьким мозгом будет бесконечно петлять по лабиринту реальности, не в состоянии осмыслить даже крупицу протекающих явлений.

У меня нет головы, но есть память. У меня нет глаз, но вижу мелькающие мимо звёзды-пылинки. Я отчётливо помню, что со мной произошло, но из-за смещённой реальности причинно-следственная связь теряется. Здесь событие может произойти под воздействием события в прошлом точно так же, как и события в будущем.

Здесь даже времени не существует.

Оно не стремится мимо тебя, пока ты стоишь на месте и рассматриваешь собственные ногти. Оно идёт вместе с тобой, а в следующий миг вы разойдётесь и направитесь разными путями. Ты можешь произнести фразу, но прозвучит она задом наперёд. Ты можешь крикнуть, но изо рта вырвется только оглушительная тишина.

– Где я? – пытаюсь произнести.

– У кенгуру за пазухой, – отвечаю сам себе.

Вокруг всё настолько запутанное, что можно разговаривать с самим собой и никогда не догадаешься, что ты сам себе ответишь.

– Как я тут оказался?

– Слишком много ковырялся в носу.

Никакой логики, никакой последовательности. Лишь безумная реальность. Но безумная лишь для человека, который возомнил себя умнейшим из существ. Что далеко, далеко не так. То, что кажется умом – на самом деле лишь зачатки разума, планковская длина в соотношении к бесконечному универсуму.

Стараюсь сосредоточиться.

У меня есть память, я знаю всё, что со мной происходило... или произойдёт? Это кажется очень далёким, словно случилось миллионы лет назад. Я был среди разрубленных на части воинов Гуменда, поднимавшихся из мёртвых не смотря ни на что, среди соплеменников, которые верили мне и шли за мной в битву.

И я хочу снова туда вернуться.

А ещё, там был злобный двойник, изначальный Гарн, тронувшийся умом за годы, проведённые без тела. Прямо как я сейчас...

– Эй! – пытаюсь крикнуть.

Никто меня не слышит. Никто не способен меня услышать в этом мире. Вокруг – царство одиночества, где ничто не может нарушить твой покой, как бы сильно я этого ни хотел. Однако есть что-то рядом, чьё-то присутствие. Какое-то всемогущее существо, способное спускаться сюда, когда ему вздумается, и уходить беспрепятственно.

– А вот и ты, отчаянный любитель пощекотать нервишки, – звучит голос, сиплый, издевающийся.

Но самое странное, я узнаю его... Существо, что повелевает самой смертью. Существо, которое называет меня своим лучшим другом – пусть и в шутку.

– Далеко же ты забрался, маленький негодничек. Пришлось облазить тут всё в поисках твоей наглой морды.

– Ты пришёл, чтобы спасти меня? – спрашиваю.

– Я пришёл, чтобы спасти нас обоих, – отвечает дух.

А затем что-то мощное цепляет меня за хребет и тянет... тянет со сверхсветовой скоростью через всю вселенную и звёзды мелькают вокруг точно белые линии. Меня вытягивают из царства мёртвых обратно в мир живых.

Чем бы я ни заслужил своё спасение, это происходит на самом деле. Меня спасают, возвращают в собственное тело.

Я снова жив.

Глава 2

Никогда я ещё не чувствовал себя таким живым, как в этот момент.

Мы снова в тронном зале, среди каменных стен, каменных колонн. Стою на красном ковре, а Хосо парит надо мной с довольным видом.

– Вот, – произносит дух. – Это именно то выражение лица, которое я и хотел увидеть.

Серо-синее существо заходится хриплым смехом, от которого любого человека тут же передёрнет. Уже второй раз он спасает мне жизнь, буквально возвращая из мёртвых. В прошлый раз я упал с башни и превратился в кровавую лепёшку, а в этот – перерезали горло и я умер от потери крови. Что-то мне подсказывает, что это далеко не последний.

– Видел бы ты свою физиономию, – продолжает дух. – Когда встретился со своей копией. Это было просто гениально. А затем ещё раз, когда ты узнал, кто оказался этим человеком.

– Хосо, – говорю. – Ты спас меня...

– Конечно, спас. Мы ведь с тобой – лучшие друзья, разве мог я поступить иначе?

– Спасибо... Даже не знаю,как тебя отблагодарить.

– О, это лишнее. Ты отблагодарил меня представлением с кульминацией в виде твоей смерти. Это было так забавно. Жаль, нет возможности вернуться в прошлое и посмотреть на это событие ещё раз. Словно твоё собственное отражение высунуло руку из воды и схватило тебя за горло...

– Мой двойник убил меня, – говорю.

– А чего ты ещё ожидал? С той злобой, что он копил на тебя годами... Странно, что он не надругался над твоим телом.

– Ты всё знал с самого начала? – спрашиваю. – Когда я пришёл к тебе и спросил, что делает Дар бордового цвета, ты наклонился и посмотрел мне в глаза. Мне казалось, что ты смотришь мне прямо в душу, но ты увидел его, верно? Моего двойника, что сидит по соседству в черепной коробке.

– А ещё я увидел кипящую ненависть, которую он к тебе испытывает. Разве мог я отказаться от подобного спектакля? Это стоило каждой секунды ожидания.

Шагая по воздуху и не касаясь пола, Хосо возвращается на свой трон и разваливается на нём, закинув ногу на подлокотник.

Я поднимаюсь с пола и чувствую невероятное наслаждение от ощущения собственного веса. Руки, ноги, голова. Я снова могу шевелиться, дышать и слышать биение сердца. Правду говорят: нужно что-то потерять, чтобы как следует это оценить. Что может быть лучше, чем способность передвигаться, прыгать и махать руками из стороны в сторону.

– Не сдерживайся, – произносит Хосо со смешком. – Все вы танцуете и катаетесь по полу, как только вытащишь из другого мира. Ты, правда, забрался очень далеко. Ещё немного и я не смог бы до тебя дотянуться.

– Где я был? – спрашиваю.

– Там, куда отправляются смертные вроде тебя – бескрайнее пространство между мирами, где бродят неприкаянные души. Тебе повезло, что я могу заходить туда и уходить, когда захочу, но даже у такого существа, как я, не настолько длинные руки, чтобы достать тебя, если улетишь далеко.

– Спасибо... – говорю.

– И это всё? – спрашивает Хосо со странным смехом. – Так люди реагируют на то, что им спасают жизнь? Ты хоть знаешь, каких усилий мне стоит вытаскивать таких как ты?

– Спасибо огромное... Я очень признателен тебе за проделанную работу.

– Да ладно, я шучу, – говорит. – Никаких усилий мне это не стоит.

И снова заходится в сиплом смехе. Чувство юмора у этого парня, прямо скажем, не самое обычное. Трудно определить, что его развеселит, а что нет.

– Так уж совпало, – продолжает дух. – Что ты со своими ребятами уничтожили деревню дикарей и всех, у кого были мои Дары. Остался лишь ты один. Если и ты окочуришься, я потеряю всякую связь с вашим миром.

– А как же мой двойник? – спрашиваю. – Он же забрал все Дары, что у меня были. И красный среди прочих.

– Красный Дар взорвался на множество осколков, как только он к нему прикоснулся. Веришь или нет, но я очень придирчивый парень и тщательно выбираю людей, которые будут пользоваться моим Даром. И твоя копия – совсем не тот человек, который мне нравится.

– А я нравлюсь? – спрашиваю.

– Ещё бы! – восклицает Хосо. – Мы же с тобой – два дружбана. Куда один – туда и другой. Так что можешь отправляться в свой мир и продолжать заниматься человеческой суетой вместе с моим Даром. Ты мне за него платишь вдвое больше, чем любой другой человек, которому я его вручал.

Вдвое больше веселю духа, чем кто бы то ни было из дикарей. Это, на самом деле, не такая уж и тяжёлая задача. Кажется, чем бы я ни занимался, обязательно повеселю Хосо своим твердолобием.

– Так что это был за Дар бордового цвета? Что за краснокожая старуха?

– Эту чертовку зовут Чеактайс, она настолько древняя, что сама не помнит, откуда она взялась. К ней приходят люди, которые очень сильно жаждут свободы: физической, умственной или свободы от человека, которому ты вынужден подчиняться. Чеактайс была бы очень могучей, если бы давным давно не потеряла разум.

– И мой двойник попросил у неё собственную жизнь?

– Вы были двумя отдельными людьми, два разума в одном теле, – произносит Хосо. – Теперь есть два разума и два тела. Старуха просто вас разделила на два отдельных организма, чтобы каждый из вас мог заниматься чем заблагорассудится.

Поэтому я не мог избавиться от бордовой жемчужины. Стоило мне её выкинуть, как изначальный Гарн, сидя в моей голове, тут же возвращал её обратно.

– Но почему мой двойник не обрёл собственное тело сразу же, как встретился со старухой? – спрашиваю. – Он просидел во мне ещё несколько дней и только после этого вылез наружу.

– Потому что ни одно существо, вроде меня, не даёт всю силу целиком. Ты можешь залечивать раны и отращивать конечности, но делаешь это очень медленно. Чтобы воспользоваться всем Даром, тебе нужно что-то преподнести как ответный Дар. Перерезать кому-нибудь глотку и позволить мне проникнуть в ваш мир, например. Тогда твои раны будут затягиваться мгновенно.

– И у старухи то же самое? – спрашиваю.

– Дар Чеактайс позволял твоей копии всего лишь ненадолго перехватывать управление телом. Чтобы обрести своё собственное, двойнику пришлось заплатить цену побольше – пообещать убить одного из близких людей. Такова плата за её Дар.

– Кого же? – спрашиваю.

– А кого из близких убил бы ты? – в ответ спрашивает Хосо. – Возвращайся в родную деревню и узнаешь. Это может быть мать, брат, сестра, друг. Или подружка.

Майра. Двойник может попытаться убить Майру... или одного из близнецов. Или друзей. Выбор очень велик.

– Тогда мне нужно уйти, – говорю. – И как можно быстрее.

Дух наклоняется на своём троне и манит меня пальцем. Подхожу к нему вплотную и тоже наклоняюсь, будто нас могут подслушать.

– Как насчёт экскурсии по замку? – спрашивает. – Я тебе всё предлагаю, а ты отказываешься раз за разом.

– Может, в следующий раз, – говорю. – Нужно разобраться с очень срочными делами.

С лёгким разочарованием, Хосо кивает, а затем взлетает над троном и делает короткий взмах указательным пальцем. Из воздуха появляется красный гобелен с изображением двух людей, стоящих друг напротив друга, похожих как две капли воды. И один из них вспарывает горло другому.

Кажется, Хосо коллекционирует смерти, которые он обращает вспять.

Гобелен отправляется к свободному месту на одной из стен, а дух наклоняется в изящном поклоне.

– А теперь, – говорит Хосо. – Вдохни поглубже...

– Зачем? – спрашиваю.

– Увидишь.

Чувствую, как меня начинает уносить прочь из тронного зала обратно в мой мир. Назад, к Гуменду, в котором я погиб.

В свой мир, который я так сильно успел полюбить.

Глава 3

Сначала мне кажется, что я окажусь в деревянном доме, где помнил себя в последний раз. Рядом с телом старика, которому проткнул грудь. Однако оказываюсь я совершенно в другом месте – вокруг темно, что-то сковывает всё моё тело. Удалётся пошевелить лишь пальцами, да и то не сильно.

И в этот момент я понимаю, где нахожусь.

Этот ублюдок меня закопал! Мой двойник, как и обещал, вырыл яму и скинул в неё мой труп. Я лежу в собственной могиле и груда земли давит на мою грудь, сыпется в глаза. Вокруг темнота и тишина. Чувствую, как паника охватывает всё естество. Хосо вытащил меня из царства мёртвых, но совсем не позаботился, чтобы освободить моё тело из могилы.

Лежу под грудой земли, закопанный, погребённый.

Ничего не вижу, не могу пошевелиться, даже вдохнуть не получается. Пытаюсь дёргаться, извиваться всем телом, но окружающая почва сильно стесняет движения. Вокруг ни клочка свободного пространства, чтобы дать свободу действий. У меня с собой новенькая красная жемчужина – залог того, что я не умру. Но оставаться под землёй живым и при этом не иметь возможности выбраться – участь похуже смерти.

Пытаюсь собраться.

Но как тут соберёшься, когда ты даже головой вертишь с трудом, а запас кислорода ограничен только тем, что есть в лёгких. Задерживаю дыхание... лёгкие начинают трястись, требуя новой порции воздуха. Чувствую себя будто под водой, за тем лишь исключением, что вода эта – чёрная и плотная.

Неизвестно, как глубоко я лежу, но судя по отсутствию возможности пошевелиться – достаточно далеко от поверхности. Двойник не стал присыпать меня землёй у поверхности, он выкопал яму побольше. Не поленился же, подонок.

Надо выбираться наверх, рыть тоннель подобно кроту.

Со всех сил пытаюсь сдвинуть руки – это получается лишь отчасти. Пусть двойник меня и прикопал, но не стал трамбовать землю после каждого слоя. Почва не самая рыхлая, но и не твёрдая как камень.

Стараюсь выгнуться всем телом, растолкать землю вокруг и сделать этим некий пространственный карман, чтобы можно было перевернуться в удобную позу. С трудом, что-то получается, теперь я даже могу поднести руки к груди.

«Молодец, красачик, а теперь копай вверх», – говорю сам себе.

Я воодушевлён.

У меня всё получается.

И в этот момент воздух с шумом выходит из лёгких: никогда не умел надолго задерживать дыхание. Лёгкие с жадностью вдыхают воздух, в котором остаётся всё меньше кислорода. Чувствую себя утопающим, только вместо воды вдыхаю всё больше углекислого газа.

А углекислый газ – совсем не кислород. И даже не азот.

Это маленький, злобный говнюк, который хочет выбить из тебя всё дерьмо.

В воздухе, которым человек дышит, четыре части азота и одна кислорода. И совсем немного остального. Мы привычны к этим двум газам, они не доставляют нам неудобств. Если человека посадить в герметичную камеру с чистым азотом, он просто потеряет сознание, а затем умрёт. Спокойно и безболезненно.

Но погрузи его в камеру с углекислым газом – получишь удушье.

Именно то, что происходит со мной прямо сейчас.

Чувствую как лёгкие загребают воздух, в тщетной попытке найти хоть немного кислорода. Я их не контролирую – они действуют сами по себе, примерно так руки хватаются за перила, если подняться на большую высоту. В такие моменты инстинкты берут верх над волей, сознание отступает на второй план и ты больше не разумный организм, а древняя рептилия, в отчаянии бьющаяся за жизнь.

Ощущение такое, будто я пробежал десять километров. Ужасная, мучительная одышка, тошнит, хочется кашлять и хрипеть. Лёгкие бьются в агонии.

Но я не умру. Спасибо красной жемчужине – это состояние может длиться вечно.

«Копай!» – говорю сам себе.

И я копаю. Загребаю землю сверху и перекидываю её на низ, горсть за горстью, жменю за жменей. С такими темпами я буду выбираться на поверхность бесконечно долго. Но какой ещё есть выход?

«Копай!»

Пока тело терзает само себя, руки работают.

Меня бы уже давно вырвало, если бы в желудке было хоть что-то. Хуже, чем быть заживо погребённым – только быть погребённым вместе с собственной блевотиной.

Копаю, пока лёгкие пытаются порваться на части и отчаянно бьют тревогу. Одна часть мозга визжит о том, что мы умираем, а вторая пытается сосредоточиться, чтобы управлять руками. В голове паника и ужас, но я продолжаю работать не смотря ни на что. Вокруг меня совсем немного пространства: всего лишь область из пары свободных сантиметров над туловищем. И я беру землю сверху, и сыплю её на себя.

Слой за слоем.

Я постепенно двигаюсь вверх.

Выбираюсь к поверхности.

Если бы я хоть что-то видел, то передо мной бы всё плыло. Но я сейчас такой же слепой, как и задыхающийся. Если наверху кто-то стоит, то он увидит не нормального меня, появляющегося из земли, а страшного, измученного человека с безумными глазами.

«Копай! – говорю себе. – Копай, сука!»

Несколько раз я теряю сознание и в такие моменты нахожусь в кошмаре, где ощущаю всё, что происходит с моим телом, но при этом не могу двигаться. И раз за разом красная жемчужина возвращает меня. Продолжаю работать на том месте, где остановился.

Через некоторое время я больше не лежу, а скорее сижу, моя спина теперь находится под углом, словно на больничной кушетке. Очень странной кушетке, нужно признаться – закопанной глубоко в землю. Однако работать в этой позе действительно удобнее – руки не так устают.

Долгое, беспрерывное удушье, к которому невозможно привыкнуть.

«Копай!»

С каждой минутой пространство вокруг меня увеличивается. Земля падает мне на ноги, барабанит по коже, застревает в волосах, но я продолжаю двигаться, не смотря ни на что. Игнорируя панику и страдания, задыхающиеся лёгкие и сводящие всё тело приступы тошноты.

Я выбираюсь.

Я гребу.

Вскоре почва сама начинает сыпаться на меня без усилий, я убираю её в стороны и вижу над собой луч света, разрезающий моё царство тьмы. И в этот момент я не могу делать ничего, кроме как смеяться и плакать.

Глава 4

Глоток свежего, бодрящего воздуха. Пьянящий аромат жизни.

Вылезаю на поверхность и жадно загребаю ртом, как рыба, выброшенная на берег. Лежу на земле и дышу... дышу... дышу! Тошнота и спазмы в лёгких сменяются эйфорией: зачем нужны наркотики и алкоголь, если в мире есть столько кислорода!

Как же приятно снова чувствовать себя живым! Просто быть здоровым и невредимым, смотреть на небо и восторгаться его голубизной. А ещё дышать. Всего лишь надо разочек оказаться закопанным в землю, чтоб по-настоящему осознать насколько это приятно. Спасибо, мой двойник, закапывай меня почаще.

Дышу... как же хорошо...

По какой-то причине я абсолютно голый. Я понимаю, почему двойник захотел снять с меня броню – без неё я вешу гораздо легче, поэтому проще оттащить к могиле. Но зачем он снял поддоспешник? Неужели решил спалить мою одежду, чтобы избавиться от всех улик моего существования?

– Просчитался ты, скотина, – шепчу в небо.

Я совершенно один, никто меня не услышит, никто меня не увидит. Лежу среди деревьев и ни один человек на свете не подозревает о моём существовании. Такое ощущение, будто я заново родился. Выполз наружу, головой вперёд, из чрева матери-земли. Высокий, жилистый младенец с длинными и грязными волосами.

Как же приятно дышать!

Где-то там ходит человек, который меня прикончил, но он не подозревает, что я вернулся в этот мир. Друзья не знают, что я лежу тут, поскольку принимают двойника за меня. Забыт всеми, кроме одного: только всемогущий дух, повелитель смерти, знает о моём существовании.

Хосо. Он заранее знал, чем закончится история с бордовой жемчужиной. Он всё это время знал, что я ношу в голове другого человека. Знал, что он однажды вырвется из тела и наверняка подготовится к драке лучше, чем я. Так и произошло – двойник во время очередного провала отделился от меня и забрал с собой все жемчужины.

И убил меня.

Спектакль, который Хосо так хотел увидеть, произошёл, но не окончился. Актёры сыграли свои роли и сейчас стоят в финальных позах, ожидая конца акта, но кулисы по какой-то причине остаются на своих местах. Действие продолжается.

Я уже говорил, как хорошо дышать?

Валяюсь на земле в кислородном дурмане. Кайфую от того, что могу просто лежать и ничего не делать. Во всём мире сейчас не сыскать человека, который был бы счастливее меня. Такое ощущение, будто позади тяжёлый день, а сейчас я прилёг в чистую, хрустящую постель с чувством выполненного долга. Разве что постель хрустит от грязи.

– Какой же ты, кретин! – говорю.

И смеюсь.

Этому недоумку стоило догадаться, что я могу восстать из мёртвых, как только красная жемчужина взорвалась в его руках. Но он тупой. Пусть двойник и делает вид, что он такой же как я, но на самом деле он маленький, жалкий, озлобленный идиот.

Будь он хоть чуточку умнее, то похоронил бы меня под камнем, замотанным в цепь и с переломанными пальцами. Но... даже в этом случае я выбрался бы на поверхность, пусть и ушло бы намного больше времени. Не стоит недооценивать волю к жизни у человека, которого предали. А я именно так это и воспринимаю: мы могли бы подружиться с этим парнем, если бы не его всепоглощающая идея моей смерти.

Мы могли бы жить в одной деревне, в одной доме, могли бы внезапно стать братьями-близнецами. Старый Гарн, родившийся в своём теле, и новый Гарн, который отказался от прежней жизни и принял новую. Два Гарна, два лучших друга.

– Тупица ты, – говорю.

Выбрал себе во враги совсем не того человека.

Поднимаюсь на ноги и тут же что-то вываливается из моей задницы... Смотрю на землю и вижу жемчужину, в котором клубится совсем чуть-чуть красного дыма. Эта вещь не смогла появиться ни в моей руке, ни в одежде, ни даже во рту. Похоже, это очередная шутка Хосо. Он хотел вручить мне Дар – и он его вручил, пусть и через задницу.

– Тебе конец, паскуда, – говорю.

Месть – это блюдо, которое бросают прямо в лицо.

Глава 5

Гуменд сгорел.

Деревня, в которой происходило сражение, полностью уничтожена. От кривых домов, собранных из веток и листьев, остались лишь горстки пепла. Дом старика, в котором меня убили, превратился в сгоревший каркас. По всей видимости, сражение завершилось успешно и с этих пор Гуменд не побеспокоит ни одну из окружающих деревень. Угроза нейтрализована.

Захожу в сгоревший дом и рассматриваю место, где меня убили. Ничего примечательного: ни моего меча, ни брони, ни лужи крови, которая из меня натекла. Двойник уничтожил все намёки на моё существование.

Иду дальше.

Чуть в стороне я нахожу павших воинов Гуменда... Мёртвых дикарей оттащили в кучу и тоже сожгли. Похоже, никто не захотел хоронить наших врагов, поэтому от тел избавились таким способом. Даже жалко... хотя, какая мертвецам разница. Если самим дикарям плевать, как им умирать, то почему мы должны заботиться об их благополучии после смерти.

Покойников оказалось на самом деле много.

Похоже, Фаргар с Дарграгом устроили здесь настоящую бойню. Смотрю на результаты битвы и пытаюсь понять, правильно ли мы поступили с этической точки зрения. Когда наши враги были ещё живы, подобными вопросами я не задавался, но сейчас...

– Нечего жалеть, – говорю сам себе. – Убийц здесь убивают. Так уж заведено.

Ухожу прочь из деревни.

Странное, должно быть, зрелище: абсолютно голый человек, без единого предмета одежды, без украшений, бус, браслетов, без оружия или мешка с припасами. Даже в этом мире такого не встретишь. Единственное, что у меня есть с собой – крохотный кругляш, обёрнутый в зелёный лист. Новорожденный во всей красе.

Снимаю с дерева лозу, обкручиваю вокруг пояса, на неё цепляю несколько пучков травы, чтобы скрыть срамоту. Теперь я похож на первобытного человека. Или на современного, который притворяется первобытным.

Насвистываю мелодию из детского мультика и двигаюсь в сторону Дарграга. Впереди целые сутки пути, поэтому у меня куча времени обдумать, что же я хочу сделать. Основная цель – вернуть свою прежнюю жизнь, но это большая задача, поэтому её нужно поделить на подпункты.

– Разобраться с двойником... – говорю.

Люблю говорить вслух, когда остаюсь один – так я не чувствую себя одиноким.

– Взять его за волосы и стучать лицом о камень, пока ни один человек в деревне не сможет сказать, что мы с ним похожи.

Когда изначальный Гарн представился, я его пожалел. Он сказал, как ему было неприятно, когда посторонняя личность похитила его тело. В тот момент я готов был упасть на колени и извиняться... но сейчас... Сейчас я хочу привязать его за ноги к дереву, а руки к одной из наших марли. И так сильно ударить животному по заднице, чтобы урода разорвало на две части.

Я отказываюсь принимать его месть на свой счёт и считать себя в чём-то виноватым. Я ему ничего плохого не делал, по крайней мере осознанно, и не считаю, что вправе быть объектом мести. Так что смертоубийство, которое я собираюсь совершить – это не месть в ответ на месть. Это просто месть. Здесь кроется большая разница.

– Свяжу этого отморозка и оставлю в пустыне.

Я никогда не был жесток. Пусть я убил здесь множество людей, но все они представляли для меня опасность. Я не покушался на жизнь невиновных и даже думал, как бы спасти жителей Гуменда.

Но мой двойник... Этот ублюдок перерезал мне горло, хотя я не представлял для него опасности. Хладнокровно убил невиновного. Даже в моём мире, где правят цивилизация и закон... не нужно смеяться. Даже в нём существует смертная казнь как наказание за умышленное убийство. А здесь это почти обязательное условие.

Убил – готовься умереть в ответ. Око за око.

– Посажу недоноска в бочку, брошу несколько булыжников следом и скачу его с горы. Посмотрим, что от него останется.

Уверен, что не много.

Иду на север, собираю кислые, зелёные фрукты. Скраадсы, как назвала их Зулла. Эти плоды совсем не вкусные, поэтому их едят только птицы и голые люди, восставшие из могилы и не имеющие при себе нормальной провизии.

– Вот бы увидеть его рожу, когда я вернусь, – говорю.

Хосо хотел увидеть моё лицо, когда передо мной появится мой собственный двойник. А я хочу увидеть его лицо, когда он поймёт, что моё убийство не удалось.

Пью воду из ручья, смотрю на своё отражение и злорадно ухмыляюсь.

Только как мне его победить? У двойника при себе жёлтая жемчужина, поэтому он может снова отправить меня в могилу, а я даже моргнуть не успею. И на этот раз Хосо меня не спасёт. Пусть я и нравлюсь духу – но это не залог бесконечного воскрешения. Дым в красной жемчужине почти вышел и теперь даже раны будут затягиваться с трудом.

Удар должен быть неожиданным и по-настоящему смертельным.

Иду, погружённый в планы мести. Раздумываю, каким образом я могу лишить жизни человека, который замедляет время при малейшей опасности. Я так часто выбирался за хребет, что уже чувствую себя здесь как дома, поэтому не особо гляжу по сторонам. Путь для меня превращается в безмятежную прогулку по дикой, но при этом спокойной местности. Это в горах летают птицы, что оторвут тебя от земли и скормят птенцам, это в пустыне гигантские скорпионы, а здесь всегда царствовали люди, которых мы усмирили.

И разумеется, как любой зазевавшийся человек, натыкаюсь на нечто неожиданное: что-то бьёт по голове, падаю на землю от неожиданности и откатываюсь в сторону.

– Не уйдёшь! – кричит яростный мужской голос, однако вокруг никого нет. – Не уйдёшь! Не уйдёшь!

Вокруг – ни души. Непонятно, что меня ударило.

Что-то вцепилось мне в волосы и барахтается там, запутавшись в них, словно в сетях. Какое-то сумасшедшее животное, принявшее мою голову за гнездо. Пытаюсь вырвать его и бросить подальше, но в этот момент раздаётся оглушительный грохот.

Бах!

Так могла бы звучать молния, ударь она в метре от меня. Если мои барабанные перепонки и уцелели, то ещё не скоро восстановятся.

Бах!

Ещё один взрыв отправляет моё внутреннее ухо в отпуск. Теперь я катаюсь по земле и не могу понять, где верх, а где низ, как человек в глубоком нокауте. Мир вокруг кружится в огромном барабане. Никогда не слышал таких громких звуков и сомневаюсь, что когда-нибудь ещё услышу.

Достаю из волос что-то мягкое и бросаю прочь.

– Не уйдёшь! – доносится едва слышный мужской голос.

За писком в ушах теперь что угодно будет казаться неразборчивым.

– Не уйдёшь! Не уйдёшь! Не уйдёшь...

Чуть в стороне от меня ползёт странное белое создание, очень сильно напоминающее летучую мышь, какую я уже встречал в пустыне, но у этой нет абсолютно никакого меха: она полностью гладкая. Перепончатые крылья, когтистые лапы и... довольно странная, приятная мордочка. Ползёт ко мне с явным намерением меня сожрать, хотя её естественная пища – всякие букашки с ноготь моего пальца.

– Не уйдёшь! – раздаётся голос и в этот моментя понимаю, что звуки идут от летучей мыши.

По всей видимости, этот вид умеет не только оглушительно орать, но и имитировать звуки, которые услышали прежде.

– Тише, – говорю.

– Тише, – отвечает мышь. – Тише.

Она скопировала не только слова, но и мой голос с интонацией. Идеальное воспроизведение звука, словно запись с магнитофона. Мышь в пустыне такого не умела.

Чарльз Дарвин однажды посетил Галапагосские острова, некогда бывшие одним большим островом. Он изучал животных и удивлялся мелким отличиям в клювах, цветах, оперениях, хвостах, среди обитателей разных островов. Когда-то они были одним и тем же видом, но затем они оказались разделены водой и стали развиваться разными путями. Возможно, то же самое случилось и здесь: хребет разделил эту землю на две части и животные, случайно оказавшиеся на другой стороне, стали развиваться по своему собственному пути эволюции.

Вот такое происхождение видов на примере двух летучих мышей.

Пытаюсь встать на ноги: это получается с трудом, поскольку мир всё ещё покачивается и пытается бросить меня на землю.

– Успокойся, – говорю.

– Успокойся, – отвечает мышь.

Два разных хищника, два разных метода охоты. Но оба пытались меня цапнуть, в этом они похожи.

– Хочешь покушать? – спрашиваю.

Протягиваю животному кислый, зелёный скраадс. Мышь заинтересованно смотрит на плод и уверенно ползёт, чтобы проглотить его, а заодно и мою руку. Однако, добравшись до фрукта, она одёргивается, словно коснулась чего-то очень противного. Я даже могу рассмотреть её сморщенную морду. Забавно, что у животных тоже бывает мимика.

– Не нравится?

Вместо ответа она издаёт странный клёкот, явно имитируя одну из здешних птиц. Своих звуков мышь придумать не может, только эхом повторяет всё услышанное.

– Хочешь чего-то более питательного?

Оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь съедобного. Тут же замечаю коричневого жука, ползущего в траве. На знаю, как он называется, но наверняка не ядовитый – те обыкновенно имеют яркий окрас. Поднимаю жука-ползуна и бросаю поближе к летучей мыши. Та внезапно приподнимается на передних лапах и становится в боевую позу, смешную, неуклюжую. А затем издаёт грохот...

Лёгкий хлопок, будто кто-то взорвал бумажный пакет.

Однако жук тут же замирает на месте, оглушённый. Кажется, летучая мышь умеет направлять звуковые волны точно на жертву, из-за чего окружающие не страдают от ужасного грохота.

Мышь набрасывается на жука и начинает его больше тормошить, чем есть.

– Кушать подано, – говорю.

Она совсем не умеет охотиться. По всей видимости, у неё не было родителя, что научил бы мышку всему, поэтому она действует по программе, заложенной природой. Раз она всё ещё жива, то кое-какая охота ей удавалась, но она была не слишком эффективной, вот и напала от отчаяния на меня.

Сижу на корточках, выискиваю в траве жуков и кидаю её мелкому хищнику, будто у меня совсем нет других дел.

Мышь всё ест, ест, поглощает жуков до тех пор, пока у неё живот не надувается от съеденного, а крылья не могут оторвать её от земли.

– Что? – спрашиваю. – Совсем не умеешь контролировать своё пищевое поведение? Всё как у людей.

– Убирайся! – говорит.

– И это благодарность за еду?

Аккуратно подхожу к мыши и протягиваю руку. В траве ей оставаться опасно, поэтому нужно поднять её на дерево, чтобы хищники побольше не заметили. Она цепляется за запястье и повисает на нём вниз головой с таким блаженным видом, будто достигла всех целей в жизни. Всегда немного завидовал животным: поел – значит день прожит не зря.

Подношу её к ближайшему дереву, однако она даже не думает слезать. Продолжает висеть на моей ладони, словно это теперь её собственная, личная ветка.

Кладу мышь на деревянный ствол и аккуратно пытаюсь достать руку, но она переползает на другую сторону, отказываясь перемещаться. Трясу её, а она болтается на пальцах и лишь сильнее вцепляется в руку. Чем больше я пытаюсь её снять, тем больнее её когти впиваются в кожу.

– Не хочешь слазить? – спрашиваю.

Смотрит на меня недовольно, будто я мешаю ей спать.

– Ну ладно, – говорю. – Можешь пока повисеть. Но я направляюсь через горы, а там тебе будет слишком жарко и сухо.

Продолжаю идти вперёд, стараясь поменьше двигать правой рукой, поскольку на ней спит опасный хищник. Теперь я выгляжу ещё страннее, чем прежде: голый, но с травяной повязкой на поясе. Кривая ветка в левой руке, летучая мышь в правой. Босой, с грязными волосами, немытый, а ногти... расслоившиеся, сломанные, кровоточащие, на безымянном пальце правой руки его вообще нет, лишь корка из засохшей крови.

Нужно срочно изобрести маникюр.

Кому нужны мечи и арбалеты, пока в этом мире существуют такие некрасивые руки?

Двигаюсь на север, к переходу на восточную часть хребта. Иду по утоптанное траве, где недавно прошли сотни ног. Или давно? Пока находишься в царстве мёртвых, нельзя быть уверенным, сколько прошло времени. Будь я умелым следопытом, мог бы точно определить по траве, как давно здесь были мои соплеменники.

А так сроки очень приблизительные – от пары дней до недели.

И всё это время я был мёртв.

Глава 6

Тропа между Фаргаром и Дарграгом, самое пологое и самое узкое место для перехода хребта.

– Пока, – говорю. – Пришла нам пора прощаться.

– Пришла нам пора прощаться, – отвечает мышь.

Однако слазить совсем не собирается. Вместо этого она взбирается выше по руке и теперь сидит на плече, глядя на горный перевал. Похоже, теперь она рассматривает меня как её персонального кормильца. Или раба.

– Слазь. Тебе будет неуютно в пустыне.

С другой стороны, кому вообще может быть уютно среди песков, жары и сухого воздуха? Только странным людям, построившим там целую деревню.

– Пришла нам пора прощаться, – произносит мышь моим голосом и перелазит мне на голову.

Там она расправляется на моей макушке. Я называю её летучей мышью, поскольку это наиболее близкий аналог к животному из моего мира. Если бы пришлось сравнивать с неживым предметом, то назвал бы просто тряпкой, поскольку она необыкновенно легко меняет форму. В один момент у неё перепончатые крылья, а в другой их совсем нет, будто она втягивает их в тело. Даже мордашка может меняться, становясь то злобно оскаленной, то блаженно довольной. И это две совершенно разных морды.

Лежит у меня на голове и никуда не собирается уходить.

– Ладно, – говорю. – Оставайся.

Не буду спорить, я успел привязаться к этой маленькой живности, а её манера повторять голоса очень сильно меня забавляет. Может, не так уж и плохо ей будет за хребтом. В конце концов, там живут её кровососущие двоюродные браться с длинными клыками и мехом.

– Успокойся, – отвечает мышь моим голосом.

Перебирается на другое плечо, словно не может найти подходящее место для удобного путешествия. Будь на мне одежда, повисла бы на одном из ремней, а так приходится лазить по голому человеку.

Поднимаемся в горы.

Вечереет. Если идти всю ночь, то наутро я окажусь в родной деревне, но так как у меня нет факелов для ночного путешествия, да и прийти я хочу незамеченным, то остаюсь на ночлег в закутке между скалами, где не свищет ветер.

Еды у меня с собой нет, вода – только та, что я пил из ручья. Ложусь спать голодным и с лёгкой жаждой. Не очень приятно, но это лучше, чем идти в Фаргар за помощью. Пусть он и намного ближе, но я до сих пор не доверяю ни жителям, ни старосте Дверону. Они сражались на нашей стороне против Гуменда, но это было принуждение, а не добрая воля. Им придётся сделать намного больше, чтобы потерять статус рабов и заслужить доверие.

Летучая мышь располагается рядом со мной и её тело изменяется: она будто бы уменьшается, а на её голове вырастает огромное ухо, похожее на спутниковую антенну, чуть не во всё тело размером.

Забавные метаморфозы.

– Ничего себе, – говорю.

Такое ощущение, будто она сделана не из кожи и костей, а из пластилина. Нужны крылья – вот они, готовы к полёту. Нужны руки подлиннее – убираем крылья. Нужен слух – огромное ухо уже готово. Возьми несколько таких летучих мышей и они трансформируются в одну большую.

– Тише, – отвечает моим голосом.

Забавно, воспроизвела идеальный ответ в идеальное время. Вертит локатором из стороны в сторону, проверяя, нет ли поблизости врагов. С таким большим ухом можно услышать, как разговаривают в Фаргаре.

Ложусь спать на голой траве, переворачиваюсь, пытаясь подобрать удобную позу. Это было не очень комфортно даже в одежде, а лежать на ней голышом, когда каждый муравей так и норовит побегать по телу – совсем неприятно. Лежу на боку, пытаюсь привыкнуть к щекочущему ощущению. Гляжу, как солнце заходит за горизонт с яркой зелёной вспышкой. Местный феномен, не имеющий научного обоснования. По крайней мере сейчас.

Закрываю глаза, пока мышь ходит вокруг и пытается найти подходящее место. Устраивается в ногах.

– Тише, – говорит.

И я засыпаю.

Ворочаюсь всю ночь, просыпаясь каждые полчаса, но к утру чувствую себя на удивление бодрым. Небо вверху светлеет, значит солнце над скалами уже взошло.

Переворачиваюсь на другую сторону и тут же натыкаюсь на летучую мышь, сидящую напротив меня с недовольным видом. Подползает к моим рукам, нюхает, а затем говорит:

– Кушать подано.

Похоже, она действительно считает меня своим рабом. Зачем летать по округе и охотиться на насекомых, если можно приказать своему ручному человеку и он сделает всю работу.

– Ну нет, – говорю. – У нас тут так не принято. Хочешь есть – ищи жуков.

– Кушать подано, – отвечает.

Чтобы яснее донести свою мысль, поднимаю мышь на руки и хожу вместе с ней по округе в поиске жучков, паучков или любой другой формы жизни, которую может съесть эта мелочь. Задача не трудная: в этом мире столько же мелких тварей, сколько и в моём. Достаточно присмотреться к любому участку земли и увидишь, как там что-то ползёт. Это может быть мелкий зелёный паук, который пролезет через иголочное ушко, но он там будет.

Наконец, мы находим потенциальную жертву для великого охотника – песочного цвета ящерка с мизинец длиной. Сидит на камне и облизывает глаза собственным языком. Я собираюсь поднести мышь поближе, однако она срывается с моей руки и планирует к своей цели. Ящерка замечает опасность и пытается удрать, но не успевает: мышь пролетает над ней, издав громкий хлопок.

– Молодец, – говорю.

Ящерица падает на бок. Это не просто потеря ориентации, как было со мной. На мелкие цели звуковой удар действует намного сильнее: лишает их сознания, отчего они падают без движения.

Совершив короткий вираж, мышь возвращается к своей цели и начинает трапезу: подхватывает её и начинает мотлять из стороны в сторону. Она должна убить жертву, прежде чем начать есть, иначе та может очнуться в самый неподходящий момент.

– Как мне тебя назвать? – спрашиваю.

Смотрю, как белая летучая мышь с помощью когтей и зубов отрывает куски плоти у ящерки и с жадностью их поглощает.

– Хума, – говорю. – Как тебе такое имя?

Мифическая птица, несущая счастье, удачу и благосостояние. Она невероятно скрытная, никто её не видел и не знает, как она выглядит. Возможно, именно так: с перепончатыми крыльями и огромным ухом, которое появляется из ниоткуда.

Наевшись, летучая мышь отходит в сторону и уже со знакомым довольным видом садится в траву. Как немного нужно некоторым для счастья. Если бы каждый человек в мире был подобен этой летучей мыши, никаких бы проблем не существовало. Меня не закапывал бы злобный двойник, а я не шёл бы вершить месть, замышляя убийство.

Мы бы поели все вместе и остались всем довольны.

– Пойдём, Хума.

Подношу мышке руку и она повисает на ладони.

– Тише, – отвечает.

– Правильно. Никому не нравится, когда рядом слишком много болтают.

Хоть кто-то из нас двоих наелся.

Так мы и идём через горы. Урчу желудком и надеюсь, что с Дарграгом всё в порядке. Пусть мой двойник и не собирался уничтожать нашу деревню, но какая-то частичка моей души всё равно боится увидеть пылающий дом. Однажды я уже вернулся из пустыни, чтобы увидеть огонь над родным селением. Больше не хочется.

Чем ближе я к своей цели, тем меньше я понимаю, как стоит действовать.

Никакого плана вообще.

Как мне нейтрализовать человека с жёлтой жемчужиной? Единственный способ, который у меня есть – спрятаться за углом, подождать, пока двойник пройдёт мимо, а затем обрушить кувалду ему на голову. Ничего лучшего в голову так и не пришло. Подкрасться ночью? Проснётся. Поставить ловушку? Выберется. Секунда промедления и я снова покойник. Тут нужно действовать наверняка.

Было бы забавно натравить на него моего нового питомца. Жаль, что в этом нет никакого смысла: двойник – не ящерка, которую можно оглушить и сожрать. Рассчитывать придётся только на себя. Импровизировать прямо на ходу.

Как-нибудь справлюсь.

– Жарко? – спрашиваю у мыши.

– Жарко? – отвечает Хума.

По всей видимости, это его способ охотиться: издаёт звуки в зависимости от цели, которую видит. Имитирует пение птицы, ждёт пока дичь подлетит поближе, а затем оглушает.

Идём через горы. Путь выбираю самый прямой и ровный, но чем дальше мы продвигаемся на восток, тем меньше становится растительности и больше острых камней. Приходится с удвоенным вниманием смотреть под ноги, чтобы не раскроить себе ступни. Пусть я и живу в диком мире, где многие ходят босиком, но конкретно в нашей деревне существуют неплохие кожаные сандалии, из-за чего у местных жителей ноги довольно нежные.

Чем дальше мы продвигаемся, тем жарче становится под ногами. Иду походкой человека, ступающего по деталям лего.

Первоначально я планировал быть дома уже к обеду – именно столько занимал путь через горы даже с тяжёлым снаряжением. Шесть часов в быстром темпе, восемь в нормальном. Однако сейчас я сомневаюсь, что вовсе успею хотя бы к вечеру.

– Эй, птиц, – говорю. – Может, поможешь? Помашель крыльями, чтобы мне легче было идти?

Летучая мышь сидит на плече и смотрит на меня с заинтересованностью. Она ни слова не понимает из того, что я говорю, но глаза при этом довольно умные. Да и в целом она не такая уродливая, как летучие мыши у нас. В этом мире они посимпатичнее. Мордашку Хума так и хочется потрепать за щёчки.

Делать ещё один привал в горах – не вариант. Здесь совсем нет воды, поэтому к следующему дню я буду сильно обезвожен. Того и гляди, потеряю сознание не добравшись до цели. Придётся идти дальше и превозмогать себя.

Много часов пути.

Ноги изнывают от боли, но крови пока нет. Глаза так упорно всматривались в землю, выискивая безопасные участки земли, что песок с камнями будет сниться мне всю следующую неделю. Если выживу, конечно.

И к вечеру, когда небо начинает темнеть, мы с Хума оказываемся в нужном месте: бесконечная пустыня, тянущаяся к горизонту и далеко за его пределы. А внизу располагается мой дом, моя родная деревня, Дарграг.

Готовящийся ко сну и ничего не подозревающий.

Глава 7

Я увидел его сразу же, как вышел на ровную местность и передо мной раскинулась деревня.

– Ах ты, паскуда, – вырвалось.

Мой двойник.

Широкие плечи, роскошная шевелюра.

Смотрю за тем, как он притворяется мной, и аж зубы сводит. Хочется крикнуть окружающим: да посмотрите же на него, в нём нет и капли моего шарма. За этой внешностью ничего не скрывается, только обида на весь мир.

Я прячусь за крохотным, сухим кустом и слежу издалека за передвижением своего убийцы. Он не может меня видеть, а я его – превосходно. Ходит за частоколом и осматривает дозорные посты с видом армейского инспектора. Брас идёт сбоку от него и, кажется, совсем не замечает подмены.

– Ах ты, паскуда, – повторяет Хума.

– Всё правильно.

Неужели Брас не видит изменившейся походки? Я не хожу вот так, болтая руками из стороны в сторону, не сутулюсь, не заламываю руки. Ладно повадки, друзья могут считать, что я получил лёгкие ранения во время битвы. Но наверняка двойник даже говорит иначе, подбирает другие слова. Неужели ни у кого не возникло и толики подозрения?

Хотя... Не уверен, что они возникли бы у меня, если бы кто-то из друзей внезапно стал вести себя по-другому.

Смотрю на передвижение человека, в точности похожего на меня, и чувствую себя обворованным. Всё равно, что смотреть на собственную машину, уносящуюся прочь по автостраде, только в сотню раз хуже. У меня украли жизнь, которую я так старательно выстраивал.

Двойник носит мою ежедневную льняную рубаху с заплаткой на плече. Мою, сука, рубаху. И штаны на нём тоже мои. Все до единого вещи принадлежат мне, особенно меч, который он так гордо держит на поясе. Наш деревенский кузнец занимается сталью и куёт оружие для деревенских, но свою собственную амуницию я всегда создавал сам. И смотреть на меч, болтающийся на чужом бедре – обидно вдвойне.

– Вот это выродок, правда? – спрашиваю. – Отнял всё, что у меня есть.

Хума сидит на плече и понятия не имеет, что за проблема меня гложет. Она даже не видит сходства с человеком внизу: я ведь голый, а тот в одежде.

– Представь, – говорю. – Что ты оглушила жука и хотела съесть, но внезапно приползла змея и забрала твою добычу.

Хума не поняла моего сравнения, но тон ей не понравился, поэтому она издала яростный шип.

Убил, закопал в землю, украл мою жизнь и постарался уничтожить все свидетельства моего существования. Даже не знаю, что ещё он мог сделать, чтобы показать себя ещё большим подонком. Но всё ещё впереди: дай ему возможность, уверен, он легко переплюнет свершённые поступки.

Если бы у меня чудесным образом оказалась кнопка, выключающая жизни других людей, я бы её тут же нажал. Жажда убить другого человека не делает меня хладнокровным психопатом, я склонен считать это естественной необходимостью. Как люди обыкновенно поступают со змеёй, что забралась в дом и злобно шипит?

– Убивают, – говорю.

– Убивают, – подтверждает Хума.

Их не выносят прочь, если есть хоть малейший шанс получить ядовитый укус. В этом случае выход один – взять клинок и разрубить её надвое.

Никогда бы не подумал, что мне предстоит красться в собственную деревню как какому-то шпиону.

Жду, пока стемнеет достаточно, чтобы моё приближение осталось незамеченным. Дозорные не должны поднять тревогу: если они издадут хотя бы звук, это может привлечь всеобщее внимание и тогда все узнают, что за частоколом по какой-то причине стоит Гарн с набедренной повязкой из травы. И уж эта новость точно не пройдёт мимо двойника.

Я должен пробраться скрытно, чтобы ни одна травинка не шелохнулась. Тень в форме человека, пустынный ниндзя. Ассасин и по совместительству бесплотный дух.

– Тише, – шепчу.

– Тише, – отвечает мышь.

Пусть она и не понимает смысла слов, но, кажется, отлично улавливает интонации. Прижимается к шее и замирает без движения. Перебегаем от камня к камню, переползаем в тех местах, где дозорные могут увидеть. Чем темнее становится, тем сильнее облегчается наша задача.

Подбираемся к частоколу между дозорными постами.

Только собираюсь перемахнуть через частокол, как вижу на дальнем дозорном посту знакомую физиономию – Хоб. Аккуратно приближаюсь вдоль ограды, чтобы оказаться точно под парнем.

– Эй, Хоб! – шепчу.

Не слышит.

– Хоб! – повторяю громче.

– Кто здесь? – восклицает парень, всматриваясь в темноту.

– Да не ори ты так! Это я, Гарн.

Удивлённое лицо друга выглядывает из-за частокола и с подозрением смотрит на меня. В этот сумеречный час он никого не ожидал увидеть за частоколом и уж тем более своего друга, который совсем недавно находился внутри деревни, а теперь, по какой-то причине, стоит в одной набедренной повязке из травы.

– Не смотри на меня, – говорю. – Меня здесь нет.

Парень в недоумении выполняет мою просьбу, но при этом выглядит странным и напряжённым.

– Никто не должен знать, что ты меня заметил, – говорю. – Расслабься и сядь нормально. Сейчас ты сидишь так, будто тебе черенок от лопаты в задницу вставили.

Трудно заставить человека вести себя естественно против воли. Хоб откидывается на спинку крохотной лавочки и с невероятным интересом рассматривает собственные пальцы, будто на каждой из них выросло по дополнительной фаланге. Невозможно выглядеть ещё более неестественно.

– Если ты думаешь, что так себя ведёт любой нормальный человек, то ты ошибаешься.

– Я веду себя как обычно.

– Нифига не как обычно. У тебя вид человека, который испортил воздух в комнате с десятком других людей и который всеми силами делает вид, что это не он.

– Это я выгляжу странно? – спрашивает Хоб. – А себя-то видел?

– У меня особая ситуация, – говорю. – Положи руки на колени и просто смотри вдаль. Представь, что это самый скучный вечер в твоей жизни. Примерно как любой из предыдущих дозоров.

Хоб откидывается на спинку и с наигранно скучающим видом смотрит на горизонт. Выглядит как человек, всеми силами пытающийся показать свою скуку. Ещё немного подобной актёрской игры и я понижу его в наших театральных спектаклях

– Что ты там делаешь? – спрашивает. – Я думал, ты уже пошёл спать.

– Перво-наперво, я задам тебе вопрос, который волнует меня сейчас больше всего, а ты мне ответь. Кто-нибудь из наших погиб у Гуменда?

С ещё большим удивлением Хоб наклоняется и смотрит на меня, словно хочет убедиться, что я – это действительно я. Есть такие вопросы, которые обязательно озадачат человека. Вроде «Какой сейчас год?» или «Напомни, как меня зовут». Ответы на такие вопросы должен знать любой человек и, если он его задаёт, значит у него проблемы с головой. Либо он не тот, за кого себя выдаёт.

– Гарн, это ты? – спрашивает Хоб.

– Да я это, – отвечаю. – Просто ответь, погиб ли кто из наших? Ты даже не представляешь каково это – идти домой и думать, кого из друзей ты не досчитаешься.

– Две сестры погибли. Из пустынных.

– Сука... – вырывается.

Всегда считал себя культурным человеком, который любую мысль может выразить нормальным языком. Но иногда случаются ситуации, где мгновенные эмоции берут верх над самообладанием и наружу выходит нечто подобное.

– Кто именно? – спрашиваю.

– Рикке и Амауд.

Дважды гадство. Рикке недавно вышла замуж за Медрега и вот как сложилась их семейная жизнь. Ну а Амауд... она всегда была уверена, что её ждёт ужасная судьба. Дождалась... Я привёл всех их из башни и каждую воспринимаю как сестру, поэтому любая смерть сильно бьёт по моему сердцу.

Однако стоит быть благодарным, что другие уцелели. Без огромного численного перевеса, благодаря Фаргару, погибших могло быть в десятки раз больше. Даже бессмертная армия не смогла устоять, когда на одного бойца приходится три противника и один из них бронирован.

Чем дольше длится наш разговор, тем отчётливее я вижу в глазах Хоба подозрение. Его рука непроизвольно перехватывает копьё поудобнее. Он ещё не понимает в чём дело, но инстинктивно входит в защиту.

– Хоб, ты в последнее время не замечал за мной странностей?

Вместо ответа парень лишь прищуривается.

Это действительно странный вопрос от человека, который по ночам голышом расхаживает за частоколом. Если и есть во всём Дарграге человек, который заподозрит неладное, то это Хоб. Не потому, что он невероятный детектив и мастерски складывает детали происходящего, а потому, что во всём сразу видит плохое. Он и Зулла – вот два человека, которых обмануть труднее всего.

– Гарн, – говорит. – Так почему ты за частоколом посреди ночи?

– Я только что вернулся из-за хребта. Из Гуменда.

Парень в непонимании вскидывает брови.

– Хочешь знать, что делала бордовая жемчужина всё это время? – спрашиваю. – Недавно я это узнал. Оказалось, что кратковременные зависания моего разума – всего лишь неудобство по сравнению с тем, что она совершила далее.

Рассказываю парню всю историю сражения с Гумендом, как его воспринимал я. Что мой мозг отключался прямо посреди битвы, как я провалялся всю её на земле, а затем перемещался по Гуменду рывками, поскольку провалы в памяти становились всё чаще. На моменте, где я встретил своего двойника, Хоб взял копьё двумя руками.

– Ты мне не веришь? – спрашиваю.

– С чего ты взял?

– Ты стоишь с оружием так, будто собираешься спрыгнуть вниз и проткнуть меня.

Осознав себя в боевой стойке, Хоб отставил копьё в сторону. Всё равно оно бесполезно, пока ты стоишь в дозоре. Здесь нужно пользоваться луком или арбалетом.

Рассказываю парню, как двойник меня закопал и отправился в Дарграг притворяться мной, пока я возвращался в этот мир с того света. Умолчал лишь о том, что я пришелец из другого мира, занявший тело изначального Гарна. Этот секрет я никому не расскажу и он останется тайной навеки.

Подал историю так, будто изначально был один Гарн, а затем стало двое. И это, отчасти, правда.

– Вот я и спрашиваю, – повторяю. – Ты замечал за мной какие-либо странности. В движениях, разговоре, взглядах.

– Замечал, конечно. Ты ещё спросил, как нам удобнее всего будет сжечь Фаргар...

– И что ты ответил?

– Что это нужно было сделать, как только мы победили, а не сейчас, когда они снова способны драться... Погоди минуту, я всё ещё не могу понять. Ты хочешь сказать, что прямо сейчас в деревне спит ещё один Гарн? Вас двое таких? Два совершенно одинаковых человека?

– Только внешне одинаковых, – говорю. – Один из нас – тот человек, которого ты знал последние годы, а другой – тот, кто перерезал мне горло и закопал в землю. Поэтому тебе самому выбирать, как относиться к каждому из нас.

– Вдруг, всё не так, как ты говоришь, – отвечает Хоб. – Может, это настоящий Гарн спит в деревне, а ты – его завистливая копия.

– Вспомни, как я себя вёл и как говорил во время возвращения из Гуменда. Это было моё обычное поведение?

Парень продолжает смотреть на меня, но его зрачки бегают из стороны в сторону, словно он вспоминает события прошедших дней. Как бы ни был двойник похож на меня – невозможно скопировать личность другого индивидуума. Каждый человек отличается друг от друга: разная разговорчивость, разное чувство юмора, разный смех, разные интонации в голосе. Ты можешь оказаться в шкуре другого, но ты никогда не сможешь скопировать его поведение, как бы сильно ни старался.

– Да, пожалуй ты прав, – говорит Хоб, расслабляясь. – Если вас на самом деле двое, то ты – настоящий. Когда мы возвращались обратно тебя прямо трясло от радости. И это после битвы, где погибли наши.

– Я бы не обрадовался, даже если бы все мы уцелели, – отвечаю. – Меня заботят даже жизни врагов, как ты мог догадаться.

– Что будем делать?

– Для начала мне нужно пробраться в деревню, – говорю.

Хватаюсь за деревянное бревно частокола и карабкаюсь наверх. Только в этот момент Хоб замечает белую летучую мышь, висящую на внутренней стороне моего предплечья. Парень делает короткий взмах, собираясь убрать паразита, присосавшегося к моему телу, однако я уклоняюсь от его руки.

– Тише, – говорю. – Это Хума.

– Убирайся! – выкрикивает летучая мышь и переползает сначала на плечо, а затем в волосы на затылке.

– Хума? – спрашивает Хоб.

– Мой новый перепончатый друг.

Хоб чешет голову в замешательстве. Похоже, я первый человек на обоих сторонах хребта, что взял себе такого странного питомца. В деревне если животное не приносит пользу – его либо убивают, либо прогоняют. Дармоедов никто держать не собирается.

Прячусь за небольшой стеночкой дозорного поста, пока Хоб сидит на лавке и смотрит в поднимающуюся темноту. Ещё минут десять и вокруг ничего нельзя будет разобрать. Парню придётся сидеть всю ночь, вслушиваясь в окружающие звуки, поскольку глаза станут бесполезны. В этих условиях очень легко задремать: расслабишься на секунду и сам не заметишь, как провалишься в сон. Поэтому многие дозорные предпочитают стоять, а не сидеть. Так меньше шанс отключиться.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает Хоб. – С другим Гарном.

– Прикончить урода. Я тщательно обдумал все варианты и пришёл к выводу, что этот ублюдок должен сдохнуть.

Хоб кивает в нерешительности.

– Ты его хочешь пощадить? – спрашиваю. – Эта мразота танцевала над моим телом, пока я умирал.

– Да, но...

– Но что? Ты проникся к нему сочувствием только потому, что он выглядит как я? Он от этого вдвойне опаснее.

– Наверное...

Не хочу говорить Хобу, что мой двойник – тоже его знакомый. Изначальный Гарн прожил в этом мире тринадцать лет и наверняка успел познакомиться со всеми жителями. Но кем бы ни был тот парнишка – теперь это совсем другой человек.

Пусть все окружающие воспринимают его всего лишь как моего злобного двойника. Это не вся правда, но всю её не надо знать никому.

– Я хочу, чтобы ты начал рассказывать эту историю, – говорю. – Но не всем, а лишь тем ребятам, что умеют держать язык за зубами и не выдадут, что мы знаем секрет двойника. Мы не можем допустить, чтобы он догадался, что я жив и вернулся в деревню.

– Можешь пока остановиться у меня, – отвечает Хоб.

– Нет, это не вариант. Ты живёшь с дедом, а он слишком болтлив.

– Тогда где?

– Я пока не решил, – говорю. – Сначала проберусь в деревню и буду импровизировать. Стой пока в дозоре, а утром начни распространять информацию среди наших. Но чтобы никто не подал вида. У этого выродка жёлтая жемчужина и он легко обезглавит любого.

Хоб энергично кивает.

Нам нужно собрать как можно больше людей, которые знают правду. Только так у нас будет шанс взять моего двойника и никого при этом не потерять.

Двигаюсь вдоль частокола, перебираясь с участка на участок. Перелажу ограждения между дворами. Никто не должен меня увидеть, иначе могут возникнуть вопросы и поползут слухи. Наш дом находится ближе к краю деревни, поэтому до него я добираюсь без происшествий.

Я у своего собственного дома, прячусь в ночи как грабитель.

И мне совсем не нравится это чувство.

– А как тебе Герет? – доносится голос Вардиса. – Уродливый, правда?

– Особенно грязная борода, – отвечает двойник.

Поверить не могу. Он не только отнял мою постель, но и мои ночные разговоры перед сном с близнецами. С каждой минутой я ненавижу этого типа всё больше.

Припадаю к земле и лежу под окном, вслушиваясь в слова.

– Герет уродливый, – продолжает Вардис. – Но не потому, что он старый, а потому что вечно грязный и воняет потом. Иногда уродство – это совокупность второстепенных характеристик.

– Герет, конечно страшный, – отвечает двойник. – Но самый страшный наш дед – Биттин. Во всех окружающих деревнях не сыщешь такого страхолюдину.

– Смеёшься? – возражает Вардис. – У него по крайней мере все зубы.

Они там обсуждают, кто в нашей деревне самый уродливый, а я сижу под окном со сжатыми кулаками и сдерживаюсь, чтобы не прокусить себе щёки от злости. Двойник забрал у меня все лучшие частички жизни, которыми я наслаждался. Присвоил себе и ничуть не жалеет.

Мы в этот момент могли бы лежать на соседних кроватях, как новоиспечённые братья-близнецы, но он выбрал тропу войны и всё забрал себе.

Очень аккуратно ползу прочь, чтобы никто меня не услышал. Крадусь прочь от дома, ищу место, где бы мне переночевать. Тьма почти полностью накрыла землю, можно различить лишь общие силуэты домов на фоне пока ещё светловатого неба.

Хума продолжает сидеть у меня на шее неподвижно и беззвучно.

Подхожу к дому наших соседей, заглядываю в окно соседки – тьма и ничего более.

– Грисель! – шепчу.

Едва слышное шуршание на кровати.

– Грисель! – повторяю.

– Что? – звучит заспанный голос.

– Это я, Гарн. Можно войти?

Шуршание переходит в стук босых ног по деревянному полу. Грисель подходит к окну и останавливается напротив. Я не могу её рассмотреть, но слышу её дыхание и потягивания.

– Могу я переночевать у тебя? – спрашиваю.

– Конечно, – неожиданно легко соглашается девушка и отходит в сторону, чтобы я пролез внутрь. – Я думала, ты сегодня больше не придёшь.

Замираю на месте, с одной ногой перекинутой через окно.

– Что ты сказала? – спрашиваю.

– Когда ты сегодня попрощался, я подумала, что ты придёшь только завтра. Но вижу, тебе не терпелось снова оказаться здесь.

– Я к тебе сегодня заходил?

– А то ты не помнишь.

Игривый тон, мягкая ладонь проводит по моему плечу и спускается ниже, к животу. В удивлении, дёргаюсь в сторону и оказываюсь в комнате Грисель, пячусь в угол. Что-то произошло в моё отсутствие, но я совсем не понимаю, что именно.

Мы с Грисель никогда не были близкими друзьями. Наше с ней общение в основном состояло из кивков друг друга и приветственных жестов. Даже не припомню, когда мы разговаривали в последний раз.

– Сначала я не поверила, что ты ко мне пришёл. Думала, ты поспорил с близнецами.

Хочется узнать, что двойник делал в этой деревне, но не хочу проявить своё незнание.

– И как ты к этому отнеслась? – спрашиваю.

– Исключительно положительно.

Девушка подходит ко мне вплотную и её рука ложится на мою промежность – на траву поверх неё. Аккуратно съезжаю в сторону. Никогда не воспринимал её как... девушку. Только как друга. Но мой двойник, кажется, другого мнения.

Как я мог забыть?

Вот ведь остолоп!

Мои первые дни в Дарграге, Грисель устроила мне истерику, поскольку я её бросил. Теперь двойник снова завладел своим телом и первое, что он сделал, вернувшись в деревню, возобновил отношения со своей старой подругой. И под отношениями я понимаю самые, что ни на есть, горизонтальные.

– Мы с тобой были близки, – говорю.

– О, ближе не бывает.

Ужасное место для ночлега я выбрал. Мало того, что Грисель сейчас ко мне пристаёт, так ещё и расскажет завтра моему двойнику о ночном визите. А это неизбежно приведёт к моему обнаружению.

– Грисель, – говорю. – Я не могу остаться у тебя на ночь, но я пришёл повидаться с тобой перед сном.

Небольшая ложь, чтобы не выдать своё присутствие.

– Обними меня и пожелай сладких снов, – говорю. – Иначе не засну.

Девушка подходит ко мне вплотную, её губы томно шепчут рядом с моей щекой:

– Спокойной ночи, Гарн. Пусть тебе снится только самое приятное.

А затем её язык проникает мне в ухо.

Какое счастье, что сейчас ночь и Грисель не видит моего растянувшегося в изумлении лица. Такое ощущение, будто я целовался с собственной сестрой. Неправильное, неприятное, отталкивающее, но я заставляю себя действовать нормально, будто это то, зачем я сюда приходил.

– Пусть это останется нашим секретом, – говорю. – Завтра я сделаю вид, будто не заходил и ты поступи так же. Это будет наша личная игра.

– Договорились, Гарн, – отвечает девушка.

Вылезаю через окно и бесшумно ухожу прочь от её дома, к сараю, где семья Грисель держит своих марли. Устраиваюсь под боком у животного и закрываю глаза. Меня обнимала девушка, но почему-то ощущение, будто мимо просвистела пуля. Даже руки немногмо трясутся.

До чего меня довёл двойник: в собственной деревне не чувствую себя в безопасности. Шарахаюсь от всего, что хоть как-то может намекнуть на моё существование.

Подхожу к одной из марли и склоняюсь к её вымени. Выдавливаю себе в рот немного молока – всего пару глотков. Вот и все мои калории на сегодня. Пью чистую, но при этом не самую свежую воду из корыта для животных, следом подношу Хума, чтобы и он утолил жажду. Посмотрите на меня: герой деревни и спаситель сотни жизней.

Засыпаю в сарае и жду следующего дня, чтобы начать планомерную войну по уничтожению моего врата.

Глава 8

Марли у Грисель оказалась на удивление любвеобильной, как и она сама. Всю ночь животное тыкалась мордой мне в спину и очень норовила вылизать мои волосы. Пришлось отойти подальше от скотины, чтобы она не мешала мне спать.

Но в целом ночь прошла без происшествий. В этом мире после захода солнца ничего не происходит: никто не дрифтует на парковке, не слушает музыку из магнитофона, не орёт и не признаётся в любви под окнами, если это не всеобщий праздник, конечно.

Чтобы чем-то заниматься ночью, нужно заранее заготовить факелы, а это дело – далеко не самое лёгкое. Нужно собрать паклю, древесную смолу, всё это правильно изготовить, чтобы он не сгорал за несколько минут. Так и получается, что с наступлением ночи все идут спать – слишком много мороки для простого безделья. Даже если задержишься на улице, то в полночь с трудом дойдёшь до дома.

– Доброе утро, – говорю.

– Кушать подано, – отвечает Хума.

Теперь это её ежеутренний ритуал – требовать от меня еду. Едва светлеть начало, а мыши уже надо поесть. Делает вид, будто вот-вот упадёт в голодный обморок, хотя весь день вчера перехватывала жуков.

– Потерпи, подруга. Сначала мне нужно раздобыть одежду и помыться, прежде чем мы займёмся тобой.

– Кушать подано, – с надеждой повторяет летучая мышь.

Её челюсть не шевелится, когда она имитирует звуки: просто открывает рот и оттуда доносятся человеческие голоса. Выглядит странно и немного пугающе.

– Ты ещё успеешь поесть, – говорю. – Всю ночь ждала, подождёшь ещё часик.

Хума ползает по мне и смотрит по сторонам, выискивая поблизости жуков, гусениц или мелких грызунов.

Понимаю, трудно бороться с желаниями, когда это твоё единственное желание в жизни. Пока Хума не встретит другую летучую мышь и они не захотят свить семейное гнёздышко, перевёрнутое вниз головой, её единственным интересом будет оставаться еда.

– Прости, – говорю. – Ты не леди из замка, а я не твой дворецкий, чтобы приносить тебе жуков на серебряном подносе. Хочешь жить рядом с нами, научись учитывать интересы окружающих.

– Убирайся! – выкрикивает летучая мышь на всю округу.

Похоже, это её выражение недовольства. Когда-то мимо неё прошёл человек, на которого Хума напала подобно мне. Этот человек произнёс слово с гневом и с тех пор оно вошло в репертуар летучей мыши.

В спешке поднимаюсь и перебегаю за сарай, поскольку такой громкий выкрик обязательно привлечёт внимание людей. Жду, что в окне моего дома появится удивлённое лицо двойника.

Однако, зря я беспокоился: ни Грисель, ни её родители, ни даже мои родственники не выглянули посмотреть, кто же это так громко кричит с самого утра. Деревня ещё спит и пока не собирается просыпаться.

– Тише, – говорю. – Не надо будить людей раньше времени.

Прячемся в засаде, пока солнце медленно поднимается над горизонтом. Чувствую себя наёмным убийцей, который выжидает жертву, разве что при себе нет ни снайперской винтовки, ни вообще любого другого оружия. Убийца с кулаками и голым задом.

День начался.

Первые жители выходят из домов и я наблюдаю странную картину: дверь моего дома открывается, однако на пороге появляется не мать, хотя она встаёт раньше всех, не сестра, на которую возложили обязанности пасти марли. На улицу выходит девочка лет четырёх: худая, угловатая, сплошные локти и колени. Но уже в этом возрасте половину тела покрывают татуировки.

– Охренеть, – вырывается.

– Охренеть, – повторяет мышь.

В нашем доме живёт раб из Гуменда.

Неужели, мы и правда увели в плен всех выживших жителей вражеской деревни? Вот, значит, как это выглядит. Распределили детей среди домов и каждому дали ночлег под крышей. А мне прежде казалось, что их заставят спать на улице: они к этому привычны.

На вид девочка совершенно дикая: двигается дёрганно, постоянно замирает и оглядывается, будто выросла в лесу и питалась только птицами, подстреленными из рогатки. Волосы длинные, растрёпанные, вся в какой-то грязи. Удивительно, как мать её пустила в дом в таком виде: любого из её детей она бы уже насильно отправила в бочку и вымыла до красноты.

Но эта девочка, должно быть, не дала к себе прикоснуться. Так и спала грязной.

С подозрением она выходит на улицу, потягивается, а затем садится на камень и начинает странный ритуал: перебирает свои волосы и тщательно их разглядывает. Вшей ищет. Достаёт их по одному, зажимает между ногтями больших пальцев и лопает как семечки.

– Какой ужас, – шепчу.

Матери стоило обрить эту мелкую сразу же, как притащила её в дом. Того и гляди, заразит братьев, заразит наши кровати, подушки. И останется только полностью вынести всё постельное бельё и сжечь за частоколом. Плевать на её желания. Будет брыкаться – привязать к столбу и постричь силой.

Впрочем, сейчас это не моя главная проблема.

Я жду его, моего двойника, убийцу, персонального врага номер один. Разберусь с ним – всё остальное не будет иметь значения. Пока у меня нет плана по его устранению, но он обязательно появится – этот мир для нас двоих слишком тесен. Как говорили в одном старом фильме: остаться должен только один.

Вскоре из дома выходит сестра, сонная и невыспавшаяся, готовит марли к выпасу. Появляются Буг с Вардисом, хватают по ведру и идут к колодцу за водой. Матери пока не видно, должно быть готовит завтрак. Через несколько минут появляется и он. Красивый, суровый, хвалю внешность ненавистного человека и одновременно хвалю себя.

– Привет, Гарн! – кричит Грисель.

– Привет, Грисель! – отвечает мой двойник.

Я прячусь за сараем и смотрю на происходящее сквозь щели в брёвнах. Это место – безопасное. Могу стоять тут хоть целый день и никто меня не заметит.

– Как дела? – спрашивает девушка.

– Превосходно!

Они перекрикиваются через весь двор и строят друг другу смешные рожи. Отчего-то мне вдвойне противно смотреть, как веселится мой двойник. Окружающие не подозревают, что скрывается внутри у этого парня, а я знаю. Я видел его истинную сущность, пока лежал на земле с перерезанным горлом.

Такому нельзя доверять.

Нельзя повернуться спиной.

И он со дня на день убьёт самого близкого для него человека в качестве платы за использование бордовой жемчужины. Не знаю, кто это будет: Грисель, близнецы, сестра, мать или кто-то другой. Я собираюсь прикончить его раньше.

– Гарн, – кричит Грисель. – Не хочешь прогуляться сегодня вечером к подножию хребта и собрать немного ягод для настойки?

– Я бы с огромным удовольствием, – отвечает двойник. – Ты же знаешь. Но меня вечером не будет в деревне...

Настораживаюсь, однако двойник не уточняет, куда он собирается. Парочка ещё несколько минут переговаривается, а затем каждый идёт в свою сторону. Кажется, путь освободился и я могу зайти в свой дом, чтобы переодеться.

Это на самом деле неприятно, ходить в набедренной повязке из травы среди жителей деревни. Всё равно, что встать рано утром и ехать через весь город в домашних семейниках. Вроде бы неприличные части прикрыты, но одежды явно не хватает.

В дом возвращается Вардис с ведром.

Выбегаю из-за сарая, перепрыгиваю ограждение между дворами как олимпийский чемпион по бегу с препятствиями. Чувствую, как болтается Хума на предплечье. Такие рывки ей совсем не нравятся – впивается в кожу когтями.

Влетаю в раскрытое окно моего дома головой вперёд. Сегодня я не только бегун, но и акробат. Вместо изящного кувырка получается неловкое падение на пол, ступня больно бьётся о деревянную ножку моей собственной кровати. Лежу, распластавшись на полу.

– Гарн, ты чего? – спрашивает Вардис.

Мы – два единственных человека во всём доме. Мать с девочкой-рабом и Холганом на руках ушла в деревню.

Смотрит на меня ошалелыми глазами. Причём непонятно, что его больше удивило: мои выкрутасы или внешний вид. С его точки зрения я только что вышел из дома, а всего минуту спустя – грязный с ног до головы.

– Тихо! – говорю. – Заткнись, не издавай ни звука.

Брат переводит взгляд на улицу и брови у него взлетают вверх. Я не вижу, на что он смотрит, поскольку сижу на корточках. Но судя по расширившимся глазам – там ходит мой двойник, и в данный момент Вардис видит сразу двух Гарнов разом.

– Мам! – кричит двойник моим голосом. – Где лежат наши бурдюки?

– Вардис, – говорю. – Сделай вид, что ты меня не видел. Поверь, это вопрос жизни и смерти. Когда перед тобой появится второй Гарн, веди себя естественно, иначе он убьёт тебя.

Времени на подробные объяснения нет: враг вот-вот окажется в доме и, если увидит Вардиса вместе со мной – прикончит обоих. Меня из ненависти, а Вардиса – поскольку ему нужно убить близкого человека как плату за освобождение. Сейчас мы оба в смертельной опасности.

Закатываюсь под кровать и надеюсь, что Хума не издаст ни звука. Прежде она вела себя тихо, но это по-прежнему животное и неизвестно, чего от неё стоит ждать следующим.

– Вардис, где наши бурдюки? – спрашивает мой двойник, входя в комнату. – Цилия должна была их помыть, но она уже ушла марли пасти. Нигде не могу их найти.

Я в шаге от своей смерти, окончательной и бесповоротной.

Двойнику достаточно нагнуться и посмотреть под кровать – это будет означать конец моего существования. Конец моего жизненного пути. Пока у него жёлтая жемчужина, я ничего не смогу ему противопоставить.

Сердце колотится.

С моей позиции я могу видеть лишь ноги людей снаружи. Вардис стоит на том же самом месте, где застал меня кувыркающимся. Изначальный Гарн ходит по комнате, заглядывает в мешки, сложенные в углу. Если так продолжится и дальше – опустится на колени и мы с ним окажемся лицом к лицу.

– Так что? – продолжает двойник. – Видел?

– Бурдюки? – в недоумении спрашивает брат.

Он не знает, как ему реагировать на происходящее. Это я уже свыкся с мыслью, что в мире находятся два одинаковых человека, а ему нужно время, чтобы всё обдумать и понять. Напоминает меня самого, когда после очередного провала я увидел перед собой двойника и долго не мог осмыслить происходящее.

– Ну, бурдюки, воду набрать.

– Э-э, – тянет Вардис.

– Ты почему такой загадочный?

Мой двойник выпрямляется и подходит к брату очень близко. Я не вижу их лиц, но почти физически ощущаю напряжение, возникшее между ними. Если Вардис прямо сейчас не заговорит, то это вызовет лишь подозрения. Пусть двойник и тупой, но не настолько же.

– Я забыл, сколько вёдер воды принёс, – отвечает Вардис.

– Одно, – произносит двойник. – Ты принёс одно ведро воды.

– Точно? Не два?

– А если и два, то какая разница? Мама сказала натаскать целую бадью, вам нужно десять как минимум. Не взваливай всю работу на Буга.

Ужасная актёрская игра. Просто ужасная. Когда Вардис исполнял главную роль в нашем деревенском спектакле, то выучил все реплики и даже сумел выжать слезу из местных жителей. Но сейчас, неподготовленный, он звучал до ужаса фальшиво.

– Цилия оставила их в кладовке, – говорит Вардис. – Бурдюки.

– Говорил же, надо дать им просушиться. Это кожа – она сгниёт без должного ухаживания.

Двойник направляется прочь из комнаты, но в дверях останавливается. Некоторое время между ним и Вардисом висит молчание, а затем изначальный Гарн произносит:

– Я ненадолго отлучусь из Дарграга, а ты пока собирай ребят в новый поход.

– Что? Кого именно?

– Всех, – со смешком отвечает двойник. – Мы снова идём на Фаргар, но на этот раз мы сожжём всю деревню.

– Ты шутишь? – спрашивает Вардис.

– Почему все вечно задают мне этот вопрос? Я изменил своё решение: не нужно было оставлять Фаргар в покое – они представляют для нас слишком большую угрозу. Уничтожим его целиком, а всех, кто выживет, приведём сюда и поселим как рабов рядом с нами. В точности, как мы поступили с Гумендом.

– Но они же сражались рядом с нами...

– И поэтому мы позволим им добровольно сложить оружие и отправиться в плен. Мы же не кровожадные монстры.

С этими словами двойник уходит из комнаты, набирает бурдюков в сумку и идёт к колодцу, чтобы набрать побольше воды. Я же вылезаю из-под кровати и становлюсь рядом с ошеломлённым Вардисом. Брат совсем не понимает, что происходит. Без перерыва переводит взгляд то на меня, то на окно, где скрылся мой двойник. Забавно, что человек, у которого есть однояйцевый брат-близнец, удивляется двум одинаковым людям. Казалось бы, именно он должен легче других воспринимать происходящее.

– Вардис, – говорю. – Я не буду тебе сейчас всё объяснять.

Не буду говорить, почему я голый, грязный и с летучей мышью на руке.

– Прямо сейчас иди к Хобу и он тебе расскажет, что происходит.

Вардис стоит на месте как вкопанный. Приходится отнять у него ведро и поставить на пол, чтобы он, наконец, пришёл в движение.

– Буг наносит воды, – говорю. – Иди, не время лицом щёлкать.

Брат уходит в нерешительности, а я выхожу на улицу и подхожу к бадье. Мы обычно наполняем её утром, чтобы к вечеру вода нагрелась и можно было помыться перед сном тёплой, приятной водичкой. Однако сейчас я сразу опускаю грязную голову в холодную воду и некоторое время держу её там, наслаждаясь тем, как размягчается земля в моих патлах.

Мыла здесь нет. Знаю, что оно изготавливается из животного жира, но как именно – понятия не имею.

В Дарграге моются обычной водой, периодически очищают кожу скрабом из измельчённых рогов, семян или вовсе из песка. Часто им не попользуешься, но он приносит приятное чувство чистоты.

Очень быстро треплю волосы, чтобы они, если и не стали идеально чистыми, то хотя бы приняли нормальный вид. Этой же водой мою тело, чуть ли не сдирая с себя верхний слой кожи песком. У меня очень мало времени, поэтому насладиться процессом не получается. Привожу себя в нормальное состояние, под конец снимаю набедренную повязку и, пока вокруг никого нет, умываю перед, зад. Сейчас совсем не время стесняться.

Хума всё это время сидит рядом со мной и с интересом следит за процессом. Интересно, сможет ли она воспроизвести плеск воды?

– Пойдём, – говорю.

Беру мышь и захожу обратно в дом. С гигиеной покончено, осталось подобрать одежду. Надеюсь, двойник до сих пор сидит у колодца и набирает свои бурдюки. Будет очень неудобно, если он застанет меня без штанов.

– Кушать подано, – говорит Хума.

– Потерпи немного, – отвечаю.

Чтобы подобрать одежду – недостаточно просто открыть шкаф и снять с вешалки подходящий наряд. Здесь у каждого человека – одни штаны, одна рубашка, одни сандалии. Если что-то порвёшь – зашивай. Протёр дыру – залатай. Запасных комплектов нет. Даже старая, из которой мы выросли – обменялись с соседями на что-то более полезное. Единственное, что мне подходит – мешковатая одежда моего отца. С недавних пор он стал младенцем и ему теперь без надобности ничего из личных вещей.

Только выгляжу я в ней как в просторном балахоне: Холган, до омоложения, был весьма крепким мужчиной, намного шире меня. Не таким, как Буг с Вардисом, всё же. Поэтому я чувствую себя в его рубахе, словно на меня накинули простыню и перевязали поясом.

Стань в профиль, оттяни штаны от живота и можно делать фотографию для рекламы средства быстрого похудения.

«Я сбросил тридцать килограмм, но по какой-то причине продолжаю ходить в той же одежде».

Наконец, я могу позволить себе расслабиться. Я больше не выгляжу как первобытный человек. Теперь я могу смелее ходить по Дарграгу, разве что стараться всегда быть подальше от двойника, чтобы нас не увидели вместе.

Беру в кладовке небольшой медный молоток и засовываю в штаны за спиной. Вот и оружие, которое проломит череп моего двойника.

Глава 9

Один удар, вот и всё, что мне нужно.

Подкрасться, занести оружие и ударить настолько сильно, чтобы острая часть медного молотка вошла как можно глубже в череп врага. Он не сможет замедлить время с проломленной головой. И когда работа будет выполнена, у меня появится время сколько угодно сожалеть о случившемся, пытаться понять, насколько это было необходимо.

Но сейчас у меня есть работа и эту работу надо выполнить.

Надеюсь, что мой удар окажется смертельным. Мозг человека на самом деле странная штука – он может сломаться от небольшого удара, может остаться невредимым, если прямо сквозь него пройдёт арбалетный болт. Чёрт возьми, человеку можно вырезать половину мозга и он будет продолжать жить дальше. Здесь всё зависит от удачи и я надеюсь, что она будет на моей стороне.

Неожиданность и проломленная голова – вот мои инструменты. Можно было бы подкараулить ублюдка на открытой местности и неожиданно выстрелить в него из баллисты, чтобы наконечник стрелы разорвал ему грудь на куски, но это слишком сложно и наверняка не получится.

Молоток – гораздо надёжнее. Многофункциональный инструмент для строительства и убийства злобных двойников.

– Тише, – шепчет Хума.

Мышь чувствует моё напряжение и ей самой от этого неуютно.

– Молчи, – говорю. – Нам нельзя выдать своего присутствия.

Входная дверь у нас открывается внутрь и днём мы обычно оставляем её раскрытой на распашку, а проход закрываем тонкой льняной занавеской, чтобы мошки не летели. В этом мире тоже существуют комары, или их аналоги. Жизнь везде действует по одному принципу: если есть еда, появится существо, которое будет её есть. Даже если еда – другой живой организм.

Стою за дверью и смотрю через щель за людьми, что ходят снаружи. Стоит моей цели войти в дом, как я тут же появлюсь за её спиной. Идеальное место для засады.

Только двойника пока не видно. Как-то уж слишком долго он набирает свои бурдюки.

– Ну и что это такое? – доносится голос матери.

Она стоит во дворе с девочкой рабом из Гуменда и смотрит на бадью с грязной водой. За спиной у неё появляется Буг с ведром.

– Кто это сделал? – спрашивает Илея. – Кто уже грязи сюда навалил?

– Вардис, наверное, – отвечает Буг.

С недовольным лицом мать выливает грязную воду на землю. Кажется, Бугу придётся снова идти к колодцу и наполнять бадью заново, однако брат не возмущается. С бесстрастным лицом он разворачивается и уходит.

– А теперь не двигайся, – продолжает Илея, подходя к девочке.

Та пятится от неё, точно дикий зверь. За годы жизни в Гуменде малявка разучилась доверять кому-либо, поэтому вид женщины, приближающейся к ней с ножом, сильно её ужасает.

– Не бойся, я всего лишь срежу твои волосы...

Девочка начинает бегать от неё по двору, пока Илея пытается её догнать. В другое время данная картина меня бы повеселила, но не сейчас. Я готовлюсь убить другого человека и физически не могу смеяться над чем-либо.

Пока Буг носит воду в бадью, мама срезает волосы с девочки и бросает их в сторону с брезгливостью. Они сейчас – источник биологической заразы. Девочка всё это время шипит и пытается вырваться, но мама не сдаётся. Если пытаться завоевать доверие малявки – могут уйти недели и за это время вши появятся не только у нас, но у всех жителей деревни. Иногда стоит проявить немного силы и поскупиться чужой свободой, чтобы сделать должное.

Постепенно голова у малявки превращается из спутанного птичьего гнезда в почти лысую, за исключением крохотных островков волос тут и там. Но матери и этого мало. Она уходит в дом, чтобы наточить нож и довести работу до конца.

Получив, наконец, свободу, девочка бежит прочь с нашего двора, но её под локоть приводит старик Филим, наш сосед напротив.

– Не бойся, – говорит. – Тебе ещё повезло, что ты досталась Илее. Попадись ты мне – по струнке бы ходила.

Следом мать начинает тщательно вымывать девочку, а я стою за дверью и всё жду, когда же покажется двойник. Почему тот до сих пор не появился? Несмотря на утреннюю прохладу в доме, я уже весь покрылся потом, а рука устала сжимать рукоять молотка.

Вскоре в дом входит Буг.

– Эй, Буг, – шепчу из-за двери.

Брат оборачивается и на его лице появляется мимолётная неприязнь. От этой короткой эмоции мне стало не по себе. Я всегда считал себя дружным с близнецами, но Буг по какой-то причине всё больше от меня отдаляется. Что я ему сделал?

– Ты разве не ушёл? – спрашивает брат.

– Куда ушёл?

– Ты же уходил к хребту, кажется.

Рука, сжимающая молоток, опускается ниже. Неужели двойник ушёл в горы вот так? Не взял с собой припасов, не подготовился как следует, никого не предупредил? И куда он направился?

– Куда я собирался идти? – спрашиваю.

– Вроде бы в Гуменд, – отвечает Буг.

Моё сердце замирает в ужасе. Этот подонок идёт за Майрой! Ему надо убить близкого человека и он решил, что возьмёт именно её жизнь. Всё это время, пока я стоял здесь с молотком, он уходил вверх к хребту и теперь у него огромная фора. Догнать его будет очень трудно. А если и догоню, то что? Мой единственный шанс победить в схватке – внезапный удар из-за угла.

Вот, что значили его слова Вардису и Грисель. Он приказал брату собирать наше войско, пока он отлучится из Дарграга, чтобы убить Майру.

– Чёрт, – шепчу сквозь стиснутые зубы. – Как же, сука, неудобно.

Выхожу из-за двери и иду собирать припасы для перехода в Гуменд: еда, вода, стальной нож на всякий случай. Придётся идти очень быстро, если я хочу спасти Майру. Если этот выродок ей навредит, я не просто его убью, а привяжу к дереву и заставлю умереть самой мучительной смертью, на какую только у меня хватит воображения.

С этими мрачными мыслями я выхожу из Дарграга под удивлённые взгляды дозорных.

Глава 10

Долгий горный переход.

Во время пути к Гуменду я делаю лишь короткие остановки, чтобы скормить Хуме найденных жуков. Сам я не ел уже очень давно, однако в груди висит такая тяжесть, что не могу заставить себя проглотить хотя бы кусочек сушёного мяса.

Как я уже говорил – я романтик до глубины души.

Я люблю стихи, я люблю лежать под ночным небом, смотреть на звёзды, разглядывать цветы и наслаждаться их ароматом. И я всегда быстро влюблялся. Достаточно одного взгляда, чтобы я пропитался самыми нежными чувствами к человеку и сильно к нему привязался.

Так было было в моём мире и так осталось в этом. Я был с Эндарс и трудно воспринял расставание с ней, но с Майрой всё обстоит ещё тяжелее: постоянно о ней думаю, она глубоко засела в моей голове. Если с ней что-то случится, никогда себя не прощу.

– Гарн, это ты? – произносит Хума голосом Хоба.

Каждый раз, когда летучая мышь издаёт какие-то звуки, я на короткий миг теряюсь и начинаю осматриваться по сторонам в поисках человека, который это сказал. И только затем понимаю, что слова идут от летучей мыши.

Хума сидит у меня на плече и машет крыльями, задевая её концами моё ухо. Спрыгивает вниз и пролетает метра три, прежде чем забуриться в землю. Поднимаю, сажу её на плечо, она вновь расправляет крылья и пытается взлететь, но вновь получается лишь спланировать и удариться о песок.

К счастью, наше передвижение это нисколько не замедляет и она может повторять сколько захочет.

– Маши крыльями усерднее, – говорю.

Совет совсем глупый: Хума принадлежит к летающему виду млекопитающих и с рождения знает, как нужно летать. Единственное, чего ей не хватает – силы, поскольку она всё ещё птенец и её мышцы не набрали достаточной крепости.

Зато голоса уже повторяет превосходно.

– Блядь, – шепчет Хума моим голосом и слетает с плеча.

– О, нет-нет-нет, – говорю. – Ты никогда не будешь произносить это слово.

– Блядь, – повторяет летучая мышь.

– Это плохое слово. Не надо его использовать.

Чувствую себя родителем, который случайно ругнулся при ребёнке и теперь очень боится, как бы оно не вошло в его обиход. Хорошо хоть, летучая мышь не отправится в детский сад разносить мою секундную слабость среди других детей. И мне не будут звонить разгневанные мамаши с вопросом, откуда их дети набрались подобных грубостей.

– Хума, – говорю. – Ты видишь следы?

Сначала мы видели на песке отпечатки ног двойника, а затем потеряли. Можно было бы решить, что он идёт вовсе не к Гуменду, но скорее всего он просто выбрал другую дорогу. Надеюсь, что она будет гораздо длиннее, чем та, по которой двигаемся мы.

Иду дальше, погрузившись в размышления, когда замечаю впереди нечто странное.

Девушка с чёрными волосами, именно её я видел в доме старика, прежде чем она испарилась. Стоит на моём пути, облокотившись на камень. Картина выглядит настолько противоестественно, будто её вырезали с роскошного костюмированного бала и прифотошопили к окружающему пейзажу. Красивое, дорогое платье, изящные туфли, макияж. До сего момента я думал, что в этом мире вообще не существует макияжа. Она настолько плохо сочетается природой вокруг, что я несколько раз моргаю, чтобы прогнать мираж.

Завидев меня, она отходит от камня и ждёт, скрестив руки на груди. Я крепче сжимаю молоток в правой руке и рукоять ножа на поясе.

Я не знаю, кто она, и чего от неё ожидать. Поэтому сразу нужно относиться к ней, как к угрозе.

– Какой же молодой, – произносит девушка, когда я оказываюсь достаточно близко. – Каждый раз удивляюсь. И животинка с тобой.

Она протягивает руку, Хума тут же принимается её обнюхивать. Отхожу на шаг, чтобы не дать незнакомке прикоснуться к летучей мыши.

– Мы знакомы? – спрашиваю.

– Нет.

– Тогда что тебе от меня надо?

– Вопрос не в том, что тебе нужно, – говорит. – А что ты хочешь. Или точнее, чего захочешь.

Никогда не любил людей, которые говорят загадками. Если хочешь донести какую-то мысль, расскажи её так, чтобы собеседник понял. Иначе не он тупой, а ты.

– Говори нормально, – отвечаю. – Не надо мне здесь пространных философских рассуждений.

Девушка подходит ближе, но я выставляю перед собой нож, остриё которого касается её платья. Она разглядывает моё лицо и слегка улыбается. У меня странное ощущение, будто она меня не просто знает, а очень хорошо знает.

– Я знаю, куда ты идёшь, – говорит.

– Да? Может поделишься?

– Ты идёшь вершить месть, но ты кое-что должен знать. Когда ты занесёшь руку и готов будешь ударить, вспомни мои слова.

Она подходит ближе, из-за чего мне приходится отодвинуть руку с ножом. Она глубоко вдыхает, а затем начинает говорить с таким видом, будто читает заклинание:

– Иногда усилий человека бывает недостаточно, каким бы сильным он ни был.

Стою и жду продолжения, однако его, очевидно, не будет.

– Это всё? – спрашиваю.

– Всё, что тебе стоит знать.

Бессмыслица какая-то. Очевидно, что человек не сможет поднять десятитонный валун, сколько бы протеина он ни ел, и как бы сильно ни занимался в зале. Не нужно быть гением, чтобы понять, на что человек способен, а на что – нет.

Девушка обходит меня с левой стороны, будто собирается обойти вокруг. Поворачиваюсь, чтобы встретить её с правой, однако её рядом уже нет: лишь веер из чёрных лепестков опадает на землю. В прошлый раз я не придал особое значение её исчезновению, поскольку вокруг было слишком много странных вещей, но теперь я понимаю, что у неё наверняка Дар. И не самый простой.

Иду дальше и пытаюсь понять, зачем она появилась. Зачем сказала нелепицу, которую даже произносить не имеет смысла.

Ответа нет.

Чёрт с ней.

Весь оставшийся путь до Гуменда мы с Хумой преодолеваем за один переход без единого привала.

Солнце отчаянно старалось нанести мне солнечный удар и одновременно оставить ожоги на неприкрытых участках тела. Путешествовать в полдень – верный признак идиота, который не дружит с собственной жизнью. Однако у меня были веские причины продолжать идти вперёд. Пот течёт градом собственные волосы кажутся ужасающе горячими, но я иду и не собираюсь останавливаться.

Лишь у Гуменда я позволяю себе минутную передышку.

Уже вечер и солнце клонится к горизонту.

– Кто идёт? – кричит человек, выглядывая над вратами.

Я узнаю рыжую голову мужчины, имени которого не запомнил. Он участвовал в турнире по шашкам и выбыл в первом раунде. Он же первым получил ранение, когда началась потасовка.

Приближаюсь в молчании, с поднятыми над головой руками.

– Гарн? – удивлённо спрашивает мужчина.

Хорошо, хоть не орёт на всю деревню.

– Я пришёл к Майре, – говорю.

– Но ты же совсем недавно уже входил...

Гадство, значит двойник уже тут. Как бы я ни желал его обогнать по пути в Гуменд – у него была слишком большая фора. Надеюсь, Майра ещё жива.

– Теперь вхожу снова, – говорю.

Пришлось выдумывать нелепую историю, как я вышел через другие врата и обошёл деревню по кругу. Выполнял поручение старосты по проверке безопасности периметра.

Мужчина пускает меня внутрь и я тут же иду к дому Майры, обходя его со стороны, чтобы никто, находящийся внутри, не заметил моё приближение. Внутри пульсирует ощущение чего-то нехорошего. И нехорошее действительно происходит: мой двойник и Майра сидят на пороге дома, прислонившись друг к другу плечами. Кажется, я успел вовремя.

– Я так рада, что ты пришёл, – произносит девушка и легонько толкает лжеменя.

Очень добрый, дружеский жест, от которого у меня внутри всё закипает. Этот человек пришёл убить её, а она даже не подозревает об этом. Урод решил не трогать никого из нашей деревни, а вместо этого лишить жизни девушку... она ведь не из «наших».

– И я рад, – отвечает двойник. – Я тщательно обдумал твоё предложение и решил согласиться.

– Какое именно?

– Ты сама знаешь.

– Нет, ты скажи, – игриво произносит Майра.

– Ты предлагала мне прийти к тебе в деревню и остаться здесь с тобой навсегда. Не представляю, чтобы человек в здравом уме отказался от жизни с такой обаятельной девушкой как ты.

В порыве радости и воодушевления Майра бросается обнимать моего двойника и целует его в уши, в щёку, в волосы. Никогда не видел девушку настолько счастливой. Легко обещать вещи человеку, которого собираешься убить. Можно врать с три короба и никто не уличит тебя во лжи.

– Построим домик побольше, организуем тут всё. Мы станем самыми счастливыми людьми в округе!

Двойник уже видит Майру покойницей.

Даже если мне удастся каким-то образом спасти девушку, я всё равно расстрою её тем, что не собираюсь переезжать к ней в деревню. Оттого вдвойне горько смотреть на её радость.

– Не думала, что ты согласишься, – отвечает Майра.

Она раскраснелась, улыбается от уха до уха, а её руки так и бегают по двойнику. Не знает, как ещё выразить свой восторг.

– Это было не трудное решение. Ты – самая прекрасная, умная и добрая девушка из всех, что я знал.

С каждым словом двойника лицо Майры становится всё счастливее. Доходит до того, что она отворачивается и утирает слёзы рукавом. Каждое слово этого выродка – правда, и он ещё не упомянул ехидное чувство юмора, которое мне в ней настолько нравится. Но чем больше он осыпает её комплиментами, тем больше она расстроится потом.

Коракс Майры срывается с крыши и пролетает над домом. Кажется, девушка хочет глазами птицы посмотреть на саму себя с двойником со стороны, запечатлеть приятный момент с высоты птичьего полёта. Прячусь за кустом без движения – она не должна заметить меня. Если выдам моё присутствие – двойник убьёт девушку в это же мгновение.

Покрепче сжимаю столовый нож на поясе и молоток в руке.

Девушка с двойником принимаются целоваться, страстно и отчаянно, а я перебегаю от куста подальше, чтобы птица меня не увидела раньше, чем нужно. Прячусь в соседнем дворе и вижу, как мой двойник поднимает Майру на руки и заносит в дом.

Приближается что-то совсем плохое, однако показываться раньше времени нельзя. Сейчас нужно действовать как никогда осторожно. От любого моего действия зависит жизнь Майры. Одна малюсенькая ошибка и один из метательных ножей двойника окажется у неё в горле. Она будет истекать кровью, а я – стоять рядом и бранить себя самыми последними словами.

– Аккуратно, – шепчу. – Без ошибок. Не торопись.

Птица Майры всё ещё кружит в небе. Покажусь – это будет означать смерть девушки. Так и вижу, как они сидят в доме с двойником. А затем Майра внезапно посмотрит на стену с удивлённым выражением.

«Ничего себе, – произнесёт она. – Там на улице человек, который выглядит в точности как ты».

Она обязательно это скажет. Майра не подозревает, что находится рядом с хладнокровным убийцей. А двойник, проследив за её взглядом, ругнётся и достанет своё оружие.

Я не успею даже подойти к дому, как всё будет кончено.

Приходится ждать.

Наконец, птица улетает прочь – поохотиться, наверное. А я выхожу из укрытия и крадусь к дому Майры. На этот раз у меня ощущение, будто происходит нечто невероятно плохое. Преступление против всех принципов морали, которые только могут существовать.

– Гарн, я так рада тебя видеть, – стонет девушка.

Майра и мой двойник лежат на кровати, обнимаются и целуются. Их голые тела прижимаются друг к другу, а я стою за окном, смотрю за происходящим и не знаю, как мне поступить. На моих глазах происходит мерзкое преступление, которое нужно прервать любыми средствами.

Однако девушка всё ещё жива, хоть это радует. Похоже, двойник собирается воспользоваться ей в последний раз, а затем убьёт, в самом конце процесса.

Какой же ублюдок.

Покрепче сжимаю молоток.

Каковы мои шансы, если я прямо сейчас вбегу в комнату и постараюсь опустить оружие на голову моего врага? Услышит ли он приближающиеся шаги и успеет ли замедлить время. И вообще, при нём ли сейчас жёлтая жемчужина? Двойник голый, одежда валяется на полу. Но он может сжимать жемчужину в руке... Как же трудно планировать убийство, когда секунда промедления превратит тебя самого в мертвеца.

– Чтобы ни звука, поняла? – шепчу летучей мыши.

Хума смотрит на меня, не поняв ни слова.

Перекидываю одну ногу через оконную раму. Опасно, очень опасно, но стоять в стороне я не могу. Уже представляю, с каким звуком погрузится моё оружие в голову двойника, какой формы станет его череп, когда я закончу свою работу...

Движение впереди замирает и я прячусь за домом.

– Подожди, – шепчет двойник.

Слышится лёгкая возня, а затем враг встаёт с кровати.

– Будь здесь, – говорит. – Сейчас вернусь. Ох, мне ногу свело в судороге!

С прихрамыванием двойник выходит из дома, а я заглядываю в окно и вижу голую девушку, лежащую на кровати.

– Майра! – шепчу. – Майра!

С удивлением девушка поднимает голову, смотрит на меня, затем переводит взгляд на дверь, в которой только что скрылся мой двойник. Её брови хмурятся. Это выражение лица я слишком часто встречал за последние дни.

– Майра, – говорю. – Иди сюда. Быстрее!

Девушка встаёт с кровати, прикрываясь тонким одеялом.

– Гарн? – спрашивает. – Как ты так быстро оделся?

– Майра, – говорю. – Слушай меня очень внимательно. Тот человек, что только что вышел из твоей комнаты – это не я, а моя точная копия. Это всё из-за бордовой жемчужины. Нас теперь двое таких, но лишь один настоящий. Я – тот человек, которого ты знала всё это время. А тот другой – лишь притворяется мной.

– Что? – только и может произнести девушка.

Вываливая подобную информацию на человека – не нужно удивляться, что он не сможет мгновенно её воспринять. Я бы сильно удивился, если бы Майра ответила «ладно, я тебя поняла». Ей нужно время, чтобы усвоить сказанное.

– Сейчас тебе нужно знать только одно, – говорю. – Мой двойник постарается убить тебя сегодня. Это ужасный, ужасный человек. Убедись, что у него нет при себе жёлтой жемчужины, и тогда мы вдвоём его скрутим. А пока сделай вид, что не видела меня.

В коридоре соседней комнаты слышатся шаги, значит двойник возвращается. Мгновенно падаю на землю, чтобы он меня не увидел.

– А вот и я, – произносит он моим голосом. – Эй, я же сказал тебе никуда не уходить.

– Да я так, – отвечает Майра. – Воздухом подышать.

– Иди сюда.

Пара приближается друг к другу и я слышу звуки поцелуев. Чем дольше я нахожусь рядом с двойником, тем сильнее хочу его прикончить. Этот мерзавец пользуется тем, что девушка принимает его за меня. Надо дать ей немного времени, чтобы переварить мои слова. Майра умная, она всё сделает правильно.

– Идём в кровать, – говорит двойник.

Они опускаются на матрас, а я перехожу к другому окну, чтобы Майра могла меня увидеть, а двойник – нет. По звукам слышу, что они лежат очень близко и обнимаются. Заглядываю в комнату и смотрю на два голых тела, но уже без былой страсти. Майра переводит взгляд с моей головы в окне, на человека перед ней.

Надеюсь, она понимает, в какой опасности находится. Инстинктивно она прижимает к себе одеяло, стыдясь показывать наготу перед двоими людьми. Однако продолжает играть свою роль, пусть и не до конца понимает, в чём она заключается.

«Молодец, девочка», – думаю.

Как бы паскудно это ни звучало, но ей нужно продолжать целовать моего двойника ради спасения собственной жизни. И где-то в этот момент проверить его руки, нет ли там жёлтой жемчужины.

Очень медленно, очень аккуратно перекидываю ногу через окно и залажу в комнату. Двойник лежит на боку спиной ко мне, Майра следит за моими движениями и никак не показывает, что в комнате стало на одного человека больше. Пригибаюсь к штанам двойника и ощупываю их в поисках мешочка с жемчужинами.

– Ты такая красивая, – произносит двойник.

Я замираю с поднятым молотком, готовый в любой момент прыгнуть вперёд.

– Ты тоже ничего, – отвечает девушка с улыбкой, за которой прячется беспокойство.

Майра до сих пор не понимает, как ей поступить. Я смотрю ей в глаза и вижу замешательство: внезапно рядом с ней оказался не один человек, которого она любит, а целых два. И один из них утверждает, что другой собирается её убить. Кому из нас верить? И стоит ли верить хоть одному? Но пока она отвлекает двойника – всё идёт как надо.

Вскоре я замечаю лёгкий бугорок под рубашкой, лежащей на деревянном полу... Я ступаю очень тихо, но в какой-то момент двойник поворачивается и мы встречаемся с ним взглядами.

В нём всё: удивление, ужас, смятение, паника. В последнюю нашу встречу я лежал на деревянном полу в Гуменде и истекал кровью, а он отплясывал над моим телом. Затем я отправился в царство мёртвых, а он снял с меня броню, чтобы легче было тащить тело, выволок за пределы Гуменда, выкопал яму и скинул в неё мой труп. На этом история должна была закончиться, но она по какой-то причине продолжается.

Все виды эмоций проносятся на его лице за секунду. Двойник пытается понять, каким образом мне удалось выкопаться и прийти сюда.

– Красная жемчужина, ублюдок, – говорю.

Мы оба смотрим на рубашку, лежащую на полу. Оба одновременно бросаемся к ней. Какой смысл от молотков и ножей? Тот, кто владеет жёлтой жемчужиной – владеет ситуацией. В этот момент раздаётся оглушительный взрыв и мир вокруг переворачивается.

Глава 11

Апокалипсис в нашем доме.

Говорят, существует материя и антиматерия. Две сущности, полностью копирующие друг друга, но при этом не способные сосуществовать вместе. В нашем мире антиматерия может храниться только в вакууме, удерживаемая точно в центре сосуда магнитными полями.

Если по какой-то причине антивещество коснётся нормального вещества, то они оба аннигилируют во вспышке энергии. Следуя данной теории, если я с двойником пожмём руки, мы оба исчезнем, а масса наших тел превратится во вспышку достаточную, чтобы испепелить всё вокруг на тысячи километров и оставить кратер в земле, как если бы в планету со всего размаха ударила Луна или что-то подобных размеров.

Однако взрыв в доме произошёл не из-за антиматерии.

Это был всего лишь очень громкий звук. Крик Хумы в замкнутом помещении.

– А-а! – кричу и не слышу собственного голоса.

В голове гудит, понятия не имею, где я нахожусь, куда мне стоит ползти и как вообще передвигаться. Ощущение такое, будто я нахожусь в свободном падении в открытом космосе, но по какой-то причине всё ещё могу дышать.

Я и прежде знал, что мелюзга умеет оглушительно орать – два раза приходилось слышать этот вопль. Но даже не подозревал, что он прозвучит настолько разрушительно, многократно отразившись от стен. На открытом воздухе бабах ощущался легче.

Ползу вбок, на что-то натыкаюсь, полностью дезориентирован.

Что-то подобное испытывают боксёры, получив удар в челюсть. У них наверняка есть техника, каким образом прийти в себя и подняться, прежде чем судья крикнет «десять», но я подобным умением не обладаю. Единственное, на что я способен – беспомощно кататься по полу и ждать, пока мир перестанет кружиться в тошнотворном танце.

Дайте Хуме подрасти и она сможет одним только голосом раскрошить бронированное стекло.

– Гарн! – доносится голос Майры.

Майра.

После ошеломительного взрыва рядом со мной, я совсем забыл и о ней, и о двойнике, который прямо сейчас должен ползать где-то поблизости. Три человека в одной комнате, разом отправившиеся в нокаут.

Не время лежать и отдыхать. Нужно действовать, как бы плохо ни было. Переворачиваюсь на живот и борюсь с ощущением, будто планета сейчас перевернётся и я улечу в небо. Убеждаю себя, что это не мир вращается, а моё восприятие пространства. До тех пор, пока я лежу – я не могу упасть.

Неподалёку валяется рубашка под которой мирно покоится мешочек с жемчужинами. Ползу к нему.

Точнее пытаюсь ползти: скребусь по полу, извиваюсь. Трудно передвигаться, когда опора отчаянно старается выскользнуть из-под ног.

– Что это? – снова кричит Майра.

Я слышу её сквозь непрерывный писк в ушах. Нужно будет научить Хуму никогда не кричать в мою сторону, как бы сильно она ни паниковала.

Сознание медленно приходит в норму. Я даже вижу двойника, который катается по полу и всеми силами старается подняться на ноги. Нас всех задело в равной степени, но лишь я один понимаю, откуда пришёл оглушительный грохот.

Ползу к жемчужинам.

Чтобы передвигаться, приходится осознанно контролировать каждую конечность, поскольку инстинктивное передвижение больше не работает. У меня в голове автоматическая коробка передач сменилась на ручную, поэтому приходится усилием заставлять двигаться каждую конечность. Правая рука, левая, правая, левая...

Таким образом передвигаюсь.

– Гарн! – снова кричит Майра.

Самое удивительное: другие жители деревни могли вовсе не услышать крика. Для них это было похоже на звук упавшей доски, с каким она лязгает по полу. Хума оглушает сущест только в определённом направлении, но не всех вокруг.

Ползу к жемчужинам.

Двойник тоже приходит в себя. Наши взгляды встречаются и мы, как два инвалида, двигаемся в центр комнаты, соревнуемся между собой, кто будет выглядеть менее нелепо. Он распластался по полу как морская звезда, поднимает зад кверху и выпрямляется: метод перемещения гусеницы. Я же опираюсь на локти и колени, как военный, ползущий под невидимой колючей проволокой.

– Хума! – кричу. – Наори на него ещё раз!

Но летучая мышь меня не понимает. Она бестолково машет крыльями и не может ни взлететь, ни как-то помочь.

Ползу.

Ползу изо всех сил, стараясь первый достать до нужного предмета.

От того, насколько я быстро передвигаюсь, напрямую зависит моя жизнь. Всё вокруг вертится, меня тошнит, но я продолжаю ползти, игнорируя ненужные чувства. Но двойник быстрее. Смотрю, как он приближается к рубашке и Дарам под ней. Только не это!

В какой-то момент я понимаю, что молоток всё ещё у меня в руке. Какая-то часть сознания продолжала держать оружие – спасибо ей за это. Я не могу добраться до жемчужин первый, но могу добраться до двойника.

Словно в замедленной съёмке я смотрю, как его рука тянется к мешочку с Дарами. Ещё секунда и всё. Конец. Я и Майра перестанем существовать, а этот ублюдок вернётся в Дарграг как ни в чём ни бывало. И так погано стало на душе...

Размахиваюсь и опускаю молоток точно в протянутую кисть двойника. Даже сквозь писк в ушах я отчётливо слышу хруст его костей. Он никогда больше не сможет держать кружку левой рукой.

– Получи, сука! – кричу в злорадной ярости.

Я ползу вперёд, двойник с искривлённым лицом ползёт вперёд. Мы одновременно хватаем мешочек под рубашкой, но никто из нас не может замедлить время, поскольку жемчужиной нужно обладать – она должна быть при тебе, никто кроме тебя не должен держать её даже сквозь ткань. Лишь единоличное хранение позволяет воспользоваться её силой.

Поднимаемся на ноги как две обезьяны, схватившие один банан. Две обезьяны, ненавидящие друг друга до глубины души. Каждый из нас тянет мешочек на себя: я двумя руками, а мой противник одной. В какой-то момент льняная ткань рвётся и жемчужины выстреливают вверх. Подлетают к потолку и опускаются вниз по кривой дуге. Мне падает одна, двойнику другая, Майре третья.

Внезапно противостояние вылилось в Мексиканскую дуэль: я против двойника. Двойник против меня и Майры. Майра против нас обоих, поскольку девушка не знает, кому из нас можно верить. Смотрим друг на друга, переглядываемся. Ощущаю холодок, пробегающий по спине. Смерть стоит прямо за мной и её пальцы уже касаются моей шеи.

Только бы жёлтая жемчужина не оказалась у двойника. Два к одному, что я выживу сегодня. Один к трём, что умру. Звучит не очень обнадёживающе, даже шанс в тридцать три процента – слишком много.

Некоторое время мы стоим в комнате как три игрока в покер, не понимая, у кого какая жемчужина оказалась.

Смотрю на свою – чёрная. У двойника серая. Майра раскрывает ладонь и на её руке мы видим мирно перекатывающуюся жёлтую жемчужину. Источник невероятной силы, способность на короткий миг стать всемогущим.

– Майра! – кричу.

Что бы я ни хотел произнести дальше, это больше не имеет значения. Майра замедляет время и для меня это выглядит так, будто девушка совершила быстрый рывок.

Что-то бьёт меня по голове.

Что-то бьёт по голове двойника.

Мы оба падаем на пол и в довершение всего Хума снова издаёт свой оглушительный грохот. Всё окончательно превращается в водоворот хаоса и я больше не понимаю, что происходит рядом со мной. Окружающая действительность превращается в мешанину красок и звуков. Я всё ещё в сознании, но не могу мыслить здраво: лишь реагирую на внешние раздражители.

Чувствую, как меня куда-то тянут, привязывают. Кажется, меня всё-таки выворачивает: в основном водой и желудочным соком, поскольку я совсем мало ел.

Когда мои мысли возвращаются в норму, я осознаю себя привязанным к стулу. Рядом со мной сидит привязанный двойник, а хмурая Майра стоит над нами с медным ножом в руке.

– Теперь, – произносит она, разглядывая наши лица. – Рассказывайте всё с самого начала.

– Майра, – говорю. – Какая же ты молодец.

Я больше не беспокоюсь за её жизнь. Двойник обездвижен и не представляет опасности. Чувствую, как тучи развеиваются с души.

Осталось лишь доказать, что я – настоящий я.

Глава 12

Расслабление, полное, глубокое.

Все последние дни я только и делал, что переживал за судьбу деревни и моих близких. Боялся, что двойник убьёт кого-то очень дорогого, но теперь всё позади. Позволяю себе откинуться на спинку стула и закрыть глаза со спокойствием.

От внезапно окончившегося напряжения меня до сих пор потрясывает, сейчас это даже приятно. Я сделал всё как надо, разыграл свои карты наилучшим образом. Выбил из игры соперника с тузами в рукаве и револьвером на поясе.

– Говорите, – приказывает Майра.

Молчим.

Двойник – потому что подавлен. Я – поскольку счастлив и хочу насладиться этим моментом

– Почему вас внезапно оказалось двое? – продолжает девушка.

– Майра, – говорю. – Перед тобой сейчас находятся два разных человека. Пусть мы и выглядим одинаково, но внутри мы совершенно противоположны.

Пока я пребывал в шоке, оглушённый, девушка успела одеться и даже навести кое-какой порядок. Теперь из всех присутствующих лишь мой двойник абсолютно нагой. Это даже хорошо – подействует на него как психологическое давление во время допроса.

– Кто из вас настоящий? – спрашивает.

– Ущипни и узнаешь, – говорю.

– Я сейчас не настроена на шутки.

– А я настроен. Уж прости, но я несколько дней думал лишь о том, как остановить этого говнюка, чтобы он никого не убил. И теперь, когда моя работа закончена, я хочу как следует насладиться его беспомощностью.

Посмотрите на него: от былой бравады не осталось и следа. Сидит, поникший, плечи опущены, ссутулился. А как он плясал, глядя на моё перерезанное горло! Как плясал!

Приятно видеть врага, скулящего и поджавшего хвост.

Понятия не имею, что произойдёт с этим выродком, если он не отплатит старухе за освобождение. Бордовая жемчужина дала ему тело в обмен на долг. Что произойдёт, если этот долг зависнет в воздухе? Вряд ли старуха будет ему звонить и вежливо спрашивать, не забыл ли он про свои обязанности.

«Они убьют тебя на месте, – сказал мне когда-то Ан-чу. – Они на такое способны.

Возможно, двойника ждёт участь похуже смерти.

– Майра, – говорит двойник. – Не слушай этого олуха, он вводит тебя в заблуждение.

Я издаю короткий смешок, однако Майра прислушивается к его словам очень серьёзно. Она никому из нас не верит, поэтому тщательно анализирует сказанное.

– Захлопнись, – говорю. – Ты уже покойник, пусть этого и не осознаёшь.

– Не позорься, – отвечает двойник. – Чушь несёшь.

В его глазах – чистейшая ненависть и презрение. Несколько дней назад он убил меня, но это не принесло ему достаточно удовлетворения. Дай ему возможность и он убивал бы меня снова и снова. К счастью, сейчас он связан и его яростные взгляды лишь веселят меня. Жгучая злоба, у которой нет выхода, может доставлять неимоверное удовольствие.

– Заткнитесь оба, – встревает Майра. – Кто из вас Гарн, которого я знаю?

– Я! – одновременно отвечаем мы оба.

Снова мы глядим друг на друга как две собаки из-за забора. Это не показной лай, не желание показать больше, чем ты есть. Убери преграду и один из нас умрёт – вцепимся друг другу в глотки и будем рвать, пока более слабый не истечёт кровью.

– Кому ты врёшь? – спрашиваю. – Это меня подстрелила Майра у ручья, меня привела в деревню. И это меня хотели отправить на пику.

– Ты что-то путаешь, – отвечает двойник. – Всё это происходило со мной, пока ты сидел у меня в голове и я даже не подозревал о твоём присутствии.

– Вот оно как, ты решил притвориться мной.

– Если кто здесь и притворяется, так это ты.

Майра кладёт нож на тумбочку и опускается на кровать рядом с нами. Этот разговор явно выйдет долгим.

– А где Хума? – спрашиваю.

– Кто это? – уточняет Майра.

– Моя летучая мышь, она ещё орёт так, что камни взрываются.

Большим пальцем Майра указывает на стол, на поверхности которого стоит перевёрнутое вверх дном деревянное ведро. Девушка накрыла мышку, чтобы она не сбежала и не смогла больше наорать на нас. А ещё дальше, на подоконнике, сидит коракс. Хищная птица рассматривает ведро и наверняка раздумывает, как бы его опрокинуть и сожрать моего друга.

– Не думала, что они могут путешествовать с человеком, – замечает Майра. – Обычно они улетают, как только услышат наше приближение. А слух у них – просто нечто.

Странно, как существо с чутким слухом может так громко кричать. Как Хума сама себя не оглушает. Неужели она во время крика каким-то образом отключает собственные уши?

– А теперь к делу, – продолжает девушка. – Ты, – указывает на двойника. – Рассказывай свою версию.

– О, это долгая история.

– Я никуда не тороплюсь, а вы – уж тем более.

– Однажды, – начинает двойник. – Я как обычно отправился пасти наших марли. Это было несколько лет назад...

Двойник рассказывает историю про жизнь в Дарграге, про его ежедневные обязанности, как он знал свою марли с самого рождения – они ровесники. Как он сильно её любит. Про то, как ей нравится, когда её чешут за ушком. Майра слушает его очень внимательно и не прерывает.

В этом преимущество двойника – он был в этом мире раньше меня и знает вещи, которые происходили до моего появления.

– И вот однажды, – говорит двойник. – Я отправился пасти марли как обычно, вместе подружками из соседних домов. Всё было как обычно, мы сидели, разговаривали, смеялись. Когда солнце в зените, мы с животными прячемся в тени и ждём, пока температура спадёт. Тут-то и случилось это...

Я пришёл в этот мир.

– Такое ощущение, будто кто-то ударил меня сзади камнем. Я упал на землю и некоторое время не мог подняться, голова кружилась. Физически я оказался невредим, но с тех пор кое-что изменилось. Я продолжал заниматься ежедневными делами, но периодически чувствовал что-то странное. Этим странным был он, – двойник указывает на меня. – Он сидел внутри моей головы.

– Ты заврался, – говорю.

– Твою версию я тоже выслушаю, – отвечает Майра. – А пока дай договорить ему.

Двойник продолжает свою историю, описывая всё, что со мной происходило, но при этом выставляет события так, будто это он управлял моим телом, а не сидел на задворках сознания, ожидая момента, чтобы вонзить нож в спину.

Слушаю эту речь и кажется, будто я нахожусь на заседании суда с Майрой в качестве верховного судьи. Фемида с завязанными глазами. До тех пор, пока мне не дадут слово – приходится молчать.

– Всё было хорошо, – продолжает двойник. – Я жил своей жизнью, делал то, что считал правильным. Пока он...

Двойник снова указывает на меня пальцем.

– Пока это существо, это чудовище, не начало мне вредить, отбирая моё тело и вызывая провалы в памяти.

Все свои грехи решил повесить на меня, ублюдок. Легко обвинять постороннего человека, если ты выглядишь в точности как он. Устанешь опровергать подобные обвинения.

– Всё завершилось в Гуменде, – продолжает. – Это чудовище вырвалось из меня и обрело физический облик. Я даже опомниться не успел, как это страшилище напало меня и мне пришлось сражаться с собственной копией. Я его одолел, но, видимо, каким-то образом он сумел выжить и снова двинулся за мной, чтобы испортить мою жизнь. Не знаю, чем я заслужил подобную участь.

Смотрю на Майру, а она ему сочувствует! Двойник так убедительно умеет врать, так филигранно добавляет в голос жалостливые нотки, что неосознанно начинаешь ставить себя на его место. Он даже запинается именно там, где нужно, профессионально давит на эмоции.

– Нет хуже воровства, чем похитить твоё собственное тело, – заканчивает двойник. – А после этого ещё и пытаться тебя убить.

– Это всё? – спрашивает Майра.

– Всё.

– Тогда послушаем тебя, – девушка поворачивается ко мне.

Нож в её руке покачивается из стороны в сторону. Несмотря на её нежелание убивать других людей, нисколько не сомневаюсь, что она может воткнуть его в горло любому из нас. Мне уже посчастливилось столкнуться с её стрелами. Целит она метко и рука у неё при этом не дрожит.

– Моя история в основе совпадает с его, – говорю. – Но с небольшими различиями. Все эти годы я жил преспокойно и даже не подозревал, что у меня в голове прячется кто-то посторонний.

Я намеренно пропустил ту часть, где прилетел из другого мира. Пусть я и придерживаюсь позиции кристальной честности с близкими людьми, но именно этот факт я не расскажу никому. Даже Майре, хотя считаю её родственной душой. Но и прямо врать я тоже не собираюсь – она не заслуживает наглой лжи. Просто пропущу этот участок.

– И этот... это... создание. Устроило мне провал в памяти, выбралось наружу и перерезало мне горло. Двойник похоронил меня в земле, но не учёл, что красная жемчужина вернётся ко мне точно так же, как прежде возвращалась бордовая. Я ожил. Если ты присмотришься к моим волосам, то сможешь увидеть там частички земли, которые я не успел вымыть.

– Вы говорите совершенно одинаково, – замечает Майра.

– Конечно, – отвечаю. – У нас один голос и одна история на двоих. Тебе самой придётся выяснить, кто же из нас – тот человек, которого ты знаешь, а кто им притворяется.

– Давайте подведём итог. Каждый из вас говорит, что последние годы вы жили и не подозревали, что внутри вашей головы находится кто-то ещё.

Двойник согласно кивает.

– Значит кто-то из вас двоих всё это время находился в голове у человека, которого я знаю. Следил его глазами, слушал его ушами. Но ничего не мог сделать. Лишь наблюдать.

– Не забудь, – говорю. – Что этот другой проснулся однажды среди ночи и пришёл к тебе. Воспользовался тем, что ты спутала второго с первым.

Как бы мерзко это ни звучало, но это так. Майра злобно переводит взгляд с одного из нас на другого.

– Один из вас – мой друг, – говорит. – А другой – мой враг.

– Верно, – подтверждает двойник.

– И я не могу определить кто вы на самом деле, задавая вопросы, на которые только я с другом знаем ответ. Что знает один из вас – знает и другой. Вроде, кто выиграл турнир по шашкам.

– Длехи выиграл, – говорю.

– Это был Трогс, – поправляет двойник. – Он лидировал, прежде чем Хуберт вогнал нож ему в голову.

– Но Длехи остался жив к концу турнира. Ему засчитывается техническая победа.

– Хватит, – прерывает нас Майра. – Давайте с самого начала.

Было бы намного проще, если бы мой двойник был чудищем, пришельцем из далёкого космоса. Приложи к нему спичку и он вспыхнет как новогодняя ёлка. Однако он состоит из той же плоти, что и я. Определить, кто из нас выдаёт себя за другого можно только опросом, присматриваясь к поведению и манере разговора.

К своему неудовольствию я понимаю, что подозрения Майры не падают на двойника. В её глазах мы пока совершенно идентичны и никакого подозрительного поведения она выделить не может.

Значит, нужно её подтолкнуть к нужным выводам.

– Майра, – говорю. – Один из нас не тот, за кого себя выдаёт. Как ты собираешься это выяснить?

– По вашему поведению.

– Кто бы ни был твоим врагом, – добавляет двойник. – Он будет притворяться твоим другом.

Как же я ненавижу эту скотину, но приходится держать себя в руках, поскольку злость будет играть против меня. Остаётся только одно – ненавидеть молча. Двойник выглядит спокойно и уверенно, но я знаю, что у него внутри тоже всё бурлит. Пройди между нами случайный человек и его разрежет на части от вражды, что пульсирует между нами невидимыми линиями.

Лишь одно радует – этот выродок связан. У нас есть сколько угодно времени, чтобы открыть его истинную личину. Я никуда не спешу.

– Майра, – говорю. – Задай себе вопрос, зачем каждый из нас пришёл сегодня в Гуменд?

– Один из вас... я не буду называть вас по имени, раз уж вы именуете себя одинаково. Одного я буду звать голый, а второго одетый.

– Кстати, насчёт этого, – встревает двойник. – Можно на меня хотя бы одеяло накинуть? Чувствую себя неуютно.

– Обойдёшься, – говорю.

– Так вот, – продолжает девушка, подкидывая в руке жёлтую жемчужину. – Если голый – мой друг. То он пришёл в Гуменд чтобы остаться здесь со мной. А одетый – чтобы разобраться с голым. Я звучу как идиотка.

– Нет, всё верно, – говорю. – Продолжай.

– Если же голый – мой враг... зачем он сюда вообще пришёл?

– Именно, – говорю.

Теперь мы оба смотрим на двойника. Майра пытается поставить себя на место двойника, но это пока у неё не получается. Без понимания всех ключевых моментов происходящего невозможно выстроить последовательность событий.

– Майра, – говорю. – Ты знала, что у Даров помимо обыкновенной силы есть... особенная, очень сильная? Красная, например, действует быстро и бесконечно, если преподнести духу жертву.

– Конечно, – отвечает девушка. – Я не только могу видеть глазами коракса, но и глазами вообще любого существа, если... пообещаю разрушить свой дом до основания. Странная плата, знаю, но могучий дух ненавидит людей и их поселения.

Разрушить собственный дом... совсем малая плата по сравнению с обещанием собственноручно отправить на тот свет близкого человека. Но и услуги сильно разняться. Получить свободу и собственное тело – гораздо, гораздо ценнее.

– Так вот. Особенная способность бордовой жемчужины заключалась в убийстве близкого человека. Кто бы из нас ею ни воспользовался, задолжал убийство старухе, которая её выдала. Старуха... так я называю могучего духа... Потому что она на самом деле старуха.

– Какая ещё старуха? – спрашивает двойник, притворяясь, что понятия не имеет, как работает бордовая жемчужна.

– Ты и сам знаешь, – отвечаю. – Неуклюжая попытка взвалить вину на меня.

– То есть один из вас хочет убить меня? – спрашивает Майра.

– Никто из нас не хочет. Но одному из нас это необходимо сделать.

– Погодите...

Глаза девушки расширяются. Она поворачивается к голому двойнику и смотрит на него со смеюсь удивления и злости.

– Ты хотел убить меня? – спрашивает. – Ты пришёл к моему дому, наврал о том, что хочешь остаться жить со мной, хотя прежний Гарн не проявлял такого желания. И всё ради того, чтобы напоследок затащить меня в постель?

– Это не я, – взвизгивает двойник. – Это я – настоящий Гарн.

– Ты врёшь. Как бы грустно это ни звучало, но Гарн, которого я знала, никогда бы не остался здесь.

Знал же, что Майра всё поймёт. Гляжу на её свирепеющее лицо и тепло разливается по всему телу. И чтобы добить моего двойника, завершаю решение верховного суда финальным аккордом.

– И в смертной схватке с целым морем бед, – провозглашаю. – Покончить с ними? Умереть? Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь... Сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу. Это ли не цель желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть... и видеть сны. Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят. Вот в чём разгадка. Вот что удлиняет несчастьям нашим жизнь на столько лет...

Никто в этом мире не знает стихов и никто не притворится мной, пока со мной багаж поэзии на все случаи жизни. Обычно я читаю их захмелев, но в этом случае они подходят как нельзя к месту и звучат как похоронный гимн для моего врага.

Стихи возрастом в несколько веков, один только перевод которых был произведён ещё до моего рождения. Могучий удар сквозь года.

Если прежде Майра сомневалась, правильное ли она сделала заключение, то сейчас все сомнения отпали. Перед девушкой сижу я, который пришёл её спасти. И мой двойник, которому вздумалось сначала удовлетворить желания плоти, а затем совершить тягчайшее из преступлений.

– Тебе конец, – говорит Майра. – К сожалению, я не старейшина деревни и не могу отправлять людей на пику по своему желанию, но сейчас я схожу за своим дядей и мы быстро найдём для тебя одну.

Девушка выходит из дома, а я остаюсь наедине с двойником.

Маски сброшены.

Мы снова – два человека, ненавидящие друг друга больше всего на свете.

– Доволен? – спрашивает сквозь сжатые зубы. – Сначала забрал моё тело, а теперь и это стремишься уничтожить.

– Если ты хотел решить дело миром, – говорю. – То у тебя были все шансы сделать это в Гуменде. Но ты выбрал дорогу насилия, так что не удивляйся, что она свернула под неожиданным углом.

– Ты хоть знаешь, каково это? Годами сидеть в своём собственном теле и не иметь возможности двигаться? Следить, как кто-то живёт вместо тебя, пока ты наблюдаешь за всем со стороны?

– Не знаю, но я в этом не виноват.

– А кто виноват?

– Понятия не имею! – кричу. – Хочешь кого-то обвинить? Обвини существо, что меня сюда закинуло! Идиот, тупица. Винишь стрелу, засевшую в теле и отказываешься замечать стрелка, что её выпустил. Вот в чём твоя проблема. На всём свете не сыщешь такого кретина!

В ярости двойник начинает дёргаться на стуле, прыгает на ножках, я поступаю также. Если мне удастся сломать стул раньше, чем вернётся Майра, этого урода на пику поместят по частям.

Затем происходит и вовсе странное: тело двойника начинает искривляться, конечности изгибаются под странным углом, а кожа покрывается шерстью. За несколько мгновений он превращается в большого четырёхглазого волка, по прежнему привязанного к стулу.

– Майра! – кричу.

Оскаленная пасть с острыми зубами впивается в верёвки, что сковывают мохнатые лапы. Майра привязала нас к стульям, забыв забрать жемчужины: я чувствую чёрную у себя в кулаке. Если этот ублюдок разорвёт путы и приблизится, я высосу все его годы до последнего и плевать на цену, которую придётся заплатить.

– Майра! – кричу. – Он вырывается!

Одна лапа уже на свободе, вторая в процессе.

Вокруг раздаётся шум, люди выбегают из соседних домов. Уже поздний вечер: многие в трусах, женщины в простых накидках. Выглядят как привидения, выплывающие из своих укрытий.

Прыгаю, падаю на пол, больно ударяюсь предплечьем, но продолжаю извиваться, стараясь оказаться на свободе. Крепко же она нас связала.

Волк разгрызает путы, встаёт на четыре лапы и смотрит в мою сторону. Он тоже знает, что у меня в руках чёрная жемчужина, поэтому боится атаковать. В нашей с ним схватке не будет победителя – лишь два проигравших

С рыком он выпрыгивает в окно и исчезает вне поля зрения.

Кажется, я знаю куда он направится дальше.

В Дарграг. Ему не удалось убить Майру, но старуха Чеактайс ждёт свою плату и двойник непременно её предоставит.

Глава 13

Катаюсь по полу в попытках снять верёвки. Ничего не получается.

Майра появляется через минуту после исчезновения двойника. Она переводит взгляд с меня, брыкающегося на боку, на пустой стул неподалёку. Разгрызенные верёвки лежат в стороне.

– Что случилось? – спрашивает.

– Двойник рванул к Дарграгу и мне нужно как можно скорее вернуться домой, пока он не отправил к старухе кого-то из моих друзей.

В нерешительности девушка берёт нож со стола, подходит ко мне, но освобождать не спешит. Я её не прерываю и не подгоняю. Я уже доказал, что я – это я. Наконец, её нож поддевает конец и она принимается распутывать многочисленные узлы на руках и ногах.

Мне нужно что-то сказать, как-то поддержать девушку, но я не нахожу правильных слов. Ей нужно самой обдумать всё услышанное. Слишком много информации за один раз, чтобы проглотить такой большой кусок новостей. Сейчас она может относиться ко мне с подозрением: не каждый день у твоего друга и любовника оказывается злобная копия.

Может, она даже в чём-то меня винит.

Но всё пройдёт.

– Майра, – говорю. – Двойник не врал, когда говорил, что хочет быть вместе с тобой. Я видел, как ты обрадовалась.

– Да уж, – с мрачной усмешкой отвечает девушка. – Обрадовалась – слабо сказано.

– Это и мои мысли тоже. Я бы очень хотел, но не могу.

Поднимаюсь на ноги, притягиваю её и прижимаю рыжую голову к своему плечу. Мы стоим обнявшись, пока окружающие люди смотрят на нас с интересом. Краем глаза вижу нескольких человек, приближающихся с копьями и в кожаной броне.

Понятия не имею, когда в следующий раз увижу Майру.

Поднимаю её лицо за подбородок и совершаю короткий поцелуй в губы. Момент расставания на неизвестный срок. Возможно, навсегда. Она не присоединится ко мне, поскольку не хочет воевать и быть рядом с человеком, который может умереть от меча в любой момент.

Расстаёмся.

Надеюсь, что ещё увидимся.

– Пока, Майра, – говорю.

Протягивает жёлтую жемчужину с грустным видом, забираю Хуму. Вылезаю через окно, в котором скрылся двойник. Ухожу от девушки, которую люблю больше всего на свете. Ком стоит в горле, на глаза наворачиваются слёзы. Но я ухожу.

И не собираюсь возвращаться.

Глава 14

Бреду по тропинке прочь из Гуменда.

Домой.

Я бы пробежался, на боюсь, что в сгущающейся тьме споткнусь и расшибу себе голову. На земле многочисленные следы волчьих лап: двойник использовал серую жемчужину, чтобы превратиться в зверя и теперь мчит к Дарграгу на всех порах. Понятия не имею, как мне его догнать, но останавливаться не собираюсь.

– Убирайся! – кричит Хума на плече. – Убирайся!

Снова нервничает – она чувствует, когда я в смятении. А когда Хума нервничает, окружающим может внезапно стать очень неприятно.

– Успокойся, – отвечаю. – Тебе нечего переживать.

Летучая мышь понятия не имеет, к чему эта суматоха. С её точки зрения – люди странные существа. Зачем куда-то спешить, сломя голову, если в любой момент можно поесть жуков и стать счастливым.

Да, люди действительно странные существа.

Постоянно ищут новые трудности, чтобы героически их преодолевать.

Жаль, что еда не решает все мои проблемы, приходится двигаться вперёд в надежде догнать врага. По крайне мере я больше его не боюсь: сейчас преимущество на моей стороне, я в любой момент могу замедлить время и познакомить его голову с молотком, пусть только попадётся.

Как же я устал. Последние дни я весь на нервах, весь в напряжении. Мечтаю лишь о том, как разберусь с двойником и вернусь к спокойной, размеренной жизни.

Неприятно бегать туда-сюда, цепляя змею за хвост и надеяться, что она не укусит.

Вскоре солнце полностью скрывается и я остаюсь в ночи, совершенно лишённый возможности двигаться дальше. Сначала мне кажется, что я смогу идти дальше, ориентируясь по звёздам, однако целый час такого передвижения можно компенсировать одной минутой быстрой ходьбы при свете.

Сажусь на землю в бессильном ожидании. Придётся спать и набираться сил, хотя спать совсем не хочется.

– Хума, – говорю. – Ты хоть что-нибудь видишь?

– Ты заврался, – отвечает летучая мышь моим голосом.

Она жмётся ко мне, утыкает морду в штанину.

– Что ты за летучая мышь такая, если не можешь ориентироваться в темноте?

Это в моём родном мире летучие мыши – ночные создания. Хума же, наоборот, предпочитает бодрствовать днём, прямо как люди. Лежим на голой траве очень близко друг к другу. Я считаю её своим питомцем, она считает меня своим. Два питомца и два хозяина.

Сон не приходит.

Как тут заснёшь, когда твоя злобная копия двигается к твоему дому с непонятными намерениями.

Гляжу в ночное небо. Сомневаюсь, что двойник видит в темноте, даже превращённый в волка, поэтому сейчас он должен находиться где-то там, среди гор, спит на траве и ждёт утра. Это означает, что пока ночь длится, ничего плохого не произойдёт. Наш конфликт поставлен на паузу.

– Спи, Хума, – говорю. – Набирайся сил.

Однако, летучая мышь уже спит.

Когда в мире не существует нормальных источников света, день и ночь – два параллельных измерения, никак друг с другом не связанных. То, что происходит ночью, никак не затрагивает день. То, что происходит днём, приостанавливается на ночь.

Тихие шаги в окружающей тьме. Шелест песка и сминаемой травы.

– Кто здесь? – спрашиваю.

Никакого ответа. Даже прислушиваться не нужно: шаги очень отчётливые и громкие. Это либо человек, либо кто-то двуногий. Он даже не прячется – знает, что я ничего не вижу, поэтому ходит вокруг, издевается.

Шух, шух, шух...

– Хума, – говорю. – Просыпайся.

Достаю нож и молоток. Поворачиваюсь к звуку шагов, готовый отразить возможное нападение. В окружающей тьме я не отличил бы человека от кенгуру, вставшего на задние лапы. Приходится полностью полагаться на слух.

Что-то щёлкает меня по груди, отскакиваю, укатываюсь и снова поднимаюсь на ноги. Кто или что бы ни находилось рядом со мной, это существо превосходно видит в ночи, поэтому я представляю для него лёгкую цель. Недавно я называл жёлтую жемчужину Даром, которому невозможно противостоять. Оказывается, меня повалит на обе лопатки любая кошка, достаточно дождаться времени, когда я ничего не буду видеть.

– Кто здесь? – спрашиваю.

Сдавленный смех.

Точно человек.

– Я вооружён.

Бессмысленная фраза. Человек, который видит в темноте, прекрасно знает, что я держу в руках. И знает, что я этим оружием ничего не смогу сделать, пока он держится на расстоянии.

– Не знаю, что ты задумал, – говорю. – Но у меня есть для тебя пара сюрпризов и они тебе очень не понравятся.

– Ты такой забавный, – отвечает знакомый голос.

Девушка в чёрном платье. Слегка расслабляюсь, опускаю оружие, но не полностью.

– Опять ты, – говорю. – Почему ты меня преследуешь?

– Тебе только кажется, на самом деле это ты меня преследуешь.

Наши разговоры с каждым разом становятся всё более бессмысленными. По всей видимости, в этом мире сильно не хватает психиатрической лечебницы. Срочно зовите доктора, у нас тут перелом логики в тяжёлой форме.

– Кто ты такая? – спрашиваю. – И что тебе от меня надо?

– Я принесла подарок.

Что-то касается моего предплечья и я инстинктивно беру протянутый предмет... факел, и огниво к нему впридачу. То, что мне сейчас необходимо. Высекаю искру, зажигаю свет и вижу знакомое лицо, на котором пляшут языки пламени. Девушка улыбается, очень открыто и дружелюбно. Глядя на неё, трудно сказать, будто она что-то замышляет, но я не из тех людей, кто верит честному лицу. Для начала мне нужно увидеть пустые руки.

Убедиться в отсутствии кинжала.

– Прости, что напугала, – говорит. – Ты был такой смешной в темноте с широко раскрытыми глазами, такой беззащитный. Я не сдержалась.

– Ты видишь в ночи? – спрашиваю.

– Я вообще много чего умею.

С этими словами она исчезает, распадаясь на сотню чёрных лепестков. После чего мягкие руки опускаются мне на плечи, она стоит позади.

– Не делай так, – говорю. – Я могу случайно тебе навредить. Или не случайно.

– Ух, какой опасный зверь!

Смеётся.

– Я устал от всего этого балагана. Назови своё имя и причину визита, или сразу уходи. Я не собираюсь играть в игры, правил которых не понимаю.

– Аэлиция Юлари Линнет Вилен Ямисса дин Бертолл, – произносит ехидно. – И если ты не сможешь его повторить, то я сочту это личным оскорблением.

– Это твоё настоящее имя? – спрашиваю. – Или ты его только что выдумала?

– Ты такой забавный. Зови меня просто Аэлиция, но я настаиваю, чтобы ты запомнил моё имя целиком.

– Значит так, Аэлиция, не знаю, какие нормы поведения в месте, откуда ты явилась, но у нас тут не рады странным людям. Если ты считаешь, что у нас с тобой нормальный разговор, то ты глубоко, глубоко ошибаешься. Правильный диалог строится на базисе, где каждый человек понимает позицию собеседника, чтобы общение шло в правильном русле, а не болталось из стороны в сторону.

Моя речь лишь веселит девушку. Она отходит в сторону и отламывает несколько сухих веток с поваленного дерева. Каждое её движение – отточенная грация, будто она находится на глазах у сотен людей. Манеры человека, привыкшего всё делать изящно и гордо.

Не знаю, как ей это удаётся, но она перемещается по земле в туфлях, предназначенных исключительно для торжественного бала. Отламывает ветки с дерева и при этом выглядит величественно, точно водружает корону на голову короля.

Складывает между нами небольшую горку и предлагает мне её подпалить.

– Прости, что я являюсь к тебе вот так, случайно и не надолго, у меня совсем мало свободного времени, – говорит.

– Можно быть с тобой честным? – спрашиваю.

Вопрос, который обычно задают, прежде чем произнести грубость.

– Конечно.

– Я тебя не знаю и совсем не жду твоего появления. Извини, но мне плевать, я бы обошёлся без этих встреч.

– Но я же принесла факел, – замечает с усмешкой.

– Спасибо, – говорю. – Он мне очень пригодится, чтобы преследовать человека, с которым я хочу разобраться.

– Не спеши уходить, Гарн, посиди со мной у костра. Ты всё равно не догонишь своего двойника.

Откуда она всё знает? Шпионит за мной?

Девушка опускается на голую землю, боком к огню. Её платье такое тесное, что даже на стуле будет сидеть некомфортно, а уж на траве и подавно. Однако её это нисколько не беспокоит. Похоже, она всю жизнь в неуютных одеяниях.

– Кто я такая? – спрашивает. – Я – та, кто тебе помогает. Вот и всё, что тебе нужно знать.

– Мне этого мало, – говорю.

– Но это всё, что я могу сказать.

– В таком случае я отказываюсь. Я не собираюсь принимать помощь от человека, чьих целей не понимаю.

Некоторое время мы сидим в молчании, по разные стороны от костра. Кем бы ни была эта Аэлиция ван дер что-то там, сейчас она выглядит умиротворённой и лишённой каких-либо злых замыслов. Смотрю на её лицо и пытаюсь понять, зачем она вообще ко мне является.

– Тебе нравится огонь? – спрашивает. – Настоящая первобытная сила. Нет ничего проще и при этом разрушительнее. Иногда я забываю, насколько он красив.

Тянет бледные руки к костру. Сразу видно человека, давно не бывавшего в дикой природе. Она восторгается вещами, которые давно вошли в обиход простого человека. Откуда же она пришла?

– Аэлиция, – говорю. – Где твой дом?

– Не могу тебе сказать, – отвечает.

– Кто твоя семья?

– Тоже не могу сказать.

– А что ты вообще можешь мне сказать?

– Тебе не нужно знать обо мне ничего, – отвечает девушка. – Только то, что я на твоей стороне.

– Я сам могу решить, что мне нужно знать, а что нет. В данный момент я говорю, что мне нужно разобраться в твоих намерениях, раз уж ты по какой-то причине крутишься вокруг. И если я в какой-то момент пойму, что ты хочешь мне навредить...

Понятия не имею, что ей от меня надо. Не может такого быть, чтобы случайный человек совершенно внезапно начал постоянно вторгаться в мою жизнь без какой-либо цели. Она чего-то хочет. И чем быстрее я пойму, чего именно, тем быстрее возьму ситуацию под контроль.

Знание – лучший из инструментов контроля.

Без него я чувствую себя беспомощным.

– Аэлиция, – говорю. – Ты испачкала своё платье.

– Ничего страшного, я не надеваю одно и то же дважды.

Вот и частичка информации: оказывается, у неё целый гардероб с одеждой. Свяжи это с величественными манерами и я уже вижу её в окружении многочисленных слуг и портных в каком-нибудь шикарном, сверкающем дворце.

Пусть приходит и несёт чепуху, которая ей так нравится. Я выужу у неё информацию об окружающем мире по крупицам и соберу их в одну огромную картину. Здешние люди ещё не встречали такого терпеливого рыбака.

– Так зачем ты пришла сегодня? – спрашиваю. – Раз уж ты такая занятая дама.

– Хотела сказать тебе, что не всё в этом мире нам подвластно. Иногда стоит принимать события происходящими сами по себе.

– В следующий раз, – говорю. – Принеси мне тетрадочку и ручку. Буду записывать твои изречения, а затем, в старости, напишу книгу по философии.

– Просто запомни мои слова. Они тебе помогут.

Качаю головой. По какой-то причине я ей верю. Она сказала, что я не смогу догнать двойника даже с факелом и я остался здесь. Есть в её голосе уверенность, которая передаётся вместе со словами.

– Мы с тобой подружимся, – говорит Аэлиция, полностью уверенная в своих словах.

– Это вряд ли, – отвечаю.

– Спорим?

Усмехается, а затем исчезает. Оставляет меня наедине с костром и мирно спящей Хумой. Спасибо за огонь.

Глава 15

Крохотная лапка трясёт меня за руку.

Открываю глаза и вижу миленькую мордочку летучей мыши, глядящей мне в лицо. Такое вежливое и аккуратное вторжение: Хума, кажется, чувствует свою вину за то, что будит меня. Если она понимает, что люди любят поспать подольше, то она умнее, чем я думал изначально.

Солнце ещё где-то за горами, но передвигаться уже можно. Какой у меня умный будильник. Смарт. Синхронизируется напрямую с космосом.

– Кушать подано, – говорит.

Кажется, теперь это наш постоянный ритуал. Проснулся – накорми мышь, а затем занимайся своими делами.

– Мы это уже проходили, – говорю. – У тебя достаточно сил, чтобы охотиться самой.

Чтобы закрепить мои слова, стоило бы дать ей время на поиск жуков, однако у нас совсем его нет. Нахожу парочку покрупнее и бросаю Хуме. С довольным видом она их сначала оглушает, а затем перемалывает крохотными белыми зубками. Настоящая машина по поглощению ползущей живности.

Подхватываю Хуму на руки и бегу трусцой в сторону Дарграга. У меня впереди целый марафон и нужно точно рассчитать силы, чтобы прибыть на место как можно быстрее и не быть при этом изнеможённым до смерти.

Сколько я уже не ел? Взял с собой припасов, но только и делал, что прикладывался к бурдюку. Мясо смог только покусать – аппетита совсем нет. Приходится держать его в руке и насильно заставлять себя откусывать, пережёвывать и проглатывать.

Бегу вперёд.

Стараюсь не думать о дурном.

Много часов пути. Начинаю уставать – замедляю темп, чувствую появившуюся энергию – ускоряюсь. Скорость рассчитана верно: я передвигаюсь достаточно быстро, но при этом не запыхался и не хочется выплюнуть лёгкие. Вокруг меня проносятся скалы, большие и малые.

В какой-то момент слышу доносящийся визг. Падаю на землю, притворяясь мёртвым, прижимаю Хуму к груди. Лежу так некоторое время, пока визг не исчезает вдали. Последнее, что мне сейчас нужно, чтобы гигантская птица схватила меня за плечи и отнесла к своим птенцам, каждый из которых больше меня.

Поднимаюсь, бегу дальше.

– Успокойся, – говорит Хума моим голосом.

Летучей мыши не нравится спешка – ей хорошо здесь и сейчас.

– Представь, – говорю. – Что мы бежим к огромному жуку.

Не удивлюсь, если где-то в мире такие существуют. В моём мире существа с внешним скелетом не могут вырастать до больших размеров: сила тяжести давит на органы, кислорода не хватает. Но здесь есть свои собственные законы, позволяющие существовать таким видам, которые были бы невозможны в других местах.

– Представь, – говорю. – Жука размером с целый дом. Как долго ты могла бы его есть?

Для Хумы он должен представляться аналогом человеческого дома из шоколада. Бегу вперёд, предаваясь гастрономическим мечтам.

Половина дороги пройдена. Бегу, совершенно расслабленный, как тут... четырёхглазый волк, мчащийся на запад с такой скоростью, что я мгновенно почувствовал себя черепахой, что еле тащится вперёд и скребёт брюхом по земле.

Мой двойник собственной персоной.

Замедляю время. Краски исчезают с окружающего мира, всё становится чёрно-белым, даже мои собственные руки. Я словно переношусь в кинофильм тех времён, когда они только зарождались.

– Вот ты и попался, ублюдок, – говорю.

– Кто здесь? – выкрикивает Хума голосом Хоба.

С удивлением смотрю на мышь, сидящую на плече. Она смотрит на меня. Оказывается, жемчужина даёт возможность перемещаться не только человеку, но и всему достаточно мелкому, что находится рядом с ним. Одежда не рвётся от моих движений, предметы не крошатся под пальцами. И Хума сохраняет свой разум даже в замедленном мире.

Приятно.

До двойника метров сто. Замер в прыжке, не касаясь земли ни одной из лап.

Бегу вперёд, выхватывая по пути нож и молоток. Час расплаты, бумеранг насилия, запущенный им в Гуменде, возвращается назад, чтобы больно ударить по носу. Никто не ожидает мести, когда причиняет зло. Собственные поступки всегда кажутся безнаказанными, пока не столкнёшься с последствиями.

Двойнику предстоит выяснить это на собственной шкуре.

Мчусь со всех ног к парящему над землёй волчьему телу. Чувствую, как ресурс жемчужины заканчивается, испаряется с каждым шагом. Но мне это и не нужно, я прикончу мерзавца и без её помощи. Время возобновляет свой ход, когда я уже близко, поэтому у врага не остаётся времени, чтобы среагировать.

– Не ожидал?! – кричу.

Волчья голова поворачивается в мою сторону, испуганная, удивлённая. Ещё секунду и он ускользнёт, пробежит мимо и я никогда его не догоню...

Ударяю в него всем своим телом, мы катимся по земле, в обнимку. Двое влюблённых, которые больше всего на свете хотят выпотрошить друг друга. Шерсть летит во все стороны, попадает в глаза, отплёвываюсь, но продолжаю сжимать горло моего противника.

Нож утерян во время падения, теперь у меня лишь молоток. Но это не важно, я обошёлся бы даже без него: всё что мне нужно – зубы и кулаки.

– Убирайся! – раздаётся позади.

Хума пищит на земле, она снова паникует, но пока сдерживается, чтобы не заорать. Хватит с нас оглушительных криков, хватит вмешательства третьих сторон. Пора нам с двойником разобраться один на один.

Два человека с одинаковыми телами, претендующие на одно место в этом мире. Какая дуэль может быть честнее?

Один на один, сила против силы, воля против воли. Нет ставки выше, нет игры опаснее. Жизнь против жизни.

– Сдохни! – кричу.

Моя слюна брызжет в лицо ублюдку.

Во время падения я оказался сверху и теперь могу бить сколько захочу, а он не сможет сдвинуться с места.

Теперь он снова выглядит как человек: может, потерял концентрацию и выпал из волчьей формы, или посчитал её бесполезной, это не важно. Единственное, что имеет значение – молоток, который я держу в руках. Оружие смерти. С размаха опускаю его вниз, целя точно в лоб противника. Предвкушаю хруст, с которым наконечник погрузится в лицевые кости.

Двойник поднимает руку и блокирует мой удар предплечьем, а затем вцепляется в рукоятку и мы боремся за обладание оружием, но силы не равны: его кисть по-прежнему сломана и что бы он сейчас ни предпринимал, он уже обречён. Невозможно победить человека, в точности повторяющего тебя самого, но при этом имеющего обе руки.

По всей видимости, в форме волка его лапы меняют форму и он может спокойно бегать, но возвращаясь в образ человека – теряет возможность пользоваться одной конечностью.

Никаких шансов, ни единого. Труп, пока ещё усердно цепляющийся за жизнь.

– Падаль, – шипит двойник сквозь стиснутые зубы.

– Тебе конец, – отвечаю.

Взаимная ненависть.

Марли должна была растоптать его несколько лет назад, когда он лежал на песке. Что ж, я доделаю её работу.

Сдавливаю ему горло, а молотком выцеливаю брешь в обороне. Здоровой рукой двойник отталкивает меня от себя, ослабляя давление на горло, а повреждённую выставляет на линию удара, чтобы я не размозжил ему голову. Защитная поза без возможности ответить.

Снова и снова наношу удары, все они блокируются предплечьем, некоторые попадают по руке, всё больше ломая ему кости. Я не садист, мне не причиняет удовольствие смотреть на страдания других живых существ. Но я не идиот, чтобы жалеть тех, кто не пожалел бы меня.

– Чувствуешь? – спрашиваю. – Дуновение смерти.

Бью его молотком и удар вскользь проходит по голове.

Не может не чувствовать. Неприятно осознавать себя проигравшей стороной, знаю по себе.

На моей стороне здоровая рука, на моей стороне гравитация. Я могу душить его не прикладывая особых усилий, а ему приходится напрягать всё тело, чтобы всего лишь удержать меня на месте. В безумных глазах двойника застыл ужас.

Понимает, что это последние минуты его жизни. Вот-вот его существование прекратится. Не будет никаких шансов, в темноте не появится табличка «Вы проиграли, попробуйте снова». Это будет конец: окончательный и бесповоротный.

– Зря ты это начал, – говорю.

Наношу новый удар, не причиняющий ему особого вреда, но мне нравится, как он вздрагивает каждый раз.

– Но поворачивать назад уже поздно.

Силы его стремительно покидают, если я не проломлю ему голову, то он просто-напросто задохнётся. Так глупо и так бесславно.

В отчаянной попытке двойник снова превращается в волка: лапы искривляются, морда вытягивается, шерсть вырастает по всему телу. Это должно было ошеломить меня, выбить из колеи, но эффект получается ровно противоположным: ему теперь нечем блокировать удары и нечем отталкивать меня от себя. Абсолютно беззащитная цель.

– Ну и тупица же ты, – говорю.

Смотрю в волчьи глаза. Он не скалится, лишь паникует и отчаянно пытается найти хоть какой-то выход. Но выхода нет.

Заношу руку для удара и в этот момент, как гром среди ясного неба:

«Иногда усилий человека бывает недостаточно. Каким бы могучим он ни был».

Слова Аэлиции, когда она встретила меня по дороге в Гуменд. Я ещё подумал, что это звучит как бред. Она знала, что это случится, в точности предсказала этот момент.

«Ты идёшь вершить месть, – так она сказала. – Когда ты занесёшь руку и готов будешь ударить, вспомни мои слова».

И я вспомнил.

Что это вообще может означать?

Волк выгибается всем телом. Я снова заношу руку для удара, но момент упущен, двойник сталкивает меня с себя и пока я пытаюсь подняться на ноги, он переворачивается и бежит на запад. Прочь от Дарграга, прочь от меня и прочь от моей жизни.

Некоторое время бегу следом, но как я могу состязаться с существом, которое двигается подобно автомобилю на автостраде.

– Сука! – кричу так громко, что окружающие горы отвечают мне моими же словами.

Мгновение мести испорчено. И кем? Девушкой, которая в точности знала, где мы окажемся с двойником и по какой-то причине захотела его спасти. Знал же, что ничего хорошего она не принесёт.

– Долбаный идиот, – шепчу себе под нос.

Замешкался!

Одного короткого мгновения хватило, чтобы двойник сбежал. Я готов был раздробить его тупую морду, мог опустить молоток в любой момент и оборвать нить, что связывает человека с этим миром. Отправить его в бесконечную бездну и навсегда забыть об этой проблеме.

Но я приостановился. Не по своей вине: у меня не дрожала рука, не было угрызений совести. Всего лишь дурацкая мысль, пришедшая на ум.

И этого хватило.

Волчий зад давно скрылся вдали, а я до сих пор хожу из стороны в сторону и не могу успокоиться. Сердце стучит, в голове пульсирует. Чувствую себя человеком, который проехал полмира ради грандиозного шоу, а потом оказалось, что я перепутал часовые пояса и появился уже после закрытия.

Давно не чувствовал себя таким неудовлетворённым.

– Эй! – кричу. – Ты слышишь меня?

Если она умеет появляться в любой случайный момент, будто заранее знает, где я нахожусь. Возможно, может и услышать.

– Немедленно покажись! Прямо сейчас!

Иначе я за себя не ручаюсь.

Конечно же никто мне не ответил и никто не появился из воздуха, чтобы ответить на все мои вопросы. Я стою один посреди хребта и понятия не имею, как всё это случилось. Как Аэлиция узнала, что я настигну двойника и буду стоять над ним, занеся руку для удара. И как она могла узнать, что её слова так прочно засядут в моём мозгу, что появятся в ненужный момент и позволят двойнику сбежать.

«Усилий человека бывает недостаточно...»

Их вполне может хватить, если никто не будет мешать.

– Пойдём, Хума, – говорю. – Пора возвращаться домой.

Иду к Дарграгу и постепенно прихожу в себя. Мысли уже не застилает ярость и со временем возвращается способность логически мыслить. Если подумать, я не хотел убивать двойника только ради убийства – я не кровожадный человек. Я лишь хотел устранить угрозу в его лице, поэтому убедил себя, что месть необходима. Если же он убежит на запад, и я никогда его не увижу, то данное решение конфликта тоже меня устраивает.

А выглядел изначальный Гарн именно так.

Испуганный, загнанный, пытающийся скрыться как можно дальше от родной деревни.

– Хума, – говорю. – Ты когда-нибудь видел таких быстрых сухопутных животных?

– Сука, – отвечает.

Похоже, она будет у меня подхватывать все плохие слова, которые я использую. Это не удивительно. В подобные грубости я вкладываю больше всего эмоций.

– Если двойник с серой жемчужиной умеет так быстро бегать, то за то время, пока я шёл из Гуменда к месту нашей схватки, он успел сходить в Дарграг, отобедать там, помыться, причесаться и двинуться в обратную дорогу...

Останавливаюсь как вкопанный. Какой же я идиот, если эта мысль только сейчас пришла мне в голову. Своими же глазами видел его скорость.

Если он настолько сильно от меня оторвался и успел побывать в Дарграге, то наверняка у него было время отплатить старухе Чеактайс. И это значит две вещи: двойник убил кого-то из моих близких, и он никогда больше не вернётся в Дарграг.

Надеюсь, что я ошибаюсь.

Возвращаюсь в родную деревню с нарастающим чувством беспокойства. Чем ближе я подхожу, тем меньше хочу оказаться внутри и услышать плохие новости. Кто это? Кого из близких людей убил двойник, чтобы спасти свою шкуру?

Хоба, что вечно смотрит на тебя так, будто ты что-то скрываешь?

Браса, добрейшего из людей несмотря на внушительный внешний вид.

Или одного из братьев?

Во всей деревне наберётся уйма людей, которых прежний Гарн мог считать счесть подходящим. Такое ощущение, что я играю в ужасающую рулетку, где на каждой клеточке стоит не номер, а имя. Чем ближе я подхожу к деревне, тем медленнее крутится шарик по барабану.

– Хума, – говорю. – Я переживаю.

– Тише, – отвечает летучая мышь.

Хребет заканчивается, выхожу на его край и вижу Дарграг, раскинувшийся внизу. Шарик прыгает по клеткам, перескакивая из одной в другую, ищет место, где же ему остановиться. Меня встречают двое дозорных с арбалетами, направленными мне в грудь. Похоже, уже все знают, что Гарнов теперь двое и только один из них нормальный.

– Это я, – говорю. – Успокойтесь.

– На нём другая одежда, – замечает Тхег.

– Он мог переодеться, – возражает Геффрой.

Эти двое всегда стоят в дозоре только парой. С тех пор, как оба стали вдовцами, превратились в лучших друзей.

– Если не верите мне, – говорю. – Можете связать.

Несколько секунд дозорные целятся в меня, после чего Тхег убирает арбалет.

– Это наш, – говорит.

Меня пропускают в деревню, и я иду по тропинке между дворами в сторону своего дома. Изначально мне казалось, что окружающие будут смотреть на меня с осуждением и подозрением, но вокруг лишь сочувствующие взгляды.

Внутри у меня всё сжалось.

Кто-то из наших умер. Убит жалким, испуганным человеком, в точности похожим на меня.

У дома меня встречает Вардис. Останавливаюсь напротив, смотрю на него, он смотрит на меня. Мне не нужно доказывать ему, что я – это я. Всё понятно без слов.

– Кто? – спрашиваю.

Какое бы имя ни произнёс брат, оно обязательно больно по мне ударит.

– Г..., – отвечает брат.

Сначала я не понимаю, что он сказал, а затем до меня доходит. Грисель, девушка, живущая по соседству. Именно она первой встретила меня в этом мире. Она была детской любовью изначального Гарна. Она всё это время смотрела на меня влюблёнными глазами, а я не отвечал ей взаимностью, поскольку считаю всех окружающих братьями и сёстрами.

А как она обрадовалась, когда в деревню вернулся прежний Гарн и решил возобновить с ней отношения...

Теперь она лежит, бледная и холодная, на кровати в собственном доме, пока десятки жителей скапливаются вокруг её родителей, чтобы поддержать и утешить.

– Твой двойник пришёл в деревню утром, – произносит Вардис. – К этому моменту уже половина деревни знала, что вас теперь двое и одному из вас нельзя доверять. Этот тип направился прямо к дому Грисель, позвал её на улицу, после чего воткнул ей нож в сердце. Мы даже отреагировать не успели.

– Потом он убежал? – спрашиваю.

– Превратился в волка и умчался прочь.

Подонок, выродок, я убью его на месте, если встречу. Но что-то мне подсказывает, что я никогда его больше не увижу. Двойник ушёл на запад искать новую жизнь. Туда, откуда пришла Эндарс. Где живёт Аэлиция. И вообще весь остальной мир.

Глава 16

Три сотни человек сидят на стадионе, но в этот раз ни у кого нет ни оружия, ни брони.

– Ребята, – говорю. – Вы, должно быть, гадаете, почему я сегодня вас здесь собрал и велел прийти без амуниции.

Три сотни пар глаз смотрят на меня с интересом. Утром я уведомил соплеменников, что сегодня у нас состоится необычное занятие и приносить с собой нужно только небольшие деревянные палочки, которыми удобно будет рисовать на земле.

– Я посчитал, что мы отменим сегодня военную подготовку, чтобы почтить память тех, кто больше не с нами. Сегодня мы не будем сражаться, оттачивать боевые приёмы, работать над защитой. Вместо этого мы будем укреплять наш ум.

Дарграговцы сидят на земле и понятия не имеют, к чему я веду.

– Сейчас вы задаёте себе вопрос, что же это за занятия, которые укрепляют ум? И зачем они вообще нужны? Я не буду расписывать всех достоинств, которые они могут принести, но прошу, чтобы вы полностью мне доверились и отдались новым упражнениям целиком.

– Хорош уже скорпиона за яйца тянуть, – выкрикивает Вардис. – Чего удумал?

– Ты, как всегда, сразу к делу, – вздыхаю. – Ладно, наши с вами занятия для ума начинаются с очень простого. Повторяйте за мной. А-а-а-а-а.

Толпа на поле сидит молча и пока не понимает, что от них требуют.

– Смелее, – говорю. – Тут нет никакого подвоха или скрытого смысла. Просто откройте рот и произнесите вслед за мной. А-а-а-а-а.

– А-а! – истерично взвизгивает Арназ, будто его кто-то ущипнул.

– Не так, – говорю. – Вдохните, а затем спокойно и размеренно выдохните, напрягая голосовые связки.

Неуверенно толпа произносит заданный мною звук. Чувствую себя руководителем оркестра, только дирижёрской палочки не хватает.

– А теперь повторите его, но коротко. А.

Десятки голосов на стадионе повторяют за мной. Они пока не знают, зачем это делают, а я не могу им объяснить – слишком рано.

– Что вы только что произнесли? – спрашиваю.

– Слово, – отвечает Хоб, задумавшись.

– Это не слово, – поправляет Лира. – Это всего лишь звук.

– Верно, – говорю. – Вы только что произнесли звук «а». Как думаете, можно ли нарисовать этот звук?

Люди впереди молчат. Этот вопрос для них не имеет смысла: как можно нарисовать что-то невидимое? Это легко можно сделать с человеком: две ноги, две руки, овальное тело, круглая голова. Нарисовать можно животное, камень, даже солнце. Но нарисовать звук – такая же бессмыслица, как произнести свет.

– Нельзя, – отвечает Велин, одна из самых старших девушек из башни.

– Почему же нельзя?

– Потому что звуков не существует.

Забавное замечание.

– Как это не существует? Вот же он: а-а-а-а-а. Если ты его слышишь, я слышу, остальные слышат, значит он существует.

– Но мы не можем его увидеть, – возражает девушка.

Тоже не совсем верно. Звук – всего лишь волна, распространяющаяся в какой либо среде: воздухе, воде, металле. Эту волну можно запечатлеть, если иметь достаточно чувствительные приборы. Но разъяснять тонкости людям, живущим в деревне – не имеет смысла.

И это мы не говорим про некоторые объекты, которые могут быть как волной, так и частицей.

– Верно, – говорю. – Мы не можем увидеть звук собственными глазами, но мы можем дать ему обозначение.

Подхожу к скале за мной и рисую на ней огромную букву «А», куском жёлтого камня.

– Это буква «А», – говорю. – Что означает слово «буква»? Это небольшой рисунок, который отображает какой-то конкретный звук. Возьмите палочки и нарисуйте на песке перед вами точно такой же рисунок, который я показал.

Соплеменники вырисовывают на земле увиденный иероглиф. Никто из них не умеет писать. В Дарграге существует примитивный способ записывать вещи, который знает полтора десятка человек, остальные и этого не умеют.

– Молодцы, – говорю. – Теперь смотрите на эту букву и произносите вслед за мной. А.

– А, – произносит толпа.

– Отлично. Теперь нарисуйте рядом с первой ещё одну букву, точно такую же, а затем произнесите звук чуть дольше. А-а.

– Я устала, – ноет Зулла в первом ряду.

– Когда ты впервые взяла копьё, тебе тоже было трудно, – говорю. – На этот раз ты тренируешь не руки, а свой разум. Конечно, это не легко.

Жизнь быстро вернулась в прежнее русло. Исчез двойник, исчезли проблемы, которые он нам доставлял. Теперь мы снова можем заниматься своими делами и ни о чём не переживать. И поскольку у меня репутация новатора, я решил её поддержать и обучить людей грамоте.

К чему изобретать очередной способ ведения войны, если перед нашей армией не устоит ни одна деревня. Пока длится перерыв между походами, можно обучить людей не только разрушать, но и создавать. Письменность – великая вещь, открывающая уйму возможностей.

– Это буква «О», – говорю и рисую следующий символ рядом с первым.

Для того, чтобы выучить алфавит, нужно сначала разделить в их головах слова на отдельные звуки.

Они должны воспринимать слово не как что-то цельное, монолитное, а как последовательность из отдельных элементов – букв.

Я не собираюсь учить их идеальному правописанию. Не буду объяснять, почему в словах «солнце» и «лестница» присутствует лишняя буква. Пусть хотя бы научатся писать так, как слышат, а с остальным сами разберутся. Так было с железом: показал, как оно добывается, как выплавляется, а затем скинул все обязанности на кузнеца. И здесь тот же принцип: не собираюсь тратить годы и создавать среднее образование. Обучу всех простейшим вещам и переложу на самых умных продолжение обучения.

Даже кривая письменность лучше её отсутствия.

– Запомнили? – спрашиваю. – Это буква «О». Произнесите её, почувствуйте, как она выходит изо рта.

Кто-то фыркает в толпе.

– Тишина на уроке! – говорю.

Никогда бы не подумал, что окажусь по эту сторону и буду произносить подобные фразы.

Хожу между людьми и поправляю тех, кто пишет буквы криво, неправильно, или слишком широко. Лучше всех выходит у Лиры. Внучка знахарки и раньше помечала горшочки символами, обозначающими отвары, настои и средства от болезней, поэтому лучше всех оказалась восприимчива к нормальной письменности.

– Очень хорошо, – замечаю.

С удовольствием гляжу на красивые, ровные буквы.

Но так далеко не у всех: некоторые не могут перерисовать даже два простых символа. Симмос смог вывести обе буквы с большим трудом. Кажется, я начинаю понимать боль учителей, когда в классе находятся тугодумы, которые не понимают простейших вещей. Если парень едва смог воспроизвести два символа, что будет, когда их станет три десятка?

– Зачем нам это нужно? – спрашивает Симмос.

У парня отлично получается держать копьё, но вещь поменьше явно вызывает вопросы. Он всегда таким был: дружелюбным, но не очень смышлёным. Из тех людей, которые мгновенно бросают дело, если возникают малейшие трудности.

Подобный протест нужно уничтожить в зародыше: обучение письменности, возможно, даже важнее, чем мастерство владения мечом. Я не хочу себе орду варваров, что втупую сметает наших врагов, а затем возвращается в своё болото. Мне нужны хорошие воины и умные соплеменники.

– Потому, – говорю. – Что с общением у нас нет никаких проблем, пока все мы находимся в одной деревне. Но что будет, если ты захочешь поговорить с кем-нибудь из Фаргара?

– А зачем мне разговаривать с кем-то оттуда?

– Вдруг, тебе там заприметится привлекательная девушка. Захочешь с ней пообщаться, но не сможешь. Она там, а ты тут.

Причём очень хотелось бы, чтобы местные женились и выходили замуж за людей из других деревень. Нужно как можно больше расширять генофонд.

– Так я позову её жить со мной.

– Вдруг она не может жить по эту сторону хребта. Больные лёгкие, не переносит сухой воздух. Да и вообще ей не нравится периодически лезть на стену и отстреливаться от гигантских скорпионов. Что ты будешь делать?

– Поеду жить к ней, построю там дом.

– И бросишь всех этих друзей? – спрашиваю и указываю на ребят вокруг. – Закончишь общение с близкими, рядом с которыми родился и вырос?

Хожу между рядами людей, старательно выводящих буквы на песке. Изначально мне казалось, что двойник полностью уничтожит мою репутацию в этой деревне и все окружающие навсегда изменят ко мне отношение. Но я был приятно удивлён, когда ошибся.

Ко мне стали относиться даже лучше, с сочувствием. Разве что родители Грисель изредка бросают на меня неприязненные взгляды, будто я каким-то образом поспособствовал смерти их дочери, но это всё. Остальные жители по-прежнему воспринимают меня как друга, соплеменника и наставника.

– Письмо, – говорю. – Это ваша речь, запечатлённая в твёрдом куске дерева, камня или бумаги. Ваши собственные слова, которые может прочитать любой человек. Разве это не здорово? Иметь возможность в любой момент что-то сказать, а услышат вас через несколько дней, во множестве дней пути отсюда. Нужен лишь человек, который доставит послание.

– Посланник и сам может передать послание, – отвечает Симмос. – Голосом.

– Посланник может забыть, что ты сказал, неверно воспроизвести, исказить смысл, добавить ненужную интонацию. И это касается только одного послания. Что, если ему нужно будет передать сразу сотню?

У соплеменников ко мне огромный кредит доверия, но даже с ним я ощущаю, как трудно продвигать повальное образование. Они сопротивляются. Трудно приучать себя к чему-то новому, если это не принесёт сиюминутную выгоду. Упражнения с копьём и боевыми построениями проходили гораздо легче.

– С этого дня, – говорю. – Тренировки с оружием будут чередоваться с письмом до тех пор, пока вы не научитесь свободно излагать свои мысли палочкой на песке или куском угля на камне. Так что в ваших же интересах как можно быстрее усвоить нужное знание и подтягивать тех, кто отстаёт.

Вокруг слышится выдох сожаления.

Но это нужно сделать – пора прокладывать связи между деревнями, сближаться, торговать. Пока люди не умеют писать, никакая торговля не будет эффективной.

– Не надо тут у меня вздыхать, – говорю. – Я всё делаю ради вашего же блага. Так что быстро все собрались и взглянули на новую букву.

Рисую на скале букву «У».

Сотни палочек повторяют на земле заданный символ.

Большинство из присутствующих делает это с невероятно страдальческим видом, но есть и те, кто смотрит на новые занятия с воодушевлением. Значит, некоторым понравилась идея записывать слова. Вот бы увидеть их лица, если бы они увидели способ запечатлевать отрезки происходящего – видеозапись. У них бы головы взорвались.

Всё равно, что глядеть в прошлое, окно во времени.

Уверен, соплеменники быстро освоят новое знание. Это не учить иностранный язык, запоминать перевод каждого глагола и предлога к нему. Язык уже существует, осталось лишь назначить письменный символ каждому звуку.

Проще простого.

– А вот это, – говорю. – Буква «Э».

– Ты сам это придумал? – кричит Арназ. – Записывать голоса кривыми линиями?

– Сам, – отвечаю.

Встречайте, перед вами не только Шекспир, Архимед и Аттила-завоеватель, но ещё и Кирилл с Мефодием в одном лице. Насколько я самовлюблённый человек, чтобы назвать эту письменность «гарнница»? Кто меня уличит в копировании чужой интеллектуальной собственности?

Никто.

Здесь нет такого понятия, как «интеллектуальная собственность». Тут и обычную могут отобрать, что говорить о произведениях разума.

– Этот способ записи звуков называется «гарнница», – говорю.

Вот такой я человек: нагло ворую, присваиваю и выдаю за своё. Пожинаю чужие лавры и совсем не раскаиваюсь.

– Это буква «Ы», – говорю. – И на этом сегодняшний список закончим, остальное перенесём на будущие дни, а пока займёмся изучением этих пяти штук. Они должны мгновенно появляться в вашей голове, когда вы думаете о них. Вы должны их писать правильно, чтобы другой человек не гадал, что это за буква. Но самое главное, вы сами должны поверить, насколько письменность важна.

Сначала мы изучим простые гласные, затем подставим перед ними простые согласные, соединяя буквы в пары: «та», «бу», «мэ». Следом пойдут сложные гласные, распадающиеся на два звука: «я» – «й-а», «ю» – «й-у». И в самом конце сложные согласные вроде «щ». Постепенно мы выучим весь алфавит, и даже самый большой тугодум, вроде Симмоса, научится излагать письмом любую свою мысль.

Под моим присмотром соплеменники снова и снова вырисовывают нужные символы, после чего я даю каждому из них задание на дом – разбиться на группы и продолжать рисовать буквы, проверять их друг у друга.

Пусть сейчас они не понимают, зачем они учат что-то непонятное. Но однажды узнают.

Они всё поймут.

А затем мы займёмся математикой. Научу их сложению и вычитанию в столбик, таблице умножения, нулю и отрицательным числам. Если уж мы решили развиваться, то нужно делать это правильно.

Глава 17

Ночь, стрекотание глезегов за окном – местный аналог кузнечиков, что водятся по всей пустыне и питаются редкой сухой травой.

Лежу в кровати, под чистым льняным одеялом. Мягко, приятно, ворочаюсь и не могу нарадоваться обыкновенной постели. Как же мне не хватало домашнего уюта. Ночуя под открытым небом, я успел позабыть, какое же это восхитительное чувство: лежать в удобной позе, когда ничто не затекает, ничто не мёрзнет.

– Ох, как приятно, – говорю.

– Ты уже третий день тут спишь, – замечает Вардис. – И третий день кряхтишь, будто всю жизнь на голой земле ночевал.

– Я наслаждаюсь обыкновенными вещами. Не обязательно ждать, пока ты что-то потеряешь, чтобы осознать его значимость.

Ворочаюсь, улыбаюсь.

А ещё я полностью чистый, ни грамма земли в волосах, никакого пота, никакой грязи под ногтями. Я даже побрился собственным метательным ножом. Наточил его до такого состояния, что волос разрезается на две части, если упадёт на лезвие.

Чего мне сейчас не хватает, это маски для лица и пары долек огурчика, чтобы положить на глаза. Немного приятной музыки, махровый халат и свечи с ароматом. Полное, абсолютное расслабление.

– Знаете, ребята, – говорю. – Нам нужно снова отправиться за хребет и половить рыбу в озере.

– В каком смысле? – спрашивает Вардис.

Совсем забыл, что местные жители совсем ничего не знают о воде и их обитателях. Один раз искупались в озерце за Фаргаром, но этого было явно недостаточно.

– Рыба, – говорю. – Это такое животное, которое живёт только в воде.

– В воде может кто-то жить?

– Конечно. Есть существа, которые дышат водой.

Точнее кислородом, растворённым в воде, но брату такие подробности не нужны.

– Ты шутишь...

– Вовсе нет, – говорю. – Спроси у Зуллы, если хочешь.

– То есть эти рыбы находятся под водой, пьют её и дышат ей? А что будет, если она окажется на воздухе?

– Сдохнет...

Вардис присвистывает: не может поверить в существование настолько странных животных. Это я ещё не рассказывал про удильщиков, что живут на глубине в пару километров и заманивают жертв лампочкой, растущей из головы.

– Эй, Буг, слыхал про существ, что в воде живут? – спрашивает Вардис.

Мой второй брат отвернулся к стене и лежит неподвижно. Если подумать, то последние дни он всегда приходил домой и тут же от нас отворачивался. Он ни слова не сказал за последние три ночи, хотя раньше мы постоянно болтали.

– Буг, – говорю. – Что с тобой?

Молчит. Вроде ещё не спит, но и отвечать не хочет. Вардис встаёт с кровати, подходит к близнецу и заглядывает тому в лицо.

– Эй, – шепчет. – Не спишь?

– Отстаньте, – отвечает Буг.

За все годы жизни в Дарграге я ни разу не замечал, чтобы Буг был не в настроении. Если он когда и обижался, то очень быстро отходил. Он никогда не был из тех людей, что ведут тетрадь с учётом каждого инцидента, когда на него косо посмотрели, толкнули плечом или наступили на ногу. Буг всегда был человеком, над которым можно шутить сколько вздумается и он искренне поддержит шутку.

А сейчас он лежит к нам спиной, совершенно игнорируя наше присутствие. Теперь и я встаю, останавливаюсь у кровати брата.

– Он на меня в обиде, – говорю. – Буг, не знаю, что я сделал, но я искренне прошу у тебя прощения. Ты же знаешь, что я никогда не причиню тебе никаких неудобств. Просто скажи, где я провинился.

– Ты что, лазил в его тарелку? – спрашивает Вардис. – Никому нельзя лазить в тарелку Буга.

– Я серьёзно.

– Да брось. Мы же постоянно ржём над всем подряд. Хотя... это всё происходит днём. Даже и не вспомню, когда Буг последний раз болтал с нами ночью.

– Буг, – говорю. – Кончай придуриваться и скажи, наконец, что не так.

– Всё так, идите спать, – отвечает Буг, не поворачиваясь.

Однако я по голосу слышу: что-то совершенно точно не в порядке. Таким тоном отвечают не когда конфликт решён, а когда от него отмахиваются и не хотят разбирать его на части.

Понятия не имею, какую гадость ему сделал. Буг не тот человек, что станет обижаться по какой-то надуманной причине: если он отвернулся к стенке и не разговаривает, значит я очень сильно его обидел. Что же это за повод такой, который для него имеет огромное значения, а я его даже не помню?

– Ты что, заболел? – спрашивает Вардис.

– Всё нормально, – отвечает Буг и на этот раз в его голосе проступает нетерпение.

Ему никогда не нравилось повышенное внимание к себе. Это Вардис у нас душа компании и на всех посиделках приковывает к себе взгляды. Два близнеца с одинаковой внешностью, но с кардинально разными характерами.

– Буг, – говорю. – Мы не пойдём спать, пока ты всё не расскажешь.

Молчит, не отвечает.

Пытаюсь вспомнить, когда я впервые заметил в нём странное поведение. Давновато. Сначала брат стал меня избегать, а затем и вовсе начал как-то странно на меня смотреть. Со временем это только усилилось.

– Признавайся, – говорю.

– Не надо строить тут из себя непонятно что, – поддерживает Вардис. – Говори уже, чтобы мы успокоились и вернулись в свои кровати.

– Ладно, – отвечает Буг и поворачивается. – Вы хотите знать, что не так? Пожалуйста. У Гарна с собой целых три Дара от могучих существ, три круглых шарика в трусах.

– Помимо его собственных шариков, – вмешивается Вардис.

Однако, время для шуток неподходящее, никто не смеётся.

– Мне неприятно спать рядом с человеком, который якшается с нашими врагами. Хотите, чтобы мы снова стали тремя дружными братьями? Пусть их уничтожит. Вот и всё, что я хотел сказать. Теперь, надеюсь, вы дадите мне поспать.

– Дары? – спрашиваю. – Никто в деревне не против того, что у меня их три штуки.

– Я против, – отвечает спина Буга.

– Почему?

Молчит, дышит недовольно.

– Почему? – спрашиваю. – Дары много раз меня выручали, они помогли нам в битве с Гумендом, они спасли отца.

– Мне не нравятся существа, которые дают их людям. И не нравятся люди, которые их берут. Это всё не просто так.

– Возможно, ты прав, – говорю. – Я разговаривал с двумя и они оба были высокомерными, не считали людей за равных. К ним определённо нужно относиться с подозрением. Но и полностью отбрасывать Дары может оказаться излишним.

Не удивительно, что Буг ненавидит всемогущих существ. Благодаря красным Дарам погибли Рикке и Амауд в Гуменде. Из-за бордовой лишилась жизни Грисель. Ненависть к жемчужинам могла появиться у него ещё в тот момент, когда мы впервые пересекли хребет, чтобы спасти Вардиса с Лирой из цепких лап дикарей.

У любого здравомыслящего человека могут появиться сомнения по их поводу. И если так задуматься, странно, что один лишь Буг относится к ним с подозрением.

– Ты прав, – говорю. – Есть что-то в твоих словах. Давай так: я постараюсь пользоваться Дарами как можно меньше и только для того, чтобы спасать жизни друзей.

Не уверен, что смогу сдержать обещание. Мне очень нравятся Дары, я люблю их разглядывать, достаю по сто раз на день, сжимаю в руке, замедляю время ненадолго. Обожаю жемчужины.

Но и Буга надо как-то успокоить.

Не хочу чувствовать неприязнь от собственного брата.

– Идёт, – говорит Буг.

Мы пожимаем руки и возвращаемся в свои кровати. Пусть Буг до сих пор не успокоился, но я чувствую облегчение, что понимаю причины его напряжения. Любые проблемы нужно обсуждать, а не держать в себе, накапливая претензии и упрёки.

А ещё я надеюсь, что его ненависть к Дарам не связана с маской, что лежит у него в коробке под кроватью, рядом с мечом и бронёй.

Всё-таки эту штуку сделали для борьбы с Дарами.

Глава 18

Утро.

Вдвоём с Хумой ползаем по двору, выискиваем жуков, гусениц и вообще любых насекомых, которые может употребить в пищу летучая мышь. У нас тут не так много живности, как с плодородной стороны хребта, но всегда можно перехватить пару членистоногих.

– Смотри, – говорю. – Вон ползёт.

Впереди перебирает лапками небольшой паук: песочного цвета, сливающийся с землёй, когда стоит неподвижно.

– Моё! – отвечает летучая мышь неизвестным голосом.

С каждым днём её словарный запас растёт, она случайно выдаёт услышанные слова вне зависимости от того, как давно они были сказаны. Удивительная память у этой маленькой мышки.

Хума срывается с места, оглушает паука воплем и набрасывается на жертву, стараясь не просто съесть, но уничтожить свою цель. У неё появилась странная привычка есть только в моём присутствии. Каждый раз, когда Хума хватает очередного жука, она убеждается, что я смотрю, и только тогда принимается за трапезу. Если же отвернуться и смотреть в другую сторону, то она будет настойчиво привлекать внимание, чтобы я следил, как она поглощает пищу.

Похоже, в дикой природе местные летучие мыши никогда не едят в одиночку. Охотятся парами и всегда следят друг за другом, пока один из них ест. Приём пищи – процесс, во время которого существо становится уязвимым к возможным хищникам.

– Эй, – кричит летучая мышь.

– Да смотрю я, смотрю, – отвечаю.

Хума принимается за еду, а я сижу рядом и гляжу на происходящее. В какой-то момент летучая мышь поднимает голову и смотрит мне за спину. Я тоже оборачиваюсь и вижу прямо за мной девочку из Гуменда, удочерённую нашей семьёй.

Тихо же она передвигается. Должно быть, это врождённое умение детей из разрушенной нами деревни. Все, кто не имел достаточно мышц, или не вёл себя достаточно скрытно – автоматически становились целью для избиений другими жителями. Теперь она всегда перемещается так, будто за ней ведётся постоянная охота.

– Не надо к нам подкрадываться, – говорю.

– Соплячка мелкая, а ну иди сюда, – отвечает Хума голосом матери.

С каждым днём летучая мышь произносит всё более длинные фразы. Если всё продолжится, то через пару месяцев она сможет отыгрывать целые роли в наших спектаклях.

– Пришла посмотреть, как охотится летучая мышь? – спрашиваю.

Девочка заинтересованно смотрит на нас, сидящих у забора. Ей уже четыре года, но она до сих пор не умеет разговаривать: ходит вокруг в молчании и не издаёт ни звука. Трудно сказать, нравится ли ей в нашей деревне, но судя по виду, она всё больше к нам привыкает. Сомневаюсь, что её собственные родители относились к ней лучше.

И у неё до сих пор нет имени.

В Гуменде не существовало нормальной человеческой речи и всех сопутствующих элементов, поэтому всё это время девочка оставалась... просто девочкой. Мама посчитала, что она достаточно взрослая, чтобы самой выбрать себе имя. Она сделает это тогда, когда примет нас за своих.

– Садись, – говорю. – И ищи жуков.

В нерешительности девочка подходит ближе, словно ожидает, что я брошусь на неё и вцеплюсь в горло зубами. Сижу неподвижно с добродушной улыбкой на лице. Такое ощущение, будто я общаюсь не с приёмной сестрой, а приручаю дикого зверя.

Что поделать, Гуменд разрушен и вот таким детям теперь нужен новый дом. Формально – она наш раб. Но до тех пор, пока она ведёт себя хорошо – считается членом семьи.

– Спокойно, – говорю. – Мы просто ищем еду для нашего домашнего питомца.

– Спокойно, – подтверждает Хума.

Кто из этих двоих – наш домашний питомец? Хума по крайней мере разговаривает.

Ползаю на корточках и выискиваю тварей, которыми можно поживиться. Девочка следует моему примеру, но перемещается на четвереньках: опираясь ладонями и ступнями. Теперь мы вдвоём лазим по двору и заглядываем под камни. Хума сидит по центру, отрастив на голове огромное ухо.

– Вон, – говорю.

Огромный чёрный жук деловито идёт через двор. Неспешно, словно осматривает собственные владения. Жук-рогоносец, такие нечасто залетают в нашу деревню и только поздним летом.

Девочка оборачивается и одним быстрым движением поднимает жука в воздух. Тот смешно болтает лапками, потеряв контакт с поверхностью. Они не ядовитые, не умеют кусаться, абсолютно безобидные. Идеальная жертва для Хумы.

– А теперь, бросай, – говорю.

Но вместо того, чтобы бросить жука летучей мыши, девочка засовывает его в рот и откусывает половину чёрного тельца. С неприятным хрустом туловище разделяется, прозрачные внутренности повисают на губе девочки. От неожиданности и отвращения меня кривит, но я продолжаю сидеть со спокойным лицом, будто ничего не произошло.

– Ах ты грёбаная паскуда! – вскрикивает Хума.

Она ничто так хорошо не запоминает, как возмущение окружающих людей. Смотрит на девочку с недовольным видом: с её точки зрения, у людей есть своя собственная, дурацкая еда. А жуков нужно оставить ей.

– Нет-нет, мы тут не едим такое, – говорю и пытаюсь отобрать у неё жучиное лакомство. – У нас в деревне питаются исключительно эстетичной пищей.

Пусть это и ценный источник белка, который нельзя упускать человеку, питающемуся подножным кормом, но у нас в Дарграге достаточно мяса. Мы его даже экспортируем. К тому же это не дело – объедать летучую мышь. Хума сидит с таким видом, словно она только что нажила смертельного врага.

Никто не смеет трогать её жуков.

Никто.

– Вот так, – говорю. – Отдай это туловище мне.

Забираю у девочки остатки насекомого и бросаю их Хуме. Надеюсь, это хоть немного снизит недовольство летучей мыши. Собственным рукавом вытираю малявке руки и лицо, сдерживаюсь, чтобы не выдать рвотных позывов. Она не должна видеть отвращение к ней в новой семье: полагаю, подобного было достаточно в её родной деревне.

Неужели все порабощённые жители Гуменда такие же дикие, как она?

У нас хотя бы маленькая девочка. Старику Рагпатту приходится воспитывать девятилетнего буяна и он с каждым днём всё больше склоняется к тому, чтобы выгнать пацана из деревни и пусть выживает как хочет.

– Вот ты где, – произносит моя родная сестра.

Цилия с крайне недовольным видом выходит из дома, берёт девочку за руку и ведёт обратно. Она сейчас в таком возрасте, когда все окружающие люди кажутся тупыми, а каждая проблема раздувается до катастрофы.

– Говорила же, не уходить из-за стола, пока всё не съешь. И на этот раз ты будешь пользоваться столовыми приборами.

Всю жизнь она была самой младшей в семье и теперь почувствовала на себе каково это, когда кто-то рядом с тобой вечно творит какую-то дичь. А Цилия была хоть и милой, но ужасно энергичной: вечно всё ломала, сдирала колени и лезла куда не надо.

– Цилия, – говорю ей вслед. – Я не видел тебя вчера на стадионе.

– Нечего мне больше делать, как палками махать.

– Каждый второй день у нас проходят упражнения для ума и они обязательны для всех, а не только для воинов. Так что завтра ты придёшь на поле, и придёшь раньше всех.

Таких глубоко закатанных глаз не встретишь даже в фильме ужасов.

– Ладно, – заявляет.

– Шоколадно. Не заставляй меня приходить в дом и тянуть тебя связанной.

Не допущу такого, чтобы моя собственная сестра осталась безграмотной. Обе уходят обратно в дом, а я остаюсь на улице с Хумой. Трудно быть самым старшим братом в семье. Приходится заниматься воспитанием тех, кто этого совсем не хочет.

– Хорошо тебе, что ты летучая мышь, – говорю. – И тебе не нужно заниматься подобными вещами.

– Паскуда, – повторяет Хума.

Иногда она разговаривает ругательствами, а иногда ползает по дому и повторяет «я тебя люблю», «я тебя люблю», не обращаясь ни к кому конкретно.

Сначала мне кажется, что Хума затаит обиду на девочку из Гуменда. Но на следующее утро с рассветом я выхожу из дома, чтобы выполнить долг организма и немного посидеть в туалете, поразмышлять о смысле жизни. И вижу двух лучших друзей.

Хума ползает в траве, сводная сестра ползает в траве, оба выискивают жуков и пожирают их на пару. Я ошибался, они не кровные враги: теперь это два самых близких на свете существа, объединённые общими пищевыми предпочтениями.

Причём не просто охотятся вместе, но ещё и делят добычу, обмениваются ею, оценивают вкусовые качества. Девочка откусывает половину отвратительного вида зелёной гусеницы, протягивает другую часть летучей мыши и та доедает. Затем Хума воплем оглушает бабочку, откусывает немного, а остальное подталкивает своей напарнице. Настолько погружены в своё занятие, с настолько серьёзным видом вкушают пищу... прямо клуб жучиных дегустаторов, жучиные сомелье.

– Всё, хватит, – говорю. – Нечего детей дурному учить.

Даже не знаю, кому именно я это говорю.

– Я запрещаю тебе есть жуков, слышишь? – спрашиваю.

Опускаюсь на одно колено рядом со сводной сестрой и изображаю жестом, будто кладу в рот жука, затем выбрасываю и щёлкаю себе по носу. Должно быть, кота проще выдрессировать, чем одичавшего человека, пусть и такого маленького.

– Мы больше не в Гуменде и жуки не входят в наш ежедневный рацион. К тому же, мы тут едим за столом и моем руки перед приёмом пищи. Красной жемчужины у тебя нет, какие были у твоих сородичей, так что ты легко можешь отравиться или подхватить инфекцию.

Увожу девочку обратно в дом и кладу на глиняную тарелку кусок сушёного мяса. Рядом ставлю кружку с водой и немного ягод.

В Дарграге приходится есть сушёное, поскольку нормальных методов хранения пищи ещё не изобрели. Летом же, когда становится очень жарко, даже сушка не помогает: приходится добавлять специи для долгого хранения – дикий перец, который растёт у подножия хребта.

– Ешь, – говорю.

С недовольным видом сводная сестра смотрит на еду перед ней, словно у неё отобрали конфету, а взамен дали борщ.

– Ешь, – повторяю. – Чего смотришь? Может оно и не такое вкусное, как свежие жуки, но у нас тут другого нет. Хочешь стать одной из нас – придётся есть то, что едят все.

С неприязнью девочка касается куска жёсткого мяса, откусывает его и медленно пережёвывает. Она выглядит так, будто выплюнет еду, как только я оставлю её в покое. Но я никуда не собираюсь уходить, поэтому буду сидеть до тех пор, пока она не съест весь кусок.

К тому же, наше сушёное мясо вполне ничего. Не резиновый глик из Дигора.

– Молодец, – говорю. - Вот так, кусок за куском. И только попробуй сказать, что это не вкусно.

Со страдальческим выражением лица девочка поглощает пищу. Пищу, за которую люди из окружающих деревень готовы были драться. Продолжаю сидеть, пока она растягивает процесс настолько, чтобы мне надоело быть рядом с ней. Посмотрим, чья воля победит и кто дольше усидит возле стола.

В этот раз девочке повезло: во дворе раздаются шаги по песку, в окне появляется Аделари.

- Гарн, - говорит. - Там песчаная буря приближается, собирай братьев и готовьтесь.

- О, - говорю сводной сестре. - Сегодня вечером ты попробуешь сочный дарграговский деликатес из скорпионьего мяса. Настолько нежного, что тает во рту. Посмотрим, сможешь ли ты после такого хотя бы посмотреть в сторону жуков.

Однако песчаная буря вышла совсем не такой, как мы ожидали.

Глава 19

Стоим за частоколом и ждём приближения песчаной бури.

Она движется на нас с такой скоростью, будто подойдёт к деревне через несколько часов. Обычно они налетают на нас свирепой волной, бьют небольшими камешками, ранят любые открытые части тела. Сейчас же она едва перемещается, а над ней возвышается огромный песчаный торнадо, тянущийся до самых небес, с диаметром в десятки раз больше нашей деревни.

Если это явление дойдёт до нас – скорпионы покажутся лишь лёгким неудобством. Наши дома оторвёт от земли и разметает по всей пустыне, а от Дарграга останется пустое место – кучка погребов, занесённых песком.

– Вы когда-нибудь такое видели? – спрашиваю.

Рядом со мной стоит Ингарет – один из самых старых жителей деревни. Он ходил с нами в поход на Фаргар и Гуменд, надеясь встретить героическую смерть от оружия врагов, но не получил даже царапины. «Я проклят и буду жить вечно» – его любимая поговорка.

– Полагаю, никто и никогда такого не видел, – отвечает старик.

– Нашу деревню уже разрушали подобные ветра?

Вот ещё один минус отсутствия письма: история Дарграга передаётся из уст в уста и даже события вековой давности обрастают таким количеством приукрашиваний, что трудно определить, сколько в них правды.

– Однажды бабка рассказывала мне о великом смерче... – произносит Ингарет.

– И что тогда делали жители деревни? – спрашиваю.

– Не помню. Давненько это было, да и слушал я тогда в половину уха.

Замечательная история нашей деревни, а самое главное подробная. Нужно как можно быстрее изобрести бумагу и способы её долгого хранения.

Протискиваюсь сквозь толпу к старосте деревни. Весь Дарграг вышел посмотреть на ужасающий торнадо, даже Саргот, который при любой опасности забивается в нору. Его седые волосы я замечаю издали и аккуратно пробиваюсь поближе.

– Что делаем? – спрашиваю. – Нужно ли нам собирать вещи и уходить в горы?

Удивлённые глаза поворачиваются сначала на меня, затем на приближающуюся стихию. Староста пытается что-то сказать, но изо рта выходят лишь сдавленные звуки. Этот человек прекрасно умеет держать в голове уйму занудных вещей, до которых никому нет дела, но стоит произойти чему-то непредвиденному, как он тут же теряется.

– Буря бурь... – говорит.

– Что это значит?

– Я не знаю... мне надо...

Саргот разворачивается и уходит, будто у него внезапно появились неотложные дела. Маленький, трусливый человек, боящийся взять на себя малейшую ответственность. Будни и рутина – вот его поле деятельности.

Стоим с соплеменниками в деревне и смотрим на приближающуюся стену песка, над которой возвышается ужасающий смерч.

– Что делаем? – спрашивает Хоб.

– Пока остаёмся здесь, – говорю. – Думаю, буря заденет нас самым краем, как все предыдущие разы.

– Что, если она пойдёт прямо на нас?

– Спрячемся и переждём.

Но расслабиться не получается: достаточно одного взгляда на бушующий вдали ветер, и желание бросить всё выходит на первый план. Дарграг находится очень близко к хребту, из-за чего любые бури упирались в горы и поворачивали в другую сторону. Наша деревня ни разу не оказывалась в их центре и не страдала от бешеных ветров, поэтому нет обоснованных причин полагать, что в этот раз случится иначе...

Только сердце сжимается, и даже бьётся через раз.

– Уверен? – спрашивает Хоб.

– Остаёмся! – кричу. – Лучники на стены, остальные возвращайтесь домой и прячьтесь в погребах!

Я не староста и никогда не хотел взваливать на себя его обязанности. Но видеть, как моим приказам подчиняются люди, некоторые из которых в разы старше меня, оказалось на удивление приятно.

– Готовьте как можно больше стрел и болтов! – кричу. – Собирайте баллисты!

Если к нам движется буря бурь, то мы подстрелим так много скорпионов, что запасём еды на годы вперёд.

Труднее всего оказалось ожидание. Приближающийся ураган будто бы даёт нам время: “уйди и спасёшься, останься и я подниму твою жалкое тельце, разорву на куски и без каких-либо усилий перекину через хребет, будто это не горы, шириной в десятки километров, а сетка для настольного тенниса”.

– Ничего ты нам не сделаешь, – говорю. – До этого стояли и сейчас устоим.

Две сотни человек стоят за частоколом. Две сотни людей с арбалетами и масками для защиты лица. Нам предстоит не сражение, а свидание с девой пустыни: разрушительной, непоколебимой, и оттого впечатляющей. И это свидание мы запомним надолго.

Её приближение мы чувствуем по усиливающемуся ветру, по колыхающимся рукавам и извивающимся капюшонам.

Стена песка настолько близко, что закрывает всю пустыню, тянется вверх.

– Приготовились! – кричу.

Когда песчаное облако поглотит нас, разговаривать станет невозможно из-за шума ветра и шуршания миллионов частичек песка, сталкивающихся друг с другом.

Туча ударяет в нас резким порывом, стараясь повалить с ног или сбросить со стены. Держусь за деревянные брёвна, чтобы сохранить вертикальное положение: мы ожидали резкого ветра, но всё равно оказались не готовы.

Эта буря отличается.

Она не спрашивает разрешения, чтобы дать пощёчину. Она со всего размаха бьёт по макушке и ей плевать, встанешь ты или нет.

– Держитесь! – кричу.

Сомневаюсь, что меня кто-то слышит. У нас есть условные сигналы для общения в буре, как у дайверов под водой, но сейчас их внезапно оказалось недостаточно. Понятия не имею, как мы будем стрелять, если приходится двумя руками держаться, чтобы остаться на месте.

Наверное, стоило всем спрятаться в погребах.

Слева от меня со стены сдувает Хоба. Парень приземляется на песок, отряхивается и снова взбирается наверх по лестнице. Его болтает из стороны в сторону как тряпичную куклу. Справа Лира сидит на корточках, со всех сил стараясь удержаться.

«Внимание», – подаёт знак Зулла. – «Внимание».

Впереди ничего нет, девушка просто паникует. Жаль, у нас нет жеста, чтобы приказать успокоиться.

Скоро должны прийти скорпионы – они всегда приходят. Обычно проходит пара минут, прежде чем они появляются. Сейчас же прошло уже больше пяти, но никого нет.

Сражаемся с ветром и собственными телами. Если интенсивность увеличится ещё больше, придётся отступить. В таких условиях не то, что стрелять, даже думать тяжело. Всё внимание акцентируется только на том, чтобы сохранять вертикальное положение.

«Там», – указывает Вардис влево.

Из бушующего песка выходит скорпион, а за ним ещё один. Они прут в нашу сторону несчётным потоком, прибой из чёрных тел. И каждый из них размером с грузовик. Таких крупных мы ещё не встречали.

«Не стрелять», – приказываю.

Разозли одного из них и на нас хлынет целое море из жал и клешней. По одиночке они до нас не дотянутся, но такая огромная толпа начнёт залазить на спины друг другу. Моргнуть не успеешь, как они заполонят Дарграг и будут рвать на части моих друзей.

Речь больше не идёт о еде. Сейчас у нас одна цель – переждать стихию.

И мы стоим.

Двести человек с оружием, трясёмся под ветром и от собственного страха. Под нашими стенами марширует скорпионья армия, а мы глядим на них сверху и боимся пошевелиться, чтобы не спровоцировать атаку. Надеюсь, они пройдут мимо. Надеюсь, торнадо повернёт в сторону. Совсем не хочется снова восстанавливать дома, пусть Дарграг и умеет делать лучше кого бы то ни было.

«Крылья», – сигнализирует Аделари.

«Крылья», – повторяю её жест и все вокруг поднимают вверх правую руку в знак опасности.

Мы опускаемся на четвереньки, некоторые ложатся на бок. Над нами появляются огромные летучие мыши, тёмно-красные, уродливые. Так выглядела бы Хума, если бы угодила в радиоактивные отходы, её обдало гамма-излучением, а затем она ещё лет десять потягала гантели на строгой протеиновой диете.

Эти твари ещё опаснее, чем скорпионы, поскольку легко перелетают через стены и могут напасть с тыла.

Но и от них есть защита – они хватают только стоящих прямо, а лежачих избегают.

– Ну же, – шепчу. – Убирайтесь. Не надо тут задерживаться.

Летучие мыши порхают над нами, некоторые опускаются на крыши домов и подслеповато оглядывают окрестности. На моих глазах две из них пронесли у меня над головой обезумевшую марли: похоже, ветром распахнуло врата сарая, и напуганное животное выбежало наружу.

А затем...

Мне, наверное, кажется...

– Вардис! – кричу.

Но брат уже и сам видит: мимо нас пролетает огромная летучая мышь, держа в цепких лапах девочку из Гуменда, нашу сводную сестру. Поднимаю вверх арбалет, но выстрелить не решаюсь – слишком опасно. Должно быть, девочка выбралась из подвала и вышла на улицу проверить, что здесь происходит. Это её первая песчаная буря и происходящее может завораживать.

Девочка брыкается, извивается. Даже сквозь шум ветра я слышу тонкий, пронзительный визг. А затем она исчезает в песчаном облаке, уносится прямо к центру бури.

Мы с Вардисом смотрим друг на друга, пытаемся понять, что же нам стоит делать.

– Бросим её? – кричит брат мне на ухо.

Что ещё нам остаётся? Малявку утащили... не выйдем же мы за пределы частокола: это и во время обычной бури смертельно опасно, а сейчас – чистейшее самоубийство. Кажется, я совсем не ценю свою жизнь, поскольку поднимаюсь, перелезаю за частокол и прыгаю вниз. К скорпионам.

– Гарн! – кричит кто-то сверху.

Но мне уже плевать.

Я собираюсь спасти сводную сестру любой ценой.

Лечу вниз и приземляюсь на чёрную хитиновую спину. Тварь подо мной настолько крупная, что даже не замечает человека, стоящего на ней. Меня шатает, ветер старается сбросить вниз, но я продолжаю удерживаться, после чего прыгаю на следующего.

Окружающие скорпионы пока не обращают на меня внимания.

Они идут по своим делам.

А я прыгаю по их спинам.

– Идиот, – шепчу сам себе в истерике. – Какой же я идиот. Абсолютный, непроходимый тупица.

Но я не могу остаться в стороне. Пусть я знаю эту девочку совсем немного, но я уже отношусь к ней, как к части семьи. Как к сестре. Или как к дочери. Мне на самом деле больше шестидесяти и очень долгие годы мы с женой пытались завести ребёнка, но это не удалось – не всем позволено иметь то, что без труда достаётся остальным. Что-то внутри сработало, и это что-то сильнее инстинкта самосохранения.

Шагаю по чёрным телам, словно это дьявольский тренажёр, где малейшая оплошность приведёт к гибели. Скорпионов вокруг так много, что земли не видно, один сплошной, извивающийся ковёр из крепких панцирей. И повсюду торчащие вверх хвосты и жала.

Прыгаю со спины на спину.

Следую в направлении, где скрылась летучая мышь.

И вскоре я замечаю девочку, болтающуюся в воздухе. Летучая мышь, которая её похитила, сражается с другой за свою добычу, пока малявка в отчаянии пытается освободиться.

– Держись! – кричу и бегу к ней.

У меня с собой меч и три метательных ножа, но у этого оружия очень низкая точность – бросать слишком опасно. Бегу вслед за летучей мышью и жду подходящего момента.

К двоим сражающимся подлетает третья и за мою сводную сестру начинается серьёзная потасовка, где каждая норовит растерзать другую. Острые когти впиваются в тело похитительницы, пока её собственные заняты удержанием добычи.

Девочка с летучей мышью теряют высоту и летят вниз, пока две других пикируют следом. Вот он, мой шанс.

– Я уже близко! – кричу скорее для себя, чем для девочки.

Все четверо приземляются на небольшую скалу неподалёку от меня. Прыгаю по спинам скорпионов, пока не оказываюсь достаточно близко к своей цели. Перепрыгиваю на камень, карабкаюсь вверх и вижу сестру, сидящую на самой вершине скалы, пока три летучих мыши ползают вокруг, сцепившись насмерть.

Замедляю время и хаос, наконец, прекращается.

Останавливается шум.

Песок замирает в воздухе.

Ветер полностью исчезает, я могу крепко стоять на ногах и благодарю удачу, что не пришлось бежать ещё дальше. Минута спокойствия среди апокалипсиса. Возможность отдышаться посреди забега. Мгновение, чтобы сосредоточиться и понять, чего я действительно хочу.

– Успокойся, – говорю сам себе. – Самое опасное – позади.

Подхожу к первой летучей мыши и тремя рубящими ударами меча раскалываю ей голову.

Подхожу ко второй и перерубаю ей загривок, разделяя позвоночник на две части.

Подхожу к третьей и вонзаю клинок в раскрытую пасть.

Дыма в жёлтой жемчужине как раз хватило, чтобы расправиться со всеми тремя. Испуганная девочка смотрит на меня и не знает, как ей реагировать на происходящее. Кого ей больше бояться: окружающих тварей, или человека, который так легко с ними расправился.

Опускаюсь возле неё на одно колено.

– Не бойся, – говорю.

Разговаривать она не умеет, но я надеюсь, что поймёт мою интонацию.

– Всё позади, теперь ты в безопасности под моей защитой. Я не дам тебя тронуть окружающим тварям.

Девочка щурится и закрывает лицо руками. На ней нет маски, поэтому она постоянно отплёвывается песком и смотрит на меня через щель между пальцами.

Мы сидим на скале, возвышаемся над целой армией скорпионов, марширующих мимо. С каждой минутой ветер усиливается: оставаться на вершине всё труднее. Резкие порывы стараются бросить нас вниз, нужно как можно скорее найти укрытие и переждать опасность. Если буря продолжит нарастать, то её силы хватит, чтобы поднять нас вверх и кружить в смертоносном вихре до тех пор, пока торнадо не успокоится.

– Пойдём! – кричу.

Тяну девочку за руку вниз по скале.

Когда-то давно это был цельный кусок камня, но затем он треснул, словно от удара гигантского молота. Теперь это две скалы, направленные вершинами в разные стороны. Мы спускаемся к основанию, где есть небольшое углубление. Кармашек для защиты двух людей.

Ветер свищет так сильно, что собственных мыслей не слышно. Мимо летают обломки деревьев, камни, какие-то скелеты, сухая трава.

Прячемся в укрытии. Торнадо и правда не дойдёт до Дарграга – горы как всегда остановят бурю. Но она накроет нас.

– Всё хорошо, – кричу девочке. – Я рядом, не бойся.

Она меня не слышит, да это и не нужно. Я пытаюсь успокоить сам себя.

Вскоре ветер поднимается настолько сильный, что скалы начинают дрожать. Того и гляди, обвалятся на наши головы. Если бы они не были вкопаны глубоко в землю, то уже покатились бы по пустыне, как огромные, каменные перекати поле.

Буря бурь. Стихия, приходящая раз в сотню лет. Совокупность факторов, приводящая к ужасающей, разрушительной силе.

Мы в зоне смерча. Если бы не защита нашего логова, то уже давно расстались бы с жизнью и наши безвольные тела болтало где-то в вышине, сталкивая со всевозможным мусором. Даже малейшие камешки бьют с такой силой, словно их запустили на сверхзвуковой скорости.

Торнадо сначала хотело нас размазать, забить до смерти, но затем решило, что мы слишком хорошо защищены, поэтому изменило тактику. С каждой минутой к нам наметает всё больше песка. Приходится без перерыва отгребать его в стороны, чтобы не оказаться похороненными в собственном укрытии.

А затем всё прекращается.

Ветер исчезает так же внезапно, как и появился.

В удивлении я выхожу из укрытия и вижу невероятную картину: мы в середине огромного торнадо, тянущегося высоко в небо. Но это далеко, далеко не самое странное: повсюду зелень, трава, цветы.

– Эй, – говорю. – Посмотри на это.

Каким-то неведомым образом передвигающийся смерч внутри выглядит как райский оазис посреди безжизненных земель. Он перемещается по пустыне, состоящей исключительно из скал и песка, но внутри смерча есть и пруд, и кусты с фиолетовыми ягодами. Сама земля оживает в сердце торнадо, чтобы затем бесследно умереть, когда он пройдёт мимо. Да и я чувствую себя превосходно: никогда внутри не было столько сил, даже дышится по-другому.

Расскажу друзьям – не поверят.

Срываю красивый белый цветок и подношу к носу – тонкий, приятный, незнакомый аромат.

– Понюхай, – говорю девочке и протягиваю ей цветок.

Чудеса в этом мире неиссякаемы. Только начнёшь думать, что знаешь, как здесь что-то устроено, как тебя бьют лопатой по затылку и вот ты снова ничего не понимаешь. Остаётся лишь надеяться, что во всём этом есть какая-то логика.

В самом центре торнадо я вижу знакомое мне существо – Арншариз. Гигантский змей. Но он... маленький.

Те же отметки на теле, та же форма головы. Я отчётливо его запомнил во время первой песчаной бури. Его голова была размером с дом, а тело могло обернуться вокруг Дарграга и ещё остался бы запас. Сейчас же это обыкновенная крупная змея, не больше обыкновенных питонов.

– Аккуратно, – говорю. – Отступаем обратно в укрытие, пока он нас...

Чёрная голова с белыми глазами поворачивается в нашу сторону. Я замираю на полушаге и не могу сдвинуться с места.

Во время первой песчаной бури я стрелял в змея из лука и стрелы изменяли своё направление, не долетев до его тела. Будто бы какая-то неведомая сила сбивает их с пути. Сейчас же эта сила неторопливо поднимает меня в воздух, и я больше не стою на песке, как любой нормальный человек, а парю в метре от земли, скованный по рукам и ногам.

Эта же неведомая сила тянет меня вперёд, к змею.

Стараюсь пошевелиться, но не могу произнести и звука. Меня сейчас сожрут! Проглотят и будут медленно переваривать, пока не останется только скелет! Нет, даже скелета не останется!

Напрягаю все свои мышцы, но двигаться не получается. Последний раз я испытывал такое ощущение погребённым в почву, а сейчас меня окружает что-то невидимое и невообразимо сильное. И это давит на меня со всех сторон.

– Сука! – пытаюсь произнести, но выходит лишь сдавленный хрип.

С трудом получается дышать.

Нас с девочкой опускает на землю и мощное змеиное тело оборачивается вокруг нас многочисленными кольцами. Сдавливает, заставляет кости трещать. Пытаюсь дотянуться до меча, но свободы движений не хватает. Даже метательные ножи больше не доступны.

Если это последние минуты моей жизни, то я проведу их сражаясь. Не отдамся на волю судьбы.

Всё новые кольца оборачиваются вокруг нас, закрывают небо. Вскоре мы полностью окружены змеиной чешуёй и нет из неё выхода. Нас раздавит как гнилой томат и выпустит из наших тел все соки. Дыхание перехватывает. Я теряю сознание...

И тут же оказываюсь... где-то.

– Что за... – шепчу.

Вокруг – небольшая поляна, окружённая со всех сторон горами. В середине озерцо, а на берегу сидит одинокое существо и водит палочкой по воде. Оно повёрнуто к нам спиной, поэтому не замечает нас.

– Скажи мне, что ты тоже это видишь.

Девочка рядом со мной в изумлении смотрит на происходящее.

Не знаю, где мы оказались, но это явно далеко от нашего дома.

Глава 20

Что-то странное в человеке, сидящем у воды.

Уже некоторое время гляжу на него и не могу понять в чём же дело: то ли плечи слишком узкие, то ли голова слишком широкая. Какой-то он непропорциональный и слишком низкий при этом.

– Простите! – кричу издали. – Не подскажете, где это мы и как отсюда выбраться?

Существо замирает, палочка в его руке вздрагивает и падает в воду, отчего на ней образуется расходящееся кольцо. Очень медленно голова поворачивается, словно её обитатель боится, что позади него никого не окажется, а мой восклик – всего лишь голоса в голове.

Только в этот момент я понимаю: передо мной вовсе не человек. Две руки, две ноги – на этом сходство заканчивается. Во всём остальном это змея: жёлтые глаза с вертикальными зрачками, носа нет, но сама морда вытянута вперёд. Изо рта то и дело вылезает раздвоенный язык. По краям головы – капюшон как у кобры. Из одежды на существе – старые лохмотья.

– Мне не чудится? – спрашивает.

– Если кому-то и чудится, – отвечаю. – То нам всем.

С возбуждением змееподобный человек бежит к нам навстречу. Я отступаю на шаг и становлюсь в боевую позу, однако угрозы перед собой не чувствую. Не знаю, насколько можно читать эмоции на лице змеи, но мне кажется, я вижу радостное выражение.

– Поверить не могу, люди!

Голос у него неожиданно звучный и мелодичный. Никаких шипящих и свистящих интонаций. Когтистые лапы, как у варана, принимаются ощупывать мои предплечья. Существо всего полтора метра высотой.

– Человек, – продолжает. – Какой же ты красивый, какая мягкая кожа, а какие ногти!

Змей ощупывает мои руки, мои плечи, мою грудь. Он совсем не стесняется и, кажется, получает от этого огромное удовольствие.

– Как я рад тебя видеть! – говорит. – Как я рад!

– И мы рады, – говорю, хотя совсем не понимаю, что происходит.

Такого поведения скорее ожидаешь от собаки, что дождалась хозяина с работы, но не от странного хладнокровного существа с интеллектом, достаточным для разговора.

– Вот это волосы! Самые прекрасные волосы на свете.

– Спасибо, – говорю.

Существо принимается копаться в моих волосах, накручивает локоны на пальцы и всё это время он не может устоять на месте: его ноги то и дело подпрыгивают от нетерпения.

– Какой красавец! – заявляет. – Такие мышцы... тренируешься?

– Ну... – пытаюсь ответить, однако существо уже принимается трогать мои колени, словно это величайшее произведение искусства.

– Вот это я понимаю. Вот это ноги. Достойны такого великолепного человека.

Никогда не страдал от заниженной самооценки, но это существо заставило меня засмущаться. Такое ощущение, будто это добрая тётушка, которая сватает меня с кем-то из своих дочерей. Какой жених, ах, какой жених!

– Как я рад тебя видеть, – заявляет. – Ни один человек никогда не был рад видеть тебя больше, чем я.

– Верю, – говорю.

Никто не бросался ощупывать меня при встрече. Змеиный нос обнюхивает мою кожу, одежду, даже меч. Когтистые лапы гладят по спине, по заднице, по шее. В конце концов существо принимается очень тесно обниматься, утыкаясь головой под мышку.

– Я так давно не видел других разумных существ, – говорит. – Как приятно просто быть услышанным.

– Может, представимся? – спрашиваю.

– Конечно, как я мог быть таким грубым. Моё имя – Арншариз, но друзья называли меня «большой А». Забавное прозвище для такого малыша как я, правда?

Арншариз? Дарграг уже очень давно стоит на своём месте, веками сражается с песчаными бурями и всё это время по пустыне ползал великий змей Арншариз, на которого нельзя смотреть. Каким образом этот маленький змеёныш может быть связан с огромным змеем?

– Я Гарн, – говорю.

– Какое прекрасное имя! Не могу представить себе имя красивее. Короткое, ясное, и при этом передаёт особенности твоего характера.

– А это, – указываю на сводную сестру. – У неё пока нет имени.

– И тебе привет, маленький симпатичный мальчик.

Арншариз треплет сестру по голове.

– Это девочка, – говорю.

– Прости, – отвечает. – Никогда не умел определять пол по внешним признакам. Наш вид делает это по запахам, а вы, люди, все пахнете одинаково.

– Так что это за место?

– Это, человек, моё узилище. Место моего вынужденного обитания. Дом, который я не могу покинуть по собственной воле.

– Значит, ты пленник? – спрашиваю. – Я не совсем понимаю, как может существовать тюрьма без решёток и крепких стен.

– О, на самом деле есть множество способов запереть врага или сильно ограничить его свободу. Можно сковать его цепями, можно запереть в собственном теле, а можно запрятать так далеко, что он никогда не сможет вернуться, как бы сильно ни старался. К сожалению, я оказался в подобной ситуации. Ты даже не представляешь, как сильно я хочу оказаться в нормальной тюрьме, где я мог бы краем глаза видеть тюремщика, который приносит еду и проверяет, на месте ли заключённые. Это такое наслаждение, видеть другого человека после стольких лет в одиночестве.

И, не сдержав очередной порыв, змей бросается обниматься. Его голова покоится на моей груди, а чешуйчатые лапы гладят мои плечи.

– Настоящее, живое существо... Раньше я не считал людей красивыми, но сейчас... Самое прелестное из всех созданий.

– Как долго ты тут уже сидишь?

– Непонятно. Дни, месяцы, годы, здесь всё сливается и порой мне кажется, что я очутился здесь только вчера, а затем, что я был тут целую вечность.

– Кто тебя сюда заточил? – спрашиваю.

– Это был не кто-то один, а целая уйма народу. Видишь ли, никому нельзя пользоваться тайными знаниями, что находятся под строжайшим запретом. Должно быть, поэтому они и называются тайными. Я был достаточно молод, чтобы считать себя самым умным и изворотливым. Но на каждого изворотливого всегда найдётся тяжёлый сапог.

Никогда бы не подумал, что окажусь в такой ситуации: обнимаюсь со змееподобным существом под взглядом чумазой сводной сестры, которая совсем не умеет разговаривать и питается исключительно жуками.

– Ты лучше скажи, как себя чувствует Перуфан? – спрашивает Арншариз.

– Это кто такой?

– Как кто?

От моего вопроса змей отстраняется, словно я сказал величайшую глупость.

– Перуфан, – повторяет.

– Мне от этого яснее не стало, – говорю. – Это один из твоих друзей?

– Ты на самом деле не знаешь Перуфана?

– Хватит уже повторять его имя, просто скажи, кто это такой и почему я внезапно должен его знать.

– Пожалуйста, скажи что это шутка, – умоляюще просит змей. – Я всегда знал, что у людей странное чувство юмора, но это... ты перегибаешь палку. Всегда нужно знать, когда остановиться.

– Я не шучу, – говорю. – Похоже, этот твой Перуфан – известная персона, но в моей деревне мы ни о ком подобном не слышали. У нас вообще очень ограниченный кругозор.

– Тогда ладно...

Минуту назад он был очень рад моему присутствию, а теперь погрузился в себя. Я ведь ничего плохого не сказал. Мы в Дарграге и правда живём в маленьком мире и не знаем ничего, что происходит снаружи. Мы стараемся выходить подальше и увеличивать радиус наших знаний о мире, но прежде это выходило очень медленно.

Но это пока.

У меня запланирован целый ряд мероприятий по расширению нашей цивилизации. Может, однажды мы и узнаем, кто такой, этот Перуфан.

– Арншариз, – говорю. – Почему тебя зовут точно так же, как огромного змея, который нас сюда отправил?

– В этом суть моего заключения, – отвечает. – Когда-то мы были одним целым, но нас разделили. Я тут, он там, но мы оба – Арншариз. Он – моя истинная форма. То, как выглядели мои предки, прежде чем мы уменьшились и отрастили ноги подобно людям. Мы оба вынуждены существовать в одиночестве.

– Значит, тот другой Арншариз отправил нас сюда, чтобы мы вызволили тебя?

– О нет, отсюда нет выхода. Это место не существуют в мире, откуда ты явился. Оно находится на своём собственном плане и перекручено в баранку. Куда бы я ни направился – выйду обратно к этому пруду. Ты можешь уйти в любой момент, а мне придётся остаться тут. Гигантский змей отправил вас сюда, чтобы хоть кто-то навестил меня здесь.

– Подожди, – говорю. – Если гигантский змей – твоя вторая часть, то ты находишься тут уже много веков.

– Не может быть, – произносит Арншариз.

– Он ползает у нашей деревни уже очень много человеческих поколений. Сам можешь посчитать сколько это.

– Века?

– Может и века, – говорю. – А может и тысячелетия. Кто ж знает. Мы не ведём летоисчисление.

Пока не ведём.

Силы в одно мгновение покидают змея. Его ноги подгибаются и он падает на траву в унынии. За такой долгий срок заточения память начала его подводить и он даже не помнит, как давно здесь оказался.

– Неужели нет никакого способа тебя вытащить? – спрашиваю.

– Есть конечно. Найди Перуфана и попроси его вытащить меня. Он с этим в два счёта справится.

– Хорошо.

Я найду этого типа, кем бы он ни был.

– Спасибо, что навестили меня здесь, – говорит Арншариз. – Надеюсь, вы никогда не узнаете, каково это: сидеть наедине с собой столько времени и не иметь возможности поговорить с другим разумным существом. Здесь даже животных нет. Одни растения.

– Если получится, мы навестим тебя снова, – отвечаю. – Ты кажешься приятным малым.

– Я такой!

С последними словами змей снова лезет обниматься и его раздвоенный язык скребёт меня по одежде. Что поделать, не отказывать же в объятии существу, которое столько лет не касалось другого живого организма.

Стоим, обнимаемся.

– Как бы я ни хотел, чтобы вы остались подольше, но вам нужно уходить. Скорой змей сменит свою шкуру и снова станет гигантским змеем. Это будет означать, что вы окажетесь заперты со мной до его следующей линьки.

– Так вот, что это было, – говорю. – Линька.

– Когда он сбрасывает шкуру, то уменьшается, но становится в этот момент очень агрессивным. Постарайтесь скрыться с его глаз не привлекая внимания. Но прежде, чем вы уйдёте, я хотел бы дать вам это...

Арншариз протягивает мне кулак с чем-то зажатым внутри. Я протягиваю вперёд ладонь и на неё падает две жемчужины: грязно-белая и голубая. С удивлением смотрю на эти Дары и только сейчас понимаю, что общался со всемогущим существом. Таким же, как Хосо. Таким же, как старуха Чеактайс. И та жёлтая женщина.

– Они помогут тебе, – говорит Арншариз. – Найди Перуфана. Ради меня. По моей скромной просьбе.

– Найду, – говорю.

Прощаемся очередным долгим объятием. Сводная сестра смотрит на нас со смесью жалости и умиления.

– А теперь идите, – с грустью произносит змей.

Нас выбрасывает обратно в центр торнадо. Мы находимся внутри ужасающего смерча, способного смести Дарграг, если дойдёт до него. Но внутри спокойно и уютно. Глядим, как кружит ветер, неся за собой тонны песка.

– В укрытие, – шепчу сестре.

Хватаю её за руку и веду в то же место, где мы прятались прежде. Две скалы с углублением между ними. К счастью, гигантский змей не заметил наше перемещение: он в этот момент вылезал из своей старой шкуры и был полностью поглощён процессом.

Ждём, пока торнадо пройдёт через нас.

Снова начинает завывать ветер, бросает в нас камни, засыпает, но теперь мы готовы. Мы знаем, чего ждать.

Прячемся в укрытии несколько часов, пока не наступает ночь. Песчаная буря проходит и мы выходим наружу, уставшие, обессиленные, истощённые. Всё это время мы стояли, вжимаясь в камень. Сестра буквально валится с ног, поэтому мне приходится держать её за руку, чтобы она не упала.

– Я дам тебе имя, – говорю. – Нечего тебе ходить безымянной. Идёт?

Сестра слегка дрожит от ночной прохлады. Мы одеты слишком слабо для ночи, поэтому нужно скорее возвращаться.

– Эллин, – говорю. – Нравится?

Так звали бабушку Гарна, которую я не застал, но её описывали как очень добрую и любящую.

– Мне кажется, это имя тебе подходит. И это идеальный момент, чтобы дать его тебе, поскольку сегодня тебе очень повезло. Ты родилась заново, фигурально выражаясь.

Девочке всё равно, она не представляет, о чём я говорю.

– Вот и договорились. Пойдём домой, Эллин.

Вокруг темнота и далёкие огоньки факелов, перемещающихся по пустыне. Беру девочку на руки и мы возвращаемся домой. Соплеменники уже разбрелись по округе в поисках меня и моей сестры.

– Эй! – кричу. – Мы здесь.

Ближайший факел замирает, а затем мчится в нашу сторону.

Кое-что изменилось. Я чувствую взгляд человека: резко и отчётливо. Жителям деревни нельзя было смотреть на Арншариза, гигантского змея. Каким-то неведомым образом он всегда понимал, кто на него смотрит и очень от этого злился.

Теперь эта сила перешла ко мне.

Я в точности знаю направление, с которого на меня глядят, и чувствую поверхностную эмоцию, которую испытывает человек – надежда. Похоже, так работает белая жемчужина. Осталось узнать, в чём особенность синей.

Глава 21

На следующий день я сплю до обеда, пока Хума ползает по моей кровати и отчаянно пытается меня разбудить.

Летучая мышь уже умеет охотиться сама, но привыкла делать это в моей компании, поэтому сидит на одеяле и постоянно проверяет, проснулся я или ещё нет. Всю бурю она просидела в погребе и даже не догадывается, какая опасность прошла мимо.

– Дай поспать, – говорю. – Не мешай.

– Кушать подано, – отвечает моим собственным голосом.

Покорми её один раз и теперь она будет требовать еду до конца жизни.

– Иди поохоться сама, у тебя это прекрасно получается.

Хума недовольно хватает меня за палец на ноге и тянет из постели. Причём делает это так упорно, словно её крохотного тельца достаточно, чтобы сдвинуть меня с места. Дай ей чуть больше силы и она перевернёт кровать, чтобы заставить меня подняться.

– Найди Эллин и поохотьтесь вдвоём, – говорю. – Я даже разрешаю вам обоим поесть жуков, а меня оставьте в покое.

Но спать я больше не могу.

Просто лежу на кровати и наслаждаюсь тем, что никуда не нужно идти. У меня сегодня выходной: я его заработал рискуя жизнью и спасая сводную сестру.

– Проснулся? – в комнату входит мама, а за ней Вардис. Оба в передниках. – Вставай и пойдём есть.

– Мы приготовили тебе завтрак, братан.

Понимаю, что покоя мне не дадут, поэтому поднимаюсь, одеваюсь и иду в зал – там никого нет. Выхожу во двор и вижу всех: Буг, Вардис, Илея с Цилией, Холган в детском кресле и Эллин, которой я только вчера дал имя. Я чувствую все их взгляды: шесть человек смотрят на меня в этот момент с любовью, благодарностью, интересом. И только во взгляде Буга лёгкая неприязнь.

Семья сидит в беседке за столом, который ломится от еды: мясо жареное, вареное, салаты, супы, кувшины с компотами и настойками. Даже остатки мёда из Гуменда. Пока я дрых на своей кровати, они всё это готовили и даже не дёрнулись в мою сторону с просьбой о помощи.

Обычно большая готовка затрагивает каждого.

– Мы решили устроить праздник, братэлло, – объявляет Вардис.

– Иди мой руки и за стол! – добавляет Илея.

Завтракаем, или скорее обедаем.

Я рассказываю обо всём, что случилось с нами вчера.

Эллин уплетает еду за обе щеки: наконец-то она научилась есть что-то, кроме жуков. Холган хнычет и тянется к Хуме. Летучая мышь ползает в траве и выискивает насекомых. Цилия на своей волне. Мама поглядывает в мою сторону и я чувствую как на её языке вертится выговор, но она себя сдерживает, поскольку я вернул домой её приёмную дочурку.

– А потом он берёт и прыгает! – повторяет Вардис уже в пятый раз и опять смеётся, будто предыдущие разы его недостаточно насмешили. – Берёт и прыгает за частокол!

Шестой раз.

Заливается хохотом, будто это история о самом большом олухе на свете. Возможно, так оно и есть.

– Больше так не делай, ладно? – спрашивает Илея.

У неё в голове наверняка целая тирада, которая критикует моё безрассудство и недальновидность. Полностью её понимаю: выходить из деревни во время песчаной бури – нужно быть умалишённым.

– Я знал, что у меня получится, – говорю. – Где-то в глубине я чувствовал, что смогу догнать Эллин и вернуть. Какая-то внутренняя уверенность.

Больше мы эту тему не затрагиваем.

Сидим за столом, едим, обсуждаем всё на свете: от средств против муравьёв, до пошивки одежды к свадьбе Корта и Авиллы. Вчера вечером меня разыскивали в пустыне, ожидая увидеть обглоданные кости, а сегодня накопившиеся эмоции вылились в долгие посиделки.

Съесть всё, что находится на столе – физически невозможно. Но мы стараемся всеми силами, набиваем с братьями брюхо до тех пор, пока еда не просится наружу. Если бы мы были одни, то уже устроили бы соревнование, кто громче рыгнёт, но с двумя сёстрами и матерью приходится вести себя культурнее.

А затем Илея внезапно начинает плакать.

– Мам, ты чего? – спрашивает Вардис.

– Ничего, – отвечает.

Пытается скрыть слёзы, но это выходит плохо, поэтому она ещё больше привлекает к себе внимание. Порой я забываю, что люди в этой деревне – самые обыкновенные земледельцы, пастухи, обувщики и портные.

Это мы с братьями последнее время так много рисковали собой, что чувство опасности притупилось. Для Илеи же сегодня праздник, смешанный с тревогой. Сколько бы мы ни игнорировали этот вопрос, он никогда не исчезнет: вчера женщина чуть не потеряла сына и приёмную дочь.

И я даже примерно не представляю, насколько сильно это по ней ударило.

Я был в пустыне, прятался от песчаного торнадо, пока она кусала локти и переживала за нас даже больше, чем мы сами.

– Всё в порядке, – говорит.

Всё совсем не в порядке.

Мы с братьями идём обнимать Илею, а она лишь ещё больше рыдает. Она – очень сильная женщина, но бывают моменты, когда любого человека может расклеить. Какой бы сильный ни был человек, ему всегда нужен кто-то, на кого можно опереться. Но с тех пор, как Холган превратился в ребёнка, ей пришлось во всём полагаться на себя.

Надо что-то с этим сделать. Как-то исправить.

– Вардис, – говорю брату, когда мы стоим у бадьи с водой и моем грязные тарелки. – Тебе не кажется, что Илея – молодая и привлекательная женщина?

– В каком смысле?

Ей было восемнадцать, когда она родила меня. Сейчас ей тридцать пять лет – в самом расцвете сил и красоты.

– Может, ей стоило бы найти нового мужа.

– У неё уже есть муж, – отвечает брат неуверенно.

– Её муж едва ползать научился и ещё не скоро перестанет писаться в кроватке. Нам всем стоит относиться к нему, как ещё одному брату, а не к отцу.

– Пожалуй...

– Подумай пару дней и вспомни несколько приличных мужчин, чтобы их свести.

– Как ты себе это представляешь? – спрашивает Вардис. – Мама, мы нашли тебе нового мужика. Люби его, посели в нашем доме.

– Не так, – говорю. – Мы всё сделаем аккуратно и ненавязчиво. Устроим несколько случайных встреч в общей компании, проследим за их реакцией, а затем под нормальным предлогом оставим наедине. Первый раз, что-ли, сводничеством занимаешься?

– Вообще-то первый раз.

– Да, я тоже.

Моем грязную посуду.

– У Дверона нет жены, – говорит Вардис.

– С ума сошёл? Он недавно её потерял, дай человеку время поскорбить.

– Да, но ты только представь себе: наша мать – жена старосты Фаргара.

Странная картина. И абсолютно невозможная.

Думаю о том, есть ли у нас знакомые, которых можно свести с Илеей. Такие, чтобы и внешне привлекательные, и с юмором, и не болван. Ищем с Вардисом себе нового отчима. Пусть Илея пока даже не рассматривает такую мысль, но если мы приведём ей чистого, свежего кавалера, с бантиком на шее... Это может сработать.

Все люди отказываются знакомиться, ссылаясь на миллион причин, пока случайно не наткнутся на красивого и обаятельного человека. В этот момент все их принципы мгновенно испаряются.

– Эй, – говорит Вардис. – Что происходит?

Между нами в воздухе парит грязная тарелка, а мочалка протирает её от грязи сама по себе, никто из нас её не касается.

Стоит мне посмотреть на происходящее, как посуда падает обратно в бадью, обдавая нас разогретой на солнце водой.

Стоим, шокированные. Даже Хума, задремавшая у меня на плече, глядит на произошедшее с интересом.

Затем сама бадья поднимается в воздух, переворачивается, посуда с грохотом летит на землю. Деревянный таз поднимается всё выше, выше, выше... Создаётся впечатление, будто на неё внезапно перестала действовать сила земного притяжения и предмет решил упорхнуть вслед за птицами.

– Это ты делаешь? – спрашивает Вардис, обеспокоенный.

– Не знаю.

Бадья взлетает всё выше, поднимается над крышей. Вскоре она оказывается на такой высоте, где её можно увидеть со всей деревни. Очень похоже на вчерашнюю ситуацию, где загадочная сила подняла меня в воздух и потащила прямо к змею.

Голубая жемчужина?

Мокрой рукой достаю из трусов кругляш и вижу едва поредевший голубой дым.

Дар Арншариза.

– Похоже, что это я, – говорю.

– Опусти её обратно, – отвечает Вардис.

Брат стоит со вскинутыми руками и не понимает, что ему делать: бежать, прятаться, или ловить улетевшую вещь.

В Дарграге нет способа производить домашнюю утварь в промышленных масштабах, поэтому любой предмет, вроде обыкновенной бадьи, переходит из поколения в поколение и множество раз ремонтируется, когда выходит из строя.

– Пытаюсь, – говорю.

Приказываю бадье опуститься, но вместо этого она метеором направляется вниз и мы с братом едва успеваем отпрыгнуть, когда она ударяется о землю и с хрустом раскалывается на множество частей. Смотрим на многочисленные деревяшки, разбросанные по всему двору, на тарелки, валяющиеся в песке.

Я собирался выйти из деревни и попытаться понять, что делает голубая жемчужина, но её сила проявилась раньше.

– Что здесь произошло? – из дома выбегает Буг.

Я стою к нему спиной, но чувствую его взгляд, упёршийся мне между лопаток. Недобрый взгляд. Как бы тщательно он ни скрывал свою злобу, я чувствую его ненависть к Дарам и ко мне, поскольку я храню их у себя.

Пока Буг хмурится, Вардис смотрит в мою сторону восторженно, будто ему подарили на день рождения новую игрушку.

– У Гарна новый Дар, – заявляет Вардис с энтузиазмом. – Что он делает? Только не говори, что управляет вещами для изготовления еды.

– У меня целых два новых Дара. В общей сложности их уже...

– Пять, – отвечает вместо меня Буг.

И уходит обратно в дом.

В молчании принимаемся за уборку. Илея ненадолго ушла из дома, поэтому нужно привести всё в порядок до её возвращения. Мы можем объяснить, как сломали бадью, но совсем не хочется рассказывать, как именно.

– Почему все Дары достаются тебе? – спрашивает Вардис. – У меня ни одного нет.

– Как только мне попадётся Дар, который я смогу передать – тут же это сделаю. Те, что у меня, взорвутся, если я их кому-нибудь отдам.

Кроме чёрной, разве что. Этой жемчужине плевать, кто ей обладает.

Складываем мусор в кучу и несём прочь из Дарграга, чтобы выкинуть подальше. Все материалы в нашей деревне биоразлагаемые, к тому же в этом мире ужасно прожорливые бактерии, которые обожают мёртвую органику. Выброшенное дерево перегниёт и станет частью почвы очень быстро.

Идём по деревне и Вардис стучится в дома всех, мимо кого мы проходим: Хоба, Браса, Лиры с Зуллой, Арназа, даже к Клифтону заглядывает. Всем рассказывает, что у меня появилась новая вещь и если они хотят проследить за испытаниями, то нужно идти прямо сейчас.

В итоге мы идём выбрасывать мусор группой из шести человек.

– Кто-нибудь знает, кто такой Перуфан? – спрашиваю.

– Не, – отвечает Брас.

– У нас нет никаких историй про него? Легенды какие-нибудь?

– Поверь мне, – говорит Хоб. – Обе моих бабки были такими большими любительницами сказок, что я точно знал бы это имя, если бы они произнесли его хоть раз.

– Великий змей дал мне Два дара и попросил найти конкретного человека. Может и не человека, но это явно кто-то известный.

– Арншариз? – спрашивает Лира.

Пришлось рассказывать про большого змея, что ползает по пустыне и водит за собой армию скорпионов-приспешников, и про маленького змея, который больше всего на свете любит обнимашки. И про моё обещание освободить его.

– Подними вон тот камень, – Вардис указывает на обыкновенный булыжник, валяющийся у нас на пути.

Я останавливаюсь напротив него, вдыхаю и мысленно приказываю ему сдвинуться с места. Камень сначала дрожит, а затем срывается вперёд на такой скорости, что он пробил бы дыру в груди, если бы направился в нашу сторону.

Кажется, я чуть не прикончил одного из своих друзей.

– Полегче! – заявляет Вардис.

Но сила уже пришла в движение. Я смотрю на своего брата, а он медленно поднимается в воздух, словно подхваченный невидимой рукой. На этот раз я вообще не даю никаких команд: такое ощущение, будто я управляю курсором на экране компьютера, но тот ускорен в тысячу раз и любое движение, которое я сделаю, превратится во что-то разрушительное.

– Эй, успокойся, – Вардис старается говорить мягко, но его голос даёт петуха.

Совсем не просто сохранить самообладание, когда тебя может зашвырнуть высоко в небо и ты пролетишь по дуге пару километров.

– Успокойся, – повторяет Брас.

– Я спокоен, – говорю.

Это совсем не так. Вардис поднимается всё выше, а я отчаянно пытаюсь придумать, что же делать. Бросаю голубую жемчужину вдаль, в надежде, что её сила исчезнет, если она окажется достаточно далеко. Кажется, это так не работает и Дар по-прежнему чувствует во мне хозяина.

– Усп... – пытается произнести Вардис.

Его с силой ударяет о землю. Я вижу, как его голова отпружинивает от поверхности, точно футбольный мяч. А ведь я даже не думал ни о чём... Хотя, может и думал, но это была назойливая мысль, которая сама по себе появилась вглуби сознания. Желание плавно опустить брата. Она вырвалась наружу и превратилась в нечто кошмарное.

В ужасе я пытаюсь понять, что же наделал. Неужели благодаря жемчужине я только что навредил собственному брату?

Трясущимися руками Вардис упирается в землю, Хоб с Брасом тут же бросаются его поднимать. Переворачивают, поднимают в сидячее положении.

– Мне что-то не хорошо, – бормочет Вардис.

Лира прикрывает рот рукой.

У моего брата не хватает одного переднего зуба – выбил его во время удара о землю. Парню до конца жизни придётся шепелявить и светить дырой во время улыбки.

– Кажется, у него сотрясение, – говорю.

– Какое ещё сотрясение? – спрашивает Зулла, ничего не понимая.

– Сотрясение мозга. Несите его обратно в деревню и уложите на кровать. Пусть полежит, отдохнёт.

К несчастью, никакой отдых не восстановит брату выбитый зуб. Пячусь подальше от друзей, пока жемчужина снова не активировалась против моей воли. Это Дар, он должен был приносить пользу, а не вред. Чувствую себя обезьяной, которой в руки дали оружие и не объяснили, как им пользоваться.

Обезьяной, которая только что дала костью по голове другой обезьяне.

– Уходите все, – говорю. – Мне нужно время побыть наедине и разобраться с проклятым шариком. Не хочу больше никого из вас ранить.

Друзья уходят обратно к Дарграгу, ведя под руки Вардиса, который едва переставляет ноги. Кажется, я только что нажил ещё одного противника Даров. Будто мало мне было одного Буга и его неприязни.

Ухожу вверх, к подножию хребта, чтобы остаться наедине с окружающей природой.

Где я никому не наврежу.

Кроме себя, разумеется.

Но меня не жалко – я живучий сукин сын. Даже если я сильно себя покалечу, то это доставит Хосо уйму удовольствия – отплачу за пользование красной жемчужиной. Кажется, этого духа ничто так не веселит, как мои нелепые попытки остаться невредимым. Его усмешку можно услышать каждый раз, когда я больно ударяюсь мизинцем о ножку кровати или бьюсь головой о дверной косяк.

– Ладно, – говорю. – Подчиняйся или я брошу тебя в деревенский сортир.

Сжимаю в руке Дар Арншариза.

Как же иногда не хватает инструкции по применению. Всегда любил инструкции.

Сажусь в позу лотоса, закрываю глаза, сижу несколько минут неподвижно, ощущая кожей дыхание ветра и шум окружающего мира. Настраиваюсь на него, представляю себя его частью: неотъемлемой и пропитанной всем сущим. А затем приказываю валуну, размером с доброго бегемота, подняться в воздух.

Глава 22

Камень передо мной оживает.

Казалось, он дремал на земле и видел сны, а теперь пробуждается и приходит в движение. Валун, весом в тонн пять, переворачивается с бока на бок, а затем возвращается в изначальное положение.

– Ничего себе, – шепчу.

– Ничего себе, – шепчет Хума моим голосом.

Смотрю на летучую мышь, она на меня. Кажется, всё это время она сидела у меня на плече, а я её не замечал. В последнее время, если она не ползает вокруг, то висит на моей одежде как живой аксессуар. Поэтому я иногда забываю, что она везде следует за мной.

– Я хотел побыть один, – говорю. – Чтобы не навредить никому из близких.

– Пожалуй, – отвечает Хума голосом Вардиса.

– Но ты можешь остаться, если будешь висеть за спиной.

Не хочу, чтобы мышке что-то навредило.

Достаю из кармана голубую жемчужину, полностью пустую внутри. Сквозь шарик можно увидеть искривлённое и перевёрнутое изображение моей руки. Кажется, голубого дыма не хватает на такие тяжёлые предметы: он полностью истощился за несколько мгновений, пока я ворочал камень.

Значит, эта жемчужина действует не по времени, как жёлтая, а по весу.

Сижу на земле и перекатываю шарик в руке. Жду, пока восстановится голубой дым. Он наполняется медленно. Не настолько медленно, как красная жемчужина, которой нужны месяцы для полного восстановления, но и не жёлтая с её несколькими минутами.

Голубой нужно больше часа.

– Давай ждать, – говорю.

– Он на них помешался, – произносит Хума голосом Буга. – Он даже спит с ними.

– Что? – шепчу в удивлении. – Это Буг про меня говорил?

Я словно бы подслушал чужой разговор. Похоже, брату не дают покоя Дары, которые я ношу с собой. В чём-то он прав: я действительно на них помешался. Самую малость. Но это не даёт ему право презирать меня за владение ими.

Похоже, это всё маска.

Кто бы её ни создал, он сделал так, чтобы её обладатель медленно начинал ненавидеть любого человека, контактирующего со всемогущими существами. Даже если это твой собственный брат. Я знаю Буга достаточно хорошо, чтобы отличить его собственное поведение от навязанного. Сам бы он никогда не посмотрел на меня с неприязнью.

Я дал ему эту маску, я её и заберу.

Лежу на траве и размышляю обо всём на свете, коротаю время. Ни один жук не заполз на мою одежду: Хума браво стоит на страже и собственными зубами отгоняет любую ползущую живность, что вторгается в моё личное пространство.

Придумываю оправдания и сочиняю самые убедительные объяснения, какими буду извиняться перед Вардисом. Сомневаюсь, что в произошедшем можно прямо меня обвинить: всё произошло не по моей воле и уж точно против желания.

Но я всё равно чувствую свою вину.

Гляжу на жемчужину: дым клубится внутри. Плотный, переливающийся оттенками голубого.

– Продолжаем наши эксперименты, – говорю.

– Экскременты, – отвечает Хума моим голосом.

Не могу вспомнить, чтобы я когда-то произносил это слово.

На этот раз я выбираю камень поменьше – около тонны. Я волне неплохо умею определять вес камней. Когда-то в нашем цеху делали ремонт и строители навозили целую гору строительных материалов. Я лично развозил на рохле поддоны с сухими смесями и успел запомнить, что сорок мешков по двадцать пять килограмм равняются одной тонне и выглядят примерно как куб с длиной ребра чуть меньше метра.

Камень весом в тонну не смог оторваться от поверхности, лишь встал на бок в продольной оси и несколько раз обернулся. Но и здесь жемчужина истощилась за секунд пять.

– Кажется, тяжёлые предметы даются ей... тяжело.

Гляжу на камень, пытаюсь сдвинуть его собственными руками: качается, но передвигаться не хочет. Хорошо, что я начал с таких массивных предметов: меньше шанс, что я катапультирую их куда-нибудь.

– Теперь опять час ждать... – вздыхаю и ложусь обратно на траву.

Однако, лежать второй час подряд не получается. Встаю и иду в горы коротать время. У подножия хребта растёт всё: грибы, дикие фрукты, ягоды, съедобная трава. Всевозможная пища, которой Дарграг дополняет мясные блюда. У нас есть небольшие огороды, но растения там себя чувствую не очень хорошо, поэтому приходится собирать дары природы у подножия хребта.

Хожу на корточках, собираю красный уклонник и закидываю в рот. Ни за что не догадаетесь, почему эти ягоды так назвали.

– Паскуда, – произносит Хума, проползая мимо. – Мерзавец.

Порой мне кажется, что у летучей мыши синдром Туретта и она не может прожить одного дня, чтобы не обозвать кого-нибудь.

Взбирается мне на голову, после чего машет крыльями и пытается взлететь. На этот раз Хуме удаётся пролететь метров десять, преждем чем она утыкается в землю.

– Трубочист! – произносит она моим собственным, недовольным голосом.

– Не торопись, – говорю. – Всё получится со временем.

Когда жемчужина снова наполняется дымом, смотрю на камень весом килограмм пятьдесят. Кажется, это идеальный вес для проверки силы Дара Арншариза: он не улетит прочь в случайном направлении, и не истощит жемчужину за секунды.

– Поднимись, – приказываю.

Камень приходит в движение, перекатывается на другой бока, замирает. А затем очень неловко, будто сомневается в собственных силах, отрывается от земли.

– Молодец! – хвалю сам себя.

У меня получается! Я контролирую предмет, не касаясь его.

– А теперь замри!

Камень замирает на месте, но в следующую секунду устремляется к земле, скользит вниз по склону, после чего описывает в воздухе широкую дугу и мне приходится пригнуться, чтобы он не задел меня во время своих манёвров.

– Замри! – кричу.

Камень дрожит, крошится и вскоре разваливается на куски, устремляющиеся во все стороны, словно от взрыва. Небольшие кусочки стучат по моей одежде, уносятся в небо. Хума сидит в траве, боясь пошевелиться.

– Ах ты ж падла! – кричу.

– Падла! – поддерживает летучая мышь.

Кажется, только что она выучила новое слово. Совсем скоро она научится строить трёхэтажные конструкции и сможет заткнуть за пояс бывалого моряка в выражении негодования.

– Почему это так сложно?

Красная жемчужина вообще не требует каких-либо усилий. Она просто работает и о ней можно днями не вспоминать. Жёлтая повинуется малейшей команде, словно сама очень хочет, чтобы её использовали. Но эта, словно необъезженный скакун: брыкается, фыркает и норовит выбросить меня из седла.

Снова час ожидания, во время которого я брожу у подножия хребта и пинаю камни.

– Подчинись! – говорю поваленному дереву, наполовину изъеденному короедом. – Я приказываю тебе, трухлявая деревяшка! Я твой хозяин и повелитель!

Дерево поднимается в воздух, медленно вращаясь вокруг своей оси. Протягиваю обе руки вперёд, как если бы я ими удерживал ствол в воздухе. И это помогает! Дерево полностью замирает на одном месте.

По всей видимости, я могу передвигать любой предмет, но это не жемчужина не слушается меня, а я плохо ею управляю.

Протянутые вперёд руки – всего лишь помощь в концентрации.

– Слушай меня, – говорю.

Стоит мне опустить руки, как дерево выскальзывает из моего захвата и устремляется прочь, словно им выстрелили из гигантской рогатки. Дыма в жемчужине ещё немного осталось, поэтому я протягиваю руку к камню, размером с кулак.

– Поднимайся, – говорю.

Булыжник подчиняется моей воле и замирает в метре от земли. Делаю жест, будто хватаю его и тяну на себя. Он плывёт ко мне по воздуху и замирает над моей ладонью. У меня получается!

Второй рукой поднимаю ещё один камень и теперь целых два кружатся передо мной в медленном танце. Обращаются друг вокруг друга, словно это звёзды, захваченные гравитацией друг друга.

– Эй ты! – обращаюсь к третьему камню. – Иди сюда.

Нужный мне предмет взмывает в воздух и приближается к уже имеющимся двум. Чувствую себя жонглёром, которому не нужны руки для исполнения трюков. Булыжники парят между моими руками, а я стою с открытым ртом и не могу нарадоваться тем, как ловко у меня получается. Почти без усилий.

И тут, внезапно, чей-то взгляд касается моей шеи. Я его почти физически ощущаю, словно кто-то уткнул палец мне в тело и водит им вверх-вниз. Ехидный такой взгляд.

– Развлекаешься? – доносится голос сбоку.

Тут же поворачиваюсь и вижу её.

Аэлиция.

Сидит на одном из камней, подперев голову рукой и глядит со своей привычной усмешкой, словно что бы я ни делал, я обязательно делаю это неправильно. И она могла бы сделать лучше.

– Опять ты, – говорю.

– Ты такой забавный, когда злишься.

– Если судить по твоим словам, то я забавный в любой ситуации.

– Так и есть, – отвечает. – У разных людей – разные таланты. Кто-то хорошо танцует, кто-то поёт, а ты выглядишь смешно и очень мило, чем бы ты ни занимался.

– Ты пришла как раз вовремя, – говорю. – Я хотел задать тебе несколько вопросов.

Два камня из трёх падают вниз. В воздухе остаётся висеть лишь один.

Девушка смотрит на меня с таким видом, будто уже знает, о чём мы будем разговаривать. Сегодня на ней другой макияж, другое платье, другие туфли. Но она по-прежнему выглядит величественно и грациозно. По какой-то причине я не могу отделаться от мысли, что где-то далеко-далеко она – очень известная персона, за которой постоянно следят, которую почитают, надеются на встречу с ней и ни одно движение мизинца не остаётся незамеченным.

Но эта царственная особа продолжает приходить сюда. В деревню.

– И я очень надеюсь, что ты на них ответишь.

– Какой взгляд... – Аэлиция цокает языком. – Я почти испугалась.

– Тебе стоит бояться, – говорю. – Я тебе не друг и никогда им не был. Даже наоборот: я очень не люблю людей, которые вмешиваются в мои планы и водят за нос.

– Такой грозный... такой необузданный!

– Ты предсказала мою драку с двойником, как ты это сделала? Как ты узнала, что я буду стоять над ним с рукой, занесённой для удара? Ты знала, что твоё нелепое пророчество спасёт ему жизнь? И если знала, почему вмешалась в мои дела?

Девушка поднимается с камня, спрыгивает вниз, но прежде, чем её ноги касаются земли, она превращается в облачко чёрных лепестков. В то же мгновение мягкая рука проводит по моим волосам. Она стоит у меня за спиной с загадочной улыбкой.

– Столько вопросов, – говорит. – И я не отвечу ни на один из них.

– Нет, ты ответишь.

– Хочешь применить допрос с пристрастием?

– Если придётся.

– Давай сыграем с тобой в игру, – произносит девушка после паузы. – Побеждаешь в раунде – я отвечаю на любой твой вопрос. Проигрываешь – и ты делаешь то, что я скажу.

Аэлиция снова исчезает и появляется неподалёку. Поднимает на руки летучую мышь и рассматривает её вблизи. Хума обычно не любит незнакомых людей, но в этот раз ведёт себя очень спокойно.

– Что за игра? – спрашиваю.

Не знаю, что она задумала, но это явно будет какое-то издевательство. Она только этим и занимается.

– Любая, какую пожелаешь.

– Идёт, – говорю. – Мы будем играть в камень, ножницы, бумагу.

Идеальная игра с равными шансами на победу. Случай определит победителя. Выиграю я – узнаю, что она задумала. Проиграю – выполню мелкое задание.

Вкратце объясняю правила, после чего Аэлиция снова исчезает и появляется прямо перед моим лицом. Её голубые глаза смотрят на меня в упор и я через белую жемчужину чувствую проказливость. Всё наше общение для неё – игра.

– Раз, два, три, – произношу и выбрасываю бумагу.

Самая простая фигура в этой игре – камень. Значит, самая большая вероятность, что я выиграю, если она выбросит именно его.

– Ножницы, – отвечает девушка и медленно обходит меня вокруг. – Что бы мне попросить тебя сделать?

Ходит вокруг в показных размышлениях. Кажется, она с самого начала знала, что мне прикажет, но всё равно продолжает изображать задумчивый вид.

– Знаю, – говорит. – Снимай рубашку.

– Ты шутишь?

– Вовсе нет. Таков был наш уговор, так что будь добр – выполняй.

С кряхтением стаскиваю с себя льняную рубаху и остаюсь с голым торсом. Похвастаться, прямо скажем, нечем: я всегда был жилистым и худощавым. Если ей хотелось увидеть тело Аполлона, стоило обратиться к одному из близнецов. Сухие жгуты мышц, обтягивающих широкие плечи – вот и всё, что есть.

– Какой красавец, – заявляет Аэлиция.

Она пытается дотронуться до моего плеча, но я отстраняюсь.

– Спасибо, – говорю. – Ты не первая, кто мне это говорит. Вчера, например, это был двуногий прямоходящий змей в лохмотьях.

– Вот это волосы! – произносит Хума голосом Арншариза. – Самые прекрасные волосы на свете!

Летучая мышь выбрала идеальный момент, чтобы вклиниться в разговор.

– Давай следующий раунд, – говорю.

Поскольку эта игра умов, то я ожидаю, что Аэлиция выбросит ножницы, поскольку в прошлый раз бумага проиграла и я могу выбрать именно её.

– Раз два три, – говорю и выбрасываю камень.

– Бумага, – отвечает девушка с протянутым кулаком. – Итак, ты опять проиграл.

Не знаю как, но она жульничает. Аэлиция с лёгкостью согласилась на игру, поскольку точно знала, что победит в ней. У неё в рукавах, должно быть, запрятано очень много тузов.

– Как думаешь, что я попрошу тебя сделать на этот раз? – спрашивает.

– Даже предполагать не буду. Кто тебя разберёт.

– Пожалуй, я попрошу тебя снять сандалии.

– Хочешь, чтобы я стоял босиком на горячем песке? – спрашиваю.

– Брось, не так уж тут и горячо.

Скрипя зубами, снимаю с себя обувь и теперь я стою у хребта в одних штанах.

– Хочу тебя предупредить, – говорю. – Что их я снимать не намерен.

– Буду держать в уме, – ехидно отвечает Аэлиция. – Новый раунд? Или прекращаем игру?

В третий раз я выбрасываю фигуру наугад и снова проигрываю: у меня ножницы, у неё камень. Мне казалось, что она каким-то образом чувствует мои намерения так же, как я её взгляды. Но и тут вышла осечка: очередной проигрыш, очередное унижение.

С довольным видом она отходит назад и смотрит на меня оценивающе. Не знаю, зачем ей вздумалось увидеть меня голым, но именно это она и хотела изначально. Штаны снимать нельзя, поэтому Аэлиция всерьёз задумалась, что же у меня попросить.

– Придумала, – говорит.

Очень грациозной походкой она двигается ко мне, останавливается напротив и протягивает руку, чтобы я взял её своей. Левую она кладёт на моё плечо. Моя правая сама по себе оказывается на её талии.

И мы начинаем вальсировать.

Даже не знаю, как это получилось.

Не представляю, откуда она знает, что я умею танцевать. Для неё – я обычный человек из захолустной деревушки, который может похвастаться знанием похабных частушек, но никак не вальсом. Это умение цивилизованного человека.

Я кружу её в танце, ступая босиком по песку и сухой траве. Последний раз я делал это... уже не помню когда. Всё получается само собой, без каких-либо усилий.

Должно быть, всё это из-за партнёрши: я и сам неплох, но она очень лёгкая и воздушная, перемещается так плавно и непринуждённо, словно занималась этим всю жизнь. Рядом с ней даже самый деревянный танцор будет чувствовать себя расслабленно и уверенно. Она не ходит, она парит над землёй – настолько легко двигается.

И улыбается.

Довольная.

У неё должны быть десятки улыбок на все случаи жизни: смиренная, наглая, снисходительная, ехидная, формальная, торжественная и торжествующая. Она все их тренировала перед зеркалом, чтобы показывать людям то, что они должны в ней видеть. Но здесь и сейчас она расслаблена и показывает свои истинные эмоции. Без масок и притворств.

Выражение лица, когда человек вот-вот засмеётся. Её глаза сверкают.

– Эй, – кричит Хума. – Паскуда!

Аэлиция не выдерживает. Она заливается ярким, сияющим смехом. А я смотрю в её лицо и пытаюсь разгадать её загадку. Это уже четвёртая наша встреча, но я до сих пор ничего о ней не знаю. Только то, что вижу перед собой.

Мы продолжаем двигаться по песку, изрисовывая его нашими ногами. Мы могли бы продолжать вечно: с ней это не занимает никаких сил, даже даёт их. Но всему приходит конец. И мы останавливаемся.

– Фух, а ты хорошо двигаешься, – говорит.

Аэлиция всё-таки устала, но не показывает этого. Лишь грудь поднимается при каждом глубоком вздохе.

– Спасибо, ты тоже ничего, – отвечаю.

– Это самый чудесный из комплиментов, что я получала.

– Мы всё ещё не закончили, – говорю. – Я не отпущу тебя отсюда, пока не получу ответов.

– Хочешь ещё раз сыграть в твою замечательную игру? Я согласна, но учти, что в следующий раз я попрошу тебя спеть одну глупую песню. Так что можешь начинать учить слова.

– Больше никаких игр. Я не знаю, как ты это делаешь, но ты играешь не честно. Так что ты всё мне расскажешь сама.

– Правда? – спрашивает Аэлиция. – Грозный и зловещий Гарн заставит меня говорить?

Протягиваю руку, чтобы взять её за запястье. У неё такая нежная и аккуратная рука, что я боюсь к ней прикоснуться с излишней силой. Но я не успеваю её схватить, как девушка исчезает, появляется у меня за спиной и легонько стукает ладонью по макушке.

– Ты проиграл, – говорит. – Даже в применении грубой силы ты проиграешь.

Снова пытаюсь схватить её за руку, но успеваю взять лишь один из чёрных лепестков. Мягкая ладонь снова шлёпает меня по макушке.

– Не надо устраивать спектакль, – говорю, стараясь скрыть нарастающую злость. – Ты знаешь, что мне от тебя нужно, так почему не дашь этого?

– Потому что не хочу, – отвечает с усмешкой. – Потому что мне нравится смотреть, как ты варишься в собственных домыслах и ничего не понимаешь.

Протягиваю обе руки, чтобы схватить её за плечи, но Аэлиция исчезает и появляется сбоку от меня. Ей и эта игра тоже нравится. Её забавляет абсолютно всё, что бы я ни делал.

– Кажется, у нас с тобой намечается ужасное сражение, – произносит.

Девушка поднимает с земли прутик: небольшую сухую веточку, которая сломается пополам, если посильнее сжать её одной рукой.

– Жаль, ты не взял свой меч, – говорит с издёвкой. – Нечем будет сражаться против моего грозного оружия.

– Достаточно этого балагана.

Иду к ней, стараясь двигаться как можно быстрее. Думаю, если я успею её схватить, то она не сможет исчезнуть и переместиться. Резко выбрасываю руку вперёд, чтобы схватить за локоть, но она исчезает в последнее мгновение.

– Пунь, – произносит Аэлиция, ткнув веточку мне между лопаток. – Первый укол за мной.

Резко поворачиваюсь, но её уже нет.

– Пунь, – раздаётся голос и ветка утыкается мне в ягодицу.

Всё, надоела эта игра. Замедляю время и мир тонет в чёрно-белых красках. Окружающее замирает, звуки прекращаются. Я поставил целый мир на паузу, чтобы схватить одну наглую девушку.

Оборачиваюсь, но её рядом уже нет. Лишь чёрные лепестки, парящие в воздухе. Сама она сидит в отдалении на том же камне, где я впервые её здесь увидел. Вытянула правую руку и разглядывает собственные ногти, будто оценивает их состояние, хотя мы оба прекрасно знаем, что они в идеальной форме. У неё дома должен быть отдельный человек, который занимается только ими.

Бегу к ней, отсчитывая в уме секунды.

Один, два, три... девушка всё ближе, я протягиваю руку, чтобы схватить её за тонкую шею. Четырнадцать, пятнадцать. Время ускоряется, Аэлиция исчезает прямо перед моей ладонью и что-то снова тыкает меня в спину.

– Пунь, – произносит она. – Я снова победила.

Настало время для тяжёлой артиллерии. Я ещё не научился как следует пользоваться голубой жемчужиной, но уже могу кое-что показать. Оборачиваюсь, собираясь поднять девушку в воздух, но её позади меня уже нет.

– Пунь, – произносит Аэлиция.

На этот раз она тыкает палочкой очень сильно, в обратную сторону правого колена. Моя нога подгибается и я с трудом удерживаюсь прямо, но она тыкает в другую ногу и я падаю на колени. Аэлиция толкает меня вперёд и я падаю, опираясь вытянутыми руками в землю.

Несколько тычков острой деревянной веткой и теперь я полностью лежу на песке, а она сидит на моей спине и не даёт подняться.

– Понравилось, как я тебя побила?

– Слезь, – кряхчу.

– Ты хотел знать, почему я прихожу к тебе, Гарн? – спрашивает. – Потому что я вижу собственное будущее. Я вижу его так же отчётливо, как и прошлое. Можно сказать, что у меня есть воспоминания о будущем и я в точности знаю, что произойдёт. И ты есть в этом будущем.

– Я? – спрашиваю.

Пожалуй, не стоит шевелиться и пытаться её скинуть. Если я получу хоть какие-то ответы, это будет стоить моего позорного поражения.

– Ты есть в моём будущем. Ты заявишься ко мне домой, во всей своей красоте и великолепии. Так что я решила не ждать этого момента, а познакомиться с тобой пораньше.

Девушка опускается на колени и подносит губы к моей голове, которой я лежу на песке.

– И мне невероятно приятно познакомиться.

С этими словами она исчезает и я остаюсь у подножия хребта вдвоём с Хумой. Летучая мышь выглядывает из травы и смотрит на происходящее широко раскрытыми глазами.

Меня только что уделала девушка, которая видит будущее. С таким умением у меня не было ни единого шанса её победить ни в сражении, ни в камень, ножницы, бумагу. Я не получил ответов на свои вопросы, но теперь хоть что-то понимаю. По крайней мере я знаю, зачем она приходит.

– Что, Хума, испугалась? – спрашиваю. – Трусиха же ты.

Поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь, одеваюсь, а затем протягиваю руку, поднимаю в воздух несколько камней и возвращаюсь к Дарграгу, жонглируя ими собственной волей.

По какой-то причине у меня хорошее настроение.