Черный гусар. Война и Мир

Глава 1

Глава 1

Приказ командования по передислокации полка был выполнен в короткие сроки и уже в конце февраля 1877г. гусары Смерти в полном составе находились в Одессе. Сам я в город прибыл на поезде еще раньше, решая различные административные вопросы и подготавливая казармы для размещения людей и лошадей.

Со мной находились подполковник Седов, личный адъютант поручик Фальк и неизменный Архип Снегирев, успевший получить старшего унтер-офицера.

Большая часть забот по передислокации полка легла на отличающегося прекрасными организационными способностями подполковника Костенко, а также командиров эскадронов. И хотя парочка нижних чинов загуляла и подралась в одном из кабаков во время остановки на вокзале в Москве, а еще один убежал, получив письмо от умирающей матери, со своими обязанностями офицеры справились блестяще.

В Одессе разговоры шли только о войне с Турцией, начало которой ждали чуть ли не каждый день. Еще в ноябре император объявил частичную мобилизацию и Военное Ведомство передвинуло к южным границам несколько бригад. Масло в конфликт подлил мой друг американец Януарий Мак-Гахан, который путешествовал по Балканам и написал серию статей о массовых убийствах турками православных болгар. По его подсчетам было сожжено почти шестьдесят деревень, пять монастырей, а общее число расстрелянных и пропавших без вести болгар достигло отметки в пятнадцать тысяч человек.

Статьи печатались в «Дейли Ньюс», после чего их перепечатали многие Европейские газеты, вызвав невероятный общественный резонанс. В России люди едва ли не силой требовали объявить Турцию войну и идти спасать «братушек». Желающих воевать насчитывалось несколько миллионов, причем это были не просто крикуны, а честные смелые люди, готовые прямо сейчас отправиться на фронт.

В Одессу с каждой неделей прибывало все больше и больше полков, суета стояла страшная. Её усугубляли различные добровольцы, в основном студенты, которые самостоятельно добирались до города в расчете, что их запишут в те или иные подразделения в качестве вольноопределяющихся. Ко мне они валили целыми толпами, отнимая время и игнорируя вывешенные на входе в полковой штаб объявления о том, что 5-й Александрийский полк в добровольцах не нуждается. Желающие внести свою лепту девушки, институтки и молодые женщины буквально помешались, поголовно записываясь в Сестры Милосердия. Молебны за свободу Болгарии безостановочно проходили во всех церквях и монастырях Одессы. Пожертвования на военные нужды текли со всех сторон от дворян, купцов, коммерсантов и даже разночинцев. Каждый давал, сколько мог.

Как водится, проблем подкинуло Главное Интендантское управление. Пытаясь слепить из него что-то нормальное, его еще в 1864г. переделали, однако реформа оказалась половинчатой. Интенданты продолжали из рук вон плохо выполнять свои обязанности. Не хватало провианта, обмундирования, боеприпасов, а чиновничья волокита лишь набирала обороты. И все же я нашел время и посетил туберкулезную лечебницу, одно из первых наших с цесаревичем начинаний. Руководил её недавно назначенный профессор Издольский. Отрадно было увидеть, что дела у него идут хорошо, а лечебницу расширили до ста пятидесяти коек.

В связи с бешеной популярностью нашего полка, цесаревич Николай, как Шеф, принял решение собственноручно утверждать офицеров, желающих служить у меня. Выбор был велик, теперь сюда стремились попасть или перевестись огромное количество прекрасно зарекомендовавших себя кавалеристов. Первой ласточкой стал ротмистр граф Шувалов, друг Скобелева, с которым Михаил познакомил меня в Хиве.

Шувалов получил под командование второй эскадрон. Граф был богат, как Крёз и тратил много личных денег на нужды своего подразделения. А еще он был требователен, отличался храбростью и имел репутацию прекрасного стрелка. Его коньком было налаживание стрелковой подготовки в тех подразделениях, где он служил. Второй эскадрон и ранее неплохо проявлял себя, но впоследствии, через два месяца, стал образцовым. Они с Некрасовым даже устроили негласное соревнование, чьи гусары лучше. Мне такое было только на руку. Особенно импонировало то, что несмотря на связи на самом верху, Шувалов категорически отказывался от протекции и предпочитал всего добиваться сам. Он был младше меня всего на год, а числился в ротмистрах, хотя при желании мог бы уже щеголять полковничьими погонами.

Голова шла кругом от полковых забот и от того количества сведений, что мне приходилось собирать и переправлять дальше. Генерала Обручева назначили начальником штаба при Кавказской армии, но разведкой заниматься тот не перестал и требовал качественной достоверной информации. Разведчикам приходилось трудиться на славу. Агентов, даже «спящих» и давно забытых, вновь ставили в строй и требовали включаться в работу. Депеши, шифровки, агентурные сообщения, приказы и рапорты непрерывным потоком курсировали между Петербургом, Одессой, Балканскими провинциями и Стамбулом. Их приходилось анализировать, переписывать, подшивать, отправлять по инстанции, а людей на все не хватало. Служба наша считалась секретной, и мы не могли брать к себе непроверенных офицеров. В это время блестяще показали себя полковники Паренсов и Артамонов. Агенты первого с завидной частотой давали столь нужные Министерству сведения, а второй составил прекрасные общедоступные и секретные карты Турции.

Пришли новости с самого верха. В преддверии войны Военное Ведомство начало формировать две армии, Дунайскую и Кавказскую. Обоими командовали великие князья, младшие братья императора, Николай и Михаил соответственно. У Александра имелся и еще один брат, Константин, но после неудавшейся аферы с Аляской и последующего негласного осуждения дела у него пошли совсем плохо, он подвергся опале и полностью исчез из общественной жизни.

За четырнадцать суток после утомительного перехода из Средней Азии мы едва смогли немного отдохнуть и прийти в себя, как пришел новый приказ – нам надлежало передислоцироваться в Унгены, небольшой городок Бессарабской губернии, расположенный на реке Прут.

Сидя за заваленным бумагами столом, я ругал штаб армии, который вместо того, чтобы из Москвы сразу направить нас в Унгены, зачем-то на две недели перевел в Одессу. А ведь это время, нервы и в конце концов казенные деньги! Но тут дверь без стука открылась и внутрь шагнул Михаил Скобелев собственной персоной, в сапогах, распахнутой шинели и с саблей на поясе. Фуражку он успел снять и держал ее в руке. В первый миг я не поверил глазам. Генеральская форма была ему к лицу, в ней он выглядел блестяще, чувствовалось, что человек нашел призвание в жизни и находится на своем месте. Короткостриженый, с шикарными усами и бородой, он выглядел моложе своих лет.

– Миша! Как же здорово увидеть здесь родного человека! – он первым обнял меня, и мы расцеловались, радостные и довольные друг другом.

– Как ты здесь оказался?

– Прямо с поезда взял извозчика, узнал, где обосновался штаб гусар Смерти, и вот я у тебя, – было видно, что он хотел застать меня врасплох, сделать сюрприз, и после того, как своего добился, испытывал неподдельную радость.

– Ты, как всегда в своем репертуаре, стремителен и непредсказуем.

После взаимных расспросом о здоровье, о его семье и Полине, моей племяннице Татьяне и всем прочем, я приказал подать чай с лимоном.

– Каким ветром тебя занесло в Одессу? Куда тебя назначили? – наконец мы перешли к делам.

– А Бог его знает, сейчас я вроде как числюсь при Главной Квартире. Думаю, пока война не началась, меня отправят осмотреться на румынской границе, – его кипучая натура оказывала свое обычное действие. Даже мой адъютант поручик Фальк и тот забегал, словно боялся получить на орехи. – А ты здесь освоился? Готов твой полк к войне?

– Готов, готов, не сомневайся. Вот сейчас выпьем чая, и я посвящу тебя в местные перипетии. У нас тут такой бедлам, что и черт ногу сломит.

– Чай? Вздор, Миша! Сергей! – он повысил голос, вызывая своего адъютанта. Как генералу ему был положен не только он, но и штаб из офицеров и нижних чинов. Судя по шуму и оживлению, часть из них Скобелев привез с собой, и они по-военному запросто уже обживались у меня в приемной.

– Слушаю вас, Михаил Дмитриевич, – к нам заглянул статный высокий поручик.

– Тащи сюда коньяк, фрукты и курицу. И давай без лишних церемоний, мы у друзей.

– Сей секунд-с, ваше превосходительство, – адъютант исчез.

– Вижу, ты стал еще более кипучей натурой, словно прекрасно вышколенный гусарский конь, – резюмировал я с улыбкой. – Подобного стоило ожидать. Давай тогда выпьем за встречу.

Выпили за встречу, закурили сигары, потом выпили за славу русского оружия. Разговор наш тек неторопливо и обстоятельно. Мы делились личными соображениями по поводу того, как будет протекать война и какие неприятности она может нам преподнести.

– Что о предстоящей кампании думаешь? – неожиданно спросил Скобелев. Он встал и прошелся по кабинету, поскрипывая новыми сапогами.

А что я думал? Война эта оказалась вызвана рядом причин, где вместе сошлись внутренняя и внешняя политика. Если говорить о причинах внешних, то они связаны с желанием Великобритании стравить Россию и Порту, взаимно их ослабив и не дав особых плодов победы выигравшей стороне. На данный факт наложилось мощное освободительное движение, вспыхнувшее на Балканах. В 1875г. началось восстание против турецкого ига в Боснии и Герцеговине, а в 1876г. – в Сербии и Болгарии. Естественно, эти движения нашли мощнейшую поддержку в России, которая считалась защитником славян и всех православных. Петербург же увидел шанс поправить свое стесненное положение после поражения в Крымской войне, когда нам запретили иметь на Черном море флот, и вообще, заявить о себе, как о сильной и самодостаточной державе. Турки же хотели оставить все, как есть и не собирались отдавать Балканские земли.

В 1876г.на конференции в Стамбуле собрались великие державы, которые пытались решить кризис дипломатическим путем. Порта категорически отвергла любые намеки на частичную автономию Сербии, Хорватии, Герцеговины и Болгарии, не говоря про их полную независимость. После такого грозные признаки, свидетельствующие о приближении войны, обрели окончательную силу.

Я искренне считал, что в войне нет ничего хорошего. Люди покидают Родину, погибают, страдают и льют слезы. И все ради чего? Ради нового флага? Ради выгоды того, кто стоит над схваткой и снимает все сливки?

Но иной раз война действительно нужна. В такие моменты она является необходимым злом. Как пример – Болгария, которая в настоящее время часть Турции. Что для них лучше? Ужасный конец или ужас без конца? Возможно, имеет смысл потерпеть год или полтора, но в итоге получить независимость.

При всем при том не следовало забывать о жизнях тех наших солдат и офицеров, которые оплатят своей кровью чужие мечты. Что мы, в смысле Россия, с этого можем получить?

Я прекрасно помнил, что несмотря на более чем убедительную победу в войне, Россия выиграла совсем мало. Болгария обрела независимость, но что это дало нам? Чувство гордости и маленький клочок земли? После победы на фронте за дело взялись дипломаты. Англия переиграла нас, Франция сделала вид, что ничего не происходит, Германия не поддержала, Австро-Венгрия отхватила себе Боснию и Герцеговину, Италия деликатно отвернулась, а Россия осталась практически ни с чем. Итоговое присоединение Карса, Батума и Южной Бессарабии крупным успехом считать никак не получалось.

Но в войне имелись и плюсы. К примеру, обкатывалось новое оружие, определялись иные тактики и стратегии в связи с развитием науки и промышленности. Война давала возможность проявить себя толковым офицерам, из которых потом вырастут непобедимые генералы, такие как Скобелев.

При Александре III Россия ни с кем не воевала. Казалось бы, прекрасно, лучше и быть не может. Все так, если бы и другие державы жили мирной жизнью. Но когда вокруг постоянно что-то происходит, а страны непрерывно воюют и учатся на своих ошибках, подобное не есть хорошо. Мой друг Куропаткин в настоящее время считается толковым, решительным и храбрым офицером. А в прошлой истории 25 лет мирной жизни превратили его к началу Русско-Японской войны в слабохарактерного нерешительного рохлю, который постоянно думал, кабы чего не вышло и боялся даже намека на риск.

Я неоднократно излагал цесаревичу все то, что помнил по прошлой жизни. Мы с ним много думали, как можно изменить ситуацию. И одной из мер, гарантирующих, что в будущем Россию не заставят остаться при своих, стал секретный договор с Австро-Венгрией. Его заключили дипломаты, отправившиеся в Вену после визита цесаревича Николая. Я тогда еще только собирался ехать в Ташкент.

По данному секретному договору Австро-Венгрия не станет вмешиваться в войну, и более того, в случае осложнений поддержит Россию. Взамен она получит Боснию и Герцеговину, а к нам отойдет Болгария, которая, как и Финляндия, обретет статус Великого Княжества.

Естественно, австрийцы до последнего не хотели подписывать договор. Слишком уж жирный кусок, по их мнению, захотели отхватить себе русские. Да, они мечтали о Боснии и Герцеговине, но при этом не хотели ничем не делиться с Россией. Благодаря Николаю, его настойчивости, полному доверию со стороны императора и неплохой работе дипломатов, предварительное соглашение все же подписали.

Да и с Германией удалось договориться. Бисмарк всеми силами пытался спровоцировать новую войну с Францией, так как итогами той, что закончилась в 1871г. никто во Втором рейхе доволен не был. Но в таком деле немцам требовались влиятельные союзники. Россия обещала поддержать претензии Германии в обмен на Болгарию.

Теперь у нас появилась страховка. Понятное дело, подобное выглядело гладким лишь на бумаге, жизнь же могла преподнести кучу неприятных сюрпризов.

Николай испытывал двойственные чувства. Ему нравилось, что у России есть союзники, но совсем не вдохновляло, что Болгария просто поменяет хозяина. Он считал такое поведение «мелким и торгашеским, совсем не рыцарским». Но мой довод о том, что вначале стоит требовать как можно больше, чтобы затем во время торгов иметь возможность чем-то пожертвовать, принял.

О данных секретных соглашениях знало всего несколько человек. Как в их числе очутился и я, стало для меня загадкой. Точнее, знаком, что будущий император мне полностью доверяет. Но я пока не мог раскрыть данные сведения даже перед Скобелевым. Да и общие ответы на заданный вопрос его бы не удовлетворили. Поэтому я зашел с другой стороны.

– Считаю, что война – продолжение внешней политики военным путем. В настоящий момент мы не можем не воевать. Турцию мы победим, но главная наша задача – не дать себя обмануть и запутать, не отдать плоды победы в чужие руки.

– Толково, Миша, очень толково! – одобрил Скобелев. – Мысль, что война есть продолжение политики мне понравилась. Будь спокоен, я ее запомню и опубликую в газетах, пусть наши замшелые генералы тоже начнут соображать. А что цесаревич Николай?

Естественно, о нашей дружбе с Романовым в армии знали. Слухи разошлись широко, добавив мне недоброжелателей, откровенных врагов и различных льстецов, надеющихся урвать свою порцию наград.

– Не поверишь, но он мне не докладывает.

Генерал шумно расхохотался. Мы разговаривали больше часа, допили коньяк, после чего Скобелев отправился к командующему прояснять свою судьбу – когда и куда его назначат. Я же вернулся к насущным заботам.

16 марта первый эскадрон начал грузиться в вагоны. Предусматривалась поэтапная передислокация полка, каждый день по два эскадрона. Это стало очередным вызовом, офицеры ругались на штабных крыс и поддерживали мою злость по поводу совершенно ненужного «крюка» до Одессы. Но вышло так, как вышло, а нам оставалось лишь выполнять приказ.

Теперь организационные вопросы приходилось решать заново. Гусары Смерти насчитывали восемьсот пятьдесят сабель и свыше двух тысяч лошадей. Для перевозки всех нас требовалось минимум четырнадцать паровозов, два вагона для офицеров и полкового штаба, 28 для нижних чинов и 250 для лошадей. Эти вагоны успели прозвать «теплушками», они вмешали 40 человек или 8 коней.

Мы с Костенко и Седовым столкнулись с рядом сложностей, но их было бы куда больше, не являйся Шефом нашего полка сам цесаревич. А так мы шли по отдельному приказу и с нами считались.

Я проводил Некрасова и уехавшего с ним Костенко, отправил следом еще два эскадрона, а сам отправился с четвертым. Седову надлежало проследить за последними двумя.

Дорога до Унген заняла много времени. Поезда двигались медленно, один за другим, перевозя огромное количество людей, лошадей и оружия. Гремели сцепки, тут и там слышались звуки губных гармошек, вился дым трубок.

Естественно, на подобный грузопоток железная дорога не рассчитывалась. Иногда поезд плелся с черепашьей скоростью, но иной раз мог разогнаться и до сорока верст в час, что считалось прекрасным результатом.

Из запоминающихся станций следовало упомянуть Раздельную, Бендеры и Кишинев, где мы простояли три дня. Я мог бы безвылазно находиться в офицерском вагоне, пить или играть в карты, как делали отдельные полковники, но вместо этого по несколько раз обходил поезд, на станциях ругался с комендантами и едва ли не силой выбивал котловое довольствие там, где это было положено.

Пользуясь моментом, в Кишиневе офицеры сходили в ресторацию, варьете, прогулялись по парку и осмотрели магазины. Тем более, весна нам благоприятствовала. Частые дожди несли свежесть. Снег неделю как сошел, ночью еще подмораживало, но днем температура поднималась до десяти градусов.

В целом, город оказался грязным и типично провинциальным. До 1812 года эти земли находились под турками, так что культурное или экономическое развитие здесь практически отсутствовало. После очередной выигранной войны Молдавия отошла к России, образовав Бессарабскую губернию. Существовала забавная легенда, что столицей Кишинев стал в обход Бендеры благодаря крупной взятке, которую сделали армянские купцы.

Став столицей губернии, Кишинев начал расти. Не то чтобы быстро, но он хотя бы вышел из вековой стагнации. В городе построили ряд зданий, а Кафедральный собор, памятник Пушкину и трехэтажный вокзал могли бы украсить ту же Москву или Петербург.

Молдаване, румыны, евреи, армяне, цыгане, греки, русские и болгары еще не насмотрелись на солдат и потому прибытие каждого поезда сопровождалось огромными толпами, пересудами и свистом детворы. Дамы любили прогуливаться так, чтобы их видели офицеры. Цены на еду и развлечения взлетели в два раза, а на проституток – в три.

Нижним чинам запретили отходить от вагонов дальше ста саженей, во избежания двусмысленных ситуация и недоразумений. Еду они готовили в полевых кухнях. Лишь отдельные полки пока еще могли похвастаться кухнями Соколова, на таких посматривали с завистью. Мои же гусары Смерти вели себя степенно, наслаждаясь моментов и «блюдя линию». Даже первогодки и те уже успели набраться форсу, осознав, что попали в элитное подразделение, пусть пока и не гвардейское.

Командование Дунайской армии во главе с великим князем Николаем Николаевичем и его штабом так же разместилось в Кишиневе. Молебны за здравие, за победу, за больных или именины членов царской семьи проходили один за другим по нескольку раз на дню. Кругом мелькали генеральские эполеты. Гусары, драгуны, уланы и казаки, пехота и артиллеристы, санитары и сестры Милосердия, желающие записаться в ополчение студенты, шпионы, разведчики, провокаторы и корреспонденты газет – кого только не было в городе. Вокруг нас день и ночь вились мелкие торговцы, портные, лошадиные барышники, гадалки, проститутки, шулера и прочий сброд.

После остановки в Кишиневе нас ждали Унгены на Пруте, за которым начиналась Румыния. Первый, второй и третий эскадроны уже разбили там временный лагерь, а я прибыл туда ранним утром 1 апреля.

Костенко, Некрасов и Шувалов по примеру прочих полков поставили палатки прямо в поле, обустроив цейхгауз, коновязи, загоны, кузню и отхожие места. Одну из палаток приспособили под временную часовню, где отец Василий проводил различные православные таинства, включая соборование, причащение и отпущение грехов. В стороне дымили полевые кухни, показывая, что не только с духовной, но и с телесной пищей у гусар полный порядок. Лагерь выглядел хорошо, да и жить в нем можно было вполне сносно. Нижним чинам предстояло привести оружие, амуницию и лошадей в порядок, потом по очереди посетить местную баню и так сказать, акклиматизироваться.

Свободных номеров в местной дрянной гостинице не оказалось. Некрасов почему-то решил разместить меня не в лагере, а в городе, где ему удалось снять небольшой домик у какой-то старухи, напоминающей ведьму. Неказистая мазанка с низкими потолками и спертым до отвращения воздухом больше походила на собачью конуру, но иного свободного жилья здесь просто не существовало и приходилось довольствоваться тем, что есть.

Кое-как я помылся, побрился и надев выглаженную Снегирем форму отправился к генерал-лейтенанту Дризену, командующему всеми частями, расквартированными в местной дыре.

Глава 2

Глава 2

Генерал-лейтенант Дризен Александр Федорович вместе со своим штабом занял лучшее двухэтажное здание на главной улице. Раньше мы с ним не встречались.

Территорию вокруг дома, крыльцо и приемную занимали многочисленные офицеры и их адъютанты. Я насчитал пятерых генералов, а полковников и подполковников оказалось свыше двух десятков. Все курили и оживленно делились мнениями о ближайшем будущем. У временной коновязи ржали кони. Подъезжали и отъезжали коляски. Безостановочно бегали денщики, писари и слуги. Куда-то тащили дымящийся самовар.

– Здравствуйте, господа, – я обошел офицеров, обмениваясь рукопожатиями, приветствуя знакомых и представляясь тем, кого видел впервые.

На меня сразу же обратили внимание. Больше всего любопытства вызывала моя черная форма. Здесь хватало различных кавалеристов и пехоты, но тяжелые кресты и Адамова голова были только у нас, так что я несколько выделялся на общем фоне. Генералы стояли отдельной группой и когда я подошел к ним и щелкнув каблуками, представился, обернулись, покивали, но ни о чем расспрашивать не стали, и я вернулся к полковникам.

– Дризен тебя сегодня не примет, уж занят больно, – сообщил мне командир 3-го драгунского Военного Ордена полка Лермонтов. – Сигарету?

– Меня он двое суток мариновал, – поделился полковник Шульгин из 69-го Рязанского пехотного. – Зато маркиза де Траверсе приказал чуть ли не под руки с вокзала прямо к нему везти.

– Протекция, однако, – заметил Голохвастов из 95-го Красноярского, посмотрев на меня со значением.

Про Траверсе я слышал, он командовал 1-м Сумским гусарским полком. Прикидывая, что надо бы с ним свести знакомство, ведь гусар всегда поймет гусара, я продолжал узнавать последние новости. Собравшиеся высказывались о том, когда конкретно объявят войну и как скоро сюда начнут прибывать члены императорской фамилии. Так же многих интересовал вопрос, как великий князь Николай Николаевич, которого прозвали НикНиком Старшим покажет себя на посту главнокомандующего. Здесь, среди боевых товарищей и коллег по службе, я чувствовал себя, как рыба в воде.

Генерала Дризена я увидел мельком, когда тот в сопровождении многочисленной свиты отправился инспектировать какой-то полк. Среднего роста, подтянутый, короткостриженым, с шикарными усами, он буквально излучал уверенность. Представиться ему мне не удалось. Так что беседовать пришлось с начальником штаба генералом Волочковым, толковым и спокойным офицером.

– Полковник Соколов? Прекрасно, мы вас еще вчера ожидали, – сказал он, пожимая мне руку. – Видите, у нас здесь как перед Вторым Пришествием, все на ушах. Так что давайте кратко и по существу, у меня каждый день расписан по минутам.

Волочкова я понимал. Перед началом войны именно на его плечи легла координация и учет всех прибывающих сюда полков, а также сотня прочих вопросов той или иной степени важности.

Доложив, как полагается о состоянии полка, его численности и боевой подготовке, я получил приказ ожидать скорого прибытия генерал-майора князя Кропоткина. Князя я знал, он командовал 2-й бригадой 5-й кавалерийской дивизии, куда помимо Александрийских гусар входил и 5-й Донской казачий полк, который так же должен был прибыть в Унгены. В армии князя прозвали Лукавым Ленивцем. Кропоткин являлся моим непосредственным начальником, выше которого стоял Таубе.

– Думаю, завтра генерал-лейтенант Дризен захочет осмотреть ваш полк, – предупредил меня Волочков. – А пока можете отдыхать. В семь вечера приходите на небольшую пирушку у купца Лунгу, его дом тут все знают. Будет музыка, карты и игра в фанты. Молодым офицерам там нравится.

Покончив с неотложными вопросами, я забрался в седло и в сопровождении Седова, Некрасова и Шувалова отправился осматривать окрестности, вполне уверенный, что с полком все хорошо, а Костенко благополучно решит любые возникшие вопросы.

Собственно, Унгены оказалось грязными и совершенно никчемным городком. Если бы два года назад сюда не протянули железнодорожную ветку и не организовали таможенный пост на границе с Румынией, место бы продолжало считаться дикой провинцией. Но вместе с поездами тут наметилась какая-никакая, а жизнь.

Наплыв военных казался невероятным. На вокзале гудели паровозы, и все новые и новые полки выгружались из вагонов. Тысячи солдатских палаток заняли все окрестные поля. Горели костры, а парные патрули во главе с унтер-офицерами поддерживали порядок.

– По здешним погонам можно запросто изучать анатомию русской армии, – пошутил Андрей Некрасов.

– Эту анатомию мы и так наизусть знаем, тоже мне, наука. Меня другое беспокоит… Говорят, что гусары грязи не боятся, – одетый буквально с иголочки в пошитую у знаменитого портного форму и благоухающий одеколоном «от Альфонсо Ралле» граф Шувалов с отвращением смотрел вниз, на то, что с натяжкой можно было назвать дорогой. – Прямо сейчас я готов поспорить с данным утверждением.

Кони вязли в растоптанной жиже по бабки. Тут и там стояли глубокие лужи. Мы съехали в сторону, уступив дорогу тяжеловозам, везущим артиллерийское орудие – новенькую 6-ти дюймовую сто девяносто пудовую пушку образца 1877г.

– Хороша, зараза, – одобрил Седов, провожая ее взглядом.

Новостью, вызвавшей нешуточное любопытство, стало известие о том, что строители готовы не сегодня-завтра сдать в эксплуатацию новый мост через Прут. Раньше использовался временный мост, на понтонах, но вот теперь руки у местной власти дошли и до постоянного. Но не само сооружение привлекло мое внимание, а его архитектор, которым оказался француз Густав Эйфель. Кого-кого, а его я здесь точно не ожидал увидеть. Именно он и вызвал мой интерес. Честно сказать, я даже немного опешил от тех сюрпризов, которые продолжала подкидывать жизнь.

– Едем немедленно, надо познакомиться с французом, – решил я.

– Дворец собрался строить? – блеснул ровными зубами Шувалов.

– Зачем тебе инженер, Мишель? – поддакнул Андрей. – Какой с него толк?

– Ищите и обрящете, а толк будет, – заверил я ротмистров. – Вперед!

Эйфель нашелся около моста – стального, с деревянным настилом, невысокого и узкого, всего лишь с одной железнодорожной колеей. Инженер уверенно командовал рабочими, заканчивая приготовление к открытию своего сооружения. Его окружали свыше шести сотен зевак, солдат и офицеров – других развлечений здесь все равно не было.

Не покидая седел, мы продвинулись вперед, заставляя толпу разойтись в стороны. Подъехав к началу моста, не спеша и с достоинством, спешились. Седов остался в седле, смотря поверх голов безразличным взглядом.

– Господин Эйфель? – я приложил два пальца к кепи. – Полковник Соколов, командир гусар Смерти. Давайте знакомиться.

Эйфель оказался сорокапятилетним, порывистым и слегка возбужденным мужчиной, одетым в сюртук, брюки и заляпанные грязью сапоги. Руку он мне пожал осторожно, с удивлением осматривая меня и моих спутников.

– Очень приятно, очень, – сказал он, видимо до конца не понимая, чем вызван мой визит. По-русски Эйфель объяснялся так же отвратительно, как и я на французском и с рабочими взаимопонимание находил через переводчика. Эх, сюда бы Скобелева, который на языке Наполеона и Жанны д'Арк говорит, как на родном русском. Пришлось нам переходить на немецкий, так как оба его знали неплохо.

– А я о вас слышал, господин Эйфель, – признался я, с удовлетворением оглядывая француза и начиная прикидывать, как в будущем можно будет использовать его таланты.

– Да? И откуда же? – удивился тот.

– Кхм… – я замешкался, так как только сейчас понял, что до всемирной славы французу пока далеко. Свою знаменитую Эйфелеву башню он еще не построил, иначе бы о ней писали все газеты. Так чем он прославлен прямо сейчас? Что успел сделать, кроме моста через Прут, о котором раньше я даже не подозревал? Похоже я поторопился, назвав его знаменитым, слава ждет его впереди. – В сущности, уже не помню, откуда я о вас знаю. Наверное, говорил кто-то из товарищей и назвал вас весьма перспективным архитектором. Давайте-ка мы с вами как-нибудь пообедаем. Понимаю, что сейчас вы заняты, но, когда освободитесь, я к вашим услугам.

– Собственно, с удовольствием принимаю ваше предложение, господин полковник, – скрывая неуверенность Эйфель достал платок и высморкался. Француз явно раньше не общался с русскими гусарами и не был готов к тому, что все у нас происходит быстро, решительно, как на войне.

– Вот и славно. А я обязательно буду присутствовать на открытии вашего моста. Он чудо как хорош. Игрушка, а не мост!

Инженер аж покраснел от таких комплиментах и рассыпался в благодарностях.

Следующие дни если чем и запомнились, то лишь суетой. Переночевав один раз в доме ведьмы-молдаванки, я перебрался в палатку в общем лагере. Может там и холоднее, зато дышится куда легче.

Генерал Дризен провел смотр Александрийских гусар и остался доволен увиденным, он даже пригласил меня на общий офицерский завтрак, во время которого я в основном разговаривал с маркизом де Траверсе, полковником и командиром Сумских гусар. Мы с ним даже слегка повздорили, выясняя, чьи молодцы лучше, но потом выпили на брудершафт и расстались приятелями.

В городок один за другим продолжали прибывать новые подразделения. Узнав, что среди них находятся первые сотни 5-го Донского казачьего полка, я взял две бутылки коньяка и отправился знакомиться с его командиром.

Им оказался полковник Зазерский Андрей Николаевич, человек веселый и шумный, жизнь так и кипела в нем, он любил петь, пить, кутить, играть в бридж, бить морды штафиркам, махать саблей и завоевывать женские сердца. Все это у него получалось блестяще. Полк любил его, словно отца, и одновременно боялся, как черт ладана, так как нрав у него был крутой, рука тяжелая, взгляд суровый, а лицо обветренное, с внушительным шрамом на лбу. Мы с ним перешли на «ты», моментально став друзьями, он лишь на вид казался таким страшным.

– Вот побьем турку, выиграем войну и отправимся покорять Африку, Миша. Ты станешь вождем зулусов, я буду при тебе начальником штаба, девок себе выберем получше, ядреных таких, губастых и блестящих, как начищенный сапог, плантацию обустроим, телеграф проведем, крокодилов станем выращивать… Заживем, в общем, – мечтал он после того, как мы бодро осилили первую бутылку коньяка и успешно приканчивали вторую.

Еще через сутки прибыл генерал-майор князь Кропоткин – среднего роста, упитанный, круглолицый, седой, с хитрыми прищуренными глазками. В молодости он наверняка был строен, как и всякий кавалерист, но долгие годы сытой жизни взяли свое и сейчас генерал уже с большим трудом залезал в седло. Почти сразу он потребовал нас с Зазерским для доклада.

Судя по всему, Лукавый Ленивец плохо перенес дорогу, не выспался, выглядел раздраженным, а потому на нас, молодых, здоровых и веселых, обрушились громы и молнии. Генерал тут же приказал сопровождать его для осмотра наших полков.

– Суетится, князь, хочет с первых дней заявить о себе, перед начальством растопыриться, – успел шепнуть мне Зазерский.

– Ладно, пусть пыхтит, а мы посмотрим, – уголком рта ответил я. Меня генерал не испугал, да и Зазерского такой атакой можно было лишь рассмешить.

Первым делом генерал осматривал гусар Смерти. Безупречно ровный строй разбитых по эскадронам всадников, со знаменем и лесом неподвижно застывших пик произвел на него благоприятное впечатление. Первый и второй эскадроны заставили его впервые улыбнуться, да и остальные не подкачали. Особенно ему понравились полковые кухни. Узнав, что у донцов таких пока нет, он несколько опечалился.

– Обещаю вам, полковник Зазерский, что немедленно озабочусь данным вопросом, – высокопарно заверил он Андрея. – Приложу все силы, чтобы вверенная мне бригада блистала во всех возможных отношениях.

Пользуясь случаем, я представил генералу лучших наездников, стрелков и фехтовальщиков. Офицерам он пожал руки, а младших чинов одарил деньгами, хваля за службу.

Следом отправились к казакам. Там все так же оказалось в полном порядке. Зазерский умел не только пить, но и полком управлять, так что смотр прошел прекрасно. Кропоткин окончательно остыл, поблагодарил нас за службу и отправившись на доклад к Дизеру, выглядел довольным.

Еще через сутки в Унгены прибыл 5-й конноартиллерийский дивизион полковника Ломова, который так же подчинили Кропоткину. Знакомиться с ним мы отправились вместе с Зазерским. Боевое братание продолжилось и там.

Состоялось торжественное открытие моста через Прут. Мероприятие освещали корреспонденты нескольких газет, но на фоне приближающихся событий оно потеряло всю свою значимость.

Густав Эйфель сиял, как новенький, только что отчеканенный франк. И я его понимал, все же есть человеку чем гордиться. Мост, пусть и не такой монструозный, как Саратовский, все же знаковое событие. Я быстро познакомил Густава с Зазерским и Ломовым. Все вместе мы отправились на природу, так сказать, отмечать. Пили за дружбу России и Франции, архитектурные шедевры и женщин. Судя по всему, Густав чувствовал себя польщенным подобным вниманием.

На следующий день Россия объявила Турции войну. Генерал Дризен довел заранее подготовленный приказ до всех подразделений: «вступить в пределы Турции через дружественную Румынию».

Уже через час после получения приказа мы были готовы, свернув лагерь и заняв место в седлах.

Караул солдат с немалой помпой поднял шлагбаум и отдал честь. Под звуки полкового оркестра гусары Смерти первыми прошли по Цветочному, такое имя ему дали, мосту. Следом шли донцы Зазерского и конная артиллерия Ломова, за которыми потянулись и прочие бригады. Провожало нас все население Унген. Женщины махали платочками, мальчишки смотрели восторженными глазами, а старики кряхтели и вспоминали минувшие войны. Многочисленные спекулянты из евреев, русских и молдаван стояли в стороне, на пригорке. Я прям видел их озабоченность будущими барышами и гешефтами, в их головах беспрестанно щелкали счеты, прикидывая, как можно заработать на начавшейся войне.

Вместе со мной под полковым знаменем находился генерал-майор Кропоткин, начальник штаба и адъютанты, которые и помогли Ленивцу забраться в седло. От того, что по личной просьбе цесаревича Бессмертных гусар и всю нашу бригаду пустили в Румынию первыми, Ленивец щурился, словно объевшийся сметаны кот. Уж очень ему нравилась слава!

На конях по мосту можно было двигаться строем по двое, не больше. Лошади пугливо всхрапывали, поглядывая вниз, на свинцовые воды Прута. На западной стороне нас встречали сотрудники румынской таможни. Возглавлял их полицейский в чине майора, очень предупредительный и вежливый, щеголеватый, безупречно одетый, с английским пробором на голове

Румыния не считалась независимой страной, так как ее земли находились под суверенитетом Османской Порты. Турок данное положение полностью устраивало, а вот румыны мечтали о полной независимости, да только силенок у них на подобное не хватало. Так что на русскую армию они смотрели как на средство получить желаемое, ничем при этом не рискуя. С их точки зрения мы появились весьма вовремя. Они собирались принять участия в войне, и с радостью согласились пропустить через свою территорию русскую армию. Иного нам и не требовалось.

Первым городом на пути значились Яссы. Железная дорога вела и дальше, до Бухареста, но пропускная способность её оказалась очень низкой. Большая часть войск была вынуждена двигаться своим ходом, особенно это казалось кавалерии.

Генерал Кропоткин проехал с нами пару верст, а затем с важным видом приказал продолжать маршрут по утвержденному плану и развернулся назад, собираясь занять вагон в ближайшем поезде. Лукавый Ленивец добился главного – во главе войск одним из первых пересек границу и попал в газетные репортажи. Орденов за переход границы дружеской страны не полагалось, так что он посчитал свой долг выполненным и со спокойной совестью отказался от походных трудностей. Ну, оно и понятно, для генералов есть поезд, а нас ждет тракт.

К моему удивлению, Яссы оказались не очередным невзрачным селом, а полноценным городом, к тому же красивым и живописно расположенным. Несколько веков подряд он являлся столицей Молдавского княжества и за минувшее время здесь возвели множество прекрасных зданий. Только осматривать их времени у нас не было. Мы задержались в Яссах на ночь и двинулись дальше.

– Ты говоришь, что надо помочь братушкам, Эрнест? – я повернулся к Костенко во время очередного перехода, продолжая наш давний спор. – Согласен, дело богоугодное и правильное. Но вот что забавно… Целый год проведя в Стамбуле, я неоднократно путешествовал по Балканам, успел побывать в Белграде, Сараево и Софии. И тамошних крестьян изучил неплохо. Даже под турками сербы и болгары живут куда богаче русских. Считай у каждого в доме есть подвал, а в нем пять-шесть бочонков с белым и красным вином. Обязательно имеется и ракия*. На ближайшем поле у него нагуливает жирок дюжина овец, а во дворе бегает с полсотни птиц. Ты в наших деревнях часто такие пасторальные картины видел? Так что, когда наш русский Иван продает последнюю рубаху, чтобы помочь братушкам, мне становится грустно.

– Да-с, печальный каламбур… – Костенко на сей раз не стал спорить и задумчиво покрутил ус. – А почему так выходит, Михаил?

– Сложно сказать. Думаю, существенное значение оказывает климат. Долгое благодатное лето и более короткие, не такие суровые зимы не пустой звук, знаешь ли. Серб и болгарин трудятся меньше, а получают больший урожай, чем крестьянин в России. Все наши губернии северней Киева и Саратова дают жатву, несоразмерную вложенным в нее силам.

– Так что, не помогать Балканам? – Некрасова всегда интересовала практическая плоскость любого вопроса.

– Почему не помогать? Помогать надо, тем более, болгары действительно нуждаются в поддержке. Просто делать все надо с умом, и интересы своей страны не забывать. А то есть у нас такая черта… Продал все наш студент или разночинец, залез в долги, чтобы купить билет на дорогу и полетел на Балканы, добрался до Белграда, вступил в бой, потерял руки-ноги и вернулся домой никому не нужным калекой, а сербы ему и спасибо не сказали.

– Ага, сейчас ты говоришь о генерале Черняеве? – оживился Эрнест.

– Точно, о нём.

За последний год имя Михаила Григорьевича Черняева приобрело в России невиданную популярность. О нем говорили везде и по любому поводу. Генерал взял Чимкент и Ташкент и не особо прославился, но в 1876г. Сербия воевала с Турцией за независимость, и Черняев предложил свою помощь князю Милану*. Русский генерал стал одним из командующих сербского войска, и все сразу же моментально изменилось. Черняева узнала вся Европа. Тысячи добровольцев из России устремились в Сербию, дабы помочь православным братьям. Агентура доставляла подробные сведения о тамошних событиях И о том, как небывалый национальный подъем постепенно становился все тише и тише, а сербы через несколько месяцев уже не так горели идеей собственной независимости и о том, как после ряда поражений сербская армия уже не могла продолжать сражаться. Генерал Черняев обвинял сербов в неспособности воевать и в полной некомпетентности их правительство. Князь Милан телеграфировал Александру II, умоляя спасти страну от полного разгрома. Но Россия не могла так просто влезть в тот жутко запутанный клубок интересов нескольких стран и все затихло.

– Да уж, не повезло генералу с сербами, подкачали православные, – констатировал Некрасов. – Ну, ничего, нынешняя война обязательно все наладит.

В таких разговорах мы коротали время, и путь казался короче.

После Ясс двинулись строго на юг, в Бырлады и Текучи. Румыния выглядела как типичная сельская страна, бедная и безграмотная. В каждой деревне, селе и городе нас встречало все местное население. Пройдя первые сто верст мы освоились и перестали обращать на них внимание. Нам строго приказали соблюдать дисциплину и следить за тем, чтобы нижние чины ни при каких обстоятельствах не обижали румын.

В дороге нас догнал Густав Эйфель, получивший полный расчет за свой мост. Во Францию он решил возвращаться долгим путем через Бухарест, Будапешт и Вену, напросившись часть маршрута проделать с нами. Я не возражал. С Францией мы не воевали, а Румыния считалась отдельной страной, так что француз волен делать, что пожелает.

– До сих пор не могу поверить, что разделяю путь с самими гусарами Смерти, любимым полком цесаревича Николая! – восторженно заявил инженер. Он в сотый раз оглядел мою форму, остановив взгляд на тяжелом мальтийском кресте и Адамовой голове. Было видно, что воинские знаки приводят его в полный восторг. В первый раз, когда мы только знакомились, он про нас не знал, но затем ему хватило ума и любознательности выяснить все нужные вопросы. Так что теперь он был, что называется «подкован». – Ваши подвиги в Азии, ваша форма… это же целый сюжет для романа!

– А что, про нас и во Франции знают? – лениво поинтересовался Некрасов и я перевел на немецкий.

– Шутите, господин ротмистр? Добрая треть парижан уверена, что лишь благодаря вам Россия смогла захватить Бухару и Хиву. Вот только проясните, что же значит Кара Улюм?

– Черная Смерть.

– О-о, – со значением протянул впечатлительный инженер. – Понимаю, это сильно, господа, очень сильно! У меня дома есть друг, Ги де Мопассан, начинающий писатель, правда, он пока стесняется и пишет в стол. Я ему непременно расскажу о вас, ему такие истории нравятся.

Француз человеком оказался хоть и себя на уме, но впечатлительным и романтичным. Я уже окончательно решил, что такими знакомствами судьба не разбрасывается. Свою Эйфелеву башню он еще даже в проекте не видел, а различные идеи буквально бурлили в него в мозгу. И это хорошо – когда война закончится, мы с цесаревичем найдем ему применение.

На одном из вечерних биваков Некрасов приготовил жженку. Опробовав ее и сильно захмелев, Густав растрогался и принялся чуть ли не в засос нас целовать. Осоловел он знатно, еле ворочал языком, но перед тем, как его бережно оттащили в палатку почивать, торжественно пригласил нас в гости, в свой дом, находящийся в Париже.

– Не умеют французы пить, – констатировал Некрасов, ловко выбивая пробку у очередной бутылки. – А ведь мы только начали.

– Данная стадия называется предварительными ласками, – с непередаваемым грузинским акцентом заявил поручик Джавахов.

– Да, слабый народ пошел, – согласился граф Шувалов, после того как на полянке стих оглушительный хохот. – Где те ворчливые усачи, что под Бородино дали прикурить нашим дедам?

– Были, да вышли. За Бессмертных гусар! – предложил Седов. Пили мы из серебряных, с арабской вязью, стопок, моего бухарского трофея, известного всему полку.

– В рай попасть мне вроде как не светит, но, если все же окажусь в тамошних пенатах, непременно подам рапорт на имя архангела Михаила, пусть меня определят в гусары, – заявил князь Белозерский, который, как и Шувалов, перевелся в мой полк по высочайшему позволению наследника. – Ведь и на Небеси есть армия!

Юлианов Юлий Юльевич, мы прозвали его Ютри, ударил по гитарным струнам и запел молодым сильным голосом о том, как повезло ему родиться гусаром. Рут аккомпанировал, постукивая саблей по бутылкам. Джавахов и Ян Озерский непонятно с чего вдруг принялись спорить, какая приправа лучше всего идет к баранине. Изюмов посрамил обоих, уверено заявив, что лучшая приправа к любому блюду – женщина. Фальк подкинул в костер охапку сушняка. Огонь вспыхнул и заревел, осветив десяток практически трезвых лиц, усатых, со шрамами и без, уверенных, что все нам по плечу. Среди нас попадались жестокие грубые люди, гуляки, картежники, вертопрахи, повесы и хвастуны, но все были своими, не единожды проверенными и надежными, как булатная сталь.

К ночи распогодилось. Легкий ветерок разогнал тучи, попутно принеся аромат свежих трав. Я лежал на медвежьей шкуре, положив седло под голову. Было хорошо и легко. Меня окружали верные гусары, а в небесах ярко сияли звезды. Щелкали горящие угольки, пахло жареным мясом и жизнь казалась прекрасной.

Ракия* – сливянка, бренди на сливах, повсеместно распространена во всех Балканских странах, Чехии и Австрии.

Милан I Обренович* – князь, впоследствии первый король Сербии.

Глава 3

Глава 3

Весна благоухала. Запахи разнотравья, особенно если отъехать от пыльной дороги, казались чудо, как хороши.

Бухарест начал готовиться к проведению праздника в честь независимости Румынии, хотя до официального объявления было еще далеко. В столицу полкам заходить запретили, и мы обошли ее по окружности, направляясь к местечку под названием Калугарени. За нами следовала 4-я стрелковая бригада и недавно сформированная Кавказская казачья дивизия. Сопровождал нас полковник Бобриков и румынский комиссар по фамилии Николеску, приставленные к нам в качестве временных проводников. На плечи таких людей легла задача разместить прибывающие полки и бригады таким образом, чтобы они не перемешались и не запутались.

Подавляющая часть румынских офицеров носила золотые украшения, одевалась пышно, не по доходам, обожала хвастаться и пускать пыль в глаза. Бухарест они называли «маленьким Парижем», а Румынию считали важнейшим государством Европы, мнение которой всенепременно учитывают все прочие державы. При этом держались с ленивой наглостью, полагая, что делают нам одолжение, пропуская через свою страну. Я быстро устал от бесконечного хвастовства Николеску и од самому себе, мне просто хотелось утопить его в реке. Благо комиссар отстал от нас довольно быстро.

А вот с Густавом Эйфелем я прощался с сожалением, пожелав на прощание без трудностей добраться до Парижа. Друзьями мы не стали, но друг к другу относились хорошо. Инженер, который еще не получил всемирной славы, солидную работу получал не часто. Прямо сейчас француз не знал, чем себя занять. Густав с радостью ухватился за идею, что после войны работа для него найдется. В голове у меня крутилась идея воздвигнуть Эйфелеву башню в Саратове, но пока подобное казалось совершенной фантасмагорией.

– Мать честная, сколько же здесь скопцов! – искренне удивился Некрасов, когда мы в очередной раз повстречали представителей данной секты. Себя они величали Христовы воины Царя Небесного, по большей части были русскими и полностью контролировали извозчичье дело. На любой станции, на вокзалах, около питейный заведений и гостиниц всюду на козлах сидели скопцы.

– Для гусара такая философия не подходит. Гусар без столь важных частей и не гусар вовсе, – откликнулся я. Скопцы были ребятами вежливыми, честными и богобоязненными, но их веры я не понимал.

В Калугарени нас догнал Кропоткин, прибывший сюда на поезде. Как все мы давно выяснили, происходящий из числа так называемых «кабинетных» генералов, он не любил торопиться и трястись в седле, зато любил основательно откушать и выпить. Светлой головой был тот, кто впервые одарил его прозвищем Лукавый Ленивец.

– Господа, с этого дня мы подчиняемся генерал-лейтенанту Скобелеву. Вместе с ним пойдем в авангарде всей армии, – объявил он Зазерскому, Ломову и мне. – Что вы улыбаетесь, Соколов? Разве я сказал что-то смешное?

– Никак нет, наоборот, радуюсь, что мы будем первыми, – браво ответил я, старательно надувая щеки и выкатывая глаза. На самом деле, вышел очередной конфуз, которые постоянно случаются на войне. В беседах с цесаревичем Николаем я два или три раза упомянул, что на будущей войне желаю служить под началом Скобелева, если предоставится такая возможность, естественно. Николай мою просьбу запомнил и, судя по всему, передал соответствующий приказ по инстанции в отношении любимого полка. Но тут произошла, как говорится, оказия. Адъютант, секретарь или простой делопроизводитель либо не услышали его, либо не так поняли, потому что Скобелевых в армии двое, отец и сын, и оба генералы. И нас отправили в распоряжение генерал-лейтенанта Скобелева Дмитрия Ивановича, отца Михаила. Что бы отличать отца и сына, в войсках его прозвали Первым, а сына – Вторым. Вот мы к Первому и попали.

– Тогда прямо сейчас выдвигаемся, нас ждут.

Ранним утром, оставив подразделения в селе, вернулись в Бухарест. Дмитрию Ивановичу Скобелеву было под шестьдесят лет, он полысел, немного обрюзг, но вид имел боевой. После того, как Полина стала женой его сына, мы стали родственниками и с Дмитрием Ивановичем я виделся не раз. Ко мне он относился с заметной теплотой. С ним находился временный начальник штаба полковник Паренсов, чья агентура перед войной показала себя блестяще, да и сам он не сидел сложа руки, объездив Болгарию, Румынию, а во время одного из вояжей даже успел попасть в жандармский участок в Рущуке.

– Здорово, что вы так быстро добрались, господа, – Дмитрий Иванович пожал руки Кропоткину, потом мне, Зазерскому и Ломову. Минут тридцать Скобелев 1-й и Паренсов расспрашивал нас о дороге и о состоянии полка.

– Сейчас такая чехарда, что все перемешалось, – Паренсов разложил на столе трехверстную карту с различными пометками и стрелками. – Непонятно, что происходит на Дунае. Для качественного рейда сил не было, но теперь они появились.

– Возьмите два эскадрона и казачью сотню, Михаил Сергеевич и проведите рекогносцировку берега Дуная около Журжево*. Уверен, ваши молодцы справятся, так ведь, Федор Николаевич? – Скобелев обернулся к Кропоткину.

– Само собой, – важно кивнул тот. Я было подумал, что князь захочет отправиться с нами. Нет, не захотел, наверное, далеко ему показалось, да и дорога вся в грязи. Нашему генералу больше нравилось командовать из тыла, где безопасно, тепло и спокойно.

– Тогда с Богом, Михаил Сергеевич. Мы на вас рассчитываем! – закончил Скобелев.

Кропоткин остался со Скобелевым, а мы с Паренсовым вышли из кабинета и около двадцати минут потратили на то, чтобы более полно разобраться в ситуации. Оба мы были разведчики и нам нашлось, что обсудить. Полковник поделился некоторыми секретными сведениями, позволяющими представить себе положение дел. Он говорил короткими, рублеными фразами, четко и по существу. Особое внимание было уделено агенту под псевдонимом Аскет, которого мне следовало отыскать в Журжеве, получить от него свежие сведения, обеспечить деньгами, одеждой и переправить на турецкий берег Дуная, дав задание выяснить численность и состояния вражеского гарнизона в Рущуке*.

Рущук и Силистрия стояли на правом, турецком, берегу Дуная. Шумла защищала один из перевалов через Балканы, а Варна находилась в удобной бухте на побережье Черного моря. Эти четыре крепости так и прозвали – Турецкий четырехугольник. Все они были прекрасно защищены и укомплектованы многочисленным гарнизоном с новейшей артиллерией. Высшее командование считало, что именно Четырехугольник представляет основную угрозу в восточной Болгарии. Его стратегическое значение трудно было переоценить, так что задание Аскету получить сведения по Рущуку являлось невероятно важным. Так же мне требовалось проработать с уходящим через реку агентом различные способы связи и страховки.

– Поторопись! Сейчас, пока турки вальяжны, у тебя есть шанс слегка прищемить им хвост, – посоветовал напоследок Паренсов. – Все в твоих руках, Михаил.

Зазерский передал под мое временное командование сотню во главе с есаулом Быхаловым, а я привлек к заданию эскадроны Некрасова и Шувалова, а также подполковника Седова. Всех вместе нас насчитывалось свыше трех сотен сабель, и в умелых руках это грозная сила. Взяв запасных лошадей и провианта на шесть дней, отряд выдвинулся. Костенко остался в лагере за старшего.

В Журжево можно было попасть и по железной дороге, но сейчас сообщение перекрыли, поезда замерли в депо и на станциях. Пеший тракт оказался забит гражданскими – румынами, болгарами, сербами, венграми, евреями и цыганами. В основном люди двигались на север, торопясь уйти подальше от театра будущей войны. Иногда попадались и турки, эти спешили на юг и всячески старались не попасться нам на глаза.

С небес нескончаемым потоком лил дождь, унылый и неспешный. Размокли все – гусары, кони, дорога. Пахло сыростью и навозом. Скрипели телеги, слышались крики, возницы щелкали кнутами, недовольно мычали волы. Крестьяне гнали скот, птицу и везли свой незамысловатый скраб, тюки, сундуки и мешки со всякой всячиной. Бабы и детишки таращили глаза, многие крестились, видя наши серебряные черепа. Дорога превратилось в жидкое месиво и нам нередко не хотели уступать путь. Тогда действовать приходилось жестко – браться за ногайки или стрелять в воздух. Подобного хватало и люди сразу же разворачивали телеги в поле.

Гусары привыкли к таким действиям, в Средней Азии никто из нас особо не миндальничал, но вот казакам казалось, что мы малость перегибаем палку. Ничего, освоятся и поймут, что на войне нельзя быть слабым.

Скакали быстро, переменным аллюром, периодически спешиваясь и ведя лошадей шагом. В галоп не переходили, жалея четвероногих друзей. За первые три часа сделали двадцать три версты, что считалось весьма приличным результатом. Я скомандовал привал и пока нижние чины раскладывали костер и готовили кулеш, собрал вокруг себя четверых старших офицеров – Седова, Некрасова, Шувалова и есаула Быхалова.

– К вечеру необходимо добраться до Дуная, – сказал я, доставая из ташки* с вензелем "А II" карту. – Полковник Паренсов сообщил, что корпус Циммермана активно готовится форсировать Дунай вблизи Галаца*. Турки нервничают и пытаются за всем уследить. Естественно, они знают о том, что наша группировка сосредотачивается в окрестностях Бухареста, но наше появление у Журжево может стать для них сюрпризом, ведь они ждут нас не раньше завтрашнего дня. Наша скорость – залог успеха. Если мы их сегодня обрадуем, то сможем нагнать страха и малость отрезвить, да и пленный не помешает.

– Так я и думал, – закуривая, кивнул Шувалов. – Дельный план.

– Теперь понятно, почему мы так жилы рвем, – улыбнулся есаул Быхалов. – Только вот с гражданскими неудобно получилось.

– Брось, Степан, – отрезал Некрасов, полностью разделяющий мои методы. – Никто ведь не пострадал. Подумаешь, с дороги согнали. Экая невидаль.

– Верно… Вы ведь впервые на войне? – обратился я к есаулу, хотя ответ и так знал. С Дона полк вызвали на гарнизонную службу в 1874г, они стояли под Калугой и если с чем сражались, то лишь со скукой. Зазерский, десяток офицеров и старослужащие из нижних чинов порох понюхать успели, но прочим такая возможность пока не предоставилась. Зазерский признавался, что хоть все они и мечтают о хорошей драке, но вот боевого опыта, особенно у молодых офицеров, у них маловато. Быхалов как раз и был из их числа.

– Так точно, – тот смутился и покраснел.

– А мы десять последних лет только и делаем, что бьемся, так что кое какие соображения имеются. О себе надо заявлять сразу же, с первых дней, заявлять решительно и смело. Нельзя быть жестоким без меры, но и смешные попытки вежливости люди расценивают как слабость. Будь собой, сражайся, словно каждый бой может стать последним и не забывай о чести! Так появляется репутация, а когда она есть, ряд вопросов отпадает сам по себе.

– Да я, собственно, не осуждаю, господин полковник.

– Вот и хорошо. Возвращаясь к заданию, нам было бы славно канонерку какую захватить, катер там или пароход. Паренсов упоминал, что в Журжево имеется пристань. Значит, стоит нацелиться именно туда.

– Лучше уж монитор взять, – совершенно серьезно предложил Седов. – Какой у турок самый известный?

– Сейфи, – задумчиво протянул Шувалов, но подобные пустые мечты относились к баловству, а не к реальному плану. Мониторами турки называли низкобортные броненосные корабли с мощным артиллерийским вооружением, действующих преимущественно на реках или вдоль побережья. Разведка докладывала, что таких мониторов у турок четыре, а еще имеется пять броненосных канонерок. Все они курсировали по Дунаю и были нам не по зубам.

– Если пароход будет, мы его не отпустим, – заверил Андрей, переводя разговор в практическую плоскость.

После часового отдыха двинулись дальше, пересев на свежих лошадей. Гусары мои могли выдержать и не такой темп, а вот коням пришлось хуже. За следующие три часа свыше двадцати скакунов охромели, потянули мышцы, теряя подковы или сбивая ноги.

В нынешнем походе у меня было четыре скакуна: две лошади, жеребец и мерин, все вороной масти. Имена их звучали как Ягоза, Юла, Алмаз и Варвар. Всех, кроме Ягозы, я купил на личные деньги и не сомневался, что в начавшейся войне они покажут себя с превосходной стороны. Лучшими лошадьми во всем полку могли похвастаться граф Шувалов и князь Белозерский, но и у рядовых гусар они были сытыми, здоровыми, молодыми и прекрасно вышколенными, с соответствующим интерьером. В отличие от многих других полковников, обязанности по закупке скакунов я контролировал лично и не допусках сомнительных сделок.

Но даже таким лошадям приходилось непросто, а хуже всех – донским казакам. Так-то считалось, что казак чуть ли не родился в седле, и может обогнать ветер, но опыт никуда не денешь и после второго часового привала казачьи кони начали сдавать. Пришлось оставить в одной из деревень отряд в двадцать шесть человек из самых слабых, передав им всех уставших лошадей – я не собирался выжимать животных досуха, в данных обстоятельствах подобного явно не требовалось.

– Прохладой повеяло, – глубоко вздохнув, сообщил Некрасов. Через некоторое время, когда мы поднялись на очередной холм, впереди показался величественный широко разлившийся Дунай и до полутысячи домов, обозначающих Журжево. Слева виднелась железная дорога и несколько паровозов с вагонами.

Солнце закатывалось за горизонт. Протянулись длинные тени, дождь прекратился, а от низин начал расползаться туман. В нашем распоряжении оставалось последние тридцать-сорок минут светового дня, когда мы могли хоть что-то сделать. Но главное – отряд успел!

Потные и злые, мы подстегнули уставших лошадей и понеслись вперед, разбрызгивая воду из луж. Весело заиграли трубачи. Люди испуганно шарахались по сторонам, когда эскадроны проскакали город насквозь и вырвались на пристань – небольшую, деревянную, со зданием одноэтажного речного вокзала в стороне.

– Уходят турки! – закричал Некрасов.

Выбивая щепу подковами, Юла подскакала к краю причала и только тут я осадил её, заставив вскинуться на задние ноги и едва не поскользнувшись. Она протестующе заржала, но команду выполнила идеально и замерла, тяжело поводя боками.

Помимо лодок и прочей мелочи, на реке находилось три гражданских парохода под турецкими флагами. Все же они нас заметили, а может и слухи сюда дошли, но два судна успели развести пары и отойти на полверсты, став недосягаемыми. Третий пароход замешкался, он только сейчас отвалил от причала. На его борту красовалась изящное название «Хилал», что значило полумесяц. Там носились моряки, сыпалась отборная ругань, а немногочисленные пассажиры, одетые в европейские и азиатские партикулярные платья, столпились на корме и смотрели в нашу сторону испуганными глазами.

– Стой! Назад! – закричал я по-турецки, доставая револьвер и выстреливая в воздух. До парохода было уже саженей сорок, может меньше, но в любом случае револьверы на такой дистанции не играли.

– Салам, неверный! Поцелуй моего ишака под хвост! – заорал в ответ капитан – тучный турок в шароварах, жилетке поверх рубахи и феске. Похоже, он чувствовал себя в полной безопасности.

– Стрелять буду! – еще раз предупредил я.

– Увидимся на том берегу, гяур, приходи в гости! – захохотал тот, окончательно уверившись что вырвался, и мы ничего ему сделать не сможем. Зря он так, гусар Смерти лучше не злить. Неужели турок настолько наивен, раз думает, что мы опустим руки, а ему все, как с гуся вода? Но ничего, это все от незнания и скудоумия. Бессмертных гусар давненько, с прошлой войны, не видали на берегах Дуная, вот и расслабились. Тем более, пятьдесят лет назад полк был совсем другим, наверняка не таким свирепым. Да и кто упомнит, что было так давно? Так что репутацию нам придется завоевывать, как говорится, с чистого листа. Впрочем, оно и к лучшему.

– Павел, успокой-ка этого пузана. Только по возможности не до смерти.

– Легко! – Шувалов перекинул ногу через луку, спрыгнул на пристань, достал из шикарной кожаной кобуры карабин и коротко свистнул, подавая команду и заставляя своего Могола замереть, как вкопанного. Спокойным уверенным движением граф положил ствол карабина на седло, расставил ноги и повел плечами, прилаживаясь к прикладу. Целился он секунды три, после чего прозвучал хлесткий уверенный выстрел и вниз по ветру поплыло облачко порохового дыма.

Взмахнув руками, капитан повалился на палубу. Гражданские закричали, кто-то в испуге присел, схватившись руками за голову. Одна из женщин упала в обморок, детишки заплакали.

– Гусары – ружья вон! Цельсь! – последовал мой новый приказ. Почти две сотни карабинов Бердана сразу же направились в сторону продолжающего дрейфовать парохода. Растерявшиеся казаки последовали общему примеру с задержкой, явно не готовые вести огонь. На меня они смотрели, приоткрыв рты и не веря, что мы можем быть настолько жестокими. Донцы ждали, что скажет Быхалов, а тот и сам растерялся. Наверное, расстрела мирного парохода есаул себе и в страшном сне представить не мог. Я же блефовал и прекрасно понимал, что по гражданским стрелять не смогу, не по женщинам и детям. Вот только оставшийся на ногах помощник капитана этого не знал и мой блеф имел прекрасные шансы на успех. Надсаживаясь и привстав в стременах, я закричал. – Заворачивай свою лохань к пристани! Не вынуждай меня превращать ваше корыто в решето! Быстрее!

Раздался еще один выстрел, Некрасов для усиления эффекта разрядил карабин в воздух. Результат получился неожиданным, но весьма впечатляющим. Трудно сохранить хладнокровие, когда на тебя смотрят двести ружей, а держат их такие головорезы, которыми детей можно пугать.

Один из матросов зачем-то побежал вдоль борта, а второй с испуганным воплем сиганул в воду. Женщины принялись кричать, умоляя не стрелять. Турки же прониклись и разом поверили. Я видел, как у помощника трясутся руки. Он принялся орать и размахивать кулаками, награждая матросов полновесными тумаками. Один из них судорожно закрутил рулевое колесо. К моим словам моряки отнеслись с полным доверием, и уже через три минуты, выдыхая клубы черного дыма и вспенив воду, «Хилал» ткнулся бортом в пристань.

Немного красуясь, я заставил Юлу пройтись по спущенным сходням и поднялся на борт, не покидая седла. Наступила абсолютная тишина, в которой лишь раздавался грохот копыт. Снизу, с деревянной палубы, на меня смотрела сотня побледневших лиц. Следом на борт забрались гусары, Некрасов и Шувалов. Оба выглядели настолько колоритно и грозно, что с них хоть картины пиши. Граф небрежно держал на плече карабин, ему бы стетсон, клетчатую рубаху и ковбойские сапожки, и можно отправлять покорять Дикий Запад. Я нисколько не сомневался, что мы бы и там шороху навели.

Раненый капитан ворочался и стонал, вокруг него расплылась лужа крови, но он был жив. Шувалов попал, куда целился – в плечо, и жизни турка как будто ничего не угрожало.

Помощник снял феску и низко поклонился. Его примеру последовали матросы и часть гражданских.

– Помилуй нас, эфенди! Шайтан попутал, не ведали, что творим, – турок упал на колени. – Только жизнь сохрани!

– Что, теперь иначе заговорил? Одумался, шёлковым стал? Похвально, очень похвально. Ладно, живи пока. Спустить турецкий флаг! Пароход отогнать в безопасное место! Экипаж – под арест! – отрывисто приказал я. – Гражданские могут быть свободными, русская армия с мирными жителями не воюет. Женщин прошу к нашему скромному столу, немного коньяка вам явно не помешает.

Рущук* – совр. Русе. Шумла – Шумен.

Журжево* или Журжа – совр. Джурджу.

Ташка* – плоская кожаная сумка у гусар, предтеча офицерского планшета.

Галац* – город вблизи устья Дуная.

Глава 4

Глава 4

«Делом» в русской армии называют любое действие на войне, которое по своему статусу не является сражением или битвой. Данным словом могли назвать разведывательный разъезд с захватом языка, перестрелку у безымянного родника или взятие деревни. Раздался хоть один выстрел – подобное уже можно смело именовать «делом».

«Делу у Журжево», как окрестили захват гусарами Смерти турецкого парохода, особого значения не придали. Прибывший на берег Дуная через полутора суток Скобелев 1-й лишь похвалил, да пожал руку, благодаря за судно, которое еще обязательно понадобится нам для переправы. Правда, несколько румынских репортеров успели написать о жестокости Бессмертных гусар, которые едва не изнасиловали, именно такую формулировку они использовали, экипаж гражданского парохода «Хилал».

Особого значения бумагомарателям мы не придавали, тем более, под давлением армейского командования почти сразу вышли статьи- опровержения о том, что никто, кроме капитана не пострадал.

И все же генерал-майор Кропоткин, как и еще пара человек, не преминули высказать критику за лишнюю жестокость по отношению к штатским. Князь вообще приказал «впредь подобных мер избегать», ссылаясь на жалобы в прессе, которые выдвинули гражданские лица с захваченного нами парохода. Дескать, с ними обошлись грубо и вообще, едва не убили.

Я отдал честь и пообещал князю, что так и сделаю, после чего со спокойной совестью выкинул эту миролюбивую чушь из головы. Ясно, что Кропоткин ревнует к чужим успехам и втайне завидует, что сам так действовать не может, ибо хоть и весит семь пудов, а кишка тонка. А прочие недоброжелатели пусть идут лесом.

Семеро суток Александрийские гусары стояли в окрестностях Журжево, наблюдая, как на берег Дуная прибывают пешие и кавалерийские полки. Время не прошло впустую, я встретился с агентом Аскетом, принял от него свежие донесения, после чего обеспечил деньгами, одеждой и в одну из ночей переправил на другой берег великой реки. Операцией лично руководил Рут, он сам сплавал с гребцами на ту сторону и благополучно вернувшись, сообщил, что все прошло хорошо.

Рут завербовал человека, я не стал ему уступать и так же нашел перспективного венгра, дав ему псевдоним Кумыс. Аскет отправился к Рущуку, человек Рута к Бяле, а Кумыс получил задание узнать все, что можно про Николаев, тамошние укрепления и гарнизон. И хотя в данных населенных пунктах давно работала агентура Паренсова, лишние люди нам не помешают.

Стоило отметить, что русская разведка подготовилась к войне серьезно. Офицеры закинули на вражескую территорию десятки агентов. Я вновь получил обязанности резидента, координируя связь и направляя общие усилия на интересующих главный штаб объекты. Через мои руки шли различные донесения, которые позволяли понять, какие турецкие таборы и в каком количестве противостоят нам на данном отрезке реки.

На седьмые сутки пришел приказ менять позицию, нас переводили вверх по течению, к деревне под названием Зимнево. Там уже находилась практически весь авангард Скобелева 1-го. Особенно меня обрадовало, что полковника Паренсова отозвали к Главнокомандующему, а новым начальником штаба у Дмитрия Ивановича стал его сын. Там же, в самом приличном здании Зимнево, ставшем временным штабом, я его и встретил.

– Михаил! – не скрывая радостной улыбки я обнял Скобелева.

– Миша! – он крепко сжал мне плечи и искренне рассмеялся. Я поприветствовал нескольких человек из его свиты, после чего мы отошли в сторону и разговорились.

– Не ожидал, что тебя назначат к Дмитрию Ивановичу. Сын под командованием отца, прямо каламбур какой-то.

– Я и сам не ожидал, но доволен – слов нет. И дело не в протекции, она мне не нужна, и за спинами я сидеть не намерен. Просто теперь появилась возможность развернуться со всей возможной силой. Кстати, со мной Куропаткин прибыл, он будет рад тебя видеть. Толковый офицер растет.

За следующий месяц Скобелев действительно развел бурную деятельность. В его ведении находился участок реки, длинною более ста верст, от Рущука до Николаева. Не было такого дня, чтобы он куда-то не скакал, чего-то не проверял или чего-то не делал. Кипучая натура заставляла его не спать по двое-трое суток, читая книги по военной стратегии или придумывая различные ухищрения. К примеру, он мог приказать за ночь вырыть редут и установить макеты пушек. С рассветом турки замечали неладное и начинали палить по редуту через реку. Там никого не было, но иной раз проходило по три-четыре часа, они расходовали значительное количество боеприпасов и собственных нервов, прежде чем успокаивались.

Как-то он приказал 2-му конно-казачьему Кубанскому полку двое суток вязать из виноградной лозы человеческие фигуры. На них надели старую амуницию, дали в руки палки и в одну из ночей расставили в самых живописных позах в вырытых окопах. Турки целый день вели по ним ожесточенный огонь.

В целом, я прекрасно понимал, что Скобелев действует правильно. Он не только заставлял турок стрелять впустую, но еще постоянно нервировал их, а такие перепады неизбежно сказывались на морали и духе неприятеля. И все же мы с ним успели немного поругаться, когда он пытался озадачить гусар Смерти различными глупостями, наподобие того, чтобы принимать участие в «ночных забавах» – как он сам их прозвал.

– Миша, нам некогда заниматься подобным, – возразил я ему наедине. Не будь мы друзьями и родственниками, такого поведения я себе позволить бы не мог. – Если хочешь развлекаться – Бога ради, развлекайся. А у нас и так забот хватает. Поиск фуража, обиход коней, ежедневные разъезды, тренировки, стрельбища, сабельный бой, сопровождение агентов, охрана берега… Что еще нам надо делать, чтобы ты остался довольным?

– Посадить бы тебя под арест за такое вольнодумство! – с чувством выругался он и в крайнем раздражение покинул палатку, где происходил наш спор.

Впрочем, к вечеру того же дня генерал остыл, смеялся и с большим удовольствием провел с нами несколько часов, разделив ужин и непременную жжёнку.

Ранним утром следующего дня он уже скакал куда-то в сопровождении своих неизменных горцев из Осетинского дивизиона. Михаил приблизил их к себе за храбрость, находчивость и верность, а также за то, что считали величайшей честью служить своему Отечеству. По лагерю они ходили, точно князья: важно, степенно, с чувством собственного достоинства. Что говорить, даже при встрече с прославленными гусарами Смерти осетины особенно не тушевались и глаз не опускали. С этими молодцами, которые, по сути, стали предшественниками Дикой дивизии, Скобелев появлялся то тут, то там, внося оживление, переполох, страх или восторг, в зависимости от обстоятельств.

В войсках его уже начинали боготворить и любить всем сердцем. Любить за то, что он часто присаживался к полковому котлу, шутил, ел с нижними чинами и понимал их тяготы с полуслова. К нему обращались с личными неурядицами и просьбами. Он давал деньги, советы и писал письма по всей России в те деревни, куда требовалось, требуя сделать то-то и то-то для семьи обратившегося к нему солдата. Он мог покинуть седло и пройти пару верст с пехотной ротой, шутя и узнавая горести солдат. Когда он скакал дальше, то позади оставлял сотню простых сердец, готовых отдать за него жизнь.

С собой Михаил привез дюжину белых породистых лошадей, за которыми ухаживал молодой киргиз Нурбай из Ташкента. В белой форме, на белом коне, Скобелев привлекал к себе внимание. Его начали называть «Белым генералом», хотя настоящая слава у него впереди.

Естественно, подобное многим не нравилось. Друзей у него было много, но врагов в десять раз больше. Михаил умел их заводить с какой-то невероятной легкостью. Они сами появлялись рядом с ним, как поганки после теплого дождика.

Старые генералы, такие как Зотов, передвигающийся повсюду в мягкой коляске Криденер, Крылов, Циммерман, заплесневелый бюрократ Непокойчицкий брюзжали, что Скобелеву просто везет по жизни, что судьба помогает ему «схватить победу за хвост», что он всплыл на поверхность в результате слабости противника и т. д. Эти «грибы» буквально приросли к своим теплым местам и еще не понимали, что их время закончилось, на сцену выходят новые лица.

Работой с корреспондентами заведовал Газенкампф, полковник Полевого штаба Действующей армии. Но люди, включая иностранцев, предпочитали сотрудничать не с ним, а со Скобелевым. Молодой генерал привлекал внимание, к нему тянулись люди. Множество корреспондентов различных газет, наподобие Максимова, Шаховского и Немировича-Данченко проводили рядом с ним целые недели. На Дунае вновь появился Януарий Мак-Гахан, наш общий друг и мы провели вместе несколько замечательных дней, вспоминая прошлое и рассуждая о будущем. Художник Верещагин рисовал картины и постоянно обедал со Скобелевым. Немного славы перепало и нам. Немирович-Данченко взял у меня пространственное интервью, в котором я рассуждал о том, как мы воевали в Средней Азии и что нас ожидает здесь, а Верещагин решил увековечить Бессмертных гусар в каком-то бою и уже сделал массу набросков, так сказать, с натуры. Да и фотографы часто просили нас позировать на фоне живописной местности.

А тем временем все больше и больше бригад подходило к берегам Дуная. Разговоры о времени и месте будущей переправы звучали каждый день. Иностранные специалисты, такие как английский полковник Гавелок и немецкий генерал Вердер, а также различные военные теоретики считали, что наши потери при переправе составят не менее двадцати-тридцати тысяч. Проверить данные выкладки могли лишь время. Пока же продолжалось томительное ожидание, которое затягивал природный фактор – уровень Дуная был на шестнадцать футов выше приемлемого для переправы. Все ждали, когда из-за жары вода начнет спадать. Благодаря природе армия получила определенную свободу и старалась весело проводить полученное время.

Мои гусары отличались похвальным гостеприимством и к нам постоянно заглядывали гости – донские, кубанские и уральские казаки, кавалеристы всех мастей, пехота и артиллерия. Эти инициативы я целиком поддерживал, так как видел, что подобное идет всем на пользу, поднимая боевой дух и сплачивая всех нас. Главное, чтобы не страдала дисциплина.

Особо приятным моментом стал день, когда на Дунай прибыл 11-й Изюмский гусарский полк с полковником Тельновым во главе. Они расположились за двадцать верст от нас, но когда я узнал о них, то сразу велел седлать Алмаза и собирать гостинцы. Утром гусары из четвертого эскадрона умудрились поймать двухпудового дунайского лосося и закоптили его на ольховых дровах. Местные называли лосось младицей. Щедро заплатив, я выкупил младицу у нижних чинов, велел взять ее с собой и запрыгнул в седло. Со мной отправились Костенко и Некрасов, которым так же не терпелось увидеться со старым другом.

– Сергей! Как же я рад тебя видеть! – я крепко обнял Тельнова, которого искренне уважал. Шутка ли, но именно под командованием этого некогда ротмистра я впервые понял, что же такое быть гусаром. Именно он стал мне наставником и учителем.

– Миша! – он захохотал, отстранился, заглянул в глаза, затем вновь обнял меня, после чего принялся обниматься с Костенко и Некрасовым. И пока мой адъютант командовал нижними чинами и те доставали из переметных сумок зерновой кофе, чуреки, халву, колбасу и вино, мы углубились в прошлое, вспоминая минувшие веселые деньки.

– За нашу славную встречу! За старых друзей! – произнес первый тост Тельнов, поднимая стопку. С Изюмским гусарами мы провели остаток дня и ночь до рассвета, запалив костер и поставив на огонь казан с пловом. Нашлись гитара и скрипка, веселым историям про барышень не было конца. Прозвучало свыше дюжины анекдотов про поручика Ржевского. Удивительно, как с моей подачи быстро и широко разошлось имя этого вымышленного персонажа. Что характерно, гусары им гордились, считая своим, плоть от плоти, товарищем, и уже сами придумывали про него различные каламбуры, двусмысленности и озорные проделки. Хотя, тут и придумывать нечего не надо, просто бери нашу жизнь, литературно ее обыгрывай и подавай, как реальный случай.

Огненные языки плясали, как живые. Потрескивали дрова, а в отдаление фыркали кони. Тысячи искорок взлетали, устремляясь к далеким звездам. У изюмцев служил ротмистр Эраст Квитницкий, общепризнанный умелец готовить жженку. Он приготовил такой напиток, который бы не грех подать и за императорский стол. Да и провизия, которую подвезли мы и которая нашлась у изюмцев, не особо уступала солидным столичным ресторанам. Особый ажиотаж вызвал двухпудовый копченый лосось. Его ели, да знай нахваливали, а боевое братство крепло прямо на глазах.

Обратно Бессмертные гусары отправились после завтрака, договорившись, что изюмцы приедут к нам в гости через день. Если так подумать, то и на войне имелись свои плюсы. Жить можно было и здесь, причем жить хорошо, с немалыми удобствами. Главное было не лениться и организовать свой быт по уму.

Новый день начался с того, что я разругался с военным интендантом, отказавшись принимать сырой овес. Из-за малой эффективности и неповоротливости Интендантского ведомства, вопрос поставки в армию давался на откуп различным контрагентам, за процент предлагающим свои услуги. Среди них особое место занимало «Товарищество Грегер, Горвиц и Коган». Оно драло серьезные проценты за свои услуги, и пыталось сэкономить и обмануть на всем – на гнилой солонине, плесневом хлебе, истлевшем сукне и прочем. Подобное добавляло юдофобских настроений, в армии контрагентов буквально ненавидели, перекидывая подобное отношение с капиталистов на простых евреев, но следовало отметить факт, что столь выгодное предложение «Товарищество» получило благодаря связям с генералом Непокойчицкий, который имел там солидную долю. И что-то подсказывало, что связи простирались вплоть до Царской Семьи. Получив солидную мзду, какой-нибудь великий князь сумел организовать и успешно прикрывать всю эту аферу.

Тем временем Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич Старший вместе со штабом остановился в городке Плоешти, недалеко от Бухареста, откуда руководил действиями всей армии. Постоянно проводились смотры, молебны и литургии. Знакомые рассказывали, что жил главнокомандующий в походе просто, вместо фарфора, хрусталя и серебра использовали обычную металлическую посуду и стекло. Обеды состояли из четырех блюд, а пили красное вино или пиво.

В Бухаресте расположился 8-й корпус Радецкого. Генерал Столетов, которого я помнил по Красноводску занимался набором и обучением болгарского ополчения. Дела у него шли так себе – болгар записалось меньше пяти тысяч. Воевать они не хотели, предпочитая, чтобы свободу от турецкого ига им добыли русские штыки.

В Зимницах командовал Скобелев 1-й, а непосредственное планирование будущей переправы поручили Драгомирову. Секретность была на высоте, даже большая часть генералов не знала, где запланирована основная переправа. Назывались такие места, как Оряхов, Никополь, Рущук, Туртукай. Турки наверняка нервничали, пытаясь угадать, где им сосредотачивать силы.

24 мая император пересек на поезде русско-румынскую границу в Яссах и 26 мая уже был в Плоешти, а затем и в Бухаресте, где ему устроили торжественную встречу и общевойсковой смотр. С ним находился канцлер Горчаков, наследник Николай и его младшие братья – Александр, Владимир, Алексей и Сергей. Хорошо хоть, что на смотр нас решили не вызывать, хотя такие слухи, учитывая статус Бессмертных гусар, ходили.

Многочисленные генералы, послы, корреспонденты различных стран, военные представители десятка стран, православные монахи, делегации болгар и румын во главе с князем Карлом, сербская группа с князем Миланом досаждали императора день и ночь. В Плоештах, где император остановился, появился даже японский военный посланник подполковник Сего-Йамазо. Нам было только в радость, что такой бедлам обошелся без нас, хотя с японцем я бы с удовольствием поговорил о самураях и различных традициях страны Восходящего Солнца.

Постоянно участвуя в разъездах, мы неплохо разбирались в обстановке и могли видеть собственными глазами, как тут и там вырастают береговые батареи. Тем более, все офицеры щеголяли новенькими биноклями восьмикратного увеличения, выпущенными господином Цейсом. Цесаревич Николай закупил их на весь полк. Бинокли считались дорогой статусной вещицей, и не всем она была по карману, так как в розничной торговли продавалась по 58 рублей.

Наши орудия устраивали с турками ежедневные артиллерийские дуэли через Дунай и спустя неделю даже необстрелянные полки освоились и перестали обращать внимание на грохот. К тому же турки стреляли плохо, за все время у нас погиб лишь один гусар, да двое оказались ранеными.

Главные действия происходили на реке. Наши канонерки пытались потопить турецкие мониторы, одновременно с этим перекрывая проходы минными заграждениями. Фарватер закрыли у Гирсова, верховьях Мачинского рукава, у острова Мечки, у Фламунды и Зимницы, а также чуть выше Рущука. Минный катер лейтенанта Федора Дубасова сумел потопить монитор «Сейфи», чья грозная слава оказалась пустышкой. Десятки моряков за свои героические действия удостоились орденов и Георгиевских крестов, первых в эту войну.

7 июня командующий 14-м корпусом генерал-лейтенант Циммерман отдал приказ к ночному форсированию Дуная в его нижнем течении у города Галаца. Река там имела ширину в версту, но благодаря канонеркам, артиллерии, многочисленным пароходам, баржам, лодкам и неплохой организации, Рязанский и Ряжский полки успешно заняли турецкий берег. Командовал там генерал Жуков, проявивший себя блестяще. Продолжающаяся всю ночь перестрелка закончилась тем, что турки отошли, а Циммерман получил возможность беспрепятственно перекидывать войска.

Но обо всем этом гусары Смерти узнали чуть позже. Мы жили обычной походной жизнью и утро 6 июня не предвещало ничего необычного. Я выслушал доклады ротмистром и поручил подполковнику Костенко оформить полученные сведения ежедневной запиской, подаваемой в штаб Скобелева. Затем начался обход.

– Всем ли довольны, ребята? – спрашивал я, останавливаясь у палаток первого эскадрона.

– Так точно, всем довольны, вашблагородие! – дружно отвечали гусары. У полковых кухонь я отведал завтрак – пшенную кашу, хлеб с маслом и соленой рыбой, а также сладкий чай, все вкусное и свежее. По примеру Скобелева я два раза в неделю беседовал с нижними чинами, узнавая, нет ли у кого в чем нужды. Сегодня с просьбами никто не обратился. С чувством выполненного долга я вернулся к собственной палатке, у входа в которую Снегирев уже разгонял сапогом объёмный, на ведро, самовар.

Полковник в русской армии получал неплохо, но нес внушительные представительские расходы. Ему приходилось, что называется, соответствовать. У меня имелся солидный доход и поэтому трудностей не ощущалось. Более того, по мере сил я постоянно поддерживал нижних чинов. За удачные действия покупая им то ведро водки на эскадрон, то давай рубль или два за геройство. На мои завтраки и обеды приходили все офицеры и денег с них я за подобное не брал. Богатые товарищи, такие, как граф Шувалов могли и сами по себе позаботиться, но для большей части других, особенно корнетов и поручиков, такая помощь выглядела весьма существенной.

У палатки стоял стол, я сел на складной стул, закинул ногу на ногу, вытащил портсигар и закурил, прислушиваясь к разговору. От костерка пахло дымом. Легкий ветерок играл с волосами, а в небе светило солнышко. Денек обещал быть жарким, но пока что можно было сполна насладиться утренней свежестью.

– Как по мне, приезд Государя сильно связал руки Главнокомандующему, – рассуждал ротмистр Озерский. – Скажите на милость, как командовать, когда тебя непременно закидывают различными советами, которые на самом деле обязательны к исполнению?

– Заканчивай ты уже эти политесы разводить, Ян, – насмешливо фыркнул Некрасов, разливая по бокалам красное болгарское вино. – Что у тебя вечно голова забита всякой чушью? Какая нам разница, что происходит на Главной Квартире?

– Нет, господа, в этом есть определенный смысл, – возразил Костенко. – Нельзя же быть такими приземленными.

– Ну, Андрюша наш никогда не интересовался ничем иным, кроме коней, женщин и войны, – хохотнул Егоров. – Так ведь?

Офицеры дружно заржали, как жеребцы. Все знали, что Некрасов – надежный и сто раз проверенный друг, который категорически отказывался расширять свой кругозор. На самом деле, он даже в чем-то соответствовал массово растиражированному образу лихого, красивого и малость недалекого гусара.

Завтракали просто. Кроме вина на столе стояла мамалыга*, грудинка, отварные куриные яйца, сыр, масло и гусиный паштет. Прискакавший из Зимницы вестовой привез письма. Те счастливчики, которые получили весточки из дома, тут же закончили завтрак и торопливо разошлись по палаткам.Удивительно, но как сильно на войне возрастает роль даже двух-трех строчек от родных и близких.

Я переписывался с родителями, Митькой и Полиной, Пашино, Скалоном и еще несколькими друзьями, не считая инженеров Волкова и Баранова. Сегодня посланий от них я не дождался, но зато вестовой вручил мне письмо от графини Софьи Шуваловой.

– Это что такое, Павел? – я помахал конвертом перед Шуваловым.

– А, так маман давно хотела тебе написать, еще с того дня, как я к вам перевелся. Ты ознакомься, а потом поговорим, если захочешь.

Вскрыв конверт, я углубился в чтение. Письмо оказалось выдержано в дружески-деловом стиле. Графиня благодарила меня за то, что ее сын нашел среди гусар Смерти верных друзей, а я стал для него наставником, которого тот искренне уважает. Шувалова радовалась, что у ее сына так все замечательно сложилась и выражала надежду, что если у меня будет время, то я отвечу на письмо. Впрочем, если я занят, то всё, что требуется передаст Павлуша. Заканчивалось оно тем, что графиня и ее дочь, которую так же звали Софья, желали мне здоровья и благополучной службы. В целом, подобные письма были достаточно распространены в русской армии. От родителей офицеров я получал их неоднократно, да и мама писала нечто подобное моим прежним командирам, Дике и Оффенбергу.

– Пойдем-ка, прогуляемся, Павлуша, – я встал и отвел графа в сторонку. – И что же все это значит, позволь узнать? Здесь чувствуется недосказанность. Ты что, мил человек, заговор устроил?

– Так и есть, – Шувалов и не думал смущаться. Короткостриженый, с усами и бородкой, он вел себя естественно и непринужденно. – Матушка действительна благодарна. Они прекрасно знают, что это еще с Хивы у меня появилась мечта стать гусаром Смерти. Вот я им и стал, попутно заразив семью своими мыслями. Матушка и Софья перечитали все, что только можно было по Азиатским походам и подвигам Бессмертных гусар. Они купили книжки Тургенева, твоего брата и собирают вырезки из газет, касающихся нашего полка.

– Доводи до конца, коль начал, – поторопил я.

– Изволь… Моя сестра Софья весьма заинтересовалась твоей персоной, хотя и никогда не признается в этом. Я был бы рад, начни вы переписку, – выпалил он с гусарской откровенностью. Хотя, секретов у нас меж собой особых нет, мы многое про друг друга знаем, и это касалось всех офицеров, а не только нас с Шуваловым. Это и было одно из проявлений знаменитого боевого братства, которое я всячески поддерживал и развивал.

– Красивое у нее имя…Что она за человек? – на самом деле, я не особенно и удивился. Говоря откровенно, Шувалов не стал первым и единственным человеком, который захотел познакомить меня с перспективной девушкой. Что говорить, если сам цесаревич Николай активно сватал за меня фрейлин своей матушки. Просто мне никто особо не нравился, хотя я все отчетливей понимал, что жениться пора.

– Софья – просто чудо, вся семья ее любит. Она красива, умна и воспитана. Её двадцать лет и матушка начала приглядывать ей жениха.

– Клан блистательных Шуваловых решил обратить внимание на рядового полковника!

– Брось, Михаил, ты прекрасно знаешь, что все совсем не так, ты отнюдь не рядовой полковник, – отсмеявшись, серьезно ответил граф. – Мы прекрасно знаем, кто за тобой стоит, но дело совсем в другом, ты – славный человек, и это главное.

– Хорошо, я отвечу твоей маменьки и чиркну пару строк сестре – что-нибудь про удивительные Дунайские воды, благодатные южные вечера и местную романтику. Есть у тебя фотография Софьи?

– Конечно, – я мог бы поклясться, что улыбка у Шувалова вышла кровожадной. Все указывало на то, что обложили меня качественно, со всех сторон.

На фотографии Софья мне понравилась. Девушка выглядела приятной, задумчивой и серьезной особой, хотя понятно, что позу и выражение лица она заранее продумала.

Через час я велел седлать лошадей. В сопровождении Седова, Некрасова, Шувалова, Озерского, Егорова, адъютанта Фалька и трех нижних чинов под командованием Снегиря я отправился к Скобелеву 1-му для ознакомления с ежедневным положением дел и получением новых приказов.

Скобелева я нашел сидящим над картой в небольшой комнате. Его сын отсутствовал, вновь отправившись на очередную рекогносцировку. Странно, но генерал принял меня наедине.

– Пришел секретный приказ, Михаил, – сказал он. – Ты должен взять эскадрон и завтра в десять утра быть в Александрии, встречая цесаревича Николая Александровича. Вот здесь, – и ткнул карандашом в карту.

– А почему такая секретность? – удивился я.

– Понятие не имею, – генерал развел руками. – Никто кроме меня об этом не знает, так что и ты не распространяйся.

– Слушаюсь. А как сами думаете, Дмитрий Иванович, в чем дело?

– А что тут гадать, в ставке Главнокомандующего что-то назревает. Скоро сам все узнаешь. Так что с Богом!

– Князь Кропоткин знает?

– Я ему скажу, что у тебя особое поручение.

– Мне ему докладывать не надо? – с генералом Кропоткиным у меня отношения не складывались, и я не хотел еще больше их портить.

– Нет, не надо, и волноваться об этом не стоит.

Александрия располагалась по дороге на Бухарест и считалась небольшим городком с населением менее пяти тысяч человек. От Зимнево до неё было меньше сорока верст. В тот же вечер я взял Седова, Некрасова с первым эскадроном и выдвинулся к Александрии.

Неспешно ехали часть ночи, затем встали на четырехчасовой привал, поели, вздремнули и выдвинулись дальше, достигнув пункта назначения к восьми утра. Расчет оказался верным, мы прибыли вовремя и не устали, у нас было время позавтракать, немного размяться и дождаться цесаревича. От нечего делать я предвкушал радость от нашей встречи и начал прикидывать, что же нам поручат.

Мамалыга* – каша из кукурузной муки, широко распространена в Румынии, Молдавии и западной Украине.

Глава 5

Глава 5

– Ваша императорское высочество! – я вытянулся и щелкнул каблуками, увидев, что нежданно-негаданно предстал перед великим князем НикНиком Старшим.

Выдвигаясь в Александрию, я рассчитывал на дружескую встречу с цесаревичем. Появление его дяди, Главнокомандующего всей Дунайской армией, стало для меня полнейшей неожиданностью. Кроме цесаревича Николая, рядом с ним находились сын НикНик Младший, генералы Непокойчицкий и Левицкий, флигель-адъютант подполковник Штакельберг, полковники Струков и Битов, командующий двумя десятками донцов. Забавно, но в казачьей форме были не только сами казаки, но и Главком, цесаревич и все прочие, причем последние находились без орденов и знаков отличия, из чего сразу же становилось ясно, что затевается что-то интересное.

– Вольно, Соколов, – НикНик Старший говорил неторопливо, с легкой ленцой. Ранее видел я его неоднократно, пару раз достаточно близко, как на Рождество в Зимнем, но вот так разговаривали мы впервые. Внешне холодный, он мог быть очень отзывчивым, особенно к своим любимцам. Цесаревич в приватном разговоре охарактеризовал дядю как человека добрейшей души, благородных стремлений, но слабого характером. Паренсов как-то рассказывал, что НикНик за рост называет его «мой маленький», постоянно приглашает обедать и всяческие ценит. Вот только все знали, что такая благодать обычно продолжалась до первой серьезной промашки, за которой следовала опала. – Цесаревич Николай Александрович мне тебя рекомендовал, и я ему поверил. Мы затеяли небольшую тайную рекогносцировку Дуная. Ты с твоими удалыми гусарами должен нас сопровождать.

– Слушаюсь!

– От ваших гусар не должно исходить никаких намеков на то, кого вы охраняете. Ваши люди должны молчать и беспрекословно выполнять приказы, – внушительно добавил генерал Левицкий. – По любым вопросам обращайтесь только ко мне, вы не должны произносить имен членов Царской Семьи.

– Будет исполнено, – заверил я.

Сразу же тронулись, направляясь к Турну. Главнокомандующий и его свита разместились в двух просторных закрытых колясках, по четыре лошади в каждой. Я обратил внимание, что начальник штаба Дунайской армии Непокойчицкий странно молчалив и постоянно хмурится. Цесаревич демонстративно с ним не общался и вообще, делал вид, что того не существует.

В дороге Николай Романов под предлогом разговора о любимом полку сел в седло, вырвался со мной вперед и рассказал, что происходит.

НикНик Старший для всех продолжал оставаться в Плоешти и якобы по состоянию здоровья не покидал своих комнат. Сам же Главнокомандующий решился на данную поездку с единственной целью – определить время и место основной переправы через Дунай.

Еще до открытия кампании главный штаб обдумывал общую стратегию и выбрал Зимницу в качестве наиболее желательного места. Но зима выдалась снежной, весенние разливы долго не хотели сходить, низкие берега оказались затоплены и заставили отказаться от первоначального плану. Ну, или по крайней мере перенести даты. В широкий доступ просочились слухи, что в качестве места переправы выбран Никополь, туда даже успели перевести парочку бригад, а неприятель возвел там целых тринадцать батарей, хотя раньше их было всего две.

Подобное соответствовало донесениям агентов, которые сообщали, что турки уверены, что Дунай мы начнем переходить именно там. На самом деле все это было большой игрой с целью запутать противника.

И вот НикНик Старший выбрался в рекогносцировку… Двое суток он осматривал реку, причем турки не подозревали, кого именно наблюдают на противоположном берегу. По нам если и стреляли, то всего три раза, да и то, с большим разбросом.

Естественно, свои Главнокомандующего и цесаревича узнавали – они не имели возможность полностью скрыть свою личности, а в армии было полно тех, кто их хорошо знал. Но в целом задумка великого князя удалась. Он тайно произвел осмотр и окончательно убедился, что у Зимницы вода хоть и стоит недостаточно низко, но переправа здесь возможна.

Все это время первый эскадрон Бессмертных гусар обеспечивал безопасность высоких лиц. Забавно, но форма и общая известность выдвигали нас на передней план, в то время, донские казаки и те, кого мы сопровождали, словно оставались в тени.

Напоследок Главнокомандующий пожал мне руку и выразил полное удовлетворение нашими действиями. Мы вновь проводили его до Александрии, после которой он самостоятельно отправился в Плоешти.

– Вы не имели права не поставить меня в известность относительно полученных приказов, – неожиданно разбушевался князь Кропоткин, когда мы вернулись к месту дислокации полка. Покрасневший от гнева, разгоряченный, он в бешенстве махал рукой, словно там у него была зажата сабля. Хорошо хоть, что разнос он устроил мне наедине, без лишних ушей. – Вы с ума сошли! Командир бригады узнает от третьих лиц о том, что непосредственно подчиненный ему полковник ускакал неизвестно куда, не поставив никого в известность! Дожили! Что дальше будет?

– Позвольте заметить…

– Извольте молчать, когда я с вами разговариваю, – отрубил генерал. Пройдясь, он оттянул ворот мундира, который мешал ему дышать. На толстой шее Кропоткина набухла вена, и я невольно прикинул, не хватит ли его здесь удар. – Я и раньше имел все основания подозревать, насколько халатно вы относитесь к дисциплине, но нынешний инцидент перешел все границы! Итак, вам есть что сказать?

– Есть. Приказ мне отдал генерал-лейтенант Скобелев. Он же заверил, что сообщит вам о мое задании.

– Значит, по-вашему, виноват Дмитрий Иванович? В нем все дело? – Кропоткин надвинулся. Если он рассчитывал, что смутит меня и заставит покрыться холодным потом, то просчитался. И дело не в моей дружбе с цесаревичем, а в том, что подобные крикуны способны напугать исключительно трусливых людей. Как там в пословице: с овцой – молодца, а с молодцом и сам овца. Вот и князь Кропоткин, кабинетный генерал с пузом и неуемной жаждой славы, мог пугать разве что своих денщиков, адъютантов и холуев из числа фазанов. Он наверняка воображал, что устроил мне полноценный артиллерийский обстрел, я же воспринимал подобное как холостую стрельбу. Интересно, сможет ли он пойти дальше криков? Например, объявить взыскание или снять с полка – теоретически, такая власть у него имелась.

– Я ни на кого не перекладываю вины. Более того, твердо считаю, что никакой моей вины здесь нет, а причины вашего гнева остаются для меня тайной.

Услышав подобное, генерал вновь разошелся. Естественно, прямых оскорблений произнесено не было, но вот то, что я расшатываю устои и сотрясаю скрепы армейской дисциплины было озвучено ясно.

Говоря откровенно, в Царской России, как и в любой другой армии мира, хватало пустоголовых и туповатых генералов, которые умели грозно пучить глаза и орать так, что вороны в радиусе трех верст разлетались в испуге.

Например, генерал Лопатин, которого прозвали Молодчагой за то, что тот всех солдатиков называл молодцами, прославился тем, что едва не утопил в реке целый пехотный полк. Как-то раз Молодчага ехал на коляске и увидел, что пехота не может переправиться через один из притоков Дуная, небольшой, но относительно глубокий. «За мной молодцы! За мной, суворовские орлы!» приказал он и бесстрашно шагнул в воду. Генерал, с его-то гренадерским ростом, кое-как, но речку форсировал. А вот пехотным офицерам и солдатам пришлось куда тяжелее. Особенно «кирилкам», так называли низких и слабосильных солдатиков. Там, где генералу вода доходила до подбородка, их накрывало с головкой. Многие нахлебались воды и едва не утонули, но полк все же выполнил приказ. Довольный Молодчага сменил форму и укатил на своей коляске, считая себя истинным полководцем, который по-суворовски одолел преграду, а вот пехоте пришлось куда тяжелее. Им не нашлось во что переодеться, так как обоз отстал, а обсушиться получилось только на марше, так что добрая сотня заболевших кашлем и воспалением легких солдат заставила с сомнением относиться к подобный подвигам. Тем более, без всякой на то нужды. В общем, Молодчагу они потом долго костерили.

Вот и князь Кропоткин был примерно таким же доблестным генералом. Как я узнал чуть позже, причина для недовольства у него все же имелась. В запарке, заваленный десятком неотложных дел, Скобелев 1-й сообщил Кропоткину о моем задании с задержкой после того, как князь самолично заглянул в наш временный лагерь и не увидев меня, поднял крик. Скобелев, которого за тучность и осторожность прозвали «Пашой», действительно мог иной раз забыть что-то важное. Забывал он, а расплачивались другие. Так что подставил меня Дмитрий Иванович, тут двух мнений быть не могло.

Формально Кропоткин прав, но по существу его эмоции вызвал тот факт, что ему не удалось лично отправиться к Главнокомандующему и наследнику, дабы изыскать возможность оказать им услугу, которую они бы отметили.

Инцидент оказался исчерпан, когда Кропоткин выдохся и с видом оскорбленного в лучших чувствах сибарита повел рукой, позволяя удалиться. Он так и не решился отстранить меня от командования полком, и я его прекрасно понимал – отвечать-то придется перед цесаревичем. А тот вряд ли одобрит подобное.

– Честь имею! – напоследок добавил я, покидая комнату и успел увидеть, как князь вновь побагровел от злости.

– Что теперь, Михаил? – небрежно поинтересовался Некрасов. Он с Шуваловым сопровождали меня на разнос к генералу и слышали большую часть криков. Как и штаб Кропоткина, к слову, причем на лицах нескольких офицеров я увидел тщательно скрываемые довольные улыбки. – Опала? Ссылка в Сибирь? Понижение до рядового?

– Только не вздумай стреляться, – совершенно серьезно добавил Шувалов. Друзья говорили громко и уверенно, дабы поддержать меня, заодно показав, что гусар Смерти подобными галопами из седла не выбьешь. – Ибо вздор и суета сует.

Напоказ звеня шпорами и воинственно подкручивая усы, мы покинули ставку генерала Кропоткина и отправились в родные пенаты.

– Посоветовал бы не терять присутствие духа, но ты его и так не теряешь, – рассмеялся узнавший о случившемся Михаил Скобелев. – Мне подобное прекрасно знакомо. Не все могут стерпеть рядом с собой тридцатидвухлетнего генерала. Вот и тебя достали отзвуки будущей славы. Кому же такое понравится? А с отцом я поговорю, лихо он про тебя забыл. Только об одном прошу – зла на него не держи.

– Да я и не держу, – практически не кривя душой признался я.

Вечером того же дня пришел приказ о том, что через сутки начинается переправа через Дунай в Зимницах. Однако сам НикНик Старший и Император демонстративно находились позади Фламунды, на Грашавском кургане, куда военные инженеры протянули линию телеграфа. Турки твердо верили, что реку форсировать мы будем либо там, либо у Никополя, где и сосредоточили основные силы.

Ночь прошла спокойно. Решив позавтракать, мы разместились на складных стульях около палаток. От костра тянуло легким дымком, а в стороне деловито свистел закипающий самовар. Завтрак проходил весело, как и всегда. Офицеры полка были одной большой семьей. Все знали, что такое дисциплина и субординация, но в мирные минуты мы были простыми товарищами.

– К вам гонец, вашвысокоблагородие, – доложил Снегирев, когда мы пили чай с бутербродами. – От полковника Зазерского.

– Веди его сюда, – приказал я. – Господа, стул и приборы гостю.

Гонец оказался молоденьким хорунжим по фамилии Месяцев.

– Здравия желаю, господин полковник! – вытянулся он передо мной и протянул запечатанный конверт. – Доставил для вас депешу от полковника Зазерского.

– Вольно, господин хорунжий. Присаживайтесь, выпейте с нами сливянки.

Пока Месяцев завтракал с гусарами, я быстро пробежал послание полковника. В нем говорилось, что этой ночью они захватили подозрительного человека, одетого, как турок, но выдающего себя за болгарина. Говорить тот отказывался, сказал только, что прозвище его – Пуля, и что он хочет видеть полковника Соколова из гусар Смерти. В конце Зазерский шутливо интересовался, что с ним делать, повесить как шпиона или повременить?

Пулю я знал, это был один из наших агентов, причем надежный. Завербовал его Паренсов, но связь тот держал через меня. Две недели назад его перекинули через Дунай и вот он вернулся. Надо полагать, не с пустыми руками, так что новость выглядела очень важной.

– Полковник пишет, что вы поймали какого-то болгарина. Поясните, хорунжий, что об этом знаете.

– Утром его наш разъезд в камышах схватил. Казаки издалека увидели человека в турецкой одежде на берегу, ну и пальнули от греха. Он ранен, но жить будет. Очень подозрительный субъект, пока под стражей находится.

– Так… – я оглядел офицеров. – Новости важные. Пока есть время, я сам съезжу к донцам. До них двенадцать верст, так что обернусь быстро. Андрей, бери полуэскадрон. Эрнест, на тебе полк.

До донцов добрались быстро. Встречал меня Зазерский лично. Обменявшись рукопожатиями и узнав, последние новости, я сразу попросил отвезти меня к пойманному болгарину.

5-й Донской полк стоял выше по течению Дуная и в его обязанности входила охрана берега напротив Никополя. Неудивительно, что именно им попался агент. А казаки молодцы, исправно службу несут, жаль только, что своего ранили.

– Так что, он действительно болгарин? – поинтересовался Зазерский, когда, звеня шпорами, мы проследовали вдоль лагеря.

– Да, болгарин и наш друг. Вероятно, принес важные вести, – признался я, понижая голос. Конечно, не дело раскрывать агентов, но минимум информации Андрею выдать я обязан, иначе он просто обидится. В этом плане с секретностью дела в Русской армии обстояли из рук вон плохо. Привыкнув доверять друг другу, офицеры воспринимали чуть ли не как оскорбление, если от них что-то намеренно скрывали. В таких вопросах многие вели себя как дети, не способные различить дружбу и секретную службу.

– Понимаю, разведчик и болгарский патриот, – кивнул Зазерский.

Голый по пояс Пуля нашелся в палатке, со связанными за спиной руками, под охраной трех казаков.

– Развязать! – первым делом приказал Зазерский, и обращаясь к болгарину, добавил. – Я не извиняюсь за то, что вас ранили. Мы на войне и приняли вас за турка, но теперь будем рады оказать любое гостеприимство.

– Понимаю, – Пуле, которого на самом деле звали Мирко Воинов, помогли подняться и сняли путы. Он потер руки и выжидательно посмотрел на меня. Болгарин был в синих шароварах и опорках, а грудь ему перевязали покрасневшей от крови тканью. Рядом с ним на земле лежал расшитый жилет, который назывался елек и просторная рубаха с кушаком. Судя по всему, это были его вещи, которые сняли, когда обыскивали и оказывали медицинскую помощь. Учитывая одежду и то, что Мирко был чернявым и горбоносым, с узенькой бородкой, неудивительно, что его приняли за турка.

– Андрей Николаевич, распорядись подать еды и вина, – к полковнику при посторонних я обратился по имени отчеству, поддерживая авторитет. – Дадите нам возможность поговорить конфиденциально?

– Конечно, сейчас все устроим.

Казаки из нижних чинов мигом притащили два стула и разложив на полу бурку, поставили на нее миски с курицей, салом, хлебом, луком и огурцами, а также бутылку вина. Все остальные ушли. Охрана по приказу полковника отошла на тридцать шагов и приглядывала, чтобы нам никто не помешал.

– Как себя чувствуешь, Мирко? – поинтересовался я, пожимая болгарину руку. – Очень рад тебя видеть.

– Рана серьезная, господин полковник, дышать тяжело, но жить буду. Кто ж знал, что казаки стрелять начнут? – мы говорили с ним на русском, который агент знал вполне сносно.

– Война, брат, ничего не попишешь. Казаки в своем праве, но я рад, что все обошлось. Ты кушай, кушай.

Закурив, я молча наблюдал, как Воинов разломил хлеб и впился зубами в душистую мякоть, а следом воздал должное отварной куриной ножке. Агент насыщался быстро, запивая еду вином.

– Думаю, все же доктор тебе нужен, – констатировал я, отмечал бледность Воинова и испарину на лбу. – Ничего, потерпи, скоро к нему отправишься.

– Спасибо, главное, что не убили меня и говорить могу.

– Хорошо. Ты как реку переплыл? На лодке?

– Да, – болгарин качнул головой. – Все лодки турки изъяли, но небольшую лохань мне найти удалось. Только устал я сильно, выгребая против волны и ветра, а когда добрался до нашего берега, от казаков спрятаться не успел.

– Что же за новости ты принес, Мирко?

– Важные, господин полковник. Сведения о гарнизоне Никополя.

– Рассказывай.

Агент вздохнул, сосредотачиваясь.

– Гарнизоном командует Хасан-паша. Человек он властный, свирепый, и любовь подчиненных не завоевал. Под его рукой находится еще один генерал, Юсуп-паша и около двухсот офицеров, причем больше половина их полуграмотные алайли*. Гарнизон крепости насчитывает десять тысяч человек. Среди них есть низам, редиф и мустахфиз*. Кавалерии нет, лишь артиллерия и пехота, многие таборы вооружены винтовками Мартини*. Турки построили шесть редутов и семнадцать батарей. У них сто десять орудий, полевых и крепостных. Дайте бумагу, нарисую план, я хорошо все запомнил.

Позвав одного из казаков, я попросил, чтобы тот принес писчие принадлежности и что-нибудь, на что можно положить бумагу. Пока он выполнял поручение, я продолжил расспросы Пули, стараясь не показать волнение.

Сведения, что принес агент были невероятно важны! И чем дольше он говорил, тем отчетливей я в этом убеждался. А уж когда принесли бумагу, и Пуля нарисовал схематический план Никополя с редутами и батареями, с примерными пометками, где и какие орудия стоят, я был готов его расцеловать.

– Благодарю за службу, Мирко. И не обижайся, но деньги возьми. Триста рублей тебе за службу, – сумма была большая, но и сведения соответствующие. Тем более, платил я не из своего кармана, а из специально выделенного как раз для таких моментов разведывательного фонда.

– Нет, не возьму, – болгарин покачал головой и насупился. – Вы же знаете, я не за деньги головой рискую, я за свою родную Болгарию, за ее свободу. Хочу, чтобы дети мои и внуки жили свободными людьми, а не турецкими холуями.

– А где они у тебя? Здоровы ли?

– В Плевне. Два дня назад получил весточку – все у них хорошо.

– Тогда тем более возьми, – я чуть ли не силой заставил агента принять заслуженное вознаграждение. – Времена нас всех жду тяжелые, расходом может быть много, так что деньги пойдут на дело. Бери, бери, Мирко, это честные деньги, ты жизнью рискуешь.

Следом, заняв на время палатку Зазерского, я развел кипучую деятельность. Первым делом договорился, что Мирко отвезут в ближайшее отделение Красного креста в Вийсоаре, где его осмотрят доктора и окажут всю необходимую помощь. С самим болгарином я договорился, что после того, как его подлечат, он найдет меня или Паренсова и мы обязательно изыщем безопасный способ вновь перекинуть его через реку.

Затем я сел за написание писем. Первое адресовывалось полковнику Паренсову, отвечающему за всю разведку Дунайской армии и докладывающему непосредственно Главкому и цесаревичу Николаю. К письму я приложил нарисованную Пулей схему и пояснительную записку. Второе послание предназначалось наследнику, в нем я изложил свои личные соображения по поводу происходящего. Печати под рукой не было, поэтому я просто несколько раз расписался на швах заклеенных конвертов и вызвал корнета Джавахова.

– Это письмо полковнику Паренсову, а это, непременно лично, наследнику Николаю Александровичу. Выезжай немедленно, для охраны возьмешь три десятка гусар. Все ясно, Вапхо? – на всякий случай поинтересовался я.

– Так точно! Дело пустяковое, Михаил Сергеевич, не волнуйтесь, все исполню в лучшем виде, неприятеля здесь нет, – вытянулся бравый грузин. Не знаю, как покажут себя в бою осетины Скобелева, но не думаю, что Джавахов хоть в чем-то им уступает. Тем более, он гусар Смерти!

Мирко Воинов уехал на телеге в Вийсоару, а корнет Джавахов ускакал в Фламунду, где находился НикНик Старший, его штаб и полковник Паренсов. Я не сомневался, что корнет со своим заданием справится блестяще.

Мы же с Некрасовом пообедали с Зазерским и его офицерами, после чего отправились обратно в полк. Намечались интересные перспективы, и я надеялся, что цесаревич сможет сделать так, что Бессмертные гусары окажутся в нужном месте в нужное время.

Алайли* – офицеры, выслужившиеся из солдат.

Мартини* – имеется ввиду британская винтовка Мартини-Генри 1868г,

Низам, редиф и мустахфиз* – полки трех видов: действительной службы, обученные резервисты и иррегулярное ополчение соответственно.

Глава 6

Глава 6

– Отвратительная оптика! – граф Шувалов убрал бинокль в кожаный футляр и с досадой пристукнул перчатками по бедру. – Ни черта ни видно!

– А что ты хотел, кругом же первобытный мрак, – рассмеялся Андрей Некрасов.

Дюжина офицеров Александрийских гусар расположилась в прямой видимости переправы и сейчас наблюдала, как 14-я пехотная дивизия генерала Драгомирова форсирует Дунай. В помощь им выделили 4-ю стрелковую бригаду, две сотни пластунов и две горные батареи.

Стояла глухая ночь, ветер нагнал туч. Две темные полоски на воде обозначали острова Чингинев и Адда. Противоположный берег Дуная терялся во мраке. Шувалов сотни раз наблюдал его днем и знал, что тот представляет собой нагромождение невысоких, но отвесных обрывов, изрытых ручьями и эрозией. Согласно данным разведки, у турок в районе Систово находилась одна пехотная бригада Ахмеда Хамди паши, весьма сильно разбросанная вдоль берега и состоящая из шести таборов пехоты и то ли семи, то ли восьми орудий. Они-то и представляли главную угрозу.

Русские с тревогой наблюдали, как бы в разрывах не показалась луна. Подобное грозило нешуточными неприятностями, так как призрачный свет высветил бы скользящие по воде лодки и понтоны. Но пока все было хорошо, турки еще не проснулись и тревоги не подняли.

Накануне утром в местечке Бею Драгомиров собрал генералов и полковников, разъясняя план предстоящего мероприятия. Естественно, Шувалова и Некрасова туда не позвали, но вернувшийся Соколов рассказал все необходимые детали.

Операцию подготовили на славу. На лодках строжайше предписывалось соблюдать полнейшую тишину и первыми огня не открывать, ожидая возможных действий неприятеля. Помощь раненым оказывать, но не суетиться, так как любое неловкое движение могло опрокинуть понтон. Даже курить категорически запретили, дабы турки не заметили огонька папирос и не начали стрелять. А курить, между тем, хотелось.

– Как же меня злят подобные задержки, – признался Некрасов. Офицеры укрылись среди деревьев и изнывали от бездействия. Их полк находился позади, за топкими низменностями, на относительно сухой земле. – Сидишь, ждешь, ничего сделать не можешь и не знаешь, чем себя занять.

– И не говори, муторное время, – поддержал Седов. – Что-то Соколова долго нет. Хоть бы уже вернулся, новости сообщил.

– Небось, опять с князем повздорили, – предположил Шувалов. Все в полку знали, что их командир не нашел общего языка с командующим бригадой генералом Кропоткиным.

– Ленивец мечтает о славе и ревнует к успехам Мишеля, – заметил Некрасов.

– Не будем о генерале, господа, – решительно пресек их шутливый тон Седов. – Тихо!

В молчании офицеры наблюдали, как к воде поротно подходили тысячи солдатских силуэтов. Облаченные для маскировки в черные зимние мундиры, они казались огромной и единой массой, похожей на древнее чудовище. Несмотря на приказ сохранять тишину, тут и там слышался кашель, приглушенная ругань, позвякивания, слишком громкие команды.

Первые понтоны оттолкнулись от берега. Поначалу они находились под прикрытием островов Чингинев и Адда, но затем им предстояло выйти на открытую воду и держать курс на ручей Текир-дере на турецком берегу. Ориентиром для них служила частично разрушенная мельница в устье ручья.

– Ну вы и спрятались, – с коротким смешком заметил подошедший Соколов. В темноте был виден лишь его силуэт, да фигуры сопровождающих офицеров. – Без вестового ни в жизнь бы вас не нашел. Какие новости?

– Никаких, – за всех ответил Седов. – Это мы у тебя хотели спросить о новостях.

– Переправа началась по плану Драгомирова, – Соколов некоторое время рассматривал темную реку, на которой мало что можно было разглядеть. – Рихтер лично распоряжается посадкой. В первый рейс под командой Иолшина и Родионова пошли одиннадцать рот Волынского полка, рота пластунов, пешие казаки и горная батарея. Всего, значит, больше двух тысяч человек.

– Ну, помогай им Бог! – сняв кепи, перекрестился Седов. Несколько человек повторили жест.

– А мы что? – спросил Некрасов.

– Нам приказано ждать, Андрей. Во втором рейсе отправится Минский полк. Кропоткин предложил на эту роль нас, но Драгомиров отклонил подобное предложение.

– А ты? – поинтересовался Шувалов. В командире и друге ему нравилась удивительная черта – тот каким-то невероятным образом умел сочетать в себе безусловную храбрость и холодный ум, который иногда мог выглядеть как осторожность. Граф уже примерно знал, что услышит в ответ.

– Сказал, что готов сражаться, но не позволю перетопить полк на реке, как слепых котят. Наша сила в маневре и скорости, а Ленивец ради собственной славы хочет бросить гусар через реку на обрывистый берег. Все наши козыри будут биты, в таких местах пехота должна сначала дорожку проложить. В общем, мы пойдем в четвертой волне, согласно распоряжению Драгомирова.

– А с Кропоткиным, выходит, поругались, – усмехнулся Шувалов.

– Немного. Впрочем, все вздор. Давайте пить чай, я велел самовар разогреть, сейчас принесут.

– Вот это дело, – обрадовался Ян Озерский.

Чай пили в темноте, на ощупь передавая чашки и бутылки с вином. Перекусили колбасой и кукурузными лепешками.

Ветер посвежел, подняв нешуточную волну. Стало чуть светлее, бледный призрак луны проступал сквозь тучи. Турецкий берег казался в ночном тумане застывшей темной полоской. Приближающиеся к нему лодки и понтоны одна за другой пропадали в густой тени.

Неожиданный одиночный выстрел заставил многих вздрогнуть, так неожиданно он прозвучал в ночной тишине, и так далеко разнесся по воде. С небольшой задержкой на звук откликнулись новые выстрелы. Было видно, как на турецком берегу вспыхивают огненные точки. С каждой секундой их становилось все больше и больше. Ниже по течению ярко вспыхнул тревожный факел, послышались сигнальные рожки и барабаны. Поднялась общая тревога. С северного берега почти сразу же заработали русские орудия, прикрывая переправу и сосредоточив огонь по заранее отстреленным позициям.

– Пошла, значит, потеха, – констатировал Седов.

– Эх, жаль, что наших так рано обнаружили, – ругнулся Костенко. – Честно сказать, я рассчитывал, что и второй рейс мы успеем провести.

– Так, я к командующему. Эрнест, остаешься здесь, продолжай наблюдение. Алексей, отправляйся в полк, проверь гусар. Павел, ты со мной, навестим Драгомирова.

Облаченный в шинель и фуражку Драгомиров находился в окружении двух Скобелевых, Вельяминова, Рихтера, Дризена, маркиза де Траверсе, Кропоткина и еще нескольких человек. Несмотря на возбуждение, которое буквально разлилось в воздухе, генерал и его штаб действовали спокойно и хладнокровно.

– Отправляюсь командовать второй волной, – улучшив момент, сообщил Соколову младший Скобелев. – Так что бывай, Миша, увидимся на том берегу.

Соколов едва успел пожелать ему удачи, а порывистый Скобелев скорым шагом уже отправился к воде. Прибывающие обратно понтоны требовали незамедлительного подкрепления. Люди грузились на них непрерывной волной.

Звуки ружейной стрельбы, доносившиеся через реку, казались мелкой непрерывной дробью. Воду периодически вспарывали фонтаны от артиллерийских разрывов. Следом за Соколовым Шувалов приблизился к берегу. Встав в стороне, чтобы не мешать пехоте, гусары принялись наблюдать за деловитой суетой, с которой вторая волна загружалась на плавсредства. Вот от берега отвалил первый понтон со Скобелевым, второй, третий…

На облачном горизонте смутно высветился первый проблеск приближающейся зари. Даже столь небольшого изменения освещенности хватило, чтобы на воде черными точками обозначились лодки. Турки их заметили и почти сразу над рекой вспыхнула молния и разорвалась первая граната – теперь они били прицельно, а не наудачу. К обстрелу присоединялись все новые и новые орудия. Судя по частоте канонады, орудий у турок оказалось все же семь, а не восемь. Русские на воде начали нести потери, Шувалов поднял бинокль и сумел различить, как тут и там поднимаются водяные столбы, а фигурки падают в воду.

– Усильте огонь батарей, надо как можно скорее подавить орудия турок, – отрывисто приказал Драгомиров и адъютант, придерживая на голове фуражку, убежал.

Рассвет разгорался быстро. Шувалов видел, как удачный выстрел заставил один из понтонов буквально разлететься на части. Люди, кони и орудия посыпались в воду, чем вызвал негодующий гневный крик тысячи глоток, собравшихся с этой стороны.

Дело на южном берегу приобретало все больший масштаб. Шувалов прекрасно представлял, насколько там сейчас жарко. Он бы многое отдал, что вместе со своим полком находиться в гуще боя. И хотя Соколов был прав, на обрывах гусарам пришлось бы туго, граф мечтал проверить свой эскадрон в настоящем деле. Не зря же последние месяцы он столько времени уделял стрелковой подготовке. Ротмистру не терпелось выяснить, насколько хороши его молодцы и как они будут смотреться на фоне первого эскадрона Некрасова.

Теперь, когда немного рассвело, бинокль доказал свою полезность и позволил увидеть, как русская пехота закрепилась на южном берегу и принялась неумолимо теснить неприятеля. Тот держался на двух объектах – у водяной мельницы и у какого-то длинного сарая на одном из холмов. Пока шла перестрелка, башибузуки сражались неплохо, но дрогнули, когда понтоны второго рейса начали прибывать к берегу, высаживаться и сходу бросаться в штыковую атаку. Сотни маленьких фигурок, похожих на муравьев, поднимались по дороге и карабкались по крутым обрывам, используя лестницы и веревки. Граф прекрасно представлял, как энергично и смело может действовать его друг Скобелев, не давая врагу не единого шанса и лишая того возможности перевести дух и перестроиться.

– Доброе утро, господа, – увлеченный захватывающим зрением, Шувалов не заметил, как к ним подошел полковник Зазерский в окружении своих донцов. Завязался неторопливый разговор, главной темой в котором звучал вопрос – когда же настанет их время переправы.

С третьей волной генерал Драгомиров отправился сам, оставив командовать Вельяминова. Из-за волн и ветра, потерь и различных досадных сложностей, поступил приказ переправляться не всем вместе, а отдельными лодками, по мере их прибытия.

Река покрылась сотней беспорядочно двигающихся понтонов, скользивших в обоих направлениях. Орудия грохотали непрерывно, но через некоторое время огонь турецкой батареи начал смолкать, пока не затих окончательно. Драгомиров и третья волна добились главного, теперь турки не имели возможности стрелять по реке. Вернувшиеся раненые сообщали, что русские цепи смогли закрепиться на вершинах обрывов, заставив неприятеля отойти. Враг потерял мельницу и сарай, в котором укрывался, откатившись саженей на триста от берега. На месте высадки образовался относительно безопасный плацдарм, а по дороге можно было подняться наверх, выйдя на равнину. Турки вроде как накапливали силы на дороге в Тырновво, пока еще не готовые признать свое поражение.

Из Зимницкой протоки показались две струйки дыма, это приближались заранее спрятанные пароходы с прицепленными к ним баржами. Александрийским гусарам поступил приказ грузиться.

– Быстрее, господа, быстрее! – командовал генерал Кропоткин. В этот момент Ленивец, освещенный рассветом и дальними оружейными отсветами, выглядел неплохо. По крайней мере, для кабинетного генерала.

Неторопливо, но и не тратя лишние минуты, гусары принялись по сходням заводить коней на пароход и баржи. Возбужденные кони ржали и фыркали, один из них вырвался и прыгнул в воду. Вахмистр ударил провинившегося гусара в ухо, призывая более внимательно следить за доверенным ему скакуном и на этом эпизод был исчерпан, так как искупавшаяся в прохладной воде лошадь успокоилась и после того, как ее вывели на землю, беспрепятственно позволила завести себя на борт.

Шувалов посчитал хорошим знаком, что повезет их «Хилал», тот самый турецкий пароход, который они сами же и захватили. Пароход мог вместить не слишком много гусар, но он тянул за собой целую нитку барж, словно утка своих утят, на которых достаточно удобно разместились нижние чины.

Генерал-лейтенант Вельяминов заканчивал последний инструктаж. Кропоткин и Соколов слушали и кивали, после чего отдали честь и бегом присоединились к подчиненным. Почти сразу «Хилал» вспенил воду и начал отходить от берега. Оставшиеся на берегу провожали их последними советами и пожеланиями успеха.

Понтоны подпрыгивали на волнах, как поплавки, кони ржали, но дисциплина оставалась на хорошем уровне. Кинув последний взгляд на второй пароход, Шувалов обратил все внимание на переправу.

Над головой свистели русские снаряды. Пароход надрывался и нещадно дымил трубами, борясь с волной и течением. Курс он держал ровно на ручей Текир-дере, где можно было высадиться и пользуясь дорогой, подняться наверх, начав полноценное развертывание.

Огонь на воде практически прекратился. Турки если и постреливали, то редко и бессистемно. Лопасти парохода молотили воду, южный берег постепенно приближался. Офицеры по приказу Соколова продолжали наблюдения в бинокли, в лучшие стрелки расположились вдоль бортов, готовые открыть огонь.

– Неприятель слева, на дальнем холме, – закричал Шувалов, первый заметивший опасность. На одной из возвышенностей ниже по течению появились пестро одетый турецкий табор, сходу открывший стрельбу. Их пули свистели над головой, рикошетили от воды и находили себе цель, впиваясь в мясо. Заржала одна лошадь, другая, беззвучно повалился гусар, выругался Костенко, которого поразили в ногу. С барж упало несколько человек, а еще одна лошадь, по всей видимости, необстрелянная, вырвалась и заржав, прыгнула в воду.

– Все стрелки на левый борт! Огонь! – выкрикнул Соколов. Матерые, прошедшие огонь, воду и медные трубы гусары откликнулись моментально. Известный всему полку Георгиевский кавалер Снегирев Архип первым открыл беглый огонь. Карабин Бердана казался продолжением его рук, так ловко он с ним управлялся. Шувалов про себя выругался, что его опередили, после чего для устойчивости положил дуло карабина на борт, прицелился и через секунду выстрелил.

Левый борт парохода окутался пороховым дымом. Гусары вели себя спокойно, словно находились на стрельбище. Несмотря на качку и движение, их огонь оказался куда эффективней, он словно метлой прошелся по холму. Фигурки в мундирах и белых чалмах падали на землю, многим из них уже не суждено было подняться.

Обладающий прекрасным зрением Шувалов заприметил турецкого офицера в богатом мундире и красной феске с кисточкой. Первый выстрел вышел неудачным, как и второй, но вот третий попал как надо, офицер завалился на спину, взмахнув руками. Шувалов перевел дыхание и позволил себе оглянуться. Соколов находился у капитанской рубки. Оружия командир не доставал, ограничившись общим руководством. Рядом с ним за бортом прятался генерал Кропоткин – ошеломленный и потерявший изрядную долю своего обычного апломба. Похоже, князь немного не так представлял себе реальный бой.

Невольно усмехнувшись, Шувалов дернул углом рта. С его точки зрения это и не бой был, а так, разминка. Подавив огонь неприятеля, гусары благополучно продолжили переправу и достигли турецкого берега.

– Командуйте, Михаил Сергеевич, – судя по всему, Кропоткин растерялся окончательно, но все еще пытался сохранить остатки авторитета.

– Где генерал Скобелев? – очутившись на берегу, Соколов первым делом перехватил какого-то офицера Минского полка.

– На высотах, – ответил тот.

Пока гусары высаживались и приводили коней в порядок, диспозиция прояснилась. Скобелев и Драгомиров с радостью приняли прибывших на помощь гусар и тут же поставили перед ними боевую задачу – подняться по дороге вдоль ручья на высоты, подготовиться и атакой выбить неприятеля с позиций на дороге в Тырново. И времени для подобного маневра им дали достаточно.

К тому моменту турки отошли от берега уже на версту и вроде как пытались укрепиться. Положение их выглядело шатким, сил у них было мало, готовностью стоять до смерти они также похвастаться не могли, так что один удар во фланг мог заставить их побежать. Этим Драгомиров и решил воспользоваться.

– Опрокиньте неприятеля, полковник, – генерал пожал руку Соколову. Они уже успели изучить карту и определить маршрут удара. Кропоткин остался рядом с Драгомировым, демонстративно показывая свою смелость, энергично отдавая приказы и суетясь. Шувалов совсем не удивился, сообразив, что на коня осторожный Ленивец залезать совсем не хочет. – Больше от вас ничего не требуется.

– Сделаем, Михаил Иванович, – пообещал Соколов. Он легко запрыгнул в седло, привстал в стременах и выхватил саблю. – Гусары Смерти, поэскадронно, за мной! Вперед, молодцы!

Трубы запели. Их звук заставил сердце Шувалова забиться в восторге. Первый раз он познакомился с Бессмертными гусарами под Хивой и уже тогда был буквально очарован полком. Скобелев звал его к себе, но он понял, что будет до конца дней сожалеть о том, что не стал гусаром Смерти. Использовав все возможные связи семьи, он таки выхлопотал разрешение перевестись к ним и с тех пор считал себя самым счастливым человеком на свете. Полк оказался даже лучше, чем он представлял. Причем лучшим был в тех моментах, которыми и сам Шувалов восхищался – в бою, дисциплине и конечно, в отношении личной чести. Черная форма их и знаки различия не могли вызывать ничего иного, кроме как восхищение. Это был не показной столичный полк, который умел лишь сверкать выправкой да полученными на учениях наградами, а настоящий, боевой, с соответствующими офицерами, которые в этой жизни не склонялись ни перед кем, кроме Бога, Императора и своего полковника. Соколова любили, уважали и боялись одновременно. Граф и сам не знал, как усатые головорезы могли совмещать в своих сердцах столь противоречивые чувства. Не мог понять ровно до того момента, как и сам не проникся соответствующими мыслями и чувствами.

Воля Соколова словно стальной уздой подстегнула эскадроны. Он управлял полком уверенно и дерзко, людям нравилось ему подчиняться, они чувствовали, какая сила скрыта в этом человеке.

Эскадроны поднимались по заваленной телами дороге и расходились в стороны, пользуясь складками местности и защитой, даваемой деревьями.

– Братцы, выбейте из супостата всю дурь! Покажите им, почем фунт лиха! Сомните их, а мы поможем! – доносились многочисленные советы со стороны пехоты.

Полк выбрался на равнину и построился. Вновь запели трубы, подавая сигнал к атаке. Соколов взмахнул саблей, показывая направление движение и эскадроны тронулись. Сначала медленно, шагом, затем все быстрее и быстрее, наращивая скорость. Полк поскакал вперед, а потом начал загибать влево по внушительной окружности. Дерн летел из-под копыт, земля задрожала, звонко играли трубы и полоскалось на ветру полковое знамя.

И вновь, в который уже раз, произошло необъяснимое – ставшие одним целом люди и кони превратились в монолит, спаянный общей целью и единым мозгом. Они стали одним организмом, каждый чувствовал плечо товарища и знал, что, когда и в какой последовательности ему делать.

Эскадроны неслись вперед. Несколько раз гусары брались за сабли и пики, но это был не полноценный неприятель, а лишь отдельные кучки беспорядочно разбегающихся башибузуков. А затем, не сбавляя галопа, они обогнули небольшую рощицу и выскочили в поле.

Утреннее солнце било им прямо в спину. Под копытами находилась дорога и поле, а впереди их цель – несколько турецких таборов. Гусары вылетели прямо на них.

– Кара Улюм! Кара Улюм! – разнеслись испуганные крики. – О аллах, прибежище веры, спаси нас!

Трубы буквально взвыли, давая приказ перейти на рысь и устремиться вперед. Казалось, земля готова разколоться, когда целый кавалерийский полк устремился вперед. Лучи солнца отражались от тысячи вскинутых к небесам сабель и пик. Шувалов знал, как кавалерийская лава выглядит со стороны тех, на кого она летит. Страх и ужас, вот что она внушала, и каждый, кто видел ее приближение, невольно задумывался о том, что вот она, смерть, что его бросили и все пропало.

– Победа или смерть! – прокатилось над полем. Звук с каждой секундой набирал все большую силу.

Стоило отметить, что не все турки побежали. Часть из них успела перезарядить оружие и выстрелить. Пули свистели над головами или находили свою цель. Несколько человек упало, но это уже не имело никакого значения. Восторг охватил гусар, они видели такую близкую цель и уже чувствовали, что нет на земле такой силы, которая способна их остановить.

Эскадроны разошлись в стороны, давая друг другу простор и растягиваясь во фронт на пятьсот саженей. С грохотом и восторженным криком восьми сотен луженых глоток полк врубился в турецкие позиции. Словно морской вал он накатился на неприятеля и прошелся по нему, не оставлял после себя и намека на сопротивление.

Стреляли карабины и револьверы. Мелькали сабли и пики, кони грызли удила и рвались вперед. Не всем повезло, некоторые наездники увлеклись и налетели на тюки или телеги, запутались и упали, но подавляющая масса кавалерии просто прорвалась вперед, раздавая бешеные удары направо и налево, и не оставляя после себя живых.

– Ура! Ура! – далекая русская пехота подхватила их крик и устремилась вперед.

Шувалов толком и не ощутил сопротивления башибузуков. Вот они скачут к ним, вот они на позиции и раздают удары, а вот уже вырвались в поле. Горнист, следуя приказу полковника, трубит сигналы: первый эскадрон уходит по дороге на запад, второй – на восток, прочие рассыпаются и добивают последние очаги сопротивления.

Шувалов повел эскадрон налево, согласно приказу. Его гусары гнали впереди себя небольшой отряд черкесов, который таял с каждой секундой. Граф осадил недовольно заржавшего Могола и огляделся. Гусары Смерти прошлись по дороге и полю, словно коса. Сотни неподвижных тел ясно показывали, где именно их застала смерть. Фески, тюрбаны, ружья, ранцы, конские трупы и телеги со скарбом пятнали землю разноцветными лоскутами. Отдельные фигурки в синей турецкой форме разбегались во все стороны, что-то крича и размахивая руками. Деморализованные и потрясенные, они думали лишь о спасении собственной жизни. А от реки под звуки барабанов бежали русские пехотные цепи, торопясь поддержать и помочь, хотя бой уже закончился, больше сражаться было не с кем.

Глава 7

Глава 7

После успешного форсирования Дуная прошло пять суток. За блестяще спланированную и осуществленную операцию Драгомирову вручили орден Георгия 3-й степени, Михаил Скобелев получил Станислава 1-го с мечами, Дризен – Владимира 2-го, а меня за «дело у дороги на Тырново» торжественно наградили золотой саблей «За храбрость». На остальных офицеров и нижних чинов так же пролился дождь царской милости, часть которого досталась гусарам Смерти, так как переправа стала весьма знаковой и масштабной операцией начавшейся войны. Английские, французские и австрийские военные теоретики предполагали, что при переправе мы потеряем 25-30 тысяч человек. Согласно же официальной реляции Радецкого во время операции погибло 30 офицеров и 790 нижних чинов. Подобные числа можно было считать грандиозным успехом. Плохо оказалось то, что Костенко ранили в ногу, да двенадцать гусар расплатились жизнями за наш успех в поле.

Все это время на южный берег Дуная продолжали перебрасываться новые бригады и дивизии. Когда главнокомандующий посчитал их количество приемлемым, поступил приказ разделить армию на три отряда: Передовой, который возглавил Гурко, Рущукский генерала Радецкого и Западный отряд цесаревича.

Гурко должен был двигаться на юг, захватить древнюю столицу Болгарии город Тырново и взять под контроль перевалы на Балканах. Радецкому поручалось форсировать реку Янтру на востоке, овладеть Белой и осадить сильную крепость Рущук. Цесаревич же двигался на запад, к Никополю и Плевне. Все выглядело ясно, понятно и логично, умная голова составляла план компании.

Для обсуждения деталей командование Западного отряда собралось в одном из домов Систово. В небольшой комнате находилось почти двадцать человек во главе с командиром отряда цесаревичем Николаем, облаченным в пехотный мундир, с саблей на боку. Наследника престола почти везде сопровождал его младший брат и верный помощник Александр, которому в новой истории уже не суждено стать очередным императором, ибо у наследника свой сын растет. Также здесь присутствовал еще один младший брат Николая и Александра – штабс-капитан Сергей Романов, исполняющие обязанности адъютанта.

Романовых в армии было много, на мой взгляд, даже с перебором. Кроме Императора и его сыновей, НикНика Старшего и НикНика Младшего имелся Владимир Александрович, который командовал 12-м корпусом Рущукского отряд. Алексей Александрович управлял всей морской флотилией на Дунае, а еще один брат царя Михаил являлся главнокомандующим Кавказской армией. Вдобавок в армии присутствовали два светлейших князя Романовских, один из которых, Евгений, недолгое время командовал гусарами Смерти. Романовы занимали множество важнейших постов, часть из которых могла бы отойти более компетентным людям. Правда, в отличии от политиков и их родственников из моего времени они отличались определенной отвагой и за чужими спинами не прятались, что уже говорило о многом.

– Наша задача, господа, выдвинуться в сторону Никополя, захватить данную крепость, после чего направить все усилия для взятия Плевны и остановки армии Осман-паши на реке Вит, – негромко, но внушительно сказал генерал-майор Шнитников, начальник штаба 9-го армейского корпуса, являющегося основой Западного отряда.

– Для взятия Никополя и дальнейшего успешного продвижения у нас имеются все необходимые силы, – добавил новый командир 9-го корпуса, генерал-лейтенант Столыпин, отец известного мне по прошлой истории будущего премьер-министра. – Прошу взглянуть на карту.

Генералы Шильдер-Шульднер, Вельяминов, Кнорринг, Богацевич, Похитонов, Белокопытов, Брандт, Гильхен, Лашкарев, Дандевиль, Ратеев и Ольдекоп уважительно выстроились вокруг наследника, Столыпина и начальника штаба Шнитникова, знакомясь с планом компании. Генеральские звезды и лампасы буквально заполнили помещение. Полковников здесь было всего четверо – я сам, командир 2-й бригады Сводной Кавказской дивизии Григорий Чернозубов и Петр Паренсов, офицер Генерального Штаба по особым поручениям, в чью задачу входила координация действий разведчиков и агентов на территории Болгарии. Со дня на день ждали генерала Фельдмана, который возглавит всю разведку, все же подобное дело требует более основательного внимания, полковника здесь явно недостаточно. Паренсов являлся моим непосредственным начальником по линии разведки, именно через его руки и его голову шел колоссальный объём информации. Он, Столыпин и Шнитников являлись мозгом Западного отряда и потому занимали почетное место рядом с цесаревичем. Нам же с Чернозубом места у стола не нашлось, и мы скромно стояли у окна, прислушиваясь и ожидая приказов. Вместе с нами находился и четвертый полковник – Скалон Василий Данилович, командир Саперного лейб-гвардии батальона и родственник Георгия, моего друга со времен Старой Школы. Саперы являлись единственными представителями прославленного Гвардейского корпуса на территории Турции и прибыли они из России по личной инициативе наследника.

За последние дни Николай Романов в очередной раз показал себя человеком энергичным и напористым. Именно по его инициативе был смещен мой непосредственный начальник князь Кропоткин, прежний командующий 9-го корпуса барон Криденер и начальник штаба Дунайской армии Непокойчицкий. Все трое были уже в летах, являясь сонными и нерасторопными представителями ушедшей эпохи. Им вручили ордена и отправили на пенсию. Непокойчицкому вообще повезло. Он имел весомую долю в еврейской торговой компании ««Грегер, Горвиц и Коган», которые до недавнего момента занимались вопросами снабжения армии. Взяточничество, коррупция, нечистоплотность, злоупотребление и откровенное казнокрадство считались там вполне заурядным делом, а суммы, которые страна потеряла благодаря этим посредникам и прикрывающих их лицам, исчислялась миллионами. Так что на мой взгляд, Непокойчицкого следовало судить, а не орденом награждать. Правда, Николай заверил, что после войны вернется к данному вопросу и тогда ряд лиц ждут не совсем приятные сюрпризы. Пока же цесаревич уделял большое внимание Главному интендантскому управлению. В результате его деятельности главного интенданта армии действительного статского советника Аренса отправили на пенсию, а само управление подверглось существенным изменениям. Новым же начальником штаба Дунайской армии стал Левицкий, отличающийся педантичностью, мелочностью, эгоизмом и угодливостью перед начальством. Такие черты характера не сыскали ему всеобщей любви в армии, но на столь высокий пост Казимира Васильевича назначили по той причине, что кроме названных качеств он так же обладал изумительной трудоспособностью, феноменальной памятью и фундаментальными данными по истории военного искусства. У меня к Левицкому сложилось двоякое отношение, но он был не самой плохой кандидатурой на данный пост.

– Никополь с наскока не взять, здесь потребуется планомерная осада, – заметил шестидесятилетний Шильдер-Шульднер, который благодаря возрасту и выслуге пользовался общим уважением. Мне Юрий Иванович нравился, ведь дело не в годах, а в энергии и желании быть полезным своей стране. У него подобное присутствовало. – Сложный рельеф местности, Дунай и мощные турецкие редуты существенно осложнят нам задачу.

– Главнокомандующий поставил нам задачу, и мы ее выполним, – внушительно ответил цесаревич Николай. – Так что нам требуется обсудить конкретные шаги. Николай Дмитриевич!

– Собственно, план подготовлен. В авангарде выдвинутся Бессмертные гусары, 5-й Донской полк и 5-й конноартиллерийский дивизион, – сразу же взял слово Шнитников.

– Прошу поручить командование авангардом мне, ваше императорское высочество! – вытянулся генерал-майор Лашкарев. – Я усилю авангард своей 9-й дивизией, мы турок до самой Софии погоним!

– Ты мне здесь нужен, Лашкарев, – дипломатично ответил Наследник. – Авангард возглавит Соколов.

– Слушаюсь! – я щелкнул каблуками.

Генералы, как один, повернулись в мою сторону. То, что цесаревич любит свой полк и всячески его продвигает, знали все, да и меня считали его фаворитом. Подобное отношение породило множество завистников, откровенных врагов и льстецов.

– Молодой полковник и три полка под его командованием… Не рановато ли? – недовольно протянул генерал-лейтенант Вельяминов, внушительный, с окладистой бородой и шикарными усами. Генерал человеком был смелым, решительным, но меня недолюбливал, считая «зеленым любимцем славы», как он выразился в одной из бесед. На такие слова смысла обижаться не было, многие старики ревностно относятся к успехам молодых, которые теснят и приходят им на смену. К тому же я не «катенька»*, чтобы всем нравится.

– Полковник Соколов не раз и не два доказал свою смелость и находчивость. Кавалерия проведет быструю рекогносцировку и откинет встреченных башибузуков. Такая задача как раз для него, – по незаметному знаку цесаревича ответил Столыпин. Я стоял с совершено бесстрастным лицом, словно меня данный разговор не касается. – Тем более, его поддержит генерал барон Кнорринг со своей пехотной бригадой.

– С радостью, Аркадий Дмитриевич, – заверил Кнорринг, хотя по его лицу было видно, что особой радости тот не испытывает. Оно и понятно, я так же не нравился генералу и его совсем не радовало находиться на вторых ролях.

Генералы еще некоторое время гипнотизировали меня взглядами, а затем вернулись к обсуждению общего плана. Проработав маршрут движения и обговорив с недовольным Кноррингом детали взаимодействия наших подразделений, я вновь отошел к окну.

– Поздравляю, Михаил, – незаметно пожал мне руку Чернозуб. Он улыбнулся и опровергая фамилию, показал, что зубы у него нормальные, белые. – Цесаревич дает тебе прекрасный шанс выдвинуться.

– Похоже на то, – ответил я. Николай уверенно продвигал меня вперед, хорошо хоть, прислушивался к моему мнению и действовал не слишком напористо. Все свои награды и чины я заслужил вполне честно, по делу. Вот он и давал мне очередную возможность показать себя. Это понимали все – я сам, цесаревич, Чернозуб и собравшиеся генералы. Но последние не только понимали, но и завидовали.

Совет закончился через два часа, все принялись расходиться. Мне нравилось, что вопросы решаются быстро, четко, без ненужной бюрократии, причем задачи прорабатывались глубоко и тщательно. Естественно, я не мог сказать, как детально происходила Русско-Турецкая война в известной мне истории, но среди ряда фактов помнил, что со взятием Плевны что-то пошло не так. Армия там встала надолго. Цесаревич знал об этом и потому был полон решимости подобного не допустить. Собственно, именно для этого он добился для себя чести командовать Западным отрядом.

Ночь прошла в хлопотах. Втроем с Зазерским и Ломовым, попивая кофе, мы продумали план наших предстоящих действий, отдали все необходимые приказы и в 4 утра, с первыми лучами солнца, под пение полковых труб, покинули окрестности Систово.

По прямой расстояние до Никополя было тридцать пять верст, но дорога следовала изгибам Дуная, обходила различные препятствия и заболоченные места, и потому нам предстояло пройти куда больше.

С запада отряд Цесаревича прикрывал 18-й пехотный Вологодский полк, с командиром которого, полковником Соловьевым, мы неплохо ладили. Побеседовав с ним порядка пяти минут и уяснив дислокацию, которая за минувшие сутки не успела поменяться, я отдал приказ. Донцы Зазерского отправились вперед, за ними потянулись эскадроны Некрасова и Шувалова. Через пять минут мы уже двигались по местности, где ранее были лишь наши разъезды.

Погода стояла сухая, жаркая. Окрестности, зеленеющие поспевающим урожаем, представляли собой довольно красивую равнину с оврагами и небольшими холмами. В складках местности нередко скрывались болгарские деревни, появляющиеся всегда совершенно неожиданно, так как часто стояли в незаметных лощинах.

Верст пятнадцать двигались спокойно, встречая на дороге мирное население. Впереди находился полк Зазерского, который рвался в бой и которого я не стал оставлять в тылу. Было видно, как казаки мечтают проявить себя. Они и проявили.

Миновали Ореш и Деково. Первое столкновение случилось на подходах к деревне Бяла-Воды. Там находилось полсотни башибузук, часть которых донцы зарубили, часть бежала, а двоих легко раненых взяли в плен. Я лично допрашивал их в присутствии Зазерского. Получив обещания, что Кара Улюм головы им не отрежут (почему они так считали, я уточнять не стал), турки разговорились и охотно сообщили что до Никополя серьезных сил мы не встретим, лишь отдельные таборы.

– Завидую твоему турецкому, Михаил, – признался Зазерский, когда башибузукам связали руки и увели.

– Так учи язык, кто мешает? – я отдал приказы направить во все стороны разведкоманды и встать на привал.

– Муторно, да и долго, – признался полковник.

– Ну и зря так думаешь, язык всегда полезен будет.

В Былых-Водах пробыли около двух часов, дождавшись прискакавшего адъютанта генерала Кнорринга, который сообщил, что пехота движется следом, а передовой 17-й Архангелогородский полк добрался до Деково.

Через пять верст находились Лозицы, еще одна деревушка, но там неприятеля не оказалось, заслышав о нашем приближении турки сразу же ретировались. А вот местные жители, хотя их и было мало, выстроились вдоль дороги, провожая нас тревожными взглядами. И не надо было быть опытным физиономистом, чтобы понять обуреваемые их чувства. Страх за то, что мы можем отступить боролся с надеждой, что теперь именно турки навсегда покинут их земли.

После Лозицы узкая разбитая дорога пошла между двух лесистых холмов. От деревьев тянуло прохладой, но за нас всерьез взялись слепни и оводы. Меня, да и прочих офицеров беспокоила вероятность попасть в засаду, находясь в столь неудобном для кавалерии месте. Часть казаков спешилась и широко разошлась в разные стороны, оберегая нас от возможного нападения.

На месте турок я бы такой шанс не упустил. Но они думали иначе, сопротивляться не хотели или не могли, а потому до Любеново мы добрались спокойно. После него холмы справа постепенно сошли на нет, открывая достаточно простора для маневра, и я немного успокоился.

Небольшое сопротивление ждало нас дальше, в Выбеле. Здесь стоял целый турецкий табор, порядка семисот человек пехоты. Они успели перегородить дорогу, соорудили редут и обезопасили себя с фланга рогатинами.

Было видно, что турки боятся нас до одурения. Доносились их крики, которые по идее должны были нас запугать, но произвели совершенно противоположный эффект – всем захотелось побыстрее показать себя.

– Атакуем? – поинтересовался Зазерский.

– Позже. Сначала дадим размяться молодцам Ломова. Надо и им пар выпустить.

– Верно, пусть прочистят свои пукалки, – хохотнул Зазерский. – К слову, я слышал, что когда артиллерист чихает, то откатывается назад на пару аршин.

Конноартиллерийский дивизион полковника Ломова, двигающийся в арьергарде, начал подходить через двадцать минут. В его составе находились две батареи, вооруженные новейшими 87-мм конными, с укороченными стволами, пушками. Максимальная дальность стрельбы такого орудия уменьшалась, но зато оно и весила всего 360 кг.

Туркам хватило шести выстрелов прямой наводкой, после чего они дружно побежали. В дело сразу же вступили гусары и донцы. Битвой это избиение язык назвать не поворачивался. Неприятеля гнали до самых окрестностей Никополя, и те немногочисленные выжившие, что успели укрыться под защитой стен, могли считать себя счастливчиками.

Особо значимых трофеев мы не получили, но два ружья и три ятагана старинной работы я в свою личную коллекцию взял. Вообще, с моей подачи цесаревич Николай уже сейчас озаботился сохранением материалов по начавшейся войне, для чего создал специальную группу, которая собирала все то, что оставалось на полях сражений, различные документы, архивные записи, фотографии, личные вещи офицеров и солдат, а также прочие свидетельства происходящего.

Никополь расположился на холмистой местности. С севера его прикрывал Дунай, с запада скалистый берег реки Осма*, а на востоке крутая долина Эрмель. Проживало здесь около пятнадцати тысяч человек, а тремя крупнейшими кварталами считался турецкий, болгарский и еврейский.

Мы остановились прямо на дороге, примерно в пяти верстах от массивных каменных ворот крепости, построенных еще в Средневековье. Над ними гордо реял красный турецкий флаг с белым полумесяцем и звездой. Издалека он казался маленькой яркой точкой.

Подходить ближе было опасно. Я достал бинокль и принялся исследовать стены, за которыми возвышались багровые черепичные крыши и узкие фитили минаретов. Перед ними находились редуты, укрепленные фашинами и бревнами. Виднелись стволы пушек.

Две казачьих сотни и гусарский эскадрон обогнули город и выдвинулись по дороге, идущей вдоль Дуная дальше на запад. Остальные заняли округу и принялись ожидать подхода бригады генерала Кнорринга.

– Разреши пострелять по редутам, Михаил, – попросил подскакавший Ломов. – Уж очень моим молодцам не терпится угостить башибузуков русскими гостинцами.

– Так у тебя же полевые орудия, а не осадные, толку мало будет, – возразил я.

– А мы так, для поднятия боевого духа и чтоб турок не дремал.

– Тогда действуй, – разрешил я.

Продолжая держать в уме, что враги могут решиться на вылазку, Ломов рассредоточил орудия максимально далеко и взялся за дело. Конные артиллеристы стреляли весело, с огоньком, чему неприятель явно не обрадовался. Правда, до города конные пушки не доставали, а эффект стрельбы по укреплениям оказался слабым, но тут скорее работал психологический фактор.

Турки от нашей наглости опешили. Наверное, им казалось, что эта такая военная хитрость, раз три конных полка решились с ними потягаться. Через несколько минут они опомнились и тогда заговорили вражеские орудия. А еще через полчаса прискакал взволнованный Кнорринг в сопровождении десятка офицеров. Как выяснилось, генерал услышал звуки канонады, решил, что мы вступили в самый настоящий бой и решил нас осадить.

– Да что у вас здесь творится? – с ходу закричал он, размахивая руками от волнения.

– Стреляют, Александр Владимирович, – я пожал плечами. – Как говорится, на войне как на войне. А целью войны является мир, вот мы его всеми силами и приближаем.

Генерал грозно уставился на меня, резко взмахнул рукой и приказав следовать за собой, отвел в сторону. Хорошо хоть, что у старика хватило ума не распекать меня при подчиненных, но зато наедине он высказал мне все, что думает о столь «безответственном и опасном поведении».

– Чем вы думали, столь безрассудно атакуя турок? – разошелся он. Лицо его покраснело, а усы вздыбились, как у кота во время мартовских баталий. Стоящие в отдалении товарищи старательно отводили глаза и делали вид, что ничего не слышат. – А если бы вас окружили и разбили?

– Думал мозгом, ваше превосходительство, и особо не рисковал, – спокойно парировал я, без особых эмоций слушая его пламенную речь. При этом было ясно, как день, что генерал распекает меня не за конкретные действия, а за то доверие и покровительство, что мне оказывает цесаревич. Уж очень ревновал барон к чужим успехам, особенно, когда они его стороной обходили. А мне везло на таких генералов, сначала Кропоткин, теперь Кнорринг, прям мистика какая-то.

– Мозгом!? Значит, вы позволяете себе дерзить старшему по званию? – мне показалось, что прямо здесь барона хватит кондрашка, так как он засипел и принялся судорожно расстегивать воротник мундира.

– Никак нет!

– Отныне я категорически запрещаю вам делать хоть что-то без согласования со мной. Вам ясно?

– Так точно, – вновь ответил я и щелкнув каблуками, приложил два пальца к кепи.

Для воспитательного воздействия оскорбленный в лучших чувствах Кнорринг еще раз смерил меня грозным взглядом, после чего вернулся к офицерам и внушительно оглядев их, громогласно заявил, что с этой минуты принимает командование. Так началась осада Никополя.

Катенька* – купюра номиналом в 100 рублей.

Осма* – современная река Осым.