Черный гусар. Разведчик из будущего

Пролог

Автор посвящает эту книгу Якушиной Наталье.

Автор благодарит художника Николая Зубкова, чьи работы вдохновили на появление Черного гусара.

Нам жизнь навязана; её водоворот

Ошеломляет нас, но миг один – и вот

Уже пора уйти, не зная цели жизни…

Приход бессмысленный, бессмысленный уход!

Омар Хайям.

Пролог.

1945 год. Весна. Где-то в Восточной Пруссии, недалеко от Кенигсберга.

Чуть правее от того места, где они заняли позицию для наблюдения за прусским старинным замком, где по мнению полковника Барыбина, должен был находиться немецкий штаб, в голубое небо ушла сигнальная ракета.

Лейтенант Зюзюкин докурил папироску, выругался, и затушил окурок. Поднес к лицу бинокль и стал рассматривать замок. Тот высился над рекой и казался неприступной крепостью. Вот только ею он не был, пожалуй, лет этак тридцать. Когда его крепостные стены были разрушены. Сейчас здесь, в отличие от Кенигсберга было тихо, хотя и сюда ветер доносил отзвуки несмолкающей канонады. После двухлетних авиа налетов англичан, город вот уже целый месяц подвергался массированной артиллерийской атаке. Перед самой рекой вкопан столб, от которого тянется бельевая веревка прямо к стене. Чуть поодаль от нее небольшая калитка, слегка приоткрытая и так манящая войти внутрь цитадели. Крепостная стена разрушена, а вот основной дом и флигель почти в идеальном состоянии. Почти все ставни, корме одного окна, на втором этаже дома закрыты. Над главной башенкой развивается красное полотнище со свастикой.

- Ну, что скажешь, старшина? – проговорил лейтенант, протягивая бинокль лежащему сейчас с ним солдату.

- А разве у нас есть выбор?

Выбора как всегда не было. Приказ было овладеть высотой любой ценой.

Старшина, человек в возрасте, если верить той бумажке, что когда-то предъявил он, ему было пятьдесят с хвостиком. Звали его Игнат Севастьянович Сухомлинов. До войны обычный учитель в провинциальном городке. Преподавал иностранные языки и историю. Только благодаря тому, что идеально говорил на немецком, он и оказался в группе лейтенанта Зюзюкина.

- Не думаю я, товарищ лейтенант, - проговорил он, - что там может находиться немецкий штаб. Уж больно там все тихо. Будь там господа офицеры, мы бы с вами заметили хоть какое-то движение, а так особняк выглядит каким-то не живым. Если там кто-то и есть, так думаю только хозяева. Но все равно, я бы, товарищ лейтенант, - посоветовал он, возвращая бинокль, - в лоб не атаковать. Людей только зря положим, особенно в тот момент, когда будем переправляться через реку. Дайте карту, товарищ лейтенант, - проговорил Сухомлинов, - сейчас сориентируемся.

Зюзюкин достал планшет и протянул сержанту. Офицер уже давно догадался, но об этом старался молчать, Игнат Севастьянович был дворянского рода и скорее всего во время русско-германской войны был не простым солдатом. О том, что Сухомлинов был офицером, говорило многое, как и не пытался скрыть он это под маской разночинца. Чувствовалась хватка. Особенно его советы в те моменты, когда молодого лейтенанта, угодившего на фронт зеленым и необстрелянным юнцом, прямо из учебки, охватывала паника, и тот не знал, как поступить в той или иной ситуации. В качестве благодарности никакой информации особистам о странном солдате. Не зачем им знать, что среди коммунистов офицер царской армии. Если человек в возрасте пошел на фронт добровольцем, так уж точно не для того, чтобы переходить на сторону врага, с которым она воевал еще в Первую Мировую Войну, а скорее для того, чтобы как-то защитить свое отечество. Ведь не убежал же он после революции в эмиграцию. Единственное, что смог для того сделать Зюзюкин, на счет этого Игнат Севастьянович не возражал, было назначением его сержантом роты.

Сухомлинов минут пять рассматривал карту. Затем тукнул пальцем чуть левее от их места.

- Здесь находится брод, - проговорил он.

- Откуда вы знаете?

- Я так понимаю, я должен ответить, товарищ лейтенант?

- Должны.

- Во время русско-германской я с отрядом разведчиков попытался проникнуть, как можно глубже в тыл врага. Мы дошли как раз до этих мест.

- Понятно, - проговорил лейтенант и взглянул на точку на карте, куда указал сержант. – Далековато конечно, а правее ничего нет?

- Мост. Вот только нет гарантии что он не разрушен или не находится под охраной.

- Можно попытаться прорваться…

- Тогда уж лучше в лоб, товарищ лейтенант. Здесь, по крайней мере, нет пулеметных точек на стенах замка. Можешь убедиться. Предлагаю послать разведку и проверить, прежде чем туда, - сержант указал рукой в сторону замка. – Пусть прощупают.

- Разведчиков так и так пошлем. А вот насчет пулеметных точек ты, сержант, верно отметил. У меня такое чувство, что кроме обывателей, там, пожалуй, никого нет. А то, что флаг не сняли…

Договорить не успел. Из калитки в стене, с огромной корзиной вышла молодая женщина. Черное платье, белый фартук, не смотря на холодную апрельскую погоду, на ногах туфельки. Она подошла к бельевой веревке, поставила плетеную корзину на землю и начала доставать из нее простыни. До русских донесся мотивчик, какой-то незатейливой песенки. Молодка, не обращая ни на что внимание, пела. Зюзюкину на мгновение показалось, что она вот-вот пустится в пляс.

Молодой лейтенант присвистнул. Сержант понимающе посмотрел на офицера. Зюзюкин женщин с прошлого года не видел. В самом конце тысяча девятьсот сорок четвертого года он угодил в госпиталь, где и провалялся, аж до самого нового года. Уж там-то офицер, скорее всего, оторвался на полную. За то потом были не прекращаемые сражения и переходы. Жизнь весела на волоске и до какой-либо любви времени просто не было. А тут фройляйн. Да еще какая. Будь Сухомлинов помоложе сам бы закрутил интрижку. Сейчас же, в глубине души, Игнат Севастьянович надеялся, что если между офицером и молодой фрау, если в будущем что-то произойдет, то будет только по обоюдному согласию. Бывший царский офицер ненавидел насильников. Сухомлинов надеялся, что лейтенант до их уровня не опустится, и на отказ со стороны женщины среагирует адекватно. Не стоило вести себя по-фашистски.

Между тем Зюзюкин мысленно прикидывал их последующие действия. Сейчас с появлением мирных жителей обстановка кардинально изменилась. Убийство обывателей в планы не входило.

- Надо сделать все аккуратненько, - прошептал лейтенант. – Не хватало нам еще и мирных жителей уничтожить. Их вины в том, что фашисты напали на нашу землю - нет.

Они спустились с возвышенности. Бегом добежали до леска, в котором остановился лагерем их взвод.

Вошли в замок под вечер. Без шума, тихо. Да и чего было шуметь, как доложили разведчики Мордвинов и Челогуз, военных на территории усадьбы не обнаружилось. Жила в замке семья: старый барон с супругой, как выяснилось очень ворчливой, их дочь, та самая, что развешивала белье, да две внучки (одной тринадцать лет, а второй четыре годика). Еще два месяца назад тут стоял немецкий полк, но и он после наступления советской армии вынужден был отойти, оставив лишь взвод, состоявший в основном из необстрелянных юнцов, для обороны моста. Им предстояло дать бой, позволив тем самым минерам сделать свое черное дело. Все это лейтенанту Зюзюкина поведала молодая женщина. Вернее рассказала она сержанту, а уж тот перевел ее слова для офицера. За все годы, проведенные на войне, лейтенант так и не выучил немецкий. Из всех слов знал только: Гитлер Капут, хендехох да шнель. Зюзюкин внимательно слушал, делал пометки в блокноте, поинтересовался, отчего флаг с крыши не сняли. Получив ответ, тут же распорядился, чтобы рядовой Востриков стащил эту фашистскую тряпку. Уточнил у женщины, сможет ли она накормить бойцов. Девушка недовольно проворчала.

- Сами они, товарищ лейтенант, голодом сидят, - пояснил Сухомлинов.

Зюзюкин удивленно взглянул сначала на сержанта, потом на женщину. Впервые он смог ее разглядеть ее. Когда на берегу в бинокль разглядывал, не вглядывался, да и что там увидеть можно было, затем, когда в замок вошли, их старик встретил, клюшкой размахивал, словно шпагой. Пытался атаковать, но его разведчики скрутили и в одной из комнат закрыли. Когда старик остыл, выпустили. Сухомлинов поговорил с ним, разъяснил ситуацию. Старый барон проворчал, но все равно признал свое положение. Долго ругался. То, что слова относились к Гитлеру и его окружению, догадаться было не сложно. Затем когда нашел свободную комнату, принялся изучать карту местности. Попросил только сержанта позвать хозяйку дома для разговора. Кинул взгляд, убедился, что это не супруга старого барона, а молодая женщина вновь стал разглядывать карту. Так и слушал, что она говорит, ни разу не взглянув. Сейчас слова произнесенные задели за живое. Видел же он пасущихся около железных ворот двух козочек.

- А козочки? – поинтересовался Зюзюкин.

- Так, это, товарищ лейтенант, для младшей девочки. – Проговорил Сухомлинов, и офицер заподозрил, что тому удалось узнать очень даже много, за то время, что они провели за стенами замка.

- Дети, это святое, - молвил Зюзюкин. – Как говорит наш уважаемый вождь и учитель – товарищ Сталин: дети за отцов не отвечают. – Лейтенант посмотрел на сержанта, потом перевел взгляд на женщину и произнес: - Посмотри там наши пайки. И сами поедим, и их накормим.

Сухомлинов понимающе кивнул. Он и сам готов был это предложить, да вот только товарищ лейтенант успел сделать это раньше его. Хозяйка замка и сержант ушли. Лейтенант вновь склонился над картой, но сосредоточится так и не смог. Встал с резного черного стула, на котором сидели в свое время бароны, провел по его спинке рукой и оценил работу мастера, изготовившего его в незапамятные времена. Вот только сейчас его больше всего восхитила фрау. Черноволосая в каштановом платье с белым передником она вдруг всколыхнула забытые и оставленные в прошлом чувства. Ее миндальные глаза завораживали и манили. Интересно, а где ее муж? Ушел с отсыпающими немцами или уже давно погиб на восточном направлении? А может быть барон (все же, скорее всего, женщина приходится старому барону и баронессе - невесткой) воевал на западе? Крутил отношения с распушенными француженками, гуляя по Монмартру и посещая «Мулен Руж». Ко всему прочему появилась возможность, и оглядеть комнату. Просторная. Кроме дубового стола и нескольких стульев, вдоль стен книжные шкафы, заставленные старинными фолиантами. Несколько портретов. Два с мужчинами и сразу видно старинные, на одном дама в шикарном белом платье и огромном парике. Еще одна картина задвинута в угол. Стоит изображением к стене. Желание поворачивать и смотреть, что на ней у Зюзюкина не было. Не стал он подходить и к книжным шкафам. Время у него еще будет и он посмотрит. Зато подошел к окну. Распахнул его. В комнату ворвался холодный апрельский ветерок. Лейтенант невольно улыбнулся. Жизнь, не смотря на бушевавшую вокруг войну, несущую смерть и разрушения продолжалась.

- Лейтенант, - раздался над ухом Зюзюкина голос старшины. – Проснитесь! Немцы!

Офицер вскочил.

- Немцы?

- Две колоны движутся в нашем направлении, - пояснил Игнат Севастьянович.

- Этого еще не хватало, - прошептал лейтенант.

После этих слов тот моментально протрезвел. От вчерашней выпивки и следов не осталось. Даже голова, как это бывало, обычно, не болела. Вполне вероятно, что причиной отсутствия похмелья был – коньяк.

- Немцы говоришь? – пробормотал Зюзюкин. Тут же вскочил. Застегнул пуговицу на гимнастерке. Поправил портупею и кинулся к дверям. Прихватил лежавший на стареньком комоде автомат.

Чтобы разглядеть, что происходит в окрестностях, нужно было подняться почти под самый купол одной из башен замка. Именно там, еще вчера, лейтенант распорядился выставить пост наблюдения.

В коридоре лейтенант, чуть не сбил женщину. Попытался извиниться за свою неловкость, но поняла ли его торопливую, да еще на незнакомом языке, речь фрау? Скорее всего - нет. Да вот только ждать, что это за него сделает старшина – не разумно. Сейчас, когда в их сторону шли немцы, была дорога каждая секунда.

По коридору бегом. По винтовой лестнице под самую крышу. Резким движением руки распахнул дверь и вошел в небольшое помещение. Тут два служивых. Один разглядывал в бинокль окрестности, второй сидел с закрытыми глазами у стены. Рядом с ним винтовка с оптическим прицелом. Во рту папироска, по всей видимости, трофейная.

- Ну, что тут у вас? – проговорил Зюзюкин, подходя к тому, что с биноклем.

- Немцы, товарищ лейтенант, - проговорил солдат.

- Знаю, что немцы. Сколько их?

Служивый не ответил. Он протянул офицеру бинокль. Зюзюкин прильнул к окулярам и присвистнул. В направлении замка двигались две колоны. Около ста человек. Возглавляли их несколько мотоциклистов, а замыкал армейский автомобиль, в котором, судя по униформе эсэсовцы. Фашисты пытались прорваться из осажденного города, и, скорее всего о том, что замок уже занят русскими, даже не подозревали. В основном вооружены винтовками, у нескольких автоматы, парочка с фаустпатронами. И эта пестрая толпа «оборванцев» не походила на тех солдат, что гордо маршировали с поднятыми головами по советской земле. Сейчас их головы были опущены, и казалось, что перед собой они ничего не видят. Зюзюкин готов был поклясться, что сейчас они так же, как когда-то и его солдаты готовы были уничтожить агрессоров, вторгшихся на их территорию. Да вот только когда идет война по-иному быть не может.

За спиной у офицера скрипнула дверь. Невольно он обернулся. Вслед за ним на башню поднялся Сухомлинов. Бывший царский офицер был хладнокровен. На его и мускул не дрогнул, когда Зюзюкин протянул ему бинокль.

- Взгляни, старшина, - проговорил лейтенант, - что ты по этому поводу думаешь.

- Совсем еще дети.

- Дети? – удивился Зюзюкин.

- Дети, - проговорил Игнат Севастьянович, возвращая бинокль. – Эвон до чего их Адольф довел.

- Цитадель, я - замок, - доносилось из соседней комнаты. – Цитадель, я - замок.

Радист уже минут двадцать безуспешно пытался связаться со ставкой. Сухомлинов достал из кармана гимнастерки потемневший от пота и грязи платок и вытер проступившие на лбу капли. Бой уже длился несколько минут. Сначала были выпущены две гранаты по колонне. Сразу же вспыхнул один из мотоциклов, второй просто перевернуло взрывной волной. Затем отправилась на небо штабная машина с эсэсовцами. Фрицы рассыпались и залегли. Первые пять минут просто не могли понять, кто их атакует. Попытались поднять головы, и тут же прозвучала пулеметная очередь. Затем и у них нашлась светлая голова. Несколько человек, как отметил Сухомлинов, с минометом отошли. Минуты две возились, а затем… Грохот, дым и крики людей. Когда рассеялось, старшина понял, что больше не осталось наблюдательной точки, да и одного пулеметного гнезда лишились. Кто там был? Вроде Мордвинов. Жаль парня.

Застрекотали пулеметы на стене. Монотонно с перерывами. Сначала один, затем второй. Вновь немцы прижали головы к земле. Чувствовалось, что умирать в их рядах никто не стремился.

Чуть слева шарахнуло и старшину накрыло штукатуркой. Он невольно выругался. Прижался к земле. Невольно проскочила мысль, что не хотелось бы вот так вот по-глупому погибнуть, когда до победы осталось совсем ничего. Только продержаться, а там. Как в восемнадцатом веке поедут по Берлину наши казаки. И ничто в этот раз не омрачит победу. Не окажется никого в Советском союзе, кто протянет противнику руку. Гитлер это не Фридрих Великий. А вот американцы? Союзнечки. Пренебрежительно. Потомков эмигрантов, что съехались на американский континент со всего света, Сухомлинов не любил. Он помнил, как в детстве его отец рассказывал про революцию пятого года. Игната поразился тому, что восставшие рабочие наотрез отказались громить фабрики Савы Морозова, а заводы, принадлежащие американским воротилам, разносили в пух и прах. Тогда он спросил об этом отца.

- Понимаешь, сын, - проговорил тот, - Морозов он ведь хоть что-то для рабочих делает. Больницу, школу и общежития построил. Деньги, хоть и небольшие, но все же в русскую землю вкладывает, а американцы, что?

- Что американцы? – переспросил он тогда.

- Они в большей степени свои карманы набивают.

В тот момент, наверное, и принял решение Игнат Сухомлинов никогда из России, как бы обстоятельства не складывались, не бежать. Поэтому, когда грянул октябрьский переворот, назвать сие – революцией у старшины язык не поворачивался, а затем гражданская война с белыми офицерами из бегущей Одессы на запад он не пошел. Остался в России. Стал простым гражданином. Затем, правда, пришлось документы и метрики подчистить. Хорошо, что друзья в Совдепии остались надежные.

Американцы. Союзнечки. Тянули со вторым фронтом, а теперь вот когда перелом произошел, рвутся к сердцу Фашистского рейха. Эти способны все испоганить, как когда-то это сделал Петр Федорович. Неожиданно Сухомлинов подумал, что если бы у него была такая возможность, то наследничку Елизаветы он бы с радостью помешал.

- Цитадель, я - замок, - вновь доносилось из соседней комнаты. – Цитадель, я - замок.

Неожиданно голос изменился. Радист радостно вскрикнул: Есть связь, товарищ лейтенант!

Потом сменилось на:

- Цитадель, я – замок. Ведем бой с превосходящими силами противника. Координаты…

Дальше старшина не слышал. Сначала был взрыв. Потом все поплыло перед глазами. Затем все в одно мгновение закончилось.

Лейтенант пришел в себя. Голова болела. В воздухе висело облако пыли. Рядом с убитым рядовым лежал Сухомлинов. Лицом вниз. Пулемет, раскуроченный и теперь бесполезный, валялся тут же. Зюзюкин поднялся и, пошатываясь, подошел к старшине.

- Игнат Севастьянович, - проговорил он, прикасаясь к спине бывшего царского офицера. – Ты как?

Тишина. Безмолвная и страшная.

- Игнат Севастьянович, - повторил Зюзюкин и перевернул старшину на спину. Тут же отшатнулся.

Сухомлинов был мертв. Огромные темные глаза, и теперь уже безжизненные, смотрели куда-то вдаль. Невольно у лейтенанта проступила слеза. Сдержался.

- Унеслась душа в рай, - прошептал он.

И только тут заметил, что не слышит своего голоса. Коснулся рукой уха и почувствовал, что около него влагу.

- Кровь, - беззвучно произнес он, и тут до его плеча коснулись.

Зюзюкин вздрогнул. Рука непроизвольно протянулась к автомату. Не успел. Может быть и к лучшему. Над ним склонился радист. Тот что-то говорил. Лейтенант развел руками и показал пальцем на уши.

- Не слышу я, боец, - произнес он.

Радист махнул рукой и показал в сторону пролома. Лейтенант встал и, не таясь, направился в указанном направлении. Смысла прятаться, теперь не было. Убьют, да и ладно. Кому теперь он глухой нужен?

На улице уже шел бой. Успели подойти основные силы. И тут же в голове у Зюзюкина проскочила мысль, а сколько он валялся контуженный?

Лейтенант взглянул на тело старшины. Всего-то не хватило чуть-чуть…

Глава 1 (начало)

Глава 1.

Восточная Пруссия. Апрель 1745 года.

Первая мысль – умер и попал на тот свет. Вот только одна загвоздка, в Бога последние семь лет Сухомлинов не верил. Да и как в него верить, когда он допускает такое. А раз Бога нет, то и загробной жизни тоже не существует. Отсюда вывод – Он еще жив. Старшина пошевелил рукой. Точно – жив. Невольно двинул кистью и почувствовал, что коснулся стены. Открыл глаза. Так и есть комната. До боли знакомая. Приподнялся. Огляделся. Знакомый комод, стол, правда, выглядевший совершенно новым, кушетка. Около стены. За стеной голоса. Говорили по-немецки. Вторая мысль – в плену. Почему тогда не убили?

Резкая боль. Схватился руками за голову. Непроизвольно взглянул на зеркало, которого он раньше здесь не видел. Оно висело там, где во время войны красовался портрет фюрера. Ахнул. Оторопел. Обомлел. Челюсть отвисла.

Тут же мысль, что кто-то портрет гусара перевесил. Полный идиотизм. Кому это могло понадобиться, и уж тем более - сейчас? И еще одна незадача. Гусар на портрете не в военном мундире с трубкой во рту, а в белой ночной рубашке с белым колпаком на голове.

Сухомлинов невольно протянул руку вперед и гусар с картины сделал то же самое. Старшина замотал головой, барон повторил его движение. Игнат Севастьянович закрыл глаза, чтобы отогнать наваждение и резко открыл. Ничего не произошло.

Сухомлинов поднялся с кушетки. Гусар повторил его действия. Старшина подошел и дотронулся зеркала, теперь что это оно Игнат Севастьянович был уверен. Человек из-за зазеркалья коснулся его руки. Оба одновременно улыбнулись. Сухомлинов оттого, что больно уж забавно выглядел гусар. Барон? Тот лишь повторил за ним. Повторил, потому что…

Сухомлинов вернулся на кушетку и сел. Схватился руками за голову и закрыл глаза.

- Нет, - прошептал он отчего-то по-немецки. – Нет. Этого не может быть.

В переселение душ Сухомлинов не верил. Да вот только походу это произошло. Причем случилось по независящим от него причинам. Неужели судьба давала ему второй шанс? Но почему именно в тело прусского гусара? Ответов на эти вопросы не было.

Сухомлинов открыл глаза и снова подошел к зеркалу. Минут пять вглядывался в новое свое тело. Оно, сам себе признался Игнат Севастьянович, нравилось. Молодое, сильное. Вот только взгляд, почему-то слегка затуманенный, словно он всю ночь гулял.

- Интересно, а как тебя звать, господин барон? – обратился Сухомлинов к зеркалу. – Молчишь. То-то. Да и с людьми, которых знал барон, будет сложно. Ведь они не будут же мне представляться. Может мне амнезию изобразить? Не поверят.

Игнат Севастьянович отошел от зеркала. Нужно было одеться. Гусарский мундир нашел в кресле. Скомкан. Явно снимали впопыхах и с пьяного. Вздохнул. Не думал, что немцы могут напиваться до чертиков. Всегда считал это русской чертой. Неужели ошибался? Возможно. Не удержался, положил вещи обратно и подошел к окну. Как-то он сразу об этом не подумал. Открыл створки и выглянул на улицу. Знакомый двор замка. Крепостная стена еще целая. Внизу гуси, утки. Неужели так жили в середине восемнадцатого века прусские бароны? Пожал плечами и вернулся к креслу с мундиром.

- Ни когда не поверю, чтобы барон дома в военном мундире ходил, - пробормотал Сухомлинов.

Он неожиданно вспомнил, что когда отец ушел со службы тот военную униформу никогда больше не носил. Все больше в штатском костюме, в крайнем случае, в халате. Игнат Севастьянович оглядел комнату. Так и есть. Потрепанный халат висел на вешалке. Подошел, снял, примерил. Нет, такой он в своей предыдущей жизни никогда бы не надел. Да вот только жизнь у него теперь другая. Судьба дала второй шанс.

- Уж я его потрачу, - проговорил Сухомлинов и осекся. – Ни как я его не потрачу. – Махнул в отчаяние он рукой: - Черные гусары долго не живут. А барон – черный гусар.

Дверь за спиной скрипнула. Старшина обернулся. Перед ним в проеме стоял слуга. Бирюзовая ливрея, белый, накрахмаленный, парик, серые, почти до колен чулки. В руках поднос. Самому явно за четвертый десяток перевалило, а выглядит молодцом. Да и звать, это Сухомлинов отчетливо помнил, - Бертольд. На службе у барона с самого рождения.

И вновь мысль: - а откуда я это помню. Невольно Сухомлинов за голову схватился, сорвал колпак да на пол кинул.

- Говорил я вам, господин барон, что не надо так пить. А вы меня не слушали, - произнес неожиданно Бертольд, подходя к столу и ставя поднос с едой. – Мало того, господин барон, что напились так еще и с господином Мюллером поссорились. Вызвали на дуэль. Обещали, насадить того на шпагу, как цыпленка на вертел.

- Не может быть, Бертольд.

- Может, господин барон, очень даже может. Вот я, сколько вас знаю, уже давно заметил, что вы прежде что-то делаете, а потом уже думаете. Сначала безумная любовь, а потом последствия. Ладно, молодая кровь. Потом вместо того, как все дворяне пойти в драгуны, вы по пьяни записываетесь в гусары. Да не абы куда, а в Черные гусары. Теперь вот господин Мюллер. Может, стоило не обращать на его каверзы внимание?

- Каверзы? – Переспросил Сухомлинов автоматически.

- Каверзы.

Тут же в голове бывшего старшины проскочила мысль, что судьба все-таки над ним посмеялась. Погибнуть, в своей прежней жизни, чтобы потом так же умереть в следующей. Ерунда полнейшая. Злая шутка. В голове тут же пронеслись события предыдущего дня. Невольно Сухомлинов схватился за голову и воскликнул:

- Опять!

- Да, господин барон, - сказал слуга, - вы опять, не пропустили каверзные слова в ваш адрес.

Сухомлинов промолчал. Он-то имел в виду совершенно иное. Неожиданно для самого себя Игнат Севастьянович понял, что в его голове осталась память предшественника. Вот и имя слуги знает, хотя сам его видит впервые. Помнит, что было вчера. А может это остатки памяти? В этом Сухомлинов не был уверен.

- Что ты там мне принес, Бертольд?

- Жареный цыпленок, светлое пиво, черный хлеб.

Старшина облегченно вздохнул. Одно радовало, что переместился в тело пруссака, а не китайца. Игнат Севастьянович представить себе не мог, как бы он стал жить в этом теле? От одних только червячков, да жучков жареных его на изнанку выворачивало. В памяти всплыли последние дни перед Первой Мировой Войной, когда молодой Сухомлинов с дамой направился в китайский ресторан, что располагался… Впрочем, припоминать не хотелось.Воспоминания были очень уж плохими. Опозорился, одним словом. Даже рад был, что наследующий отбывал в часть.

Сухомлинов сел за стол. Отломил от курицы, которая почти целый поднос занимала, ножку и жадно откусил. Чувствовалось, что барон изрядно проголодался, да и сам Игнат Севастьянович дано не ел. Двойной голод страшнее ничего не придумаешь. Отчего старшина с удовольствием впился зубами в мясо птицы. Все-таки Адалинда хорошо готовила. Сухомлинов даже не задумался, а кто это такая? Прекрасно знал, что так звали его кухарку. Положил куриную ножку на поднос и сделал глоток из кружки. Пиво тоже оказалось божественно.

- Бертольд?

- Да, господин барон.

- Ты не в курсе, на чем я там собирался с господином Мюллером драться на дуэли?

Увы, но этот момент в памяти как-то не сохранился. Сухомлинов прекрасно помнил, как сидели они впятером (четыре мужчины и Катарина, дочь местного бюргера) внизу замка. В гостиной. Чинно разговаривали. Пили вино. Неожиданно Мюллер отпустил шуточку сначала в адрес хозяина дома. Барон сдержался, хотя и сжал кулаки. Затем нечто подобное было произнесено и в отношении девушки. В этот раз он не выдержал. Вскочил из-за стола. Подлетел к Мюллеру и ударил со всей силы кулаком по лицу. Наглец свалился со стула как подкошенный. Две минуты лежал без сознания. Тут к барону, подошел его приятель по полку и сообщил, что, скорее всего, господин Мюллер это просто так не оставит.

- Будь, что будет, - проговорил барон и вернулся на свое место. Налил вина и осушил одним глотком.

Что было потом - он не помнил. Скорее всего,Мюллер вызвал его на дуэль, а он, как порядочный человек этот вызов принял.

- Так какое оружие мы с ним выбрали? – еще раз спросил барон. – Я ведь вчерашнего вечера не помню.

Слуга покачал головой. Вздохнул и ответил:

- Вы предложили на шпагах, но господин Мюллер отказался. Заявил, что только он вправе выбирать оружие, господин барон.

- И какое же оружие он выбрал, Бертольд. Если не шпаги.

Слуга улыбнулся, обнажив желтые зубы.

- Пистолеты, господин барон.

- Пистолеты?

- Они самые, господин барон. Сказал, что таким образом уравняет ваши с ним шансы.

Выходило, со шпагой господин Мюллер обращался не важно. Сухомлинов не знал, как владел холодным оружием барон, а вот он сам саблю не держал в руках аж с гражданской. Интересно помнила ли его память эти навыки? В этом Игнат Севастьянович как-то сомневался, а вот с оружием – были шансы. Маленькие, но шансы. Ведь с пистолетами восемнадцатого века Сухомлинов общения вообще не имел. Вот если бы был револьвер или наган, так, может быть, шансы и были бы равны, а так. Игнат Севастьянович вздохнул. Вот вляпался.

- И на какой день назначена дуэль? – спросил он, ставя кружку на стол.

- На вечер, господин барон.

Судьба злодейка явно отвела ему в новом теле короткий срок.

- Ладно, Бертольд, - проговорил Сухомлинов, - оставь меня одного. Мне нужно немного подумать.

Слуга поклонился и уже собирался уйти, как вдруг Игната Севастьянович осенило.

- Бертольд!

- Да, господин барон!

- Принеси мне мой пистолет. Хочу потренироваться.

- Хорошо, господин барон. - Сказал слуга и вышел из комнаты.

***

Пистолет был непривычен. Сознание отказывалось его воспринимать всерьез, а вот руки говорили, что оно для барона оно привычно. Вот только один вопрос сейчас волновал Сухомлинова: что сейчас возьмет верх моторная память владения оружием, доставшаяся от прежнего хозяина тела или его талант осваивать все новое довольно быстро. Сейчас Игнат Севастьянович пристально осмотрел устройство пистолета. Ничего на первый взгляд сложного. Ствол круглый, в казенной части обработанный двумя фигурными поясками. Хвостовая лопасть к концу расширена и на ней прицельная прорезь. Медная мушка. Замок кремневый с железной полкой. Спусковая скоба медная. Сухомлинов улыбнулся. Даже фигурная. Явно человек сделавший пистолет обладал хорошим вкусом. Калибр не то семнадцать, не то восемнадцать миллиметров. Само оружие аж полметра. Один недостаток, из пистолета можно было сделать только один выстрел. Чтобы произвести второй, нужно было перезарядить. Как? Сухомлинов прекрасно знал. Сейчас, после того как Бертольд его принес, он самолично зарядил его. Подошел к окну и отворил створки. Вытянул руку и прицелился в голубя, что дремал на коньке крыши. Было любопытно, попадет он в него или нет.

Выстрелил. Комнату заволокло дымом. От непривычки чихнул. В голубя не попал. Рука все же подвела. Пуля угодила в кровлю. Черепица откололась и с грохотом упала на землю во дворе замка. Тут же из окон стали выглядывать слуги. Всех интересовало, что происходит. Барон невольно улыбнулся, развел руки в стороны и захлопнул окно. Стрельба по птицам из окна не лучшее занятие. Лучше спуститься на улицу и там потренироваться. Приобрести, какой-никакой опыт. Положил оружие на стол. Решил перезарядить его чуть попозже. Тяжело вздохнул. Во время войны с таким оружием много не навоюешь. Придется вновь к сабле привыкать.

Подошел к креслу, снял колпак, затем халат и кинул на кушетку. Не выдержал и подошел к зеркалу.

- Ну, и чучело, - пробормотал Сухомлинов, разглядывая себя.

Барон явно дней десять не мылся. Волосы сальные, локоны у висков, напудрены и заплетены в короткую косу. Усы длинные, черные как смоль, топорщились в стороны. Глаза слегка уставшие.

Вновь неожиданная мысль. А почему барон сейчас дома в своем замке, а не в полку? Сейчас же идет война за австрийское наследство? Вопросов много, а вот ответов пока нет. Он даже не знает теперешнего своего имени.

Взял с кресла сначала узкие суконные штаны черного цвета с серебристым вышитым узором. Надел. Потом суконный камзол, украшенный шнурами и пуговицами. Попытался припомнить, как он называется. Не то дулам, не то долман.Камзол черный, под цвет брюк, застегивался плотно от шей до пояса. Намотал на шею галстук. Опоясался кушаком и только тут Сухомлинов сообразил про сапоги. Огляделся, стараясь их отыскать. Не нашел.

- Бертольд! – позвал Игнат Севастьянович.

Тут же в дверях возник слуга. Складывалось ощущение, что стоял он в коридоре все это время и ждал.

- Бертольд! Где мои сапоги?

- Вот они, господин барон, - проговорил лакей, протягивая начищенные до блеска короткие сапожки, верхний край которых был обшит серебристым галуном.

Сухомлинов взял их в руки, и только теперь заметил шпоры. Скорее всего, подумал он, они медные. Надел. Собрался, было, ментик, короткий кафтан, надеть да передумал. Поднял его с кресла. Отряхнул и, протянув Бертольду, сказал:

- Почисти.

- Хорошо, господин барон, - проговорил слуга.

Взял ментик и ушел, оставив Сухомлинова одного. Тот же отыскал колпак, такой же черный как его мундир. Взял в руки и оглядел. Мирлитон с плоским верхом и откидной на правой стороне лопастью, украшенной гарусной кистью. Но больше всего Игната Севастьяновича заинтересовал вышитый нитками символ черных гусар – серебряный череп с костями. В голове сразу возникли образы эсэсовцев. Как-то было противно держать колпак в руках, а уж надевать на голову. Сдержался. Что поделать, что в будущем эту эмблему испоганят. Взял со стола пистолет. Перезарядил, и собирался было выйти, как в кабинет вошел старый приятель барона Иоганн фон Штрехендорф.

- Вы куда-то собрались, Адольф? – спросил он.

Вот когда начинаешь жалеть, что тебя зовут так, а не иначе. Обычно имена выбирают родители, и ничего тут уже не поделаешь, но в ситуации с Сухомлиновым, судьба словно поиздевалась над ним. Оставалось только надеяться, что фамилия барона была не Шикельгрубер. А еще бы не хотелось: Герин, Геббельс и Гимлер. Впрочем, решил Игнат Севастьянович, вполне возможно, что Адольфом Сухомлинов пробудет всего лишь несколько часов, а затем тело бедного барона придадут земле, а он вновь умрет.

- Я решил немного поупражняться в стрельбе, Иоганн. – Проговорил бывший старшина, - Давно этого не делал.

- Ага, с позавчерашнего вечера, когда мы с тобой с выстрелами и песнями въехали в твой замок.

Приятель подкинул в небо пустую бутылку из-под вина. Он осушил ее сам. Предлагал барону, да вот только Сухомлинов отказался. Как бы ни складывались обстоятельства, а на дуэль нужно было идти с трезвой головой. Игнат Севастьянович вытянул руку и прицелился. У него была мысль сперва прогуляться по замку, тем более что приятель барона появился как раз вовремя, но одумался. Если жив, останется, после дуэли, так само собой будет возможность изучить свои владения. Причем сделать это так, чтобы не вызвать у окружающих кривотолков. Что это барон по замку ходит, словно никогда здесь раньше не бывал.

Прицелился. Выстрелил. Бутылка разлетелась вдребезги. На землю посыпались осколки.

- Уже уверено, Адольф, - проговорил фон Штрехендорф.

Иоганн недоуменно смотрел на своего товарища по полку, когда тот сделал первые неудачные выстрелы. Он никак не мог взять в толк, почему барон так плохо стреляет. Ведь гусар прекрасно видел, как до этого тот, в каком бы состоянии не был, владел пистолетом. Помнил, как они вдвоем, пьяные в драбадан отбивались от австрияков. Тогда минут десять продержались, пока не подоспели товарищи по полку.

Пока барон перезаряжал пистолет, а делал он это тоже на удивление медленно, фон Штрехендорф осушил еще одну бутылку.

- Ты готов, Адольф? – поинтересовался он.

- Готов, дружище, - сказал Сухомлинов и вытянул руку.

Иоганн, пошатываясь, подкинул бутылку в воздух, не устоял на ногах и упал в лужу. Игнат Севастьянович выстрелил. Бутылка вдребезги. Поднес ствол ко рту, дунул и только потом взглянул на гусара. Тот как свинья копошился в луже.

- Какой из тебя к черту секундант, - прошептал он. Повернулся в сторону дома и, увидев стоявшего у дверей и смотревшего, как господа упражняются в стрельбе, слугу, прокричал: - Бертольд, иди сюда.

Тот подошел. На фон Штрехендорфа даже не взглянул.

- Чем могу служить, господин барон?

- Унеси это тело в дом, - проговорил Сухомлинов: - Пусть проспится. Одежду отдай, чтобы почистили, не хорошо, если он пойдет на мою дуэль грязным как свинья. Затем, если через пять часов в себя не придет, попытайся отпоить.

- Хорошо, господин барон.

Бертольд подошел к валявшемуся гусару и попытался его поднять. Выругался. Тут же ушел, отчего Сухомлинов проводил слугу удивленным взглядом. Затем вернулся, но уже не один, а с двумя здоровыми парнями. Игнат Севастьянович, помня, с какой прытью Фридрих II Великий забирал таких гигантов в прусскую пехоту, удивился, почему те не оказались там. Между тем Бертольд дал тем указания. Они подошли с двух сторон, не обратив внимания на лужу, и подняли гусара под руки. Поволокли. Начищенные до блеска сапоги покрылись пылью.

Между тем Сухомлинов перезарядил пистолет. С каждым разом стрелял он все увереннее и увереннее. Не то приноровился к незнакомому оружию, не то опыт, доставшийся от барона, передался «по наследству». Огляделся. Кидать пустые бутылки теперь не кому было. Заметил краем глаза сороку, что сидела на ветке дерева. Прицелился и выстрелил. Птица не успела взлететь. Свалилась на землю.

- Уже лучше, – похвалил себя Сухомлинов.

Он уже было собирался еще раз перезарядить пистолет, да только не успел. Окно на первом этаже, там где, если память Игнату Севастьяновичу не изменяла, была кухня, распахнулось, и высунулась полная женщина лет пятидесяти. Темно серое платье, белый передник, волосы спрятаны под чепчиком. В руках поварешка.

- Господин барон! - Прокричала она, Сухомлинов вздрогнул: - Обед готов, господин барон.

- Иду, Адалинда, - крикнул он в ответ. Запихнул пистолет за кушак и направился к дому.

Глава 1 (окончание)

Стол на удивление от яств не ломился. Первое, что предположил старшина, так это то, что барон к зажиточным землевладельцам не относился. Отчего и подался по наставлению покойного батюшки в созданный совершенно недавно полк Черных гусар. Сухомлинов невольно вздрогнул. Воспоминание, из совсем еще недавнего прошлого барона всплыло в его голове. Причина нахождения бравого вояки в поместье, а не в полку с товарищами оказалась довольно банальна. Несколько дней назад его отец Христиан фон Хаффман, в этот момент Игнат Севастьянович вздрогнул, приказал долго жить. Предчувствуя скорую кончину, послал человека в полк, с прощение отпустить отпрыска, проститься с ним. Подполковник Винтерфельд тут же подписал разрешение, дав Адольфу фон Хаффману неделю срока на улаживание всех дел. Зная шубутной характер барона, заодно порекомендовал тому взять с собой фон Штрехендорфа.

Приехали, когда Христиан фон Хаффман почил. Барон тут же потребовал прочитать завещание батюшки. Слегка расстроился, так как большую часть составляли долговые расписки. Затем предал родителя на местном кладбище земле и начал осваиваться. В первую очередь, пригласив в свои владения кредиторов, среди которых оказался господин Мюллер и местный бюргер Генрих Шлаг, последний прибыл на следующий день, но не один, а с дочерью, молодой fräulein по имени Катрин. Когда ее молодой барон увидел, у него глаза тут же заблестели. Он словно вторые крылья приобрел. Бюргер тут же смекнул, что к чему и незаметно, почти по-английски удалился. Старик явно рассчитывал с помощью красивых глазок дочери прибрать в свои руки угодья барона. А как это сделать, если не женить на единственном чаде молодого повесу.

Вот и гуляли впятером накануне вечером: молодой барон, фон Штрехендорф, Катрин да господин Мюллер с приятелем. Ну, а там само собой ссора и дуэль.

Сухомлинов зачерпнул ложкой из фарфоровой миски сырного супа и поднес сначала к носу. Принюхался. Пахло не привычно. Игнат Севастьянович ни когда такого блюда не пробовал, в обычной жизни предпочитая густые серые щи да сытную душистую уху. Запихнул ложку с похлебкой в рот и закрыл глаза, пытаясь понять, что в нее намешано. Узнал картошку, лук, фарш. Зачерпнул еще и ощутил вкус сыра и грибов. Хорошо, что Адалинда умелая хозяйка и сотворила из всех этих ингредиентов вкуснейшую вещь.

Сухомлинов улыбнулся и подмигнул, стоявшей в дверях кухарке. Та сразу покраснела от смущения, но не ушла, а стала и дальше смотреть за реакцией хозяина. Опасалась, что может просто не угодить барону.

Игнат Севастьянович отставил тарелку в сторону и тут же молодой слуга, все в той же серого света ливрее и белом, накрахмаленном парике, поставил ему второе блюдо. Затем аккуратненько положил перед бароном вилку и ножик. Сухомлинов облегченно вздохнул. Старый добрый бигус. Блюдо традиционное и популярное не только в Польше, Литве и Белоруссии, но и в России. Тушенная квашеная капуста с копченой колбасой. Как раз чтобы баланс витаминов в организме привести в норму. Только бы за трапезу приняться, да обедом насладиться в полной степени, так нет, принесла нелегкая пастора. Аппетит тут же испарился.

- Я гляжу, вы не рады меня видеть, сын мой, - проговорил старый пастор в дверях.

- Как вы догадались? – пробурчал Сухомлинов.

- Да я вот погляжу у вас и аппетит куда-то пропал. Тарелочку отодвинули. А ли есть не желаете.

Священник прошелся по комнате, заглянул пристально сначала в глаза Бернару, за тем молодому слуге Зигфриду. Хищно улыбнулся и опустился на соседний стул. Пододвинул к себе тарелку с бигусом. Втянул носом исходящий от еды аппетитный запах и проговорил:

- Так ежели у вас аппетита нет, господин барон, вы не будете возражать, если столь отменно приготовленный обед, скушаю я?

И не дожидаясь ответа начал смачно поглощать капусту.

- Чем обязан столь важному визиту, господин пастор, - поинтересовался Игнат Севастьянович, надеясь, что правильно обратился к священнику.

Пастор не отреагировал. Его сейчас больше интересовал обед. Казалось, ему было все равно пост сейчас или нет. Главное было набить брюхо.

- Хотелось бы узнать причину столь раннего визита? – полюбопытствовал Сухомлинов.

- Ваша дуэль, барон. Мне стало известно и вполне возможно слухи могут поползти по округе. А если они достигнут ушей короля Фридриха наказания вам будет не избежать…

- Если я не погибну на дуэли, ваше преподобие.

- Погибнете? – удивился пастор.

- А почему бы и нет!? Звезды не так расположатся, карты не так лягут, да и сам Господь Бог решит, что пришел конец моему пребыванию на этой грешной земле.

- Ежели Господь хотел бы вас забрать себе, он бы нашел куда более подходящий способ.

Другой способ, отметил про себя Игнат Севастьянович, уже был. Там в теперешнем будущем. Сейчас судьба давала еще один шанс умереть, но уже в результате лотерей. И все же, что ему предпринять? Поддаться уговорам пастора, и если господин Мюллер принесет извинения, не участвовать, или же все же стреляться? В поисках ответа Сухомлинов взглянул на священника, словно тот знал ответы на его вопросы. А между тем пастор доел бигус и отодвинул тарелку.

- Хорошо приготовлено, - проговорил он. – Все же ваша кухарка лучшая в этих краях. И все же я бы предложил бы вам закончить все это дело по-хорошему. Поскандалили, поругались и разошлись.

- Вас послал господин Мюллер, зная, что я хорошо владею любым оружием, ваше преосвященство?

- Да упаси бог, господин барон. Господин Мюллер мне так же противен, как и вам. Таким жмотам, как он не зачем жит на этом свете, а гнить нужно в аду. Гореть в гиене огненной.

Экак заговорил, отметил про себя старшина. Гнить в аду, гореть в гиене огненной. И за какие это грехи.

- А перед вами-то, чем провинился господин Мюллер?

- Я денег у него просил на ремонт кирхи. Он не дал. Вернее давал, но под проценты. Это на дом божий да под проценты.

Меркантильные интересы, отметил Сухомлинов. У самого, небось, деньги под подушкой в чулке хранятся. Игнат Севастьянович взглянул на пастора пристально.

- А может это его того?

- Чего того, господин барон? – не понял священник.

- Пристрелить.

- Да упаси бог. Пусть живет.

- А может припугнуть? Так слегка, чтобы он потом на все службы ходил. Да и на собор во спасение его никчемной жизни денежек пожертвовал?

- Припугнуть? – удивился пастор.

- Припугнуть. Ранить слегка, да так чтобы вы потом его отходили.

Священник побледнел. Рыгнул. Затем гневно взглянул на барона, потом ударил кулаком по столу и лишь только тогда произнес:

- Да, что вы такое говорите, господин барон.

- Ладно. Пошутил я. Стреляться все равно будем. Решение я не поменяю. А уж там пусть сам бог решает, кому жить на этой грешной земле, а кому нет.

- Эх, господин барон, господин барон, - прошептал священник, - выходит я вас не убедил. Ладно, так и быть пойдемте в вашу комнату.

- Это еще зачем? – Вспыхнул теперь в свою очередь Сухомлинов.

- Исповедоваться. Ваш противник уже исповедовался. И вскорости прибудет. Кстати, где ваш секундант?

- Почивать изволит, - прошептал Игнат Севастьянович, - умаялся. – Взглянул на пастора: - А здесь нельзя?

- Нельзя что? – не понял тот.

- Исповедоваться?

- Вы странный, господин барон. – Проговорил монах: - словно первый день живете. Нельзя. Тайна исповеди.

- Ладно, пойдемте. Надеюсь, эта процедура не займет слишком много времени.

Пока поднимались в покой, Игната Севастьяновича вдруг посетила мысль. А ведь он, если по совести говорить, живет-то в этом теле и в этой эпохе первый день. Там, сначала в царской, а затем и в советской России все было совершенно по-другому. Дуэлей старался избегать, а если кто и напрашивался, то оба противника старались это дело проделать по-тихому. Предпочитая в основном холодное оружие и ведя поединок до первой крови. Вот только самих дуэлей было - раз-два и обчелся. Война, гражданская там уж не до выяснения отношений. А тут первый день и сразу в пекло. Повезло, одним словом.

«Интересно, - подумал Сухомлинов, - А что я такое сделал, что мене вот такую судьбу уготовили. Вроде не грешил?»

Вот в чем каяться, когда не знаешь, в чем твой предшественник нагрешил. Общие фразы, удивительно, что пастор поверил. Грехи отпустил, а так же посоветовал оставить завещание. Кому? Это уже другой вопрос.

- Вы считаете меня уже покойником, ваше преподобие? – Спросил Сухомлинов.

- Нет, конечно, - опустив глаза, пробормотал священник, - но все же. Пути господни неисповедимы. Мы же не знаем, какой срок вам отпустил Господь.

- А нам и не нужно, - сказал Игнат Севастьянович, - иначе жить было бы довольно скучно. Вот вам, святой отец не скучно?

- Скучно?

- Ну, да. Вам ведь должно быть скучно. Каждый день одно и то же. Покойники, прихожане, проповеди. Ну, изредка какой-нибудь заблудшей овце, такому, как я – сорвиголове, грехи отпустите. Разве не скучно?

- Не скучно. Ведь и у вас разнообразия как такового нет.

- Зато у меня каждый день может быть последним.

Пастор понимающе кивнул.

- О, да. Вы же гусар. Постоянно рветесь в бой. Геройствуете. А вам это нужно? Вот и сейчас отправляетесь на дуэль, а наследника, которому вы могли бы завещать все это, - настоятель обвел рукой помещение комнаты, - нет.

- Так зачем же мне тогда завещание писать? – уточнил Сухомлинов.

Пастор промолчал. Взглянул в потолок, словно пытаясь сквозь каменный свод разглядеть небосвод.

- Может, пойдем в гостиную? – вдруг переменив тему разговора священник.

- Вы, как желаете, господин пастор, - проговорил Сухомлинов, - а я бы хотел остаться

- Как пожелаете, господин барон.

Пастор встал. Подошел к двери, но прежде чем покинуть помещение остановился и взглянул на Сухомлинова, словно пытаясь понять, что у барона на уме. Когда же фон Хаффман подошел к окну, улыбнулся и вышел. Старшина на его даже внимания не обратил. Мысли крутились в голове, словно рой пчел. Все перемешалось. Судьба сначала дала шанс пожить новой жизнью, а теперь выясняется не надолго.

Информации о бароне было мало. Звали его Адольф фон Хаффман. Служил в полку Черных гусар. К тому же не безразлично относился к спиртному – любил выпить, о чем свидетельствовала головная боль поутру. Скорее всего - бабник, причем такой который ценит в женщинах не только одну красоту, но и ум. И дамочек в обиду - ни одному прохвосту, каким, скорее всего, являлся Мюллер, не даст.

- Сейчас нужно было, во что бы то ни стало, - проговорил вслух Сухомлинов, - заставить Мюллера извиниться, или на худой конец выйти победителем.

Он отошел от окна и опустился в кресло. Достал трубку. Барон очень любил курить, причем курил очень дорогой табак. Сухомлинов пробовал табак на зуб, затем понюхал и только потом набил трубку. Закурил. Выпустил в воздух несколько колечек дыма и втянул их носом. Действительно очень дорогой табак. Когда-то еще в годы своей юности, во время Первой Мировой Войны ему удалось точно такой же попробовать. Однажды им удалось захватить в плен германского офицера. Тот, как потом выяснилось, был заядлым курильщиком.

Закашлял с непривычки. Все же самосад, коим он баловался во Вторую Мировую, был помягче.

- Бертольд! – Прокричал барон, откладывая трубку в сторону.

Ждать пришлось не долго, старый слуга вскорости появился в дверях.

- Бертольд, как там мой приятель?

- Поставили на ноги, господин барон, - ответил тот.

- Надеюсь, он будет соображать, - проговорил барон, - иначе толку от такого секунданта.

- Обещаю, что будет, господин барон.

Сухомлинов поднялся из-за стола. Подошел к слуге, обнял его за плечо и проговорил:

- Проводи меня к нему, друг мой.

Бертольд удивленно взглянул на своего хозяина. Тот так никогда не говорил. Да и поведение барона какое-то сегодня странное. Может, опасается, что сегодня его дуэль последняя? Но, как бы то ни было повел хозяина в комнату, где сейчас завтракал фон Штрехендорф.

Комната находилась на первом этаже. Недалеко от кухни, отчего, когда в нее, следом за Бертольдом, вошел Сухомлинов, он ощутил запах готовящегося уже ужина. Небольшая, явно предназначенная для прислуги и то этого не использовавшаяся по назначению, она сейчас пригодилась. Все убранство – стол, кровать, старенький деревянный стул. За столом, поглощая бигус, сидел и обедал фон Штрехендорф. Увидев своего приятеля, он тут же отложил ложку.

- Рад тебя видеть, Адольф, - проговорил он.

- Ты как, Иоганн?

- Со мной все в порядке.

- Не забыл, что являешься моим секундантом?

- Что ты, дружище. Сейчас я пообедаю и буду готов на все сто.

- Вот и хорошо.

Неожиданно дверь за спиной скрипнула, и на пороге появился слуга.

- Прибыл господин Мюллер, господин барон, - доложил он.

- Ну, что же я, по крайней мере, готов. Решение менять не буду, если только господин Мюллер принесет извинение Катрин. Причем сделает это в нашем с тобой присутствии, Иоганн.

- Полностью с тобой согласен, - проговорил фон Штрехендорф.

Он положил ложку с вилкой на стол и добавил:

- Я готов, Адольф.

Оба выстрела грянули одновременно. Дым окутал поляну. Секунданты тут же кинулись к своим подопечным. Подбежали почти одновременно.

- Ну, что там у вас, фон Штрехендорф? – поинтересовался Курт, секундант господина Мюллера.

- У нас все нормально, - отозвался, но не Иоганн, а барон. – Ваш приятель очень плохо стреляет.

- Стрелял, господин барон, - поправил Сухомлинова Курт: - Зато вы отменный стрелок. Прямо в сердце. Господин Мюллер даже не мучился.

- Вам его жалко, Курт? – Спросил Игнат Севастьянович, подходя ближе.

- Пожалуй, нет. Мерзкий человечишка был.

Сухомлинов удивился. Второй человек так негативно говорил о покойнике. Ладно, пастор, но этот? Вроде друг и даже согласился принять участие в дуэли, зная, что за это по головке не погладят.

- Эвон как? – прошептал Игнат Севастьянович. – Но вы, же его друг.

- Поддерживал отношения только из-за светлой памяти его отца. Вот тот был сама доброта. А Фриц, увы, пошел не в него.

- Я надеюсь, вы знаете, Курт, что теперь делать?

- О да. Никто не будет подымать шума.

Сухомлинов еле сдержался. О дуэли знала вся округа, за вечер слух разошелся довольно быстро. Того и гляди, как бы ни нагрянула полиция, и не разбираясь кто виноват всех засадила бы в тюрьму.

- Вы же подтвердите, что я предлагал все это закончить миром? – Уточнил Игнат Севастьянович.

- Само собой, господин барон. Вы же видели, что я натаивал на том, чтобы господин Мюллер принял ваши условия и принес извинения девушке. Но он отказался и в итоге вот, - секундант указал рукой на тело.

- А ведь на его месте мог быть и я, - проговорил Сухомлинов.

- Могли, – согласился Курт, - да видно судьба на вашей стороне.

- Судьба, - прошептал барон, - вот только на чьей она стороне решать, по всей видимости, королю. Может быть вот это, - он рукой показал на Мюллера, - лучший выход. Гнить в застенках, на хлебе и воде не такая уж завидная участь. Иоганн, - проговорил он фон Штрехендорфу, когда тот подошел к ним, - выдели Курту денег на погребение.

Отошел в сторону. А ведь как все начиналось…

С фон Штрехендорфом они вышли в гостиную, где их уже ждал господин Мюллер и его секундант Курт Вернер. Одного взгляда Игнату Севастьяновичу хватило, чтобы понять, отчего его противник выбрал пистолеты. Вряд ли тот при его тучности мог бы с легкостью фехтовать шпагой или саблей. На Мюллере был коричневый кафтан с золотой вышивкой, точно такого же цвета брюки, заправленные в оранжевые сапоги, белоснежный накрахмаленный парик, потрепанная треуголка, а в руке трость. Вернер был одет попроще. Кафтан поношенный, брюки короткие до колен, мышиного цвета чулки и черные лакированные туфли с посеребренными пряжками. Под мышкой он держал коробку с дуэльными пистолетами.

- Добрый вечер, господин барон, - приветствовал Сухомлинов господин Мюллер, снимая с головы треуголку. Каким бы грубияном и проходимцем тот не был, отметил Игнат Севастьянович, а в вежливости ему не отказать. – Надеюсь, я не застал себя долго ждать?

- Вы вовремя, господин Мюллер, - ответил барон, - мы как раз с господином фон Штрехендорфом обедали.

- Вот и славно, господин барон, - проговорил дуэлянт и улыбнулся, - умирать на пустой желудок это большой грех. Кто знает, как там кормят.

- Где?

- А я не знаю, куда вы попадете, господин барон. Может в рай, а может и в ад.

- Не будем так далеко заглядывать, господин Мюллер.

- И то верно. – Толстяк достал часы и, взглянув на них, молвил: - Я скорее умру, чем возьму свои слова назад, господин барон.

- Значит, мое предложение озвучивать не стоит?

- Думаю, что нет. – Он взглянул на Вернера, - Курт засвидетельствуй, что предложение господина барона закончить дуэль, так и не начав, я отверг.

Секундант утвердительно кивнул. Тут же протянул коробку. Фон Штрехендорф открыл ее и вытащил оба пистолета. Убедившись, что оба являются близнецами и отличаются только цифрами 1 и 2 положил их обратно.

- Вот наши условия, господин Мюллер, - проговорил Иоганн. – Во-первых, дистанция стрельбы не должна быть меньше 7 шагов. Во-вторых, - продолжал фон Штрехендорф: - Если кто-нибудь из них будет серьёзно ранен при первом выстреле, дуэль должна быть прекращена, если раненый признает, что его жизнь в руках соперника. Вы принимаете условия, господа?

- Да, - хором ответили оба дуэлянта.

- Тогда пройдемте на улицу. Там нас ждет карета.

Вскорости (Мюллер с секундантом в карете, а барон с товарищем на лошадях) они приехали да отдаленную поляну, пригодную для дуэли. Снег в этом месте уже почти сошел, и под ногами была сырая земля. Лужайку окружал густой лес, к тому же она была в стороне от дороги, так что дуэлянтам никто не мог помешать. Приятели спрыгнули с лошадей, Мюллер и Вернер выбрались из кареты, последний, наверное, уже пожалел, что одел туфли.

- Хорошее место, - отметил фон Штрехендорф. – Давайте пистолеты, Курт, пора их зарядить.

Невольно Сухомлинов потянулся.

- Хорошо-то как. Даже умирать не хочется. Правда, ведь, господин Мюллер?

Противник промолчал. Игнат Севастьянович улыбнулся. Не хочет говорить не надо. Снял с себя черную ментик и прикрепил к седлу. Остался в одном доломане. Его противник скинул кафтан, оставшись в бирюзовом камзоле и белой накрахмаленной рубашке.

- Господин барон, - обратился к Сухомлинову Курт: -Не могли бы вы расстегнуть свой доломан! Мне нужно убедиться, что под ней ничего нет.

- Вы считаете меня столь бесчестным человеком?

- Что вы, господин барон. Но порядок требует.

- Порядок, - прошептал Игнат Севастьянович. – Так и быть. – Он распахнул доломан. – Ну, убедились?

- Да, господин барон. Теперь вы, господин Мюллер, - попросил Курт, - не хотелось, чтобы нас потом обвинили в нечестной игре.

После того, как дуэлянт выполнил его просьбу, фон Штрехендорф протянул заряженные пистолеты.

- Итак, господа, если вы не передумали, так может, начнем?

Оба взяли пистолеты. Сошлись на середине поляны. Один из дуэлянтов направлялся на север, второй, на юг, секунданты соответственно на запад и восток. Отсчитали положенное количество шагов, остановились и Курт дал отмашку рукой. Первым стрелял господин Мюллер и промахнулся. Вот только Сухомлинов не спешил. Ему вдруг вспомнилась дуэль в кадетском корпусе. Тогда он всего лишь ранил противника и тот признал себя побежденным. Вот и сейчас Игнат Севастьянович решил дать господину Мюллеру последний шанс. Он не торопясь прицелился и выстрелил. Ранил того в левую руку, как раз около указательного пальца.

- Может не стоит продолжать дуэль, господин Мюллер? – язвительно спросил Сухомлинов, протягивая свой разряженный пистолет фон Штрехендорфу.

- Отчего же прекратить? Это всего лишь царапина, а не тяжелое ранение, - ответил тот, вручая свое оружие Курту.

- Я гляжу, вы спешите умереть, господин Мюллер.

- Да и вы тоже.

- Поверьте мне. Смерть не такая уж и замечательная, как кажется. Жизнь дается только один раз.

- Откуда вам знать, господин барон. Разве вы умирали?

- И не один раз, господин Мюллер. Поверьте мне на слово.

Фон Штрехендорф удивленно взглянул на приятеля, но ничего не сказал, да и сам Сухомлинов не стал вдавливаться в подробности того, что совсем недавно он был совершенно другим. Знать тайну его перемещения из одного времени в другое, а тем более из одного теле в другое, кроме него никому не обязательно.

Пистолеты розданы. И оба выстрела прозвучали одновременно. Все окуталось дымом. Сухомлинов точно знал, что Мюллер в него не попал, а вот попал ли он сам? Подбежал фон Штрехендорф. Оглядел его с ног до головы. Убедился, что цел. И тут раздался голос Курта.

- Прискорбно, - проговорил Сухомлинов, повернувшись к секундантам. – Вы ходит я втянул вас в неприятности. Пастор мне ведь говорил, что слухи уже пошли. Я пытался остановить.

Мысль о том, что судьба все же издевается над ним, не давала Сухомлинову покоя. Оставалось надеяться, что она вновь выкинет какой-нибудь фортель.

- Нужно распространить слух, - проговорил Курт, - что господин Мюллер уехал в дикую Россию. Если уговорить пастора, то тогда все поверят.

- Пастора, - прошептал Сухомлинов.

Игнат Севастьянович прекрасно понимал, что задаром тот ничего делать не будет, а уж тем более зная настоящую причину. Решение нашел Курт.

- Господа, неужели вы считаете, что мой приятель оставил бы в живых барона?

Оба гусара удивленно взглянули на Вернера.

- Я не знаю истинных причин, - продолжал секундант, - но Мюллер специально спровоцировал вас. Сначала он попытался задеть вашу честь, но вы сдержались. Затем задел девушку и вы не выдержали. Ваша реакция была молниеносной. Один удар и Мюллер лежал на полу. Честно признаться такой реакции он от вас не ожидал, но это было даже лучше. Зная, как вы прекрасно владеете саблей, мой друг выбрал пистолеты. Прогадал. Фортуна отвернулась от него. Финал вы сами видите.

- К чему это все, господин Вернер? – полюбопытствовал Иоганн.

- А к тому, что господин Мюллер прихватил лопаты, чтобы придать тело барона к земле. Он хотел сообщить, что дуэль не состоялась. Вы приняли его извинения и не заезжая в бывший свой замок, который подарили ему в качестве морального удовлетворения, уехали в Австрию. Так как опасались, что только за одно участие в дуэли вам уготована смертная казнь. Мюллер постарался бы, чтобы вас не стали искать.

- А если мы поступим точно так же? – спросил Сухомлинов.

- Боюсь, господин барон, - проговорил Курт, - у вас нет тех денег, коими владел покойник.

- Плохо. И что же нам остается делать?

- Придать, - секундант кивнул в сторону Мюллера, - тело земле. И пустить слух, как вы и предлагали, что господин Мюллер уехал из Пруссии в неизвестном направлении. Как он выезжал из своего дома в ваш замок никто не видел. Скажем, что Мюллер просто испугался поединка и предложил ретироваться до лучших времен.

- А ведь отлично придумано, - воскликнул фонШтрехендорф. – Ну, и где наши лопаты.

Тело господина Мюллера предали земле. Пастору посудили денег на собор, и тот пообещал уладить проблемы. Увиделись с Катрин. Девушка очень опечалилась отъезду барона. У Сухомлинова на секунду промелькнула мысль, что та была влюблена в Адольфа. После обеда выехали из замка, а уже через пять часов остановились на постоялом дворе, где и столкнулись с гонцом от полковника Винтерфельда. Тот приказывал немедленно прибыть в полк, так как начиналась военная компания против австрийских войск, и полк Черных гусар должен был скрестить свое оружие против армии Надасти.

- Сегодня переночуем в гостинице, - проговорил Сухомлинов, складывая письмо. – А завтра поутру выступим в дорогу. Вряд ли эти несколько часов, что-то изменят.

Ночью, когда фон Штрехендорф сладко посапывал в постели, накинув доломан и прихватив трубку, Сухомлинов выскользнул на улицу. Нашел недалеко от постоялого двора поваленное дерево. Разместился на нем и закурил.

В голове у него вновь кружились мысли. После того, как Сухомлинов избежал смерти на дуэли, жизнь стала приобретать новые краски. Ясно было одно, что вернуться в свое время он не мог. Игнат Севастьянович выпустил колечко дыма в черное звездное небо и вздохнул. Там во время самой ужасной войны в истории человечества он погиб. Здесь же его судьба неопределенна. Он совершил убийство, пусть и по правилам дуэльного кодекса. Но все равно как бы это не именовалось, это все равно было преступление. А как говаривал Сократ: «Все тайное становится явным». Кто-нибудь проговорится, и слухи дойдут до высших инстанций, а тогда смертной казни не избежать.

- А что мне делать? – Произнес вслух старшина. – Бежать в Россию, где я буду обычным немцем без званий и имени? Остаться в Пруссии, ввязавшись в кровавую войну?

Ответов не было. И все же выход, по мнению Игната Севастьяновича, пока был.

Австро-прусская война за наследство могла стать отрывной точкой. Там глядишь, если отличишься в сражении, старик Фриц может, простит его за необдуманный и дерзкий поступок, пусть и защищавший женскую честь.

Сухомлинов затушил трубку. Выбил остатки табака на землю и направился на постоялый двор. Проскользнул в комнату. Иоганн фон Штрехендорф по-прежнему мирно посапывал в постели. Старшина улыбнулся. Вот кому можно позавидовать. Так же над головой висит дамоклов меч, а ему хоть бы что, спит как убитый.

Сухомлинов стянул сапоги. Забрался в постель и натянул одеяло, чуть ли не по макушку и уснул.

Проснулся он с первыми петухами, Его приятель был уже наногах и брил подбородок.

- Горазды вы спать, Адольф, - проговорил он.

- Устал как собака. Все опасаюсь, как бы нас с вами за участие в дуэли не арестовали.

- А чего опасаться, - улыбнулся гусар. – Когда дойдет слух о случившемся, мы уже будем биться с австрияками. А там глядишь либо прославимся, либо бог приберет нас к себе.

- Я бы не хотел так рано умирать, - проговорил Сухомлинов, поднимаясь с кровати и одеваясь.

- У нас с вами барон просто нет выбора, - молвил Иоганн, - Черные гусары долго не живут.