Черный гусар. Большая игра

Глава 1

Глава 1

«Ведя игру, убедись, не ты ли пешка в чужой игре», так написал Козьма Прутков. Мысль его мне очень понравилась. Правда, обещанной Шауфусом игры я поначалу никак не ощущал.

Термин «Большая игра» был придуман каким-то английским офицером и начал входить в обиход, начиная с 60-х годов 19 века. Под собой он подразумевал геополитическое соперничество между Россией и Англией за господством в Южной и Центральной Азии.

Россия стремилась на юг ради нескольких целей, таких, как желание обезопасить границы, умиротворить Среднюю Азию, получить доступ к новым товарам и их рынкам сбыта. Среди этих товаров особое место занимал хлопок – страна испытывала в нем острую потребность.

В свою очередь, Британия щепетильно относилась к любым, даже малейшим намекам на приближение к границам принадлежавшей им Индии. Сами англичане обожали при всяком удобном и неудобном случае залезать куда нужно и не нужно, но в отношении прочих держав воспринимали аналогичную политику крайне болезненно. Тем более, если под угрозу попадала такая колониальная жемчужина, как Индия.

Граф Карл Васильевич Нессельроде, занимающий пост канцлера до Горчакова, предложил название «Война Теней», имея в виду, что дело никогда не доходило до прямого военного столкновения двух держав.

Россия занимала пятое или шестое место в мире по экономике и отставала от являющейся лидером Великобритании примерно в десять раз. Многие русские политики желали сократить этот разрыв. И в их расчётах внушительную роль занимала Большая Игра.

После разговора с полковником Шауфусом я рассчитывал, что меня вовлекут в активную работу. В голове крутились картины из прошлой жизни – различные тайные операции, проникновение в чужие дома с целью кражи важных документов, активная вербовка вражеских агентов, перестрелки, шантаж. В общем, что-то в подобном духе.

Все оказалось не так. По крайней мере, прямо сейчас. В Ташкенте, Самарканде и Бухаре находилось несколько англичан, выдающих себя за купцов и торговцев. Они и были ими – для прикрытия. Между тем, русским офицерам рекомендовалось просто приглядывать за иностранцами, докладывая о чем-то подозрительном в их поведении командиру полка или генералу Головачеву.

Три недели прошли относительно спокойно. Я заново обживался в Ташкенте, поселившись на съемной квартире с Андреем Некрасовым. В один из дней мы отправились на базар, где я приобрел нового коня. Прежнего, Шмеля, пришлось отдать Андрею перед поступлением в Академию. Друг от коня успел избавиться, так как тот постарел и начал сдавать.

В Средней Азии имелось несколько замечательных пород, прежде всего арабские скакуны и текинцы, которых так же называли ахал-текинцами и туркменскими лошадьми. Они замечательно приспособились к сухому жаркому климату, умели переносить жажду, хорошо показывали себя на коротких галопах на пределе скорости и выдерживали длительные изнурительные походы. Так же они не были требовательны ни к количеству еды, ни к ее качеству.

Я купил прекрасного вороного жеребца и дал ему имя Хартум. Его шерсть лоснилась и казалась шелковистой. В крупных, как яблоки, глазах, мерцали золотистые искорки. Густая грива и хвост добавляли солидности и вместе с тем какой-то легкости, словно стихия ветра воплотилась в теле животного.

– Клянусь жизнью любимой жены, сам великий Аллах не отказался бы сидеть в седле такого скакуна! – заверил меня на базаре местный продавец-мусульманин.

Думаю, в чем-то он был прав. По крайней мере, цена в четыреста шестьдесят рублей не выглядела слишком уж большой. Хартум стоил каждой потраченной на него копейки. Еще одну лошадь мне вновь выделил полк. Ей стала Жужа – понятливая и в целом вполне достойная кобыла, но до Хартума ей было далеко.

Я написал два письма – родителям и Кате Крицкой, рассказывая, что добрался хорошо, чувствую себя еще лучше, и вообще, жить можно и в Азии, хоть здесь и печет, как на сковородке. Забавно, но все указывало на то, что я стал автором выражения «жарко, как в Ташкенте».

И все же оказалось, что полковник Шауфус слов на ветер не бросал, и меня привлекли к участию в Большой игре. В середине марта я был вызван к генералу Головачеву.

С Николаем Никитичем я был знаком давно и искренне считал его человеком высоких нравственных принципов. К тому же, он храбро воевал и прекрасно ладил с солдатами, офицерами и гражданскими. В общем, располагая такими людьми, как он и Кауфман, Россия могла чувствовать себя в Азии вполне уверенно.

– Итак, Михаил Сергеевич, ситуация с Хивинским ханством с каждым месяцем становится все более сложной. В нынешнем году войны не будет, да и в следующем вряд ли мы возьмемся за ружья. Но Россия должна подготовиться к неизбежному, – высокий и широкоплечий генерал, с длинными бакенбардами и открытым приятным лицом обошелся без долгих прелюдий и сразу же поставил задачу. – Вместе с генерал-губернатором фон Кауфманом мы решили собрать сведения обо всех возможных путях подхода к Хиве. В течение этого года в разные стороны будет отправлено несколько отрядов. Возможно, я лично возглавлю один из них. Вам же предписывается в кратчайшие сроки добраться до Красноводска и поступить под непосредственное командование штабс-ротмистра Скобелева. Он поставит вам задачу на месте, но в целом вы должны будете пройти караванными тропами, занести на карту все обнаруженные колодцы и сделать вывод о возможности прохождения войска от Красноводска к озеру Сарыкамыш. Вам все понятно?

– Так точно! – и хоть у меня имелись некоторые вопросы, задавать я их не стал. Генерал человек занятой. Найдутся те, кто все объяснит более подробно и детально.

Так и оказалось. Вначале со мной провел короткий инструктаж полковник Оффенберг. В целом, он лишь еще раз подтвердил сказанное Головачевым и в детали не вдавался. Да и вообще, его куда сильнее заботило, чтобы я проявил себя «соответственно».

– Вы будете представлять Александрийских гусар. Я рассчитываю, что вы покажете наш полк с наиболее выгодной стороны, – сказал он, пожимая мне на прощание руку. – Впрочем, как и всегда. Иначе я бы вас не рекомендовал.

А вот полковник Шауфус дал более конкретные приказы.

– Колодцы и тропы дело очень важное и полезное. Этим вы и займетесь, Михаил Сергеевич, – он подозвал меня к карте. – Но у вас будет и еще одно задание – разведке нужны верные и надежные люди среди туркменов. Нам желательно выяснить, что они думают и о чем говорят, желательно составить представление об их войске и то, какое влияние на них оказывают присланные Британией советники. К нашей досаде, Россия мало что знает о Хиве. Вы меня поняли?

Мы долго беседовали с ним в тот день. Покидая кабинет, я поймал себя на мысли, что предстоящее задание действительно начинает чем-то походить на Большую Игру, а Шауфус постарается сделать из меня настоящего разведчика.

Меня провожали все офицеры, что на тот момент находились в Ташкенте. Второй эскадрон Черных гусар во главе с ротмистром Пасториным для солидности перевели в Самарканд и временно подчинили генералу Абрамову. А на его место в Джизак поставили резервный эскадрон из Чимкента, под командованием Бурмистрова. Три наших подразделения продолжали оставаться в Ташкенте, а последнее – в Туркестане.

И хотя мое задание не подразумевало долгого отсутствия, друзья и товарищи устроили веселую пирушку, поднимая тосты за мое здоровье и скорейшее возвращение «со щитом», как выразился подполковник Тельнов.

– Ждем тебя обратно, Мишель! – порядочно подвыпивший Некрасов обнял меня и долго изливал душу, рассказывая, как теперь здесь станет скучно. – А выглядишь ты достойно, как и положено. В гусаре, Мишель, все должно быть прекрасно! Погоны, полковой знак, кокарда, сабля и даже исподнее. Иначе это и не гусар вовсе, а так, млекопитающее.

В путь двинулись вдвоем со Снегиревым.

– Так что, Архип, рад вновь оказаться в седле? – поинтересовался я, когда душистые сады Ташкента остались за спиной. Под копытами коней стелился разбитый тракт. Есть выражение, что в России две беды – дураки и дороги. Может оно и так, но состояние местных путей раньше вообще казалось крайне плачевным. Они лишь сейчас, при Кауфмане, начали приобретать нормальный вид.

Хартума я решил тяжелым походом не нагружать, приказав оседлать Жужу. Застоявшаяся в конюшне кобыла чувствовала себя хорошо, а от избытка сил время от времени косилась на меня, пытаясь всячески намекнуть, что пора бы уже и рысью две-три версты пройтись.

– Куда вы, туда и я, вашблагородие, – ответил денщик. Как и я, он был облачен в форму летнего образца. Её специально пошили для местного климата из более тонкого сукна и окрасили в светло-бежевые тона. Плечи гусара украшал так называемый плечевой шнурок. Стандартные армейские погоны гусары носили лишь на шинелях. На форме их заменяли витые шнуры, в цвет полка. У нас они были серебристо-белые. На них размешались муфточки, именуемые гомбочками. Их число соответствовало пехотным басонам – так назывались лычки. Два басона или гомбочки у гусар обозначали, что их владелец является младшим унтер-офицером, третьим, после рядового и ефрейтора, званием нижних чинов. За минувшие годы Снегирь неизменно находился рядом и успел десятки раз доказать свою честность и надежность. Так что и я старался ему всячески помогать. По моему последнему ходатайству ему присвоили очередное звание.

Архип сидел на коне, а к седлу привязал еще одну лошадь, несущую палатку, запас провианта, одежду, боеприпасы и разные мелочи. В специальной кобуре Снегирев держал карабин Бердана – им уже успели перевооружить наш полк. К моему немалому удивлению, гусар показывал в обращении с ним удивительную меткость. Даже странно, но прежняя винтовка Крнка в его руках смотрелась не очень грозно, а вот изделие американского полковника попало, что называется, «в жилу».

Еще в Ташкенте, понимая, что талант парня надо развивать и хороший стрелок всегда окажется полезным, я на личные деньги купил три сотни патронов. Осваивая оружие, Снегирь с большим азартом и немалой пользой их расстрелял. И с карабином чуть ли не сроднился.

Переночевав в Чимкенте, тронулись дальше. В Туркестане стоял шестой резервный эскадрон под командованием ротмистра Вышневецкого Романа Адамовича, и я с удовольствием воспользовались гостеприимством боевоготоварища и его подчиненных. Вообще, на мой взгляд, им крупно не повезло. В отличие от так называемых «строевых» эскадронов, резервные участия в боях принимали нечасто. Мелкие и редкие стычки с отдельными разбойничьими отрядами, вот и все, что выпало на их долю в Азии. И им наверняка было чертовски скучно.

Хотя, с другой стороны, не все же любят рисковать жизнью. Тем более, товарищам шло усиленное военное довольствие, да и выслуга в чинах на войне короче. Так что может не так уж и плохо им живется.

– Рассказывай уже, как нашему полку служится в Ташкенте? Как здоровье барона Оффенберга? Как поживает генерал-губернатор? Какие последние новости? – скучающие товарищи засыпали меня градом вопросов.

Во время ужина, который они для меня устроили, я, как мог, утолил их любопытство, а утром тронулся дальше.

В дороге у меня оказалось много свободного времени. Раз за разом я обдумывал предстоящую встречу с будущим Белым генералом Скобелевым. В новой жизни судьба свела меня со многими интересными и необычными людьми. Некоторые из них обладали или еще будут обладать внушительными историческими достижениями. Но фигура Скобелева в моих глазах почему-то стояла отдельно от прочих.

Слишком уж необычным казался Белый генерал. Он вспыхнул, как сверхновая звезда, осветив на краткий промежуток времени чуть ли не всю Европу и Азию, а затем так же быстро погас. Кто приложил руку к его смерти? Была ли она вполне естественной или в генерале увидели опасную фигуру, которую решили устранить? Могло быть и так, и эдак. И если в самой России во многих сферах еще царили патриархальные и немного рыцарские времена, то наши политические «друзья» из Англии, Франции и Германии уже начали избавляться от подобных предрассудков и пережитков прошлого. Так что они вполне могли помочь Михаилу Дмитриевичу отправиться на тот свет в самом рассвете сил.

А между тем в Азии буйствовала весна. Барханы покрылись зеленью, воздух казался таким чистым и душистым, что им можно было часами дышать и не надышаться. Над головой раскинулось бескрайнее голубое небо с редкими пятнышками белых облаков. Природа расцвела и выглядела великолепно. Правда, все это великолепие заканчивалось за три, иногда четыре недели. Приходило жаркое и суровое лето, все выгорало, а зелень на барханах уступала место унылым пескам Каракумов. Черные пески и прозвали так именно потому, что погибшие растения приобретали мрачные черные оттенки, а безжизненные корни напоминали ядовитых змей.

Весна переживала самое буйное время. Но уже приближались шесть долгих месяцев сухого и жаркого лета. И того, что оно несло – палящее солнце, забивающей глотку пыли, постоянную нехватку воды, апатию, солнечные удары.

Верст за сто до Казалинска я поймал себя на мысли, что если память не изменяет, то именно здесь, в этих местах в известной мне истории построили космодром Байконур.

Казалинск встретил нас шумно. Ревели верблюды и ишаки, слышалась брань ямщиков и ругань киргизов, свистели мальчишки. Гам стоял оглушительный. Непосвященному в восточный менталитет человеку могло показаться, что война с Хивой началась раньше времени, несмотря на заверения генерала Головачева.

Как вскоре выяснилось, все оказалось прозаично – перед небольшими городскими воротами встретились два каравана, один выходил из маленького городка, другой заходил. Уступать никто не хотел. Началась склока. Киргизы, татары и узбеки орали друг на друга с остервенением, проклиная и призывая на головы «сынов гиены и шакала» всевозможные кары.

– Живут же люди, спаси Господи! – не то с уважением, не то с порицанием заметил Снегирев, перекрестившись.

– А ну, дорогу! – я привстал на стременах и возвысил голос.

На меня оглянулись, форму узнали. Недовольные погонщики принялись разводить животных в разные стороны. Минуту назад они ненавидели и были готовы поубивать друг друга, но теперь именно мы с Архипом стали фокусом их гнева. Слышались приглушенные ругательства. Впрочем, никто не решился встретить мой взгляд и что-то сказать в лицо. Напротив, все прятали глаза и опускали головы. Так вышло, что гусар Смерти в Азии уважали. Мы внесли свой вклад в истории и уже сейчас оставили после себя долгую память. Связываться с нами боялись. Я выпрямился в седле, принимая смелый и независимый вид, и медленно проехал сквозь живое человеческое море.

Сначала мы двигались по улицам городка, застроенными маленькими домиками. Часть выглядела как местные постройки, но остальные вполне уместно смотрелись бы и где-нибудь под Рязанью. У каждого строения имелся двор. Его размер и находящаяся там живность свидетельствовала о достатке семьи. В воздухе колыхалась и оседала на одежду желтовато-бурая пыль. На возвышении стояло несколько ветряных мельниц. Лопасти медленно скрипели, издавая тоскливый и скорбный звук.

Миновав местный базар, который по сравнению с Бухарским или Самаркандским представлял жалкое зрелище, мы насквозь прошли площадь и подъехали к воротам форта.

– Здравия желаю, ваше благородие! – отдал честь часовой. Он стоял у открытых ворот в выгоревшей гимнастерке, красно-коричневых шароварах и начищенных сапогах. На форменную кепи был натянут белый полотняный чехол, с накидкой, прикрывающей шею. Его рука сжимала винтовку Крнка со штыком – сюда, да еще и в не самый престижный полк, Берданки пока не дошли. Это нас, гусар Смерти, одними из первых перевооружили. А у большинства армейских подразделений таких высоких покровителей, как наследник или члены царской семьи, не имелось.

На звук из караулки вышло еще два солдата и унтер-офицер. Он-то и выделил сопровождающего, который проводил нас до домика коменданта. Хотя, проводник особо и не требовался. Я и сам еще не забыл, как проезжал через Казалинск совсем недавно, да и затеряться здесь, среди трех дюжин строений, выглядело тяжелой задачей.

– А я вас помню, – руку мне пожал невысокий и крепкий полковник с совершенно седыми волосами и усами. Звали его Голов Андрей Степанович. – Вы не так давно посещали нас… А вот теперь назад-с. С чем пожаловали? Какой у вас приказ?

Я вручил ему предписание, подписанное генералом Головачевым. Через час нас с Архипом уже устроили со всем возможным комфортом. Снегирев посетил мыльню для нижних чинов, а я сходил в офицерскую баню. Там и парилка имелась. Надо полагать, что зимой она выглядела крайне полезной, тем более можно было и на снег выйти. А вот летом, в сорокоградусную жару, особого удовольствия парилка не доставляла.

Двое суток я отсыпался, пил чай из самовара под вишневое варенье и ждал, когда смогу продолжить путь. Наконец, пароход «Арал» закончил проводить какой-то мелкий ремонт, загрузил необходимое количество угля и подготовился к отплытию.

Сам пароход оказался хоть и маленьким, но зато современным. Его изготовили в 1862г. в Ливерпуле и сюда доставили в разобранном виде на верблюдах. Вооружен он был двумя 10-ти фунтовыми орудиями, установленными на американских станках.

Все эти детали мне любезно рассказал командир судна, после того, как мы попали на борт вместе с лошадьми и всеми своими вещами. Коней устроили в специальном загоне на корме.

Командир «Арала» заинтересовал меня куда сильнее, чем его судно. Дело в том, что им оказался Крузенштерн Павел Павлович.

– А что вы на меня так смотрите? – от подтянутого капитан-лейтенанта не укралось мое удивление. В этом году ему исполнялось тридцать семь лет, но выглядел он старше. По цвету лица и ранним морщинам становилось ясно, что капитан успел хлебнуть в жизни лиха.

– Да вот думаю, кем вы приходитесь Ивану Федоровичу?*

– Внуком, – он расслабился и открыто, с немалой гордостью, улыбнулся. Я его прекрасно понимал, таким дедом можно и гордиться. – Впрочем, у меня и батюшка вице-адмирал, исследователь и ученый, лауреат Демидовской премии. Не доводилось встречаться?

– Нет, – я покачал головой. Воистину, как же много вокруг интересных людей. – Так что, получается, вы представитель крепкой и славной морской традиции?

– Выходит, что так. Пройдемте, позвольте показать вашу каюту.

Первый день «Арал» весело бежал по Сырдарье. Вдоль берегов росли деревья и кустарники. Здесь, у реки жизнь буквально кипела. Сотни видов рыб, птиц и диких животных чувствовали себя как в раю. Фазаны и тигры служили желаемой добычей для любого охотника. Но вода казалась всего лишь тонкой ниточкой в жаркой пустыне, которую окружали прокаленные солнцем песочные барханы.

Команда на пароходе оказалась небольшой, но дружной. Крузенштерна они почитали за Господа Бога и слушались его не только с уважением, но и с немалой любовью. А корабельный кок угостил нас такой ухой из осетра, что и словами не передать. Да еще и черной икрой потчевал.

До того момента мне казалось, что нет службы лучше, чем быть гусаром. Тем более, Бессмертным. Но плаванье на пароходике подтолкнуло к мысли, что и у моряков имеются свои плюсы. Естественно, до кавалерии им далеко, но и в плаваньях присутствует доля романтики.

Мы с Крузенштерном если и не подружились, то неплохо сошлись. Он рассказывал мне истории об участии в экспедициях по Карскому морю, как их судно «Ермак» чуть не зажали два айсберга, открылась течь, и они едва не отправились на дно кормить крабов, как он выразился. Еще там были рассказы о белых медведях, цинге, не проходящей месяцами усталости, слепоте от яркого солнца и о дрейфе на льдине в открытом океане.

На фантазера Крузенштерн не походил, но его красочные описания временами казались откровенной выдумкой. Как человек может вынести подобные тяготы и выжить? Причем сам капитан вспоминал их с веселой улыбкой, как нечто несерьезное и обыденное. На память о тяжких походах у него, если что и осталось, так ревматизм и подорванное здоровье. Кроме северного духа свободы и наград, естественно. Все это ненавязчиво напоминало рассказы Джека Лондона.

В свою очередь и я не остался в долгу, вспомнив, как гусары Смерти воевали в Азии и чего успели добиться. Странно, но я считал образцом героизма именно его судьбу и карьеру, а он думал ровно наоборот.

– Эх, жаль, меня с вами не было, – раз за разом пристукивал он ладонью, слушая мой весьма вольный пересказ сражения на Зерабулакских высотах и пленение эмира Музаффара.

Арал оказался красивым морем. Синим, бескрайним и ласковым. Под звуки губной гармошки Архипа мы прошли мимо Сурата в устье Сырдарьи, миновали острова Барс-кильмас, Николай и добрались до западного берега, бросив якорь в небольшом укрепленном поселке Ак-булак. Вокруг него на сотни верст раскинулись пустыня и безрадостный берег.

Здесь проходили караванные тропы, место считалось относительно спокойным. Дальше к югу имелся шанс встретиться с дикими туркменами. Их еще называли йомуды. Наверняка слово как-то связано с другим понятием – номадами, т.е. кочевниками.

Морской и спокойный путь закончился. К югу находилось Хивинское ханство, проводившее грубую и агрессивную политику по отношению к чужакам. Хивой их называли русские и прочие европейцы. Сами себя они величали гордым и некогда грозным именем Хорезм. Непосредственно перед завоеванием Чингисхана Хорезм считался сильнейшей и богатейшей державой, достигнув наивысшей мощи. Его территория включала весь восточный и южный берег Каспия, большую часть Ирана, Азербайджан, выходила южной границей к Аравийскому морю, простерла свою власть на Афганистан и доходила до Казахстана и Индии.

Направиться к Красноводску прямой дорогой я не мог. Следовало двигаться на северо-запад, к форту Александровский, расположенному на Мангышлакском полуострове в Каспийском море. И уже оттуда, вновь на пароходе, плыть на юг до Красноводска.

– Караванные пути опасны, Михаил Сергеевич, – докладывал мне хорунжий Оренбургского войска Петр Выстегин, после того, как мы с ним познакомились. Именно он, вместе с десятком казаков охранял в Ак-булаке условную границу. Кажется, от одиночества и тоски люди здесь зверели. Появление «Арала» и новых лиц они восприняли как манну небесную.

– Опасность прекрасно осознаю, но у меня есть четкие указания. Так что следует идти дальше, – возразил я Выстегину.

– Оно понятно, приказ есть приказ. Что ж, поможем, чем можем.

Сутки я провел в Ак-булаке, приходя в себя после морской качки и знакомясь с положением дел. Крузенштерн собирался взять отпуск и подлечить пошатнувшееся здоровье. Я пожелал ему доброго здравия и на прощанье пожал крепкую руку славного моряка. Он уплыл на север Арала, развозя различные грузы по русским укреплениям, а нас ждал долгий и небезопасный переход к форту Александровскому.

Хорунжий Выстегин проявил бурную деятельность и приказал всему своему маленькому отряду садиться в седло. Увидев возможность немного проводить гостей, заодно проведя очередной обход границы и развеять скуку, Петр оживился. Его ребята охраняли нас на протяжении суток, подготавливая к тяготам пути. А потом мы с ними попрощались и дальше отправились втроем: я, Снегирь и туркмен по имени Бяшим. Он стал нашим проводником.

– Бяшим йомуд сообразительный, хоть и плутоватый, – напутствовал меня Выстегин. – Держите его в сухом теле, Михаил Сергеевич, и не давайте шельмовать. И все будет хорошо, да-с.

– Не предаст он нас хивинцам? – поинтересовался я.

– Нет, не должен. Он проверенный, несколько раз водил людей по пескам. Ничего плохого за ним не заметили.

Рекомендации оказались не слишком впечатляющие, но им пришлось поверить.

Бяшин выглядел колоритно – высокий, худой, в бараньей шапке, халате и сапогах с загнутыми мысами, он больше походил ни на местных азиатов, а на европейцев. Это если не брать во внимание загар, цвет лица и манеры. Он не расставался со старым ружьем, носил за поясом кинжал и в целом оказался веселым человеком. Ему бы еще помыться основательно, и тогда он вообще бы стал первым молодцом во всех здешних песках.

Выполняя задание полковника Шауфуса, я несколько раз заводил с ним разговор о Хиве, ее хане и отношении хивинцев к русским.

– Хорезм себе на уме. Не любят здесь урусов. И никогда не полюбят. Но хивинцы никого не любят. Ни армян, ни персов, ни афганцев, ни бухарцев или киргиз, ни турок. Да и себя они не любят, только сильную руку признают. Боятся гордого и смелого. Станешь таким, будешь уважаем в Хорезме, – примерно так, коверкая русские и узбекские слова, говорил наш проводник. Регулярной армии у Хивы практически не было, но зато туркмены, представляющие самую воинственную часть страны, никогда не слезали с седла и постоянно искали, где бы кого ограбить.

Начался долгий и неспешный путь. Провиант у нас имелся в избытке, кони отдохнули, да и колодцев хватало. Вода в них часто была солоноватая и невкусная, но она давала главное – возможность выжить в этих песках.

Сначала двигались по барханам на северо-запад, до колодца Борча-Тюли и крошечного укрепленного пункта Кайгина. Охраняли его уральские казаки. В таких местах мы отдыхали, восстанавливали силы и шли дальше. Колодцы с колоритными названиями, такие как Джар-кудук, Джида-кудук, Кос-кулад, Танке, Черкошь, Учь-гез, Чукрик, Тальчик и Сагд-кудук если и оставили какие-то впечатления, то лишь как точки на карте. Все они походили один на другой так, что глазу было не за что зацепиться. Да и устал я под палящим солнцем порядочно, мне все казалось одинаково унылым и серым и когда, наконец, добрались до Каспия и форта Александровского, вздохнул с немалым облегчением.

Форт Александровский на полуострове Мангышлак оказался совсем небольшим и группировался вокруг пристани, заваленной многочисленными грузами. Бочки, тюки, сундуки, горшки, ковры, сети, повозки – чего здесь только не было. Но больше всего почему-то оказалось верблюжьих и лошадиных седел. Очевидно, недавно сюда с Оренбурга пришел большой караван с подобным грузом.

Неподалеку строили опреснитель. Как сказал воинский начальник форта майор Зеленин Егор Николаевич, отсутствие пресной воды являлось одним из главных недостатков города. Поселение окружали пологие холмы. Основная жизнь происходила у большого двухэтажного строения с балконами. Дом служил резиденцией начальника закаспийского отдела. Перед крыльцом стояли деревянные будки, в которых прятались от жары часовые. Рядом располагалась маленькая церквушка и домики местных чиновников. Кругом виднелись юрты. Собственно, даже главная улица города носила имя Кибиточной.

Нас временно разместили в кирпичных казармах, окруженной высокой стеной с бойницами. Говоря откровенно, город и гарнизон постоянно находились перед угрозой возможных неприятностей от местных туркмен, и зорко следили за всем происходящим.

Здесь мы прожили три дня, дожидаясь попутного парохода до Красноводска.

Майор Зеленин устроил мне небольшую экскурсию. Оказалось, что он не только толковый офицер, но и первоклассный топограф, принимающий участие в Среднеазиатских походах и состоящий в армейской разведке. В частности, именно для разведки, с риском для жизни он рисовал карты местных земель. А еще он начал писать записки о том, как русские покоряли Среднюю Азию.

Три дня прошли быстро. Наш проводник Бяшин остался в форте, дожидаясь, когда его услуги понадобятся кому-то другому. Кони восстановили силы. Вместе с ними мы поднялись на борт «Светлого», небольшого гражданского парохода, который с завидной периодичностью совершал рейсы от Астрахани до Ирана вдоль восточного побережья Каспия.

Начался последний, весьма короткий, переход до точки назначения.

Иван Федорович Крузенштерн* – адмирал и мореплаватель, совершивший в 1803-1806 г. первое русское кругосветное плаванье.

Глава 2

Глава 2

Штабс-ротмистр Михаил Скобелев, среднего роста, хорошо сложенный, стремительный в движениях и безрассудно храбрый как в бою, так и в обычной жизни, искренне сокрушался лишь о том, что Создатель вложил в него такое качество, как суеверие.

Он перепробовал много способов, пытаясь избавиться от анахронизма, но не преуспел. Тем более, сама жизнь раз за разом подтверждала, что в мире есть что-то еще, помимо всем известного и понятного. Есть какая-то мистическая неопределенность. Тайна. Что-то, что нельзя потрогать руками и взвесить на весах, но что незримо присутствует в судьбе каждого человека.

Как-то раз цыганка предсказала ему, что пока он будет сидеть на белом коне, его не убьют. Ранят, может, контузят, но не убьют. Он, тогда молодой поручик, лишь посмеялся и дал цыганке рубль.

Но затем, выполняя задание по уточнению карт в районе финско-шведской границы*, потерял дорогу. А места там гиблые, болотистые. Ему представлялось, что надо ехать в одну сторону, а лошадь, к слову, белая, упорно тянула в противоположную. Наконец он смирился, положился на волю Божию и на коня, которому позволил выбирать дорогу и спустя три часа вернулся в расположение полка.

Два года назад, участвуя с казаками в одном из разведывательных рейдов, он велел оседлать гнедого скакуна. И чуть тогда не погиб, заблудившись в песках. Конь от жары и жажды пал. Нашли его, когда он уже и не думал о спасении. С тех пор Михаил Скобелев дал себе зарок – пользоваться только конями белой масти.

Вот и сейчас, находясь на маленьком плаце Красноводской крепости, Скобелев с немалым удовольствием осматривал Пегаса – прекрасного белого скакуна, купленного на присланные отцом деньги.

– Конь и в самом деле хорош, – негромко заметил полковник Николай Григорьевич Столетов, командир Красноводского отряда. Гладко выбритый, с роскошными усами, он каждое утро устраивал в своем маленьком доме завтрак для офицеров форта. А после завтрака, пользуясь спокойным временем и отсутствием зноя, обычно совершал обход крепости. Сейчас он с неподдельным искренним удовольствием любовался Пегасом, посасывая трубочку с душистым табаком. Рядом находился адъютант Голубев и еще несколько офицеров.

– Но вот вопрос, господа, как такой конь покажет себя в местных песках? – поинтересовался худой, с желтоватым лицом майор Рокош.

– Прекрасно себя покажет, – невольно повысив голос, ответил Скобелев. Вопрос товарища ему не понравился, тот явно ставил под сомнения достоинства скакуна. – Я хоть сейчас готов проверить его в деле.

– Вот дождетесь штабс-ротмистра Соколова, тогда и проверите, – миролюбиво заверил полковник Столетов.

– Только он что-то задерживается, – едко улыбнулся Голубев. – Да-с, не торопится, видать.

Красноводск основали два года назад. Он был расположен в полукруглой долине, со всех сторон окруженной красновато-желтыми горами. Они казались безжизненными и суровыми, практически лишенные хоть какой-либо растительности. Жгучие лучи южного солнца и каменистый грунт при полном отсутствии воды не давали возможности развести здесь хоть какую-то зелень.

На западе и юге, в бухте, нестерпимо искрилось Каспийское море. В те дни, когда ветер утихал, а солнце закрывали тучи, оно становилось неподвижным, будто мертвым.

Красноводск не нравился Скобелеву. Да и что могло ему нравиться в такой дыре? На будущее имелись планы построить здесь опреснитель для воды, заложить полноценный порт, возвести церковь, здание городской управы, привезти землю для сквера и посадить деревья. Возможно тогда, если и люди сюда приедут, Красноводск обретет внешний вид, позволяющий назвать его городом. Хотя торговцы, по большей части персы и армяне, уже активно здесь развернулись, открывая лавки и магазины, налаживая ловлю рыбы и прокладывая караванные тропы к Оренбургу, Бухаре, Ташкенту, и на юг, в Иран.

А пока же он был маленькой крепостью с небольшим гарнизоном. Скобелев командовал здесь кавалерией. Слишком громкое название для того, у кого в подчинении находилось всего четыре десятка лохматых уральских казаков.

Полуденный зной тяжким грузом придавил Красноводск. Все попрятались в тени, пережидая зной. И как раз в это время к причалу подошел пароход «Светлый». Он-то и доставил запоздавшего штабс-ротмистра.

Так как им предстояло совместное дело, Скобелева пригласили в кабинет Столетова, где уже собрались офицеры, и он стал невольным свидетелем рапорта Соколова.

Соколов оказался подтянутым и синеглазым, с открытым загоревшим лицом и твердой складкой губ. Держался он со всем известной гусарской лихостью, вел себя вежливо, но с немалым достоинством. Скобелев, который и сам начинал службу гусаром в Гродненском полку, испытывал к гостю двоякие чувства. С одной стороны – офицерское и боевое братство. Еще находясь в Ташкенте, Скобелев много общался с Бессмертными гусарами. Тогда познакомиться им не удалось, но в полку часто вспоминали Соколова, который отправился учиться в Академию. Эта деталь так же их роднила – сам Скобелев окончил ее в 1868г. Но одновременно с этим, он испытывал и нешуточное раздражение. Слишком уж долго Соколов добирался, слишком много времени оказалось потрачено впустую. В разведку следовало отправиться еще десять суток назад. Сдерживая недовольство, Скобелев молча слушал рапорт прибывшего офицера

– Почему столь долго добирались? – поинтересовался Столетов, бегло осматривая предоставленные Соколовым бумаги, подписанные генералом Головачевым. – Мы ждали вас раньше.

– Добрался, как мог, господин полковник. Как только генерал Головачев отдал соответствующий приказ, я незамедлительно выехал из Ташкента. Казалинска достиг в семь дней. Двое суток ожидал парохода и трое занял переход по Сырдарье и Аралу. Еще неделя потребовалась, чтобы добраться до форта Александровска. Там трое суток ждал подходящего судна, и вот я здесь. Извините, но вашего недовольства не понимаю, задержек в пути я себе не позволял, – Соколов говорил смело, глаз не опускал и всем видом показывал, что подобных претензий принимать не собирается.

Его независимый вид понравился не всем. Майор Рокош многозначительно кашлянул.

– Я, если чем и недоволен, то лишь досадной задержкой. С каждым днем становится все жарче, вы упустили наиболее благоприятное время. Впрочем, ничего страшного, полагаю, не случилось, – Столетов побарабанил пальцами по столу, вздохнул и неожиданно улыбнулся. Скобелев знал, что полковник человек не злой, отличающийся справедливостью и заботой не только об офицерах, но и об нижних чинах. Он, если и повышал на кого голос, то в исключительных обстоятельствах. – Обращайтесь ко мне по имени-отчеству, Михаил Сергеевич. Мы рады, что вы на время прикомандированы к Красноводскому отряду. Позвольте представить ваших новых товарищей.

Соколов пожал руку заместителю Столетова, подполковнику Букову, майору Рокош, а затем повернулся к Скобелеву.

– Штабс-ротмистр Скобелев, – Михаилу показалось, что Александрийский гусар смотрит на него как-то странно, не так, как на остальных. Во взгляде гостя читалось не только откровенное любопытство, но и несомненная симпатия. Странно, откуда она могла появиться? Ведь ранее они друг другу представлены не были.

– Штабс-ротмистр Соколов, – рукопожатие у прибывшего гостя оказалось крепким.

Офицеры обменялись несколькими полагающимися в подобных случаях фразами о здоровье, последних столичных новостях и положении дел в Ташкенте. Все же там, в центре, при генерал-губернаторе Кауфмане, происходило все самое значимое в их крае.

– Ну-с, перейдем к вашему заданию, господа, – подполковник Буков внимательно оглядел Скобелева и Соколова, взял линейку и провел ей по карте, обращая внимание собравшихся на ряд мест. Карта, несмотря на все усилия военных топографов, все еще имела несколько белых пятен. Русские примерно понимали, что находится в таких «пятнах», но знания эти нуждались в основательной проверке. – Командование требует от нас проверить маршрут движения к озеру Сарыкамыш. До него порядка пятисот верст. Как вы себя чувствуете, Михаил Сергеевич? Готовы выступить?

– Готов выступить немедленно, – заверил Соколов. – Признаюсь, несмотря на качку, на пароходе я прекрасно выспался.

– Немедленно не надо. И завтра не стоит, смысла торопиться уже нет, – Столетов бросил взгляд в окно. – Вам, Михаил Сергеевич, все же надобно отдохнуть с дороги, сходить в баню, акклиматизироваться, так сказать. А штабс-ротмистр Скобелев введет вас в специфику местного положения дел.

– Слушаюсь, Николай Григорьевич, – отрапортовал Соколов.

Началось обсуждение предстоящего разведывательного рейда. Офицеры изучали карту, делали пометки, высчитывая время нахождения в пути, прикидывали вероятные риски. Задание не казалось особенно опасным, вопросы вызывала лишь последняя часть маршрута. От Сарыкамыша до Хивы насчитывалось менее двухсот верст. Именно там, в окрестностях озера, встреча с враждебно настроенными туркменами казалась вполне вероятной.

Незаметно прошел час. В кабинете стало душно, открытые настежь окна практически не давали свежего воздуха.

– Кажется, все необходимые моменты мы прояснили, – подавая знак, полковник Столетов поднялся на ноги. – А я вас больше не задерживаю, господа, можете отдыхать. Вечером приглашаю всех присутствующих на ужин в офицерский клуб.

Полковник часто смотрел на мир с изрядной долей жизнерадостности. Клуба в Красноводске пока не было, имелось лишь скромное одноэтажное здание, в котором они и собирались.

– Нам предстоит важное и не самое простое дело, – офицеры покинули кабинет. Взглянув на палящее солнце, Скобелев вытер со лба пот и надел фуражку. – Предлагаю обойтись без лишних формальностей и обращаться друг к другу по имени.

– Согласен, – спокойно кивнул Соколов и неожиданно улыбнулся. – Тем более, мы же тезки. Папиросу? – из внутреннего кармана он достал тяжелый золотой портсигар и с солидным щелчком открыл крышку.

Скобелев папиросу взял и размял табак пальцами. Глядя на дорогую вещицу, он лениво подумал, склонен ли стоящий перед ним офицер к хвастовству. Вроде бы нет, на «фазана»* новый знакомый не походил, но такие портсигары покупали себе те, кто хотел пустить пыль в глаза.

Весь следующий день Скобелев вводил нового товарища в курс дела и разъяснял детали предстоящей операции. Они долго изучали карты и советовались, как лучше выполнить задание. Соколов оказался человеком бывалым, успевшим повоевать в Азии, он ходил по горам и пескам, и потому разжевывать ему ничего не требовалось. Гусар все схватывал с первого взгляда.

Форт Красноводск они покинули на второй день, построившись на плацу для последнего инструктажа в четыре часа утра. Кони ржали и беспокойно переступали, предчувствуя грядущие тяжелые испытания.

– Не буду тратить время, говоря банальные вещи. Все уже сказано, и вы знаете, что делать. Я рассчитываю на вас, господа, – их провожал полковник Столетов, его заместитель, адъютант и еще несколько офицеров. Скобелев по привычке их запомнил – в его глазах дела говорили куда больше, чем слова. Если человек решил пожертвовать парой часов сна, но проводить тебя в опасную рекогносцировку, значит, такой человек тебя уважает. – Действуйте по обстоятельствам. С Богом!

В воздухе еще чувствовалась прохлада, а на небе медленно гасли звезды. Донеслось кукареканье петуха.

В путь отправились вдесятером. Сам Скобелев, как командир их небольшого отряда, денщик Сидор Горохов, Соколов, сопровождающий его гусар Архип Снегирев, три казака и три туркмена-проводника. Каждый сидел на лошади. Кроме того, четыре свободных коня везли офицерскую палатку, запасы воды, провианта и боеприпасов, чай, сахар, 4 пуда сухарей, 5 пудов джугура*, котелок, кожаные ведра на длинных веревках и всякую мелочь, включая термометры, хронометры, компас, линейки, карты и писчие принадлежности.

Первые версты дорога шла по знакомым местам, огибая горы. Медленно рассветало. Скобелев надел в поход белый мундир, а на Соколове красовалась летняя серо-белая форма Бессмертных гусар. Оба офицера вооружились саблями и револьверами системы Смит и Вессон, казаки имели шашки и карабины Крнка, Горохов знал как управляться с игольчатой однозарядной винтовкой Карле, а Снегирев держал пику и щеголял карабином Бердана.

– Архип стреляет недурно, – вскользь заметил Соколов, перехватив изучающий взгляд Скобелева. – Раньше звезд с неба он не ловил, но как только нас вооружили новым карабином, проявил себя настоящим стрелком.

– Будем надеяться, Михаил, что воевать нам не придется, – Скобелев нахмурился. Он и сам был не прочь проверить и себя и нового товарища в деле, вот только не за этим их отправили. Схватка хоть и могла доказать их лихость, так же могла поставить крест на всем задании.

Поначалу тракт тянулся вдоль северного берега Красноводского залива. Проводники выдвинулись далеко вперед, казаки, Горохов и Снегирев немного отстали, вполголоса лясничая* обо всем подряд. Соколов непринужденно сидел в седле и осматривался по сторонам. Вокруг расстилались горы и выгоревшие холмы. Ветер закручивал маленькие пылевые смерчи. Лишь редкие путники на арбах или ишаках добавляли хоть какой-то интерес.

– Смотреть здесь особо нечего, – негромко заметил Скобелев. – Лишь горы, да песок, вот и все развлечения. Тьфу-ты, – он невольно выругался, когда дорогу впереди торопливо перебежал шакал, поджав хвост и пригнув голову.

– В приметы веришь? – удивился Соколов.

– Немного. Я бы и рад не верить, да они меня постоянно преследует. Куда ни приеду, в любой местности, не поверишь, судьба знак дает. В Польше, в Радковицком лесу пролетел надо мной ворон и каркнул, да так насмешливо, словно что-то знает. Не прошло и часа, пожалуйста, жаркое дело. Мы тогда прижали к реке отряд Михая Шемиота, они сражались как черти, и сдаваться не торопились. Нам несладко пришлось, а я ранен оказался.

Скобелев промолчал, что за то дело он получил свою первую награду – Аннинское оружие. Разведчики разговорились о всяких военных приметах и случаях. Затем перешли на интересные сражения.

– Ты еще не женат? – поинтересовался Соколов. В Красноводске он такие личные вопросы не задавал.

– Нет. В этом деле торопиться не хочу, – Скобелев не стал откровенничать, рассказывая о своих амурных похождениях. Женщины его любили, он пользовался у них успехом, но сам он свою любовь пока не нашел. – А ты женился?

– И я нет, – Соколов покачал головой. Как водится, поговорив о женщинах, разговор перекинулся на лошадей. Новый товарищ с одобрением высказался о Пегасе.

– Славный конь, как я погляжу, – оценил он. – У меня тоже есть неплохой текинец, но я оставил его в Ташкенте. Решил, что не стоит утомлять долгим переходом.

– Ну и зря. Конь для того и нужен, чтобы всегда рядом находиться. Чего его жалеть? У меня их уже больше дюжины разных перебывало.

Через некоторое время выяснилось, что Соколов неплохо знает английский язык и хорошо разбирается в восточных наречьях, особенно в фарси. Сам Скобелев превосходно владел французским, он вообще часто ставил в пример эту страну и восхищался личностью императора Наполеона.

– Время французов прошло безвозвратно, – Соколов усмехнулся. – Все, выдохся народ. Сдулись лягушатники. Немцы недавно взяли Париж* и показали, кто теперь играет первую скрипку в Европе. Они вот-вот заключат, если еще не заключили, мирный договор. Франция, скорее всего, потеряет Эльзас и Лотарингию.

– Военные неудачи являются вполне обыденным явлениям. Через три-четыре года Франция возьмет реванш, – Скобелеву не понравилось, как новый товарищ высказывается о французах и он невольно нахмурился. Да и слово «лягушатники» неприятно резануло слух.

– Нет, не возьмет, – возразил Соколов. Начался спор, в ходе которого Скобелев незаметно увлекся и они чуть не поругались.

– Ты командир нашего отряда и я вынужден с тобой согласиться, – с неповторимой язвительностью сдался Соколов. – Если ты считаешь, что Франция еще способна удивить мир, то так оно и есть. Кто я такой, чтобы спорить с командиром?

– Ну, знаешь ли… Твои слова звучат как насмешка, а насмешек я не потерплю, – Скобелев неприязненно посмотрел на товарища и подстегнув Пегаса, демонстративно выдвинулся вперед.

И все же он промолчал, сумел сдержать раздражение. Скобелев знал, что быстро вспыхивает и так же быстро остывает. С этим он ничего поделать не мог, как и с верой в приметы. Но все же, язвительный и самоуверенный Соколов был не прав, французы являлись тем народом, с кого стоило брать пример!

Минут тридцать отряд двигался в молчании. Казаки старательно делали вид, что ничего не слышали, а проводники свои мысли держали при себе. Да и кто бы стал их слушать? Остывший Скобелев понял, что они едва не зашли слишком далеко. То, что Соколову нравилась Германия, стало очевидно, но это не должно было стать причиной их размолвки. Сам он немцев недолюбливал. Дело в том, что в детстве отец нанял для его воспитания деспотичного и педантичного учителя-немца. Тот вел себя безжалостно, грубо и как-то раз унизил Михаила перед соседской девочкой. Тогда-то он и возненавидел своего воспитателя, наделив его нелицеприятными качествами подавляющее большинство остальных немцев.

Умом Скобелев понимал, что нельзя судить по одному человеку обо всей нации, но поделать с собой ничего не мог. Так что он продолжал недолюбливать и немцев, и Германию в целом.

Минут через десять, когда Скобелев полностью простил Соколова и задумался, как бы половчее вновь наладить отношения, тот сам догнал его и пристроив коня рядом, негромко заметил.

– Думаю, мы оба погорячились. Приношу свои извинения.

– Принимается. А я приношу свои, – Скобелев наклонил голову, в душе радуясь, что так все закончилось. Он не боялся ссор и не тушевался, когда приходилось говорить людям правду в лицо, даже тем, кто занимал более высокие чины, просто отчетливо понимал, что с подобным поведением друзей у него не добавится. Их и так насчитывалось немного, видит Бог. – В сущности, все равно, кто играет в Европе первую скрипку. Для России важны именно ее интересы. Они на первом месте.

– А вот тут я с тобой согласен полностью. Англия, Франция или Германия при любой возможности готовы начать против нас войну. Немцы лишь более прямолинейны, меньше склонны к изменам, вот и всё, да и то, лишь на мой взгляд. На самом деле, у России лишь два истинных союзника, армия и флот.

– Браво! Сильное выражение, я запомню. Но все же, союзники у нас имеются. На Балканах много славян-православных. Болгары наши исторические друзья. Вот кого стоит учитывать и на кого есть смысл рассчитывать. Если балканские земли войдут в состав России, то она станет поистине непобедимой.

– Не думаю, что так все просто. Те же болгары лишь ждут от русских помощи, а когда получат независимость, тут же поблагодарят и вежливо попросят убираться домой.

– Такого не будет! – с жаром воскликнул Скобелем. Он и сам не заметил, как они втянулись в новый спор.

– А мне кажется, что именно так все и сложится. Там лишь сербов можно назвать порядочными людьми, остальные желают загрести угли чужими руками.

Скобелев так расстроился подобным «холодным и деловым» как он посчитал отношением к этим вопросам, что замкнулся и не пожелал больше общаться. За два или три часа не было сказано ни единого слова. Но затем дорога вновь их помирила.

Солнце поднималось все выше. На привал встали, найдя подходящее место в тени скал у местечка Мулла-Кари. Отдых продолжался свыше четырех часов, в самое жаркое время, с полудня до шестнадцати часов.

Проводники-туркмены сидели вместе и негромко переговаривались. Казаки, Сидор и Архип по очереди дежурили на ближайшей высоте, высматривая округу. И хотя здесь враждебно настроенные хивинцы появлялись редко, Скобелев впустую рисковать не любил. Он присел на седло, достав бумаги, чернильницу и перья. Первая запись включала в себя упоминания, что они шли шагом, делая шесть с половиной верст в час, пройдя в общей сложности 35 верст с одним небольшим привалом. Штабс-ротмистр добавил, что дорога здесь хорошо утоптанная, шириной около полутора саженей*, с небольшим уклоном и удобна для передвижения пехоты и артиллерии. Соколов так же сделал какие-то записи. Затем они поспали, подложив седла под головы, и с новыми силами двинулись дальше.

В маленьком кишлаке Янгаджи разведчики немного передохнули и пополнили запасы воды. За кишлаком дорога меняла направление к северо-востоку, отдаляясь от побережья. Начался плавный подъем. Поросшие чахлым кустарником склоны гор приобрели красноватый оттенок. Миновали колодец Касын, а на ночевку встали среди останцов уступа Курянынкыре. Горы, даже скорее холмы, представляли собой камни и глину с редкими пучками растительности.

Дорога стала совсем плохой, ужавшись до ширины повозки. Вода в колодцах, хоть и имела по большей части солоноватый привкус, годилась к питью и готовки пищи. Скобелев старательно записал все необходимые сведения.

Здесь еще встречались маленькие аулы и пастухи, перегоняющие с пастбища на пастбища стада баранов или верблюдов. Чуть дальше начинались безжизненные пески Каракумов. За первые сутки прошли свыше восьмидесяти верст, и Скобелев был доволен.

Ночь и утро второго дня отряд двигался по Курянынкырам. С каждым часом горы становились все более пологими, пока и вовсе не превратились в пески и пустыни. Начался самый трудный путь по огромному безжизненному пространству. Колодцы здесь встречались редко, и у них их могли ждать те, видеть кого с учетом весьма скромной численности их отряда совсем не хотелось.

В небе парили стервятники. Несколько раз на глаза попадались караваны. Иногда в них насчитывалось по двести, а то и больше, верблюдов. Нагруженные тюками, сундуками и бочками, «корабли пустыни» шагали неспешно и величественно, в то время, как их погонщики поглядывали на русских не только с любопытством, но и с неприязнью.

– Не нравятся мне эти толстопузые купцы, – Соколов указал плеткой на темную нитку верблюдов и людей, которая двигалась с юга на север. До нее было версты две, не больше. – Кто помешает им рассказать о русском разъезде всем встречным?

– Пусть рассказывают, – Скобелев лишь пожал плечами. – С этим мы ничего поделать не можем. Не убивать же всех подозрительных по пути.

– Да у нас и патронов столько нет, – с совершенно серьезным лицом кивнул товарищ. Скобелев коротко хохотнул.

На второй день говорили об Азии, Бухаре, Хиве и Афганистане. Но разговоры скоро закончились. Было жарко, душно, не переставая тек пот, а силы приходилось экономить.

Зловеще и молчаливо тянулись бесконечные желтоватые барханы. Давая отдых лошадям, всадники время от времени спешивались и шли пешком, заодно разминая ноги. Скобелев нагибался, набирал в руки песок и неторопливо пропускал его сквозь пальцы.

– Текинцы считают, что красноватый оттенок пески приобрели благодаря пролитой здесь крови, – поделился он с Соколовым. – Железный Хромец Тамерлан сложил башню из семидесяти тысяч отрубленных голов.

– Верно, крови здесь пролилось много. Хотя, с другой стороны, покажи мне такое место на Земле, где ее не проливали?

Даже местные кустарники, несмотря на неприхотливость к воде, стал попадаться реже. Жара стояла страшная. Всем хотелось пить. В стоне и завывании ветра слышалось жалостливое «дай воды, дай». Песчаная поземка порошила копыта коней и сапоги разведчиков. Зеленый чай лучше всего утолял жажду. Топливом для огня служили уродливые, серого цвета, напоминающие извивающиеся корни, стволы саксаула.

На привалах Снегирев доставал серебряную губную гармошку. Играл он недурно, и это было хоть каким-то развлечением.

Местные туркмены искренне верили, что именно в их землях Аллах запер Шайтана на три тысячи лет. И что именно из-за огненного дыхания нечистого здесь все пересохло. А так как он постоянно жаждет вырваться из своего плена, то и землетрясения здесь стали частым явлением. Они и сами стали свидетелями слабого подземного толчка, который не доставили им никаких неприятностей, лишь кони перепугались и долго не могли успокоиться.

Колодцы и мелкие аулы давно остались за спиной. Двигаясь в достаточно хорошем темпе, русские одолели четыреста восемьдесят верст по пескам и пустыням. Это оказалось тяжело, очень тяжело. Иной раз копыта коней проваливались в песок по бабки, а солнечные лучи раскаляли оружие до такой степени, что до него нельзя было дотронуться. Жар песков чувствовался даже через подметки сапогов. Дорога заняла шесть суток.

У казака Дементия Болдырева от жары пошла носом кровь. На следующий день его примеру последовал еще один казак и Соколов. У Скобелева неприятное кровотечение открылось на шестой день. Подобные неприятности заставляли останавливаться и терять время. Туркмены посматривали в их сторону и старательно прятали улыбку – сами они местный климат переносили куда лучше.

Во время пути оба офицера продолжали вести записи, отмечая время следования, скорость движения, состав почвы, наличие кустарников и растительности, крутизну подъёмов и спусков, характер встречающихся холмов, русла пересохших ручьев и прочие детали. И конечно, на картах они указывали главное – колодцы, расстояние между ними, качество воды и отходящие от них дороги. А еще отмечали ямы с пригодной для питья водой. Удивительно, но изредка такое чудо света здесь все же встречалось. Оно обуславливалось растаявшим после зимы снегом. Такие ямы могли дожить, не испаряясь, до середины лета. Довольно часто попадались солончаки и такыры, сухие, засоленные участки почвы.

Чем дальше они продвигались, тем отчетливей Скобелев понимал, что большой отряд данный путь повторить не сможет. Только ни летом, ни с апреля по октябрь. Воды в колодцах мало, ее едва ли хватит и на двести человек. Да и немилосердно пылающие солнце сделает все возможное, чтобы незваные гости никогда не покинули безжалостных песков. А ветра, шакалы и стервятники довершат начатое, и от смельчаков останутся лишь побелевшие высохшие кости. Нет, с этой стороны русскому войску к Хиве не подобраться.

Хива находилась ровно на востоке, но в какой-то момент отряд свернул на север. Приближаться к Хиве было опасно, хотя дальше, где-то верст через сто, находился колодец Ортакуй. Если войско все же решится на безрассудный маневр, то именно через Ортакуй проходит ближайший прямой путь. Но там наверняка находятся хивинцы, и колодец для них пока заказан.

Дорогу определяли йомуды. Их старшего звали Оджак и он неплохо изъяснялся по-русски. Каждое утро начиналось с того, что офицеры проводили небольшое совещание, в ходе которого Оджак делился опасениями и тревогами, а также обещал, что до очередного колодца они доберутся через столько-то часов. Или на следующий день. Или вообще не доберутся, если заплутают.

У колодца Узункуй отряд встал на очередной привал. Было вообще удивительно, что им удалось добраться так далеко и не встретить разбойников. До Хивы осталось примерно двести верст, а до самого озера около тридцати.

– Итак, что решил, Михаил? – сняв сапоги и сложив ноги по восточному обычаю, Соколов сидел на попоне и в очередной раз протирал револьвер от пыли. В походе, несмотря на зной и сухоту, к оружию он относился бережно, чего и от Снегирева требовал. В этом плане казакам следовало у него поучиться, они о своих винтовках заботились без особого энтузиазма. – Остался последний переход. Озеро совсем близко. До него полдня пути. Но и опасность возрастает с каждой пройденной верстой. Ты вчерашних туркменов не забыл?

– Нет, – Скобелев с досадой дернул губой. Товарищ дело говорил. Вчера, ближе к полуночи, они заметили нескольких человек. Поднимался растущий месяц, да и звезды давали хороший свет. Двое конных так же заметили их и сразу же ускакали. Ни на купцов, ни на пастухов они не походили. Их бы стоило поймать и допросить, но кто сумеет поймать туркмена в его родных песках?

То, что йомуды больше на глаза не попадались, вызывало еще больше тревоги. Они вполне могли направиться к ближайшему отряду хивинцев, неся весть, что в окрестностях озера появились русские. И кто даст гарантии, что какой-нибудь местный бек не захочет взять их в плен?

Михаил за себя не боялся, но ему совсем не хотелось провалить задание.

– Вот и я не забыл, – Соколов преломил револьвер, прищурил один глаз и посмотрел на солнце сквозь пустой барабан и ствол. Голос его оставался все таким же спокойным. – Сдается мне, что без крови не обойтись. Хочешь пари?

– Нет, – повторил Скобелев. Он прошелся туда и обратно, взметая сапогами пыль. В пути Соколов показал себя неунывающим и компетентным офицером. С таким было не грех и посоветоваться. – Оджак, еще раз – воду из Сырыкамыша можно пить?

– Да, сердар, я ж говорю, пыть ее могут! Люди – да, кони – да, верблюды – да! – коверкая слова, степенно ответил тот, просунув плётку под халат и почесывая себе спину. Сердар значило вождь, так туркмены обращались к нему, а Соколова величали «младшим сердаром». – Вода – хороша. Можно пить, но нельзя, – он покачал головой. – Там каркидоны живут, проклятые земли.

Проводники переглянулись между собой и принялись что-то лепетать, мешая русские и туркменские слова. Скобелев слушал и понимал, что в них заговорили какие-то древние предрассудки. Мол, вокруг озера земля проклятая, и лишь глупцы да смельчаки осмеливаются туда заходить. Там погибло много людей, пастухов и купцов, и земли пользуются дурной славой. На лицах йомудов появилась отчетливая тревога.

– Что за каркидоны такие? – удивился Соколов. – Как они выглядят?

– Как каракадилы, – путанно обьяснил Оджак. – Только больше, умнее, страшнее. У-у-у!

– Это вараны, думаю, – подумав, заметил Скобелев. – Может, другой вид какой, вымахали в местных условиях. А каракадилами он крокодилов называет.

– Похоже на то, – согласился Соколов. – И все же, несмотря на явное нежелание наших смелых туркменов, мы должны добраться до озера и убедиться, что вода годится для питья.

– Нам не только нужно воду попробовать, но и берег осмотреть, – глубоко вздохнув, решил Скобелев. – Значит, нечего прохлаждаться. Как жара спадет, выступаем.

Начался подъем на плато Устюрта с изрезанными ветрами утесами. Лошади шли медленно, с опаской, поглядывая вниз и боясь покалечить ноги среди камней.

Одолев подъем, русские вступили в заваленные камнем и щебнем пересекающиеся проходы, лавируя меж уступов и невысоких скал. Запах изменился, в воздухе повело прохладой.

Озеро обнаружилось неожиданно. Миновав очередную скалу, они выбрались на открытое место. Горизонт распахнулся, впереди лежало внушительное пространство бирюзовое воды. Пройдя еще немного, они остановились в начале длинного пологого спуска, поросшего жесткой травой. Озеро представляло собой жемчужину, свободно раскинувшуюся в глубокой котловине. С востока и юга воду стерегли пески Каракумов. А с севера и запада нависали трудно проходимые камни и завалы Устюрта. Добраться сюда оказалось не так-то просто. Но они все же выполнили поставленную командованием задачу.

Дул свежий ветер. На небе виднелись кучевые облака. По песку бегали ящерицы, а в небе парили птицы, по виду, беркуты. Вдалеке виднелось стадо сайгаков.

Шумел камыш. По воде шла рябь от волн. Противоположный берег казался едва заметной серо-зеленой черточкой. Нигде не наблюдалось и намека на человека.

– На месте, значит, – Соколов первым покинул седло, быстро разделся по пояс, скинул сапоги и зашел в воду. Наклонившись, он с удовольствием умылся, а затем набрал воды в горсть и прополоскал рот. – А ничего водица, – резюмировал он, делая глоток.

Вода и в самом деле оказалась пригодная для питья, в чем Скобелев убедился через минуту.

– Мне только одно непонятно, откуда в пустыне берется влага? – спросил Соколов, когда они с наслаждением поплыли вдоль берега. Радостные казаки, Горохов и Снегирев также обрадовались озеру и заслуженному отдыху, а вот туркмены в воду заходить категорически отказались. Хотя помыться, учитывая идущий от них тяжелый запах, им бы совершенно не помешало. Но они не захотели и потому их оставили в покое.

Вообще, хоть туркмены и боялись озера, удалось выяснить, что дальше к югу и ближе к Хиве на берегах проживают рыбаки, и что здесь можно поймать великолепных сазанов, сомов и змееголовов. Но никакие мифические каркидоны на глаза им так и не попались.

– Все знают, что Амударья чрезвычайно изменчивая река и постоянно меняет русло. Похоже, иной раз она заливает местную котловину. Либо от нее ранее отходили протоки, питающие озеро. Иного объяснения я пока не вижу.

– Да, кажется, так и есть. Окс* крайне интересная река. Ты знал, что согласно древним историкам она ранее впадала в Каспий?

– Конечно.

– Озеро в пустыне. Много пресной воды, которая никому не нужна. Чудеса!

– Туркменам проще селиться вдоль Амударьи. А сюда, в центр песков, добираться долго и тяжело. Вот и получается, что озеро годно лишь для караванов и редких рыбаков.

Разведчики провели у воды остаток дня и ночь, набираясь сил перед обратным переходом, исследуя и нанося на карту западный берег. Густой кустарник предоставил им хорошую защиту, сделав практически незаметными со стороны случайного наблюдателя.

И все же, учитывая относительную близость Хивы и тех, кто повстречался с ними совсем недавно, задерживаться не стоило. Но и отдых им требовался. Особенно коням. И с этим ничего нельзя было поделать.

Ночь прошла спокойно, наступил очередной день. Скобелев приказал готовиться к вечернему выходу. Пока же следовало закончить необходимые дела – постирать одежду, набрать воды и почистить оружие.

– Степняки, кажись, вашблагородие! – закричал Дементий, стоявший в дозоре и поднявшийся на небольшой останец. – Сюды, похоже, едут.

– Кто они и сколько их? – в ответ крикнул Соколов. Он моментально подобрался и принялся наматывать на ноги портянки. – Архип, проверь карабин.

– По виду туркмены. Человек сорок. Версты три до них. По берегу рыщут, может нас ищут.

– Пересчитай их, быстро! – приказал Скобелев, торопливо одеваясь.

– Что делать будем, Миша? – Соколов обернулся к нему.

– Если это хивинцы, то их навели на наш след те двое, – Скобелев по примеру товарища быстро проверил оружие, готовясь к возможному бою. – Вперёд, к Дементию. Надо осмотреться!

Туркмены и два оставшихся казака остались у воды, сворачивая лагерь. Офицеры взбежали к Дементию и упали рядом, подняв пыль. Снегирев прополз ужом и занял место рядом с казаком.

Скобелев осторожно приподнялся, щелкнул выдвигаемой подзорной трубой и принялся изучать диспозицию. Вдоль берега двигалось несколько десятков всадников. Высокие черные шапки и халаты однозначно показывали, что они видят туркменов. Те осматривались по сторонам и руки держали на оружие, готовые в любой момент пустить его в ход.

Дементий так и не успел их пересчитать, но Соколов моментально определился.

– Тридцать семь! Многовато для нас, тебе не кажется?

– Пожалуй… Похоже, кому-то приглянулись наши головы, – Скобелев не стал упоминать того, о чем все и так прекрасно знали. В Хиве, как и ранее в Бухаре, существовал совершенно варварский обычай – местные разбойники, желая получить покровительство от хана, притаскивали к его трону мешки с отрубленными головами иноземцев. Считалось, что чем больше таких мешков, тем значительную удаль проявили степные джигиты, заслужив соответствующую награду.

– Они так просто их не получат, – негромко заметил Соколов. Преломив револьвер, он проверил патроны. – Вряд ли они скачут к нам, чтобы сказать салам, – усмехнулся он, ни на минуты не потеряв присутствия духа.

– Отступаем, – приказал Скобелев. Разведчики отползли назад и побежали к лошадям. А сам он чувствовал азарт и близость схватки. Эх, жаль только, что их так мало! Перевес на стороне неприятеля. Но сдаваться они не собирались.

А затем Скобелев неожиданно усмехнулся. Похоже, шакал, перебежавший дорогу в самом начале их экспедиции, перебежал её не просто так. Примета вновь подтвердилась!

Шведско-финской границы* – Великое княжество Финляндия входило в состав Российской Империи с 1809 по 1917г.

Фазан* – презрительное обозначение «салонных» офицеров, никогда не воевавших, но имеющих влиятельных покровителей и незаслуженные награды. Также фазанами называли Генштабистов за пестрые мундиры и отличительный знак в виде золотого аксельбанта. Естественно, что Скобелев, боевой офицер и Генштабист, подразумевает именно первый вариант.

Джугур* – разновидность ячменя.

Лясничать* – говорить обо всем подряд, пустословить.

Немцы недавно взяли Париж* – франко-прусская война 1870-1871г.

Сажень* – 2,13 метра. Верста – 1066 метра.

Окс* – древнее название Амударьи. Происходит от иранского слова Вахш, что значит «дух покровитель вод».

Глава 3

Глава 3

Кусты, в которых мы разбили временный лагерь, прикрывали нас от ненужных взоров. Но туркмены двигались в нашу сторону, планомерно обыскивая все мало-мальски подозрительные места. Судя по всему, искали именно нас.

В так называемом войске Хивы практически полностью отсутствовала организация и дисциплина. Но это не мешало быть им прекрасными охотниками и следопытами. Следовательно, нас обязательно увидят.

– По коням! Вперед! – выкрикнул команду Скобелев и мы с места сорвались в галоп.

Ветка тамарикса хлестнула меня по лицу, а Жужа протестующе заржала. Скобелев вырвался на Пегасе вперед, ведя людей. За ним устремились казаки, Горохов и проводники. Мы с Архипом прикрывали отступление. Меньше минуты понадобилось, чтобы скакуны преодолели кустарник и вырвались на открытое пространство. И едва мы начали подъем к останцам на плато, за спиной раздались радостные гортанные крики – нас увидели. Еще минута, и кони, разбрызгивая копытами камешки, уже наверху.

– Спешиться! – практически сразу последовала новая команда Скобелева.

Он был прав. Здесь, среди останцов и многочисленных камней лошадям ничего не стоило покалечить ноги. Держа коней за уздечки, мы побежали вперед.

То, что мы выставили дозор – хотя иначе и быть не могло – сыграло свою роль. Мы первыми увидели неприятеля и успели подготовиться, а получив фору, отступили в останцы. Идею того, чтобы вскочить в седла и попытаться уйти, отвергли сразу – от туркменов тяжело, практически невозможно оторваться в песках. Лучше уж попытаться дать им бой среди скал.

Скобелев оказался хорошим человеком. Немного резким, импульсивным, но зато смелым, надежным и внимательным. И он обладал таким важным для военного качеством, как предусмотрительность. Оно являлось крайне полезным для тех, у кого в подчинении находятся люди.

Еще на подходе к озеру, двигаясь среди останцов плато Устюрт, мы с ним заприметили несколько подходящих для обороны мест. И сейчас будущий Белый генерал вел нас к одному из них.

– Занять позицию! – приказал Скобелев, – Уложить лошадей, рассыпаться!

– Архип, туда! – я заприметил небольшой пригорок, подходящий для стрелка.

Мы с Архипом упали рядом, он сразу же достал карабин, поерзал, уперся прикладом в плечо и замер. На Снегиря было любо-дорого посмотреть, вел он себя хладнокровно и спокойно, как настоящий гусар.Вот что значит, обстрелянный человек. За одного битого, как известно, двух небитых дают. Тот же Сидор Горохов, денщик Скобелева, перепугался и побледнел, понимая, что смерть близка.

Казаки укладывали лошадей, стараясь занять удобные позиции. И тут азартно кричащие туркмены поднялись на склон и, не снижая хода, устремились в нашу сторону. Зря они так… Два джигита, радостно нахлестывающие коней ногайками, вырвались вперед. Они же и пострадали первыми. Конь одного попал копытом на неровность грунта и испуганно заржав, припал на две ноги. Джигит вылетел меж его ушей и, перекрутившись через голову, растянулся на земле, ударившись головой о камень. Похоже, ему этого хватит, после такого не живут.

Раздался выстрел, Снегирь даже не дернулся. Появилось облачко, запахло кисловатым – в патронах использовался черный дымный порох, дающий своеобразный эффект. Болезненно вскрикнув, второй джигит завалился на бок и вывалился из седла. Конь его изменил направление и по кругу, сбавив скорость, поскакал в сторону.

Архип с сухим щелчком сразу же отвел продольно-скользящий затвор карабина, выбросил гильзу, вставил вытащенный из сумочки на поясе патрон в винтовку и вернул затвор обратно.

Полковник Бердан утверждал, что из его оружия можно производить до пятнадцати прицельных выстрелов в минуту. Здесь американец малость преувеличивал, рекламируя свое изделие. У винтовки отсутствовал магазин, так что стрелку приходилось руками вставлять каждый новый патрон и работать с затвором. Это занимало время и сбивало прицел. Благодаря тренировкам, Снегирь стабильно делал десять-одиннадцать выстрелов в минуту, попадая куда надо и нечасто промахиваясь. И подобное являлось превосходным результатом.

– Прекрасный выстрел. Чарку водки ты заслужил.

– Рад стараться, вашблагородие! – тут же откликнулся он, не поднимая головы.

Прочие туркмены разом опомнились, изменили направление, не став подниматься на склон прямо перед нами и уйдя в сторону. Хивинские лошади и халаты замелькали среди камней саженей в ста от нас. Их предводитель, богато одетый и на превосходном скакуне, худощавый, с черной бородкой бек, принялся что-то командовать, не слезая с седла и уверенно размахивая саблей.

– По беку, огонь! – приказал я.

– Есть! – Снегирев выстрелил. Но то ли моя оценка его первого выстрела изменила настрой гусара, то ли он сбил себе дыхание,но пуля лишь вспорола халат на плесе неприятеля , заставила того мигом спешиться и спрятаться среди камней.

– Мимо, – заметил подползший Скобелев.

– Твою ж мать, не отвечай, береги дыхание! Институтки и те лучше стреляют! – от досады я едва не заехал Снегиреву по уху. Тоже мне, гусар! Мы могли одним выстрелом выиграть схватку. – Экономь патроны и целься, как следует!

– Так точно, ваше благородие, – Архип моим недовольством проникся, снова поерзал на земле, устраиваясь поудобней, перезарядил карабин, выдохнул, замер и плавно нажал на спусковой крючок. На сей раз один из текинцев, взмахнув руками, упал на спину.

– Неплохо, неплохо, – в голосе Скобелева проскользнуло одобрение. Он все видел, но сейчас моего товарища больше заботило, как мы отсюда выберемся.

Наша временная позиция представляла собой небольшую возвышенность, усыпанную тут и там камнями и высокими, по две-три сажени, останцами. Туркмены к тому времени уже спешились и меж камней торчали лишь их черноволосые головы в лохматых бараньих шапках или тюбетейках. По отношению к нам они находились ниже по склону, и у нас появилось преимущество как в обзоре, так и в возможности что либо сделать незаметно. Но мне совсем не нравилось, что вражеский бек остался жив и продолжил распоряжаться, как ни в чем не бывало. Следуя его команде, дюжина хивинцев отступила.

– Обходят, – только и сказал Скобелев.

Началась перестрелка. Казаки стреляли деловито, но не очень метко. Во всяком случае, на один удачный выстрел у них приходилось добрый десяток промахов. Примерно так же действовал и Горохов, толку от которого оказалось еще меньше, хотя Михаил заверял меня, что на стрельбище тот попадал неплохо.

Но то стрельбище, где все происходит чинно и спокойно, без нервов, а здесь реальный бой! Тут все иначе, и Горохов оказался не готов.

Зато радовало то, что неприятель стрелял еще хуже и палил в белый свет, как в копеечку. Большая их часть была вооружена фитильными ружьями, которые давали больше шума и дыма, чем толку. На их фоне Снегирев казался идеальным стрелком от Бога. После промашки он сосредоточился и практически каждый раз в кого-то попадал. Может и не смертельно, но энтузиазма неприятелю подобное не доставляло.

Мы со Скобелевым присматривали за округой и за револьверы пока не брались. Свит и Вессон образца 1869г. так называемая «русская модель» – прекрасная, хоть и тяжеловатая, «машинка». Отличие от американского оригинала заключалось в том, что его снабдили двумя шпорами, на рукояти и спусковой скобе. Они помогали более удобно держать револьвер и, вместе с некоторыми изменениями в патроне, были добавлены по требованию генерала Горлова, осуществляющего заказ оружия для русской армии.

Насколько я помнил, ковбои Дикого Запада обожали данный револьвер за надежность, неприхотливость и хорошую убойную силу. С шестью заряженными патронами он весил полтора килограмма и придавал уверенность тому, кто держал его в руке. Но сейчас расстояние до неприятеля оказалось великовато для револьвера. Так что патронов пока не тратили.

Но мы совершенно забыли про то, что у врагов могут быть луки. И пользоваться они ими умеют. Наша оплошность дорого встала, когда выглянувший в очередной раз из-за камней казак по имени Павел Крупнов поймал стрелу. Она вошла ему в глаз и замерла, напоследок мелко задрожав. Казак и застонать не успел, лишь дернулся и затих. Нас стало на одного меньше.

Хивинцы свой успех заметили. Он мигом поднял им боевой дух, и с их стороны донеслись радостные вопли.

– Урус, шакал проклятый, сдавайся! – послышался крик. Кричали на фарси.

– А ты кто такой? – дождавшись разрешающего кивка Скобелева, в свою очередь закричал я, дав знак Архипу следить за каждым движением. Если враг окажется глупцом и выглянет, Снегирь получит второй шанс. Бесконечный путь хитрости, который проповедовали китайцы, прямо и недвусмысленно говорил, что от неприятеля стоит всегда ждать самого плохого и непредсказуемого. И самим таким быть, соответственно.

– Я Джочи-бек, родич Мухаммад Рахим хана, да прольет на него Аллах все свои милости, – раздался сильный, насмешливый голос. Бека я успел рассмотреть плохо, мельком, но судя по всему, ему еще нет тридцати. Лицо у него властное, породистое, а голос наглый и самоуверенный. – А тебя я узнал, ты Кара Улюм! Как твое имя, пёс?

– Тебе знать его не надо. Я человек прохожий, тот, кто отправит тебя к Аллаху! – стараясь поддержать такой же насмешливый тон, закричал я.

– Ха, я понял тебя, неверный. Когда буду резать твою голову, ты у меня иначе запоешь, – Джочи-бек, может и был горячим степным джигитов, но хладнокровия не потерял и под выстрелы не подставлялся. – Я прославлюсь на весь Хорезм, став первым, кто принесет голову одного из Кара Улюм к ханскому трону!

– Ты хвастливый дурак, Джочи-бек, раз всерьез рассчитываешь на успех, – я постарался вывести степняка из себя, надеясь, что он совершит какую-нибудь глупость. – Возвращайся в Хиву, купи себе козу или бачу* и предавайся похоти, вспоминая, как гусары Смерти подарили тебе жизнь.

– Меня не трогают твои слова, сын свиньи и шайтана! – донесся ответный крик. Скобелев, несмотря на тяжелое положение, улыбнулся. Казаки и проводники отложили ружья и с интересом прислушивались к нашей захватывающей беседе.

– Что тебе надо? – я переменил тему, словно ничего не случилось.

– Ваши головы. Сдавайтесь, и тогда, возможно, я сохраню вам жизнь, – судя по всему, Джочи-бек неплохо владел собой, в голосе степняка вновь послышалась веселая насмешка.

– Приходи и сам возьми, если не боишься.

– Приду и возьму, не сомневайся, урус. А я думал, вы смелее. Вижу, что люди ошибались. Кара Улям – трусливые бабы, что прячутся по норам и боятся вступить в бой с настоящим мужчиной.

– Ха, ты бы с собой еще пару сотен джигитов привел! Так, чтобы наверняка справиться с десятком русских. Выходи, что-то я не вижу твоей храбрости!

Последней фразой я вновь попытался задеть бека, делая намек на его смелость, но он на простенькую уловку не повелся.

Разговор затих, началась вялая перестрелка. Положение наше ухудшалось с каждой минутой. Очередная стрела ранила, к счастью не смертельно, Дементия. Погибла одна из лошадей, а еще одна, плохо обученная, не смогла сохранить спокойствие, вскочила и убежала. Самый младший из проводников попытался ее удержать и его подстрелили.

И все равно, неприятель не лез вперед, и не пытался решить дело одним решительным ударом. Мне, как военному, очень нравилась эта черта степняков – особой смелостью они отличались лишь к тем, кто их боялся. А когда они наталкивались на твердое и спокойное сопротивление, то рисковать жизнью не торопилось.

– Держи оборону, Миша. Надо проверить пути отхода, иначе нам смерть, – воспользовавшись небольшой передышкой, Скобелев решил действовать. – Оставляю тебе Снегирева и йомудов. Держись!

Он уполз с двумя казаками и Гороховым, скрывшись за останцами. То, что мы находились выше неприятеля, давало возможность незаметного маневра. Эх, сюда бы разведкоманду с вахмистром Козловым во главе! Все бы изменилось в одну минуту!

Но это были лишь мечты, и отвлекаться на них не имело смысла. Мы со Снегирем лежали рядом и выжидали. Архип экономил патроны и стрелял лишь при хороших шансах. Я вообще огня не открывал. Мне с моим револьвером на таких дистанциях ловить нечего.

Минут через пять позади раздались выстрелы. Судя по звуку, стреляли винтовки Крнка и Карле. У хивинцев я таких что-то не видел, значит, за дело взялись казаки. Сердце кольнуло беспокойство. Хотя, за Скобелева волноваться не стоило. Он должен удержаться. А если нет, значит, нам ничего не поможет.

– Дело дрянь, – констатировал возвратившийся Михаил. Он вспотел и был обсыпан пылью, что твой суслик. – Мы подстрелили четверых, а может и пятерых, заставив их отступить, но они убили Горохова. Позиция наша не очень надежна. Мы в окружении.

– Вижу, жаль твоего Сидора… – я передал Снегиреву очередной патрон. Времени, чтобы оплакивать товарищей, не было. – Мне наши йомуды совсем не нравятся. Глянь на них, они уже думают, как вовремя переметнуться на другую сторону. Думаешь, они захотят сложить головы за русских?

– Ясно дело, не захотят, – как и я, Скобелев говорил тихо.

– Что предлагаешь?

– Ты, я и Головкин прыгаем в седла и летим на неприятеля. Прикажем туркменам сделать залп – на большего их все равно не хватит. Архип и Дементий нас прикроют.

– Нет, не доскачем, – я качнул головой. – Лошади ноги переломают!

– Тысяча чертей! Ты прав, про камни я позабыл. Значит, так побежим.

– Рискованно, Миша. Нас четверо, в рукопашной не одолеют.

– Твои предложения? – последовал практический вопрос.

– Хоть это и плохо, но нам придется ждать темноты. Пусть они сами лезут под наши стволы.

– Сомнут.

– Возможно, но ничего иного предложить не могу. Но мы подготовимся. Гляди, степняки, вероятно, постараются отвлечь нас с тыла, в то время как основная масса побежит прямо. Вон там и там, – я осторожно показал на два вероятных направления. – Понятное дело, кто-то рванет и по камням, и по скалам, но большая часть врагов побежит именно там, стремясь быстрее до нас добраться. И мы наставим ловушек.

– Ловушек? – удивился Скобелев.

– Натянем веревки между камней, заточим походные ложки и воткнем в землю вместе с ножами и всем прочим, чем можно пораниться. Да и пару небольших ям можно успеть незаметно выкопать. Авось, кто-то и ногу сломает, особенно по темноте.

– Годится, – спустя некоторое время, во время которого мучительно рассуждал, откликнулся Скобелев. А что нам еще оставалось делать? Мое предложение явно не выглядело гениальной затеей, но лучше так, чем вообще ничего не делать.

Поддерживая честь мундира и не давая нижним чинам повода для уныния, мы со Скобелевым всячески сохраняли невозмутимость, всем видом показывая, что попадали и не в такие переделки.

Неприятель оказался настолько любезным, что предоставил нам возможность подготовиться. Джочи-бек не давал скучать и время от времени выкрикивал, что собирается с нами сделать и что бы сделал с нашими матерями и сестрами, если бы мог до них добраться. С фантазией у него оказалось все в порядке. Он оказался творческим, с огоньком, человеком! Но, как и мы, решил не рисковать и дождаться темноты. Степному беку наверняка казалось, что он полностью контролирует ситуацию, и его победа дело времени.

Нашу суету хивинцы заметили, но не разобрались, чем именно мы занимаемся и не придали ей особого значения.

Четыре часа пролетели моментально. Мы подготовились, сделав все возможное. Нас ограничивали ресурсы и то, что приходилось проявлять осторожность.

Потому и ямы вышли небольшими, вырытые так, чтобы нога могла попасть и сломаться под весом тела. Натянутые веревки убить никого не могли, но они давали шанс, что враги не налетят все сразу. Если кто-то споткнется – уже прекрасно. В землю мы воткнули все, что могло поранить, включая острые камни и различную мелочевку.

Скорее всего, со стороны наши приготовления выглядели полной глупостью, но ничего более эффективного предложить неприятелю мы не могли. Тем более, главное на войне не давать скучать подчиненным. Надо загружать их работой, хоть и совсем ненужной, чтобы им в голову не лезли глупые мысли.

– Что ж, Миша, если этот бой окажется последним, не поминай лихом. Жаль, что не успели познакомиться с тобой поближе, – сказал я. Сумерки наползали быстро. Солнце уже закатилось, и от останцов протянулись длинные тени. Если мы не отобьемся, жить нам оставалось немного. Радовало лишь то, что Снегирь подстрелил еще троих степняков – они надеялись подползти к нам незаметно и дорого поплатились за свою самонадеянность. Хотя, у нас погиб еще один туркмен, и такой размен явно был не в нашу пользу.

– Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – Скобелев пожал мне руку. – Но я умирать не собираюсь.

– Как и я.

– Значит, прорвемся, – просто сказал он.

Минут сорок ничего не происходило. Становилось все темнее, потрескивали остывающие камни, да вдали завыл шакал. Повеяло прохладой. На востоке начали загораться звезды.

Я как раз пригубил воду из фляжки, когда степняки вскочили на ноги, выстрели даже не в нас, а в нашу сторону, и побежали вперед. Раздался крик Джочи-бека. Но он оказался умен и поднялся лишь после очередного выстрела Архипа, да и то, держался за спинами своих джигитов.

Кричащая и изрыгающая проклятья на головы неверным толпа рванулась в нашу сторону. Хорошо, что мы успели их основательно проредить! Мне не так часто доводилось сражаться на земле. Как и всякий гусар, на коне я себя ощущаю куда уверенней, но деваться было некуда. Сегодня судьба сдала именно такие карты, и на пересдачу рассчитывать не приходилось.

Казаки успели выстрелить по разу, а Архип – два. Три хивинца упали. Наши проводники вскочили и бросились куда-то в сторону, надеясь, что сумеют убежать. На что они рассчитывали, не понятно. Вряд ли Джочи-бек захочет их пощадить, если победит. Да и мы со Скобелевым прощать предательства не собирались.

– Э-э! – удивленно заорал один из джигитов, зацепившись о веревку и со всего маху прикладываясь мордой о землю. Упал и еще кто-то, двое или трое. Мало, очень мало, но лучше так, чем вообще ничего.

Мы со Скобелевым заранее распределили вектора стрельбы, друг другу не мешали и как только враги приблизились, принялись палить из револьверов. Жаль только, что они вмешали по шесть патронов, а время на перезарядку нам никто давать не собирался.

Было темно и бегущие враги казались смазанными тенями. Попасть в них оказалось не самой легкой задачей, но минимум четверых я все же уложил в земельку. Как обстояли дела у Скобелева, не видел, не имея возможности отвлекаться, но надо полагать, он стрелял не хуже.

– Бессмертные гусары! – я загнал последнюю пулю в раскрытый рот ближайшего степняка, кинул бесполезный уже револьвер в лицо второму и выхватил саблю. Эх, сколько часов мы потратили на отработку различных фехтовальных приемов в Старой Школе и позже, уже в полку. Сомневаюсь, что у неприятеля есть достойные бойцы. Там лишь бек может что-то противопоставить.

– За Императора! – раздался крик Скобелева, который так же взялся за клинок.

Первого нападающего я срубил в два движения – отступил вправо, пропуская его выпад и легко, кончиком лезвия, ударил по шее. Удар получился что надо, перерубив артерию и разбрызгивая кровь. Несколько капель попали мне на лицо. Степняк пробежал мимо, еще не понимая, что уже мертв и лишь затем с каким-то удивленным возгласом завалился на камни.

Второй почти достал меня, но я отпрыгнул назад и ударил снизу, прорубая ему подбородок. Краем глаза я видел, как Архип воткнул пику в живот одного из степняков, выдернул ее и поразил еще одного.

Скобелев же показывал настоящие чудеса в обращении с холодным оружием. Он оказался хорош! Очень хорош! Пожалуй, даже лучше меня.

Вокруг кричали, падали и поднимались степняки. Гремели выстрелы из фитильных ружей, хотя по кому они могли попасть в такой кутерьме, я решительно не понимал. Казаки орали и ловко отмахивались шашками. Скобелев поразил одного хивинца, второго, принял выпад третьего и, закрутившись с ним в череде быстрых обменов ударами, начал смещаться в сторону.

– А-а, пес! – я глазам не поверил, когда на меня выскочил не кто иной, как Джочи-бек. Быстрый, подвижный, он напоминал гюрзу, только вместо ядовитых клыков вооружился саблей. Несмотря на темноту, я его узнал и отбив первый выпад, перешел в атаку, пытаясь поразить врага кистевым ударом.

Джочи-бек ударил по диагонали, справа налево. Я избежал выпада, но тут сбоку на меня налетел еще один степняк. Пришлось разрывать дистанцию и отвлечься. Отпрыгнув назад и используя его тело в качестве прикрытия, я поразил степняка «польской четверкой», которую блестяще описал Старжевский в своем «Трактате о фехтовании».

Неприятель ткнулся лбом в землю, а я в самый последний момент успел отвезти стремительный удар бека. Он почти достал меня, вспоров мундир на левой руке. Рана как будто не казалась серьезной, но кровь закапала почти сразу.

– Сдавайся, урус, – выдохнул Джочи-бек, начав обходить меня по кругу. Движение выглядели плавными, и вместе с тем быстрыми. Мне показалось, что в его голосе слышится тревога. Скобелев сражался где-то сбоку, Архип катался по земле, сцепившись с кем-то, но степняков было на удивление мало. Рядом с беком никого не было, но за его спиной два хивинца теснили последнего из оставшихся в живых казака.

Вместо ответа я рванулся вперед. Наши клинки высекли искры и принялись сталкиваться раз за разом, рождая чистый металлический звон. Одним из выпадов я достал-таки бека в ногу и тот зашипел, как рассерженный кот, выпуская воздух сквозь плотно сжатые зубы.

– Я одинаково хорошо владею двумя руками, – успел сообщить он, перекидывая саблю в левую ладонь. Следующим ударом он достал меня. Попытавшись разорвать дистанцию, я почти успел. Почти. Отточенное до бритвенной остроты лезвие чиркнуло меня по лицу. Касание поначалу показалось легким, почти незаметным, но левый глаз практически сразу залило кровью. Я невольно сбился с шага, дернулся и едва не упав, опустился на колено, беспорядочно отмахиваясь клинком. Кровь заливала лицо, и видел я плохо.

– Славная вышла битва, – Джочи-бек шагнул вперед, понимая оружие для последнего, добивающего удара. В голосе хивинца слышался триумф.

Я попытался отмахнуться, но бек легко отбил мой неуклюжий выпад и следующим ударом выбил саблю из рук. Она отлетела в сторону, зазвенев по камням. Обидно-то как! Я поднял голову, не собираясь отводить взгляда, и зачерпнул в ладонь песок, надеясь успеть бросить его хивинцу в лицо.

– Я здесь, Миша! – откуда-то сбоку появился Скобелев и с ходу обрушился на бека. Он действовал уверенно, напористо и почти сразу стало ясно, что хивинцу победы не видать. Он смог парировать первые удары, но натиск оказался таким сильным, что ему пришлось отступить. С огромным трудом хивинец отражал выпады, не давая стремительной стали прикоснуться к собственному телу. Джочи-бек начал пятиться, проклинал нас на каждом выдохе. Судя по голосу, хивинец был взбешён. Взбешён потерянными людьми, упущенной победой и тем, что ему не дали добить меня.

Я попробовал подняться на ноги, но силы меня подвели. Ничего другого не оставалось, и я пополз по земле, пытаясь нащупать в темноте выбитую саблю. Кровь заливало лицо и капала на землю. Я размазал ее, пытаясь протереть глаза и торопясь отыскать клинок. Еще можно было принести пользу. Но оружие мне не понадобилось, по крайней мере, на сей раз. Бой закончился, Джочи-бек и все, кто с ним остался, отступили.

Утро застало нас на месте схватки. Из всего нашего отряда в живых осталось трое. Я, Скобелев и Снегирь, который едва держался на ногах от многочисленных, хоть и не особо опасных ран. Крови он потерял не много, но зато хрипел – пытавшийся удушить его туркмен едва не сломал денщику кадык.

Скобелев выглядел неплохо. По крайней мере, лучше меня. Не знаю, со сколькими он успел разделаться, но за победу благодарить следовало именно его.

Казаки и Горохов погибли. Их тела Скобелев стащил и положил рядком. Наши проводники-туркмены ночного боя так же не пережили, и будущий Белый генерал уложил их чуть в стороне. Тех и других, с помощью Архипа, он прикрыл камнями, оберегая от хищников. Мертвых степняков насчитывалось много, свыше трех десятков. Заниматься ими Скобелев не стал, только самое лучшее оружие подобрал.

Пересчитать хивинцев я не мог. Голова кружилась, мысли путались, я чувствовал то озноб, то жар. Плохо мне было, очень плохо. Лицо, как сказал Скобелев, опухло и раздулось, но глаз, кажется, остался цел. Он сделал мне перевязку, и теперь вся левую часть лица – лоб, глаз и щеку – закрывала повязка. Перевязал он мне и руку, но там рана выглядела куда незначительней.

– Клинок скользнул по брови и зацепил скулу, – так сообщил мне Михаил. – Рана не серьезная, но при такой жаре тебе придется нелегко.

– Дай воды, – я протянул здоровую руку, и товарищ вложил в нее фляжку. Голова кружилась, и я ясно понимал, что с каждым часом буду чувствовать себя только хуже. Скобелев перевязал нас с Архипом и сделал, что мог, но мне требовалось серьезное лечение и покой. А здесь ни на то, ни на другое рассчитывать не приходилось. – Что с беком? – напившись и отдышавшись, спросил я. У меня даже сил не осталась удержать флягу и она, выскользнув из пальцев, стукнулась о камни.

– Убежал. Ты достал его, но уж больно прытким тот оказался. Он и еще один джигит. Всего двое выжило из их отряда.

– Ты не смог его добить? – немного передохнув, спросил я. Вспомнив о золотом брегете, похлопал себя по внутреннему карману. Хорошо, часы оказались на месте. А вот золотой портсигар пропал.

– Нет.

– Жаль, что он ушел.

– Ничего не поделаешь. Поблагодари лучше Создателя, что сам остался жив! Но зато портсигар твой я нашел. Похоже, он вылетел из кармана во время боя. Держи! – Скобелев вложил мне в руку дорогую вещицу. – Не расскажешь, откуда он у тебя?

– Подарок цесаревича Николая, – облегченно выдохнув, я спрятал портсигар во внутреннем кармане.

– Ничего себе! – Скобелев присвистнул. – Теперь понятно, почему ты с ним так возишься. Было бы обидно потерять столь ценный подарок.

– Чертовски обидно.

– Да, – Скобелев помолчал. – Миша, нам надо уходить. Если бек приведет подмогу, а он именно так и поступит, нам не поздоровится. Понимаешь?

– Понимаю, – я нащупал фляжку и сделал еще один глоток.

– Твоя Жужа погибла.

– Что-то мне подсказывает, что в пехоту мне переходить рано. Лошадей вокруг полно.

– Твоя правда, – Скобелев улыбнулся. – Сможешь забраться в седло? Лошадей у нас теперь действительно много, воды я набрал, припасов на роту хватит. Нам бы от Сарыкамыша лишь подальше убраться. Выдержишь?

– Постараюсь, – я перевел дыхание. – Ничего другого не остается.

– Обопритесь на меня, вашблагородие, – верный Архип подставил плечо. Благодаря ему я с трудом забрался в седло и схватился за передний рожок, борясь с головокружением.

Тронулись. Солнце палило немилосердно. Первые часы я еще держался неплохо, но через некоторое время перестал воспринимать окружающий мир. Помню только что ехал, практически уткнувшись головой в конскую шею. От тряски и жары раны разболелась немилосердно, я то проваливался в забытье, то вздрагивал и на короткое время приходил в себя. Поступь лошади, палящее солнце и непрекращающееся движение заставляли меня чувствовать себя так паршиво, как никогда прежде.

Первая ночевка. Костер. Многочисленные лошади, которых Скобелев согнал в небольшой табун. Есть совершенно не хочется, несмотря на требования Михаила пересилить себя и перекусить. Короткий сон-забытье. Подъем и вновь дорога.

Поднимающееся солнце. Сверкающий песок. Все переплелось в какой-то бредовый клубок. Из него «выскакивают» знакомые и близкие лица. Цесаревич, Звегинцев, Скалон, Некрасов, Скобелев, мама, отец, брат и Полинка. Вроде бы, Архип что-то говорил и поливал мне голову водой. Явь и бред смешались, мне казалось, что в мозгу лопаются какие-то мыльные пузыри. Похоже, меня привязали к седлу, чтобы не упал, но о таких мелочах я думать не мог. Неожиданно появилось лицо Кати Крицкой. Девушка едва заметно улыбалась и что-то шептала. Я ухватился за ее образ, пытаясь удержаться и вновь не потерять сознание.

Кажется, очередной привал сделали в полдень. Меня уложили на землю и дали возможность немного передохнуть, выпить воды и съесть горсть изюма. Есть мне совершенно не хотелось, но я себя пересилил.

Скобелев перекинул седла на других лошадей и спустя час мы отправились дальше.

– Отличное вышло дело, – время от времени Скобелев со мной разговаривал, но наши беседы, если они и имели место, я практически не помню. Все стерла красно-оранжевое зарево бреда. – Мы победили и задание выполнили. Ты главное держись, Миша.

Я держался. А что еще оставалось делать?

Так прошло несколько дней, не помню, сколько точно. Очнувшись в очередной раз, я обнаружил себя лежащим на земле, укутанным несколькими одеялами. Недалеко горел костерок, распространяя запах сгоревшего саксаула. Архип что-то напевал, мешая ложкой в подвешенном на огне котелке. Скобелев находился рядом, внимательно изучая карту и делая в ней какие-то пометки.

Утро только начиналось. Солнце медленно поднималось из-за горизонта, грозя превратить пустыню в очередную раскаленную сковородку. Я почувствовал себя лучше. Славу Богу, кризис миновал.

– Как говорит мой друг поручик Ржевский, дайте зеркало, хочу посмотреть, как прошла вчерашняя ночь, – я старался говорить громко, но в результате раздался какой-то жалкий шепот.

– Миша, живой! – Скобелев неожиданно нагнулся и с радостью схватил меня за руку. – Очнулся! Мы уже здесь сутки стоим, я уже и не думал, что ты оклемаешься. А ты уже шутишь!

– Сутки? – вот этого я совершенно не помнил. – Далеко мы от Сарыкамыша?

– Далеко. Двести верст с Божьей помощью умудрились пройти. Так далеко за нами погоня не сунется. Я решил сделать привал.

– Правильно, – говорить не хотелось. Я вновь выпил воду и снова задремал. Проснувшись после обеда, поел приготовленный Архипом суп и почувствовал, как силы начали постепенно возвращаться.

Скобелев угостил меня папироской и жизнь стала окончательно налаживаться. Я потрогал лицо. Опухоль все еще не спала, тем более, ее прикрывали многочисленные бинты.

– В порядке твой глаз, не беспокойся, я его внимательно осмотрел, – успокоил меня товарищ. Нет, уже не просто товарищ, а друг. Настоящий, проверенный. – Да и рана не такая страшная, как показалось на первый раз. Я тебе слово даю, когда опухоль спадет и все заживет, у тебя лишь узкий шрам останется. А шрамы гусар украшают.

– Болтун! – буркнул я. За свою внешность я не особо переживал, мне лишь калекой становиться совершенно не хотелось. А шрамы... Да на них вообще плевать. Но лицо, как говорится, на самом виду. Как Катя меня воспримет в новом виде? Вот этот вопрос меня и волновал главным образом.

Оставшийся путь проходил легче, сознание я потерял всего один раз. Хорошо помню кишлак Янгаджи, тень в скалах у Мулла-Кари. Силы медленно возвращались и если бы не солнечный удар – вот досада – я бы пришел в себя быстрее. Солнечный удар оказался совсем не к месту. Он и для здорового человека крайне неприятная вещь, а что говорить про меня в таком состоянии?

Последний день вновь вышел крайне неприятным и тяжелым. Но мы все же добрались. И когда я увидел впереди стены Красноводска, услышал русские голоса и шум, то понял, что все у меня будет хорошо.

Сажень* – 2 метра 13 сантиметров. Делилась на три аршина по 16 вершков в каждом.

Бача-бази* – мальчики, предназначенные для сексуальных утех. В Средней Азии подобна порочная практика была особенно распространена в крупных городах, таких как Бухара, Самарканд, Коканд, Хива.

Глава 4

Глава 4

В лазарете Красноводска я пробыл больше недели. И хотя раны благополучно затянулись, а дело шло на поправку, последствия солнечного удара и общая слабость заставили меня задержаться на больничной койке.

Как я потом узнал, Скобелев доложил полковнику Столетову о нашем рейде и всячески расхваливал мою смелость и сообразительность. Михаил навещал меня ежедневно, принося различные гостинцы – папиросы, дыни, вино и даже один раз умудрился незаметно засунуть под одеяло вяленого жереха. Не знаю, на что он рассчитывал, так как доктор запах почувствовал и пожурил меня за «легкомысленное отношение к собственному выздоровлению». Но я все равно был благодарен Скобелеву. Мы с ним стали друзьями. Миша оказался надежным товарищем.

Один раз в лазарет зашли полковник Столетов и его заместитель Буков. Они некоторое время расспрашивали меня о здоровье, похвалили за проявленное мужество и удалились, пожелав скорейшего выздоровления.

А так было скучно. Еще заглядывал Архип, но с ним, в силу разницы в положении, по душам разговаривать не получалось. Снегирь любил меня, уважал, оберегал и заботился, я отвечал ему тем же, но все же пропасть между нами в сословном обществе выглядела непреодолимой.

Правда, помимо доктора, за мной ухаживали две сестры милосердия. Первая, строгая Ольга Нилова, особой симпатии не вызывала. Худоба, нескладная фигура, отсутствие груди и бедер не позволяли причислить ее к красавицам. Ей уже исполнилось двадцать семь, что по местным меркам относило ее к категории старых дев. Замуж Ольгу никто не брал и оттого характер у девушки испортился. Она ходила, поджав губы и сдерживая раздражение.

А вот вторая, миленькая восемнадцатилетняя Тонечка Осипова девушкой оказалась замечательной, скромной и заботливой, но только я такой типаж знал. Серьезные и верные, подобные дамы влюблялись раз и навсегда. Дай им лишь повод, небольшой намек, и она положат свою жизнь к твоим ногам и будут верны до гроба. А мне подобное совершенно не нужно. Я Катю люблю, а Тоне портить жизнь совершенно не хотелось. Так что приходилось выдерживать дружески-нейтральную линию и позабыть об «амурах».

Когда в первый раз сняли повязку, я получил зеркало и смог вдоволь насмотреться на собственную физиономию. Опасения, что все окажется плохо, не подтвердились. Узкая тонкая полоска шрама начиналась над левой бровью, разрезала ее пополам и продолжалась до середины щеки. Сейчас воспаление и краснота прошли не до конца, но когда все окончательно заживет, будет вполне неплохо. А для гусара Смерти, так и вовсе – прекрасно. Главное, чтобы Катюше мой шрам не испортил настроение.

– Любуешься собой? – весело поинтересовался заглянувший в палату Скобелев при виде зеркала.

– Ага.

– А что любоваться? Ты же не институтка и не конь на продажу, – он оглянулся и, убедившись, что посторонних в палате нет, протянул мне очередную пачку папирос первого сорта, производства фабрики братьев Крафт. Здесь, в глубинке, они считались большой редкостью и признаком хорошего тона. – У меня добрые новости, Миша. Бумаги и данные по нашей экспедиции переслали в Петербург, в военное ведомство. Полковник Столетов отправил на нас с тобой рапорт в Ташкент. Скоро получим по ордену, если генерал-губернатор утвердит бумаги.

– Утвердит, – я нисколько не сомневался, что Кауфман именно так и поступит. Человек он не жадный. Интересно, чем наградят на сей раз? Анной или Станиславом?

Скобелев задержался на час. Мы с ним разговаривали обо всем подряд, я упомянул Катю, брата и Полину. Сестренка моя росла натурой серьезной, начитанной и смышленой. Я не знал, какая будущность ее ожидает, но естественно, хотел девушке счастливой и долгой жизни.

Когда меня выписали, то Скобелев пригласил жить к себе на квартиру, где любезно предложил часть комнаты. Хотя, маленький и душный одноэтажный домик под жестяной крышей плохо подходил под понятие полноценной квартиры. Мы с Михаилом занимали одну комнату, ночуя на узеньких кроватях, стоящих у противоположных стен. Здесь имелся рассохшийся шкаф, два стула, стол и комод. Вот и все убранство, не считая занавесок и свеч. Во второй комнате поселились наши денщики, мой бравый Архип и молоденький вологодский паренек, которого Скобелев взял на место убитого Горохова. Снегирев вполне освоился, стал заведовать провиантом и потчевал нас вкусными блюдами собственного приготовления.

Первое время после выписки меня не трогали, давая возможность прийти в себя, но затем началась обыденная служба. Красноводск оказался маленьким ничем не примечательным фортом, и потому жизнь здесь протекала скучно и невыносимо однообразно.

Скобелев, как командир местной кавалерии, два раза в неделю выводил казаков в поле на тактические маневры. Окрепнув, я стал постоянным его спутником. Мы отрабатывали с казаками сабельные приемы, на скаку рубили лозу, орудовали пиками и разучивали различные команды. Лишних боеприпасов в Красноводске не имелось, и потому огневая подготовка велась только теоретическая.

Досуг наш разнообразием не отличался. По вечерам здесь можно было лишь пить водку, гонять чаи, читать книги или играть в шахматы. Именно последним мы с Мишей и занимались.

Театр в Красноводске, судя по всему, построят еще не скоро, публичного дома не было, да и приличные барышни сюда пока не добрались. Но я все же нашел себе интересное, а главное полезное занятие.

Дело в том, что кто-кто, а купцы в Красноводск заглядывали. Здесь можно было встретить интересных людей, включая персов и афганцев. И насчитывалось их не так уж и мало, так как город находился на одном из караванных путей, соединяющих Оренбург, иранский Тегеран и афганский Герат, а так же Хиву, Бухару и все прочие Среднеазиатские города.

Именно с ними я решил «поработать» и несколько дней присматривался, выбирая с кого начать.

Русские купцы меня в настоящий момент не интересовали – их в Хиву банально не пускали. Имеющихся в наличии татар, киргизов и узбеков оставил на крайний случай. Пузатого коротконогого бухарца беспокоить не стал. Важного и тучного иранца с натертой маслом бородой отверг сразу. Один из туркменов, молодой и энергичный, поначалу показался перспективным, но поговорив с ним, стразу почувствовал, что тот слишком уж хитрый. Может и согласиться на предложение, но велик шанс, что предаст. А вот единственный на базаре афганец по первоначальным оценкам соответствовал всем требованиям.

Сам базар выглядел просто, если не сказать убого. Под громким словом подразумевались ряды низеньких, сбитых на скорую руку лавок. Спереди находился прилавок, а в задней части складывали товар. В тени лежали собаки, у коновязей стояли маленькие туркменские лошадки, а рядом с ними привязывали ишаков и верблюдов.

Изображая скучающего офицера, который не знает, как убить время, я прошелся по утрамбованной до состояния камня земле и остановился у одной из лавок. Там продавали седла. Выбор оказался внушительным. Дешевые и совсем простые изделия лежали в первых рядах, а за ними виднелись более дорогие, включая экземпляры, обшитые бархатом и жемчугом. Седла имели разную форму и предназначались не только для коней, но и для верблюдов.

В глубине лавки, в приятном сумраке на коврике сидел и сам хозяин. Рядом с ним стояли маленький чайник, пиала и кальян. Он периодически прикладывался к нему, булькал водой и выпускал облака ароматного дыма. Судя по сладковатым ноткам, табак смешали с гашишем.

– Уважаемый, сколько стоит вон то седло? – я показал на одно из изделий, привлекшее внимание. Прямо сейчас покупать я ничего не собирался, но разговор о товарах выглядел перспективной темой для начала разговора.

– Пятьдэсят рублэй, саиб, – поднимаясь и подходя, ответил он. Купец оказался высок, хорошо сложен, с темными вьющимися волосами и аккуратной черной бородкой. Его лицо было овальным, с правильными тонкими чертами, как у европейцев и светлой, хоть и загорелой, кожей. Самыми заметными в нем оказались глаза – голубые и очень внимательные. Одевался он в просторные штаны, рубаху, безрукавку и кожаные сандалии. Голову украшала чалма.

Я заметил, как внимательно он осмотрел мою форму и задержал взгляд на лице. Шрамы украшают мужчину. Настоящие воины понимают в них толк, даже если судьба поставила их в битве по разным сторонам. А купец напоминал именно воина, а не торговца.

Разговаривали мы на русском. Афганец производил хорошее впечатление. Да и обращение «саиб», которое обычно использовали младшие по отношению к старшим или более высокому по статусу человеку, вызвало невольную симпатию. Хотя особенно обольщаться не стоит. Купец, чтобы продать свой товар, и не так может тебя назвать.

– Дорого, однако, – на всякий случай заметил я, осматривая седло. В Азии принято торговаться. Тех, кто торговаться не умеет, здесь не уважают. Я торговаться не умел, да и не пристало офицеру заниматься подобным, но все же мне было интересно понаблюдать за реакцией купца.

В Москве и Петербурге простые седла стоили около 20 рублей, а кавалерийские – 40. Различные украшения и сама кожа, например итальянская из Толедо или Милана, добавляли изделию в цене, иногда весьма существенно.

– Зачэм так гавариш? Совсэм нэдорого. Даром считай, – он поднял руки, призывая Аллаха в свидетели. – Сорок восэмь рублэй. Послэднее слово!

Было забавно слушать его акцент. Он коверкал слова, и заменял букву «е» на «э». Но я его не критиковал. Выучить чужой язык, тем более такой сложный, как наш родной русский, дело совсем не легкое. Так что он молодец.

– Фарси понимаешь, саиб? – я вернул любезность, обратившись к нему схожим образом.

– Конечно, – он улыбнулся, а я поблагодарил своего старого друга Пашино за то, что освоил этот красивый и настолько универсальный в Азии язык. На нем здесь практически все общались.

Незаметно разговорились. Купца звали Ариан Ахад Хан. Он родился и жил в Афганистане, являясь представителем одного из пуштунских племен.

В тот день я ничего не купил, но пуштун как будто не обиделся. На следующий день я снова выбрался на базар, чтобы размять ноги и опять остановился у лавки Ариана. За ночь у меня наметился неплохой план. Теперь стоило проверить, можно ли воплотить его в жизнь.

Для начала я купил приглянувшееся седло. Мне оно ни к чему, но зато станет вполне достойным подарком Скобелеву. После покупки купец пригласил меня вглубь лавки и угостил хорошим зеленым чаем. Он назывался «кяхтинским» в честь небольшого городка Кяхта на русско-монгольской границе. Через город шел постоянный поток товаров из Китая, в том числе и чай, лучшие сорта которого считались эталоном вкуса и качества.

Цесаревич Николай Романов как-то упоминал, что расположенная на Великом шелковом пути Кяхта пропускает через себя одного лишь чая на 7 миллионов американских долларов в год. И все, кто причастен к данной торговле, наживают огромные состояния. В России ходили легенды о кяхтинских купцах – об их сумасбродных выходках, фантастических ставках в карты, на бильярде и прочих безумствах, включая строительство дворцов и расточительное содержание девок легкого поведния.

– Гашиш куришь, саиб? – поинтересовался купец, показывая на кальян.

– Нет, – я покачал головой. – Лучше расскажи, где ты успел побывать, Ариан Хан. Мне нравятся рассказы о дальних странах.

– О, как и мне, – он неторопливо огладил бородку. – Я много где был. Индия, Персия, Арабия, Бухара, Хива. Надеюсь и в Китае, стране шелка и фарфора, побывать.

– Хорошая мысль, пусть Всевышний тебе поможет, – одобрил я, делая глоток душистого чая. – А сюда каким ветром тебя забросило?

– Поистине, мир велик! Много стран, много народов. Интересно на все посмотреть. Тем более, чем дальше заедешь, тем больше прибыль, – он открыто улыбнулся. – Я хочу Баку увидеть, саиб. И Оренбург. Что скажешь, был ты там?

– Да. Хорошие города, но если действительно хочешь познать мир, то тебе надо в Москву или Петербург. Вот где красота! И торговля там серьезная, к слову.

– Я слышал эти названия, – он уважительно поцокал языком. – Кто не слышал о столице твоей страны, где живет Белый Царь? Все слышали!

На третий день мы коснулись более содержательных тем. Я осторожно поинтересовался, как он относится к англичанам. Англичан Хан особенно не жаловал.

– Высокомерные, жадные люди, хоть и смелые. Умные и хитрые. Хотят нас захватить. Топчут нашу землю, нос суют, куда не надо, пытаются всем командовать, – так он сказал. – Но что их поминать? Михаил-бек, расскажи мне лучше о Кара Улюм. Расскажи о ваших обычаях. Правда ли то, что вы лучшие воины Белого Царя? Говорят, вы непобедимы и над головами вашими простерлось благословенная длань вашего Бога.

– Конечно, расскажу, – я улыбнулся. Да, Бессмертные гусары, которых здесь прозвали Кара Улюм, что значит Черная Смерть, заслужили себе репутацию элитного и безжалостного подразделения. Нас уважали и побаивались, а слухи о Черных гусарах разошлись по всей Средней Азии. Лучшие воины Белого Царя – вот значит как!

Общение наше продолжалось около получаса. При расставании Ариан Хан пригласил меня в гости. Он снимал небольшой дом на краю Красноводска. С ним проживали два его помощника-приказчика, там же хранились товары, верблюды и кони купца. Да и капитал свой он наверняка хранил именно там.

В гости я отправился вечером, когда изнуряющий зной начал спадать.

– Mailma de Khudai milgareh deh!– афганец встретил меня выражением на пушту, которое обозначало, что гость – это божий друг. Вообще, как мне показалось, афганцы и в частности пуштуны, народом были гостеприимным и веселым. А Хан, кроме того, обожал Омара Хаяма и его Рубаи, был начитан, умен и знал несколько языков.

Рубаи я знал еще по прошлой жизни, так что нам нашлось, о чем поговорить. Обсуждая восточную поэзию, мы и о еде не забывали. Сидя на коврах, ели прямо руками – жареного на травах барашка, кукурузные лепешки, рис и сладкий творог. Все это было обильно посыпано пряностями – гвоздикой, зирой, куркумой и шафраном. Выпили по чаше легкого игристого вина. Как оказалось, пуштун не мог называть себя праведным мусульманином, раз позволял алкоголь.

Разговор тёк легко. Оба мы понимали, что каждому что-то требуется от собеседника. В тот вечер я не стал поднимать серьезные темы, достаточно и того, что мы с пуштуном сошлись еще ближе.

– Миша, думаю завтра пригласить купца в гости, – сообщил я Скобелеву за завтраком. – Желательно, чтобы нам никто не мешал.

– Будешь привлекать его на службу? – Скобелев и сам являлся разведчиком Генштаба, так что подобные нюансы понимал прекрасно.

– Да. Он кажется перспективным человеком. Много где бывает, часто возвращается домой, в Афганистан. Через него можно и планы англичан прояснить.

– Понимаю. Что ж, ты все правильно делаешь. Желаю успеха.

Придя в гости, Ариан Хан торжественно вручил мне небольшой кальян, а я отдарился серебряным портсигаром. Оба подарками остались довольны, да и стоили они примерно одинаково.

Ужинали пловом, приготовленным Архипом. Купец его похвалил, но надо полагать, лишь из вежливости. В Средней Азии так умели готовить подобное блюдо, что пальчики оближешь. Снегирю в этом деле еще учиться и учиться.

– Род мой идет от эфталитов, которых так же называют белыми гуннами, – с немалым достоинством сообщил купец, неторопливо вкушая плов. – Но сейчас мы считаем себя пуштунами. А твой род каков?

– Соколовы известны уже четыре века. Предки мои служили воеводами в Курске и других крепостях. У нас и герб собственный есть – сокол, звезды и шлем с крыльями, – не особо хвастаясь, я говорил лишь правду. Здесь, в Средней Азии, несмотря на повсеместную нищету, безграмотность и чуть ли не первобытную дикость, прекрасно знали, что такое благородство и честь. Сам-то я считал, что личные качества человека куда важнее его родословной. В истории полно случаев, когда невероятно знатные аристократы оказываются настолько гнилыми личностями, что давали фору любому душегубу с большой дороги. С другой стороны, прямых и верных слову людей везде ценили и ценят. Что в России, что в Англии, что где-нибудь в джунглях Амазонки или прериях Дикого Запада.

– Хорошо, хорошо, – одобрил купец.

Пуштуны являлись иранским народом. Их вполне законно можно называть ариями. Если так подумать, то несколько тысяч лет назад у славян и иранцев обязательно имелся общий предок.

– Что ты за человек, Ариан Хан? – напрямую спросил я. – Есть ли в тебе добродетели?

– Во мне много недостатков, но я следую благословенному пути кодекса Пуштунвалай, – скромно констатировал гость.

– И что же это за кодекс?

– Кодекс чести. Вера в Аллаха, правдивость, преданность истине, бесстрашие, отвага, гостеприимство, знания и любовь не пустой звук для тех, кто идет этим путем.

– И ты преуспел во всех этих славных деяниях?

– Куда мне, пьющему вино и курящему гашиш, грешнику, – он рассмеялся. – Я лишь стараюсь таким быть.

Я предложил необычное для гостя блюдо. Вернее, закуску – бутерброды с белым хлебом, маслом и копченой осетриной. Не знаю, как другим, но мне они под горячий сладкий чай очень нравятся.

– Рыбу пуштуны не едят, мы не морской народ, – сообщил гость.

– Но запрета на нее нет?

– Нет, – он откусил бутерброд и задумчиво пожевал, прислушиваясь к ощущениям. Хлебнул из пиалы чая и по его довольному лицу стало ясно, что пища им одобрена.

Закончив с едой, вышли на улицу и присели на скамейку, дымя папиросами. Хан употреблял индийский табак. Он оказался крепким и духовитым.

Солнце склонялось к западу. Издалека, с плаца, доносились строевые команды, гремел барабан.

– Помню, ты говорил, что собираешься в Хиву, Ариан, – заметил я, начиная серьезный разговор.

– Так и есть по милости Аллаха. Там у меня есть деловой товарищ, но дорога в Хиву не самая безопасная. Туркмены любят грабить купцов.

– Вся наша жизнь сплошная опасность, – прощупывая пуштуна, я еще вчера понял, что тот не лишен некой рисковой удали.

– Меняем реки, страны, города. Иные двери, новые года. А никуда нам от себя не деться, а если деться — только в никуда, – он процитировал Хаяма.

– Браво, Ариан.

– Благодарю.

– В Хиве есть много того, что интересует нас, русских. Сила крепостей, их гарнизоны, оружие солдат, дороги и колодцы. Внимательный человек может многое заметить, – начал я, а сердце забилось чуть быстрее. Признаюсь, опыта у меня в подобных делах никакого, я впервые вербовал агента – так это называется на нашем языке.

– Ты предлагаешь мне стать шпионом? – Хан не удивился. Надо полагать, он догадался, что я хочу от него получить.

– Нет, не шпионом. Разведчиком. Ты можешь сказать, что разницы здесь нет, но я возражу – разница огромна! Шпион делает свое дело за деньги, разведчик – за идею. Разведчик – древнее и благородное занятие. Много великих людей прошло по данной стезе, начиная с Египта, Вавилона и Рима. Разведчики имелись и у пророка Мухаммеда. Здесь нет ничего предосудительного. А учитывая риск, то в честь смельчаков можно слагать стихи, – все же, отсутствие опыта дало о себе знать. Я сбился с неторопливого ритма и заговорил быстрее, спеша высказать все аргументы до того момента, как услышу возможное «нет».

– Хивинцы – жестокий народ, но в моем сердце нет к ним ненависти, – наконец сказал Хан, и я понял, что мое предложение ему понравилось. По крайней мере, не вызвало отторжение.

– Хорезм – лишь маленький камушек на большой дороге. С него можно начать. А дальше… То, что делают англичане в Афганистане и Индии весьма интересно Белому Царю. Ты можешь помочь в борьбе с теми, кто хочет забрать себе ваши земли.

– Помочь русским, а потом русские придут в Афганистан?

– Если мы и придем, то жизнь людей станет лучше. Разве ты не слышал, как расцвели Ташкент, Бухара и Самарканд за последние годы?

– Твоя правда, Михаил-бек, расцвели. Вот значит что тебе нужно от меня, – собеседник улыбнулся. – Скажи мне вот что – кто твой начальник? Ярым-паша*?

– Нет, я так высоко не летаю. Как Кара Улюм я подчиняюсь полковнику барону Оффенбергу. Он сейчас в Ташкенте. Там же находится тот, кто командует всей разведкой. Имени его я тебе пока не скажу, мы ни о чем ведь еще не договорились, но он человек справедливый и серьезный. Его донесения уходят в нашу столицу.

– Ясно.

– Так как, Ариан, нравится тебе мое предложение? Я такими вещами не разбрасываюсь, и отношусь к тебе не как к инструменту или возможности, а как к товарищу.

– Почему нет, саиб? Годится! Мне даже приятно будет заняться подобным, – твердо сказал купец, и глаз не отвел. – Я с радостью помогу русским в их битве против англичан.

Я незаметно перевел дух. Все получилось! А я ведь уже почти решился применить свою способность. Хорошо, что не успел. Не надо влезать людям в голову, если можно все сделать по чести.

Еще я думал, что пуштун поднимет вопрос о вознаграждении за свой опасный труд, но тот ничего такого не сказал. Значит, еще одно очко в его копилку.

– И где же мы снова встретимся? – вместо этого поинтересовался он. – Или мне следует написать письмо?

– Нет, писать ничего не надо. Письма могут нести опасность. Через Хиву ты можешь отправиться в Ташкент. Там я тебя встречу. Устраивает тебя такой вариант?

– Устраивает.

– Живи обычной жизнью, торгуй и зарабатывай на хлеб, как делал раньше, мне нет нужды следить за твоими шагами, – заверил я. В то же время мои мысли лихорадочно перескакивали с одного на другое, пытаясь понять, чем можно заинтересовать и по-настоящему привязать к себе такого человека. Деньги? Да, как купцу они ему нужны. Возможно, удастся договорить о покупки седел для нашего полка, а это хорошие суммы, лошадей у нас много. Что еще? Сувениры? Книги? Оружие? А затем я понял, чем можно ему угодить. – Я не знаю, как дальше пойдет твоя и моя жизнь, но вот что скажу – если все сложится хорошо, что скажешь о поездке в Петербург?

В глазах пуштуна промелькнула радость. Он услышал то, что хотел. Я угадал. Понятное дело, если он захочет путешествовать, то может обойтись и без меня. Но все же, когда у тебя есть надежный и проверенный товарищ из той страны, куда ты мечтаешь отправиться, все становится куда проще.

– Твои слова доставили радость моему сердцу, – сказал он.

Скрепляя наш уговор и, как я надеялся, будущую дружбу, мы пожали друг другу руки и выпили вина.

Скобелев с вопросами о купце меня не донимал. Он лишь спросил, как прошел разговор. И услышав мое «хорошо», перевел беседу на другую тему. Я не стал просить его о молчании – он и так ничего лишнего никому не скажет. В разведке болтливость оборачивается тем, что человек, который тебе доверяет, может лишиться головы. И подобная мотивация действует самым лучшим образом.

Первым Красноводск покинул Ариан Хан, отправившись, как и было обговорено, в Хиву. Я провел с ним не один час, разъясняя, что конкретно меня интересует и на что следует обращать особое внимание. При этом я чувствовал воодушевление. Еще бы, наконец-то у меня появился первый агент, Большая Игра продолжается! Я в деле, впереди много интересного, а главное полезного для моей Родины.

Через месяц после того, как мы со Скобелевым вернулись из рейда, Красноводск покинул и я – меня отзывали обратно в Ташкент.

– Приятно было познакомиться с вами, Михаил Сергеевич. Уверен, оставшиеся здесь товарищи будут рады вновь приветствовать вас в своем скромном обществе, – так на прощание сказал полковник Столетов. Он и прочие офицеры устроили в честь моего отъезда небольшую пирушку.

Полковник выглядел озабоченно и нервно, готовясь сдавать дела и отправляться принимать под командование 112-й пехотный Уральский полк. Сюда, на его место, уже вызвали полковника Маркозова.

На причал меня проводил Скобелев. Выглядел он задумчиво, что-то его тяготило.

– Что с тобой, Миша? – поинтересовался я, глядя как Архип по сходням заносит на борт парохода наши вещи.

– Ничего такого, о чем стоит говорить в такой день.

– И все же скажи.

– Будь по-твоему. Я на днях самовольно вскрыл секретный пакет и просмотрел план предстоящей операции против Хивы. Ничего такого, я же не предатель какой, просто хотел лучше разобраться в сложившейся обстановке.

– И что дальше? – на самом деле, то, что сделал друг, можно расценить по-разному. И как что-то серьезное, и как заурядный пустяк. Чего в жизни не бывает? Вот только зачем ему потребовалось вскрывать секретные бумаги? А просто так, характер такой у человека. И ничего не докажешь, главное.

– Думал, все образумится, но сегодня утром меня вызвал полковник Столетов и официально заявил, что мне предоставляется десятимесячный отпуск. Похоже, попал я в опалу, как кур в ощип. И карьере моей конец. Так что жду парохода, через Астрахань поплыву по Волге-матушке, заеду в свое родовое имение Заборово, отдохну там малость, а оттуда в столицу.

– Еще ничего не ясно, не стоит унывать, – я положил руку ему на плечо. Жаль, но я не помнил, были ли подобные детали в известной мне биографии Скобелева. Я просто не интересовался настолько незначительными подробностями. Но неужели они способны повлиять на судьбу будущего Белого генерала? Почему-то я твердо верил, что – нет, не способны. – Мы еще с тобой повоюем!

– Дай Бог, – Скобелев перекрестился, повернувшись к виднеющейся вдали церквушки.

– Миша, плохо, что ты мне об этом так поздно сказал. Я вот о чем подумал… В Петербурге учится моя сестра, Полина, – на самом деле, за время похода, в лазарете, да и потом, неся службу, мы со Скобелевым много рассказывали друг другу о своих семьях и друзьях. И я в красках описывал многочисленные достоинства Полины. Имелась у меня одна мысль, а там как получится. И вот сейчас все очень неплохо складывалось.

– Ты говорил, что она красавица и большая умница.

– Так и есть. Купи и передай ей от меня подарки – шелковую шаль, сушеные фрукты, какую-нибудь восточную безделушку, отрез бархата или атласа. Сам видишь, я не успеваю. Вот, возьми деньги, думаю, ста рублей хватит, – я полез в карман.

– Вздор! И не думай даже! Ты – гусар, думать вам только по службе положено, – он засмеялся и схватил меня за руку. – Я сам все куплю. И денег мне твоих не надо.

– Я запомню. Значит, при следующей встрече приглашаю тебя в ресторан. Спасибо, Миша!

Мы расстались. Моя командировка в Красноводск закончилась. Если так подумать, она принесла много полезного.

Ярым-паша* – уважительное прозвище в Средней Азии генерал-губернатора Кауфмана.

Глава 5

Глава 5

Обратно в Ташкент добирались по уже знакомому маршруту. Пекло немилосердно. Пароход доставил нас до форта Александровский, где два дня мы ждали проводника. Им снова оказался знакомый туркмен Бяшин.

– О, хорошо, я вновь поведу вас к Аралу, – только и сказал он.

Во время перехода через пески никто не пытался нас убить, так что этот отрезок ничем не запомнился.

В Ак-булаке все также командовал хорунжий Выстегин. Его жизнь за минувшее время никак не изменилась, была серой и скудной на новости, так что мне он обрадовался. Дожидаясь очередного парохода, я потчевал его рассказами о жизни в Ташкенте. В такие моменты отчетливо понимаешь, как же мало надо человеку для счастья. Одичавшему в глухой дыре Выстегину Ташкент казался чуть ли не раем на земле, вершиной цивилизации. Он бы, ни на минуту не задумываясь, с превеликим удовольствием перевелся туда служить.

Наконец, пароход прибыл, привезя письма, патроны, трех новых коней и какие-то грузы. Судно оказалось прежним – «Аралом», однако командовал им капитан Ферзин.

– А где же Павел Павлович? – поинтересовался я, когда мы познакомились и отплыли от берега, сопровождаемые унылыми взглядами казаков Выстегина.

– Плохи дела Крузенштерна, – вздохнул Ферзин. – На Сырдарье затонул пароход «Самарканд». Павел хотел ехать домой лечиться, но в последний день все отменил и целых семнадцать суток по пояс в воде он руководил подъёмом парохода, будь тот неладен. В общем, сильно заболел наш Павлуша. Доктор сказал, что здоровье его пошатнулось непоправимо. Он же его на Севере и так до ручки довел.

– И где теперь Крузенштерн?

– Домой отправился, в родное имение. Бледный до синевы, легкие едва дышат, сил нет. Дай Бог, чтобы выжил.

– Дай Бог, – задумчиво повторил я. Да, служба наша бывает к людям безжалостна. Особенно если ты путешествуешь в голод и холод по таким местам, как Карское море.

Изготовленный в Ливерпуле пароход доставил нас в Казалинск и уже оттуда, посуху, как и полагается гусарам, выдвинулись на Ташкент. В город въехали в первых числах августа.

Рапорт мой принимали последовательно генерал Головачев, полковник Оффенберг, а затем и Шауфус. Он, как разведчик, долго задавал различные вопросы, касающиеся нашей специфической службы. Подумав, я не стал ему ничего рассказывать про Ариан Ахад Хана. Еще неизвестно, доберется ли тот до Ташкента и что вообще получится из нашего сотрудничества. А то неудобно может выйти – расскажешь про агента, а тот возьмет и пропадет.

В тот же вечер, после бани и короткого отдыха, меня пригласили в офицерский клуб нашего полка.

– Ну, Мишель, готовься! Сегодня тебе придется пить, аки конь на водопое! – приобняв меня за плечи, радостно сообщил Некрасов.

Как оказалось, повод действительно оказался весьма весомым. Причем двойной. К тому времени Кауфман получил рапорт Столетова о нашей со Скобелевым разведке. Генерал-губернатор отнесся к нему благосклонно. А учитывая схватку, потерю трех казаков, Горохова и проводников-туркменов, да и мою рану до общего счета, нас решили отметить. Скобелева награда найдет дома, а мне же Оффенберг торжественно вручил орден Святой Анны 3-й степени. Да и мое представление на Снегирева не осталось незамеченным. Его наградили 4-м Георгием при всем эскадроне, так что теперь он георгиевский кавалер.

Народу собралось много. Возглавлял общество специально приглашенный генерал Головачев. Незаметный Шауфус стоял у дальней стены, рядом с колонной.

– За «Дело у Сарыкамыша» и блестяще проведенную разведывательную операцию я с гордостью вручаю вам, Михаил Сергеевич, сей славный орден! – хорошо поставленным голосом генерал Головачев поздравил меня с наградой.

На этом церемония не закончилась. Там же, при всех, Головачев поздравил меня с очередным воинским званием – ротмистром. То, что я получу его, новостью для меня не стало. Считать гусары умеют. Предыдущие звание мне дали три года назад, в день, когда мы пленили эмира Музаффара.

Так что ротмистром я стал вполне заслуженно, по сроку выслуги. И не сказать, что слишком рано. В сентябре мне исполнится двадцать пять. В таком возрасте многие, особенно тем, кому везет по жизни, или у кого есть протекция, достигают схожих, или даже более высоких результатов. Вон, Олив Сергей, моя «дядя» по Старой Школе, будучи старше меня, год назад так же получил аналогичный чин.

– Ура! Ура! Ура! – троекратно прокричали товарищи. Поднялся радостный шум. Послышались хлопки открываемого шампанского.

– Поздравляем! Храбрец! Молодец! – товарищи со всех сторон окружили меня, протягивая наполненные бокалы. Чтобы никого не обидеть, пришлось выпить с каждым.

Сразу после этого переместились в главный зал, мы называли его бальным, так как здесь постоянно устраивались танцы. Играла музыка, у буфета застыли вышколенные слуги. Пахло духами, табаком и сладостями. Гостей прибавилось. В основном, конечно, здесь присутствовали офицеры Александрийских гусар, но так же пригласили более дюжины товарищей из других полков. Дамы не могли и не хотели пропускать очередной праздник, прибыв в полном составе. Оделись они, как на парад. Сверкали украшения, дорогие ткани, веера всевозможных расцветок и видов. Почетными гостьями оказались две женщины, супруги Кауфмана и Головачева, Юлия Морицовна и Евгения Романовна. Но главной дамой, взявшей на себя организационные функции по праву, так сказать, хозяйки, являлась жена барона Оффенберга, Елизавета Павловна. Дамой она была высокой, белокурой, веселой, но не особо красивой. Её окружала целая стайка полковых жен, сестер и племянниц, некоторые из которых были очень даже ничего.

Бал состоялся не из-за моей скромной персоны, а являлся вполне заурядным субботним явление в офицерском клубе. У Туркестанского батальона и других подразделений проводились точно такие же мероприятия с такой же частотой. Так что веселые гуляки могли за вечер и ночь посетить пять-шесть различных мест и основательно упиться.

– Расскажи нам уже что-нибудь о своем друге, поручике Ржевском. В каком он, кстати, полку? – спросил меня Тельнов. Товарищи не первый год пытались вызнать место службы столь славного гусара. Больше того, до меня дошли слухи, что они наводили справки. Гусарских полков в России не так уж и много, все наперечет. А офицеры друг друга знают. Самое забавное, что Ржевских в настоящее время нашлось целых двое.

– Он в 11-м Изюмском, – закричал кто-то.

– Нет, в Ахтырском, – уверенно перебил его Некрасов. – Я знаю, проверил.

Действительно, именно в этих полках и числятся Ржевские. Вот будет забавно, если из-за моих анекдотов они вызовут меня на дуэль.

– Нет, господа, вы оба неправы. Мой друг служит в ином подразделение. Но это тайна, покрытая первобытным мраком.

– Да будет тебе, рассказывай лучше анекдот, – со смехом ткнул меня в бок Андрюша. Тельнов шумно фыркнул.

– История, в сущности, совершенно безобидная, – я покосился в сторону заинтересовавшихся дам. При них наш казарменный юмор следовало стреножить, и воли ему не давать. Так что историю пришлось выбрать нейтральную и не особо пикантную. – Поручик Ржевских решил повысить свой культурный уровень, для чего прочитал книгу об этикете. Там описывались правила хорошего тона в беседах с дамами. И даны примеры разговоров: о погоде, о животных, и о музыке. И вот, совершая вечернюю прогулку, поручик увидел знакомую барышню с болонкой. Подойдя, он, не говоря дурного слова, пнул песика сапогом, а потом, начиная светский разговор, задумчиво заметил: – Низко полетела ваша собачка, видать к дождю, да и на увертюру Моцарта ее завывания не похожи.

Анекдот оказался простеньким, но гусары дружно рассмеялись. А вот дамы к коротенькой истории отнеслись более сдержанно, не всем она понравилась.

Придворные балы всегда открывали полонезом. Но это танец официальный, долгий и немного торжественный. На частных, как сейчас, балах, вполне можно начать с вальса. Так мы и сделали. Руководил процессом князь Ухтомский, прекрасно знающий протокол и уверенным тоном отдающий приказы музыкантам и гостям.

Танцевали немецкий вальс в три па, он более спокойный, чем французский или венгерский. Затем шли кадриль и полька.

Не особо жалующие танцы офицеры начали расходиться. Картежники принялись расписывать вист и бридж, а из бильярдной послышался стук шаров. Я же, как в некоем роде именинник, вынужден был танцевать с дамами. Неплохо, конечно, но весьма скучно, так как все эти танцы никакого продолжения не имели. Мы просто развлекали женщин, вот и всё.

– А не поехать ли нам к модисткам? – где то ближе к полуночи предложил порядочно подвыпивший Андрюша. Он только что выиграл пари, срубив с одного удара саблей огонек на свече, не потревожив самой свечи, и потому чувствовал себя великолепно.

– Едем! Немедленно! По коням! – раздались громкие крики.

У гусар слово никогда не расходится с делом, так что все немедленно выдвинулись. Помню, как веселились в ресторации «Шах», как катались по городу на пролетках с гитарами, цыганами и барышнями легкого поведения. У какой-то рощи палили из револьверов по подкинутым бутылкам, играли в фанты с дамами, целовались, жгли костры, жарили колбасу, готовили жженку и пили на брудершафт. Весело было. Князь Ухтомский метко характеризовал подобное времяпровождение термином «изысканное свинство».

Началась ежедневная рутина. В каждом эскадроне по штату полагался один командир в чине ротмистра. В первом таким выступал Эрнест Костенко, и места для меня не оставалось. Но зато появилась вакансия в четвертом, командиром которого меня и назначили.

Ранее командовал им Самохин, заядлый коллекционер трубок и портсигаров. Получив приличное наследство, он решил со службой покончить, и таким образом место освободилось.

Офицеры в четвертом эскадроне подобрались славные: штабс-ротмистр Егор Егоров, поручики Георгий Рут и Александр Дворцов, а так же корнет Людвиг Фальк. Он происходил из прибалтийских немцев, а его фамилия переводилась как Сокол. Мы с ним, считай, оказались тезками.

Мой эскадрон насчитывал сто двадцать восемь сабель, включая офицеров, и делился на четыре взвода. Связь между офицерами и рядовыми гусарами помогали поддерживать два старших вахмистра, вахмистры и унтер-офицеры, командиры взводов. Они считались «гусарской аристократией», их отношения между собой основывались на «политике». Сколько бы ни были дружные или задушевные отношения между ними, при людях они всегда говорят друг другу «вы», обращаясь по имени-отчеству. Так у них проявляется взаимное уважение и почет к званию унтер-офицера. Люди они все солидные, надежные, проверенные, «дурости» никогда не позволяющие. Так что и к себе, и к другим членам «аристократии» Александрийских гусар отношение у них сугубо трепетное. Насмешки в свой адрес или в отношении прочих унтеров они никогда не потерпят. Традиция такова, что если сегодня в унтера произведут какого-нибудь рядового, которого вчера все без исключения «тыкали», то с нового дня вахмистры и прочие начинают говорить ему «вы». И если какой нижний чин забывался и обращался по старому, то тут же ему давали в морду или по спине – мол, не балуй, блюди «линию».

Никакие офицеры никогда не влезали в эту «политику», вахмистры и унтера сами все устраивали в лучшем виде. Помощь им не требовалась.

Двух старших вахмистров звали Андрей Васильевич Холопов и Карп Макарович Чистяков. Оба они брили бороды, но отрастили длинные усы, а вид имели такой лихой и одновременно разбойничий, что и не ясно с первого раза, что с такими «героическими» кавалеристами делать – награждать или в тюрьму сажать, ибо люди с подобными лицами не могут не быть в чем-либо виноватыми. Но Голиаф и Леший, как их прозвали за свирепый нрав и грозный вид, были гусарами справными и честными. За полк и государя Императора они жизнь готовы были отдать, а то, что на марше к ним в походный мешок мог совершенно случайно запрыгнуть петух или поросенок, так то дело житейское, с кем не бывает?

Когда ничего не происходит, служба гусар может выглядеть достаточно серой. Единственное, что ее как-то скрашивало, так это выходы в город и субботние офицерские собрания, на которых приглашали полковых жен.

Хотя, мне скучать не приходилось. Если так разобраться, то свободного времени вообще оставалось крайне мало. И большая часть его уходила на эскадрон. Только сейчас, получив под командование сто тридцать человек и вдвое больше лошадей, я до конца осознал, как же непросто ими управлять. Уверенности мне хватало, но вот различные ежедневные организационные трудности буквально душили. Пришлось решать сотни постоянно возникающих вопросов: получать на эскадрон казенные деньги и отчитываться за каждую копейку, закупать сено и овес, разбираться с подсунувшими плохую упряжь интендантами, искать уголь для кузни, контролировать общий котел и отпускаемые на него продукты, следить за внешним видом людей и скакунов, пресекать слишком жестокое обращение с нижними чинами, проводить разъяснительные работы, ругаться по поводу неподходящих условий проживания, проверять оружие... Кроме того, я был обязан проводить маневры, строевые и огневые тренировки, наказывать провинившихся и поощрять отличившихся.

В городе находилось несколько трактиров и пивнушек, куда частенько захаживали свободные от службы нижние чины. Там они выпивали, и, как водится, иной раз выясняли отношения с представителями других полков. Гусар был так обучен, что за родной мундир дрался, как сапер Водичка из небезызвестного романа, который Гашек еще не написал. Приходилось защищать их от полицейских посягательств, вытаскивать из кутузок и договариваться с мировыми судьями. Причем прилюдно я обещал спустить на них всех собак, но добравшись до казарм, неизменно хвалил, если драка закончилась победой «наших». В сущности, гусарам из нижних чинов не прощали лишь трусости, воровства, предательства и обмана. На все остальное смотрели сквозь пальцы. Некоторые офицеры так вообще, всячески мотивировали своих, чтобы те дрались, как звери.

– Гусар, который не может защитить честь полкового мундира и позволяет себя избить, как последнего ямщика, больше похож на дерьмо, чем на славного кавалериста! Разбили тебе морду, и ты разбей, но не вздумай отступать, сукин сын! – примерно так выражался подполковник Тельнов. Прочие ротмистры полностью поддерживали данную политику, но прилюдно, разумеется, ее ругали.

Вот такие обязанности. И это лишь малая часть, верхушка айсберга.

Понятное дело, кроме меня, в эскадроне насчитывалось еще четыре офицера, да и унтеры оказались людьми опытными. Вот только пока я основательно вник в различные мелочи, пока заставил каждого ответственно выполнять свою службу, с меня семь потов сошло.

Уже зная, что будет увольняться, ротмистр Самохин в последние месяцы к своим обязанностям относился, мягко говоря, наплевательски. А расхлебывать пришлось мне. Я поздно приходил на квартиру и рано уходил, осунулся и похудел.

– Вот поэтому я и не тороплюсь получать ротмистра, – заметил Некрасов, видя мои мучения. Он был старше, я обогнал его в чине, но зависти это не вызвало. Наоборот, Андрей выказывал сочувствие и готовность помочь. А чем он поможет, будучи в другом эскадроне? Друг подал рапорт, чтоб его перевели ко мне, но барон Оффенберг отказался его подписывать. Да и ротмистру Костенко совершенно не хотелось отпускать от себя толкового и проверенного помощника.

Любопытно, но должность командира эскадрона, как и заведующего полковым хозяйством, давала ряд неоспоримых преимуществ. В частности, доступ к казенным деньгам подразумевал возможность жить обеспеченной и сытой жизнью. Нет, разговор не шел о банальном и низком казнокрадстве, тебя бы не поняли свои же товарищи. Да, кое-какие «шероховатости» имелись и у нас, но честь мундира и мораль старались поддерживать всеми доступными способами.

Возможно, я и идеализировал родной полк, но у нас неприятных историй не случалось уже лет десять. Но дело тут в ином. В месяц нижним чинам полагалось определенное, строго выверенное количество продуктов, формы, одеял и всего прочего. Да и на каждую лошадь велся счет овса, сена, подков и деталей упряжи, включая попоны, стремена, уздечки… Амуницию, оружие и патроны выдавали интенданты. Все прочее покупать полагалось командиру эскадрона по закупочным ценам, установленным в данной местности. Вот только цены часто «плавали», в зависимости от сезона, неурожая и прочих факторов. Осенью все было дешевле, а зимой и в начале весны – дороже.

Нюанс заключался в том, что предприимчивый и энергичный командир может так наладить дело, что и эскадрон его катается, как сыр в масле, и сам он всегда при деньгах. Для этого лишь следовало меньше тратить время на себя, а больше перемещаться по округе и находить нужных людей, готовых дать скидку на свой товар.

Эх, раньше я о таком мог только мечтать! Когда у меня в Чугуеве не хватало денег на самые необходимые вещи, когда я постоянно перезанимал, подобное выглядело чуть ли не как манна небесная. А сейчас, учитывая, как успешно продвигались дела «Державы» и солидную долю в железной дороге, поиск денег на хлеб насущный потеря всю свою актуальность. Теперь я просто старался честно выполнять свои обязанности, не тратя лишнее время на различные интересные возможности.

Получив эскадрон, я стал командиром тактической единицы. Таких в Российской армии без счета. В чем-то он был лучше, в чем-то хуже других подобных подразделений. Учитывая статус Александрийских гусар, он мог считаться элитным кавалерийским эскадроном, хотя настоящей элитой называли себя гвардейские полки.

Но мне хотелось большего, хотелось сделать эскадрон эталонным, таким, на кого ровняются и берут пример. И сразу же стало ясно, что начинать стоило с двух аспектов: фехтования и стрелкового дела. В седле гусары и так сидели хорошо, да и выправка у них блестящая, так что на эти детали можно было не отвлекаться.

Четвертый эскадрон стоял в Ташкенте. Мы с Некрасовым продолжали снимать общую квартиру и виделись ежедневно. Правда, через неделю Андрей взял длительный отпуск и укатил в Москву, а я начал прикидывать различные варианты, как можно поднять боеспособность эскадрона.

* * *

Практически всю неделю, за исключением воскресенья, студентки Мариинского женского институту вставали в шесть утра. Нынешняя суббота не стала исключением.

Наступил очередной сентябрь. За окнами угасали последние солнечные деньки. Полина Соколова с грустью вспоминала прошедшее лето, родителей и родную усадьбу, откуда приехала четыре дня назад.

В спальнях еще не топили. Полина проснулась, оглядела длинные ряды кроватей под одинаковыми одеялами, уютно посапывающих подруг, зевнула и задумалась. Начался очередной учебный год. Что он принесет? Какие изменения могут произойти в ее жизни, или все будет так же благопристойно и скучно, как и раньше? Два прекрасных месяца летних каникул пролетели незаметно, она встретилась с отцом, маменькой и Митькой, но теперь вновь настала пора учебы. Каникулы начнутся не скоро, на Рождественские праздники, а до них еще нужно дожить. Было бы здорово зимой увидеться с Михаилом, если он, конечно, возьмет отпуск и приедет в Петербург.

Особо раздумывать девушке не дали. В спальню вошла горничная и строгим голосом объявила подъем. Сразу же поднялась суета, шум, вызванные нахождением в одном помещении трех десятков молодых и веселых девушек.

В баню институтки ходили по субботам, а каждое утро умывались прохладной водой, раздевшись по пояс. В умывальных комнатах смех и громкие голоса лишь усилились. Девушки разбились на небольшие группы, обмениваясь последними слухами, словно не виделись целую вечность и пересказывая недавние сны.

Студентки всех классов в институте делились на парфеток и мовешек. Оба слова происходили из французского языка. Первое обозначало «совершенная», а второе «дурная».

Строгая иерархия класса складывалась в зависимости от красоты, социального статуса и успехов в учебе. Девушки часто обсуждали друг друга, выстраивая отношения и отводя каждой положенное ей место.

В классе Соколовой блистала Ирина Арбенева. Из дворянского рода, богатая и эффектная, с живым умом и насмешливым характером, она с первых дней заняла лидирующие позиции, и уступать их никому не собиралась. Как и каждую парфетку, ее окружала свита из верных мовешек, готовых выполнить практически любую просьбу.

– Сегодня ко мне приезжает маман, – заметила Арбенева. Слово «маман» она произнесла с французским проносом. – Мы отправимся в город. Кому что прикупить?

– Мне ленты, Ирина. Синие и красные.

– А мне, если можно, конфет, – тут же откликнулись ее мовешки.

У дальней стены расположилась еще одна компания во главе с Софи Буссе. Чувственная кареглазая брюнетка пользовалась общим уважением, но не симпатией или любовью. Про нее насмешливо говорили, что Софи в совершенстве освоила умение падать в обморок в самый нужный момент.

Полина в чужие разговоры не вмешивалась. Класс официально утвердил наличие четырех парфеток. Она, хоть и относилась к их числу, имела более низкий статус, чем у Арбеневой и Буссе.

Завтрак был скудным, впрочем, как и всегда: сладкий чай и булки с маслом. Старшие девушки одевались в строгие темно-синие платья и передники. Они сидели за столами ровными рядами, по которым можно было ровнять линейку. Те, кто учился на первых двух курсах, носили платья коричневого цвета. Это как бы символизировало, что им еще многому предстоит научиться, поднимаясь от «земли» к «небесам» в познаниях и добродетелях.

После завтрака начались уроки. В субботний день они продолжались до обеда. Первым предметом в их классе стояли танцы, затем французский язык и уж после риторика.

– Достоинство всякого человека состоит в честном исполнении своего долга, – со значением произнесла Ольга Евграфовна Лориц, оглядывая класс поверх очков. Все девушки прекрасно выучили данный взгляд. Он обозначал, что их учитель готов перейти к серьёзным вопросам. Например, предложить очередную тему для урока. Так оно и произошло. – Тема сегодняшнего сочинения звучит так: риторика Аристотеля и ее краткая характеристика. Можете приступать.

Классная дама неторопливо, с достоинством и красивым почерком написала тему сочинения на доске. Тридцать две девушки вздохнули и принялись за работу. Урок продолжался пятьдесят пять минут, и за это время требовалось полностью раскрыть тему. Причем написать сочинение каллиграфическим почерком, без помарок и клякс – они так же влияли на итоговую оценку.

Обед проходил в час после полудня. Подавали жидкий овощной суп без мяса, отварную говядину и пирожок. Соня Дурова вновь провинилась. В качестве наказания ее приказали снять передник, заменив его более грубым и некрасивым. А кушала она у так называемого «черного стола». Там не было стульев и провинившихся таким образом выставляли на всеобщее обозрение. Четыре девицы с разных классов стояли вокруг стола и старательно делали вид, что их совершенно не волнуют перешептывания более дисциплинированных подруг.

В прошлом Полина успела два раза прочувствовать на себе подобное наказание.

– Бедная Сонечка, – тихо, наклонившись к уху, заметила Лиза, лучшая подруга в институте. – И что ей так не везет?

– Дурова, бедняжка, полностью оправдывает свою фамилию. Если она и дальше будет себя вести, как дурочка, то чего же еще ждать от судьбы? – с другой стороны наклонилась Серафима. – Ей надо поумнеть. Глядишь, и меньше в неприятности будет попадать.

День прошел незаметно. Тех, кто как Арбенева, получили разрешение на выход в город и у кого имелись близкие родственники, с кем можно выйти на такую прогулку, вернулись в институт, полные новых впечатлений. Все прочие занимались разрешенными в свободное время делами – читали, музицировали, рисовали, вышивали, писали стихи или письма родным.

После бани с парилкой, где их хлестали вениками две дюжие банщицы, девушки строем прошли на ужин. Овощной салат, гречневая каша с котлеткой и чай с пирожным по случаю выходного дня, вот и весь скудный dîner.*

Затем все сидели в гостиной и отдыхали, негромко переговариваясь. Поначалу разучивали модный в последний год вальс Иоганна Штрауса «Сказки Венского леса». Передохнув, классная дама попросила Марию Обухову почитать собравшимся главы из «Ивангоэ» Вальтера Скотта. Книга нравилась всем без исключения, а история любви рыцаря и его прекрасной дамы вызывала неизменный отклик в сердцах.

Когда окончательно стемнело, девушки умылись, разошлись по спальням и принялись готовиться ко сну. Едва гасли светильники, наставало время «жутких» рассказов о белых дамах, черных рыцарях и отрубленных руках. Тем более, по легенде, в стенах их института некогда замуровали какую-то знатную даму. Чем старше девушки становились, тем реже среди них можно было встретить тех, кто верил в подобные глупости. Но раньше многие воспринимали эту легенду всерьез и даже утверждали, что собственными глазами видели привидение Несчастной Дамы.

И конечно, до утра говорили о любви и о будущих мужьях, забираясь в одну кровать и укрывшись одеялами. Это были часы, когда девушки делились самым сокровенным, мечтами и надеждами на жизнь.

В Петербурге и других городах России их называли «институтками», вкладывая в слово не совсем приятный смысл. Дескать, институтки крайне наивные, субтильные и экзальтированные дамочки с осиной талией, которые не разбираются во многих элементарных вещах и постоянно витают в облаках, обладая к тому же, слабым здоровьем.

Полина не знала, так ли обстоит дело во всех институтах, но в Мариинском хватало и глупышек, и вредин. В их стенах ходил анекдот, как тридцать лет назад, когда нравы были куда строже, некто Ирина Воронцова, после того, как на одном из балов ее пригласили на мазурку, с чего-то решила, что это предварительное сватовство, за которым должно последовать официальное предложение. Естественно, предложения не последовало, и девушка едва не залезла в петлю от отчаяния и поруганной чести – как она считала. Затем она одумалась и обратилась к своему брату офицеру, умоляя его вызвать танцевавшего с ней мазурку кавалера на дуэль.

Имелись и другие истории, когда институтки считали, что те, кто делает им предложения и по каким-то причинам получает отказ, должны непременно застрелиться.

Сейчас подобное вызывало лишь улыбку, но по рассказам мамы ранее аналогичные случаи происходили не так уж и редко.

Полина не считала себя искушенной в жизни, но и глупышкой никогда бы назвала. Как ни странно, ей сильно помог и продолжал помогать ее брат Михаил.

Он много ей всего рассказывал, а некоторые его истории едва ли не вгоняли ее в краску. Но зато он смог подготовить её к взрослой жизни и она уже не краснела, как многие другие, при слове «страстный поцелуй», встреченный в стихах или романах.

Обучаясь в институте, девушки имели возможность обмениваться письмами с родственниками. Но письма подвергались цензуре. То, что они писали, и то, что получали, просматривала их классная дама. Так что Михаил, зная о подобных порядках, ничего лишнего себе не позволял. Но родным он присылал более подробные рассказы о своих веселых приключениях. Уезжая домой на Рождество или летом, Полина имела возможность читать их без цензуры.

Девушки имели право покидать Мариинский институт лишь на каникулах или в выходные дни, при обязательном сопровождении кого-то из близких родственников, отца, мамы, старшей сестры или брата. Ранее, когда Михаил учился в Академии, Полина с огромной радостью пользовалась подобным шансом, не пропустив ни одного раза, когда брат куда-то ее приглашал.

Надо было видеть, какими глазами смотрят на Михаила её подруги, когда он, молодой гусарский офицер в безукоризненной форме, заходил за ней в институт. Брат понимал, что за ними наблюдают десятки глаз, а потому и вел себя соответствующе. Он неторопливо открывал перед ней двери, подавал руку на ступеньках и торжественно выводил на улицу. А по возвращению подруги закидывали ее бесчисленными вопросами о Михаиле – где он служит, помолвлен ли с кем-то и есть ли у него любовь.

Замечательное было время! Они с братом могли посетить ресторан или кафе и как следует покушать – все же кормили их плохо и большинство девушек часто чувствовали голод. А еще они гуляли по улицам, заходили в магазины, церкви или посещали Хмелевых.

Но после того, как Михаил закончил Академию и уехал обратно в Ташкент, такие прогулки закончились. Полина начала тосковать. Их класс раз в месяц выходил на общий моцион по Таврическому саду. Выходил в сопровождении классной дамы, нескольких горничных и швейцара, разгоняющих всех встречных по дороге. Подобное мероприятие, хоть потом о нем и говорили четыре недели, служило слабой отдушиной. Большинству девушек было скучно и тяжело жить взаперти.

Два раза Полину посетила Екатерина Крицкая и три раза семья Хмелёвых. Беседы происходили в институтской гостиной и давали хоть какой-то глоток свежего воздуха.

– Полина Соколова! К вам гость. Офицер, он дожидается вас в гостиной, – в воскресенье, после обеда сообщила ей классная дама.

– И кто же этот офицер, Ольга Евграфовна? – удивилась Соколова. Сердце ее забилось чуть быстрее – она никого не ждала.

– Некто штабс-ротмистр Скобелев. Молодой офицер, мы не хотели его пускать, но он каким-то образом сумел убедить нашу Марию Сергеевну. Сказал, что служил с вашим братом и привез от него весточку. Вы его примете?

– Конечно! – тщательно скрывая волнение, ответила девушка. Убедить в чем-либо Марию Сергеевну Ольхину, директрису Мариинского института, было той еще задачкой. Строгая и властная, она руководила вверенным ей учреждением со всем надлежащим достоинством. И если позволила незнакомому офицеру встретиться с одной из учениц, значит либо гость оказался на удивление настойчив, либо принесенные им вести были весьма важны.

– Тогда извольте переодеться. Жду вас в гостиной.

Чуть ли не бегом Полина бросилась в спальню. Девушкам запрещалось носить в стенах института светские платья, так что она надела школьное, пошитое специально для таких случаев. Подружки-моветки помогли переодеться, закидав целой грудой вопросов о том, кто таков пришедший к ней офицер.

– Я знаю лишь то, что он служит с моим братом Михаилом, – отвечала Полина, торопливо одеваясь. Парадное институтское платье, передник, легкая пелеринка… Туфельки она заменила, надев свои любимые – на низком каблуке, с ремешком и ленточками, которые обвязывались вокруг щиколотки. И хотя ни туфелек, ни тем более ленточек из-под длинного подола платья никто увидеть не мог, девушка чувствовала себя в них уверенней.

Гостиная представляла собой просторную комнату с высокими широкими окнами и начищенным паркетом. Посередине стоял большой круглый стол и стулья. У стены рядом с дверью подпирала потолок выложенная изразцами печь. На противоположной стене висели картины – пейзажи, а так же портреты Императора и Императрицы. В одном из углов находился черный рояль. Низкие диванчики довершали обстановку.

Здесь уже находилось около двух десятка человек – девушки и их гости. Они разбились по кучкам и устроились со всеми удобствами, негромко переговариваясь. За порядком бдительно присматривали две классные дамы и горничная.

– Позвольте представиться, штабс-ротмистр Скобелев, Михаил Дмитриевич, – щелкнул каблуками подтянутый мужчина. Голубые глаза, прямой нос, твердая складка губ и выразительный подбородок сразу же говорили, что перед ней человек храбрый, решительный и образованный. Форма сидела на нем безупречно, с тем неуловимым шиком, которого умудрялись достигать лишь некоторые из офицеров.

– Полина Сергеевна Соколова, – девушка присела в книксен.

– Извините меня великодушно, Полина Сергеевна, что позволил себе встретиться с вами, не будучи заранее представленным, – Скобелев говорил негромко, но уверенно, да и смотрел без всякого стеснения.Разговаривая, он по привычке придерживал саблю левой рукой – Миша делал точно так же. – Дело в том, что мне довелось служить с вашим братом. Вместе с ним мы участвовали в бою. Он стал мне не только боевым товарищем, но и другом.

– С ним же ничего страшного не случилось? – невольно побледнела девушка.

– Совершенно ничего! Он бодр и здоров. Мы попрощались с Михаилом в Красноводске, это небольшой форт на Каспийском море. Он отправился в Ташкент и просил навестить вас и передать гостинцы, – беседуя, они отошли к окну. Девушка ловила на себе внимательные взгляды классных дам, которые следили, чтобы разговор протекал согласно строгому этикету, одновременно контролируя нравственность и добродетель институток.

– Расскажите мне, Михаил Дмитриевич, как вы познакомились с моим братом, и что произошло после.

– Охотно, – Скобелев улыбнулся. Говорил он легко. С его слов девушка поняла, что участвуя в очередном разведывательном рейде, они далеко продвинулись в пески Каракумов и там встретились с хивинцами. Завязался бой, они победили, а Михаил получил легкое ранение. А вообще, русские офицеры занимались, в общем-то, вполне заурядными и совсем не опасными делами. Михаил уже полностью выздоровел, так что и говорить здесь не о чем.

Полина уже знала подобный тон. Брат примерно так и описывал гусарские будни. С его слов выходило, что воевать в Средней Азии легче легкого, а если там кого и убивают, то лишь случайно или по небрежности.

Скобелев в красках описал переход по пустыне, схватку и возвращение домой.

– Ваш брат получил маленький шрам, но с ним он стал даже лучше, – закончил гость. При этом офицер смотрел на нее так внимательно, что девушка опустила глаза, скрывая неловкость. – Для вас он просил передать гостинцы – изюм, восточные сладости, «кяхтинский» зеленый чай, отрез шелка и все в таком же духе. Я не стал брать их с собой, зная ваши строгие правила. Но, может, я был не прав? – поинтересовался Скобелев.

– Нет, вы поступили правильно, – невольно скосив глаза на классных дам, заметила Полина. В институте не дозволялось приносить гостинцы и ничего из съестного. Считалось, что подобное расслабляет девиц и нарушает дисциплину. К тому же, хранимая в тумбочках еда привлекала тараканов и мышей. – Но я не могу принять столь щедрые подарки.

– Вздор, Полина Сергеевна! Подарки не мои, их вам ваш брат просил передать. Я не потратился ни на копейку, просто по пути завез, вот и все.

– Хорошо, ваше объяснение позволяет мне принять подарки от брата, – подумав, согласилась Соколова, тщательно скрывая радость. Миша часто ее баловал, а его «восточные» сладости вызывали неизменное восхищение прочих девушек. Подобное не значило, что остальные институтки не находили возможности побаловать себя чем-то вкусненьким. Следовало лишь дать гувернантки гривенник и та доставит все, что требуется. В разумных пределах, естественно. Но все же, гостинцы от брата стояли особняком, в них присутствовал особый, непередаваемый колорит.

– Так как же лучше сделать? – поинтересовался Скобелев. – И прощу простить меня, что добирался до вас так долго. К сожалению, пришлось задержаться в родном имении на два месяца, улаживая семейные дела.

– Вам не за что просить прощение, Михаил Дмитриевич. Напротив, это мне стоит быть вам благодарной за подобный знак внимания, – девушка сложила руки перед собой. – Вы наверняка знаете, что я не могу выходить из института, да и послать мне некого. Так что с гостинцами придется подождать до зимы.

– Даже не думайте! Столько ждать и ради чего? Я принесу их вам через неделю. Условимся встретиться здесь же, в субботу.

– Вас ко мне больше не пустят, – заметила Полина. – Пускают лишь близких родственников. Вам и так пошли навстречу.

– Пустят, никуда не денутся, – уверенно, ничуть не сомневаясь, заметил штабс-ротмистр. Было видно, что трудностями его не смутить. – Вот что, Полина Сергеевна, скажите, что еще я могу для вас сделать?

– Благодарю, но мне больше ничего не требуется, – твердо ответила девушка, опуская глаза. Ей показалось, что гость смотрит на нее слишком пристально, и она невольно покраснела, молясь, чтобы классные дамы ничего не увидели и не стали критиковать за слишком свободное поведение.

Некоторое время Полина пыталась поддерживать разговор, не допускать продолжительных пауз. Но беседа с незнакомым человеком всегда оказывается непростой. В разговоре возникали неловкости. Наконец Скобелев откланялся, пожелав всего самого хорошего.

Остаток дня и вечер Полина выглядела задумчивой, тщательно скрывая волнение. Прощальный взгляд Михаила Дмитриевича и его легкий комплимент получились весьма красноречивыми. Она не хотела витать в облаках, но кажется, в ее жизни наметились перемены. Весьма приятные перемены.

Dîner * – ужин, французский язык.

Глава 6

Глава 6

В конце августа Александрийские гусары отмечали полковой праздник. Играл оркестр, звонко трубили горнисты, реяло наше знамя, песенники разливались соловьями, а расположенные в Ташкенте эскадроны шагом проехали по городу, наслаждаясь общим вниманием.

Совершенно незаметно наступило 3 сентября. Мне исполнилось двадцать пять лет. Отмечали в недавно открытой ресторации «Шах». Я пригласил полковых офицеров, их жен и нескольких товарищей из других полков. Жаль, что отсутствовал Алексей Куропаткин. Но он получил штабс-капитана и отправился в Петербург сдавать экзамен в Академию Генерального Штаба.

Было шумно, вино и водка лились рекой. Вот только не все поздравляли меня от чистого сердца. Нашлись и завистники. Как же, такой молодой, а уже ротмистр! К сожалению, человеческая природа не меняется. На мой взгляд, среди офицеров, где подобные качества порицались, культура общения все же на вполне приемлемом уровне. Мы стараемся сдерживать в себе низменные чувства. Но люди оставались людьми, и не каждый находил в себе силы беззаботно улыбаться, видя как тот, кто пришел в полк позже, уже обогнал тебя и по чинам, и по наградам.

А еще появились слухи, что у меня есть влиятельный покровитель из членов Царской Семьи. Я понимал, что рано или поздно так и будет, тайну вечно хранить не получится, но все же надеялся, что подобные разговоры не начнутся еще годик другой.

Конец лета и начало осени расквартированные в Ташкенте полки с нетерпением ожидали вести из Семиреченска. Генерал-лейтенант Колпаковский, который также подчинялся Кауфману, выдвинулся в поход против Илийского султаната, который фактически принадлежал Китаю.

От Ташкента до Семиреченска около семи сотен верст. Достаточно близко на самом деле, до того же Оренбурга, считай, вдвое больше. Так что большинство гусар сетовали, что зря нас туда не отправили. Колпаковский обошелся силами 1-го Туркестанского линейного батальона и Семиреченскими казаками. Победу генерал добыл меньше чем за два месяца. К Российской Империи присоединился внушительный Илийский край. Из прошлой жизни я вообще ни о чем таком не помнил.

Между тем, жизнь в Ташкенте не стояла на месте. Город развивался. Каждый год в нем появлялись новые здания, улицы, мастерские или заводики. Один офицерский клуб Александрийских гусар чего стоил! Закладывались ресторации, магазины, прокладывались новые дороги, практически доделали телеграфную линию. Сюда начали приезжать актерские труппы, лошадиные барышники, предприимчивый люд, бильярдные и карточные шулера. Появлялись салоны, фотографические и часовые мастерские, булочные, кондитерские. Поползли слухи, что через два или три года проведут железную дорогу, хотя Хмелёв ничего подобного не сообщал. Общественность все громче требовала построить театр, ипподром и библиотеку. В Ташкенте даже газета первая появилась. Хотя более верно ее стоило бы обозначить как общественный листок, выходивший два раза в месяц. Его назвали «Туркестанские ведомости», а финансировали, издавали и редактировали при канцелярии генерал-губернатора. Там появилась статья о столичном телефоне, и о том, что не худо было бы следовать за общественным прогрессом и организовать его здесь.

Правда, телефон пока выглядел всего лишь мечтой, он ведь даже в Петербурге все еще редкое явление. Телефон, как и телеграф, выглядел очень перспективным направлением. Это связь и развитие страны. И конечно, хорошие доходы. Я бы и телеграфом занялся. Вот только где найти надежных и честных людей? Так что о телеграфе пришлось пока забыть.

Да и личности здесь появлялись интересные. В 1870 г., пока я учился в Академии, в Ташкент проездом заглянул путешественник, географ и натуралист Николай Пржевальский, направляющийся в свою очередную экспедицию, на сей раз в Китай через Кяхту. В настоящее время Пржевальский служит в армии в чине капитана, но уже имеет немалый вес в научной среде и состоит членом Русского Географического общества. Очень обидно, что я с ним до сих пор не знаком.

В октябре 1871г. в гости к нам пожаловал сам Тургенев. Прием ему устроили впечатляющий, все же писателем он являлся серьезным, и уже вплотную приблизился к всеобщей славе. Тем более, то, как он описал гусар Смерти в своей брошюре о Средней Азии, добавило ему немало симпатии в наших глазах.

Александрийские гусары пригласили именитого гостя в ресторацию «Шах» и устроили ему такую встречу, что Ташкент вздрогнул! Естественно, как и каждый уважающий себя писатель, Иван Сергеевич давно научился пить. Но против гусар Смерти известный литератор оказался жидковат, несмотря на более чем солидную внешность. Да что говорить, когда к тебе раз за разом подходят крайне обидчивые офицеры и радушно приглашают на брудершафт, трудно не захмелеть.

Иван Сергеевич сильно опьянел и на очередной вопрос, как он написал такой замечательный очерк, возьми и скажи, что всему виной один офицер, который находится прямо здесь и которого зовут Соколов Михаил. От досады я едва не разбил фужер о пол. И кто его за язык тянул?

Что тут началось!

– Ура, Михаил! – первым ко мне подскочил хмельной Эрнест Костенко, сгреб в охапку и расцеловал. С другой стороны руку жал Самохвалов Илья.

– Браво! Замечательный курбет! – оценил Тельнов.

– Правильным галопом идешь, Михаил, – одобрил Егоров. Еще несколько человек разразились приветственными выкриками и потребовали шампанского. Присутствующие дамы заинтересовались и засыпали меня градом вопросов – главным образом, почему я оказался таким негодным молчуном и ничего им не рассказал. Но не все разделяли подобный восторг.

– Вы взяли на себя немалую смелость, выступая перед господином Тургеневым от имени всех Бессмертных гусар, – заметил полковник Оффенберг. Он и князь Ухтомский отвели меня в сторону и по праву старших товарищей потребовали объяснений.

– Петр Иванович, так ведь я был один в столице! Вы остались в Ташкенте, советоваться не с кем, но и прекрасный шанс я упустить не смог. И согласитесь, получилось весьма недурно, а?

– Пожалуй, – барон задумчиво покрутил ус.

– И когда, Соколов, вы все успеваете? И воевать с немалой пользой для себя, и Академию заканчивать и книги помогать писать? – заметил Ухтомский. Выражение лица у него было «кислое». Он старался говорить вроде бы в шутку, но я отчетливо слышал недовольство в его голосе. Недовольство и досаду, а может и толику зависти.

– Разве я в чем-то провинился? – голоса я не повышал, но прямо встретил взгляд князя и шагнул ему навстречу.

– Господа, господа! – полковник Оффенберг так же не страдал глухотой. – Что за разговоры! Нет повода для ссор. Соколов выставил наш полк в весьма выгодном свете. Так что лучше выпьем. Эй, человек, вина! И пьем на брудершафт.

Нас окружили многочисленные полковые дамы и принялись настойчиво мирить. Мы с Ухтомским выпили и остались, как и раньше, боевыми товарищами. Инцидент вроде оказался исчерпан, но я прекрасно понимал, что не все так гладко.

В Ташкенте поселился богатый купец, меценат, собиратель древних рукописей и библиофил Алексей Николаевич Хлудов. Человеком он оказался широкой души, и его дом стал достаточно популярным местом.

Хлудов построил на реке Салар кожевенный завод и широко развернул среднеазиатскую торговлю, отправляя приказчиков на многие сотни верст в разные стороны. Через его руки шли значительные суммы и невероятные объёмы товаров. В таком непростом деле ему помогали четверо сыновей. Один из них, Михаил, прославился тем, что успел побывать в Индии и привез оттуда ручного тигра, с которым прогуливался по городу, водя того на цепи*.

Тигр Забияка, как и вся семья Хлудовых, пользовались большим успехом в городе.

В Ташкенте проживал Джура-бек, бывший владыка Шахрисабса. Его взял в плен генерал Абрамов, привез сюда, а Кауфман дал свободу и позволил заниматься, чем душа пожелает. Бек быстро сблизился с русским обществом и чувствовал себя здесь, как рыба в воде. Он приобрел вблизи города небольшое поместье и начал собирать старинные восточные рукописи. С ним поддерживал отношения мирза Хаким, представляющий в Ташкенте Кокандского Худояр-хана.

На месте я не сидел и еще до отъезда в Красноводск договорился с писарем в штабе Кауфмана, чтобы он перерисовал мне качественный чертеж полевой кухни. За заказ тот взял двадцать рублей, но и работу сделал на совесть. По возвращению в Ташкент меня ждал качественный, очень подробный чертеж в трех проекциях, по которому можно было делать кухню.

Но я пока не торопился. Полковник Оффенберг мое начинание обещал поддержать. Правда, на сей раз согласился обеспечить экспериментальными кузнями не шесть эскадронов, а лишь четыре. Но и этого мне вполне хватало. Осталось лишь найти подходящего человека.

Октябрь ничем особенным не запомнились. Я лишь писал письма – родителям, Полине, друзьям «с Невского» и, конечно же, Кате Крицкой. Девятого октября ей исполнилось двадцать лет. Месяцам ранее я отправил ей подарок – золотую цепочку и милый кулон с сердоликом. В письме упомянул, что получил шрам на лице и теперь выгляжу не так, как раньше.

К тому времени, наше общение становилось все более открытым, очень личным. И ответ девушки меня порадовал.

«Возмущению моему нет предела! Ты напрасно считаешь меня безмозглой глупышкой, оценивающей мужчину лишь по внешнему виду и состоянию в банке. Твой шрам ничего для меня не значит. Более того, ты получил его на войне, честно и благородно выполняя свой долг, и я буду им гордиться», – вот такие строки были в ее ответном послании. Как же приятно их читать!

Весточку прислал и Хмелёв. Он подробно описывал дела Железнодорожного правления, строил планы на будущее и интересовался, не испытываю ли я в чем нужды. В конце он с немалой гордостью сообщил, что его младший сын Игорь поступил в Старую Школу и все так же мечтает стать Бессмертным гусаром.

Да и с Барановым мы постоянно обменивались вестями. Наша «Держава» продолжала неуклонно расширяться, обслуживая все новых и новых клиентов. Он упомянул, что одним из уважаемых клиентов стал сам Менделеев, и я сделал пометку наконец-то познакомиться с гениальным ученым. Свою Периодическую систему тот презентовал обществу в 1869г. и она произвела настоящий фурор. Но я тогда был сильно занят учебой, а к ученому на прием народ буквально выстраивался в очередь. Да не абы кто, а сплошь прославленные и знаменитые люди! Так что мне, простому штабс-ротмистру, пробиться к Менделееву в тот момент оказалось непросто. А затем он уехал в длительный вояж по Европе.

Баранов упомянул, что к нему приезжали гости из Германии и Австро-Венгрии и он договорился о поставках наших аппаратов. Да и Министерство Железных дорог сделало ему большой заказ, и он уже начал подготавливать проект первого междугороднего телефона Петербург-Москва. В общем, Баранов работал без выходных. Он стал весьма обеспеченным человеком и его векселя, которые я мог свободно обналичить в Ташкентском отделении Государственного банка, помогали жить на широкую ногу и помогать товарищам.

Митька продолжал учиться в Университете и прислал свою брошюру. Она называлась «Шестьдесят дней под палящим солнцем» и была целиком посвящена походу Русской армии против Бухарского эмирата.

Когда я вижу такие достижения, то мое сердце переполняет гордость. Даже один человек может многое изменить, если ему повезет, конечно. В знакомой мне истории не было «Державы» и первого в мире телефона Баранова, не было очерка Тургенева о Средней Азии, и тем более Митя Соколов не писал свою книгу. А здесь они есть. И изменения продолжают накапливаться.

В конце октября в Ташкент прибыл тридцатилетний инженер Сильвестр Тимофеевич Волков. Сюда его привел ряд коммерческих проектов, целесообразность и перспективность которых ему полагалось оценить. Я познакомился с ним в ресторации «У Ермолаева». Человеком он оказался увлекающимся, честным и со способностями. Волков мечтал о серьезных делах. Таких, как конструирование и изготовление новых паровозов или пароходов. В его воображении рукотворные паровые машины должны были покорить самые удаленные уголки Земли. И добраться туда, где еще не ступала нога человека.

Нас представили друг другу, и около недели я осторожно прощупывал инженера. И когда некое доверие было достигнуто, пригласил его в ресторан. Мы заказали столик, взяли тушеную с рисом утку и некоторое время наслаждались вкусной едой и хорошим обществом. Место было достаточно популярное и практически все столики оказались заняты. Со всех сторон слышалось позвякивание столовых приборов, разговоры, смех.

Видя, что инженер пришел в превосходное настроение, я предложил ему основать мастерскую, а затем и завод в Саратове, на берегу Волги.

– И чем же будет заниматься моя мастерская? Вернее, наша, – без особого энтузиазма поинтересовался он. Тем более, несмотря на мой чин ротмистра, я был младше и наверняка не казался «надежным», в плане финансов и инженерных работ, человеком.

– Вы будете производить передвижные полевые кухни, походные котелки и фляжки, вилки, ложки, ножи и солдатские каски.

– Все это как будто интересно, но несколько однообразно, Михаил Сергеевич, не находите? – Волков не выглядел осчастливленным моими планами. Среднего роста, начинающий полнеть, с небольшими залысинами, в костюме с галстуком и начищенных штиблетах, вид он имел немного неуклюжий и мечтательный. – Не подумайте, что я неблагодарен и не ценю вашего предложения. Просто мне бы хотелось чего-то большего, чем полевые кухни. Хотя и они, безусловно, нужны армии. Но позвольте спросить – какие кухни? Ничего подобного в мире как будто нет, ни у англичан, ни у немцев, – он подбоченился и посмотрел на меня свысока – мол, я прекрасно знаю все последние Европейские изобретения.

– У них нет, а у нас будет. Смотрите, Сильвестр Тимофеевич, – с этими словами я положил на стол предусмотрительно захваченный тубус и развернул перед ним чертеж. И по тому, как округлились глаза инженера, стало ясно, что задумку он ухватил на лету.

– Так ведь это практически готовое изделие! – быстро осмотрев чертеж, сообщил Волков.

– Верно. Вам лишь надо довести его до ума и создать четыре таких модели. Деньги вы получите. Работать необходимо в полковой кузнице Александрийского полка.

– Ничего себе, – он присвистнул, а затем задумался. – Если получится начать такое дело, то оно принесет солидные барыши. Шутка ли, первая в мире полевая кухня! Армия засыплет нас заказами!

– Вот и я так думаю.

– А не боитесь, что я вас обману? Глаз у меня набитый, память хорошая, чертеж я запомнил. Что мне мешает сделать все в одиночку и присвоить все лавры себе?

Волков вел себя немного развязно. Он выпил несколько рюмок водки, и алкоголь развязал ему язык.

– Ничего не мешает, – я с самым безразличным видом пожал плечами, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и щелчком сбил с колена несуществующую пылинку. – Только и у меня рука набита, стреляю я хорошо, с саблей обращаюсь превосходно, и что такое смерть, знаю не понаслышке.

– Да я, собственно, так, пошутил, – Волков неожиданно поперхнулся, побледнел и принялся нервно мять край скатерти. Он скользнул взглядом по моему лицу, черной венгерке с вышивкой и сабли на поясе. Приближалась зима, гусары Смерти сменили летнюю форму на зимнюю, так что сейчас я выглядел впечатляюще. Но с чего инженер занервничал? Вот чудак, неужели он серьезно воспринял мои слова? Никто не будет его трогать. Я же пошутил!

Но глядя на лицо будущего прославленного (как я надеялся) инженера, понял, что да, воспринял крайне серьезно. Репутация гусар Смерти и мой тон подействовали на него специфически. Он и протрезветь успел.

– Вина! – крикнул я официанту. – Что вы так переволновались, Сильвестр Тимофеевич? Пошутил я, пошутил. Ну же, выпейте. Вот и славно. Прошу прощение за мой казарменный юмор. Перегнул палку, признаюсь.

– Однако! – малость отдышавшись, заметил Волков. Он оттянул галстук и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Краски медленно возвращались на его лицо.

– Давайте с вами еще выпьем. За дружбу и доверие! – мой тост окончательно привел его в себя. Волков ожил. Правда в его поведении и жестах появилось что-то новое. Уважение, что ли? – Полевая кухня лишь начало, Сильвестр Тимофеевич. Когда мастерская превратится в завод, а тот, в свою очередь, прочно встанет на ноги, вы сможете подумать и о строительстве новых пароходов. Тем более, вы же упоминали, что мечтаете их проектировать. А Волга-матушка самое подходящее для подобного начинания место.

Лицо Волкова вновь преобразилось, заиграв новыми красками. Удивление, радость, воодушевление, вот что я на нем прочел.

– Спасибо, спасибо, дорогой Михаил Сергеевич! –он наклонился ко мне и двумя руками принялся трясти мою ладонь. – Вы прямо мечту мою осуществили-с! – тут он смутился своего порыва и несколько смешался.

– Да я пока еще ничего вам не дал, не за что благодарить. Это лишь перспективы, да и то, туманные. И кухню мою могут не одобрить.

– Понимаю. Но все же мне по сердцу ваше предложение.

– Но начинать все же следует с кухни. Так что, возьметесь?

– Возьмусь, – последовал вполне искренний ответ.

Волкову потребовалось больше месяца, чтобы изготовить четыре образца. Он не торопился и к работе подходил неспешно, основательно. Мне это понравилось.

И наконец, уже в новом, 1872 году я смог взглянуть на итоговый результат.

По сравнению с прежней экспериментальной моделью, у новой добавился ряд особенностей. Основная конструкция осталась прежней – на четырехколесную телегу устанавливался железный круг, в середине которого, в углублении, поставили медный котел, охлаждающий кожух и топку. Имелась труба и крышка. Сама телега стала длиннее. Оглобли сделали кривыми для удобства лошади, чтобы они не натирали бока. На три вершка увеличили диаметр колес и их ширину. Подняли котел над землей, для устранения ударов о грунт. Изменилось сидение ездового, оно стало более удобным, предусмотрели подножку для ног, чтобы кучер не клал ноги на оглобли, излишне нагружая лошадь. Поддувало переделали, чтобы контролировать количество свежего воздуха.

Объём котла позволял заливать в него 12 ведер воды, добавляя прочие продукты – 2 пуда крупы и 10 фунтов сала, морковь, картошку, капусту так, что разовое питание могли получить двести человек. Данное количество соответствовало пехотной роте во время войны, так как я сразу заложил условие, чтобы кухня могла обслуживать все без исключения подразделения Российской армии.

В ходе начальных испытаний установили, что вода в котле закипает примерно за 50 минут. Суп готовился около 2-х часов. При этом расходовалось 1 пуд сосновых чурок и полпуда сухого камыша. В течение часа после закладки последних дров печь продолжала кипеть, а нормальное тепло пищи поддерживается еще два часа.

Большинство прошлых проблем удалось устранить, но уже сейчас стала очевидной новая беда – вес кухни с полной загрузкой котла, вместе с ездовым и поваром мог достигать 30 пудов. Одной лошади оказалось тяжело тащить кухню, особенно по проселочной дороге в плохую погоду.

Четыре полевых кухни поставили в рядок. Рядом с ними находился я, инженер Волков, Егоров Егор, два кузнеца и несколько нижних чинов. Полковое начальство – Оффенберг, Ухтомский и Тельнов – проводило осмотр и давало предварительную оценку.

– Вы неплохо потрудились, – заметил полковник Оффенберг, обходя образцы. Он приказал поднять крышку и заглянул в котел, попробовал пошатать трубу и постучал сапогом по колесу. – Изделие кажется мне более продуманным и завершенным, чем прежние образцы. А вы что скажете, Михаил Кириллович?

– Скажу, что пока еще ничего неясно. А вот как покажут себя кухни, ответ дадут лишь полевые испытания, – подполковник князь Ухтомский обошел кухню по кругу. На меня он старательно не смотрел.

Тельнов не поленился, забрался на место кучера и присел, проверяя надежность сидения. Около получаса начальство задавало мне и Волкову различные вопросы. Инженер нервничал больше моего, не обошлось без небольшого конфуза. На очередной вопрос о том, каков предположительный срок службы кухни, Волков ответил, что на все воля Господа Бога и Императора, как прикажут, так и будут служить. Тельнов громко захохотал, глядя на густо покрасневшего инженера.

Оффенберг с трудом сдержал улыбку, Ухтомский нахмурился. Скепсиса князь не скрывал и успел сделать парочку двусмысленных замечаний. Хорошо, что не он здесь все решал. Посовещавшись с заместителями, Оффенберг вынес окончательный вердикт.

– Ваши кухни, Михаил Сергеевич, нам в общем интерьере* понравились. Приказываю раздать их по эскадронам и начать испытания.

– Слушаюсь! – по уставу ответил я. – Как быть со вторым эскадроном, ведь он стоит в Самарканде?

– Отправим туда кухню в самое ближайшее время. Заодно и проверим, как она покажет себя в дороге, – подумав, решил полковник.

Ну, все, колеса завертелись. Теперь главное, чтобы кухни не подвели, не прогорели, ничего не отвалилось и не рассыпалось. И надо не забыть объяснить эскадронным поварам, как правильно с ними обращаться. А то они люди простые до безобразия, могут и начудить.

Теперь оставалось только ждать. Учитывая, что сейчас мирное время, и мы никуда не маршируем, дело могло затянуться и на месяц, и на два.

– Вы главное, пока из Ташкента не уезжайте, – предупредил я Волкова. – Надо дождаться итоговой оценки.

– Конечно, дождусь. Мне и самому интересно, да-с, – заверил инженер. Он все чаще использовал при общении со мной частицу «с», которая носила название словоерс. Пару десятков лет назад словоерс употреблялся среди равных по статусу собеседников, но сейчас оно стало все чаще использоваться при обращении младшего к старшему. И подобное говорило о том, что инженер меня зауважал.

Жизнь шла своим чередом. В феврале в Ташкент прибыл Пашино, чему я был только рад.

– Петр! Вот так встреча! – я с несомненной симпатией пожал руку человеку, которого считал надежным другом и в чем-то даже наставником. – И надворного советника* успел получить, и орден новый! Поздравляю!

– Спасибо, Миша, – Пашино улыбнулся скромно, но с немалым достоинством.

– А я думал, ты полностью журналом своим увлечен. Покинул службу, ушел на пенсию и, покряхтывая, разводишь в имении пчел.

– Не такой уж я и старый, как тебе кажется, – он заразительно рассмеялся.

– Так что, вновь вернулся на службу?

– Прогорел мой «Азиатский вестник», – он горестно вздохнул. – Дальше первого номера дело не пошло. Не встретил журнал сочувствия у публики. А что касается службы… – тут он понизил голос и огляделся по сторонам. – До меня дошли сведения, что сам Цесаревич Николай Александрович заинтересовался дипломатической разведкой. У него на приеме был тайный советник Стремоухов, которому поручили проявлять в дальнейшем больше активности и вернуть на службу ряд уволенных ранее сотрудников. Вот так я нежданно-негаданно опять оказался в строю.

– Отличные новости. Здорово, что мы вновь встретились в Ташкенте. Глядишь, ты и еще что-нибудь напишешь, – я не стал говорить Пашино, что инициатива наследника совсем не случайна. Он продолжал вникать в различные государственные дела. Дипломатическая разведка занимала среди них явно не последнее место, а Николай продолжал наращивать свой авторитет. Именно я подкинул ему идею увеличить штаты нескольких ведомств и вернуть уволенных сотрудников. В числе тех, на кого я обратил особое внимание Николая, находился и Петр Пашино. С моей точки зрения, такими честными и способными людьми страна не имела права разбрасываться.

Некоторое время Пашино делился наболевшим – как все сложно устроено, как после неудачи с «Вестником» начал хлопотать о передачи ему газеты «Кавказ» в Тифлисе, да в последний момент передумал, подал рапорт и вернулся на прежнее место службы по настойчивой просьбе бывшего начальника Стремоухова. Учитывая способности Пашино, его со счетов списывать не хотели, да еще и в чине продвинули, и орден на грудь повесили.

– И вот я здесь, Миша, – он снова понизил голос. – Дело мне поручено, и дело серьезное.

– И что за дело?

– По нашему с тобой профилю, – он усмехнулся.

Петр оказался великолепным этнографом, путешественником и лингвистом. Но человек не может быть совершенным во всем, и потому организационные вопросы давались ему непросто. Вот и журнал не пошел. Зато теперь он вновь послужит России.

Я совсем не удивился, когда на следующий день меня пригласили к полковнику Шауфусу. В кабинете начальника всей Среднеазиатской разведки находился и Пашино. Он откинулся на спинку стула и задумчиво попыхивал папироской.

– Проходите, Михаил Сергеевич, – встретил меня Шауфус. – Присаживайтесь и настраивайтесь на долгий разговор.

– Как вам будет угодно, – последовал мой короткий ответ.

– Хорошо. Вам уже известно, что надворный советник Пашино вновь служит в Азиатском Департаменте МИД. Его начальник, тайный советник Петр Николаевич Стремоухов осуществляет одну перспективную операцию. Дело согласовано на самом верху, со светлейшим князем Горчаковым*. Нам поручено оказывать господину Пашино всяческое содействие.

– Готов выполнить любой приказ. Что от меня требуется?

– Там, – Пашино поднял указательный палец к потолку, – принято решение проявить большую активность в Большой Игре с англичанами. Мне поручено проникнуть на территорию Афганистана, а затем, по возможности, добраться и до Индии. По легенде я буду изображать бродячего дервиша и миссия моя совершенно секретная.

– Фактически, даже генерал-губернатор Кауфман не посвящен во все детали, – добавил Шауфус.

Мне оставалось лишь кивнуть, принимая к сведению степень секретности. А хорошо наши дипломаты действуют, с размахом! Молодцы, ничего не скажешь. Так и надо, а то британский лев совсем обнаглел. Интересно, а в моей истории проводились подобные операции? Наверняка проводились, я ведь не настолько себя переоцениваю, чтобы думать, будто цесаревич Николай благодаря моим рассказам продвинул что-то, о чем раньше никто и не догадывался.

– Все просто, Михаил Сергеевич, – Шауфус подозвал меня к карте. – Вы берете три десятка надежных гусар из своего эскадрона и выдвигаетесь с Петром Ивановичем в Термез. Вот он, самая южная точка нашей Империи на берегу Амударьи. Граница проходит по реке. Сразу за ней Афганистан.

– И англичане, – негромко добавил Пашино.

– И англичане, – кивнул Шауфус.

– От меня требуется лишь сопровождение?

– Не только. С собой вы повезете провиант, различную одежду, запасных коней, оружие, деньги. С одной стороны, канцлер Горчаков хочет продемонстрировать Англии наше присутствие и Александрийские гусары как нельзя лучше подходят для подобного. Пусть Британия понервничает, увидев русскую армию у границ Афганистана, это пойдет нам на пользу. С другой стороны вам надлежит оказывать всяческое содействие господину Пашино.

– Проясните границу моих полномочий, – попросил я.

– Если со мной что-то случиться в Афганистане, я постараюсь послать весточку, – невозмутимо ответил Пашино. – Надежный человек у меня имеется. Он принесет криптографию* в Термез. Но если что-то пойдет не так, то я спрячу записки в одном из тайников, которые мы с тобой обсудим в дороге. В этом случае тебе, Михаил, надо будет постараться их извлечь и доставить сюда. Но вероятность подобного развития событий крайне невелика, хотя ты должен будешь оставаться на берегу Амударьи в течение месяца. По его окончанию я либо окажусь в Индии, либо попаду в плен. Так или иначе, но тебе не останется ничего иного, как вернуться в Ташкент.

– Вы хотите сказать, что мне позволено перейти границу? – я с трудом сдержал удивление. Страха не было, лишь азарт и желание быстрее очутиться в Термезе.

– Лишь в самом крайнем случае, с двумя-тремя самыми надежными гусарами и проводником. Естественно, не в форме. И, само собой разумеется, вас ни при каких обстоятельствах не должны поймать или опознать, иначе случится дипломатический конфуз. И вам категорически запрещено забираться южнее Мазари-Шариф. Это небольшой город, вот он, – полковник показал точку на карте.

– А применение оружия?

– В смертельном положении, только защищая свою жизнь. Подобное совершенно нежелательно. Вы готовы взяться за столь щепетильное дело? – напрямую спросил Шауфус.

– Готов!

– А справитесь?

– Приложу все силы, – за вопрос, в котором ясно чувствовались сомнения в моих силах, я на него не обиделся. Видно же, что человек за дело радеет.

– Именно это я и хотел услышать, – Шауфус удовлетворенно вздохнул. – А теперь, господа, подвигайтесь ближе к столу. Нам надо спланировать весь ход операции. И спланировать так, чтобы все получилось, а господин Пашино вернулся к нам в полном здравии. Не угодно ли для начала чаю с лимоном?

Михаил Хлудов и его ручной тигр* – реальный факт.

Интерьер* – полковник Оффенберг использует термин из иппологии (науки о лошадях), обозначающий особенности внутреннего строения отдельных органов и тканей животного, отражающихся на жизнедеятельности организма.

Надворный советник* – чин, соответствующий подполковнику.

Светлейший князь Горчаков* – последний канцлер Российской Империи, Горчаков Александр Михайлович, один из самых влиятельных и уважаемых дипломатов второй половины XIXвека.

Криптография* – тайнопись, шифр.