Чёрный дембель. Часть 3

Глава 1

- Сегодня, товарищи комсомольцы, вы узнаете, что такое звериный оскал капитализма, - сказал я. – А ещё вы поймёте, что чувствовали негры-рабы, трудившиеся на плантациях своих хозяев. И главное: разберётесь, как работает настоящий советский гражданин во благо своей страны и своего народа.

Под покрытым тонкими трещинами потолком светила тусклая лампа, клубился сигаретный дым: он тонкими, похожими на щупальца осьминога струйками тянулся к приоткрытой форточке. Я окинул взглядом студентов, построенных в две шеренги на кухне четвёртого этажа общежития. Студенты стояли спиной к окну, где на фоне светло-серого неба пролетали крупные снежинки. «Восемь отважных мужчин комсомольцев, - мысленно подсчитал я. – И красавица комсомолка. Все в сборе». Я глубоко вдохнул. Отметил, что в воздухе кухни, помимо табачного дыма, явственно ощущался лёгкий аромат ванили.

- Товарищи комсомольцы, ещё раз повторю стоящую перед нами цель, - произнёс я. – Скоро Новый год. Это значит, что семьям уважаемых советских граждан понадобятся наши торты. А нам с вами нужны деньги для покупки новогодних подарков. Так уж случилось, что эти два факта взаимосвязаны…

- Они получат торты и заплатят нам за них рубликами, - сказал Вова Красильников.

Он радостно улыбнулся, подмигнул стоявшей рядом с ним Лене Котовой.

Я покачал головой, сказал:

- Не совсем так. Деньги вы получите не от них, а от меня. А это значит, что в ближайшие сутки я буду вашим работодателем. Строгим, но справедливым. Моя задача состоит в том, чтобы к завтрашнему вечеру в дома и квартиры советских граждан отправились шестьдесят два торта…

- А в наших карманах звякнуло по тридцать рубликов, - произнёс Красильников.

Котова ткнула его локтем в бок – Вова скривил губы, прижал ладонь к рёбрам.

Пашка Мраморов взглянул на своего рыжего приятеля, хмыкнул.

- Всё верно, - сказал я. – Как и у всякого работодателя, у меня для вас припасены кнут и пряник. Напоминаю, что пряником для каждого из вас будут тридцать не облагаемых налогами советских рублей. Вы получите их завтра вечером, когда мы выполним план работ. А в качестве кнута…

- Чёрный нам уши на затылке завяжет, если не справимся, - сообщил Красильников.

Никто из комсомольцев не отреагировал на его шутку улыбкой.

Котова устало вздохнула, покачала головой.

- В общем, - сказал я, – кнут у меня тоже есть. Помните об этом. Я ещё вчера вам говорил, что халявы не будет. А будет упорный и напряжённый труд, бессонная ночь и много-много тортов. Сейчас у вас есть последняя возможность отказаться от работы без карательных мер с моей стороны…

- И профукать три червонца… Ой!

Вова снова схватился за бок, одарил Котову взглядом обиженного кота.

Лена прижала палец к губам и цыкнула на Красильникова.

- Кто решил, что покинет сейчас нашу бригаду? – спросил я.

Скользнул взглядом по лицам студентов.

- Говорите, не стесняйтесь.

Кирилл и Артурчик покачали головами.

Их жест скопировали Вася Ковальчук и оба его земляка из группы «лётчиков».

Пашка Мраморов и его сосед по комнате шахматист пробормотали, что они готовы к работе.

- Фиг я отдам кому-то свои денежки, - сказал Красильников.

- Мы будем работать, - заявила Котова.

- Прекрасно, - сказал я. – Тогда больше не теряем время на разговоры. За работу, товарищи!

Я хлопнул в ладоши – строй студентов-комсомольцев распался.

***

Отряд кондитеров я окончательно сформировал ещё в среду. Обещанием щедрой оплаты привлёк в него восемь студентов. От быстрого заработка не отказался ни мой младший брата, ни Артурчик. Пашка Мраморов и Вова Красильников попросили, чтобы я принял в «кондитерскую бригаду» их приятеля шахматиста. Согласился на моё предложение и Вася Ковальчук (я не сомневался, что он польстится на деньги). Вася посоветовал, чтобы я «взял на работу» его земляков из Старого Оскола (наших соседей). Вызвалась мне помочь и Котова. Но её соседок по комнате я в отряд не позвал (хотя Лена и твердила: девчонки не откажутся). Причиной тому стал запрет на присутствие женщин в «мужском» корпусе общежития после одиннадцати часов вечера – я не планировал остановку работ на ночь.

В четверг я поделил отряд на части. Выделил четверых человек на выпекание коржей – выдал им для заучивания рецепт бисквитного теста. В этот отряд я поставил наших соседей с Васей Ковальчуком во главе и шахматиста. Красильникова и Мраморова я поставил ответственными за крем для тортов – парни сходу оттараторили мне нужные для приготовления крема ингредиенты (они не однажды видели, как я и Котова его замешивали). Кирилла и Артурчика я отрядил на варку шоколадной глазури: в пятницу проверил, чтобы они выучили её рецепт и способ приготовления назубок. Лену Котову я назначил бригадиром квартета выпекателей коржей – поручил ей присмотр за всеми четырьмя задействованными для этих целей кухнями (обязал, чтобы она следила за каждым замесом теста).

На себя я взвалил изготовление кремовых украшений. Шестьдесят два торта! Я на бумаге записал количество указанных Ильёй Владимировичем вариантов украшений: девятнадцать «Райских садов», восемнадцать «Клумб императора» и двадцать пять «Роз под снегом». Расписал точное число каждого из элементов, что понадобятся мне для украшения тортов. Прикинул объём работ. Потёр подбородок – представил, сколько провожусь с этой почти ювелирной работой. Похвалил себя за то, что переложил контроль над пекарями на хрупкие плечи Лены Котовой: понял, что на беготню по этажам у меня в эти выходные не будет времени. Поразмыслил, и всё же составили на бумаге список продуктов, нужных для приготовления тортов. И набросал примерный план подготовительных работ.

Согласно этому плану я в четверг вместе с Вовой Красильниковым прошёлся по общежитию, заглянул едва ли не во все комнаты. Составил ревизию имевшейся в общаге кухонной посуды. Реквизировал у студентов ёмкости для приготовления теста, кастрюли для варки крема и глазури. Вместе с Артурчиком Прохоровым съездил в «Универмаг», вынес оттуда через служебный ход свёрнутую в неказистый рулон обёрточную бумагу (все эти метры обошлись мне в символических три рубля). В пятницу Котова и Кирилл вырезали из картона по шаблону шестьдесят две заготовки – будущие коробки под торты. Пока они работали ножницами, мы с Красильниковым и Мраморовым совершили полдюжины рейдов по магазинам, превратили двести тринадцатую комнату в продуктовый склад.

Ночь с пятницы на субботу я провёл в комнате Вовы Красильникова и Паши Мраморова: спал на расстеленном на полу матрасе. Кир и Артурчик переночевали у соседей. В нашей четыреста тринадцатой комнате мы на ночь оставили открытым окно, чтобы не испортились припасённые для изготовления тортов продукты. В субботу двадцать девятого декабря я один из первых получил зачёт по физике (физик ошалел от моего напора – он растерялся и позабыл о дополнительных вопросах). В общаге я рекрутировал троих беспечно куривших в коридоре студентов. С их помощью перенёс на кухню четвёртого этажа три дополнительных стола. В очередной раз проверил исправность газовых плит. Принял душ, надел чистое нижнее бельё, будто перед походом в атаку на вражеский редут.

Двадцать девятого декабря, за семь с четвертью часов до полуночи мой кондитерский отряд в полном составе собрался на кухне.

Студенты выглядели весёлыми, взволнованными.

Я толкнул перед ними мотивационную речь и подал сигнал к началу работы.

***

- На втором и третьем этажах бисквиты готовы, - отчиталась Котова. – Как у вас?

Я поднял голову, взглянул на перешагнувшую порог кухни Лену. Отметил: на её скулах алел румянец, из-под ярко-алой косынки на виске выглянула прядь каштановых волос, а на щеках Котовой блестели извилистые влажные дорожки. Красильников и Мраморов встрепенулись, активнее заработали ложками: помешивали варившийся в кастрюлях крем. От стены отклеился Вася Ковальчук. Он метнулся к газовым плитам, поочерёдно заглянул в каждую из трёх духовок.

- У меня ещё не готово, - сказал Вася. – Минут по пять-семь осталось.

- Задерживаешь! – заявила Котова.

Ковальчук вжал голову в плечи – бросил на меня взгляд, словно попросил защиту от грозной Бригадирши, как обозвали Лену студенты-кондитеры.

- Вова, Паша! – сказала Котова. – Вернусь с пятого этажа, чтобы три порции крема были готовы!

Мраморов кивнул.

Красильников вытянулся по струнке и ответил:

- Будет исполнено, товарищ бригадир!

Лена одарила варщиков крема суровым взглядом и выбежала из кухни.

Я положил на клеёнку очередную розу. Окинул взглядом разложенные на столешнице цветочные бутоны из крема. Прикинул, что примерно треть всех роз уже готова (и всего за четыре часа). Подумал, что следующая роза – последняя в этой партии. Сделаю её, и понесу всё партию в холодильник.

***

За час до полуночи Котова отчиталась, что первые шесть тортов покрыла глазурью (занятые до недавнего времени лишь мытьём посуды Кирилл и Артур приступили к своим непосредственным обязанностям). Перечислила количество залитых кремом тортов и остывавших на столах и на кроватях в четыреста тринадцатой комнате коржей. Я кивнул. Положил на клеёнку жёлтый цветок орхидеи. Прикинул, что работа кондитерского цеха двигалась с небольшим опережением графика. Прикрикнул на увлёкшихся разговорами Мраморова и Красильникова. Взглянул на циферблат наручных часов – покачал головой. И тут же услышал голос бабы Любы.

- Чернов, ну и разошёлся ты со своей бандой! – сказала Любовь Фёдоровна.

Я обернулся – увидел на пороге кухни вахтёршу.

Баба Люба поправила лежавший на её плечах серый платок и заявила:

- От запаха ваших пирогов сегодня никакого житья нет.

Вахтёрша покачала головой.

- У всего общежития животы урчат, - сообщила она.

Красильников хохотнул; но он тут же умолк, заметив строгий взгляд вахтёрши.

- Чернов, - сказала баба Люба. – Мальчишки жалуются, что твои бандиты никого вечером на кухню не пускали. Говорили, что ты им даже воду на чай вскипятить не разрешил.

Я покачал головой и ответил:

- Наврали они вам, Любовь Фёдоровна. Ставили чайники на плиту. Двое. Я сам видел. Чуть не опрокинули кастрюлю с кремом. Поэтому я и ввёл на кухнях комендантский час.

Баба Люба сощурила глаза.

- Что ты ввёл? – переспросила она.

- Комендантский час, - повторил я. – Как при чрезвычайных ситуациях. У нас ведь сейчас именно такая. Два дня осталось до Нового года. Советский народ торты на праздничный стол ждёт. А они, видишь ли, саботируют нам работу.

Положил на клеёнку очередную орхидею.

- Перед Новым годом чай попьют, - сказал я. – Ничего с ними не случится.

Вахтёрша покачала головой.

- Ох, и строг ты, Сергей, - сказала она. – Хороший муж из тебя получится. Смотри, пожалуются мальчишки на тебя в деканат…

- Не пожалуются, баба Люба, не переживайте, - вклинился в разговор Красильников. – Зассут. Все знают, что Чёрный, чуть что, раздаёт таблетки для памяти.

Любовь Фёдоровна обожгла Вову строгим взглядом.

- Какая я тебе баба Люба?! – возмутилась она.

Красильников покраснел, словно его лицо ошпарило паром. Опустил глаза. Активно заработал ложкой – перемешивал в кастрюле крем.

Вахтёрша посмотрела на меня.

- Какие такие таблетки ты, Серёжа, раздаёшь? – спросила она.

- Вова пошутил, - сказал я. – Любовь Фёдоровна, не обращайте внимания на его болтовню.

Вова закивал, подтверждая мои слова.

Я заметил, как Котова (бочком) направилась в коридор… мимо вахтёрши. Но баба Люба контролировала ситуацию. Она схватила Лену за руку – будто поймала на горячем карманника.

- Ты правильно решила, девонька, - сказала она. – Задержалась ты среди мужиков. Время позднее. Пора тебе домой идти. Идём, моя хорошая, провожу тебя до вахты.

Котова вздохнула и ответила:

- Конечно, Любовь Фёдоровна. Уже ухожу.

Баба Люба пробежалась суровым взглядам по лицам парней. Не выпустила Ленину руку. Вывела Котову в коридор.

На кухне воцарилась тишина.

Комсомольцы смотрели на дверной проём, прислушивались к шаркающим шагам вахтёрши.

Нарушил тишину Красильников.

- Чёрный, и как мы теперь будем? – спросил он. – Без Бригадирши-то…

Я уложил на клеёнку очередную лилию. Усмехнулся.

Сказал:

- Всё нормально, пацаны. Всё идёт по плану. Работаем. Не расслабляемся. У нас ещё куча дел.

Я посмотрел за окно, где на фоне чёрного полотна неба то и дело поблёскивали кружившие в воздухе большие снежинки. Заметил, что уже укрылись снежным покрывалом сбросившие листву ветви деревьев. В Новосоветске совсем недавно окончательно установилась минусовая температура. Снег на улицах уже не таял. «И не скоро растает, - подумал я. – Не раньше начала марта». Мысленно напомнил себе, что к первому января на улице ещё похолодает. Я чётко вспомнил этот факт после того сна, в котором Лариса Широва рассказала мне о девочке, замёрзшей в Новогоднюю ночь рядом проходившей между колхозными полями дорогой.

***

Котова вернулась на кухню четвёртого этажа за полчаса часа до полуночи. Румяная, серьёзная. Как ни в чём ни бывало сообщила мне о том, что пекари со второго и с третьего этажей выдали очередные партии бисквитов.

- А ты как здесь оказалась? – спросил Красильников.

Он почесал затылок.

- По верёвке на второй этаж забралась, - ответила Лена. – Руки разодрала, пока лезла.

Котова показала нам раны на своих ладонях.

- Сама залезла? – удивился Вова.

- Мальчишки помогли, - сказала Котова.

Она скомандовала:

- Паша, Вова, помешивайте крем! Не отвлекайтесь.

Посмотрела на Кирилла и Артурчика.

- Мальчики, глазурь готова? – спросила она. – Несите её в комнату. Шустрее! Такими темпами мы с вами до конца января с этими тортами провозимся.

Я ещё вчера вечером договорился с жильцами комнаты на втором этаже о том, чтобы они впустили ночью в общежитие Котову. А ещё я пообещал им по бутылке портвейна за то, что они покараулят до утра в коридоре – на случай, если баба Люба покинет свой пост и вновь отправится на прогулку по кухням. Парни пообещали, что задержат вахтёршу и предупредят о её визите меня и Лену.

Но баба Люба ночью нас больше не побеспокоила.

***

В воскресенье ровно в шесть утра в общежитие явился водитель директора швейной фабрики Дмитрий. Он вошёл вслед за мной в четыреста тринадцатую комнату, превращённую в склад для скоропортящихся продуктов. Окинул взглядом разложенные на столах поверх слоёв упаковочной бумаги ещё не покрытые глазурью, но смазанные кремом торты; с любопытством посмотрел на остывающие коржи, лежавшие на кроватях. Я подвёл его к подоконнику, где в картонных коробках уже ждали отправки к покупателям первые десять тортов, украшенных цветами из разноцветного крема. Одну за другой я приподнял все десять крышек – чтобы Дмитрий убедился в целостности отпускаемой нами продукции. Как только курьер одобрил товар, Котова обвязала коробки атласными лентами.

***

Дмитрий приезжал в общежитие с периодичностью в три часа. Каждый раз он увозил по девять-одиннадцать коробок с тортами. Первыми освободились от работы уроженцы Старого Оскола и шахматист: выпекли все запланированные бисквиты. Вслед за ними завершили работу варщики крема (Красильников и Мраморов). Последние на сегодня порции глазури я готовил сам: отправил на отдых Кирилла и Артурчика. Компанию мне на кухне составила лишь уставшая, но не унывавшая Котова. Она то и дело ходила в комнату – проверяла, не пора ли залить глазурью финальную партию тортов. Украшение тортов я завершил в семь часов вечера. А в восемь явился Дмитрий – Котова украсила лентами последний десяток отпускаемой нашим кондитерским цехом продукции.

Я отправил Кирилла и Артурчика грузить в машину Дмитрия коробки.

Вернулся на кухню, где Котова мыла посуду.

- Заканчивай это дело, - сказал я.

Махнул рукой.

- Сейчас найду добровольцев – перемоют всё это добро… за пару бутылок пива.

- Здесь немного осталось, - сказала Лена.

- Хватит, - сказал я. – Прекращай.

Котова послушно перекрыла кран, вытерла о фартук руки. Устало опустила плечи.

- В холодильнике на дверке две бутылки пива стоят, - сообщил я. – Одна твоя. Не отказывайся.

Лена кивнула.

- Не откажусь.

Мы вышли из кухни. Котова поплелась к моей комнате. А я отыскал Вову Красильникова – велел, чтобы он нашёл любителей пива для мытья скопившейся после кулинарного марафона посуды.

На удивление, Вова не ответил мне язвительной шуткой. Он сунул в рот сигарету, пригладил ладонью взъерошенные рыжие волосы. Вздохнул и покорно сообщил, что выполнит мою просьбу.

Я подошёл к своей комнате – предо мной резко распахнулась дверь. На порог, мне навстречу, шагнула Лена Котова. Её лицо замерло в десятке сантиметров от моего – я почувствовал тепло её дыхания.

- А… Дмитрий уже уехал? – спросила Лена.

- Скорее всего, - ответил я. – Зачем он тебе понадобился?

Котова взмахнула ресницами и сообщила:

- Серёжа, мы не отдали ему два торта!

Глава 2

Лена посторонилась – я шагнул через порог. Словно совершил перелёт из Египта в зимнюю Москву. Сразу ощутил, что окно в комнате было приоткрыто почти сутки. И что здесь не горел безостановочно со вчерашнего вечера газ на плитах, как в кухне. Поправил ворот тельняшки, огляделся. На подоконнике блестела влага (я решил, что это растаял падавший туда с улицы снег). На столах стопками лежала нарезанная прямоугольниками обёрточная бумага, на которой недавно остывали и пропитывались кремом торты. Покрывала на кроватях смяты, точно по ним пробежала рота солдат в сапогах. Посреди комнаты одиноко лежал сплюснутый окурок (кто-то на подошве обуви принёс его сюда из коридора).

- Не вижу, - сказал я.

- Чего не видишь? – спросила Лена.

Она замерла у меня за спиной.

- Тортов не вижу, - уточнил я. – Которые мы не отгрузили Дмитрию.

- Смотри.

Котова подошла к холодильнику, приоткрыла в нём дверцу.

Я увидел на полках две картонные коробки.

- Вот они, - сказала Лена. – Оба – «Розы под снегом». Я проверила.

- Понятно.

Я подошёл к своей кровати. Поправил покрывало, уселся поверх него. Расправил плечи – хрустнул позвоночником.

- Что будем делать, Серёжа? – спросила Котова.

Она замерла, вытянувшись по струнке.

- Ничего.

Я зевнул.

- Как это… ничего?

Я пожал плечами и сказал:

- А вот так. Мы свою работу выполнили. Отгрузили все шестьдесят тортов.

Котова чуть склонила голову – смотрела на меня сверху вниз.

Я полюбовался на то, как поблёскивала выглядывавшая из-под её косынки каштановая прядь волос.

- Ты же говорил… шестьдесят два, - сказала Лена.

- Всё верно. Шестьдесят тортов для Прохорова. И два для нас.

Я указал рукой на холодильник.

- Выбирай любой.

- Для… нас?

Лена приподняла брови.

- Один отвезу завтра домой, - сказал я. – Ты заберёшь второй.

Котова взмахнула ресницами.

Я отметил, что выглядела она сейчас забавно. Лена сегодня явилась в «мужской» корпус примерно в том же наряде, в какой работала на колхозном поле: в старой растянутой футболке, в трикотажных штанах, в косынке. Вот только на ногах у неё были не резиновые сапоги, а кеды.

- Я заберу? – сказала Котова. – Зачем?

Она нахмурилась.

- Это твоя премия, Лена, - сказал я. – Как бригадиру. Отвезёшь торт домой, порадуешь родителей.

Зевнул – едва не вывихнул челюсть.

Котова скрестила на груди руки. Покачала головой.

- Нет, – сказала она. – Не могу.

Бросила взгляд на холодильник.

Краем глаза я заметил, как от порыва ветра покачнулась приоткрытая створка форточки.

- Серёжа, он же дорогущий. Я видела, сколько Илья Владимирович тебе за них платит.

Я вздохнул.

- Не морочь мне голову, Котова.

Заявил:

- Считай, что это новогодний подарок твоим родителям. От меня.

Посмотрел на большущие карие глаза Лены.

- Дарю его не тебе, - сказал я, - а твоим папе и маме. Имею я на это право?

Котова пожала плечами.

Промолчала.

- Имею, - сказал я. – Поэтому… забирай.

Снова указал на холодильник.

Лена устало всплеснула руками. Стрельнула в меня взглядом… сердитым (словно не согласилась с моим требованием, но не нашла в себе сил ему воспротивиться).

- Ладно, - сказала она. – Только… можно не сейчас?

Котова показала мне ладошки.

Я заметил на них следы от верёвки.

- Куда я его сейчас дену? – спросила Лена. – Пусть у вас постоит. До завтра. Ладно?

Она вздохнула.

- До завтра, так до завтра, - согласился я.

Махнул рукой.

Сказал:

- Заберёшь его, когда вернёмся с консультации по вышке.

Опёрся спиной о холодную стену.

- А сейчас сгоняй к Вове Красильникову, - попросил я. – Узнай, решил ли он проблему с грязной посудой. И позови парней сюда. Время пожинать плоды. Выдам вам зарплату.

***

В воскресенье вечером я выдал зарплату не всем: обделил Кирилла и Артурчика. Но заранее их предупредил, что отсчитаю им деньги, когда получу плату за торты от Ильи Владимировича. Директор швейной фабрики пообещал, что наведается тридцать первого декабря в общежитие, передаст мне всю сумму за торты «из рук в руки». Я порадовался его нежеланию «оставлять прошлогодние долги на новый год». Потому что в декабре мои финансовые запасы растаяли, будто снег весной. После выдачи зарплат комсомольцам-кондитерам у меня за душой завалялась лишь мятая пятёрка… которую я разменял сегодня, когда в последний день тысяча девятьсот семьдесят третьего года после консультации у профессора Баранова заглянул вместе с Леной Котовой в студенческую столовую.

Львиную долю моих декабрьских трат составили: покупка подарков к Новому году и расходы на изготовление предновогодних заказав Прохорова. На продукты для шести десятков тортов я знатно потратился, как и на зарплаты кондитерам. А в первых числах декабря приступил к заготовке новогодних подарков. Первый купил для мамы – он стал единственной спонтанной покупкой. Вместе с Артурчиком я тайком от своего младшего брата прогулялся по комиссионным магазинам города (Прохорова знали там все продавцы и начальники): мы искали для Кирилла «настоящие штатовские» джинсы. Я хотел вручить их Киру под бой курантов. Джинсов мы нашли немало: самых разных американских брендов. Но возникла проблема. Их рост не подходил для моего младшенького братца.

Зато в одном из магазинов, в кабинете директора, я заметил женские зимние сапоги незнакомого мне бренда «Pertti Palmroth»: чёрные, кожаные, с подкладкой из натурального меха, с тридцати восьми сантиметровым голенищем и со средней длины каблуком. Я повертел их в руке, пока Артурчик беседовал с улыбчивой директоршей (та расспрашивала Прохорова о подробностях свадьбы его папы). Осмотрел их со всех сторон. Признал, что сапоги мне приглянулись. Они сильно отличались от той обуви, которую носила моя мама, да и от той, которую я видел на шагавших по утрам в институт студентках. Я взглянул на размер – тридцать девятый. Ухмыльнулся: сообразил, что это мамин размер. Показал сапоги директорше и спросил: «Сколько такие стоят?»

Сапоги я купил за сто сорок рублей… плюс сорок рублей «сверху» (директорша сказала, что отдаст нам сапоги за такую «скромную» цену только «из уважения к Илье Владимировичу»). Сапоги я припрятал под своей кроватью в общежитии до Нового года. А джинсы для Кирилла мы в комиссионках так и не купили. Но Артурчик мне (неохотно) подсказал, что американские джинсы шьют не только в США – очень даже неплохие «фирменные» джинсы отшивают и у нас в городе. В частности, у того самого портного, что скроил мой костюм. «Сделают тебе, Чёрный, любую фирму́, - сказал Артур. – Хоть «Wrangler», хоть… «Levi Strauss». Только деньги плати». За джинсы для Кирилла портной заломил цену, как за финские сапоги. Но зато он их снабдил полным набором «фирменной» фурнитуры.

Прикупил я подарок и для Лены Котовой. Потому что Артур мне по секрету сообщил: Ленка «грохнула» на подарок для меня «почти всю стипуху». Что именно купила Котова, он мне не сказал («Наташка меня убьёт»). Поэтому я в задумчивости потёр подбородок и прикинул, чем осчастливлю Лену на Новый год. Вспомнил: давно надеялся, что Котова сменит духи (на аромат рижской «Иоланты» я реагировал… неадекватно, словно вспоминал ночи, проведённые в спальне Варвары Сергеевны). Прогулялся в «Универмаг» и прикупил там духи «Climat» от «Lancôme» - те самые, которые в фильме «Ирония судьбы, или С лёгким паром!» Ипполит подарил Наде. Они мне обошлись в сорок пять рублей – на фоне покупки финских сапог и «американских» штанов такая цена показалась мне скромной.

После обеда в столовой Котова пошла в «женский» корпус, чтобы собрать вещи для поездки домой. А я поднялся в свою комнату. Кирилла и Артурчика там не застал: оба моих соседа по комнате после консультации отправились к своим подружкам. Мой младший брат ещё неделю назад уведомил меня, что пригласил встретить Новый год в доме наших родителей Ингу Рауде. Свои вещи для поездки в посёлок он уже уложил в сумку – сейчас следил за сборами подружки. Я сказал Киру, чтобы не ждали меня. Попросил его приехать в посёлок раньше меня, помочь (если понадобится его помощь) папе и маме. Артурчик, как и я, дожидался появления Ильи Владимировича. А пока он развлекал рассказами Наташу Торопову, которая (как и Котова) намеревалась праздновать с родителями.

Лена вошла в комнату, когда я укладывал в сумку завёрнутые в газеты бутылки армянского коньяка (по двадцать семь рублей за пол-литра). Поднял голову – увидел, что Котова загадочно улыбалась. Отметил, что она прятала правую руку за спиной – вспомнил рассказ Артурчика о планах Лены одарить меня «дорогущим» новогодним подарком. Пошарил взглядом по кровати, где лежали сваленные в кучу мои предпраздничные покупки, ещё не перекочевавшие в сумку. Сообразил, что духи для Котовой ещё стояли на полке в шкафу. Вдохнул распространившийся по комнате ещё не раскрывшийся аромат рижской «Иоланты». Наблюдал за тем, как Лена левой рукой (немного неуклюже) сняла обувь, и как она едва ли не строевым шагом пересекла комнату.

- С Новым годом! – сказала Котова.

И протянула мне небольшую картонную коробку.

- Сергей, это тебе.

У меня в голове промелькнули воспоминания о смартфонах.

Я взял из рук Лены подарок. Повертел его в руках.

Прочёл надписи: «Агидель» и «электробритва». Невольно усмехнулся.

Пробормотал:

- Как интересно…

«Бритва самой последней марки», - прозвучал у меня в голове голос Нади из фильма Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С лёгким паром!». «Зачем делать такие дорогие подарки?» - ответил ему голос киношного Ипполита Матвеевича. Я не повторил этот диалог вслух: переборол это желание. Не проверил, покажется ли он Котовой знакомым. Хмыкнул, потёр подбородок. Бросил взгляд на шкаф, где оставил коробочку с духами «Climat» от «Lancôme» («настоящие, французские»). В голове мелькнула мысль о том, что я всё же очутился в неправильном прошлом, где фильм Рязанова уже показали на экранах телевизоров на несколько лет раньше, чем в известной мне истории. Я покачал головой. Заметил, что на скулах Котовой вспыхнул румянец.

- Тебе… нравится? – спросила Лена.

- Очень, - заверил я. – Спасибо.

Котова чуть склонила на бок голову. Она явилась в «мужской» корпус без шапки – её волосы сверкали в свете электрической лампы. Я положил коробку с электробритвой на покрывало, рядом с ещё не упакованными в сумку вещами. Встал с кровати, прошёл к шкафу мимо благоухавшей духами Лены. Котова не спускала с меня глаз, будто считывала мою реакцию на её новогодний подарок (словно моё «очень» прозвучало неубедительно). Я протянул руку к чуть покосившейся дверце… и замер. Взглянул в направлении порога, рядом с которым Лена оставила свою обувь. Пару секунд задумчиво рассматривал ботинки Котовой: невысокие, с потёртыми носами и длинными шнурками. Только сейчас сообразил, что Лена ходила в них и в прошлом месяце.

Я указал на ботинки рукой и спросил:

- Лена, а ты почему не переобулась в зимнюю обувь?

Котова среагировала на мои слова не сразу, точно мысленно перевела их с иностранного языка на русский. Она озадаченно взглянула на свои ботинки (будто соображала: почему они меня вдруг заинтересовали). Пожала плечами.

- Так… зачем? – спросила она. – Зима у нас короткая, тёплая…

- Тёплая?

Я ткнул пальцем в сторону окна.

Сообщил:

- Минус пятнадцать градусов на улице. А к ночи температура опустится до минус двадцати.

Опустил руку, так и не коснувшись дверки шкафа.

- Считаешь, что это тепло? – спросил я. – Ты у нас кто? Эскимос? Для тебя минус двадцать – это оттепель?

Лена неуверенно улыбнулась.

- Два месяца осталось до весны, - сказала она. – Оглянуться не успеем…

- Оглянуться? – сказал я. – Ты при такой погоде в своих ботинках за пару дней воспаление лёгких заработаешь.

Спросил:

- Я правильно понял: зимней обуви у тебя нет?

Вопросительно вскинул брови.

Котова покачала головой.

- Её самолёт испортил. Летом. Ну… ты помнишь.

- Ясно.

К ботинкам я не подошёл. Склонил голову, взглянул на ноги Котовой: на серые вязаные шерстяные носки. Лена тоже опустила глаза – мне почудилось, что внутри носков шевельнулись её пальцы.

- У тебя какой размер обуви, Котова? – спросил я.

- А что?

- Ответь на мой вопрос.

- Тридцать восьмой… кажется.

Я провёл рукой по щеке, словно проверил, не покрылась ли та щетиной. Сообразил, что не помню, пользовалась ли мама духами. «Теперь будет, - подумал я. – Настоящими французскими».

Вернулся к кровати. Вынул из лежавшей в куче на кровати коробки зимние сапоги. Ладонью стряхнул прилипшие к голенищам шерстинки, протянул сапоги следившей за моими действиями Котовой.

- Ну-ка, примерь, - сказал я. – Это тридцать девятый размер. Но на твои носки будут в самый раз.

Лена с недоумением уставилась на творение финской обувной промышленности. Махнула ресницами, точно двумя крохотными веерами. И вдруг попятилась от меня, спрятала за спиной руки.

- Что это? – спросила она.

- Обувь, - ответил я. – Просто обувь.

Котова помотала головой – вновь засверкали локоны её волос.

- Я не возьму их, Сергей. Нет!

Она ещё на шаг отошла в направлении двери.

Я развёл руками – махнул сапогами. Почувствовал, что к аромату духов Котовой добавились запахи кожи и шерсти.

- Не хочешь – не надо. Я не настаиваю.

Указал правым сапогом на коробку с надписью «Агидель».

- Тогда забирай бритву. Обойдёмся без дарения новогодних подарков.

Увидел: Котова растерялась.

- Но… это неправильно, Сергей, - сказала она. – Я… даже не представляю, сколько эти сапоги стоят.

Её голос дрогнул.

- Они… дорогущие, - пробормотала Лена. – Сергей, они слишком… дорогие.

Я снова протянул ей сапоги.

Сказал:

- Не слишком. Это подарок, Котова. Надевай.

Лена всё же взяла у меня обувь. Не меньше минуты я наблюдал, как она обувалась. Отметил, что на ногах у Котовой сапоги смотрелись великолепно. Мазнул взглядом по женским коленкам. Посмотрел Котовой в лицо.

Увидел, что в глазах Лены блестели слёзы.

Котова всхлипнула.

- Серёжа, - тихо сказала она, - они такие клёвые…

***

Котова ушла. В новых сапогах. Унесла коробку с тортом и коробку со старыми демисезонными ботинками.

Примерно полчаса после её ухода я находился в комнате в одиночестве – до возвращения Артурчика. За это время упаковал сумку.

Прохоров шумно ввалился в комнату и сообщил:

- Уехали. Пообещали, что вернутся в общагу второго января вечером. Мой батя не появлялся?

Я покачал головой. Почувствовал, что в воздухе запахло одеколоном «Шипр» и табачным дымом.

- Чёрный, а ты всё-таки сумасшедший, - сказал Артурчик. – Осчастливил Ленку импортной обувкой и тортом! Наташка чуть в обморок не грохнулась при виде твоих сапог. Бросилась их примерять, вздыхала и причитала. Блин. А я ей только варежки и пачку забугорной жвачки подарил.

Прохоров покачал головой.

- Чёрный, ты мог бы меня и предупредить!

***

Илья Владимирович Прохоров приехал в общежитие в семь часов вечера. Извинился, что задержался. Выглядел он уставшим, но весёлым. Вручил мне пухлый конверт с деньгами – тридцать рублей из этого конверта тотчас же перекочевали в карман к Артурчику. Директор швейной фабрики сообщил мне, что клиенты остались довольны заказами. И что некоторые уже поинтересовались, когда им разместить заказы на торты к Восьмому марта. Илья Владимирович усмехнулся и поделился со мной прогнозом: к Международному женскому дню я продам тортов не меньше, чем к Новому году. «Ведь почти у каждого заказчика есть жена, любовница, мама и тёща, - сказал он. – И каждую нужно осчастливить подарком и тортом. Ведь какое теперь застолье у солидных людей без «цветочного» торта «от Прохорова»?»

Артурчик уехал из общежития вместе с отцом. А я поплёлся на трамвайную остановку (с сумкой на плече, где позвякивали бутылки с коньяком и с водкой). Из трамвая я вышел уже затемно. Прошёлся привычным маршрутом: мимо шестой поликлиники, через освещённый фонарями Столярный переулок до деревянного моста (под которым змеилось русло ручья, превратившееся до весны в заснеженную тропу). Прошёл мимо дома Павловых. Не увидел в его окнах свет, а над печной трубой дома Варвары Сергеевны не разглядел дым. Да и у калитки заметил высокие сугробы: её не открывали уже несколько дней. Встретил на Речной улице шумную компанию молодёжи – обменялся с парнями и девицами поздравлениями «с наступающим Новым годом». Пешком я дошёл до дома Степана Кондратьевича…

…Где выгрузил из сумки в руки строгой хозяйки дома три бутылки водки «Столичная». Вручную выкатил Чижика (из двора уже повеселевшего после ранних проводов «старого года» Степана Кондратьевича). ИЖ-56 завёлся с третьей попытки: Чижик словно застоялся в стойле и рвался на поиски приключений. «Будут у тебя приключения, - мысленно пообещал я мотоциклу. – Вдоволь побегаешь по советским дорогам сегодня ночью». Чижика я остановил около ворот дома родителей. Повозился с подмёрзшими запорами – закатил мотоцикл во двор. Размял озябшие внутри кожаных перчаток пальцы. Вынул из бокового прицепа сумку и коробку с тортом, поднялся на крыльцо. Вошёл в дом, тут же почувствовал витавшие в прихожей запахи: пахло жареной курицей, варёными куриными яйцами… и духами «Иоланта».

Я опустил взгляд – увидел на полу рядом с обувной полкой новенькие чёрные зимние сапоги. «Pertti Palmroth», - вспомнил я название финского обувного бренда. Поставил рядом с рычавшим холодильником сумку, поверх неё установил коробку с тортом. Сбросил припорошенные снегом ботинки. Снова взглянул на высокие финские сапоги и убедился, что они мне не привиделись. Шагнул в гостиную, огляделся. Окинул взглядом покрытый белой скатертью стол, заметил расставленные на печи кастрюли. Полюбовался украшенной мишурой и стеклянными шарами ёлкой (разноцветные шары были маминой гордостью: папа нам их привёз из Москвы в тот год, когда учился в первом классе). Прошел мимо стола в следующую комнату, где светился экран телевизора, и звучали женские голоса. По-прежнему ощущал аромат рижской «Иоланты».

В дальней комнате (родители её величали «второй гостиной») я увидел сидевшую на диване у стены маму.

Она листала альбом с нашими семейными фотографиями.

Справа от мамы примостилась Инга Рауде. А слева к маминому плечу прижималась плечом Лена Котова.

- …На часах уже двенадцать без пяти! – звучал из динамиков телевизора «Горизонт 101» голос Людмилы Гурченко. – Новый год уже, наверное, в пути!..

Котова подняла на меня свои большущие глазища и произнесла:

- Серёжа приехал!

Глава 3

Лампочки в люстре под потолком не горели. Свет исходил лишь от телевизора и от стоявшего рядом с диваном торшера. Шторы на окнах гостиной чуть заметно покачивались. К знакомому запаху рижской «Иоланты» во второй гостиной добавился сладкий цветочный аромат духов Инги. Я поцеловал маму в щёку, поздоровался с сидевшим в кресле отцом. Поинтересовался у папы, где Кирилл. Мне ответила Рауде. Она (чуть растягивая гласные) сообщила, что мой младший брат сейчас кормил соседского пса. Мама тут же пояснила: бабушка Артура Прохорова встречала этот Новый год в городской квартире у сына и у молодой невестки.

Я услышал в её голосе нотки иронии. Заметил, что белокурая Инга улыбнулась, словно мама сказала шутку. Рауде бросила на меня кокетливый взгляд, поправила кружевной воротник платья. А вот Лена Котова слова моей мамы будто пропустила мимо ушей. Она пристально смотрела мне в лицо. В её взгляде мне почудились настороженность и неуверенность. Лена сейчас не походила на Бригадиршу. В глазах Котовой светились две яркие точки – в них отражался экран телевизора, где пританцовывала Людмила Гурченко. «…Что не сказано – скажи, – пела в телевизоре за моей спиной Людмила Марковна, - не откладывая на год!..»

- Лена, а ты тут как оказалась? – спросил я.

Мне показалось: Котова вздрогнула. Краем глаза я заметил ироничную ухмылку на лице Рауде. Лена не шевелилась, пристально смотрела мне в глаза.

- Я мамин салат привезла, - сообщила она. - «Мимозу».

Название салата она произнесла едва слышно. Как робкая и неуверенная в себе барышня. Будто это не она вчера зычным голосом прикрикивала на парней-кондитеров.

- Леночкина мама сделала для нас замечательный салат, - сказала мама. – Очень красивый! А как приятно он пахнет! Мы его пока не пробовали. Но я не сомневаюсь, что он невероятно вкусный!

Мама погладила Котову по плечу. Правой рукой она обняла за плечи Ингу.

- Серёжа, ты молодец, что пригласил к нам Лену, - сказала она. – Я рада, что оба моих сына привели к нам таких красивых подруг. Какие же вы, мальчики, у меня уже взрослые!

Котова опустил глаза и склонила голову, будто в ожидании приговора.

Её причёска осталась той же, с какой Лена ходила сегодня в институт на консультацию к профессору Баранову. А вот наряд сменился. Я молчал, рассматривал одежду Котовой. Это бежевое платье с длинными рукавами и неглубоким декольте я на ней раньше не видел. Отметил, что оно плотно облегало худощавую фигуру Котовой, прикрывало колени. Потёр подбородок (в голове промелькнула мысль о том, что мне сейчас не помешало бы опробовать электробритву). Я заметил, что мама выдала Лене мои новые тапки (я привёз их, когда наведался к родителям в прошлый раз) – они смотрелись на Котовой, словно снегоступы.

Мама закрыла семейный фотоальбом, прижала к нему ладони.

Она поведала мне, что «Леночка» приехала к нам домой примерно через два часа после того, как явились Кирилл и Инга. Котова вручила моей маме миску с салатом и рассказала: её родителям понравился подаренный мною торт, и они «отдарились» «Мимозой». Мама пожурила меня за то, что позволил «Леночке» проехать с миской в руках «через полгорода» и «не помог девочке». Я покачал головой – увидел, как поникли у Котовой плечи, будто под тяжестью вины. Взглянул на часы. Прикинул, что до Нового года осталось чуть больше двух часов. Не заметил, чтобы Котова спешила домой. Вздохнул, покачал головой.

Заявил маме, что взял у Степана Кондратьевича мотоцикл: думал, что поеду на нём за Котовой и за салатом.

Лена бросила на меня недоверчивый, но полный надежды взгляд. Затаила дыхание.

- Ну, раз она сама явилась… - сказал я.

Развёл руками.

Поинтересовался:

- Понимаю, конечно, что новый год ещё не наступил. Но раз даже соседскую собаку покормили… Может и для меня в этом доме хоть корка хлеба найдётся? Что-то я проголодался. Согласен первым снять пробу с подарочного салата.

Котова тряхнула волосами, улыбнулась. Она снова задышала.

Мама встрепенулась – поочерёдно взглянула на сидевших рядом с ней девиц.

- Ой, девочки! – сказала она. – Что-то мы засиделись. Давайте-ка накроем на стол и покормим наших мужчин.

***

Комсомолки откликнулись на мамин призыв, поспешили в «первую» гостиную – я услышал, как загрохотали крышки кастрюль. Папа стрельнул взглядом в дверной проём, прислушался. Мамин голос доносился из прихожей, где стоял холодильник. Папа посмотрел на меня, прижал к своим губам указательный палец. Я услышал его тихое «тссс». Отец встал с кресла, подошёл к серванту. Достал оттуда завёрнутую в газету «Правда» чекушку водки, вынул из фарфоровой супницы две гранёные стопки – в его руке они стукнулись бочками друг о друга, тихо звякнули. Папа замер, снова посмотрел на приоткрытую межкомнатную дверь. Махнул мне рукой.

- Давай, сын, накатим по полтинничку, - сказал он. – В честь праздника.

Он вынул из кармана две карамельки – одну протянул мне. Откупорил бутылку. Плеснул водку в гранёную тару.

Мы отсалютовали друг другу стопками.

- С наступающим, - едва слышно произнёс отец.

- И тебя, папа, - ответил я.

Мы выпили, разгрызли конфеты. Сунули в карманы фантики. Папа «замёл следы преступления».

Он указал в направлении «первой» гостиной и сказал:

- А твоя тоже ничего. Высокая. Хороший выбор, сын: не испортишь нашу породу.

Отец усмехнулся, вернулся в кресло и забросил ногу на ногу – направил потёртый нос тапка в экран телевизора.

В такой позе его и застала жена.

Мама остановилась у порога комнаты, подпёрла бока руками.

- Чего вы тут сидите, мужчины? – спросила она. – Новый год скоро. Несите из летней кухни салаты и соленья.

***

Папа распахнул обе дверные створки, разделявшие «первую» и «вторую» гостиную, прибавил в телевизоре громкость и уселся во главе стола (лицом к экрану). Мама и Кирилл заняли места по правую и по левую сторону от отца. Улыбчивая Рауде примостилась рядом с моим младшим братом. Слева от меня уселась Котова. Лена уже не выглядела смущённой и нерешительной. Она даже покомандовала комсоргом, пока накрывали на стол – продемонстрировала Инге строгую «Бригадиршу».

Главную роль в праздничном застолье я уступил папе. Изредка отвечал на его вопросы. Слушал рассказы Кирилла: о нашей жизни «в городе», об учёбе в институте, о подготовке к экзаменам. Отец быстро разговорил и комсомолок (Ингу и Лену). Девчонки выложили ему свои биографии – мама повздыхала из-за случая с врезавшимся летом в дом Котовой самолётом, посочувствовала выросшей без отца Рауде. Я прислушивался к застольным разговорам, впитывал царившую в комнате атмосферу.

В прошлой жизни новый тысяча девятьсот семьдесят четвёртый год мы с Кириллом встретили в общежитии. Кир тогда уговаривал меня провести новогоднюю ночь в посёлке вместе с родителями. Но я хотел «веселья», а не скучных посиделок «с родаками». Тот праздник получился весёлым: обитатели «мужского» корпуса потом долго вспоминали, как гулял в новогоднюю ночь Чёрный. Тысяча девятьсот семьдесят пятый год я тоже встретил не дома. А семьдесят шестой год мы встречали без Кирилла.

На этот раз мы с братом не обсуждали вариант с празднованием Нового года в общежитии. Кирилл спросил меня, как отреагируют родители, если он приведёт к ним тридцать первого декабря Ингу. Я заверил его, что папе и маме Инга понравится. Подготовил Кира к тому, что мама измучит его и Рауде вопросами. Сейчас я вдруг вспомнил, как Кирилл печально вздохнул и поинтересовался у меня: «И что делать?» Я посоветовал ему подбросить маминому пытливому уму побольше информации. Кир прислушался к моим словам.

Теперь он подробно рассказывал папе и маме о том, как на выходных мы пекли торты. Я слушал его рассказ – рассматривал расставленные на столешнице блюда. В центре стола мама установила подаренный Лениными родителями салат «Мимоза». Рядом с ним красовалась на блюде запечённая в духовке (в летней кухне) курица. Салат «Оливье» мама разложила по двум ёмкостям: глубокую салатницу установила рядом с папой (я предчувствовал, что он её опустошит в одиночку), а тарелку поставила рядом со мной.

Мой младший брат с иронией упомянул о том, как гоняла его вчера по кухне Котова. Мама тут же одарила Лену «понимающим» взглядом. Я отметил, что Кирилл за полгода, прошедшие с моего возвращения в тысяча девятьсот семьдесят третий, возмужал… но не потолстел. У него не появились ни пухлые щёки, ни выпуклый живот – зато окрепли плечи и руки (утренние пробежки и занятия на спортплощадке сделали своё дело). Я заметил, что Инга (будто невзначай) то и дело прикасалась к руке моего брата.

Я улыбнулся: вспомнил, как рассказывал Кириллу о «способах предохранения». Не сомневался, что у моего брата с Рауде ещё «ничего не было». Потому что Кир наверняка бы поделился бы со мной такой новостью (как сообщил о первом поцелуе). Но я сработал на опережение: подробно проконсультировал своего брата (а заодно и Артурчика) о том, как стать отцом по собственному желанию, а не по собственной глупости. Во время моего рассказа, Кирилл смущённо улыбался… но слушал меня внимательно.

«Мы не купили мандарины», - подумал я. Потому что сообразил, чего именно не хватало в гостиной для полноценной новогодней атмосферы. Бутылки с шампанским на столе стояли. Рядом с папой поблёскивала запотевшим бочком бутылка водки «Посольская». В наличии был и весь традиционный набор новогодних салатов. От ёлки пахло хвоей и смолой. На тумбочке лежала распечатанная пачка бенгальских огней (в ожидании боя курантов). А запаха мандаринов не было. Зато пало женскими духами.

- Ну что, мальчики и девочки, проводим старый год? – спросил папа.

Он протянул Кириллу бутылку с шампанским, плеснул в хрустальные рюмки водку.

- Ты уже проводил, как я вижу, - пробормотала мама.

Она нахмурила брови, придвинула к моему брату свой бокал и бокал Котовой.

Отец ухмыльнулся.

Кирилл откупорил шампанское, горделиво приосанился. Почти до краёв наполнил бокалы шипучим игристым вином. Он посмотрел на лицо Рауде и смущённо улыбнулся (будто вспомнил мои рассказы о «предохранении»).

Папа поднял рюмку.

- Давайте-ка, я скажу тост… - произнёс он.

***

«…Советское телевидение и радио, - доносился из динамиков телевизора громкий и чёткий голос диктора, - передают новогоднее поздравление советскому народу Генерального секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза Леонида Ильича Брежнева».

«Дорогие товарищи, друзья, - заговорил у меня за спиной с экрана телевизора Леонид Ильич. – Центральный комитет партии и советское правительство уверены, что и в новом тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году, когда нам предстоит решать не менее сложные и ответственные задачи…»

Я стоял с бокалом шампанского в руке (водку под бой курантов у нас в семье традиционно не пили). Слушал слегка невнятный голос руководителя СССР. Рассматривал серьёзные лица родителей, своего младшего брата и двух комсомолок, тоже сосредоточенно смотревших мимо меня на чёрно-белый экран.

«…Советские люди, беззаветно преданные своей любимой Родине, - говорил Брежнев, – вновь покажут пример коммунистического отношения к труду». Голос генсека сменился хорошо поставленным голосом диктора: «И снова через светлые окна телеэкранов время войдёт в наш дом, чтобы рассказать о себе…»

Я заметил, что Котова чуть повернула голову: теперь она смотрела не во «вторую» гостиную, а на моё лицо. Пристально, не моргала. Мне вспомнилось, как в прошлой жизни я впервые увидел её глаза на фотографии… на Верхнем кладбище. Тогда я замер около ещё не окружённой оградкой могилы, словно загипнотизированный…

…Как и сейчас.

Я краем глаза увидел, как вышли из оцепенения мама и папа, как взглянули друг на друга Кирилл и Инга.

- С Новым годом! – провозгласил отец.

Я часто заморгал – Котова улыбнулась.

Взметнулись вверх руки.

Звякнули друг о друга наполненные пузырящимся напитком бокалы.

- С Новым годом! – повторила папины слова мама.

За моей спиной из динамиков телевизора доносилась торжественная музыка.

- С Новым годом! – хором воскликнули Кирилл и Инга.

- С Новым годом, – сказала Лена.

- С Новым годом, - произнёс я.

Улыбнулся маме, поочерёдно прикоснулся хрустальным бочком своего бокала к протянутым в мою сторону бокалам. Сделал небольшой глоток приторно сладкого напитка (вспомнил вкус «Советского шампанского»). Понаблюдал за тем, как Кирилл зажигал бенгальские огни – те ярко вспыхивали, разбрасывали по гостиной искры.

***

Большая стрелка на настенных часах уже отклонилась от цифры двенадцать. Я прекрасно помнил, что именно Лариса Широва рассказала мне о девочке, замёрзшей в Новогоднюю ночь рядом проходившей между колхозными полями дорогой. По словам Ларисы, девочка не дождалась возвращения отца. Она встретила Новый год в компании бабушки. Ночью бабушка уснула, а девочка заскучала. И отправилась пешком в деревню Майское, где (по версии колхозника, рассказавшего Шировой историю появления придорожного креста) заночевал у любовницы её отец. По моим прикидкам, девчонка сейчас ещё находилась в тепле дома, выглядывала в окно – высматривала там своего непутёвого родителя (если колхозник Шировой тогда не приврал).

Колхозник говорил Ларисе, что бабка погибшей девочки твердила на похоронах о том, что уложила внучку спать примерно через час после боя курантов. И лишь тогда уснула сама, предварительно спрятав под новогоднюю ёлку подарок: новую куклу. Колхозник утверждал, что девочка прижимала ту куклу к груди, когда её нашли замёрзшей у дороги. Поэтому я пришёл к выводу, что девочка покинула дом бабки не раньше, чем через час после полуночи. За это время уснула бабка, а девочка наигралась подарком от Деда Мороза и вспомнила об отце. Пять километров по заснеженной дороге до поворота к летнему дому пятилетняя девчонка пройдёт часа за полтора, не быстрее. А Чижик доберётся туда примерно за два часа…

…Поэтому о том, что уеду «на три-четыре часа» «поздравлю друга» я сообщил папе и маме, когда на экране телевизора уже показывали новогодний «Голубой огонёк». Мама к тому времени уже налюбовалась подарком Кирилла и подушилась французскими духами. Папа примерил новые перчатки и внимательно рассмотрел этикетку на подаренной ему коньячной бутылке. А мой брат натянул «настоящие американские» джинсы. Родители и Кирилл выслушали моё сообщение, переглянулись. Хором заявили, что я сошёл с ума: нормальный человек, по их мнению, не помчался бы на мотоцикле в новогоднюю ночь «по холоду» за сотню километров от дома. Но я отшутился тем, что давно уже «не как все». Сказал, что бокс и прыжки с парашютом «сделали своё дело».

Я взглянул на Котову, спросил:

- Ты поедешь со мной?

Подумал: «Только тебя мне там и не хватало».

- Конечно! – ответила Лена. – Еду.

Она поспешно выбралась из-за стола.

- Вы сумасшедшие! – сказал Кирилл.

***

Чижик завёлся с пятой попытки: его тяга к приключениям не исчезла. Я прогрел двигатель мотоцикла – минут десять он громко тарахтел. Взрывы фейерверков в посёлке не раздавались (как это было бы в двухтысячных годах), но до меня долетали звуки музыки. Вернулся в дом. В прихожей я взглянул на наряд Котовой – снял с вешалки старую отцовскую стёганую ватную куртку. Выкатил мотоцикл со двора. Усадил Лену в боковой прицеп. Накрыл её ноги ватником.

Мороз покалывал нос и щёки. Я выдохнул через рот – словно выпустил струю табачного дыма. Поправил на руках перчатки. Отметил, что небо сейчас казалось почти чёрным, а звёзды походили на алмазную крошку. Ветер слегка покачивал покрытые снегом ветви шелковицы. В соседском дворе звякнули звенья собачьей цепи. Запахов я почти не ощущал, будто они замёрзли. Заметил, что в окне маячит мамин силуэт – помахал ему рукой. Смахнул с сидения снежинки.

- Сергей, а к кому мы едем? – спросила Котова.

Она спрятала подбородок и губы под шарф.

Между шарфом и шапкой выглядывали лишь её глаза и кончик носа.

- К нашему общему знакомому, - ответил я. – К Коле Уварову.

Лена прижала к щекам варежки.

- Что-то я такого не помню, - сказала она. – Кто это?

Я запрыгнул на спину Чижика.

Мотоцикл подо мной дрожал, будто отчаянно желал сорваться с места.

- Вспомнишь, - пообещал я. – Его ты обязательно вспомнишь. Уж поверь мне.

Глава 4

Я резко газанул на «нейтрали», включил передачу (Чижик слегка дёрнулся), плавно отпускал сцепление. Двинуться с места на морозе для меня и в прошлой жизни было больным вопросом. Мотоцикл покатился. Я хмыкнул, отпустил сцепление и одновременно сбросил газ. Отметил, что двигатель Чижика неплохо тянул на холостых оборотах. Я не спешил с набором скорости: помнил, что даже слабосильный движок на больших оборотах срывал заднее колесо в пробуксовку. Потому я и ездил обычно зимой на малых и средних.

Чижик радостно урчал, послушно реагировал на мои приказы. На дороге перед ним плясало пятно света от фары, заставляло блестеть снежные кочки и лежавшие на проезжей части льдинки. Ветер словно усилился. Он тихонько завыл, постукивал по моему мотошлему ледяной крошкой. Кроны придорожных деревьев ожили: помахали нам на прощанье заснеженными ветвями. Я аккуратно свернул на перекрёстке, чуть прибавил газу. Увидел, что прямо передо мной на чёрном небе застыл яркий серебристый лунный диск.

Слева от меня медленно проплывали силуэты деревьев посадки. Справа в темноте угадывались прикрытые снежным одеялом кусты на пустыре. Фонарные столбы остались в посёлке. На огибавшей посёлок дороге источниками света мне служили лишь луна и фара мотоцикла. Колёса Чижика въехали в колею. Не лучший вариант движения. Но на малой скорости вполне терпимый. Мотоцикл обижено дребезжал: движение по колее, будто по рельсам, Чижика не устраивало. Колёса то и дело чиркали о ледяную кромку.

Из плена колеи Чижик вырвался, свернув на заасфальтированную дорогу. Снега и льдин там стало поменьше. А пространства для манёвра больше. Я прибавил газу: разогнал мотоцикл до шестидесяти километров в час – этой скоростью ограничился. Не забыл слова Артурчика о том, что при езде на мотоцикле зимой «высокая скорость не экстрим, а дибилизм». Я скосил взгляд на Котову. Лена закутала лицо в шарф по самые глаза. Пристально смотрела прямо перед собой на припорошенную снегом дорогу.

Я невольно вздохнул, вспомнив о своём внедорожнике, что остался на стоянке в аэропорту – где-то там, в будущем. Представил, как лениво постукивал бы сейчас пальцем по рулевому колесу (в такт звучавшему из динамиков музыкальному ритму). Прижимал бы педаль газа к полу. Легко оставил бы позади все эти развалюхи, что сигналили мне сейчас – требовали, чтобы я уступил им дорогу. Вдыхал бы аромат сандала. Беседовал бы с Котовой – узнал у Лены, какого лешего её понесло в новогоднюю ночь в наш посёлок.

А вместо этого я трясся верхом на дребезжащем Чижике, будто несущийся в лобовую атаку рыцарь-крестоносец на закованном в броню скакуне. Я удерживал в руках так и норовивший вильнуть руль. Не оглядывался назад, чтобы не сменить при этом траекторию движения. Луна теперь маячила над моим левым плечом. Но ветер по-прежнему метал льдинки мне в лоб, будто свернул на перекрёстке вместе с Чижиком. Я сбросил скорость около железнодорожного переезда. За городом вновь ускорился: без фанатизма.

***

Через деревню Майское я проехал, не сбавляя и без того невысокую скорость. На этот раз меня на въезде в деревню не встретил пёс. Но деревня бодрствовала: светились окна в домах, из печных труб валил густой дым. Советские люди сейчас в домашнем тепле и уюте праздновали наступление нового года (а не метались по району верхом на мотоцикле). Я подумал о том, что в одном из этих домов сейчас смотрел новогодний «Голубой огонёк» отец уже заскучавшей пятилетней девочки. Может, он находился сейчас вон в том домишке с резными ставнями на окнах. Или в том, с покатой крышей, окружённом зелёным забором. Не увидел я признаков жизни лишь в доме номер семнадцать по улице Ленина: в том самом, где летом удерживали в подполье директора швейной фабрики.

***

Уже минут двадцать мы двигались по дороге в одиночестве: нас не обгоняли машины, никто не ехал нам навстречу. Свет фары Чижика метался перед нами по заснеженной неровной дороге. Ветер по-прежнему стучал по мотошлему льдинками. Мотоцикл рычал двигателем и позвякивал металлическими деталями. Замёрзшими внутри перчаток руками я удерживал трясущийся руль. Щурил уже подуставшие глаза. Лишь изредка посматривал на притихшую в люльке мотоцикла Котову; бросал быстрые взгляды и по сторонам: проверял, не сбился ли с пути. Колхозные поля зимой совсем не походили на те, что я видел в сентябре. Сейчас, ночью, я с трудом понимал, где у горизонта заканчивались заснеженные равнины, и где начиналось небо.

Я лишь чудом не пропустил поворот к летнему дому, в котором группа «ОиНТ-73» провела первый осенний месяц прошлого года. По моим подсчётам нам оставалось трястись до него ещё больше десяти минут. Но с подсчётом времени я сплоховал. Чуть повернул голову, взглянул на зависший в небе слегка приплюснутый лунный диск. И увидел под ним на холме барак с шапкой снега на крыше: мрачное, заброшенное до весны строение – именно таким я и представлял летний дом в зимнем антураже. Притормозил двигателем: сбросил обороты, не нажимая на рычаг сцепления (помнил, что задний тормоз допустим зимой лишь «в очень малых дозах»). Поворот к дому я не заметил. Сообразил, что сейчас колхозники его не использовали.

Чижик медленно катился по дороге, подпрыгивал на кочках, дребезжал. Я не позволял его колёсам нырять в колею. Чётко удерживал мотоцикл между двумя параллельными канавками. При этом посматривал на левую от меня обочину. Взглядом отыскивал тот холм, где в прошлой жизни и в своём сне я видел деревянный крест. Отметил, что Котова не спала. Лена встрепенулась, завертела головой (будто соображала, куда мы приехали). В её большущих глазах блеснули отражения луны. Я потерял из виду притаившийся между полей летний дом. Но пока чётко понимал, где он находился. Относительно него я и прикидывал расположение придорожного креста. Чётко помнил тот маршрут, который мы с Шировой преодолели, когда несли к кресту венок из трав.

Холм около дороги сейчас выглядел не так, как осенью. Но я не сомневался, что это был тот самый, где в моей прошлой жизни установили крест. Я остановил Чижика – пятно света от фары замерло на дороге.

- Сергей, что случилось? – спросила Лена. – Почему мы остановились?

Её голос слегка хрипел.

- Всё нормально, - сказал я. – Сейчас поедем дальше.

Сунул руку за пазуху и достал ручной фонарь (я намеренно держал его на груди под одеждой, чтобы не замёрзли батарейки). Сдвинул ползунок. Струйка желтоватого света хлынула в направлении холма. Высветила следы автомобильных шин, торчавшие из снега ветки кустов. Но до самого холма свет фонаря не добрался: не хватило мощности лампы. Я слез с мотоцикла обронил тихое: «Сейчас вернусь». Перешёл дорогу и остановился на обочине. Мазнул лучом фонаря по изножью холма – с правой и с левой сторон. Не увидел там ни лежащую на земле девочку, ни оставленные людьми следы. Прогулялся десяток шагов в направлении деревни. Под ногами скрипел снег; ветер теперь дул мне не в лицо – настойчиво подталкивал меня в спину.

- Сергей! – окликнула Котова. – Ты куда пошёл?

Я обернулся, вскинул руку, направил на мотоцикл ладонь: показал Лене останавливающий жест.

- Не вылезай из люльки! – крикнул я. – Возвращаюсь.

Немного постоял, поводил лучом фонаря по гладкой поверхности сугробов. Взглянул в направлении деревни. Невольно представил, что где-то там, впереди, бредёт сейчас по обочине дороги одинокая маленькая девочка.

Позади меня монотонно постукивал мотор Чижика.

Я выключил фонарь и сунул его за пазуху. Вернулся к мотоциклу.

- Серёжа, что ты искал? – спросила Котова.

Я увидел на её ресницах иней. Покачал головой.

- Ничего, - ответил я. – Показалось. Едем дальше. Не замёрзла?

Лена покачала головой.

- Нет, - сказала она.

Спрятала нос под шарфом.

Я забрался на Чижика и пробормотал:

- Надеюсь: сегодня никто не замёрзнет.

***

Я всматривался в сугробы слева от себя, удерживал колёса Чижика между колеями. Думал о том, что ещё в прошлом месяце я едва не наведался в деревню к Коле Уварову. Прикинул тогда, что выясню, где проживала «та самая» девочка (вместе с отцом и с бабушкой). Одинокого мужика с ребёнком Николай наверняка знал. Сейчас такие семьи встречались нечасто – гораздо больше было одиноких мамаш с детьми. Вот только я взвесил все «за» и «против» и пришёл к выводу, что в той поездке не было большой нужды. Потому что доводов против визита в деревню нашёл больше, чем за него. Не сомневался, что выяснил бы у Коли адрес той девчонки… на этом все пункты из воображаемого столбца «за» закончились.

Потому что приемлемых способов предотвращения ночной прогулки девочки я не придумал. Идею с предсказанием будущего (как и вариант с запугиванием ребёнка) я не рассматривал, отмёл сразу. Какое-то время прикидывал возможности задержать непутёвого папашу дома в новогоднюю ночь. Даже подумывал, что сломаю ему ногу накануне праздника (грубо, но эффективно). Однако решил, что это уберёт проблему лишь в краткосрочной перспективе. Папашка за ум не возьмётся. И уже через две-три недели снова помчится на ночёвку к любовнице. А пятилетняя девочка вновь останется на ночь в доме с рано засыпавшей бабушкой. Когда она снова решится на ночную прогулку до деревни Майское?

Двигатель Чижика утробно урчал, изредка фыркал (будто недовольный медленным ходом жеребец). Пятно света от фары плясало по заснеженной пелене. Мы ехали чётко по центру дороги. Я не давил на газ, придерживался скорости велосипедиста. Никто не обгонял нас и не мчался нам навстречу. Все нормальные люди сейчас ели оливье около новогодней ёлки и запивали салат шампанским. Я щурил глаза, будто настраивал инфракрасное зрение. Не выпускал из поля зрения дорогу. И в то же время примечал все тёмные пятна на левой от меня обочине. До деревни от поворота к летнему дому мы доехали на удивление быстро. Я заметил впереди огни фонарей, увидел на фоне неба крыши домов, услышал собачий лай.

- И где эта девчонка? – пробормотал я.

О том, что в декабре не поеду к Коле Уварову, я понял, когда вспомнил, что именно рассказал об отце погибшей девчонки колхозник. Я усомнился, что непутёвый папаша случайно провалился под лёд – это случилось с ним через сутки после похорон. Я посчитал, что он любил свою дочь. А потому наверняка возьмётся за ум, когда поймёт: родительскими обязанностями пренебрегать не стоило. И осознает, что в следующий раз «может не повезти». Я решил, что отцу девочки не мешало бы осознать: его дочь выжила лишь благодаря счастливой и невероятной случайности. Ведь как ещё, если не случайностью назвать тот факт, что некоему студенту взбрело в голову посетить в новогоднюю ночь бывшего собутыльника Колю Уварова?

В деревне дорожная колея почти исчезла, будто слой снега на дороге стал меньше. Светили уличные фонари, но далеко не все. Чижик неторопливо перемещался от одного островка света к другому. Будто заглянувший тайком в человеческое поселение ночной хищник, присматривавший себе добычу. Сторожившие дворы псы так его и воспринимали: они встречали и провожали нас звоном цепей и заливистым лаем. В окнах домов горел свет. Обитатели деревни не спали – как и городские жители, они праздновали наступление нового года. То здесь, то там раздавались человеческие голоса. Пару раз я слышал заунывные звуки застольного пения. Я оглядывался по сторонам: высматривал на фоне заборов фигуру пятилетнего ребёнка.

Я не остановил Чижика рядом с домом Уварова – проехал дальше.

Но отметил, что в доме Николая горел свет.

На перекрёстке рядом со зданием, на котором виднелась в полумраке вывеска «Сельмаг», я развернул мотоцикл.

Сообщил Лене:

- Возвращаемся.

- Серёжа, что случилось? – спросила Котова.

От её лица отлетело серое облако пара, словно Лена раскуривала сигару.

- Позже объясню, - сказал я. – Потерпи немного. Скоро согреемся.

***

До поворота к летнему дому мы возвращались вдвое дольше, чем добирались от него до деревни. Я удерживал в поле зрения колею. Скользил взглядом по сугробам у края дороги, рядом с которыми то и дело замечал следы от гусениц трактора. Несколько раз мне чудилось, что я заметил между снежных куч движение. Но всякий раз оказывалось, что это всего лишь закружил в воздухе снежинки внезапно усилившийся ветер. Дважды я останавливал Чижика. Вынимал из-за пазухи фонарь, направлял луч света на снежные комья, напоминавшие в полумраке лежащую на земле детскую фигуру. Но свет фонаря не находил уснувшую на земле девчонку – лишь снег. А детские волосы оказывались торчавшими из сугроба пожелтевшими травами.

У холма, где в моей прошлой жизни появился деревянный крест, я снова остановил Чижика. Слез с мотоцикла – отметил, что дрожу всё сильнее. Прекрасно понимал, что дрожал не от волнения. Не сомневался, что замёрзла и Котова, хотя та пока и не жаловалась ни на усталость, ни на холод. Вспомнил слова знакомого доктора, много лет работавшего на Крайнем Севере, в Хабаровском крае. Доктор говорил о том, что первым признаком замерзания служил озноб. Озноб был реакцией кожного покрова (я впервые почувствовал его ещё час назад). Вслед за кожей на холод реагировали мышцы шеи и плеч: они непроизвольно сжимались – так проявлялся предсудорожный мышечный тонус. Его я ощутил, когда мы въехали в деревню.

Потом, рассказывал доктор, человека безудержно трясло – это мышцы всё сильнее и чаще сокращались в попытке выработать хоть немного тепла. Насколько я помнил, на этой стадии температура человеческого тела падала до тридцати пяти градусов. Вот к этой стадии замерзания я уже приближался. Приплясывал на месте, водил лучом фонаря по снежному насту вокруг холма. Подумал о том, что раз у такого здоровенного детины, как я, зуб на зуб при таком морозе не попадал, то каково было сейчас пятилетней девочке? Я прошёлся вдоль обочины. Увидел свои следы. Но следов девчонки ни около холма, ни в низине рядом с дорогой не заметил. Оглядываясь по сторонам, вернулся к нетерпеливо тарахтевшему мотором мотоциклу.

- Серёжа, что ты тут высматриваешь? – спросила Лена. – Зачем мы сюда вернулись?

Котова прижала к своим щекам варежки.

На её ресницах и на шарфе около её рта блестел иней.

- Ищу ребёнка, - ответил я.

Посмотрел поверх головы Лены в направлении поворота к летнему дому.

- Кого? – переспросила Котова.

- Пятилетнюю девочку, - уточнил я.

Развёл руками, сообщил:

- Она где-то здесь: на дороге между этим местом и деревней.

Взглянул на Котову и добавил:

- Сегодня ночью она вышла из своего дома и направилась в Майское.

- Откуда ты знаешь?

- Знаю. Все вопросы потом, Лена. Сейчас не до них.

Я протянул Котовой фонарик.

Сказал:

- Увидишь движение или подозрительное пятно на снегу – свети.

Уселся на Чижика – мотоцикл дрожал, будто тоже силился согреться.

- Чувствуешь, как холодно? – спросил я.

- Ч-чувствую, - сказала Котова.

Я поднёс ладонь к лицу, подышал на неё – немного согрел дыханием кончик носа.

Котова повертела в руках фонарь, сдвинула ползунок. В небо ударил луч света. Лена направила луч фонаря на меня.

- До Майского девчонка не дойдёт, - сказал я. – Слишком далеко. И слишком холодно. Замёрзнет.

Уселся верхом на Чижика.

Котова поёрзала в люльке.

- Смотри по сторонам, Лена, - велел я. – Смотри внимательно. Она где-то здесь. Точно тебе говорю.

Свет фонаря на секунду ослепил меня и тут же переместился на придорожный сугроб.

Мотоцикл утробно заурчал и тронулся с места.

***

Мы почти доехали до деревни. Я уже видел вдали яркие пятна светившихся в темноте окон. Когда справа от меня в боковом прицепе вдруг встрепенулась Котова.

- Стой! – закричала Лена. – Останови!

Я резко нажал на тормоз. Заднее колесо мотоцикла повело в сторону, из-под него взметнулся фонтанчик снега. Чижик замер на месте, но всё ещё рычал.

- Сергей, да вот же она! – крикнула Лена. – Вот эта девочка! Смотри!