Сергей Соколов

Чёрный атом

Начало движения

— Хочешь посмотреть?

Доктор держал крохотный, «похожий на барабанную палочку эльфа», инструмент над белоснежной салфеткой. Затем, едва уловимым движением руки стряхнул соринку с острия, и она, сорвавшись вниз, послушно легла на приготовленное ложе, контрастным чёрным цветом нарушая его белизну.

Мальчик наклонился, чтобы лучше рассмотреть так долго мучивший его «преступный» предмет, увидел крупинку и опознал в ней кусочек угля, прежде чем тот исчез. Исчез под легким дыханием ребенка, и этот факт, словно пронесшейся ураган, навсегда изменил окружающий мир. Пока совсем незаметно, но также неотвратимо и непредсказуемо.

Ласковый доктор отчитывал молодую неопытную горничную, взятую «в помещения» из далёкой деревни с неделю назад и теперь смиренно стоящую перед барином. Руки её беспрерывно оглаживали передник, а виновато-испуганные глаза смотрели в пол. Неизменная накрахмаленная наколка слегка сдвинулась в курчавых смоляных волосах к порозовевшему уху, и девушка не смела её поправить.

Неприятный разговор, несвойственное для доктора занятие — он делал это с неохотой, но провинность девушки была серьёзной: мало того, что она нарушила строжайший запрет заходить в смотровую, но дело могло кончиться пожаром.

— А про лупу ты откуда знаешь? — Доктор решил, что назидательного сказано достаточно и девица, судя по внешнему виду, раскаивается…

— Я, барин, не знаю про… Слова этого… произнесь не могу, срамно как-то…

— Не реви… Слово как слово… Путаешься от страха… Вот это увеличительное стекло, которое ты брала, называется лупа. Тебе известно её назначение? Что ты бормочешь? Не слышу!

— Про стёклышко знаю… Прошлый год к господам студент приезжал, траву ему охапками носили. Так он на неё через стекло смотрел. А ещё бывало, кругляк этот к глазу поднесёт, глаз страшный сделается… А ресницы огромные…

— Понравился студент? Ну-ну, вздор потом… Зачем же ты, голубушка, мою ухватила?

На столе, возле прожжённого пятна на зелёном сукне, лежали крупные и мелкие, гладкие и острые, осколки стекла, медная оправа с фигурной ручкой из морёного дуба — всё что осталось от великолепного инструмента мастеров немецкого города Йена.

— Виновата, барин, как есть…

Оказалось, её, в обход запрета, послали прибрать в кабинете, но забыли сказать, чтобы инструменты, боже сохрани, их трогать. Она и не посмела бы, только полюбопытствовать, а одинокую чёрную пылинку на зеркале с ремешком пожалела почему-то, не сдула. Так на мизинце и донесла её до залитого весенним солнцем окна и… лупу узнанную прихватила, чтобы рассмотреть кроху на прощание и выпустить на волю, в город.

— А после прибираться начала, и почему вода в прозрачном блюдце загорелась — не пойму…

— Не вода и не в блюдце, а Spiritus aethylicus в Петри. Да что там! Сам не закрыл… Ты лупу на окне оставила, а там солнце…

— Верно, барин. Я кинулась, а огонь всё пуще… Испужалась я… Всё на пол летело… Люди сбежались…

На последних словах горничной в дверях кабинета появилась хозяйка дома.

— Если бы не люди, пустила бы ты нас по миру, — с порога зазвучал грубоватый голос. — Неумеха! Ступай, после с тобой поговорю. Теперь при кухне будешь.

Девушка сделала неловкий книксен и выбежала.

— Теперь с тобой, любезный друг!

Доктор состроил смущенно-непонимающую мину:

— А что с мной…

— Опять за старое???

— Какое старое?

— Вот-вот, молодое, но вполне зрелое…

Громкое «Ура!», «Ура!», «Ура!»

Ветер. Ветер — извозчик истории. А сегодня он не какой-то там «ванька», настоящий трёхрублёвый лихач разгулялся над своевольной Невой, над роскошным центром и неприметными окраинами имперской столицы. Играючи он поднимал слежавшуюся пыль с мощёных петербургских улиц, завивал её в столбы, щедро смешивал с дымами печей доходных домов, неспящих заводов, мануфактур и военных кораблей.

Не забыл ветер и про «Овечку», стоящего под парами паровозного монстра. Срывая с высокой трубы чёрное кружево дыма, он разносил его по крытому перрону Варшавского вокзала, вдоль десятка купейных вагонов, по шевелящейся людской массе. Сажа, не выбирая, оседала на крепдешине нарядных платьев, шляпках богатых дам и курсисток, в основном провожающих, и на парадных кителях, на фуражках офицерских чинов, в основном отбывающих.

Грохотал полковой оркестр, фальшивил ужасно на свежей «Прощание славянки», но публика ничего не замечала, была возбуждена до крайности, до состояния — модное слово в светских салонах — экстаза. Все будто поголовно нанюхались патриотического кокаина.

Долговязый гимназист подскочил к семейной паре — статной женщине лет не более тридцати и военного в погонах капитана. Двух девочек-двойняшек держала за руки mademoiselle. Семейство скромно стояло возле чугунной опоры, и, казалось, не принимало участия в общем восторженном подъёме.

Гимназист в порыве единения заглянул мужчине в лицо и крикнул красным ртом:

— Война до победного конца!

Ему где-то ответили: «Ура! Ура!» Вверх полетели зонтики, котелки, фуражки.

— Да-да, — рассеянно произнёс офицер. — Обязательно, до конца… Позвольте, юноша.

Он отодвинул крикуна и вместе с ним всё ликующее общество от своей семьи, желая в последние минуты быть наедине с теми, дороже которых на свете только честь.

— Ты скоро вернёшься. Говорят, война не будет долгой.

— Не уверен… Германия сильна, Самсонову придётся туго…

— Алексей! Милый!!!

Женщина почти упала на мужа, выронила сложенный «Амбре–Помпадур». Девчушки кинулись его поднимать и не увидели, как мама сделалась белой.

А она на несколько мгновений совершенно потеряла слух, и в этой убийственной тишине услышала непонятное «клац» и… рядом лопнул воздушный шарик.

Дама отстранилась — приступ слабости прошёл, — стала прикладывать платочек к капелькам на лбу.

— Господь — заступник наш… Обойдётся… А медальон, медальон-то…

Мужчина улыбнулся, приложил ладонь к сердцу.

— Достань!

— Что за каприз?

— Достань и открой!

На внутренней стороне золотой крышечки простая надпись «Помни о нас», в углублении — миниатюрный портрет семьи.

Женщина поднесла медальон к своим губам.

— Здесь вся твоя судьба!

Мужчина ответил поцелуем в синюю жилку на виске:

— Как это верно…

Литерный поезд — это значит важно и спешно. Потные кочегары без устали махали лопатами, загружали уголь в жаркую топку. Пар чудовищным давлением клонил стрелку манометра к красной отметке, бешено вращал огромные маховики. «Скорее! Скорее! Скорее на войну! На войну, войну…» — отбивали на стыках колёсные пары. Вагоны мотало из стороны в сторону, того и гляди, порвутся сцепки… Россия на сей раз запрягала быстро и, по обычаю, небрежно…

Офицер стоял в проходе вагона у раскрытого окна, курил третью папиросу подряд. Пейзаж давно сменился со столичного городского на захолустный деревенский, а мысли, чувства — душа его — остались там, на перроне…

Сослуживец в расстёгнутом кителе, плохо сохраняя равновесие, одной рукой держал за длинные горлышки несколько бутылок вина, а второй придерживался за курившего офицера:

— Что грустишь, капитан? Брось! Шапками зак–идаем…

Очередная папироса полетела за окно.

— Может и так… Но, думаю, трупов будет предостаточно… Лишь штыков и сабель для победы мало.

Сослуживец не ответил, убрал руку и скрылся в соседнем купе под громкие восклицания пирующих мужчин.

А поезд мчал и мчал на запад, разрывая судьбы миллионов ещё живых людей на неравные части: мир и войну, — уносил в неизвестность и бравое российское офицерство, и курившего капитана, и медальон на его груди, и чёрную крупинку под золотой крышкой.

Выбирал, выбирал что бы почитать и выбрал… На имя повёлся… А что имя? Есть пара-тройка, нет, просто пара приличных вещей, так они общепризнанны, и вкус мой совсем неоригинален. У любого автора есть «ударный текст», всё остальное либо на неразборчивых фанатов, либо для специалистов.

Вот и сейчас: пока скромненько…

— Проклятье! У меня постоянно мокро и в сапогах, и в портсигаре… Апч-хи!!!Чёрт бы побрал эти болота, мошкару и русских! У нас в Тюрингии нет ни того, ни другого! Эхе–хе… А Эльза пишет, что… Давай-ка перевернём его на спину.

Два германских пехотинца стояли над русским офицером. Он словно молился, стоя на коленях с непокрытой головой, но его застывшие глаза не обращались к богу — они смотрели вниз на грешную землю. Тело подалось вперёд и не падало лишь потому, что плечом с капитанским погоном упиралось в сосну. На погон уже набежала смола, а по галифе, через ремень, портупею вверх-вниз сновали муравьи. Жизнь одной души оборвалась два часа назад, жизнь других продолжалась.

Один из германцев резким ударом сапога выбил револьвер из руки русского капитана.

— Гебхард, ты что? Он же мёртв, — удивился второй.

— Ну знаешь, на всякий случай. Живучие они… Давай, взялись!

Немного не согласованно, но одинаково не желая испачкать руки кровью, вдвоём повалили рослое тело. Напрасные опасения: кровь была только возле сердца и уже спеклась.

— Я думал, кто-то из наших его достал, а он сам… Барабан пуст? Ну да, последним патроном… Лучше на небо, чем в плен… Азиаты… Как с ними воевать?

Цивилизованные вояки занялись привычным делом: вытряхнули полевую сумку, проверили карманы, осмотрели коченеющие пальцы. Ничего ценного. Обручальное кольцо, разве что.

— Кулак ему разожми. Видишь кулак на левой?.. Что там?

— Крест и медальон. Всё золотое. Слава Иисусу! Эльзе отошлю. Она пишет…

Удар штыка прервал мародёра.

— Меня не интересует, что пишет твоя Эльза.

Река горя

Посетительница показалась хозяину дома знакомой: возможно, он встречал её на ближайшем фломаркте, куда любил заглядывать в поисках ценных, но дёшево продаваемых беднеющими бюргерами вещей; или на улицах родного Мюнхена, ставшими такими неспокойными и с годами невообразимо длинными, по которым ему приходилось добираться до Яковплац, до Главной синагоги. А может он ошибался: у неё типичная внешность немолодой немки — матери семейства — со следами на лице отчаянной борьбы за показное благополучие дома: для таких всегда важнее что скажут соседи, чем канцлер.

Гостья стояла на пороге небольшого кабинета, обставленного добротной мебелью, главными элементами которой являлись, несомненно, кресло возле письменного стола, приспособленное под невысокий рост хозяина, сам стол и изумительной работы золотой набор для письма, в который была превращена найденная в Египте модель ладьи фараона.

Женщина комкала платок, долго не могла заговорить.

— Итак. Фрау?.. — голос, учтиво стоящего перед ей хозяина, был вежлив.

— Аппель. Меня зовут Софи Аппель.

— Итак, фрау Аппель, чем могу служить?

— Я — свояченица герра Нойера…

— Ах, вот как! Герра Нойера, моего соседа…

— Да-да, он… посоветовал… обратиться к вам… герр Куммерман…

Хозяин, догадываясь в чём состоит дело посетительницы, неторопливо зашёл за стол, сел в кресло, положил руки на столешницу и, сцепив пальцы с жёлтыми ногтями, завертел свободными большими, наподобие колёс речного парохода.

— Прошу садиться!

Старый делец хорошо читал в человеческих душах: надо дать гостье выговориться, тогда сделка будет удачнее.

— Я, герр Куммерман, хотела сказать… рассказать…

У меня семья: сыну Клаусу пятнадцать лет, дочери Эмилии двенадцать. За их отца — Гебхарда Аппеля — я вышла замуж в 1902 году. Свадьба была в Берлине, мы оба родом оттуда… Выходила по любви… И он, несомненно, тоже… До сих пор помню, как он меня на только что открытом метрополитене катал… Гуляли… Целовались под липами… Семья не хуже, чем у других… Но бог детей не давал, и только здесь, в Мюнхене родился Клаус… Жили в достатке. Гебхард работал при аптеке, имел приличный заработок, да и характером он не транжира… Задумались о втором ребёнке, и тогда появилась Эмилия… Впереди было семь лет безоблачного счастья… А дальше… Мужа призвали на фронт по мобилизации. Письма приходили из Восточной Пруссии, где он воевал в 8-ой армии под командованием Пауля фон Гинденбурга. Гебхард писал, что здоров, что скоро вернётся, что мы заживём намного лучше, богаче…

Женщина замолчала, слушатель ждал. Рано…

— Он вернулся полтора года назад… Инвалидом без ноги… И совсем другим человеком. Характер у мужа стал скверным, тяжёлым. Похоже, вместе с ногой у него отняли доброту и заботу, общительность и сдержанность — всё, что я в нём любила… Бедные дети… Они не узнавали отца.

Гебхарда никуда не брали, он озлобился на весь мир, стал много пить и перестал искать работу… Пособие? Да, конечно… Мы проживали то, что он привёз с войны… Трофеи, так говорил… Говорил… Муж умер месяц назад от заражения крови — операция по ампутации в полевом госпитале была не совсем удачной и рана вскрылась.

— Я Вам сочувствую, фрау Аппель.

— Благодарю… Положение моей семьи…

Вот оно. Теперь в самый раз.

— Понимаю… На какую сумму Вы рассчитываете?

Женщина зарделась.

— Пятьсот марок… Я почти устроилась в швейную мастерскую к фрау…

— Закон позволяет мне помочь Вам с компенсацией издержек в шесть процентов.

— Я знаю и моя будущая зарплата…

— Но быть законопослушным, не значит быть обеспеченным… И мы с Вами это хорошо понимаем. А раз так…

В руках у ростовщика неожиданно, как у фокусника, появились чистый лист бумаги, перо, и он крупно вывел: двадцать процентов. Не отдавая лист просительнице, показал его издалека.

— Что такое с Вами, фрау Аппель? Вам дурно? Тогда я принесу воды… А кто принёс воды мне, спрашиваю Вас, когда я читал вот этот документ?

Старый еврей устало извлёк из ящика стола какой-то клочок.

— Молодые вежливые люди в спортивных туфлях, с наганами и расплывчатыми печатями на удостоверениях? Так нет… Читайте!

Женщина взяла протянутый листок, начала читать, перепрыгивая со строчки на строчку, беззвучно шевеля сухими губами:

«Исполком фабрично-заводских и солдатских советов Мюнхена, руководствуясь… добровольная выдача ценностей… революционный трибунал… 26 апреля 1919 года».

Она вернула документ.

— Вы ждёте моей жалости? Её не будет. Я пойду, — встала и направилась к выходу.

— Стойте! Вам нужны деньги или нет?

Женщина остановилась, не оборачиваясь на голос ростовщика.

— Трофеи ещё остались?

— Нет! Ничего нет! Вот муж подарил…

С каким-то остервенением она стала расстёгивать ворот блузы, пуговицы не поддавались. «Мой Бог!» — наконец, ворот обнажил дряблую шею. Резким движением женщина сорвала с неё шнурок и нарочито вульгарной походкой подошла к столу, громко хлопнула по сукну ладонью.

— Вот… любуйтесь, герр Куммерман, — и убрала руку.

Опытный еврейский глаз сразу оценил изящество и дороговизну медальона.

— Триста, нет, двести пятьдесят: тут потёртость.

Позже, уже за полночь, оставшись один на один с медальоном, старик вооружился лупой и внимательно рассмотрел ювелирное изделие.

— Да он русский! Клеймо московское! Отличная работа и сохранность. Только потёртость на внутренней стороне крышки немного портит вещь… Ая-яй, герр Аппель… Затёрли что–то и поверх написали «Ich liebe dich». Так-с… И фотографический портрет Ваш, как выражаются в России, развесистая клюква!

Старик пинцетом убрал наложенное сверху изображение кайзеровского пехотинца и… ему открылся оригинал!

— Чистые лица, чистые помыслы… Соринка на военном… Просто сдуть!

В этот момент в дом еврея-ростовщика бесшумно проскользнуло несколько тёмных фигур.

— Ультима Туле — столица первого континента, населенного арийцами. Они называли его Гипербореей. Гиперборея лежала в те времена в Северном Море и погрузилась в воду в конце ледникового периода. Можно принять, что народ праконтинента некогда прибыл с планетной системы Альдебарана, являющегося главной звездой в созвездии Тельца. Они — звёздные пришельцы — были гигантами четырехметрового роста, голубоглазыми блондинами с белой кожей. Они не знали войн и не знали вкуса мяса.

В соответствии с имеющимися текстами Туле, гиперборейцы являлись высокотехничной цивилизацией. К примеру, они летали на аппаратах класса Ври–Ил, использовавших для левитации два вращающихся в противоположных направлениях магнитных полях Мер–Ка–Ба.

Когда Гиперборея начала погружаться в Северное море, её жители прорыли огромный тоннель в земной коре с помощью гигантских машин, переселившись в подземелья под регионом нынешних Гималаев. Персы называли это подземное царство Агарти или Арианне, т.е. местом происхождения арийцев. Здесь непременно следует отметить, что выжившие гиперборейцы из Туле разделились на две группы: собственно, Агарти, в честь ее оракула — наследников великих знаний — и Шамбалу, намеривающуюся поработить человечество и устремившуюся на Запад. Идет многотысячелетняя война между Агарти и Шамбалой, которую продолжаем мы, немцы, потомки ариев!

В большой клубной комнате фешенебельного отеля «Четыре времени года», в одной из пяти арендованных оккультным «Обществом Туле», проводилась лекция для новых рукоположенных членов. Около тридцати присутствующих внимательно слушали докладчика, делали пометки в блокнотах.

— Девиз нашего общества: «Помни, что ты немец. Держи свою кровь в чистоте!»

Великая историческая миссия возложена на плечи истинных сынов Германии — пройтись огненным колесом свастики по врагам нации: Вольным Каменщикам и сионистам. Поэтому, я говорю новым братьям и сёстрам: «Привет и победа!»

Присутствующие поднялись с кресел с вытянутыми вверх и вперёд правыми руками. Потом все сели, лекция продолжилась.

В приоткрывшейся двери показалась голова молодого человека, стала выискивать кого-то в комнате. Очевидно, её появления ждали: мужчина в элегантном костюме поднялся с первых рядов и быстро скрылся за дверьми.

— Что там? Говори! — нетерпеливо спросил мужчина у юноши, одетого в несоответствующую роскошному отелю одежду: коричневая кожанка, армейские галифе, сапоги.

— Они их расстреляли. И обезглавили.

— Всех? И графиню?

— Да, секретарь Общества Туле Графиня Хейла фон Вестарп погибла.

— Красная сволочь! Что творят!.. Слушай, Отто… — мужчина заговорил тише. — Как там твои… спортсмены?

— Ждут. Ребята готовы выполнить любой Ваш приказ.

— Не сомневаюсь. Наш фрайкор не слабее других… Нужна акция, громкая… И немедленно! Подбери кандидатуру…

— Понял… Есть сведения о неком еврее-ростовщике: он финансирует Советы.

— То, что надо… Действуй, Отто!

— Heil und Sieg!

Жёлтая мама

Дверь, на матово-молочном стекле которой просвечивала зеркально отраженная надпись «Нотариальная контора Лёффер и сыновья», отворилась широко, даже слишком широко: она достала до подставки для зонтов клиентов. На улице с утра шёл дождь, но из-за отсутствия посетителей подставка непривычно пустовала. Руководство конторы, в лице её владельца Карла Лёффера — юриста в третьем поколении — отменило на сегодня все текущие дела, распустило весь персонал, кроме старшего сына Альфреда, посаженного на место обычного клерка, и пребывало в ожидании важной персоны.

Колокольчик над дверью громко звякнул и почтительно затих. Вошедший мужчина сделал несколько энергичных шагов и оказался на середине приёмной, рядом с напряженно улыбающимся хозяином.

— Здравствуйте, герр Лёффер. Кажется, я наделал много шуму? — на породистом ухоженном лице ещё было заметно простодушное смущение, но оно всё больше приобретало знакомое по фотографиям в политических и экономических разделах местных газет выражение: умный, располагающий к себе собеседника, взгляд влиятельного функционера, члена лантага; уважаемого делового человека, с высоким постом в крупной строительной фирме «Нойбау».

— Добрый день, герр…

— О, пожалуйста, не путайте меня с известной личностью. Я — просто Франц Мюллер, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить в этом журналистов и тех, кто себя за таковых выдаёт, весьма охочих до сенсационных подробностей о визитах в нотариальные конторы. В чём дело, милейший? Зачем Вам понадобился Франц?

— Простите, герр Мюллер… Дело о завещании некоего Куммермана…

Взгляд политика и предпринимателя — сама кротость в сравнении с той холодной глубиной надменного величия, которую увидел на миг в глазах гостя бедный нотариус.

— Нам лучше пройти в Ваш кабинет, — голос сделался тихим и твёрдым, как камень.

Они прошли мимо склонившегося в поклоне Альфреда к боковой массивной двери и скрылись за ней.

— Наша нотариальная контора небольшая, но с давними традициями, главная из которых — это безупречность в делах, — является основой доверия клиентов. Карл Лёффнер возился около крупповского сейфа. Наконец, он извлёк папку для документов и небольшой продолговатый предмет, обёрнутый в плотную бумагу с несколькими сургучовыми печатями. Папка была лёгкой, а неизвестный предмет, судя по оставленному им звуку на столе, довольно тяжёлым. Господин юрист уселся на своё рабочее место, но тут же подскочил, услужливо протянул через стол зажжённую спичку, увидев, что разместившийся напротив в широком кресле гость достал сигару.

— Итак? — ароматный дым окутал кабинет.

— Да-да, итак… Вчера, 30 апреля 1929 года, в день десятилетней годовщины со дня трагической гибели Гершома Кумеррмана, согласно завещанию усопшего, были возобновлены нотариальные действия по исполнению его последней воли…

Называвший себя «просто Францем Мюллером» слушал внимательно, сопоставляя услышанное с известными ему фактами.

«Надёжный источник финансового ручейка, одного из многочисленных, в бескорыстной помощи братству в осуществлении Великого замысла, иссяк десять лет назад в день убийства старика Гершома. Несомненно, это дело рук молодчиков из Оберланда. Они, собственно, и не скрывали, а их паршивая газетёнка подняла тогда лай про справедливое возмездие, делая грязные намёки в нашу сторону… Так завещание всё-таки существует… Интересно».

— … «В присутствии внука завещателя — Михаэля Лемке, делового партнёра завещателя — Питера Майера, гражданина Соединённых Штатов Америки, а также, высшего должностного лица строительной фирмы „Нойбау“, вскрыть конверт с дальнейшими инструкциями по справедливому решению наследственных прав. Дата: 13 апреля 1919 года. Город Мюнхен. Подпись.» На этом документ заканчивается.

Нотариус отложил в сторону лист, стал выжидательно смотреть на курившего «Мюллера». Тот молчал.

«Питер Майер… Питер Майер… Американец, деловой партнёр… Очень любопытно. Не являлся ли этот партнёр для Куммермана… значит и для нас…»

— Герр Мюллер, я нахожусь в затруднительном положении, как выполнить условия завещания: Михаэль Лемке со своей матерью давно эмигрировали в США; Питер Майер — гражданин США; Вы находитесь здесь, в Германии…

— Я помогу вашей конторе и впредь оставаться безупречной по отношению, подчеркну особо, к благодарным клиентам. Поступим следующим образом…

Альфред Лёффер был на вершине счастья. Ещё бы! Оказаться в числе двух тысяч двухсот пассажиров трансатлантического лайнера «Бремен» в его первом рейсе в Нью-Йорк — это казалось невозможным. Но всемогущий господин «Мюллер» устроил всё наилучшим образом, обещая также встречу и содействие Альфреду со стороны представителя заокеанского филиала мюнхенской строительной фирмы.

И вот 16 июля 1929 года молодой нотариус, попрощавшись с отцом и имея при себе из багажа лишь небольшой чемодан и благородный портфель, в котором лежали документы и необычный свёрток из плотной бумаги, вступил на борт двухтрубного гиганта. Прощай, родная Германия!

Но печальные мысли о родине за четыре дня путешествия выветрились из молодой головы, в чём немалая заслуга баров и милашек варьете, уступив место дерзким планам и мечтам. Америка — страна юристов, он не пропадёт. Взять ту же строительную компанию… Столько возможностей, какие перспективы открывало замшелое дело старого еврея! Вот только с английским языком у него слабо…

Под восторженные крики пассажиров и команды они миновали какой-то там маяк: оказалось, лайнер поставил рекорд скорости, и Альфред радовался вместе со всеми, причисляя себя к этому успеху, как будто не развлекался весь рейс, а просидел, не разгибая спину, на вёслах.

Причальная стенка, ликующая толпа, сходни, суматоха… Сколько улыбающихся, но… чужих лиц.

— Молодой человек! Мистер Лёффер! Да постой же, чудак!

Красотка, словно сошедшая с обложки «Vogue»: узкое платье на узких бёдрах едва прикрывало колени и висело на тонких бретельках, перья на шляпке-клош, под ней лишь яркие губы — пыталась в движущейся толпе «выудить» молодого немца.

«Мистер» остановился, как вкопанный.

— Это Вы меня? Вот не думал, что представитель компании…

— Вы должны…

— Ах, да… Мне говорили… Циркуль чертит лишь дугу… Ерунда какая…

— Ерунда бывает опасна… Полный круг, мой ответ… Хелло! С прибытием в Америку, мистер Лёффер! Я — Элис. Идёмте, у меня авто.

Всё так стремительно! Это Америка, дружок.

Звуки патефона разносили вакханалию джаз-банда по всему маленькому пансиону и вырывались через открытое окно комнаты №4 на тихую улочку городка Парамус. Слышался гомон нескольких мужских голосов, аплодисменты, смех…

Время было позднее, но хозяйка заведения не смела пресечь веселье молодых людей, арендовавших её меблированные комнаты для, как они выразились, «трогательного прощания с безумной молодостью» их холостого приятеля. Уж очень приличные деньги заплатили они за «небольшое беспокойство».

Она ограничилась вздохом и таблеткой аспирина.

Неудобство чувствовали и в комнате №7.Виноватой за шумное соседство себя признавала, во всяком случае, так она сказала присутствующим, Элис Фишер — официальный представитель строительной компании и организатор встречи по делу о наследстве Гершома Кумеррмана. По её рекомендации в этот отельчик, казавшийся безобидным и уютным, в лучший из имеющихся номеров — седьмой, — поселился несколько дней назад прибывший из Европы немецкий нотариус. Здесь же была забронирована комната для Михаэля Лемке, приезда которого со Среднего Запада ожидали с минуты на минуту. В пользу городка Парамуса говорило и то обстоятельство, что третий необходимый участник — Питер Майер, брокер Нью-Йоркской биржи — проживал с семьёй в собственном доме в двух кварталах от пансионата.

— Простите меня, господа… Непредвиденный случай… Может быть, перенесём встречу?

Мужчины поморщились, но простили молодую привлекательную особу, и переносить встречу не стали.

Внезапно дверь распахнулась. Двое парней в приличном подпитии появились на пороге с глупыми улыбками на красных лицах, с несколькими стаканами на волосатых пальцах и бутылкой бурбона.

— Хелло! Не желаете ли присоединиться?

Они заметили Элис.

— А девочка-то, скучает…

Не давая им войти, коренастый Майер решительно двинулся навстречу молодым нахалам.

— Закройте дверь!

— Но-но, папаша!.. Связываться с тобой… Пойдём, Джимми, к нам скоро свои цыпочки прилетят!

Дверь закрылась, но через секунду отворилась снова.

— Я же сказал, вон отсюда!.. О, прошу прощенья, сэр!

Приехал Михаэль Лемке. Все в сборе.

— «… Финансовые активы, переданные мной, согласно письменному договору, на сохранение и преумножение Питеру Майеру, другу и соратнику в египетских экспедициях наших, справедливо разделить: организации, чьи идеи Великого строительства, близки моему духу — десять процентов; Питеру Майеру, да благословит Господь его умение — сорок пять процентов; внуку моему, сыну дочери моей Марты, Михаэлю — сорок пять процентов и семейную ценность, а именно, золотой письменный прибор с надписью «Река жизни — река горя и радости». (Прим. нем. Kummer, горе)

С болью в сердце говорю об особых условиях: если на момент оглашения воли моей одного из названных людей призовёт Господь, то часть наследства, предназначенная несчастному, отойдёт оставшимся в равных долях; если оба в бозе почили, всё отдаю в полное распоряжение братства для довершения храма Соломонова. Падения организации этой не допускаю.

Ищите и найдите покой. Подпись».

Наступила гробовая тишина. Даже патефон, скребнув по пластинке, затих. Лица, словно застывшие маски японского театра Но, выдавали эмоции каждого из присутствующих: у Элис Фишер маска хання — разгневанной женщины; у Майера маска цура — задумчивость и озабоченность; у Михаэля маска отобидэ — удовлетворённая справедливость; у Альфреда Лёффера маска отафуку — маска счастья, вызванного окончанием дела.

Это продолжалось короткое мгновение: все заулыбались, кто искренне, кто тайком скрещивая пальцы.

— А о какой сумме идёт речь? — Михаэль искал глазами ответ у остальных.

Элис подала голос:

— Спросим у мистера Майера, конечно.

Питер Майер неторопливо прикурил сигарету, затянулся, выпустил несколько колец сизого дыма.

— Считайте…

— Неужели… Миллион? — Альфред радовался как ребёнок, комиссионные получались очень даже…

— Почти… Согласно налоговой декларации за прошлый год, девятьсот двадцать тысяч долларов в акциях. В основном, автомобилестроительных компаний.

Элис Фишер едва заметно кивнула: озвученная цифра соответствовала собранным данным.

— Господа, налейте же по бокалу шампанского! А я… на минуточку. — сказала она, подхватила ридикюль и выскочила из комнаты в коридор.

Быстрым шагом спустилась вниз, к телефону возле служащего пансиона — то ли портье, то ли сторожа. Набрала номер, ей быстро ответили, она произнесла «десять», затем «да» и положила трубку. Уже не спеша достала из ридикюля помаду и не глядя подвела пухлые губы ярко алым цветом.

Михаэль облокотился на стол, сжимал ладонями разгорячённые щёки. Перед ним стояла золотая ладья фараонов, переделанная дедом в письменный прибор. Пера, правда, не было, но чернильница имелась: сундук на палубе у ног фигурки царя. Михаэль с трудом приподнял его крышку. Затхлый запах остатков чернил и пыль — вот и всё его содержимое. Но было ещё кое-что.

«– Где твоё золото, фараон?

— Меня ограбил твой дед!

— Ты простил его?

— Нет! Нет! Нет!

Вот тебе и дедушка Герши, набедокурил в молодости с… компаньонами».

Однако, материальное положение простого сельского учителя, преподающего десятку оболтусов немецкий язык, вплоть до сегодняшнего вечера оставалось крайне затруднительным и не позволяло полностью принять сторону обиженного фараона. Теперь другое дело, завещанные дедом деньги навсегда изменят жизнь внука, в которой найдётся место и совести, и благотворительности… Вот только бы перехватить где-нибудь четвертак!

Так рассуждая, Михаэль решил обратиться к немцу.

Запирая и отпирая комнату, невнимательный учитель совсем не замечал отличие своей фигурной дверной ручки от остальных… Да и какое это имеет значение?

«Сильна молодёжь — ещё гуляет. И девицы появились…»

Он прошёл мимо шумного номера с приоткрытой дверью, встал напротив комнаты нотариуса, постучал… Ответа нет или не слышно. Ещё раз… Проклятый патефон!

Михаэль, нажав на ручку, толкнул дверь в темноту комнаты.

В этот момент его, то ли входящего, то ли выходящего окликнул ночной портье. Он появился снизу с телефонным аппаратом в одной руке, трубкой в другой и длинным-предлинным проводом. «Сервис, что ни говори…» — подумал Михаэль.

— Мистер Лемке, Вас просят к аппарату!

Портье услужливо ждал, когда мистер Лемке закроет дверь, поговорит по телефону, может отблагодарит чаевыми…

— Это срочно?.. Договор?.. Ладно… До встречи.

Ночным сквознячком в коридор из номера пьяной компании вынесло пёрышко от боа.

— Как Вам Элис? Ничего себе штучка! Я возьму сигаретку?

— Берите, Лемке… Я не в том возрасте, чтобы бегать за юбками.

— Бросьте, вы вместе вышли от нотариуса.

— Это Вы бросьте. Я отвёз её на автобусную станцию.

— Зачем? Кажется, у неё есть «ДеСото»

— Почём я знаю?… Выходите!

— Здесь же пустырь!

— Здесь везде пустыри и помойки…

Они вышли, встали рядом под светом фар.

— Собственно, зачем Вам мой экземпляр…

— Необходимо сравнить с моим… Есть сомнение, его необходимо устранить… Давайте, давайте, не бойтесь!

Майер держал в руках два тоненьких листка, делая вид, что читает давно выученный текст. Со времён его последней совместно с Гершомом египетской экспедиции, он мечтал, уничтожить договор с подельником и единолично распоряжаться немалой суммой. А сейчас есть прямая угроза лишиться чуть ли не половины нажитого… План возник мгновенно: уничтожить бумаги, устранить Лемке, нотариус уедет в свою Германию, а со… строителями он договорится.

Брокер не сдержался, в ярости стал рвать листки.

— Что ты делаешь, сумасшедший?!

Михаэль набросился на брокера. Клочки разорванных документов разлетелись по пустырю, смешались с мусором.

Нож блеснул в руке Майера, но навыки бурной молодости оказались утерянными, и более проворный противник успел увернуться. Второй попытки не последовало: после сухого звука выстрела пуля попала старику в затылок. Он повалился на Михаэля, сполз к его ногам.

Сельский учитель едва не подвинулся умом от всего произошедшего и без оглядки бросился бежать. Он уже не видел, как кто-то склонился над трупом Питера Майера.

Распрощавшись с Майером у автобусной станции, Элис наискось перебежала прилегающую площадь и вскочила в своё авто, припаркованное в укромном месте за летнем кафе. Она гнала во весь дух, время поджимало. Наконец, за следующим поворотом вот-вот должен показаться пансион.

Автомобиль тормознул, накрывая облаком пыли стайку девушек, судя по манерам, облегчённого поведения.

Элис метнулась к ним.

— Скорее! Давайте, скорее! Парик… Так! Юбку, юбку другую… Боа… А-га! Помаду сотрите!… Хорошо! Пошли!

Они подошли к пансиону, громко и развязано разговаривая, присоединяя свои голоса к ревущему патефону.

— Эй, парни! Заждались?

Детектив-следователь местного агентства, впереди целого скопления людей, стоял в дверном проёме комнаты №7.

Отсюда была видна часть кровати, на ней мужские ступни: одна в чёрном носке, другая босая.

Полицейский прошёл вглубь комнаты. Привычная картина обычного убийства. Молодому мужчине в пижаме перерезали горло. Личные вещи гигиены не тронуты. В портмоне около сотни долларов и немецкие марки. Дорогой портфель пуст. Паспорта нет. Осталось выяснить, кто убийца и пойти на бейсбольный матч.

— Он у вас отметился?

— Конечно. Сейчас принесу книгу, — откликнулась хозяйка.

— Не надо. Сам спущусь… Боб! Где ты? Можешь приступать.

— Кто приходил к господину Лёфферу?

— Как он заселился, никто. А вчера вечером сразу двое: сначала молодая особа к нему поднялась, чуть позже — пожилой джентльмен, Питер Майер. Живёт он неподалёку отсюда. И охота людям на бензин тратиться.

— Это все?

— Нет, господин полицейский. Постоялец новый не успел появиться вечером, как сразу о нём поинтересовался.

Карандаш детектива делал отметки в блокнотике.

— Ясно. Скажите, мэм, кто и когда выходил из отеля?

— Не знаю. Я спать пошла, но какой сон при таком шуме.

— Шуме?

— О! Сопляки гуляли половину ночи! Спросите Джо, он расскажет!

Детектив жестом подозвал сторожа.

— Вопрос слышал? Повторяю: кто и когда выходил из отеля?

— Так я с радостью… Около двенадцати вышел мистер Майер с красоткой. Ну те, из седьмой. Сели в авто и укатили… А потом жилец новый… В котором же часу? Проститу…, извините, дамочки в четвёртую в половине первого заявились… Ну, значит, этот около двух вышел. А в сторонке автомобиль-то его и поджидал, сообщник, наверное…

— Почему сообщник?

— Да потому, что жилец немца и убил!

Вмешалась хозяйка:

— Так уж и убил… Скорее девица со стариком постарались.

— Нет, после них живой он ко мне за аспирином приходил… Пока понял, что хочет…

— Так, тихо! — прервал обоих полицейский. — Лучше скажи… Как тебя? Джо! Когда компания разошлась?

— В три с мелочью… Убил, говорю… Факты есть!

— Ну, смотри, Джо, я в блокнот записываю…

— Пишите… Позвонили жильцу. Мужчина. Я телефон во вторую комнату понёс. А он от немца как раз и выходит. Поговорил, прыг в машину и гуд бай. Теперь не сыщется…

— Как зовут постояльца?

Михаэль Лемке. Да вот он идёт!

«На бейсбол я опоздал, а убийство… Вернее, убийства… Его рук дело, Лемке… Свидетель подтвердит свои показания: выходил Лемке из номера заезжего немца. А главное, орудие убийств — нож с фигурной ручкой обнаружили поблизости от обезглавленного трупа Питера Майера, на пустыре… Башка не нашлась.. Зато, на ноже пальцы Лемке… Парень влип по полной… Не проффи… Двойное убийство — это „жёлтая мама“ — электрический стул… Боже, храни Америку».

На стол «просто Франца» легла телеграмма из Нью–Йорка и стопка вечерних газет.

Текст телеграммы был короток и непонятен: «Циркуль чертит полный круг. Элис», а газеты от 18 октября 1929 года сообщали новости с Нью-Йоркской фондовой биржи…

Сталинский маршрут

Сидящий за столом мужчина вдруг закашлялся, прикрывая рот рукой и отворачиваясь в сторону от пишущей машинки, но на заправленный в каретке лист всё равно попала мокрота. Мужчина достал из кармана пиджака платок, приложил к губам. Взглянув на оставленные кашлем следы, со вздохом проговорил:

— Доконает меня эта наша американская поездка… Обострилось всё… Ладно, это после… Послушайте лучше, что я тут написал… А-га, вот…

«… В одном из дворов мы подошли к одноэтажному глухому кирпичному дому, и помощник начальника собственноручно отпер двери большим ключом. В этом доме по приговорам суда штата Нью-Йорк производятся казни на электрическом стуле.

Стул мы увидели сразу

Он стоял в поместительной комнате без окон, свет в которую проникал через стеклянный фонарь в потолке.

Мы сделали два шага по белому мраморному полу и остановились. Позади стула, на двери, противоположной той, через которую мы вошли, большими черными буквами было выведено: «Сайленс!» — «Молчание!»

…На этом стуле были казнены двести мужчин и три женщины, между тем стул выглядел совсем как новый.

…Это был деревянный желтый стул с высокой спинкой и с подлокотниками. У него был на первый взгляд довольно мирный вид, и если бы не кожаные браслеты, которыми захватывают руки и ноги осужденного, он легко мог бы стоять в каком-нибудь высоконравственном семействе. На нем сидел бы глуховатый дедушка, читал бы себе свои газеты.

Но уже через мгновенье стул показался очень неприятным. Особенно угнетали отполированные подлокотники. Лучше было не думать о тех, кто их отполировал своими локтями…»

Ну, как, Женя, Вы это находите?

— Иля, по-моему, хорошо, — ответил второй мужчина.

— Я думаю, не упомянуть ли несколько имён казнённых в Синг-Синге. Помниться, помощник начальника называл Харриса А. Смайлера — первого в списке, уж не помню, за что; Михаэля Лемке в 1929 году — двойное убийство, гангстеров каких-то…

— Нет, Иля, не стоит: советскому читателю эти имена ничего не скажут… Хотите я продолжу печатать, а Вы отдохнёте?

В дворянских апартаментах, некогда шикарных, а ныне поделённых без какого-либо осмысленного порядка фанерными перегородками, шеф-редактор молодёжки занимал узкую комнату, опрометчиво называемую некоторыми безответственными остряками газеты «слепой кишкой». Дело в том, что единственное окно, с однажды заклеенными на зиму двойными рамами и наглухо задернутыми малиновыми шторами, не пропускало внутрь ни единого звука с улиц миллионной Москвы, наполненных крикливыми автомобильными гудками и непрерывным гулом людского потока. Определить, какое снаружи было время года и время суток, сотрудники, вызванные «на ковер», достоверно не могли. Им всегда казалось, что там зима и ночь.

Сам шеф ориентировался, похоже, по свежим номерам центральных изданий, не допуская отклонений курса вверенного ему коллектива из колеи текущего момента…

Вот и сейчас он водил глазами по строчкам короткой заметки, держа в толстых пальцах красный карандаш. Карандаш то и дело что-то подчеркивал, ставил жирные вопросы, с угрозой нависал над беззащитными словами и фразами.

— Слабовато, товарищ Травин… Ритм рваный, повторы… Эмоции подминают фактический материал… Да и сами факты… Неужели, пришло столько народа? И к Клубу писателей, и на кремацию? Литература-то… его и второго… как посмотреть…

— Их произведения талантливы и будут читаться и перечитываться внуками сегодняшних детей. Я считаю… Да что я… У гроба стояли Фадеев, Олеша, Катаев, Славин… Литераторы, художники, композиторы, артисты, киноработники… Два дня шли люди: и простые, ничем не знаменитые, и орденоносцы, Герои Советского Союза.

— Понятно-понятно. Вы мне свою заметку не цитируйте. Лучше покажите фотографии…

Редактор стал придирчиво рассматривать каждый снимок из пачки довольно внушительного вида.

— С «лейкой» Вы обращаться умеете… Это кто?

— Это Валерий Павлович Чкалов.

— Чкалов? — с сомнением переспросил ответственный товарищ, — Совсем на себя не похож. Размякший, сгорбленный…

— Разве герой обязан быть бесчувственным истуканом. Разве…

Начальник, смотря косыми с рождения глазами одновременно и на подчиненного, и на портрет лучшего друга всех газетчиков, холодным тоном перебил молодого журналиста:

— Герой Советского Союза — это прежде всего знаменосец на передовой линии жестокой классовой битвы, пример стальной воли для трудящихся масс и подрастающего поколения… Не забывайте, комсомолец Травин, что мы молодежная газета.

— Но Чкалов, как никто другой, доказал…

— Я понимаю причину Вашей горячности: вы давно знакомы. И всё же, эту фотографию вместе с негативом следует уничтожить, а заметку переписать. Это приказ. Ко мне через полчаса!

У журналиста на скулах передёрнулись желваки. Он снял с широкой переносицы очки, стал протирать толстые стекла клетчатым платком. Стекла очистились, а черная соринка, застрявшая ещё днём в круглой оправе, осталась.

«Переписать… А что тут переписывать? Факты изложены верно, настроения людей схвачены правильно — порыв, скорбь… и благодарная тишина… Стиль изложения не нравится… Так я не Вася Круглов, который всегда напишет гладенько без уголочков, а случись пробуксовка, так пустоту быстренько прикроет подходящим лозунгом… Многостаночник… А диафрагму толком выставить не может… Гриппует — пусть гриппует… Тогда не взыщите, товарищ редактор, как умею…»

Что правда, то правда… Сергей Травин, двадцати шести лет отроду молодой человек, разбирался в тонкостях репортёрских приёмов хуже, чем в технике, страсть к которой он испытывал с молодых ногтей.

Всё, что по воле человека как-то крутилось или тикало, светило или грело, плавало или, что особенно, летало, интересовало мальчишку необычайно, завораживало смелостью замысла, пленяло красотой воплощения. Ночами ему снились удивительные механизмы, которых ещё не существовало, их следовало придумать, и днём он рисовал могучие контуры.

Уже будучи подростком он знал наизусть марки автомобилей, легко отличал серии паровозов, прекрасно разбирался в конструкциях аэропланов. Вырезки из газет, выклянченные фотографии, собственные зарисовки — всё аккуратно вклеивалось в объёмные альбомы, порой в ущерб детским подвижным играм.

Были и друзья — Сережу любили за весёлый, общительный нрав, — но его считали чудаком.

Подростку казалось, что сверстники и большинство взрослых, не ценят машины, не испытывают благодарности за их бескорыстное служение, видят в них лишь коптящие и грохочущие чудовища. Мальчишке хотелось справедливости, хотелось встать на защиту, хотелось крикнуть: «Вы не правы! Вы только послушайте меня!»

Спустя годы, в сложившихся обстоятельствах мучительного выбора между добровольным уходом и полужизнью, Сергей Травин начал писать, и соломинка — детская увлечённость — переломила хребет отчаянию. Строчка за строчкой… Шаг за шагом… Год за годом… Тогда он выкарабкался…

Однако, сочинительство оказалась вовсе непростым делом, и успехи в популяризации технических новинок оставались скромными.

Всё изменилось с письмом из столицы.

Редакция журнала «Техника — молодёжи», ставшего к 1935 году образцовым идейным пропагандистом технических достижений Страны Советов, в адрес которого Сергей настойчиво присылал незрелые очерки и обзоры, вдруг предложила ему штатную должность собкора. Радости у начинающего журналиста не было предела, и он, конечно, согласился на переезд в Москву. Одновременно с обретением постоянной работы, Сергей Травин с легкостью сдал вступительные экзамены на моторостроительный факультет Московского авиационного института, для обучения, как говорится, без отрыва. Отрываться он и не планировал, но… Но однажды выяснилась причина его неожиданного трудоустройства: коллектив проявил чуткость, граничащую с жалостью. Сергей был благодарен ребятам, но из журнала ушёл.

Одно потянуло другое: деканат факультета мог потребовать справку с места работы, Сергею грозило отчисление. С трудом тот устроился в газету калибром поменьше, сумев убедить шеф-редактора создать колонку «Красный маховик», в политически выверенных целях привития трудящейся молодёжи технической грамотности.

С тех пор, вот уже два года, в деревянном ящичке у кадровика молодёжки хранилась анкета обычного парня, с ничем не примечательной записью в биографии с 1930 по 1934 годы — Психоневрологический институт им. В. М. Бехтерева, санитар. Причём тут жалость?

Сергей, действительно, под присмотром врачей, проработал санитаром год, последний год в нескончаемой череде больничных будней, когда заново осознал собственное существование; когда научился самостоятельно одеваться, есть, ходить; когда вместо слов перестал издавать кашляющие звуки; когда ушла боль и вернулась память… Чтобы уже не забывать.

…Основной парашют не вышел, но курсант был спокоен и сосредоточен: за плечами с десяток прыжков, вызубренные наставления опытного инструктора, долгие тренировки на земле. Доведённым до автоматизма движением он выпустил запасной. Змейкой тот ушёл вверх, стал нехотя наполняться воздухом… Скорость падения уменьшилась, но всё ещё была смертельно опасной… Что-то не так… Чёрт! Три стропы свились в одну, не давая парашюту раскрыться полностью… Как близко земля! Уже чётко различимы фигурки людей, бегущих к одной точке: там, в цветущих васильках, его ждала смерть… Нож! И резко по стропам… Купол на несколько секунд вздохнул свободно, потом обмяк, накрывая шёлком тело курсанта.

Смерть бродила около людей, плотным кольцом стоявших над Сергеем: они не пускали её.

Переломанный парень был в сознании, узнавал товарищей по планерной школе, её руководителя, наклонившегося над ним и кричавшего матерно:

— Медики, б… Где медики?

— Всё… хорошо… Валерий… Павлович…

— Конечно, парень, конечно… Как тебя зовут?

Вокруг послышалось: Серёга, Сергей Травин, Серёжка…

— Держись, Серёжа! Вот, уже едут, родимые!

Смерть не дождалась и по затоптанным цветам отступила.

Журналист Травин задумчиво крутил в руках фотоснимок, забракованный шеф-редактором.

Да, при таких драматичных обстоятельствах они познакомились, даже сдружились, хотя виделись крайне редко: Чкалов вскоре был направлен на лётно-испытательную работу в Москву; курсант Травин, стал пациентом Бехтеревского института. Но так бывает: люди не видятся годами, живут собственной жизнью, почти забывают друг друга, а встретятся, как будто не расставались, и дружба от того ещё дороже.

— Негатив снимка уничтожу, а фотокарточку — ни за что! — решил Сергей и спрятал её в нагрудный карман.

— Так-с! — журналист хлопнул в ладоши, поправил очки: зрение в полной мере чудо-врачи восстановить не смогли, более того, оно ухудшалось.

— Приступим! А то мне ещё в институтский «Пропеллер» статейку дописывать.

В этот момент он заметил курьера, проскользнувшего в «слепую кишку».

— Товарищ редактор, полчаса еще не прошло и я…

— Садитесь…

Холодными глазами начальник ощупывал Сергея с тщательной подозрительностью служебной собаки.

— Прежде, чем ознакомить Вас с документами, — рука придавила картонную папку с развязанными тесемками, — я предупреждаю о персональной ответственности комсомольца Травина перед рабоче-крестьянской законностью за неразглашение доверенных ему сведений.

— Клянусь!

— Не паясничайте!!! Дело серьезное…

Документами оказались фотокопии двух писем с вымаранными отдельными словами и целыми предложениями, без подписей, дат и написанных разными почерками. Но смысл и факты были схожими.

Сергей отложил фотокопии в сторону.

— Это страшно…

— Не паникуйте! Нам поручено, — лицо шефа окаменело, — отреагировать на письма комсомольцев с мест. Вы направляетесь в Саранск.

В первых числах мая месяца 1937 года, ранним пасмурным утром, Сергей сошел с подножки пассажирского вагона поезда Москва — Саранск. Сошел — определение неточное: его буквально вынесла на перрон толпа прибывших пассажиров одинаково неопрятного, помятого вида с мешками, узлами и чемоданами, висевшими на плечах связанными парами. У других вагонов наблюдалась та же картина — поезд буквально опустел. Толпа в массе своей ринулась в едином направлении и, не рассыпаясь, замерла неподалеку от вокзала.

К Сергею, оставшемуся в одиночестве с фанерным чемоданчиком артельного производства в руках, подошел мужчина — молодой, гладко выбритый — в мягкой фетровой шляпе, длинном светлом плаще, бесстыдно расстегнутом для обозрения безукоризненного костюма-тройки. Обувь поскрипывала отличной кожей.

— Товарищ Травин? Я за Вами.

Встретивший Сергея мужчина по фамилии Павленко назвал себя помощником секретаря горкома комсомола и сразу перешёл в обращении на «ты».

— Про тебя звонили…

— Кто?

Павленко, как бы не услышав вопрос, продолжил:

— Просили встретить, помочь, обеспечить… Я подсуетился. Статья выйдет правильная.

Они ехали в новенькой эмке и гость с любопытством смотрел через низкое окно на незнакомый старинный город, недалеко от которого трагически погиб экипаж стратостата «Осоавиахим–1».

О подготовке к рекордному подъёму тогда много писали, восхищались беспримерным мужеством троих стратонавтов, называли их «триумфаторами неба». Сергей, находясь в то время в больнице, вместе со всей страной с волнением следил за подъёмом «сириусов», а после катастрофы не спал ночами, пытаясь найти изъян в конструкции аппарата.

Город, хотя и столица недавно образованной Мордовской автономной республики, выглядел скучноватым: кривые улочки не изменились с времён Емельяна Пугачёва, читавшего здесь свои указы; одно-двухэтажные жилые дома со штабелями дров и бельём на просушке; глухие заборы предприятий, почерневшие церкви. При подъезде к центру улицы постепенно расширялись, здания подрастали. Вот универмаг, вот большой продуктовый…

— А за чем стоят люди?

Машина шла вдоль длинной вереницы плотно стоящих друг за другом женщин и мужчин, молодых и до преклонных лет. Многие держали на руках младенцев, а дети постарше, не обременённые заботами родителей, пускали кораблики в лужах недавнего дождя.

Павленко с гримасой неудовольствия хотел ответить, но вмешался водитель:

— За Сталинской Конституцией!

И осёкся.

Зловещий огонёк сверкнул в глазах помощника секретаря: ему водитель никогда не нравился…

Однако, он сделал вид, что ничего не слышал, с неохотой повернулся к сидевшему сзади журналисту.

— Понимаешь, готовились широко отметить первомай… Ну и… Гости разъехались — торт остался… Решили населению праздничные наборы раздать… А записывать это не надо!

Сергею вспомнилась привокзальная площадь.

Первое, с чего хотел начать журналист Травин, — это встретиться с авторами писем в редакцию. Но прошла неделя, другая, а дело не сдвинулось с места. Приставленный к Сергею товарищ Павленко объяснял заминку подготовкой к поездке: далеко, мол, в разных районах республики проживают эти «писатели».

А пока осмотрим городские достопримечательности, посетим баньку на берегу реки, сходим на премьеру в местный театр с комсомолками в главных ролях…

Сергей взорвался прямо в многолюдном горкомовском буфете:

— Головотяпство махровое! Завтра один еду!

Все повернули головы в его сторону.

Павленко зашипел сквозь пухлые губы:

— Тихо, ты! Ешь лучше свои сосиски!

Советские сосиски — американский привет Анастаса Микояна — в дефиците даже в городах, где они изготавливались. А здесь свободно лежат на тарелочке…

Замсекретаря продолжил сдержаннее:

— Да и бесполезно это… Я навёл справки: один паршивец вместе с семьёй успел на Дальний Восток завербоваться, а второй… Второго не нашёл… Нет его, сволочи такой…

— Паршивец, сволочь… Они же комсомольцы и написали по совести.

— Выгнали их из ячеек… Развели антисоветчину, — Павленко выскребал чайной ложкой сметану из гранённого стакана, — паразитируя на временных трудностях в отдельных районах из-за перегибов и недочётов в работе хозяйственных активов.

— Ничего себе, недочёты.

— Да, именно, недочёты… Мы первая страна победившего социализма, мы первыми идём по трудному пути, мы…

— Я хочу всё увидеть собственными глазами и написать правду.

Павленко вытер рот салфеткой, скомкал её и затолкал в стакан.

— Что ж, увидишь… Увидишь и дашь, если ты не сумасшедший, объективную картину успехов колхозных хозяйств. Завтра едем вместе.

«Похоже, меня за дурака держат. За китайского болванчика… Это же липа… Стоило сюда три часа ехать, чтобы увидеть собранных по районам тридцать коров с тощим выменем, пузатых лошадей, да свежевыкрашенный штакетник вокруг клуба. А эти трактора на горизонте? Из десятка силуэтов только два пылили… Смех… Или слёзы?.. В письмах безжалостная правда: в Мордовии голодомор и, как следствие, массовое бегство сельского населения за пределы республики, разгул преступности, подрыв авторитета Советской власти. А причины — неурожай, саботаж деклассированных элементов, слабость партийно-хозяйственного руководства — необходимо выявить и отразить в газетной статье… Факты! Очень нужен фактический материал!»

Так думал журналист Травин, стоя чуть поодаль от заглохшей на полпути к Саранску легковушки.

Голос водителя доносился из-под заляпанного грязью днища:

— Не виноват я, товарищ Павленко. Машина не моя. Я временно, пока Вашего Саныча не отпустили.

— Поговори ещё, рядом пристроишься… Черт! В поле, что ли, ночевать?

На дороге показалась крестьянская телега, гружённая нехитрым скарбом. Лошадёнкой управлял парнишка, ещё один спал в тюках, а взрослые — отец с матерью — шли рядом с телегой, держались за высокие борта, и не ясно было то ли телега помогала им передвигать уставшие ноги, то ли они толкали её, жалея тощую лошадь.

Они остановились возле автомобиля, радуясь передышке.

Выяснилось, что семейство крестьян-единоличников, направляется в районный центр, потом ещё куда-либо, потому что в деревне, сами знаете, п…ц!

— Осип, не ругайся! Не удобно перед людьми.

— А иначе и не сказать, чтобы коротко.

Сергей спросил беженцев:

— Сколько километров до центра?

— До развилки… потом два с гаком… ещё… около восьми, — был ответ.

— Нас возьмёте?

— Дорога широкая… Только, извиняйте граждане, пешком.

Павленко приказал чумазому шофёру:

— Машину подашь к местному комитету. В десять.

— Проверьте автомат опережения зажигания, — посоветовал Сергей, а про себя подумал: «Будут факты!»

До районного центра Инсара добрались к ночи.

Павленко номенклатурным чутьём сразу привёл журналиста к зданию сельского районного комитета партии, а за одно, и комсомола — двухэтажному особняку с погашенными окнами, под охраной бдительного красноармейца.

Козырнув на удостоверение, тот куда-то позвонил.

Через час, отмывшиеся от дорожной пыли и накормленные в пустой столовой сонной поварихой, разбуженной по случаю прибытия шишки из Саранска, они заснули на партийных диванах.

Утром к назначенному часу машина не появилась. Зато на большом подносе стоял горячий самовар, кусковой сахар, два стакана в сканевых подстаканниках, бутерброды на тарелке под накрахмаленной салфеткой. Рядом лежали два красных талона.

— О! Оперативненько, — Павленко взглянул на талоны. — Они вообразили себе, что я тут до обеда проторчу.

Пришлось-таки.

Коротая время, заезжий вожак созвал комсомольский актив, время от времени поглядывая в окно («Где этот водитель?»). Он привычно гладко говорил о необходимости усиления агитационной работы низовыми организациями среди неохваченной молодёжи, о руководящей и направляющей роли, непрестанной заботе, о выявлении и пресечении… Сергея Травина он буквально заставил сидеть рядом с активистами.

— Вопросы есть? Нет.

Вопросы были, и, если судить по лицам комсомольцев, очень острые, но настало время обеда, да и пустозвон-агитатор уже не обращал на них внимания, кому-то за окном энергично грозя обоими кулаками. Все затушили папиросы, поднялись, организованно направились к пищеблоку. Слышались негромкие переговоры: «Ты не потерял?.. Нет, вот он… В животе урчит…»

На входе в столовую стоял рослый красноармеец в форме рядового внутренних войск при винтовке с примкнутым штыком. Второй боец находился внутри помещения. Красный талончик после бдительной проверки накалывался на штык.

— А зачем нужен второй боец? — удивился Сергей.

Кто-то сзади из очереди негромко ответил:

— Обыск… осматривают, чтобы не выносили… Доруководились…

Внезапно, минуя всю очередь, к дверному проёму, гулко стуча сапогами, бросился мужчина в полевом картузе без звёздочки.

— Пропуск! — гаркнул постовой.

Мужчина мотнул головой, указывая на нагрудный карман.

— А на них?

Мужчина держал за руки… двух детишек, до того грязных, исхудавших и нелепо одетых, что было не понять их пол.

— Это же просто дети…

— Назад! У меня приказ… — щелчок затвора взорвал очередь.

— Пропусти!

— Изверги…

— А у нас в селе…

Назревал эксцесс с далеко идущими последствиями.

Сергей протиснулся к запретным дверям.

— Вот, возьми мой…

Мужчина подхватил:

— А за второго — мой…

Энкэвэдэшник убрал винтовку и крикнул поверх толпы:

— Всё в порядке!.. Всем построиться!… Начинаю пропуск…

Дети прошли в столовую, там их подхватили, увели. Все постепенно успокоились и очередь стала продвигаться.

Павленко не было видно: он давно мучительно выбирал между борщом и солянкой.

— Всё в порядке… В каком таком порядке?

Мужчина в картузе собрался уходить, но Сергей остановил его:

— Я журналист. Из Москвы. Я думаю, что Вы мне можете помочь.

Сергей откинулся на спинку стула, поднял очки на лоб, протёр покрасневшие глаза. В последний месяц он мало спал, мотаясь с Егорычем — «двадцатитысячником» — начальником МТС по отдалённым сёлам, деревенькам и хуторкам района. Ездили и к соседям — везде положение крестьянства, без деления на колхозное и единоличное, было критическим: голод принял угрожающие размеры.

Материал для статьи, в виде исписанных блокнотов, писем, фотографий, был собран и лежал сейчас перед журналистом, как вызов на бой, который необходимо выиграть. Он сможет — об этом нельзя молчать.

«… В с. Старое Дракино… С. Морозова, вдова, член колхоза с 1931 г., в 1936 г. выработала 211 трудодней, а получила только один пуд муки. Скота нет, домашние вещи все были распроданы. От недоедания у ее детей опухли лица, руки и ноги, им пришлось бросить учебу…»

«…Колхозники Челмакин Семен и Аремкин Федот ходят в совхоз „Красноармеец“, подбирают дохлых свиней и едят со своей семьей…»

«… 2 марта 1937 г. в с. Шокша… от недоедания умерла единоличница Малашкина Аксинья Романовна. В том же селе еще два случая опухания от голода. Секретарь райкома ВКП (б) отказался помогать единоличникам. В том же районе, в с. Веденяпино массовое сыпнотифозное заболевание, 18 чел. отправили в больницу».

«… Из письма Н. Катюшкина (с. Каймара) своему родственнику красноармейцу Катюшкину: «У нас будут умирать с голода, едят околевших лошадей. На нашей улице околели две лошади, наши соседи разобрали их нарасхват как мед…»

«… Из с. Давыдова: «Сообщаю о своей жизни, живем мы очень плохо, не завидно. Придется сидеть без куска хлеба на лебеде. Хотим вербоваться во Владивосток…»

«… Из с. Большое Маресьево: «Сажать картошку нам будет плохо потому, что половина лошадей подохли, а половина висят на веревках, так что придется копать лопатами землю. Отец хочет куда–нибудь уехать, но колхоз не пускает и паспорт отобрали, так что жить стало очень трудно…»

«… В голодающем селе Мордовские Юнки член ВКП (б) Силкин заявил: «Если вы, колхозники, не будете платить налог, я всех неплательщиков выведу на улицу, положу вверх спинами и стану ездить на вас железными боронами, а налог все-таки возьмем».

Факты страшные. Откуда же возьмётся любовь к Советской власти?

«… В с. Покровские Селищи… единоличники производили пахоту на себе, запрягая в плуг мужчин по 10–15 чел., женщин по 15–20 чел., приспособив специальные лямки вместо хомута. Одна из таких групп во время пахоты вывесила на плуг красный флаг и распевала антисоветские частушки, например: «Лошадей у нас отобрали, но нас самих никогда не отберут…»

А вот письмо «вождю народов»:

«…Товарищ Сталин, я учительствую двадцать лет, и не видел за время моей работы столько голоду, как в настоящее время. Вот уже две недели сижу без хлеба, и нельзя достать ни за какие деньги. Это не человеческая жизнь, а собачья, так жить в дальнейшем невозможно. Многие учителя голодают и бросают работу, уезжают в Москву за куском хлеба. Колхозники то же самое голодают… Вы пишете, что колхозы растут и крепнут, а качественно одно горе. Скотина в колхозах дохнет, ничего нет. Землю убирают плохо, земля истощала, хлеб родится плохо. Колхозники колхозную жизнь проклинают: „Круглый год работали, получили 300 г на трудодень“…»

Статья продвигалась уверенно и была почти закончена, как внезапно заговорил репродуктор — «тарелка», висевший над столом.

«…Внимание! Передаём срочное сообщение об успешном завершение первого беспосадочного перелёта по маршруту Москва — Полюс недоступности — США экипажем Советского самолёта АНТ–25 в составе летчика Чкалова, летчика Байдукова и лётчика Белякова. Мы передаём горячий привет „Сталинским соколам“ со словами благодарности за беспримерное мужество и преданность Стране Советов. С именем великого Сталина связываем мы…»

Сергей с навернувшимися в глазах слезами смотрел то на репродуктор, то на письма.

«Боже, как такое возможно? Одна страна — один народ. Что же мы за люди?»

«Подкова» на несчастье

Ну, что же, имя автора говорит само за себя: сюжет достаточно динамичен, в меру интригует читателя… Главный герой странен, так автор его не придумал — какой уж есть, — как не придумал и всё происходящее вокруг. Такова жизнь…

Буду читать дальше.

Ветер. Ветер — хозяин здешних мест. Пришлый с материка или с туманных просторов залива Петра Великого, он не знает такого угла на скалистой «подкове» острова, где бы не смог насладиться внезапным порывом или упругим постоянством. По его прихоти холодные волны разбиваются о высокие берега, грозно накатывают на гальку единственной бухты, качают на себе бесчисленные стаи птиц и стада нерпы. В редкий солнечный день короткого лета ветер опьянён высотой неба, голубым куполом накрывающего остров и тонущем где-то в синей дали моря. Тогда он носится по крохотному клочку земли, среди травостоя и цветов, среди героического леса, вместе с сотней пятнистых оленей, бог весть как занесённых в эту глушь.

Нрав у ветра переменчив и суров. И вот уже тянется вереница дней и ночей, когда по его воле над островом стелются тучи, выливая неласковый дождь или высыпая снежную крупу на развалины старого маяка, на действующий новый, на казарменный городок береговой артиллерийской батареи, на стволы башенных установок, смотрящие в сторону соседнего недружественного государства.

Где-то там, в Европе, закончилась Великая война, а здесь, на острове Аскольд, она ещё не начиналась, не отменяя, однако, скорых трагических событий планетарного масштаба. Всё произойдёт всего через несколько дней, рядом. Вот только…

— Что-то я уже не верю в эти байки. Врёт старик…

— Не похоже. Пока всё сходится.

Двое молодых парней в армейских робах склонились над мятым листком из школьной тетради, исчерканной угловатыми линиями, надписями, цифрами. Свет карманных фонарей отбрасывал резкие тени фигур на каменные стены и потолок, выдёргивал из мрака прогнившие брёвна креплений, ржавые рельсы узкоколейки, хлам под ногами, бессовестно оголяя тоскливую обречённость заброшенной штольни.

— Вот развилка… вагонетки…

— Да, глубоко забрались. Сюда никто и срать не ходит.

— Помолчи… Здесь люди горбатились, умирали…

— Люди?… Уголовники да пятьдесят восьмая.

— Разные кайлом махали, а всё же люди. Старик с маяка много рассказывал…

— И про золотишко, значит… С чего он откровенничал с тобой?

— Думаю, выхода у него нет. Штольни скоро засыплют, а он одинок и стар, сам за зековским схроном не полезет.

— А раньше?

— На кой чёрт ему раньше — всю жизнь при маяке. Ладно, двинулись…

— Сколько до дедовской отметки?

— Метров триста… Бери инструмент.

Они продвигались медленно, где-то в полный рост, чаще согнувшись под опасно нависающими сводами; перелезали через завалы из камней и брёвен, дыша от напряжения и нехватки воздуха раскрытыми ртами, в которые набивалась пыль, паутина и сладковатый смрад тления древесины; ползли на животах, цепляясь бляхами ремней на острую породу. Проход окончательно сузился до размеров норы — самодельная карта не ошибалась, — и тому, кто был впереди приходилось особенно туго. Фонарик, примотанный к армейской каске, не всегда вовремя выхватывал из темноты острия ржавых гвоздей, металл поваленных вагонеток, костыли шпал. Всё это впивалось в бока, в спину, в ноги. Руки кровоточили, разгребая по сторонам встречный мусор, чтобы второй мог протащить и себя, и мешок с инструментами: схрон с самородками требовалось ещё вскрыть.

До нарисованного на плане красного креста оставалось совсем немного, и самый трудный отрезок пути они почти преодолели, когда перед глазами кладоискателя что-то блеснуло. И тут же обожгла шальная мысль: золото! Но нет. За стоптанным башмаком виднелась металлическая оправа круглых очков с остатками толстых стёкол. Боец протянул руку, опасаясь порезаться, аккуратно взялся за ободок… Но источённый металл рассыпался в его пальцах.

В то же мгновение над головой угрожающе треснуло дерево, зашуршало что-то сыпучее, потом громче, мощнее. Раздался крик: «Назад! Назад!», и на то место, где только что лежали люди, обрушилась вся многотонная скальная масса, успокоив тем самым давно загубленные души.

Ветру всё равно что уносить к берегам сопредельной страны: скомканный тетрадный лист, окурки папирос, пыль с гимнастёрок, ржавую труху металлической оправы или что-то иное, казалось бы, навсегда ставшее недоступным. Маленькая корысть одних — большое несчастье других.

Впереди бескрайнее море и острова — не чета «подкове» Аскольда — огромные, многолюдные…

Летний муссон далеко от берега встречает утлые рыбацкие лодки, а за полосой прибоя сохнущие сети, традиционные минка — лёгкие дома — и… зенитные пулемёты, обложенные мешками с прибрежным песком. Дальше — казармы, бетонный плац, высокий флагшток, с вытянутым в струну японским флагом. Страна мобилизована, страна воюет.

Ветер догнал ленивые облака, увлёк их в свой полёт. Их тени понеслись над возделанными равнинами и террасами, над короткими полноводными реками и ручьями, над горными хребтами и вулканами, над старинными монастырями и городами. И над дорогами, с пылящими колоннами тяжёлой техники, батальонами усталой пехоты на марше к портам под погрузку на корабли. Куда поплывут эти корабли? Куда-то очень далеко от священной Фудзи Япония посылает своих солдат гибнуть за императора.

Сто двадцать четвёртый император Японии — «изобилие и добродетель» — просвещённый человек и ему тяжело принимать решения о гибели сотен тысяч японцев. А министру обороны враждующей стороны — много легче: руководствуясь личными романтическими воспоминаниями о древней японской столице, красивым жестом дарует ей жизнь и обрекает на смерть население другого города, с пока ничего не говорящим планете Земля названием. Вот так просто, и чёрная пыль летит в предопределенное место.

…Муссон принёс в город пасмурную погоду. Три дня, целых три дня идут дожди.

Но на улицах оживлённо, бойко идёт торговля, в мастерских стучат молотки и швейные машинки, в парикмахерских мужчинами бреют темени, а женщинам сооружают высокие прически. Деловые люди ходят в банки, дети на занятия в школы, старики — в поликлиники. Мирные заботы отмеряют городские часы: тик-так, тик-так…

По безупречным хронометрам город живёт как военный объект: лагеря, склады, штаб войск, центр связи, порт… Ещё аукнется населению их точный ход…

А в японском саду мерно течёт бесконечность: нехитрое содзу в очередной раз опрокидывает своё коромысло. Тук-тук…

Как длинна бесконечность, если на лист сакуры легла червоточина, если наступившее утро свежо и солнечно, если сорок три секунды назад, поймав в перекрестие прицела Айонский мост, майор американских Воздушных Сил Томас Фереби открыл над Хиросимой люк бомбового отсека?

Всего один удар бамбука о камень: тук…

От понедельника до понедельника

Природа, однажды породив на планете Земля жизнь, не терпит вмешательства в процесс воспитания своих отпрысков. Тем более, если это происходит от них самих, ещё незрелых, но позволяющим себе греметь атомными погремушками. Такие противоречащие сущности жизни игрища с очень опасными, пусть и физически объективными, явлениями не свойственны земной прародительнице. В её арсенале есть другие жёсткие методы отбора победителей на право существования, но тотального самоуничтожения она не допускает.

Природа действует без разрешения, по-своему доказывает собственную правоту, наказывая за преступную недальновидность одних безвинной гибелью других. Вопрос только в том, когда, где и как она это сделает. Через день ли, через пять… А возможно, через двести тридцать восемь, 1 апреля 1946 года, в понедельник. И употребит свою власть там, куда занесут чёрную пылинку своенравные океанские ветра.

Вот возьмут они да и сорвут уголёк с высоты шестнадцати километров, погонят по роковому маршруту до Алеутского архипелага, пригнут к крутым холмам и запутают в густой шерсти добродушного маламута…

— Что с тобой, Гло?

Человек с недоумением смотрел на всегда уравновешенную собаку. А та, то крутилась волчком, то оскаленными резцами пыталась что-то закусить на холке, то каталась на спине по гладким камням смотровой площадки маяка.

— Ну, иди сюда. Блошка завелась?

Человек погладил прижавшуюся к его ногам собаку. Она благодарно и тревожно посмотрела на хозяина, вдруг вырвалась из под его ласки и отбежала к ступеням, ведущим от башни маяка к вершине холма, подальше от океана.

— Нет-нет, я не пойду. Здесь покурю. Ночь-то какая райская: тишь да гладь!

Человек, не опасаясь тридцатиметровой высоты, облокотился на перила, стал смотреть на тёмные волны, по которым с неизменной периодичностью пробегал луч мощного маяка Scotch Cap — объекта №368 Береговой охраны США.

Докурив, человек направился к железобетонному зданию, из которого вырастала махина башни, приступил к привычным служебным обязанностям, тем самым присоединившись к остальным четырём контрактникам из дежурной смены. Однако, работа не клеилась. Беспричинное чувство тревоги не сняла даже кружка бодрящего кофе. Лёгкий тремор правой руки заставлял её издавать еле слышный дребезжащий звук биения металла о перстень с витиеватой дужкой, в сплетении которой притаилась неминуемая беда.

Был второй час ночи.

Музыканты заиграли популярную «Rocket 88», и молодёжь, открытая рок–н–роллу, энергично задвигалась на паркетном полу под молчаливое неодобрение преподавателей. Широкие юбки девушек вихрем взвились вокруг стройных ножек, а широкие брючины парней — вокруг стройных ног заводных партнёрш. Полетели снятые туфельки и белые пиджаки. За три минуты немного консервативный выпускной бал освободился от лишней традиционной чопорности и наполнился свежей непосредственностью молодых горячих тел, возможно, в последний раз, пока они ещё все вместе. И тогда, грустинка блюза соединила пары в медленном танце.

Юноша и девушка вышли из дверей школы. Взявшись за руки, они спустились по ступенькам лестницы и не спеша побрели по тенистой аллейке небольшого школьного парка. Романтичная луна бросала им под ноги ажурные тени.

— Значит, уезжаешь, — спросила девушка.

— Уезжаю, — сквозь травинку в зубах ответил юноша.

— А я? А мы?

— Мегги, мы сто раз всё обсудили. Мне надо получить специальность. Хоть какую-либо. Ты же знаешь про мою семью…

Мегги вздохнула.

Да, в семье её парня — Стива Сентфорда — не всё благополучно: мать преждевременно состарилась в заботе о троих детях, из которых Стивви самый старший; отец пропал без вести во время войны на островах Тихого океана; дед, вернувшийся с Севера бодрым стариком, за тройку лет превратился в инвалида-колясочника. Где здесь место для неё, для дерзких планов и амбиций?

— Но ты вернёшься?

— Конечно, — так отвечают миллионы парней, а после заключают девушку в объятия и целуют.

Всё, поцелуй окончен, обоюдная юность получила всё что хотела и продолжения не будет. Говорить стало не о чем.

— А что это у тебя на пальце?

Юноша поморщился: «Зачем ещё вопросы?» — и нехотя ответил:

— Дед расщедрился на prom… Подарок перед самостоятельным плаванием.

— Интересный перстень, хотя и самодельный. Он золотой?

— Нет, из монеля.

— Из чего?

— Медно-никелевый сплав.

— А… Семейная реликвия?

Юноша помедлил с ответом:

— Не совсем.

За сутки перед выпускным балом запыхавшийся Стив вбежал в небольшой дом с мансардным этажом — единственное значимое имущество семейства Сентфордов, — стоящий на тихой улочке окраины городка Дез–Плейнс, что в пригороде гигантского Чикаго.

Мать уже пришла с работы и занималась готовкой на большой, но пустоватой кухне: никаких новомодных электрических машин в помощь хозяйке здесь не имелось; кухонный гарнитур был куплен ещё до войны, полки и тумбы рассохлись и красились в последний раз свёкром, только что вернувшимся из северных штатов с работ по контракту. В те времена деньги в семье водились. Взамен угольной печи появилась новая электрическая, холодильник последней модели занял почётное место возле окна. Дети ходили в обновках и брали с собой в школу сытные завтраки.

Как же так вышло, что за короткий срок из крепкого среднего класса семья скатилась почти в нищету? Словно их дом пометили чёрной краской: урезали пособие по пропавшему мужу, приходилось часто менять место работы, у свёкра отказали ноги.

Одна надежда на Стива, но у парня впереди целых два года учёбы в колледже.

— Мама, что с моим токсидо?

— Всё хорошо, сынок, я взяла напрокат. Он в твоей комнате. Оденься. Если что, я подгоню по фигуре.

Стив поднялся к себе и увидел вполне приличный чёрно-белый смокинг, белую рубашку и чёрную «бабочку». Довольный, он быстро переоделся: костюм сидел идеально.

— Какой ты взрослый, — мать стояла в дверях, краем старого фартука вытирая невольную слезу.

— Ну, что ты, мама, не надо… Образуется всё.

Снизу подал голос дед:

— А мне показаться никто не хочет?

Стив стал спускаться по скрипучей лестнице. Поджидающий его дед, сидя в каталке, развёл руками:

— Совсем как я в молодости. И смокинг, похоже, тот же… Шучу. Всё отлично, но кое-чего не хватает. Зайди ко мне.

Он вкатился к себе в клетушку.

— Прикрой дверь и сядь к столу.

Стив всегда с охотой бывал у деда. Любителю почитать, здесь ему было чем поживиться: на полках плотно стояли сотни книг на любой вкус, надобность или настроение. На отдельной этажерке — ряды специальной литературы: дед имел профессию радиоинженера.

На стенах вразнобой в самодельных рамочках висели фотографии: знакомые свои и двух младших братьев, щемящие сердце юных отца и матери, самого деда и давно почившей бабушки, групповые портреты чужих людей, напоминавших старику о каких-то далёких событиях — вся быстротечная жизнь.

— Завтра для тебя многое изменится, и я хотел бы сказать много красивых и правильных слов напутствия, но… не умею. Просто возьми…

Старик достал из-за книг плоскую жестяную коробочку, кажется, из под довоенных конфет, открыл крышку и неторопливо стал вынимать её содержимое на стол. Вот боевые награды за участие в операциях в России, Никарагуа, Кубе. Вот стопка пожелтевших писем. Вот вырезки из газет. Вот блокноты в потёртых переплётах. Вот…

— … этот перстень.

Ничем не примечательная поделка кустарного производства из монеля. Разве что хитросплетённая дужка.

— Это память?.. — Стив не договорил.

— Память о трагедии.

— Трагедии? Дед, расскажи.

— Лучше прочти. Я тогда работал на острове Унимак радиоинженером станции высокочастотного пеленга и вел дневник. А случилось всё в ночь на 1 апреля 1946 года…

Записи из дневника мистера Сентфорда:

«… 25 апреля 1946 г. Сегодня я и ещё сто сорок три человека грузимся на «Кедр» и отплываем в Китчекан, а дальше кто-куда, я же домой в Дез–Плейнс.

К дневнику не притрагивался больше трёх недель — просто не хватало времени. Но вот, кажется, есть свободная минутка и я хочу записать всё то, что ещё помнит память о прошедших нелёгких днях. Постараюсь быть точным.

1 апреля, 1 час 30мин. Я находился в здании пеленгатора на острове Унимак. Моё дежурство кончилось и следовало бы хорошенько выспаться, но не спалось. С книгой в руках, не раздеваясь, я лежал на холостяцком ложе, когда здание заходило ходуном. Всё, что стояло надо мною на навесной полке, посыпалось вниз. Я вскочил, держась за железную спинку койки. Трясло не больше тридцати секунд, затем всё стихло.

Я поспешил в диспетчерскую. Там что-то разбилось, сдвинулось с места, но в целом, всё нормально, и люди продолжали работу.

Конечно, об отдыхе следовало забыть, и я остался помогать дежурной смене наводить порядок в помещениях станции.

Мы опасались за наших товарищей на маяке и его сохранность: не было ли там разрушений, оползня, исправна ли главная линза. Телефонная связь работала, и выяснилось, что ребята на Scotch Cap «только сильно напуганы и стараются связаться с базой Датч–Харбор ВМС о последствиях толчка».

1 час 57 мин. Произошёл второй удар землетрясения. Он был короче, но намного мощнее первого.

Я, как и многие другие, выскочил из здания. Все оглядывались в сторону близких гор, но никаких признаков вулканической активности не было. Вулканы молчали: ни выбросов пепла, ни потоков лавы. Я обошёл станцию и на глазок оценил ущерб как минимальный: отвалились куски штукатурки, треснуло оконное стекло. Здание прочно вцепилось в скалы и выстояло.

Немного успокоившись, мы вернулись в диспетчерскую, стали обсуждать причины землетрясения, место эпицентра, обстановку на островах. Кто-то сказал, что и на маяке всё в относительном порядке.

2 часа 18 мин. Нарастающий рёв стал приближаться со стороны океана, и тут же последовал тяжелейший удар в стену станции. За мгновение диспетчерскую, зал отдыха, коридоры и кухню залило по щиколотку водой.

Свет погас, замелькали фонарики в руках персонала, и, надо сказать, ощущалась немалая паника.

Последовал приказ немедленно покинуть станцию и подняться к вершине холма из-за угрозы повторной приливной волны. Я схватил какое-то оборудование и потащил его к выходу, в темноте натыкаясь на таких же рабочих муравьёв, спасавших всё мало-мальски ценное и не прикрученное. Слышался надрывный голос начальника, звонившего по телефону кому-то на острова Каньяк и Адак, о том, что наша станция потеряна, а маяк, скорее всего, разрушен.

Люди покинули здание пеленгатора, а я добровольно остался в составе аварийной бригады для срочного ремонта электрооборудования.

Мы долго провозились с генератором и распределительными щитами, кое-как подключили энергоснабжение по резервной схеме, починили снесённую антенну, и только в 3 часа 45 минут я вызвался пойти на разведку обстановки вокруг Scotch Cap.

К самому маяку спуститься не представлялось возможным, потому что узкая тропа стала непроходимой: мусор, камни, обломки неизвестно чего. Пришлось взобраться на выступ холма, что нависал над конической башней. Заглянув вниз, я обомлел. Башня отсутствовала, и океанские волны плескались возле груды бетонных блоков — это всё, что оставило стофутовое цунами от несчастного маяка. Я поспешил вернуться с печальным известием.

7 часов 00 мин. Организовали поисковую партию. С большим трудом мы пробились к смотровой площадке, вернее, к тому, что от неё осталось. Ограждение отсутствовало, и океан, к тому времени, отступивший в обычные границы, шумел где-то под нашими ногами. Среди развороченного железобетона удалось найти человеческую ногу, ампутированную по лодыжке, фрагменты кишечника и коленную чашечку. Это всё, что на тот момент осталось от пяти сотрудников маяка: Петти, Пикеринга, Дикстра, Несса и Колвина. Успокой Господь, их души!

Но поисковые партии теперь отправлялись ежедневно, если позволяла погода, вплоть до двадцатых чисел апреля. Тогда-то Сиверс с корабля «Кедр», поставленного в качестве временного плавучего маяка в пяти милях к востоку от места катастрофы, и обнаружил тело, сразу опознанное по характерным широким скулам и бородке, как Павел Несс.

Я участвовал в команде Сиверса и 22 апреля сам наткнулся на обезглавленный труп с выпотрошенными внутренностными. На правой руке был перстень, но кому из членов Scotch Cap он принадлежал, осталось невыясненным. Там же нашли бедро человека.

15 часов 45 минут 23 апреля. Только что вернулся с похорон Несса. Ему в какой-то мере повезло — достался отдельный гроб и отдельная могила, а неопознанные останки упокоились в общей, братской.

Найти это место не трудно: морская кромка Западной банки, в первом овраге восточнее Scotch Cap, рядом с могилами двух русских моряков. Да только кому это будет нужно: память у людей слишком короткая, а место безлюдное.

Перстень в тайне от всех оставил себе, да простит меня бывший владелец…»

31 декабря 2014 г.

Свободная касса!

«Нью–Йорк таймс», 14 декабря 1954 года:

«Портленд, штат Мэн, 13 декабря (АП). Самолетные поиски грузового судна с экипажем из двадцати четырех человек и грузом серы окончились безрезультатно. Оно опаздывает с прибытием в порт назначения на целых три дня.

Это судно — «Саутерн Стар» водоизмещением 3337 тонн — вышло из Порт–Салфер, штат Луизиана, направляясь в Бакспорт, штат Мэн, а потом в Портленд. В последний раз «Саутерн Стар» дал о себе знать 3 декабря, когда находился в Мексиканском заливе. Судно должно было пройти вдоль побережья Южной Каролины 7 декабря, то есть на следующий день после того, как в этом районе разразился шторм».

«Нью-Йорк таймс», 15 декабря 1954 года:

«Вчера морская береговая охрана продолжала безуспешные поиски… „Саутерн Стар“, который… 4 декабря послал свое последнее, адресованное судовладельцу, сообщение по радио. Одно из судов встретило „Саутерн Стар“ 7 декабря неподалеку от Чарлстона, штат Южная Каролина, но с тех пор о нем нет никаких известий».

В захолустном кабаке под вывеской «Папа Поль», затерянном в портовых окраинах Нового Орлеана, в поздний час перед закрытием оставался только один посетитель.

Он грузно навалился на барную стойку, широко расставив в стороны локти, что помогало ему удерживать равновесие на высоком шатком стуле. Хозяин заведения — старый негр с остатками на бугристом черепе седых волос — время от времени появлялся перед клиентом, возил перед его носом грязноватой тряпкой, не забывая при этом наполнить ромом стакан на очередные два пальца: проныра знал, что нетрезвый клиент при деньгах и его задача эти деньги переместить в кассовый ящик.

Часа за два до этого хозяин забегаловки, согласно предварительной договорённости, выпроводил всех посетителей. Под словом «всех» надо понимать одного низкорослого мулата, которому удалось навязать долговязую Лунджил — дежурную проститутку из соседнего заведения мадам Спенсэр, — приплатив девице пару долларов.

Незаметно перевернув дверную табличку на «закрыто», старый негр услужливо обратился к одинокому мужчине — белому, лет сорока пяти, со следами ожога на лице, одетому в неопрятные парусиновые штаны и майку-сетку:

— У нас просто так сидеть не принято. Может кофе? За счёт заведения.

Мужчина подозрительно взглянул на хозяина.

— С какой стати?

— Да я… это… Чтобы.. э… сила нашлась жизнь разогнуть, — вычурно ответил кабатчик, покрываясь мелкой испариной: обычно на дармовщину клиенты не выламываются.

Обожжённый усмехнулся:

— Тогда рому.

Негр крякнул, налил дешевого рома, с тоской поглядывая на входные двери. На его счастье появился заказчик.

Вошедший, коренастый, неопределённого возраста белокожий мужчина, с ухоженной бородой Lincolnic, огляделся, увидел только тех, кого рассчитывал увидеть, неспешно подошёл к стойке, сел на соседний стул.

— Поль, дружище, достань нам бутылку виски…

— Я пью исключительно ром, — первый посетитель даже не повернул головы.

— … бутылку рома «Варадеро» и займись делами бизнеса: замени плакат с красоткой, что ли… Мистер Густаво Торес?

— Мы знакомы?

— Заочно. Я Филл.

— И?..

— Просто Филл. Работа по специальности, мистер Торес.

Хозяин делал вид, что в дальнем углу возится с выцветшем пинап-плакатом. Но его интересовала беседа, а не девушка, кокетливо подтягивающая чулочки. Напрасно он вслушивался, двое разговаривали очень тихо, и ничего не услышав, негр сорвал плакат, зашуршал бумагой.

— Поль, ты нам мешаешь, — второй посетитель погрозил хозяину и вновь заговорил почти шёпотом. — Итак, согласны, мистер специалист?

— А как же люди?

Филл брезгливо оттянул край майки-сетки на собеседнике:

— В Вашем положении… Впрочем, если это успокоит ненужные рудименты: набрана только половина экипажа, в основном, из ближайших трущоб, с обещанной двойной оплатой. Я с Вами максимально откровенен и мне…

— Не пугайте… Что с деньгами?

— С деньгами всегда неплохо, должен сказать… После вынесения официального вердикта, мы открыто получаем по двадцать штук в букмекерской конторе, указанного нами города. Особо подчёркиваю слово «мы». Это гарантия обоюдного благополучия. Сейчас пять сотен задатка. Решайте!

— Согласен.

Филл удовлетворённо мотнул головой:

— Прекрасно. Завтра появитесь в Порт–Салфере, наймётесь матросом. Лоханка отваливает через два дня. Поль, старик, иди сюда!

Хозяин подбежал, заранее зная, что от него требуется, держал наготове фотоаппарат.

— Это вместо договора. Джентльмены просто решили сфотографироваться на память.

Polaroid послушно выплюнул два снимка.

— Поставьте число и подпись, мистер Торес… И последнее, но главное… Очень способствует скромности и продлению жизни…

На ладони у Филла появился маленький диктофон. Лента проворно бежала с катушки на катушку.

«Нью-Йорк таймс», 3 января 1955 года:

«Сегодня в Новом Орлеане начинается расследование дела, связанного с исчезновением бывшего десантного судна, превращенного в сухогруз. Оно пропало в декабре вместе со всем экипажем на одной из самых оживленных морских трасс…

2 января в 14 часов 30 минут недалеко от Санди–Ки, штат Флорида, судно «Таллахома» нашла в море спасательный круг с надписью «Саутерн Стар».

— Погрузку закончили. Судно готово к отплытию, сэр.

— Хорошо. Запросите лоцмана. Для наших дизелей лишние манёвры вредны.

— Вы правы, сэр. Однако, дизелисты поработали хорошо, и надо выразить благодарность компании за новичка — Стива Сентфорда. У парня после окончания колледжа первое плавание, и при этом, отличные мозги и руки.

— Да, компания расщедрилась и на специалистов, и на ремонт, и на безопасность: залатали дыры, заварили замки десантного створа, надувной «Зодиак» погрузили… Сволочи, «Саутерн Стар» на ладан дышит, а вонючей серы до капитанского мостика навалили! Команда — отбросы! Не обижайтесь, Вы не в счёт… Все мы — не в счёт…

Капитан махнул рукой. Он ходил на «Саутерн Стар» со дня спуска корабля на воду, уже десять лет, и видел в ныне больном судне огромное живое существо со славными традициями дерзких десантных операций, израненное войной, в дальнейшем, проданное и выпотрошенное до состояния гальюна, готового принять… принять всё, что угодно компании судовладельца. Обидная судьба.

…В Мексиканский залив корабль зашёл под вечер первого дня. Волна была мелкая, и судно неплохо двигалось. Не с грацией океанской яхты, конечно, но для низкосидящего сухогруза вполне приемлемо.

Наступило время ужина, и все свободные от вахты собрались в матросском кубрике. С учётом малочисленности команды таких набралось шестеро, в том числе, Филл — судовой электрик, — сидевший за столом для спецов, и Торес — обычный матрос.

Незнакомые люди ещё не сошлись друг с другом в буднях плавания: они пытались наладить дружеский контакт, тихо переговариваясь и мерно стуча ложками в такт мощному гудению двух дизелей и лёгкой вибрации корпуса.

— Этот звук просто музыка для моих ушей. Прибудем в Бакспорт вовремя, а то и раньше. Раньше и денежки получим… А это кто? Стив Сентфорд… Он — помощник дизелиста… Зелёный совсем!.. Упорный, из машинного не вылазит…

Густаво не донёс до рта варёные бобы; он, не мигая, смотрел на молодого паренька, подсевшего к Филлу. Боясь выдать охватившее его волнение, оттолкнул миску: «Дрянь!» — и вышел на палубу остудить голову и разобраться в нахлынувших мыслях.

— Стиви, понимаю, в это трудно поверить, но я… я — твой отец. Чёрт возьми, неужели ты меня не узнаёшь?

Стив был растерян: его разрывали противоречивые чувства. Он хорошо помнил слёзы матери и свои собственные, когда пришло казённое известие о без вести пропавшем отце; помнил детские наивные молитвы о его возвращении; помнил свои клятвы не забыть надёжные сильные руки отца.

Прошло тринадцать лет, и этот человек с обожжённым морщинистым лицом… Да и не в ожоге тут дело. Что-то другое удерживало Стива от объятий. Возможно, обида за слишком раннее взросление. Где же ты был, папочка?

— Мистер Торес…

— Я не Густаво Торес. Им был мой друг, мексиканец. Он погиб, и я взял его имя, документы… Ведь ни шиша не было…

— Успокойтесь, мистер… Успокойтесь и постарайтесь понять меня: очень трудно поверить, вот так сразу, со слов, но… я хочу.

— Я расскажу, сын, расскажу без подробностей — дерьма и сейчас хватает.

Ты должно быть знаешь, что до войны я работал горным инженером. Во всяком случае, должен помнить те привезённые мною камушки, которые ты с младшими братьями разбрасывал по всему дому в Дез–Плейнсе. Мать ругалась, дед ворчал… Потом ты пошёл в школу на соседнюю Ли-стрит, а у меня военный призыв и служба сапёром в составе десантных рот до середины октября 1944 года. Тогда на одном из островов архипелага Палау меня сильно покалечило: неудачно разминировал японский сюрприз — граниту под трупом американского солдата. Дальше плен, несколько пересылочных лагерей, и всюду голод, побои, унижение… Конечной точкой должен был стать «отряд 731» для смертников медицинских экспериментов, находящийся в Китае, но мне удалось бежать. А куда деваться дальше? В Китае шла гражданская война, и как я выжил за три года — сам не понимаю. Мотался по деревням, изображал немого, и, кажется, меня там принимали за русского. Сами китайцы жили в ужасной нищете, впроголодь, но куском хлеба делились… Я осел на Формозе, ждал, ждал… Счастливый случай помог мне пересечь Тихий океан — научное судно из Национального университета Колумбии потеряло двух матросов и не слишком интересовалось отсутствием у меня документов.

Дальше были Куба, Мексика, нелегальная миграция на родину с чужим паспортом. Последний год перебивался случайными заработками в Новом Орлеане. Думал, подняться и вернуться к вам, а упал ещё ниже. Сынок, времени сейчас крайне мало, после всё расскажу.

— После рейса?

— У «Саутерн Стар» «после рейса» не будет.

— Думаю, дело в страховке. «Саутерн Стар» везёт серу, а привезёт компании приличный куш, если сгинет без следа по естественным причинам. Так вот, обеспечить эти «естественные причины» меня и привлёк некий Филл, к которому ты подсел в кубрике.

Отец и сын сидели на швартовочных кнехтах на носу судна. Стараясь быть незаметными, они не курили. Впрочем, весь корабль производил впечатление оставленного командой. Лишь в рубке тускло горел свет, временами моргая, а то и пропадая вовсе: сбоили изношенные генераторы.

Стив посмотрел в сторону капитанского мостика.

— Наверное, следует доложить.

Джон Сентфорд — это настоящее имя бедолаги — с сомнением покачал головой:

— Не уверен. Капитан, возможно, в доле. Место в «Зодиаке» много, и неизвестно, какие директивы получил от судовладельцев Филл насчёт меня. Заманчиво сэкономить двадцать штук. Если же капитан чист, то, узнай власти правду, где тогда окажусь я, подписавшийся подорвать замки десантного створа корабля: всплывёт запись диктофона, а эти дельцы отвертятся, мол, всё психи-одиночки задумали. Нет, здесь нам самим умишком пораскинуть надо.

— Слушай… отец! А если этого негодяя, ну… понимаешь?

— Это напрашивается само собой, сын, и не жаль сволочь. Но опять-таки: мы успокоимся и появится некто неизвестный. В компании не дураки сидят, подстраховаться могли. А улыбнётся удача нам — думаешь эти рвачи простят упущенные деньги страховки?

— Так что же, выхода нет?

Джон встал, перегнулся через поручень. Внизу форштевень разбивал волны; белыми барашками они неслись вдоль борта корабля назад к невидимой корме. Стив присоединился к отцу, облокотившись на спасательный круг. А тот вдруг сорвался с ржавых держателей, больно ударил Стива по ногам. Парень в сердцах схватил его и выбросил в море.

— Что ты делаешь? — крикнул Джон. — А, впрочем… Молодец, сынок! Так и сделаем!

План казался простым и эффективным: сыграть на инстинкте самосохранения Филла и других возможных сообщников.

— Стиви, ты давай дуй на корму, к «Зодиаку», а я к тайнику за взрывчаткой. Выкину её к чёртовой матери, может другой и нет.

Минут через десять Джон Сентфорд, избавившись от гексогена, стал пробираться по правому борту на бак, где на талях висела спасательная шлюпка, показушно выкрашенная свежей краской, но на деле ветхая и ненадёжная для серьёзных испытаний. По левому борту положение было не лучше. Так что, предоставляя на этот рейс современный надувной бот типа «Зодиак», руководство компании судовладельца убивало разом двух зайцев: во-первых, успокаивала мерами безопасности экипаж, а во-вторых, решало задачу бегства исполнителей акции. Только благодаря наличию такой лодки, доказавшей свои превосходные мореходные качества в добровольном плавании через Атлантику Аллена Бомбара в 1952 году, удалось убедить Филла — негласного сотрудника компании по улаживанию щекотливых ситуаций — взяться за это грязное дело.

Впереди, на слабо освещённой палубе, послышались голоса, потом матрос увидел спину Филла, держащего, вот чёрт! на прицеле револьвера его, Джона Сентфорда, сына.

— Парень, я не знаю зачем тебе это нужно, — злобно, проговаривая каждое слово, обращался к Стиву подонок, — но если ты отпустишь линь и лодка упадёт за борт, я выстрелю. Не дури, и всё будет…

Не дожидаясь окончания фразы, Джон набросился на Филла. Намертво схватив противника, он, опасаясь выстрела, развернул обоих в сторону от устремившегося к ним Стива. У парня из рук выскользнул тонкий канат. И все — два сплетённых тела и надувная лодка — разом повалились за борт.

— Отец!!!

Стив не раздумывая ни секунды прыгнул в тёмные волны.

Через мгновение раздались подряд несколько выстрелов, стоившие жизни одному мерзавцу: пули прошли мимо цели, а его отдачей бросило под винты «Саутерн Стар».

«Нью-Йорк таймс», 4 января 1955 года:

«Новый Орлеан, 3 января (ЮП). В ходе расследования, предпринятого морской береговой охраной, один моряк заявил, что погибшее судно «было большим ржавым корытом» и «это единственное судно в моей жизни, на котором я не рискнул бы плавать».

Жена одного из моряков, который хотел списаться с судна сразу же по прибытии в Мэн, подтвердила, что ее муж считал «Саутерн Стар» непригодным для плавания. Он говорил ей, что двигатели были «старые и изношенные», а днище «сплошь покрыто дырами».

Прошло несколько недель, прежде чем начальник морской береговой охраны вынес официальное постановление:

«… «Саутерн Стар» затонул «по неизвестной причине или причинам» и никакие меры наказания не будут применены ни к судовладельцам, ни к инспекторам, разрешившим судну отправиться в его последний рейс.

В последний раз «Саутерн Стар» вышел на радиосвязь со своим владельцем не то 3, не то 4 декабря, когда послал стандартное сообщение: «Все в порядке».

Хотя капитан обязан был выходить на связь каждые 48 часов, морская береговая охрана узнала об исчезновении судна лишь через неделю: судовладельцы встревожились лишь 11 декабря, когда «Саутерн Стар» не прибыл в Бакспорт.

Комиссия порицает судовладельцев за то, что они слишком поздно сообщили морской береговой охране об исчезновении судна, и рекомендует, чтобы впредь все суда в обязательном порядке сообщали о своем местонахождении каждые 48 часов. Комиссия также требует от капитанов судов, чтобы перед каждым рейсом они представляли в морскую береговую охрану списки членов экипажа. Капитан «Саутерн Стар» этого не сделал, и до сих пор неизвестны имена моряков, которые погибли, когда судно затонуло».

Для судовладельцев всё сложилось наилучшим образом, и они стали забывать историю с так удачно исчезнувшим кораблём, когда в нью-йоркском офисе раздался телефонный звонок.

— Слушаю Вас.

— Это Филл. Пишите: «Апрель. Чикаго. Букмекерская контора William House».

Передача денег из кассы в сумки клиентов — два раза по двадцать тысяч долларов — прошла гладко: владельцам «Саутерн Стар» лишний шум не нужен, да и сумма плёвая и заранее списанная. Барыши с лихвой покрыли издержки. И что за беда, если в издержках два десятка загубленных моряков. Это бизнес. Таковы правила.

Вот и Сентфорды, как истинные американцы, не могли не воспользоваться предоставленным шансом, не брезгуя светившим гешефтом и не считая полученные деньги дурно пахнущими. Наоборот, они считали их вполне заслуженной наградой. Это тоже бизнес.

Всей семьёй — от братьев-подростков до дедушки, всё ещё загримированного по фотографии под Филла, с его бородкой президента Линкольна, и представленным перед кассиром букмекерской конторы в образе инвалида — они в бодром духе разгуливали по улочкам Дез–Плейнса, наслаждаясь тяжестью заветных сумок. Будущее приветствовало Сентфордов широкой голливудской улыбкой.

— А где твой перстень, Стиви?

— Извини, дед, потерял на «Саутерн Стар». Наверное, ободок лопнул.

— Да бог с ним. Тебе самое время начать коллекционировать собственные истории, чтобы их внукам рассказывать в какой-нибудь кафешке по воскресеньям… Вот хоть в этой… Ишь ты, всего пятнадцать центов за булочку с котлетой… Бизнесмены называются… Давайте заглянем, пока они не обанкротились.

И добропорядочное американское семейство зашло в недавно открытое по-соседству с домом заведеньице — первый в мире ресторан Мак-Дональдс. Кто знал тогда, что из плодородного чернозёма истории здесь появился скромный сорняк глобализации, улыбчивый персонал которого встречает всех желающих призывом:

— Свободная касса! Свободная касса! Свободная касса!

Энджи

Эйдин Бреннан, достопочтенная в глазах всех соседей мать семейства, только что вернулась с местного рынка северо-ирландского посёлка Анналонг. Оставив на кухонной скамье сумку с бесхитростными продуктами, женщина подошла к окну и вознесла глаза к хмурому сентябрьскому небу. Она вполголоса поблагодарила небеса за свой удачный поход, за терпение и настойчивость в торговле с лавочниками, за их хороший товар, перекрестилась и приступила к привычной готовке: вечером муж вернётся с работы на мельнице, а совсем скоро из школы — их шестнадцатилетняя дочь.

Сегодня на обед будет чамп и рыба. Картофель для чампа уже был очищен и крупно порезан. Оставалось его отварить, а затем перемешать с зелёным луком, молоком, сливочным маслом, а также, посолить и поперчить. Выпотрошенная и обезглавленная треска ждала своей участи быть зажаренной на большой чугунной сковороде в кипящем масле, в кружочках лука и разного всего такого, что придаёт многонациональному блюду неповторимый местный вкус. Миссис Бреннан предпочитала добавлять дульсе — красные водоросли.

Объевшаяся рыбьей требухой кошка уже без особого интереса наблюдала с порога, как треска перекочевала с разделочной доски на плиту, и, увидев фонтан раскалённых брызг, благоразумно удалилась. Хозяйка спокойно продолжала кашеварить.

Масло шкворчало и булькало, требуя перевернуть рыбу, что женщина и сделала деревянной лопаточкой. Снова пар, брызги… Но на этот раз всё прошло не так гладко, и она обожглась. Не сдержавшись, христианка произнесла бранное слово, но спохватилась и покаялась. Что тут поделаешь — всякое бывает, а Бог справедлив: предостережет неразумного, накажет виновного, простит осознавшего.

Эта сентенция всегда имела для миссис Бреннан продолжение: «… И успокоит страждущего», — но сейчас женщина решила действовать самостоятельно. Ошибочно полагаясь на лечение подобного подобным, она смазала болезненное красное пятнышко на руке подсолнечным маслом. И вскоре забыла о произошедшем, тем более, что из школы пришла дочь.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, Энджи. Ты опоздала.

— Всего на пятнадцать минут. С девочками обсуждали…

— Не имеет значения. Я волновалась за тебя, а ты, зная об этом, болтала с кем-то.

Такова твоя дочерняя любовь и послушание. А в Библии сказано…

— Да люблю я тебя, мама, люблю, но мне хочется…

— Не перебивай мать! Если ты и сама знаешь, что говориться в Библии о надлежащем поведении детей перед родителями, возьми Писание и покажи мне эти слова. Ну, живо!

— Я и так наизусть помню, что… — девочка произнесла скороговоркой, — Господь подчинил Себя в детстве родительской власти Своей Пречистой Матери и названного отца Иосифа.

— Правильно. Вот помни это и поступай как написано… А сейчас переоденься и садись за стол. Расскажешь, о чём с подружками говорили.

Обе, дочь и мать, вздохнули с облегчением: одна, что в общем-то легко отделалась; вторая, что ребёнок всё-таки не испорчен… телевидением.

Вот уж зло. С тех пор, как Мартин купил телевизор, желая смотреть футбольные матчи, у миссис Бреннан возникло ощущение присутствия в их доме сатаны, исподволь покушающегося на её нравственные принципы и усилия по хранению семейного очага, чистоты помыслов и богоугодных дел. Мать всерьёз опасалась за неокрепшую душу дочери, которая могла легко поддаться соблазнам и порокам, поданным с экрана в красивой упаковке рекламы, фильмов о распутной любви, эстрадных концертов. Да и новости не сильно радовали: скандалы, насилие, бизнес. Мир сошёл с ума и через телевидение кричал о своём безумии.

— Пододвинь тарелку ближе… Сядь прямо, не горбись… Хлеб возьми…

— Ну, мама!

— Не мамкай! Ешь молча!

После обеда девушка поблагодарила мать, без напоминаний собрала со стола посуду, приготовилась её мыть.

Миссис Бреннан с удовольствием смотрела на дочь.

— Оставь, я сама. Вижу, что тебе не терпится что-то сказать.

Весь вечер Энджи готовилась к завтрашней поездке в Белфаст: администрация школы, по случаю начала учебного года, устроила для старшеклассников экскурсию в столицу. Предполагалось коллективное посещение зоопарка, музея в городской Ратуше, возложение даров в Соборе Святой Анны и открытый урок истории у могилы лорда Карсона.

Услышав про зоопарк, миссис Бреннан недовольно поморщилась, но остальные пункты экскурсии её полностью удовлетворили и она деятельно помогала дочери собираться в дорогу. О, если бы мамаша знала ещё о двух часах свободного времени, которые предоставлялись юношам и девушкам в собственное распоряжение, аккурат до отъезда автобуса из Белфаста обратно в Анналонг, то сидеть тогда Энджи Бреннан дома. Но девушка об этом благоразумно умолчала.

— А что, эти Линчи и Дойл, тоже едут? — голос матери звучал брезгливо.

Энджи нахмурилась. Её расстроил и тон, и больная тема.

Кетти и Дарси Линчи, а также, Кевин Дойл, будучи из католических семей, всегда держались в классе особняком. Дружбы с другими учениками они не водили, вернее, она не поощрялась родителями с обеих сторон, и дети слепо копировали взрослые отношения.

Энджи искренне не понимала, почему так происходит: сёстры нравились ей гораздо больше некоторых «разрешённых» подруг. А мысли о красавчике Кевине она спрятала за семью печатями.

— Нет, они сказались больными.

— И хорошо… Какое платье наденешь? Серое с пояском?

Зоопарк в северо-ирландской столице не самый большой и, возможно, не самый выдающийся среди подобных заведений Европы, но его уединённое место на склоне горы Кавехилл, с отличным видом на город, всегда было любимым местом отдыха жителей Белфаста и многочисленных гостей. Да и для животных, содержащихся в просторных вольерах, подобная удалённость от шумных городских кварталов только на пользу. Условия содержания максимально приближены к естественным — отсюда и свободное поведение обитателей зелёных лужаек и не затравленный щемящий-жалкий внешний вид.

Молодёжь из Анналонга и сопровождающие группу два педагога не жалели потраченного субботнего времени. Они традиционно для всех посетителей зоопарка вдоволь нащёлкались фотоаппаратами, накупили сувениров и открыток, съели мороженного, а после, немного опьянённые погожим деньком, отправились на своём школьном автобусе в центр Белфаста, на площадь Донегалл.

В музее городской Ратуши провинциальные юноши и девушки вели себя пристойно, настроившись на благоговейное созерцание исторических экспонатов, прежде всего, сокровищ ирландской литературы. Но к концу экскурсии обилие академичных фактов притупило внимание молодых посетителей; перешептывания стали громче, слышался сдержанный смех, и обидчивый экскурсовод быстро завершил свой рассказ.

Следующая остановка — Собор Святой Анны.

При желании можно увидеть и принять символизм расположения величавого здания — пересечение четырёх улиц, как пересечение четырёх сторон света, ведущих к духовному сердцу всех ирландских протестантов. А можно просто полюбоваться романским стилем, кельтским крестом во весь фасад, иглой высокого шпиля, восхищаясь работой старинных зодчих и мастерством современных реставраторов.

И протестант, и католик, и православный, и мусульманин, и приверженец других вероисповеданий, и атеист — любой цивилизованный человек в равной степени вправе гордиться культурным наследием, сотворённым гениальными ремесленниками, порой, в муках, слезах и страхе непонимания у современников, но всегда в величии правоты перед новыми поколениями. Мы едины с ними, едины между собой. А главное, мы… не одиноки. Поэтому должно стыдно выглядеть нам, землянам, ненавидящими друг друга глупцами.

Разные мысли приходят в голову любому вставшему на заветный круг внутри собора, под высокий шпиль, игла которого, чудеса! не уносится ввысь, а пронизывает человека насквозь, выпытывая у него самое затаённое.

Энджи призналась сама себе, что любит и Бога, и родителей, и Кевина Дойла. Вот так!

Она вышла на площадь перед собором. Возложение даров, к которому накануне она долго готовилась, делая на небольшой подушечке аппликацию из самостоятельно связанного кружева, и урок истории у могилы ирландского оппозиционера прошли как-то буднично, без ожидаемого религиозного и патриотического экстаза.

Может быть девушку кольнуло, что среди вороха даров её подушечка сиротливо жалась с краю огромного стола. А патриотизм? Он уступил место печальным думам о личной обособленности.

Наступили часы свободы, но Энджи уклонилась от предложений подружек вместе повеселиться. Те стайками разбежались во все стороны.

Так, бродя без особой цели и в общем-то не интересуясь красотами столицы, девушка затерялась на многолюдных улицах.

— Осторожнее, корова!

Энджи, медленно двигаясь в толпе, засмотрелась на броскую афишу:

«Только сегодня, 4 сентября 1965 года, только один концерт в театре ABC. The Rolling Stones…»

Дальше дочитать не успела: она чуть не натолкнулась на высокого полноватого подростка, который едва увернулся от неё. Гитара в кожаном чехле дёрнулась за плечами парня, но была спасена от удара об афишную тумбу.

Девушка на мгновение опешила от грубого обращения: однако, столица имеет не только парадный фасад, — и вместо извинения само собой вырвалось не менее оскорбительное:

— Сам ты… боров!

Возмущённая Энджи пошла дальше, чувствуя на себе пристальный взгляд.

— Эй, постой! Извини… Просто моя гитара…

Приличие требовало вернуться:

— Ладно… И ты извини… А что гитара?

Юноша открыл чехол, извлёк потрёпанного вида инструмент, внимательно его осмотрел. Всё было в порядке.

— Понимаешь, эта акустика у меня первая и единственная. Папаша обещает подарить электрогитару, но когда ещё…

— Ты умеешь играть на электрогитаре? Вот интересно!

— Детка, — парень снисходительно похлопал девушку по плечу, — я с восьми лет играю. Два года по кабакам с пацанами бацаем… Правда, я на этой дешёвке, но пробовал и на Les Paul.

— Мне это ни о чём не говорит.

— Г-м! Хочешь увидеть? Здесь рядом.

Энджи колебалась. Принять неожиданное предложение от незнакомого парня и пойти с ним неизвестно куда было бы с её стороны верхом безрассудства. Но ей нестерпимо захотелось это сделать. Сделать наперекор, чтобы доказать и даже отомстить. Кому и зачем — она внятно объяснить не могла.

— Не знаю. Может, на минутку.

В двух кварталах от места этого разговора находился маленький танцевальный зал, сейчас пустой. На возвышении, которое можно назвать сценой, среди громоздкой аппаратуры, микрофонных стоек, мотков проводов прямо на полу в кружок сидели несколько парней, едва ли не мальчиков. Над ними вился сигаретный дым, пепельница в середине композиции была переполнена окурками.

— Где его носит?.. А, вот… Гэри, привет!

Вошедший юноша повернулся к спутнице, скромно стоящей за его спиной: по дороге сюда она растеряла свой задор.

— Проходи. Кстати, я — Гэри.

— Энджи, — просто сказала Энджи.

— Так, пацаны, — Гэри обратился к сидевшим. — Это Энджи. И смотрите у меня, без вольностей.

Сказано смотреть — смотрим. Девочка с виду простушка, но очень даже симпатичная. Стройная. Ножки. Всё такое.

Пацаны тайком показывали Гэри большие пальцы.

Энджи делала вид, что этого не замечает. Она постепенно освоилась, общее внимание было приятно, хотя откровенные взгляды сперва щекотали нервы. Пунцовый румянец на щеках вскоре исчез, и она без стеснения, даже кокетливо спрашивала: «А это что? А это зачем?»

Время летело не заметно. Внезапно друзья Гэри собрались уходить, и он спохватился:

— Энджи, извини… Тут такое дело… Роллинги выступают. Мы билеты зубами выгрызли.

— Конечно, я понимаю. Хотя нет, я ничего в этом, — Энджи провела ногтем по струнам чьей-то гитары, — не понимаю!

— А хочешь?

Не дожидаясь ответа, Гэри хлопнул в ладоши:

— Так, джентльмены! Девушка идёт с нами на концерт. Кто жертвует своим билетом?

Джентльмены приуныли, и дело решил жребий. Худосочный парнишка в очках почесал затылок:

— Надеюсь, не зря страдаю. Всё в порядке, Энджи. Там на входе тоже будет весело.

По пути в театр шестнадцатилетняя Энджи в общем балагурстве подростков не участвовала, шла задумчиво, делая для себя очередной не лёгкий выбор.

«Вот дойду до того перекрёстка и распрощаюсь с ребятами. Иначе, опоздаю на автобус и не вернусь вместе с классом. Страшно подумать, что скажут мать, отец, и стыдно сказать, кого они во мне увидят… Они… Это не только родители, но вся школа…»

Перекрёсток остался позади, девушка продолжала идти к театру.

«Ещё не поздно… Теперь до той телефонной будки… Позвонить бы, предупредить… Как хорошо городским девочкам! Один звонок и нет проблемы. Но в нашем посёлке телефон в доме редкость… Разве что у Кевина… Нет, мать на порог его не пустит и разговаривать не станет… Пусть себя винит: видит Бог, я хотела».

Выбор сделан и обоснование — недостаток коммуникационных средств — вполне устроило Энджи. Мысли разом потекли в более приятном направлении.

«Кевин… Он похож на Гэри и других ребят! Нет, не лицом, а всем обликом. Джинсы, пуловеры, длинные волосы… Свободная манера в разговоре… Открытый взгляд… Конечно, ему должны нравиться девушки непохожие на меня… Помню, по телевизору показывали модную одежду… Как там юбку-то назвали? Мини? Парни должны быть в восторге. Вряд ли такая у меня появится… Что юбка! Старухи губы красят, а я про косметичку заикнуться не смею. Скоро семнадцать лет исполнится, потом восемнадцать, а семнадцати уже никогда не будет… Когда жить, если не сейчас?»

Не чувствуя за собой особой вины, она успокоилась.

Уже на дальних подступах к театру у ребят стали спрашивать лишние билетики. Чем ближе, тем чаще. Бедолаги приставали ко всем подряд, с надеждой заглядывали в глаза счастливцев и при отказе понимающе кивали головами. Попадались и спекулянты, предлагавшие купить то ли настоящие, то ли поддельные, но за безумные деньги.

У входа в театр полукольцом стояли полицейские, еле сдерживая напирающую толпу и пропуская вовнутрь ручеёк из счастливых обладателей билетов. Стоял невообразимый шум из гортанных выкриков, пения каких-то песен, взрывов смеха и нетрезвых воплей.

Рослый Гэри, зажав в одной руке два билета и прижимая ею к себе испуганную Энджи, второй рукой расчищал им путь к полицейскому кордону. Пару раз билеты пытались вырвать, и Гэри смачно ругался.

Наконец, они оказались внутри, но свободнее не стало.

Всё пространство партера, до высоко расположенной рампы, занимали поклонники роллингов: стояли плотно, но прилично, ожидая появления своих кумиров.

Юноше и девушке досталось место в конце зала, у стены. Гэри отобрал у какого-то мальчишки неизвестно откуда затесавшийся сюда стул, поставил на него Энджи.

— Так тебе всё будет видно. — Сам он встал перед девушкой, и та мягко положила руки ему на плечи.

— А будет ли слышно? — спросила она с сомнением.

— О! За это не беспокойся.

Пока выступление не началось, в ярком свете ламп Энджи рассматривала публику, и, надо сказать, была ошеломлена и даже подавлена.

Парни и молодые мужчины её не заинтересовали, а девочки, девушки и женщины до тридцати лет (старше-то и не было) её поразили необычайно.

Ещё на улице, в наступающих сумерках, деревенская девушка замечала то тут, то там под лёгкими шуршащими плащами короткие юбки, колготы (ну не чулки же это на резинках), белые туфли-лодочки. А здесь, в зале, — и сопливые девчонки, и молодые женщины — словно куколки из телевизионной рекламы: Энджи иногда удавалось тайком от матери включать телевизор.

И мини-юбки, и синтетические блузки, и атласные ленты в высоких причёсках, и яркая косметика…

Какой же она себе казалась жалкой провинциалкой в своём лучшем сером платьице с пояском…

Внезапно на сцене появились The Rolling Stones, и всё утонуло в многоголосом женском визге.

Публика «завелась» с первой песенки, и дальше «разогрев» шел только по нарастающей. Едва начинали звучать первые аккорды ревущей гитары, как они узнавались поклонниками: вихрем проносился всплеск аплодисментов и одобрительных возгласов. Потом все дружно начинали танцевать, многие вовсе отвернувшись от сцены, виляя задами и коленками под ритмичный грохот барабана и бас-гитары. Но громче всех звуков, целиком заполняя объём зала, надрывался голос солиста. Худощавый парень в узких джинсах и белом пуловере с закатанными рукавами мог поделиться энергией с каждым в зале. Да и осталось бы ещё столько же.

Однако, Энджи музыка не увлекала, в отличии от происходящего вокруг. Не вульгарное, а скорее, забавное нашла девушка в раскрепощённом, свободном дыхании молодости. И, вроде как, каждый выламывается сам по себе, но в тоже время, все объединены чем-то незримым, им только понятным. Что связывает этих людей? Какая тайна? Стать ли одной из них? Или держаться подальше?

Вдруг грохот прекратился. Нежно и трепетно заиграла акустическая гитара, и девушка услышала: «Энджи»

Голос со сцены произносил её имя, обращался только к ней, обволакивал словами:

— О, Энджи, ангел мой!

Заберу твои невзгоды и печали…

Девушка запаниковала: «Откуда он всё знает про меня? Как стыдно! Нет, совсем

нет! Такой нежный взгляд в мою душу… Говори! Прошу!»

— Энджи! В твоей любви

Тонул я сладкими ночами…

Музыка лилась, душа таила и слёзы наворачивались у девушки от жалости к себе, ко всем несчастным, ко всему миру…

— Энджи! Ты чудо!

Как помочь нашей любви?

Энджи вся трепетала. Таких острых эмоций ей не приходилось испытывать: песня рассказала девушке больше, чем она сама о себе знала. Рассказала открыто и, одновременно, очень тактично, жалея девичью стыдливость, без следа пошлости и грязи.

Очнувшись от наваждения, Энджи осторожно осмотрелась: не тычут ли в неё пальцем. Ах, ах, какая чувствительная особа! Нет, не тычут: пары ещё медленно кружились, женские руки обвивали мужские шеи, а лица светились мягкими улыбками.

«Так вот в чём дело! Всех объединяет… любовь! Это и есть заветный ключик от потайной дверцы; тайна, которая… Которая совсем не тайна. Не моя ли мать заставляет зубрить слова про любовь к Богу и родителям. Не в нашей ли школе долбят про любовь к знаниям и государству… Я должна то, я должна это… А толку в этом насилии — или ноль, или желание сделать обратное. Дайте мне самой разобраться, сделать выбор. Без принуждения, как сегодня днём в соборе и сейчас в театре».

Энджи захотелось кричать и двигаться. Ну что же, пожалуйста — подростковую психологию никто не отменял, — и со сцены донеслось:

— А сейчас свежая песня «Я не могу не быть…» Девушки, кем???

Зал завизжал сотнями женских голосов:

— Удовлетворённым!!!

В такт мощным гитарным рифам молодёжь запрыгала, рефлекторно вскидывая над головами руки. Пол заходил ходуном и свет в зале начал моргать. Все бились в первобытном экстазе от радости зажжённого огня.

Энджи неловко притоптывала на своём стуле; ритм не отпускал, вызывая у неё, впрочем, как и у остальных, почти физиологическую удовлетворённость. Она немного испугалась, ей показалось… Нет, показалось.

Гэри повернулся к девушке. Он улыбался, но в конвульсиях не дёргался:

— Ну, как?

Энджи только по губам догадалась о вопросе и жестом показала: «Отлично!»

— Гэри, почему ты не танцуешь?

— Что?

Энджи наклонилась к курчавым волосам:

— Почему не танцуешь? Музыка не нравится?

— Нравится. Парни отлично играют. Есть чему поучиться. Но я люблю блюз.

— Что?

— Блюз, говорю, люблю…

— А-а… Не слышала…

Гэри начал было объяснять, но у сцены что-то случилось.

Несколько разгорячённых парней повалили полицейского из кордона, и в образовавшуюся брешь хлынули любители пива и рок–н–ролла. В одно мгновение они оказались рядом с музыкантами, стали хвататься за музыкальные инструменты. Песня зазвучала нестройно и замолкла. Толпа возмущённо заревела, требуя продолжения. Началась свалка.

Гэри подхватил Энджи и спокойно сказал:

— Нам пора. Сейчас могут появиться велосипедные цепи и розочки от бутылок. Я знаю — видел не раз.

Они почти беспрепятственно выскочили на улицу, и, энергично работая локтями, преодолели страждущую толпу поклонников The Rolling Stones.

Гэри помог Энджи добраться до автобусного вокзала. Что называется, в последнюю минуту девушка успела на последний рейс. На прощание времени почти не осталось, и она лишь помахала Гэри через оконное стекло рукой. Он что-то в ответ говорил, изображал игру на гитаре, крутил диск телефона. А она только грустно улыбалась, понимая, что они никогда больше не встретятся.

Автобус тронулся, оставляя на пустой привокзальной площади Роберта Уильяма Гэри Мура — мальчика-вундеркинда, будущую звезду блюз–рока.

Около часа ночи возле Пресвитерианской церкви Анналонга остановился автобус. Единственные его пассажиры — девушка и дородная дама — поспешно вышли, перешли пустое шоссе и направилась по тропинке к дому Бренненов, стоящему на отшибе посёлка.

Подойдя к крыльцу, они увидели, что через щели в ставнях кухонного окна пробивался свет — хозяева не спали. Однако открыть входную дверь ключом девушка не смогла — ночью семья пользовалась задвижкой. Получалось, её не ждали. Или ждали, но хотели, чтобы она попросилась в дом.

Позвонила дама. Довольно долго им не открывали. Девушка терпеливо ждала, зябко потирая плечи. Наконец, дверь открылась.

— Добрый вечер, миссис Бреннан. Вот доставила. — Дама подтолкнула Энджи к порогу.

— Спасибо, мисс Гэлахер… Не знаю, пускать ли…

— Ну разбирайтесь сейчас сами, а мы дождёмся понедельника. Спокойной ночи!

Энджи, я пожелала «спокойной ночи»…

Девчонка дерзко ответила:

— Спите спокойно, мисс Гэлахер!

Мать затащила Энджи в дом, грохнула задвижкой.

— Марш на кухню! — грозным шепотом проговорила женщина. Затем прошла вслед за дочерью, закрыла дверь и встала возле неё, словно часовой.

— Что ты себе позволяешь? — в полный голос спросила мать. — Надо быть благодарной мисс Гэлахер за её участие, за терпение… Она до последнего автобуса ожидала твоего появления, и, я уверена, так и осталась бы на вокзале.

— Я прекрасно могла доехать и без неё.

Энджи села за стол, достала из хлебницы отрезанный кусочек соевого хлеба, жадно съела.

— А, что касается вокзала… Все в школе знают про её столичного любовника.

— Замолчи! Что за речи и тон! Ишь ты…

— Мама, пожалуйста, поговорим завтра, после воскресной службы. Я устала…

— А я, не устала? Вся на нервах… Дети вернулись — тебя нет… Это просто чудо, что… как его? Роджер!.. заметил тебя. Он — мальчик, и то не посмел подойти к компании каких-то хулиганов, а моя дочь шляется с ними. Может ты курила? Конечно, я чувствую запах табака!

— Ну какой табак… Это отец надымил. Ты очень громко кричишь — он же, наверняка, спит… по субботней традиции. А главное, совершенно не волнуется из-за моего отсутствия. Советую и тебе успокоится.

— Советует она…

«Насчёт отца Энджи, конечно, права… Мартин заявился из паба незадолго до её приезда. Как всегда, пьян… Про дочь не интересовался. Едва его угомонила… Но не ей, соплячке…»

— Мала ещё отца судить. Кто тебя кормит, поит, одевает?

— Я знаю и благодарна ему… Но жизнь, мама, изменилась. Она стала немного шире, чем работа шесть дней в неделю, а на седьмой — в церковь.

Миссис Бреннан всплеснула руками. Бинт, который пришлось наложить на покрасневшую от вчерашнего ожога руку, размотался, но женщина этого не заметила.

— О Боге вспомнила, агнец! Тогда не гневи его и следуй ему! Бог дарует жизнь как испытание; Бог дарует смерть как спасение.

В Энджи нарастало противодействие напору матери.

— Ничего плохого я не сказала. Напротив, я принимаю Бога как любовь…

— Бог — есть кротость, — перебила мать свою дочь, — и…

— И я, — повышая голос, перебила Энджи мать, — очень люблю тебя, отца… друзей… И вправе ждать от вас доверия, чтобы не унижаться ложью… Да, я провела прекрасный вечер в кругу хороших людей, многое узнала и поняла. И не жалею.

— Вот–вот, ни грамма жалости. Современная молодёжь жестока. В моё время…

— Сейчас наше время, другое. И мы другие… Ранние, что ли.

— Постой-постой… — мать подошла к Энджи вплотную. — Ранние, узнала… Что ты имеешь в виду?! Эти подонки… Распутная девка!

Хлёсткая пощёчина обрушилась на девочку. Та растеряно посмотрела на мать и тут же закрыла лицо ладонями, ожидая новых ударов.

— Мама! За что?

Миссис Бреннан не ответила. Она забегала по кухне, слепо натыкаясь на мебель. Губы её тряслись, непрерывно повторяя:

— Дрянь, дрянь, дрянь…

Энджи не понимала, что так взволновало мать.

— Дрянь, дрянь, дрянь… Собирайся, идём.

— Куда?

— Идём и немедленно! На Валлери-роуд.

— В консультацию?! Ты с ума сошла! Ты думаешь?..

— Замолчи! Дрянь! Шлюха! Идём!

Женщина обезумела. Она подбежала к дочери, вцепилась обеими руками в её волосы, пыталась тащить к дверям. Энджи отчаянно сопротивлялась.

— Нет, мама, нет!!! Я ни в чём не виновата! Я не пойду! Стыд, какой стыд!

— А-ааа!

Недобрым огнём сверкнули глаза миссис Эйдин Бреннан. Она кинулась к висящим на стене ножам, схватила тот, которым обычно разделывала рыбу, и резко повернулась к дочери.

Сумей она сделать шаг навстречу своему ребёнку немного раньше, то этот не стал бы роковым, последним: размотавшийся бинт плотно застрял в какой–то щели, остановил женщину. Она дёрнулась всем телом, подскользнулась и сердцем упала на нож.

Энджи потеряла сознание.

Уже много лет женщина просыпается под стоны, смех и крики душевнобольных пациентов, доносящихся из лечебного корпуса больницы High Royds, но так и может к ним привыкнуть.

Она встаёт, завтракает и идёт в прачечную, на работу.

А вечером рано ложиться спать, затыкая уши подушкой, чтобы не слышать тех же стонов, смеха и криков.

Так шесть дней в неделю. А в воскресенье она идёт в церковь. Молчит и никогда не плачет.

Из года в год.

И только иногда, ранней осенью, её губы обращаются к Богу с просьбой. Бог милостив и посылает ей сон, в котором есть она и голос:

— Все наши мечты,

которые казались такими близкими,

развеялись, как дым

О, Энджи, ангел…

Шинн Фейн («Мы сами»)

В половине одиннадцатого вечера с тихой Шеридан-стрит, расположенной к северу от центра Белфаста, на Шеридан-корт свернул автомобиль. Действительно, улица, образованная несколькими примыкающими друг к другу скромными двухэтажными зданиями, напоминала пропорциями, а главное, размером, теннисную площадку. Даже крохе «Моррис Мини» здесь было тесновато. Но водитель лихо припарковался возле одной из дверей, выключил фары и заглушил мотор.

На втором этаже в освещённом окне появился размытый силуэт. Он отодвинул занавеску, и… женская ручка помахала водителю. Потом всё повторилось в обратном порядке.

Водителем оказался хорошо одетый мужчина, лет сорока — сорока пяти, полноватый, довольно высокого роста. С такими габаритами езда на малолитражке вряд ли была комфортной, но тем не менее, к машине он относился трепетно: осторожно, не хлопая, закрыл двери; не спеша обошел вокруг; что-то там в темноте разглядел на заднем бампере и потёр это место пальцем.

После этой священной процедуры мужчина удовлетворительно причмокнул и с чемоданчиком — «дипломатом» в руке, а также перекинутым через неё же плащом решительно направился к двери. Но его окликнул звонкий голос:

— Папа! Постой!

Контраст между респектабельным внешним видом отца и обликом подошедшего сына вызывал улыбку у обоих. Причём каждый посмеивался над другим.

— Привет, сын.

— Привет, пап. Ты как всегда элегантен, словно манекен с витрины Ричмонд-центра.

— А я смотрю на тебя… м-да… взрослый вроде уже — восемнадцать, а ходишь клоуном ковёрным: джинсы с бахромой, от рубашки в глазах пестрит, бусы женские, не стрижен. Для чего верёвочка-то на голове?

— Важно, что не на горле… Это хайратник, чтобы башню не снесло… А фенечки…

— Кто?

— Ты прав: фенечки почти одушевлённые предметы. Это символы дружбы и любви.

— Понимаю. Мы в своё время тоже счёт девицам вели… Ладно, только чтобы всё подобное учёбе не мешало. Идём, мать заждалась. У меня есть важное известие.

Отец пропустил сына вперёд, легонько поддав ему коленом под зад.

— Ну, пап, ты что?

— Всё нормально.

«Перебесится — будет как я, как мать, как все» — подумал мужчина.

Их встретила моложавая женщина, привнеся в тесную прихожую заманчивые запахи кухни. Простая домашняя обувь и одежда — мягкие тапочки, платье до щиколотки и тугой передник, подчёркивающий стать невысокого роста — очень шли домохозяйке. Светлые волосы, собранные в пучок на затылке, открывали уши с жемчужными серьгами. Косметикой женщина не злоупотребляла и пользовалась умело.

— Здравствуй, Лиз…

— Привет, мама!

Женщина уклонилась от поцелуев.

— Никого целовать не буду, пока не снимете обувь… И почему вы, О'Брайны, так поздно домой являетесь? Рон?..

Сын пыхтел, расшнуровывая тупоносые башмаки.

— Студенческая жизнь, да будет тебе известно, длится круглые сутки. Даже больше. Я ещё рано…

Мать покачала головой:

— Спасибо, сэр… Конор?

Мужчина уже надел шлёпанцы.

— Не волнуйся, дорогая… Пришлось съездить в Ньюкасл на вскрытие. Местный судмедэксперт заболел, ну и послали меня… Женщина из Анналонга — посёлок такой на побережье… Несчастный случай…

— Ах, оставь эти ужасы. Никак не привыкну. Но ты бы мог отказаться — гоняют как мальчишку… Ладно! Мыть руки и за стол.

Миссис О'Брайн направилась было к кухне, но муж её остановил, обняв за плечи, развернул к себе.

— Минутку, минутку… Рон, и ты подожди. — Он придал голосу торжественность, — У меня для вас чрезвычайно важное и столь же приятное известие: меня с повышением переводят в Лондон!

Все трое, как дети, запрыгали от радости: Конор О'Брайн, потому что наконец-то оценили его способности; Лиз О'Брайн, потому что Лондон был её мечтой; Рон О'Брайн, потому что он останется… один в свободной хате.

Они обнялись, целуя друг друга, и вместе с ними веселилась чёрная пылинка.

Заплёванная комната постепенно преображалась. Цветной узор на треснувших обоях, заляпанный жирными пятнами и подтёками вина, превращался в бескрайние поля красных тюльпанов под ослепительными лучами обжигающего солнца-люстры и бездонным, стремительно синеющим небом грязного потолка. На кучевые облака, с обычно висящего на стене плаката, переместился добрый старик в тюрбане и белом саронге, с загорелым морщинистым лицом и взъерошенной седой бородой.

Распростёртыми руками старик потянулся к лежащему парню, но руки, приближаясь, становились женскими, белоснежными и развратными, с гибкими пальцами и зелёным маникюром длинных ногтей. Они коснулись лба, разошлись к пульсирующим вискам, устремились к затылку, приглаживая шелковистую траву волос.

Организм наполнился светом и воздухом: нега тёплой волной побежала по распятому в цветах нагому телу, содрагая каждую клеточку ожиданием женской плоти. Время вытянулось в бесконечную жевательную резинку.

Парень безудержно хохотал, старик улыбался, The Beatles пели про любовь, а женские пальцы мягко проваливались под череп.

Мозг катался в скользких ладонях, словно кусок мыла и как мыло стал пениться и уменьшаться. Наркоман запаниковал: пришла «измена». Сознание взбунтовалось, стало выталкивать его в действительность.

Мутными глазами молодой человек разглядел на противоположной стене изображение индийского гуру. Под ним, на грязном топчане лежала в отключке голая девица, а рядом — тощая мужская задница совершала недвусмысленные движения между раздвинутыми женскими ногами. Топчан и троица его обитателей постанывали, а стоящие рядом на полу пустые бутылки из-под пива и виски жалобно звенели.

Всё как обычно, но что-то не так.

То, что изначально воспалённый мозг принял за чёрно-зелёный комбинезон (хотя, откуда он здесь?) материализовалось в не меньший бред: на стуле, вальяжно откинувшись на спинку, сидел мужчина в защитной полувоенной одежде, с оранжево-чёрным шарфом, скрывающим лицо до переносицы, в берете с незнакомым значком. Лежащую на коленях винтовку боец придерживал за ствол.

Послышался шум слива унитаза, и в комнате появился второй незнакомец, одетый более цивильно, но в шерстяной маске с круглыми дырами для глаз и рта. Во рту торчала сигарета.

— Эти свиньи за собой не смывают, — сообщил он, застёгивая штаны и сплёвывая окурок на пол. Потом брезгливо посмотрел на спящую девку, продолжил:

— Похоже, «наводка» оказалось ложной. Кроме хипарей никого нет. Нет и следов ублюдков из ИРА.

— Значит, уходим? — спросил тот, что с винтовкой.

— Я впустую не работаю.

Человек в смешной маске достал из-за спины пистолет с накрученным глушителем, встал между икающим наркоманом и продолжающей трахаться парочкой. Почти не глядя, выстрелил в голую спину любовника. Возвратно-поступательные движения прекратились, и девица недовольно заворчала.

Дуло повернулось в сторону обречённого парня, но вместо выстрела раздался неубедительный щелчок.

— Говно ливийское, католика жалеет… Повезло тебе, сволочь. С сегодняшнего дня… А какое сегодня число?

— 6 августа 1969 года, — промямлил протрезвевший католик, вспоминая подходящую молитву.

— Вот-вот, считай своим вторым днём рождения… Баю-бай, сынок!

Удар подкованного железкой ботинка вырубил счастливца, и он уже не слышал диалога Волонтёров Ольстера:

— Взял бы винтовку…

— Зачем, наркота его добьёт.

Они ушли.

Когда парень очнулся, девицы исчезли, а был только он, обрызганный кровью индийский гуру, да остывающий труп дружка-сокурсника по незаконченному университету.

— Алло, полиция… Приезжайте на Шеридан-корт.

— Кто говорит?

— Говорит Рон О'Брайн — хозяин дома.

Миссис О'Брайн не знала о чём говорить с сыном. Со времени отъезда её и Конора в Лондон прошло пять с половиной лет, и оставшийся Рон сразу выпал из их столичной жизни. Сначала они объясняли это нехваткой времени, заботами об устройстве на новом месте и профессиональном росте Конора. Потом они сочли обособленность сына явлением закономерным, совсем не трагичным, и убеждали себя, что «вот когда появятся внуки, тогда уж…»

В итоге, всё ограничивалось двумя или тремя ежегодными открытками с туристическими видами и банальными словами поздравлений, за весь срок одним письмом и парой телефонных разговоров, включая недавний об организации похорон отца.

Конор О'Брайн, сделавший успешную карьеру в полиции Большого Лондона, погиб в автокатастрофе, обкатывая новенький с иголочки Aston Martin DBS V8. Так случается часто: что любишь, от того и гибнешь. В завещании говорилось о желании покоиться на родине, в Северной Ирландии, что и произошло: мирно и незаметно, со значительным финансовым участием коллег из Скотланд-Ярда.

Вернувшись с кладбища, мать и сын сидели на кухне, нарушая неловкую тишину звяканьем чайных ложечек.

— А ты изменился. Повзрослел. Возмужал, — сказала вслух миссис О'Брайн, про себя давая иное определение сыну, воспринимая его как невозмутимого истукана со злыми глазами.

— Дом содержишь в хорошем состоянии. Вижу ремонт сделан, новая мебель… Молодец… Ты не женился?

— Нет.

— А девушка у тебя есть?

— Это не имеет значения.

— Ты прав… Но здесь… очень пусто… холодно… И женщина могла бы… Я же… — Миссис О'Брайн запуталась в словах, — Я привыкла к лондонской жизни. И отец…

Рон перебил:

— Ты хорошо выглядишь.

— Да? Спасибо… — Миссис О'Брайн поднялась из-за стола. — Мне, наверно, пора… Самолёт скоро.

— Я отвезу тебя в аэропорт.

— Не стоит. Лучше вызови такси.

В прихожей, помогая матери надеть весеннее пальто, на Рона вдруг накатило сентиментальное воспоминание о безудержном веселье, охватившем всех в тот вечер, когда отец рассказал о переезде. Тогда у них была семья, возможно, излишне либеральных взглядов, но семья — то, чего ему не хватает в недолгих случайных связях, и нельзя заменить идейной одержимостью последних лет.

Мать тоже прониклась душевной минутой: она крепко обняла сына, поцеловала, благословила.

— Мама…

— Всё хорошо, сыночек… И правда, хорошо… Я не смогу, но ты приезжай, обязательно приезжай.

— Приеду.

Миссис О'Брайн посмотрела в зеркало, подвела яркой помадой губы, поправила сбившиеся серьги.

Она уезжала без тяжести на сердце и без пылинки антрацита.

— ПризнАюсь, нынешнее положение дел вызывает у руководителей движения беспокойство. После прошлогоднего всплеска нашей активности, к сожалению, не лишенной непростительных ошибок в организации показательных акций, правительственные войска перехватили инициативу, и у части населения, на поддержку которой мы вправе рассчитывать, сформировалось отрицательное отношение к деятельности ПИРА. Мы вынуждены были пойти на перемирие. Но бездействовать в условиях провокаций лоялистов и допустить дальнейшее снижение популярности идей национально-освободительной борьбы мы не можем. Необходимы меры укрепления авторитета ПИРА и движения Шинн Фейн в целом.

Вам, Джеймс, поручена организация необычной акции. Ее цель — убедить общественность в способности Совета Армии принимать жесткие принципиальные решения в ответ на противодействие, с какой бы стороны баррикад оно не исходило. Надеюсь, Вы меня понимаете.

И последнее. Стало известно о готовящейся британскими войсками операции «Мотормэн» по восстановлению контроля в сочувствующих нам районах крупных городов. Возможно, Вам эта информация пригодиться.

И побольше инициативы, Джеймс!

31 июля 1972 года в квартире Рона О'Брайна раздался телефонный звонок.

Спящий Рон заворочался, не отрывая головы от подушки, стал шарить рукой по тумбочке в поисках наручных часов. Нашёл и поднёс циферблат к слипающимся глазам: зелёные фосфоресцирующие стрелки показывали пятый час утра.

Телефон не унимался.

— Дьявол тебя изобрёл! — выругался Рон. Ему пришлось поднять трубку.

— Слушаю.

— Это электрик?

Рон тревожно посмотрел на вторую половину кровати, тихо ответил:

— Да. Работы по монтажу и наладке.

— Прекрасно. Необходимо подключить три электросчётчика.

— Как это срочно?

— Немедленно. Возьмите всё необходимое и ждите на углу Леппер-стрит. За Вами придёт машина.

Когда через двадцать минут Рон подошел в указанное место, машина уже ждала. Из полуоткрытого окна водительской двери клубился сигаретный дымок. Рон наклонился к стеклу.

— Я — «Электрик»

— Надеюсь — хороший! Меня зовут Адам. Садись.

Автомобиль рванул с места, помчался по пустым улицам к выезду из города.

Рон поинтересовался:

— Что за спешка?

Водитель, не отрывая взгляда от дороги, закурил очередную сигарету, смял пустую пачку.

— Чёрт, последняя… Британцы начали «Мотормэн» здесь и в Дерри. Прочёсывают кварталы, метут чисто, и надо успеть выскочить из города.

— Я…

— Ты нужен. Принято решение сработать в Клоуди… Показательно и мощно: один «Форд Кортино» и два «Остина». Ребята из бригады Южного Дерри сообщили, что всё готово и ждут только нас.

— Из Южного Дерри? Странно, у них есть свой специалист… Зачем им я?

— Не знаю. Думаю нужен лучший.

Рон неопределённо хмыкнул, помолчал, затем спросил:

— Работаем с предупреждением?

— Да. Наша с тобой ответственность. Среди гражданских жертв быть не должно — это категорическое требование руководства политического крыла Шинн Фейн. И так уже вдоволь наподставлялись. Впрочем, часто мы сами виноваты, а лоялисты неплохо используют ситуацию.

— Понятно… Сейчас куда?

— К священнику, отцу Джеймсу, в Десертмартин.

Рон зевнул. Он завозился на пассажирском сиденье, устраиваясь поудобнее.

— Тогда я вздремну.

— Валяй!

Но сон не пришёл, лишь дремота прикрыла веки.

В последнее время перед акцией молодого человека охватывал не страх и не патриотический угар, а безразличие к конечному результату и лёгкое удивление от своего присутствия в деле. Конечно, в ИРА и без него найдётся кому начинять фугасы электроникой, выставлять таймеры и выполнять тому подобную работу «электрика». Но он стоял на хорошем счету: надёжен, квалифицирован, не тщеславен, везуч. Таких как он — классных специалистов — по пальцам пересчитать в боевой организации; командиры их приводили в пример для семнадцатилетних фанатиков, чтобы юнцы реже подрывались на первом же самостоятельно сделанном взрывном устройстве.

Рон же в герои не лез, друзей не заводил и в душу к себе никого не пускал: выполнял задание и получал деньги. За три года он так и не пропитался националистическими идеями воссоединения «Зелёного острова», а главное, тактикой достижения цели — городской герильей, проще говоря, террором.

Но и случайным его выбор не назовёшь. Совпало и разочарование в радужной философии «детей цветов», и очевидная импотенция протестов, и вполне реальная перспектива сдохнуть от передозировки. Удар тяжёлого ботинка пришёлся как нельзя более кстати. И, если честно, тогда его о–очень впечатлила вседозволенность протестантских боевиков.

Но Рон — католик, Рон — ирландец! К тому же, безработный недоучившийся студент без семейной отягощённости. Путь был один.

— Вам знакома данная модель синхронизатора? — спросил священник, как только все трое — отец Джеймс, Адам и Рон — спустились в подвал дома.

Рон подошел ближе к монтажному столу, стал с интересом рассматривать компактный прибор. Такое инженерное решение он видел впервые, но конструктивные элементы явственно говорили о своих функциях.

— Нет, но я не думаю, что возникнут сложности в его использовании. Вопрос только, чем плох мой собственный?

— Ничем, если не задумываться о риске ввода некорректных значений. У нас новейшая разработка на монокристальном процессоре.

— Вам виднее…

Заносчивость священника раздражала Рона.

— Давайте таймеры.

Рон работал сосредоточенно: внимательно собрал схему подключения, проверил заряды батарей, запустил тест самодиагностики синхронизатора. Кстати, подобная функция на его приборе отсутствовала, но Рон и виду не подал этому индюку, что не знаком с ней.

— Все в порядке. Можно заносить данные. На сколько ставим?

Отец Джеймс, стоявший с Адамом несколько в стороне, вытер вспотевшее лицо платком, подошел к Рону.

— Первый — на 12 часов 15 минут.

В отличии от механических переключателей, к которым привык Рон, здесь имелись всего две кнопки, соответственно для установки минут и часов, с последовательным набором значений. Контроль осуществлялся четырьмя индикаторами, оранжевыми огоньками светившимися на лицевой панели.

«Электрик» установил минуты, перешел к часам. 01, 02… 07, 08, 09…

Ап-хи!!! Отец Эжеймс смачно чихнул, вздрогнув всем телом и обильно обрызгав Рона слюной. Тот от неожиданности вскочил со стула.

— Вы что?

— Простите, Бога ради! Это аллергия.

Рон брезгливо обтерся, с негодованием посмотрел на священника — отец Джеймс нравился ему все меньше — и вернулся к настройке.

Индикаторы показывали 12–15.

— Следующие?

— Оба таймера на 12–30.

— Понял.

Рон поменял минуты и, собственно, дело было сделано.

Отец Джеймс удовлетворенно потер руки.

— Отлично! Я отвезу их в Клоуди. Вы пока отдыхайте здесь. Ваш следующий выход на манеж около десяти.

Согласно заданию, Адам и Рон проезжали вдоль Мейн-стрит — главной улицы поселка Клоуди, — проверяя готовность к акции. Всё, как-будто, в порядке: автомобили, начиненные мощными фугасами стояли на своих местах. «Форд Кортино», припаркованный возле бара «Макэлинни» и магазина на Мейн-стрит, подпёрли две тачки каких-то придурков, но им же хуже. У здания почты, где стоял «Остин», дежурил полицейский, с безразличным видом прохаживающийся мимо одинокой машины. На третий заминированный автомобиль вблизи гостиницы «Бофорт» также никто не обращал внимания.

А было кому. Несмотря на понедельник и ранний час, главная магистраль поселка, с ее магазинчиками, барами и общественными учреждениями, далеко не пустовала. Люди делали покупки, сидели в скверах с детскими колясками, спешили по неотложным делам, прогуливали собак — мирная жизнь ирландского захолустья в погожий денёк.

Рон, сидя в медленно проезжающий машине, никак не мог отделаться от виденья, что улица залита не просто солнечным светом, а светом с красноватым оттенком. Он тряс головой, протирал глаза, но виденье прочно засело в мозгу. «Очевидно, сказывается недосып этой ночи» — нашлось логическое объяснение. Но тогда почему его тревожили два несвязанных факта: количество килограммов взрывчатки в автомобилях и маленькие девочки, увлеченно прыгающие через резиночку. Рона затошнило.

— Скорее… Надо скорее позвонить…

Адам невозмутимо ответил:

— Успеем. Времени полно. Приедем в Феени, там телефон-автомат.

— Скорее бы… Скорее… — твердил Рон.

Едва Адам притормозил у телефонной будки деревушки, лежащей в шести милях от Клоуди, как Рон выскочил, молясь на ходу, чтобы телефон был исправен. Он рванул дверь и… обернулся. Что заставило это сделать — не ясно, но отчётливо было видно, что со стороны Клоуди вверх бесшумно поднялся столб густого красновато-чёрного дыма, и через секунды долетел басовитый звук.

Оставшийся в машине Адам посмотрел на часы: 10 часов 15 минут.

Рон на ватных ногах подошёл к Адаму, спросил упавшим голосом:

— Что это?

— Думаю, произошёл взрыв, и, судя по времени, скорее всего возле бара.

— Этого не может быть!

— Специалист — ты, тебе решать: может или не может. И отвечать…

— Я всё сделал верно. Это какая-то неисправность.

— Конечно, неисправность… Остались ещё две бомбы. Давай, звони.

— Да-да… надо предупредить. Боже, дети на улицах!

Телефон-автомат не работал. То ли сам по себе, то ли линию повредил взрыв.

— Садись, гоним в Дандвижен. Оттуда попробуем.

Прошло минут десять, и автомобиль вкатился в городок Дандвижен, ещё дальше от Клоуди.

Нет, телефонная связь не работала и здесь.

— Что будем делать? — Рон не находил себе места. Адам же напротив, всё больше и больше успокаивался. Он предложил;

— Пиши записку. Попросим какого-либо пацана отнести её в полицию.

— Верно! Молодец, Адам!

Так и поступили, после чего стали возвращаться в особняк к отцу Джеймсу.

— Фу, отлегло немного. Что ищешь? — спросил Рон у Адама, видя что тот крутит ручку автомобильного приёмника.

— Хочу послушать местную радиостанцию. Уже должны передавать новости о взрыве.

— Конечно, давай! Как я мог забыть?..

То, что услышал Рон, было ужасно. Радио захлёбывалось от скороговорки корреспондента:

— … Унёсшего жизни восьмилетней девочки, пятнадцатилетнего мальчика и других мирных жителей, прогремели ещё два взрыва ровно в 10–30. Это кошмар: вокруг трупы, оторванные части тел, асфальт, мокрый от крови. В чём вина этих людей? Кто ответит перед Богом и Законом? Кто сеет?..

Адам выключил радио.

— Не много ли неисправностей, мистер специалист? По твоей милости мы по горло в дерьме. И это… хорошо! Где прибор?

В руке у водителя появился пистолет. Но Адама подвела излишняя театральность и, как следствие, медлительность. Рон, не смотря на потрясение, а, возможно, и благодаря ему, уже понял расклад всей операции.

Он рванул руль в свою сторону, машину занесло в кювет, пуля пробила ветровое стекло. Выстрелов больше не последовало: Адам с разбитой головой навалился на ревущий клаксон и был неподвижен.

Рон не пострадал. Он быстро покинул автомобиль, опасаясь возгорания, не забыв прихватить собственную сумку. В ней лежало доказательство его и невиновности, и виновности.

— Сволочи, вот сволочи! Большая игра. Люди не в счёт. Как там у русских: щепки разлетаются… Верно: благие цели, грязные средства! Ничего у вас не получится, господа ряженые… Дорогу в рай слезами не поливают… Дальше без меня — я не герой, но тронуть меня вы не посмеете! Успеть бы позвонить!..

Рон пешком добирался до ближайшего работающего телефона, бережно придерживая сумку: в ней находился тот самый пресловутый синхронизатор, который Рон, да что там! просто украл, любопытствуя новинке.

Сейчас он догадывался, что дело в приборе; что железяка по чьей-то злой воле выдала неверные данные. Но как Рон не смог этого заметить?

— Нет, не могу ждать. Надо проверить синхронизатор прямо сейчас.

Молодой человек свернул с шоссе к заброшенному сараю.

На ветхих досках колченогого стола современная техника смотрелась забавно, но для Рона совсем не забавной оказалась ошибка в первоначальном предположении, что его пытались надуть с помощью показаний индикатора. Недаром этот «отец» усердно чихал после значения 09, отвлекая внимание настройщика. Очевидно, следующее значение должно быть 12.

— Посмотрим…

Однако, прибор прилежно показал 10, затем 11 и так далее. В чём дело?

— А дело в том, что я болван. Всё проще! Вот только, если он у меня с собой…

Рон покопался в сумке и нашёл нужную вещь.

Вместо таймера взрывателя он подключил запасной индикатор, который сразу высветил десятку, и сколько бы Рон не нажимал кнопочку для часов, значение не менялось — индикаторы синхронизатора оказались фикцией.

— Умельцы, мать их… Но в подвале я попался в психологическую ловушку: мне не хотелось задерживаться у святоши, перепроверяя данные загрузки… А приборчик-то опасный… Прежде всего, для меня… Уничтожить и доказать что-либо никто не сможет!

Он тщательно обтёр синхронизатор и обломком кирпича разнёс его вдребезги.

— Ладно, нужно спешить.

Пройдя пару миль, Рон оказался на безлюдном перекрёстке, один угол которого украшали убогий навес автобусной остановки и давно нечищеная урна. Красная телефонная будка General Post Office выгодно отличалась от соседей и держалась чуть поодаль.

Взволнованный Рон сделал несколько глубоких вдохов-выдохов — нервы следовало убрать подальше — и вошёл в кабину телефона-автомата.

После томительного ожидания трубка ожила.

— Слушаю, — сказал женский голос.

— Привет, милая!

— Рон? Рон, наконец-то ты объявился. Я проснулась, а тебя нет. Зачем ты меня оставил?

— Я не оставил. Я люблю тебя.

— Врунишка, а я верю. Приходи скорее!

— Может позже. Но ты должна кое-что сделать.

— И что же, милый?

— Уехать. Сейчас.

— Уехать? Без тебя? А куда?

— В Лондон, к моей матери. Это необходимо. Там… будет славно. Договорились?

— Какой ты странный. Ну, хорошо, я поеду. Когда мы встретимся?

В этот момент по стеклу будки постучали металлическим предметом.

Рон с прижатой к уху трубкой обернулся: на него смотрел улыбающийся Адам с кровоподтёком на лбу и знакомым пистолетом в руке. Рон всё понял, выхода не было.

Чувствуя отчаяние, но внешне бравируя перед пропастью, он жестом попросил минуту, чтобы закончить телефонный разговор. Адам, отмечая наличие у Рона сумки, улыбнулся ещё шире, также жестом милостиво разрешил.

— Когда встретимся? Скоро, милая! И ещё…

— Что, любимый?

— Я не тот, за кого меня захотят выдать!

— Это сложно. Я не понимаю.

— Просто запомни. Запомни и передай матери.

— Хорошо. А ты приезжай!

Рон знал, что выстрел раздастся, как только он повесит трубку.

— Приеду.

Он поцеловал чёрный эбонит и нажал на рычаг. Короткая жизнь промелькнула перед глазами и закончилась: на этот раз осечки не было.

А молодая женщина, услышав короткие гудки, пошла к платяному шкафу, чтобы собраться в дальнюю поездку к матери мужа, в Лондон. Она шла медленно, немного по-утиному — восьмой месяц беременности, как никак.

Последняя четверть

Скажу честно, книга стала мне небезразлична. Более того, увлекла. Углубляясь в чтение, я перестал следить за формальной логикой действия; за шаткими причинами появления героя в неожиданных местах и обстоятельствах — это игра случая, не редкая в его встречах и расставаниях, и интригующая лишь из-за скрытых подробностей.

Гораздо интереснее в статичном снимке времени разглядеть контуры действующих и будущих закономерных явлений. А то, что среди них драматичные наиболее контрастны, так это, к сожалению.

Пол Кучински к своим тридцати восьми годам сумел обзавестись милой женой, сыном-оболтусом, собственным домом в Мэрисайде, трёхлетним автомобилем, работой управляющего в кондитерской фирме, нестыдным счётом в банке и язвой желудка, как платой за перечисленные достижения. По утрам, сидя за столом в гостиной, он не мог отказать себе в двух вещах: свежесваренном кофе и свежей газете.

Вот и сегодня, покончив с традиционной яичницей с беконом и зелёным горошком, он с наслаждением сделал первый глоток ароматного напитка и открыл первую страницу утренней газеты. Глотки кофе чередовались с листанием страниц.

Мистер Кучински готов был перейти к новостям спорта, когда наткнулся на небольшую заметку с названием «Жестокий поворот судьбы». В ней «Эхо Ливерпуля» рассказывала о странном, почти мистическом случае гибели двух братьев, произошедшем на днях, а именно, 21 июля 1975 года. В этот день один из них, разъезжая на мопеде, был сбит таксомотором, водитель и единственный пассажир которого не пострадали, а молодой человек умер на месте. Это печально, но довольно обыденно. Необъяснимое началось тогда, когда выяснилось: ровно год назад, день в день, его брат, ехавший на мопеде по той же улице, попал в аварию, в которой и погиб. Более того, его сбило такси с тем же водителем и… с тем же пассажиром.

Пол Кучински отложил газету.

— Каким невероятным образом проявил себя случай, — проговорил он. — Сохрани нас Боже от таких совпадений!

Мужчина, не глядя, взял со стола чашку кофе, хотел сделать глоток… Чашка повисла в воздухе.

— А ведь элемента случайности в этом происшествии гораздо меньше, чем может показаться на первый взгляд! И чашка кофе тому подтверждение.

Мистер Кучински посмотрел на каминные часы: вместо чтения разглагольствований журналиста о причинах проигрыша местных регбистов, есть пара минут поразмышлять.

«Всё в нашем мире предсказуемо, всё повторяется. Изо дня в день, из года в год, каждый из нас без устали крутит свою шестерёнку, желая одного — ничего не менять. Лишь изредка и болезненно мы добавляем или удаляем зубья, нарушая этим выстроенный порядок связей, но привыкаем и уходим на следующий круг.

Миллионы и миллионы колёсиков гигантского механизма с желанной периодичностью соприкасаются друг с другом. А отсутствие ожидаемого контакта приносит страх перемен. Паника охватывает нас, если ноги не попадают в тапочки у кровати; если яичница не готова, а чашка кофе сместилась на дюйм; если с точностью курьерского поезда не прибываем на службу; если шеф не подал руку; если любовница отменяет свидание; если проигрывает любимая регбийная команда; если сын прогуливает занятия музыкой; если жена ложится спать раньше тебя. А главное, если прожитый день, как две капли, не был похож на предыдущий.

Я воспринимаю нарушение порядка, как неумение управлять жизнью, а отсюда недалеко до страшного — прослыть неудачником.

То, что все участники газетной заметки дважды за год сошлись в одной точке и в одно время меня не удивляет, наоборот, доказывает правоту позиции и отсутствие хаоса в голове. Да, прискорбно, что молодые люди погибли. И только в этом я вижу случайность. Но, возможно, существует неизвестное обстоятельство — некий фактор, сглаз или метка — объясняющее, почему встреча с такси обернулась столь неприятным сюрпризом».

Ему опять не удалось допить кофе: в дверь дома позвонили.

Жена открыла, и появилась в гостиной вместе с пожилой дамой. Дама держала в руке старомодный зонтик и чемодан.

— Мама приехала! — обрадованно сообщила жена.

А Пол Кучински ошарашенно смотрел на тёщу, и в мозгу у него крутился обрывок последней связанной мысли: « …Столь неприятным сюрпризом… Неприятным… Сюрпризом…»

Спустя шестьдесят пять лет чёрный уголёк появился почти на том же месте, откуда началось его разрушающее движение. Правда, страна называлась уже иначе — Советский Союз, — а сменивший очередной раз имя город — Ленинград.

Время на одной шестой части суши не бурлило, а так, побулькивало. В городах звук был громче и веселее, в деревнях в отсутствие гастролей цирка смотрели «Сельский час».

Газеты и ежедневная информационная передача по «первой программе» сообщали о достижениях развитого социализма, о почётной вахте и грандиозной битве: страна в темпе марша выполняла очередные исторические решения. Студенчество, откликаясь на призыв и повинуясь зову, с одинаковым энтузиазмом ехало на великие стройки Сибири и на скучную мелиорацию в Ленинградскую область.

Материальный стимул для молодёжи решающего значения не имел, но отказываться от зарплаты и премии никто не собирался: на дефицитные заграничные джинсы держались спекулятивно высокие цены. Со спекуляцией боролась общественность и компетентные органы, но она пышно цвела, в частности, в подворотнях Невского проспекта и на галерее Гостиного Двора, что позволило специалистам засекреченных НИИ разглядеть в экономических отношениях перекос и признаки застоя, негативно влияющие на признание руководящей роли в дискуссиях на малогабаритных кухнях новостроек Купчино и Весёлого посёлка.

Студентам-третьекурсникам группы 8п–36 Радиотехнического техникума до секретов и социальных проблем, выражаясь привычным для них языком, было до фени. Хотя о самой фени они имели поверхностные представления, как и о перспективах социализма, при котором родились и преимущества которого ощущали слабо. А вся экономика для учащегося коллектива умещалась в базовом курсе лекций и выдачи ему тридцати рублей стипендии. Вполне сносная жизнь при работающих родителях.

В семнадцать лет обычно волнует совсем другое, независимо от нахождения в учебных аудиториях или…

Вот парень — крупной, немного рыхлой комплекции, круглолицый, с папиросой в припухлых губах — перепрыгнул через глубокую колею от колхозного трактора, забежал за кособокую баррикаду из деревянных ящиков с кормовым турнепсом, где его ожидал второй. Этот вообще не имел характерных внешних признаков сдвига морфогенеза на более ранние стадии онтогенеза — акселерация его не коснулась, хотя мудрёных слов он знал предостаточно.

— Ну, не томи. Что она сказала?

— Она… В общем, она… Очень удивилась… и со смехом так…

— Что?!

— Короче, сказала… дословно: «Он мне не нужен»… Ты, значит…

Высокий перекидывал потухший «Беломор» в уголках рта, затем прикурил. Второй отвернулся, стал рассматривать на резиновых сапогах налипшую землю.

— Понятно и… не понятно! Это… не ответ. Он только всё запутал!

— Всё ясней ясного.

— Нет-нет, погоди… скажи… — парень обернулся, упёрся взглядом в белую пуговицу на чёрном ватнике. — Как по-твоему, любовь и расчёт…

— По-моему, не надо до всего докапываться. Устроили два мудака детский сад, а умная девушка по-взрослому ответила… Ты чего, Маленький?

А щуплый парнишка, сняв с головы вязаный «петушок», с тоской и благоговением смотрел на фигурку девушки, вместе с подружками усердно таскавшую из мёрзлого поля корнеплоды за хрустящую ботву.

— Умный… взрослый… необходимый… Жизни не хватит… Что делать-то?

— А ничего. Люби раз любишь. Время покажет… Пройдёт лет сорок…

— Ну ты сказал!

— Ну ты спросил! Ладно, это я загнул — через сорок лет жизни вообще не будет, если не бросить пить, не сдать стеклотару и не вернуться в «терем» с долбанной картошки… Пошли, наши зашабашили. Да и снег вот-вот повалит.

— А-га… Пожрать бы ещё, а там и танцы.

И они присоединились к таким же, как они, выполняющим наказы, верным заветам, достойным продолжателям, гордым за личный вклад в подъём села и готовым окончательно стереть различия в часы досуга, согласно плановым культурно-массовым мероприятиям.

Хорошее, лучшее время! Только они об этом ещё не знали.

Билл удовлетворённо потирал руки. Ещё не было и десяти часов — времени открытия его лавчонки, а за дверями уже скопились покупатели. Число их быстро увеличивалось, слышался нетерпеливый гул.

Вчера Билл выкинул в продажу новый продукт, разошедшийся неплохим тиражом, и если спрос сохранится, то… В мозгу у Билли сладко заныло от семизначных цифр.

Однако, пора. Он встал за прилавок, слащаво заулыбался первым клиентам, хлынувшим в волшебно открывшиеся двери.

Что-то не радостные лица смотрят на продавца, что-то подозрительно много коробок со знакомым логотипом суют ему под нос, что-то ужасное кричат перекошенные рты.

— Ты нам продал пустышку! Это обман! Деньги назад!

Билл продолжал улыбаться, но уже растеряно, пытался разобраться с каждым в отдельности — он не может вернуть всем по $99:

— Что у Вас?

— Она слишком тяжелая!

— Меняйте железо. У Вас?

— Она падает 25 раз на дню!

— Проверьте железо. У Вас?

— Ненавижу…

— Продайте железо.

Толпа росла, заполняя всё пространство лавчонки. Послышались угрозы привлечь к суду. Где-то на заднем плане появился транспарант. Билл разглядел лишь окончание надписи, но для паники и этого оказалось достаточным: «… must die!»

Вдруг все разом достали яблоки, надкусили и запустили ими в Билла. Он уворачивался как мог, истерично крича:

— Господа! Господа, ничего личного против Вас! Я хотел лишь немного заработать! Я всё исправлю! Бесплатно!

Он вынул из-за пазухи какие-то листочки и, лихорадочно слюнявя их, стал приклеивать на коробки. Клиенты злились, забирали товар и уходили.

Лавка опустела.

Вспотевший Билл присел на кучу из яблок, давя их задницей. От сока брюки промокли, и это наводило его на неприятные ассоциации. Но кошмар не кончился: появились мухи. Они роились в воздухе, сидели на стенах и потолке, ползали по коробкам с товаром. От их жужжания становилось невыносимо тошно. Билл отмахивался от них лицензионным соглашением.

Это подействовало: все кроме одной исчезли. Последняя Eristalis деловито передвигалась по сочному фрукту, то ли питаясь им, то ли гадя; потом, сверкая желтым брюшком, вольготно откинулась на черенок и закинула мохнатые лапки одна на другую. Она доверительно заговорила с Биллом:

— Дорогуша, диптерологи всей Земли ждут от тебя значительный вклад в мушиное дело. Тогда я назовусь твоим именем.

И вдруг наклонилась вперёд, заорала командным голосом:

— Что за акулья пасть на логотипе? Заменить!

Билл уменьшился до её размеров. Тут же муха сменила гнев на милость, дала дельный совет:

— Помни: кучка навоза никому не нужна, а тонны дурно пахнущего продукта приносят хороший доход.

Она добавила обороты полупрозрачным крыльям, подхватила Билла под мышки, и они вылетели в открытое окно. Окно за ними свернулось…

Человек проснулся и открыл глаза. Взгляд упал на часы. Крупные сегменты индикаторов показывали ровно восемь утра, а более мелкие дату: 20.11.1985.

«До пресс-конференции ещё два часа… Присниться же такая чушь. Нервы сдают… Есть с чего: на целых два года затянули выпуск, словно чёрная отметина лежит на всём проекте. А конкуренты дышат в затылок, и оступиться нельзя: ведь там всё на тоненького, кто у кого… Муха? Причём тут муха? Система вышла не идеальной, но и не… М-да… Вот! Патч выпустить надо! И поменять логотип! Я и без акульей пасти всех сожру. Где мои брюки?»

Возможно, искушённому путешественнику цепочка их аббревиатур LAS — JFK — SVO — SUI покажется знакомой, а название каждого стоящего за международным кодом аэропорта невольно тронет в душе чувствительную струнку. Возможно. Только для пылинки этот маршрут оказался новым, предопределённым наличием в багаже авиалайнеров сначала дорожной сумки «Samsonite», затем коробки аудиостереосистемы «Panasonic» и, на последнем отрезке, обёртки из газеты «Правда» для пачки мятых сотенных купюр.

«Перестроечные» времена частичка угля довольно скромно провела на берегу ласкового моря, посреди галечных пляжей и благоухающих цветов. Лишь спустя пять с небольшим лет она вновь появилась в аэропорту Бабушара города Сухуми, улетая на северо-запад и оставляя республике обострение вопроса территориальной принадлежности.

Рейс №8556 был на грани отмены: в Ленинграде стояла отвратительная погода, с низкой облачностью и проливным дождём, и подтверждения диспетчерских служб о готовности принять родной борт пока не поступало. К закрытым стойкам регистрации в холле аэровокзала вытянулись длинные очереди из нервничающих пассажиров. Сто шестьдесят человек переминались возле багажа, в который раз оценивали его на предмет доплаты за перегруз. Многие просто сидели на чемоданах, сумках, рюкзаках, вслушиваясь в невнятные объявления. Мужчины, отпущенные покурить, делали торопливые затяжки, а женщины стойко переносили неудобства: и расшалившихся детей, и общую тягомотину неопределённости.

Но, в конце концов, диктор сообщила о начале регистрации. Все облегчённо вздохнули; в руках появились документы; очереди задвигались.

Небольшими группами пассажиры появлялись на взлётном поле. Поднимаясь по трапу, не без волнения осматривали свой самолёт. Но борт номер СССР — 85097 выглядел вполне надёжным.

— Что, все поместились? — спросил командир стюардессу, заглянувшую в кабину пилотов.

— Все. Но у нас превышение на пятерых. Как продают билеты — я не знаю!

— Ладно, не в первый раз… Тесно, значит, в салоне? И кавказские мужчины… — командир подмигнул второму пилоту, — за ножки прихватывают…

— Как обычно.

— А нам и надо, чтобы всё было как обычно. Иди! Сейчас табло зажгу.

В 10–21 машина оторвалась от земли и взяла курс на Ленинград.

Всё-таки, томительное ожидание сказалось на атмосфере внутри салона: напряжение и нервозность сквозили среди пассажиров. Влюблённые парочки ссорились, жёны ворчали на мужей, дети капризничали и плакали. То тут, то там возникали споры и словесные перепалки, в которые втянулись даже всегда уравновешенные военные. Читающая газеты интеллигенция громко заявляла о себе, переходя с объективных аргументов на личности.

Главное, непонятно из-за чего сыр-бор, разброд и недовольство: летим все вместе, тесновато, но летим. Сейчас вежливые ленинградские стюардессы разнесут напитки, конфеты-сосульки, накормят обедом. Сиди и радуйся! А-га, и локти подбери!… Не нравятся соседи? Можете выйти! Я на своём месте, а не у вас на шее сижу!.. Куда без очереди? Все терпят! Что за памперсы такие? На Западе видел? Хочешь уехать?.. Глупости, уже всех пускают! Читайте постановление!.. А причём здесь Прибалтика? Да мы сами, как в оккупации живём!.. Цены-то, о-го-го! Согласен, выписал бы пи… Да-да, дети. Извините, мамаша! Ах, госпожа? В семнадцатом… Демократии мало? Будет много — нахлебаемся! Проплачено уже!.. Сам развалится!..

Выяснения отношений продолжались весь полёт, вплоть до…

До непонятных и тревожных пертурбаций во время посадки. Самолёт, снижаясь на глиссаде, то угрожающе клевал носом, то вдруг задирал его, ощутимо проседая в плотных облаках. Рёв двигателей стоял оглушительный; лайнер дрожал всем корпусом, борясь и с гравитацией, и с подъемной силой.

Три стюардессы забегали по салону, усаживая людей в кресла и проверяя застёгнутые пряжки ремней. Часть пассажиров впала в ступор; другие пытались вспомнить предполётные наставления экипажа и искали в карманах кресел заветную памятку; третьи считали, что всё обойдётся, и выглядели почти спокойными.

Самолёт опустился ниже облаков. В иллюминаторах мелькнули и пропали кварталы новостроек, серо-зелёные поля, далёкая электричка…

В 13 часов 6 минут 13 секунд произошло касание земли передней стойкой шасси. Стойка подломилась, словно, спичка, и самолёт днищем рухнул на посадочную полосу. От колоссальной перегрузки корпус разломился пополам. Заднюю часть лайнера повело вправо, но она осталась на полосе. В месте разлома фюзеляжа люди, пристёгнутые к креслам или вырванные из них, стали падать на бетонные плиты, увечились и разбивались насмерть. Юзом на мягкую почву вынесло переднюю часть с крыльями и крутило на мокрой траве, пока не оторвало кабину. Зрелище потрясало. Оно одновременно завораживало слепой мощью разрушения и отталкивало степенью страха и боли несчастных людей. Медленно текли мгновения кошмара, пережить который пятнадцати душам было не суждено.

Но постепенно острота момента снижалась. Движение частей разорванного лайнера замедлялось и прекратилось вовсе. Смолк грохот двигателей, не слышно больше скрежета металла и пластика… Мир словно очнулся от внезапного безумия и перевёл дух: вернулись тишина и шелест дождя по траве…

Но это только краткий обман для глаз и чувств, потому что тишина переполнена смертью и страданиями. Потому что на траве чернеет след катастрофы, а дождь льёт на обломки с надписью «СССР».

Потому что прежним мир уже не будет.

— Доктор Умасе, для Вас посылка из России.

— Спасибо, Пьер. Занесите ко мне в кабинет.

Молодая женщина, одетая в модное французское платье, прошла мимо стойки-рецепшн, улыбнулась пожилому негру, выказав сахарной белизны зубы, красиво контрастирующие с шелковистой кожей лица и открытой шеи цвета какао. Затем стала подниматься по лестнице, не скрывая от взоров сидящих в холле мужчин достоинств своей фигуры. Никакого кокетства. Просто величавую женскую красоту сложно скрыть, будь то в Руанде, Франции или России.

Прямо с лестничной площадки второго этажа доктор Умасе оказалась в длинном извилистом коридоре отделения хирургии. Здороваясь на ходу с коллегами — с кем за руку, с кем кивком головы — она прошла к кабинету с лаконичной табличкой на английском языке «Head doctor».

Скромная комната с кафельными стенами, умывальником, кондиционером, минимальным набором мебели и шкафчиком для книг — ничего лишнего для кабинета главного хирурга небольшой больницы на окраине Кигали.

Валери Умасе надела белый халат, подошла к умывальнику. Вода тонкой струйкой полилась в бело-розовые ладони.

В дверь почтительно постучали:

— Войдите! — сказала женщина.

Служащий с рецепшн внёс ящичек в упаковке «Федекс Экспресс».

— Поставьте на стол, Пьер.

До ежедневного консилиума оставалось несколько минут, и Валери решила не сдерживать нетерпение и заглянуть в посылку из далёкой страны. Впрочем, она догадывалась о содержимом. Неизменно, раз в год со дня её возвращения на родину летом 1995 года, — стало быть, это уже третья посылка, — доктор Умасе получала новинки специальной медицинской литературы, журналы, книги — всё на русском языке. Обязательными были также тёплое письмецо, ржаной хлеб и… бутылка водки. Очевидно, без неё русский характер не представлял выражение дружеских чувств, что Валери совсем не удивляло: за шесть студенческих лет в Петербурге… Ох, уж этот город… Белые зимы… Белые ночи…

Тем более драматичной оказалась реальность в Руанде. Страна начала освобождаться от шока стодневного геноцида хуту в отношении тутси, беднейшего большинства к зажиточному меньшинству, с популистской целью перераспределения земельных наделов. Истинные причины лежали глубже и за пределами Африки, но и земля — повод подходящий. Не имея её в собственности, девушке даже замуж не выйти, не говоря о других прелестях жизни.

Вот и полилась на землю кровь, полетели отрубленные мачете ступни ног, кисти рук и головы со скоростью умерщвления в разы превышающей «достижения» Третьего рейха; а водоёмы и реки отравились тысячами разлагающихся трупов, распространяя зловоние. Да что, зловоние! Разразились жесточайшие эпидемии дизентерии, холеры, СПИДа, как результат антисанитарии в лагерях беженцев и беспрецедентного насилия над женщинами. Около миллиона жертв за три революционных месяца — это говорит само за себя.

Но и победители в этническом конфликте — тутси — в долгу не остались. Ответные репрессии, месть за погибших родственников, борьба за имущественные интересы только множили горе в африканской стране. А ещё неурожай, дефицит питьевой воды…

Молодому медику Валери Умасе работы хватало: сначала поездки в глухие провинции; затем полученная квалификация позволила занять в столичной больнице ответственную должность, а слухи «о хорошей докторше» приводили к ней толпы нуждающихся в надежде на исцеление. Она старалась помочь, но люди иногда требовали невозможного…

Доктор Умасе среди присутствующих на консилиуме коллег нашла глазами лечащего врача десятилетнего мальчика.

— Коллега Абдул! Вопрос один: родители дали согласие?

— Нет. Ссылаются на запреты из Библии. Приводят и статистику по СПИДу, и вырезки из газетных статей об альтернативных методах…

— Для их сына нет альтернативы — без переливания крови не обойтись. Как это не понять?

— Я думаю, они понимают, но вероисповедание…

— Любая вера должна оберегать жизнь.

— Жизнь праведную.

— Жизнь ребёнка…

Доктор Абдул поднялся с места, напыщенно проговорил:

— Аллах испытывал стойкость Ибрахима, принуждая его убить сына. И тот исполнил бы волю…

— Свидетели Иеговы… Ислам… — В голосе Валери чувствовались удручающие нотки. — Вы, я знаю, вернулись из Мекки…

— Да, я исполнил хадж.

— Верно ли, что при проведении обряда побивания сатаны камнями на мосту Джамарат в давке погибли 118 человек, в основном, женщины?

— Да, это достойная смерть.

— Правоверные мужчины карабкались вверх по телам, только бы не встретить свою достойную смерть…

Женщина негромким, но твёрдым голосом продолжила:

— Из человека намеренно выдавливается человечность. Гуманность заменяется на богобоязнь. Но и заповеди толкуются святошами, мягко сказать, произвольно. Религиозные предрассудки, религиозный фанатизм, религиозный экстремизм — не более чем краплёные карты в игре против совести. Наивно спрашивать: кому это выгодно?

— И кому же, доктор Умасе?

— Во всяком случае, не мальчику… Немедленно готовьте операционную!

Через день мальчик пошёл на поправку, а хирурга Валери Умасе на пустынной улице сбил угнанный автомобиль.

«…И мир становится темнее и темнее с каждым днём… Сейчас у нас месяц Мухаррам, кто знает, что грядущий год принесёт нам… 1419 лет неверующие пытаются покончить с исламом, но настал 1420–й год, и во время него мы встретим христианский 2000–й год. Мы не знаем, что случится в 1421–м, будут ли ещё года после него. Лишь после 2000–го их отсчёт прекратится и затем мы будем отсчитывать в соответствие с календарём Хиджри, исламским календарём. Быть может, к следующему году половины человечества уже не будет в живых…»

Тайные желания. На мосту к вечности. Встречи с Шейхом Мухаммад Назим Адиль Аль Кубруси, Аль Хаккани, Ан Накшбанди (апрель и май 1999), Кипр.

Made in China

Менеджер по персоналу набрал на селекторе номер консьержа.

— Восемьдесят первый этаж слушает, господин!

— К вам направлена некая, — менеджер заглянул в блокнот, — Мейли. Будет работать горничной. Проведите начальный инструктаж.

— Конечно, господин!

Менеджер посмотрел на пустой стул возле его стола и подумал: «Вот уж повезло девчонке!»

Ровно в девять часов утра жалюзи за офисной перегородкой раскрылись, и вслед за этим в общую комнату отворилась лёгкая пластиковая дверь с прикреплённым на ней стикером «Осторожно! Шеф не в духе!»

Напротив, появившийся человек — низенький, полный, с «ёжиком» седеющих волос — излучал позитивную энергию, в виде ямочек на щеках, прищуренных глаз за золотой оправой очков и белых зубов, открытыми добродушной улыбкой. Мужчина был одет в халат скучного тёмно-зелёного цвета, но расстёгнутый ворот белой рубашки выглядел вполне демократично.

Продолжая улыбаться, начальник, не глядя на стикер, а глядя на троих подчинённых, указал короткой ручкой на надпись:

— И это, как правило, верно!

Он продолжил:

— Так, коллектив! — Двое молодых людей и совсем юная девушка напрягли внимание. — Я рад вновь появившемуся у нас Лю Пингу. Верю, что совершённое свадебное путешествие прошло весело и с пользой, принесёт в семью радость рождения сына — по традиции, продолжателя рода, опоры и утешения родителей в старости. Верю также, что коллега Пинг с прежним усердием и талантом включится в новую для него ответственную работу, доверенной Академии в целом и нашей лаборатории в частности.

Начальник подошёл к висевшей на стене доске, выбрал фломастер.

— Напомню суть задания. Кстати, другим тоже будет полезно вспомнить… Пока ты, друг Пинг, нежился в лечебных ваннах Бэйдайхэ, руководители Национального космического агентства подписали с русскими партнёрами соглашение о совместном исследовании Марса. Предполагается, что в октябре 2009 года русская ракета стартует с Байконура..

— Украинская…

— Что, украинская, коллега Сяомин?

— Ракета украинская, шеф.

— Да не всё ли равно: русские, украинцы… Все они кажутся одинаковыми с лица… Главное в том, что «Зенит» доставит на низкую орбиту их зонд и наш микроспутник. Кажется, его «Светлячком» хотят назвать.

На доске появились завитки, надписи, стрелки.

— Дальше мы в связке летим к Марсу. Там отстрел, и у каждого участника своя программа. Мы фотографируем, анализируем… Время активной работы спутника — год… Партнёры хотят взять с Фобоса сто-двести граммов грунта и доставить его на Землю. Всё. Это я рассказал в общих чертах. Удачи им, удачи нам.

— Ясно, шеф.

— Тем более, должна быть ясность в уровне государственного контроля над реализацией проекта: речь идёт о престиже страны, существенном рывке вперёд к лидерству в освоении дальнего космоса и… современных военных технологий. Ну, это вам объяснять не надо. Короче так: вся Академия комических технологий и наш профильный институт стоят на ушах и будут стоять, пока мы не положим на стол больших начальников качественные снимки поверхности Марса.

Теперь плавно перехожу к нашей головной боли, то есть, к почётному заданию: всем коллективом аккуратно пишем программный код для управления на всём протяжении контролируемой миссии двумя CMOS–камерами «Светлячка» для съёмки планеты и…

Юная девушка улыбнулась в кулачок.

— И я не вижу ничего смешного, коллега Сяомин. Ещё неизвестно, что важнее: фотографии пресловутых пыльных бурь или пиар-снимки «для связей с общественностью»… И я бы попросил… Ладно… Коллега Лю Пинг сейчас зайдёт ко мне, а остальным до конца рабочего дня с мест не вставать, и не забывать о стикере.

— По чашке кофе, шеф? Для лучшей стимуляции мозгов. Руандийской Арабики Бурбон, а?

— Разве что…

Шеф и Лю Пинг зашли за перегородку, сели за стол. Пинг вытянул из кармана своего халата пачку сигарет, вопросительно взглянул на начальника. Шеф кивнул, взял из той же пачки сигаретку, щёлкнул для обоих подарочной зажигалкой: несмотря на разницу в возрасте и служебном положении, они были друзьями по жизни, единомышленниками по вопросам деятельности лаборатории.

— Сроки? — Лю Пинг окутал себя сизым дымом.

— Давят. Очень хорошо, что ты вернулся… Как родители? Мейли?

— Спасибо. Родители здоровы. Мейли? Она беременна.

— Ты просто молодец! — Шеф наклонился ближе к другу. — Вы не пытались?..

— Нет-нет! Ты прекрасно знаешь, что законом запрещено… Надеюсь, на мальчика.

— Пятьдесят на пятьдесят. Впрочем, здесь в Шанхае есть некоторые послабления.

— Увы. Ндля нас с женой они не подходят: у меня есть младший брат, Лю Сяо…

— Да, тебе с Мейли разрешён только один ребёнок.

— Давай лучше к делу. Что ты мне доверяешь?

— Ну давай… С твоим опытом, друг Лю Пинг, ты справишься с модулем независимой самодиагостики всего кода и тестом для фотокамер. Это понадобится на первом витке перед включением маршевого двигателя. Нам надо сделать пару-тройку снимков Земли с высоким разрешением и передать их на станцию связи в русском Уссурийске. Посмотрим качество, ну и так далее…

— Понимаю. Предлагаю фотографировать только знакомые объекты, чтобы легче было идентифицировать детали с оригинала. Например, район Пудун в Шанхае.

— Хорошая мысль, и у партнёров не возникнет подозрений на открыточные виды. Действуй, друг!

«Как же я устал! Всего-то месяц отсутствовал, а успел отвыкнуть от сверхурочных часов. Как услышал звонок, едва с места не сорвался. Хорошо, догадался посмотреть вокруг: молодёжь не шелохнулась, начальник с красным лицом кого-то выслушивает по телефону. Понятно, важный заказ, аврал в институте. Но дело не только в высокой ответственности. Нельзя показывать формальное отношение к общему труду, незаинтересованность в конечном результате. Личная выгода — неуважение коллективу. Лень — тормоз общественного развития. Разбираться и терпеть не станут: уж чего-чего, а претендентов на должность программиста в институте, как собак бродячих в Пекине. И квалификация значения не имеет значения — главное, навалиться всем дружнее. Это и есть истинная китайская черта, вкупе с действующим в стране административно-уголовным кодексом. Вон эта девица, Сяомин, две недели, как в лаборатории вместо бедняги Вана. Теперь её ножом с этого места не сковырнёшь, пока не обрюхатит кто-нибудь… А Ван всего-то палец сломал, сел на больничный лист и сюда уже вряд ли вернётся. Да и что такое Ван в масштабе национальных интересов? Смахнули, как пыль с монитора.

Повезло, что шефу сегодня надо к стоматологу, и я за ним увязался. Однако, косого взгляда не избежал и улыбочки с издёвочкой тоже. Друг он, конечно, но всё же — начальник, а начальник с задницей пошире может его сожрать, а того самогО не задумываясь принесут в жертву Великой дружбе народов и ради процветания Поднебесной — с Россией у нас любовный ренессанс.

Всё верно. Но с другой стороны, не буду рвать жилы — прощай средний класс и разрешённые прелести буржуйской жизни. А к ним, будто к сладостям, ой как быстро привыкаешь! Опять же, родители… Я — старший сын, и жить отдельно они не захотели. Общий дом, хозяйство — когда-то это была необходимость, а теперь соблюдение традиций дорого обходится. А будущий ребёнок? Сын…

Вот оно! Вот почему работа из рук валится. Неопределённость тревожит меня. Что там доктор разглядела при УЗИ? Почему сочувственно смотрела на жену и меня? Или мне показалось? Дурацкий закон о неразглашении… Мейли должна родить мне сына. Иначе, несправедливо, что-ли.

Хотя, почему несправедливо? Мне сразу приглянулась неброская красота скромной деревенской девушки, не в пример, надоевшим разнузданным шанхайским девицам из ночных клубов. Пусть она всего лишь горничная в отеле, пусть без собственного угла в огромном городе, пусть ей не доступны дорогие бутики и мобильные трубки — тогда меня ничего не останавливало.

И женился я на Мейли по любви… Мейли — по любви… Красиво, но песня не слишком складная… Родители её не приняли. Совсем. Другую девушку мне подобрали, а я решил по-своему. Мать, привыкшая в своей мастерской понукать работницами, вообще в Мейли только кухарку и служанку видит, мол, не достойна деревенщина большего. Права пословица: «Всё хорошее приписывают хозяйке, всё плохое — служанке». И намёки, намёки… Словно тайна для меня, что Мейли — первая девочка в семье; что от неё отказались родители. Бедность заставила, понятно. Не задушили, голодом не заморили — по двухтысячелетней народной традиции частенько бывало обратное — государство позаботилось о ребёнке. Правда, я слышал, что та женщина так и не смогла родить мальчика… Предрассудки это. Пережитки. А если нет? А если мать видит дальше, чем я? Тогда её сегодняшнее отношение к Мейли не оправдано, но объяснимо, и дальше будет только хуже».

Лю Пинг, мучительно размышляя, то вставал на сторону матери, то, обвиняя себя в малодушии, держался за жену. Ничего окончательного он так и не решил.

Между тем, переполненный состав сверхсовременного метро мчал Лю Пинга домой: через многокилометровую черноту тоннелей, через блестящий пластик и хром бесчисленных станций, через аккомпанемент мобильных разговоров, через весь умопомрачительный Шанхай.

Россия в девяностые годы ХХ века, став правоприемницей Советского Союза, взяла от последнего в светлое капиталистическое завтра многое: межнациональные проблемы, разрушенное народное хозяйство, демографический спад, внешние долги и обязательства и так далее по длинному списку признаков слабо развивающихся государств. Не забыли дорогие россияне прихватить и раздутое самомнение, не подкреплённое реальным желанием вытащить из дерьма Великую державу, желанием разумно воспользоваться оставшимся потенциалом в затратных, наукоёмких сферах, таких как, фундаментальные исследования, прикладной Космос…

Космос… Дальний Космос… Основа будущего выживания США, Китая, Индии… России?

По инерции, с наскока, была предпринята амбициозная попытка запустить к Марсу автоматическую станцию, дабы доказать состоятельность нового политико-экономического вектора развития государства. Однако, через пять часов после старта проект по неизвестной причине закончился горением в атмосфере Земли. Что это, если не месть Союза Советских…

А проект «Демократическое государство» продолжал тлеть в атмосфере дележа госимущества, гиперинфляции и разгула организованной преступности, пока из его пепла с приходом… нового тысячелетия, как по велению зубастой рыбы из колодца — что должно бы сразу насторожить — родилась «Обновлённая Россия».

Задачу дотянуться до Красной планеты отечественным аппаратом никто не отменял, но и финансировать не спешил. Тем не менее, к 2007 году проект автоматической межпланетной станции подошёл (аж!) к стадии макета в сборе, закончил стендовые испытания, и в следующее «марсианское окно» планировался запуск реального зонда. Но…

Учёные предполагают, а правительства располагают.

Стратегический партнёр решил блохой на собаке доставить собственный микроспутник на орбиту Марса. Надо полагать, прикормив при этом русскую борзую. И опять гладко только на бумаге: часть выделенных средств, замаскировавшись в заявлениях об обеспечении максимальной безопасности, не в полной мере материализовались в «металле» российского детища, но образовав при этом объекты к геополитическим интересам отношения не имеющие, скорее относящиеся к частным инициативам. Как результат, полюбоваться подъёмом «Зенита — 25Б41» можно будет лишь в ноябре 2011 года.

— Вы не представляете себе, мадам Чжен, о чём просите и тяжести последствий для Вас, если я позвоню в полицию.

Заведующий родильным отделением демонстративно поднял трубку телефона. В наступившей тишине отчётливо слышался непрерывный гудок.

Пожилая дама спокойным движением стряхнула пепел с сигареты в хрустальную пепельницу, весьма тонкой работы и изображавшую сплетённых змей.

— Если… — твёрдо произнесла она и после демонстрации редких крепких зубов, которую с большим допущением можно принять за улыбку, продолжила. — Если сможете доказать мою причастность и свою… невиновность. Шанхай — город аморальный, алчный… Хотите, поделюсь некрасивой, но достоверной историей, рассказанной одной молоденькой глупышкой из работниц моей мастерской?.. Некий почтенный врач-гинеколог…

Мужчина опустил трубку на рычаг телефонного аппарата.

— Это дорого. Очень.

— За большие деньги и богов можно купить: не волнуйтесь — я знаю прейскурант.

— Тогда, к делу… Роды были тяжёлыми, и Ваша невестка ещё в искусственной коме. Впрочем, это даже лучше — она не знает, что родила нормальную, здоровую девочку. Ребёнка без труда, так сказать, пристроим к другой роженице с мальчиком. На двойни и большее число детей закон об ограничении рождаемости не распространяется, и материально родители ничего не потеряют. Ну, эти детали Вас не касаются. Ваша обязанность обеспечить «првдивые» похороны. Советую, кремацию.

— Учту.

На столе появился полиэтиленовый пакет.

— Юанями возьмёте?

— А по какому курсу?

Так высоко над поверхностью Земли пылинка ещё не поднималась. Если бы она могла чувствовать, то, несомненно, испытала бы восторг от открывшейся красоты: бешеное оранжево-белое пламя разгонного блока на фоне звёздной ночи бьётся и постепенно растворяется в растущей крутизне ослепительного горизонта планеты, ожидающей появления главного светила. Несколько минут, и вот Земля уже купается в его золотых лучах, без стеснения позволяя рассматривать себя. Но пылинке не дано увидеть ультрамариновые океаны в белёсом кружеве облаков, искажённые перспективой, но легко узнаваемые контуры разноцветных континентов — огромный мир по-мужски широкий, по-женски прекрасный и по-детски беззащитный.

Ни соринка и никто другой не найдёт на этом хрупком глобусе границы и названия государств, карандашные красные стрелы военных операций, заштрихованные области национальных интересов. С высоты не видны мировые финансовые потоки, оффшорные зоны, индексы и рейтинги. Неразличимы глобальные коммуникационные сети, не ощущается информационный перегрев. Невозможно разглядеть и главную напасть — семь миллиардов бестолковых эгоистов.

А ведь всё это существует: опасное, искусственное, наносное, лишнее — весь столетний маршрут чёрной метки, приведший её за пределы планеты 8 ноября 2011 года.

В 20:23:25 по Всемирному координированному времени вторая ступень ракеты-носителя успешно отделилась от автоматической межпланетной станции, выведя её на промежуточную орбиту. При этом аппарат испытал сильную перегрузку, его ощутимо тряхнуло, и где-то там внутри микроспутника уголёк предательски «закоротил» сигнал о срабатывании пиропатронов переходной фермы. Оставалось дождаться подачи электрического тока на «Светлячок».

Через девять минут специалисты на Земле получили телеметрическую информацию о полной готовности комплекса к дальнейшей работе. Ответственные лица, поздравляя друг друга, захлопали в ладоши, бросились рапортовать наверх и… и всё: включившиеся двигатели китайского зонда повредили оборудование станции, и она зажила собственной жизнью.

— Ты плохо выглядишь, друг Лю Пинг. Ты не здоров? Я могу выхлопотать для тебя выходной день. Правда, не раньше середины января: пока русская станция не сгорит в атмосфере, будем дневать и ночевать в лаборатории. Хотя, что зависит от нас? Кто-то напортачил в проекте со связью, но мы-то чистые. Ах, извини, я же спросил о здоровье.

— Со мной всё в порядке, друг. Вымотался — не без этого… В семье вот проблемы.

— С Мейли?

Лю Пинг кивнул.

— Плохо мы живём… Девочку похоронили — жена ничего не знала о смерти ребёнка. Полгода провела в больнице.. А как вышла… Ты не представляешь, что тут началось! Истерика, обвинения посыпались в сторону матери просто чудовищные… Вот этого я не понимаю и до сих пор не могу простить Мейли! В самое тяжёлое время мать всё взвалила на себя: крематорий, документы, сиделку круглосуточную невестке в палату наняла, лекарства лучшие… Я-то на работе день и ночь — помнишь обстановку тех дней? Отец еле ходит… И после выздоровления Мейли мать к ней только с ласковым словом, подарком… От работы по дому освободила — служанку взяла. Всё напрасно. Жена просто обезумела: крик, плачь, оскорбления… Всё в голос. Соседи шушукаются, перед ними неудобно. В бумагу огонь не завернёшь…

— Да уж, это я понимаю.

— И вдруг всё разом прекратилось. Мейли взяла себя в руки, успокоилась… Стала, как и прежде, скромной, трудолюбивой, ласковой, внимательной к старшим… Мать очень обрадовалась, но на радостях не заметила, что Мейли другая. Другие у неё и скромность, и трудолюбие, и ласка, и внимательность. Будто заставляет себя, будто поперёк мыслям и желаниям. Я сразу почувствовал и на себе испытал фальшивую Мейли. Тайком, бывало, наблюдаю за женой — её, словно лучик солнца освещает; а заметит мой взгляд — остаётся лишь безразличие сквозь приличные манеры… Былая близость ушла. Неуютно, тягостно нам стало рядом друг с другом.

А тут ещё мать стала намекать нам обоим: не пора ли о наследнике позаботиться? А как тут озаботишься, когда жена холодная… И опять, вроде обнимает, покорна во всём. Но не то, не так… И не хочется ничего, и не получается… Без любви сына не зачать… Мать напрасно надеется.

Лю Пинг в нерешительности потёр подбородок и продолжил:

— В последнее время Мейли, под явно надуманным предлогом, стала надолго отлучаться из дому. Куда, зачем? Догадаться не сложно.

Мужчину прорвало:

— Тем лучше! Надоело! Разведёмся и дело с концом.

— Ты переутомился, сгущаешь краски. — Шеф не думал, что у друга всё так плохо.

— Сгущаю? Её уже неделю нет дома!

— Тихо, тихо… В крике нет правды — вспомни, тебе же всё безразлично… Но хорошо подумай: Мейли не такая, какой кажется. Она — порядочная женщина. Найди для неё ласковые слова, будь прежним с ней, будь целиком с ней, и всё наладится. Вот вернётся она от друзей…

— От друзей? Каких друзей? Их сроду у неё не было. А, наплевать! Скорее бы всё кончилось, хоть как-то.

— Успокойся, друг Ли Пинг. Давай, я для тебя принесу чашечку ко…

Пронзительный звонок местной связи прервал тяжёлый разговор.

— Да… Слушаю, господин начальник… Понял, господин начальник… Сейчас приду, господин начальник…

— Так, — шеф деловым тоном обратился к Лю Пингу, — никуда не уходи, можешь понадобиться. Есть новости со станции!

Он суетливо переоделся в наглаженный халат, повязал галстук, махнул щёткой по ботинкам. Затем выскочил в дверь.

«Ещё бы букетик прихватил» — подумал Лю Пинг, впрочем, без злорадства.

Шеф вернулся минут через десять с пластиковым стаканчиком кофе в руке.

— А-а! Горячий! Держи, как обещал.

— Что случилось?

— Да ничего не случилось. Маята одна, пустышка. Наземный пункт связи в Перте, который в Австралии, получил со станции часть «аварийного кадра» и ещё какой-то «мусор». Ну, они и разослали его русским, нам, всем подряд. Наудачу. Может, кто и разберётся… Держи «флешку», займись. Я недельный отчёт дописывать буду.

Лю Пинг сел за свой компьютер, проворно забегал пальцами по клавишам. Сразу выяснилось, что данные «аварийного кадра» были старательно затёрты, но они программиста и не интересовали. А вот «мусор»…

В стройных колонках символов Ли Пинг мгновенно различил знакомые последовательности: это были растровые данные для его кодека. Значит, в Перте приняли фотоизображение с камер «Светлячка». Потрясающе!

Ли Пинг хотел немедленно позвать шефа, но не стал.

«Сам посмотрю, первым!»

Вскоре на экране монитора появилась картинка: прекрасный «открыточный» вид Пудуна. Во всех деталях были видны знаменитые небоскрёбы, телевышка. Особенно чётко получился Цзинь Мао на переднем плане.

Фотографию немного портило белое пятно в верхнем правом углу: то ли данные попорчены, то ли засветка, то ли что-то лишнее попало в кадр. Не суть. В целом, достойно. В окнах Цзинь Мао даже люди видны и… Нет, этого не может быть!!!

Шеф незаметно подошёл к Лю Пингу.

— Бездельничаешь?

— Да. Я освободился, — прозвучал безучастный ответ.

— И какой результат?

— Сделать ничего невозможно.

— Я так и думал… Кстати, красивая заставка рабочего стола!

Оперативное совещание у начальника криминального отдела района Пудун началось с информации по факту гибели бизнесмена из Тайчджоу. Полицейский чин — морщинистый китаец — сухо докладывал материалы дела:

— Таким образом, установлено, что господин Фунанг прибыл в Шанхай 20 ноября и утром того же дня поселился в отеле Grand Hyatt, в роскошном номере восемьдесят первого этажа башни Цзинь Мао. Бизнесмен провёл дообеденное время в разъездах по городу, связанных с делами фирмы. Однако, к 15 часам появился у дверей своего номера в сопровождении проститутки. Этот факт зафиксирован со слов консьержки.

Присутствующие молодые полицейские хором прыснули со смеху. Начальник строго постучал карандашом об стол:

— Что вам, кобелям, слышится? Сказано: «Факт», а не… Продолжайте, коллега!

— Так вот… Через двадцать минут, при доставке обеда в номер, мужчина был обнаружен мёртвым. Открытая черепно-мозговая травма, и, как сказали медики, смерть господина Фунанга наступила мгновенно. Положение тела и следы крови на мраморном столике наводят на мысль о несчастном случае, либо о талантливой инсценировке. Деньги, золотые часы, нагрудная цепь — всё на месте. Деловых бумаг в номере не обнаружено. Кейс с несколькими договорами нашли позже в одном из банковских депозитариев. Следовательно, версии об ограблении и бизнес-разборке, при условии убийства, отпали.

— Что вообще говорит за версию об убийстве? Что известно о девице?

— Позвольте напомнить следующие, г-мм… факты. Служащий отеля, постучав, вошёл в номер и вкатил тележку, сервированную на две персоны. Он сразу увидел труп мужчины на паркете в луже крови. Больше никого служащий не заметил. Сильный сквозняк заставил обратить внимание на широко распахнутое окно, и это ему показалось странным, так как окна в таком виде можно открыть, лишь обладая служебной информацией об устройстве замка. Подойти ближе подросток побоялся, однако позвонил своему начальнику и оставался в номере до прибытия представителя Службы безопасности отеля.

Примерно в то же время, в ближайший полицейский участок поступил звонок от администрации башни Цзинь Мао о том, что с верхних этажей на мостовую упала женщина. После опознания останков она оказалась проституткой с восемьдесят первого этажа.

Несомненно, она могла сперва совершить убийство клиента по неосторожности, например, защищаясь от грубости, или в результате любовной игры, а потом броситься в окно. Для такого отчаянного поступка нужны веские причины.

Нет доказательств невозможности и преднамеренного убийства, как и присутствия в номере кого-то третьего лица. Этот третий мог помочь свидетельнице или соучастнице преступления оказаться на асфальте. Это и была наша рабочая версия. Итак, девица…

— А почему Вы решили, что она проститутка? Она из постоянных? Её видели с клиентами раньше?

— Нет. Не видели. Но общий вид… Одни красные ботфорты выше колен чего стоят. Впрочем, господин начальник, Вы правы: если она и стала шлюхой, то недавно. И собранные материалы это подтверждают.

Пришлось потратить несколько дней, чтобы узнать её имя. Это некая Лю Мейли. Двадцати четырёх лет. Замужем. Детей в семье нет. Приехала в Шанхай из провинции и до замужества работала — обращаю на это внимание — в этом же отеле горничной. Более того, убирала номера именно восемьдесят первого этажа… По нашим базам не проходила.

— А муж?

— Он тоже. Вот данные о муже. Зовут — Лю Пинг. Двадцать восемь лет. Работает программистом в закрытом институте. Партийный. Характеризуется положительно.

Относительно семейной жизни Лю Пинг показал, что проблем и конфликтов у него с женой не было, начиная со дня свадьбы и до момента её гибели. Однако, опрошенные соседи вспомнили, что был период, когда в семье Лю Пинга происходили скандалы и громогласные выяснения отношений. Господин Пинг подтвердил эти показания и объяснил произошедшее эмоциональным срывом жены после неудачной беременности. По его словам, в дальнейшем ситуация нормализовалась и отношения между супругами оставались ровными.

По поводу смерти жены ничего конкретного сказать не может, кроме того, что Лю Мейли последнюю неделю отсутствовала в доме, объясняя это поездкой к дальней подруге в провинцию… Имя подруги жены господин Пинг вспомнить не смог.

Конечно, это странно для «нормальной» семьи, но… Но по моим личным ощущениям, на роль Отелло господин Пинг не тянет. Жидковат. Да и алиби кое-что значит — в тот день и час он сидел на производственном совещании.

— Так, третьим в номере не интересующийся женой муж не был. Это означает, что нет ни одной заце…

— Простите, господин начальник, это означает, что мы неплохо работаем. Найден важный свидетель.

— Продолжайте.

— Младший брат господина Лю Пинга — Лю Сяо. Опускаю остальные идентификационные данные и перехожу к главному.

Выяснилось, что ни к какой подруге Мейли не ездила, а прожила четыре дня на квартире брата своего мужа. У них была любовная связь, причём, давняя и серьёзная. Во всяком случае, со стороны женщины: она не раз заводила разговор о разводе с Лю старшим.

О смерти любовницы Лю младший не подозревал. И мне показалось, что это именно так, а также, что он воспринял это известие с облегчением. Однако, одновременно узнав и о гибели бизнесмена Фунанга, сильно испугался, заверяя, что никогда и ничего не слышал об этом господине. Непричастность Лю Сяо доказывает его алиби — его видели на плавучем борделе в ста километрах от Шанхая. Но косвенная причастность всё же есть.

Соседи, по вечерам занимающиеся на улице комплексом упражнений У–шу, видели выбегающую из подъезда дома Сяо женщину. В слезах, в сильном нервном возбуждении. Этого факта Лю Сяо не отрицал. Он рассказал о последнем разговоре с любовницей, о разрыве отношений, который, с его слов, назрел.

— С чего это вдруг?

— Наверно потому… — Голос полицейского смягчился, а морщины на лице стали глубже — Потому, что бедняжка Мейли была от него беременна. Девочкой… Считаю, что дело раскрыто.

— Да, я тоже так думаю… Немилосердная жизнь…

Переписка с социальных сетях:

«… — Слушай, приколись! Лови фотку.

— Пасибки! Пришла!.. Чёт не круто!

— Не тупи! У неё под лимон лайков! Приглядись.

— Вау! Баба с небоскрёба падает! Класс! Я камент напишу.

— И чё?

— Made in China!..»

Вы в это верите?

Можно ли за чтением интересной, неординарной книги заснуть? Очевидно, да. Иначе, как назвать промелькнувшие истории, прожитые ярко, эмоционально, с правдивой достоверностью бытовых и исторических деталей? Правда, в отличие от сна, я прекрасно всё помню, более того, есть ощущение, что, словно, в книге могу вернуться к нужной странице и заново побывать в обстоятельствах и, так сказать, в шкуре действующих лиц.

А всё началось… Конечно! И это забавно! С первых строк седьмой главы увлёкшего меня романа:

«… Первое мое воспоминание… связано с кусочком угля, залетевшим мне в левый глаз в весеннее воскресенье 1911 года.

Стояло одно из тех резких, ветреных, сияющих петербургских утр…»

Да! Да! Моё тоже! Первое воспоминание, обозначившее исходную точку и главного героя последующих видений, как ответ на безнадёжный вопрос о «чёрном атоме»:

«… Интересно, где она теперь, эта соринка? Сводящий с ума, наводящий уныние факт, — где-то ведь она существует…»

И что же делать? Набраться ли наглости, тянуть в нетерпении, как отличник в школе, руку: «Я знаю, знаю где она теперь и каким образом там оказалась», или признать всё ассоциативным бредом?

Уж лучше сном: некоторые из них напрямую приводили к доказанным фактам. Но мой, скорее, похож на… предупреждение. Тогда, чьё?

Кому понадобилось вкладывать мне в мозги историю странствий по городам и весям кусочка угля, который на своём пути приносил лишь разрушение, боль, страдание, смерть? Где бы он ни появился, кого бы ни коснулся — в результате трагический поворот в судьбах или мгновенный, или неявный, но всегда обязательный. «Чёрный атом» не выбирает, просто действует: сильный будет ослаблен, слабый — уничтожен. У него нет жалости к честному, справедливой кары к негодяю, как нет ограничения масштаба влияния: один человек, десяток, целый народ, планета.

Кто бы ни был отправитель, кто бы ни послал откровение из неведомого портала, адресат — все мы, и все мы — беззащитные мишени.

О–очень грозно, но на столько же наивно. Те, кто сумел приручить каждое мгновение бытия, гораздо мудрее. Их цель — не разрушить, а сохранить.

Глупо и нечестно во всех бедах винить какую-то соринку. Её могущество нарочито преувеличено. Это нам свойственно всё списывать на некую чёрную метку, на сглаз, на родимое пятно; искать причины в чём и где угодно, только не в себе, куда боимся честно заглянуть и оценить глубину собственного гов.. негатива. Поле зла широко и хорошо удобрено нами.

Пылинка — что! Она сейчас удаляется от Земли на осколке несчастливой российской станции, оставив нам прощальную фотографию, не узнанную в белом пятне печального снимка. И вряд ли это обстоятельство, это бегство –точнее, завершение миссии — навсегда избавит нас от океана проблем и тревог.

Вы в это верите, Владимир Владимирович?

Спасибо за чтение

Вернуться к книге