Чёрный адмирал. Том II - Своя гавань

Глава 1. Счётчик запущен

Звон судового колокола распорол бархатную тишину тропической ночи, словно абордажный тесак — тонкую парусину. Медный набат, в который яростно бил Сэм Тёрнер, эхом отскакивал от скалистых склонов Провиденса, метался над гладью лагуны и тонул где-то в джунглях.

Я стоял у входа в свой шатер, сжимая в кармане штанов проклятую серебряную монету. Монету, которая не должна была существовать в этом времени. Монету, которая превращала мое выживание из жестокой случайности в чей-то тщательно спланированный эксперимент. Холодный металл с выцарапанным крестом обжигал пальцы.

«Запри это, Волков, — приказал я себе, используя старый психологический прием подводников. — Запри панику в стальной ящик на дне сознания. Будешь рефлексировать, когда снимешь форму. А сейчас ты — командир базы, на которую надвигается армада».

Я разжал пальцы, оставив монету на дне кармана, и шагнул навстречу хаосу.

Лагерь, еще десять минут назад праздновавший великую победу над королевским фрегатом «Барракуда», превратился в растревоженный муравейник. От костра, где жарилось мясо, отскакивали фигуры моих матросов. Они хватались за мушкеты, на ходу застегивали портупеи и озирались в поисках врага. В их глазах плескался первобытный страх. Они привыкли, что звон колокола ночью означает смерть.

Огромный Квинто, с обнаженным торсом, покрытым шрамами и блестящим от пота, вырос передо мной, сжимая свой тяжелый молот. За ним бесшумной тенью скользнул индеец Тайо. Рыжий Патрик, тяжело дыша, тащил на плече бочонок с порохом.

— Капитан! — пробасил боцман, бешено вращая глазами на темный пролив. — Где они?! Кто атакует?!

— Никто нас не атакует, Квинто, — мой голос прозвучал обманчиво спокойно. Я специально не стал кричать. В моменты паники крик командира только усиливает истерику. Спокойный, почти скучный тон действует как ушат ледяной воды. — Положи молот. Оружие на предохранитель. Всем построиться у главного костра. Бегом.

Матросы замерли, переглядываясь. Отсутствие видимой угрозы сбивало их с толку еще больше. Но выучка, которую я вколачивал в них последние недели, взяла свое. Через минуту двенадцать человек — весь мой скромный, но закаленный в крови экипаж — стояли в две шеренги, вытянувшись по стойке «смирно». Даже француз Пьер и трусоватый Нед смотрели на меня не мигая. Сбоку, прижимая к груди свою амбарную книгу, застыл юный квартирмейстер Джеки.

Сэм Тёрнер, бросив колокол, подошел ко мне. Лицо штурмана было белым как мел. Он единственный знал правду, и эта правда давила на него гранитной плитой.

Я медленно прошелся вдоль строя. Огонь костра отбрасывал на их лица пляшущие тени. Они смотрели на меня как на божество. Человек, который подарил им свободу, привел в этот райский уголок и только что уничтожил непобедимый английский фрегат. Они верили, что теперь их ждет покой, ром и безбедная старость. Мне предстояло разбить эти иллюзии вдребезги.

— Вольно, — скомандовал я, останавливаясь по центру. — Вы молодцы. Сегодня вы доказали, что дисциплина и расчет бьют численное превосходство и спесь. Вы раздавили гордость британского флота. Вы взяли добычу, о которой пираты Тортуги могут только мечтать. Вы заслужили отдых.

Я выдержал паузу. Над лагуной стояла абсолютная тишина, только трещали поленья.

— Но отдыха не будет.

По строю пробежал легкий ропот, который я мгновенно срезал ледяным взглядом.

— Тайо нашел в капитанской каюте англичан зашифрованную депешу, — громко, чеканя каждое слово, произнес я. — Приказ сэра Генри Моргана. Вы все знаете это имя. Вы знаете, что этот человек не прощает оскорблений. Так вот, Морган знает о нас. Знает о том, что мы сделали на Эспаньоле, знает, что мы уничтожили плантации Дюбуа. Он знает мое имя. И он считает нас угрозой, которую нужно стереть с лица земли.

Я сделал шаг вперед, вглядываясь в их лица.

— Бладшот предал Береговое Братство. Этот так называемый свободный пират пошел на сделку с властями. Французская эскадра адмирала де Тассиньи присоединилась к ним. Англичане, французы и пираты Тортуги объединили свои силы. Они создали Эскадру Карателей. И их единственная цель — этот остров. Они идут сюда, чтобы вздернуть каждого из вас на рее, а меня четвертовать на площади в Порт-Ройяле.

Нед тихо заскулил. Патрик грязно выругался сквозь зубы. Квинто лишь крепче перехватил древко своего тесака.

— Капитан... — сглотнув, подал голос Пьер. — Сколько их?

— Три фрегата. Шесть судов поддержки. Около полутора тысяч человек десанта и больше сотни орудий, — спокойно ответил я, выдавая им сухую математику смерти.

В строю началось шевеление. Страх, который я усыпил своей победой, снова поднимал голову. Это было естественно. Любой нормальный человек при таком раскладе подумал бы только об одном — о бегстве.

— Мы не можем с ними биться! — не выдержал Нед, делая шаг из строя. — Это же армада, мать ее! Капитан, у нас есть "Стрела" и кеч! Мы можем погрузить золото и порох и уйти! Затеряться на Багамах, или уйти к Москитовому берегу! На кой дьявол нам этот камень, если за него придется умереть?!

Я не стал бить его. Я даже не повысил голос. Я подошел к Неду вплотную. Мой рост позволял мне смотреть ему прямо в глаза.

— Уйти? — тихо спросил я. — А дальше что, Нед? Купим себе новые имена? Будем всю жизнь вздрагивать от каждого хлопка паруса на горизонте? Морган не остановится. Если мы побежим сейчас, мы снова станем дичью. Беглецами. Ничтожествами, которых можно травить собаками. Вы хотите снова надеть кандалы?

Нед опустил глаза и судорожно замотал головой.

Я резко развернулся ко всему строю.

— Мы больше не бегаем! — мой голос хлестнул их, как шпицрутен. — Этот остров — наш! Мы пролили за него кровь! И я не собираюсь отдавать его ни английскому королю, ни французскому адмиралу, ни пиратской мрази! Пусть идут. Пусть тащат сюда свои галеоны и фрегаты. Они думают, что найдут здесь кучку перепуганных дикарей. А найдут они здесь стальную пасть, которая переломает им хребты!

Я поднял руку, указывая на разбитый остов «Барракуды», чернеющий на рифах.

— Они уже прислали одного умника. Вон он, гниет на кораллах! И то же самое будет с остальными!

Я видел, как меняются их лица. Паника отступала. На ее место приходила мрачная, злая решимость людей, загнанных в угол, но вооруженных до зубов. Я дал им самое главное — уверенность командира. Если командир не боится, значит, есть план. А план у меня был.

— У нас есть двадцать один день, — объявил я. — Три недели до того, как на горизонте появятся их марсели. За эти три недели мы должны превратить этот кусок джунглей в неприступную крепость. С этой минуты в лагере вводится военное положение. Любой саботаж, пьянство, сон на посту или неисполнение приказа карается смертью на месте. Без суда.

Я начал раздавать задачи, действуя четко, как на боевом посту подлодки.

— Джеки! Шаг вперед!

Мальчишка выскочил из строя, прижимая к себе амбарную книгу.

— Слушаю, капитан!

— Ты больше не просто помощник. С этой секунды ты интендант базы Провиденс. Твоя задача — учет каждого сухаря, каждой капли пресной воды, каждого фунта пороха. Взять под контроль все запасы с "Барракуды" и нашего кеча. Сформировать жесткий паек. Рацион урезается на четверть. Мы будем много работать, но мы не имеем права сожрать припасы до начала осады. Осада может продлиться месяцы. Понял?

— Так точно, сэр! Двойной учет. Ни одного лишнего глотка без вашего приказа!

— Педро! — я посмотрел на испанского лекаря, который стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. — Ты отвечаешь за санитарию и лазарет. Выбери самую сухую пещеру у восточного склона. Организуй там койки. Кипяти корпию, готовь инструменты, вари мази. К началу боя у тебя должно быть всё готово для приема тяжелых раненых. С завтрашнего дня вводишь ежедневный осмотр команды. Малейший признак лихорадки или дизентерии — докладывать мне. Отхожие места вырыть в сотне ярдов от лагеря, с подветренной стороны. Засыпать золой и песком дважды в день. Эпидемия убьет нас быстрее Моргана.

Педро благородно склонил голову.

— Будет исполнено, капитан. Я знаю свое дело.

— Тайо!

Индеец неслышно скользнул ко мне.

— Завтра на рассвете берешь каноэ и своего брата. Уходите на запад, к внешнему кольцу рифов. Организуете дозор. Глаз не смыкать. Любое подозрительное судно, любой парус — немедленно докладывать. На вершине Южной горы сложить сигнальный костер из сырых веток. В случае опасности — поджигаете. Дым будет виден издалека.

Тайо молча кивнул и растворился в темноте.

— Квинто! — я перевел взгляд на своего старшего помощника. Гигант ждал приказа, как цепной пес.

— Я здесь, капитан.

— На тебе самое тяжелое. Артиллерия. У нас двадцать восемь девятифунтовых стволов на фрегате и восемь на кече. Их нужно снять, переправить на берег и установить на позициях. Это сотни тонн чугуна. Ты берешь Матео, нашего испанского плотника, кузнеца Диего и всех, кого сможешь мобилизовать. Строите систему блоков, тали, деревянные полозья. Мне плевать, как вы это сделаете, но через неделю все пушки должны стоять на берегу.

— Понял, капитан, — оскалился Квинто. — Спины треснут, но пушки будут на месте. Только рук не хватит. Нас мало.

— Руки будут, — жестко сказал я. Я повернулся к Сэму Тёрнеру. — Мистер Тёрнер. У нас в трюме "Авангарда" сидят пленные. Девять английских офицеров, включая капитана Вэнса, дон Алехандро и горстка испанцев.

— Так точно, капитан. Около пятнадцати человек в сумме. Считая плотника и кузнеца.

— Завтра утром выводите их всех на палубу. Офицерские привилегии закончились. С завтрашнего дня они — каторжная рабочая сила. Выдайте им кирки, лопаты и тросы. Они будут рубить дрова, таскать камни и тянуть пушки наравне со всеми.

Сэм удивленно поднял брови.

— Капитан Вэнс — дворянин, сэр. Он будет протестовать. Требовать соблюдения конвенций...

— Если капитан Вэнс откроет рот, выдайте ему десять плетей, — равнодушно отрезал я. — Конвенции работают в цивилизованном мире. Здесь работает выживание. Они хотели нас уничтожить? Пусть теперь строят нам защиту. Пообещайте им, что если они будут работать на совесть и мы отобьем атаку — я дарую им свободу.

— А вы даруете? — тихо спросил Сэм.

— Я никогда не разбрасываюсь ресурсами, Сэм. А там видно будет. Главное — заставить их пахать. Твоя личная задача, штурман — чертеж. Завтра после рассвета мы с тобой идем на рекогносцировку. Будем размечать сектора обстрела, мерить глубины и ставить колышки для батарей.

Я окинул взглядом застывшую команду.

— Всё ясно? Вопросы есть?

Вопросов не было. Люди были напуганы до смерти, но этот страх теперь был направлен в нужное русло — в работу.

— Разойтись по рабочим местам. Квинто, бери людей и начинай рубить лес для рычагов и катков. Пьер, Нед — на разгрузку пороха. Ночь светлая, луна полная. Спать будете в могилах! Выполнять!

Строй брызнул в разные стороны. Лагерь мгновенно наполнился стуком топоров, хриплыми командами боцмана и скрипом телег. Счетчик был запущен. Песочные часы перевернулись. И в верхней их части оставалась ровно двадцать одна песчинка.

Я проводил взглядом суетящихся людей и направился к своему шатру. Мне нужна была карта, тишина и хотя бы полчаса для математических расчетов.

Внутри шатра пламя масляной лампы бросало золотистые блики на развернутый лист плотной бумаги. Это была грубая, набросанная углем карта лагуны Провиденса, которую я составил в первый день. Теперь она должна была стать планом нашей крепости.

Я пододвинул к себе деревянный табурет, сел за стол и достал из кармана самодельный измеритель и кусок графита.

«Думай, Волков. Думай, как командир крейсера. Как организовать оборону стационарного объекта от мобильного превосходящего противника?»

Главным моим преимуществом была география. Лагуна Провиденса представляла собой идеальную природную ловушку. Вход в нее — узкий пролив между коралловыми рифами, едва достигающий в ширину ста ярдов. «Барракуда» напоролась на слепые камни именно потому, что капитан Вэнс не знал фарватера и шел на скорости.

Объединенная эскадра не повторит этой ошибки. Адмирал де Тассиньи — опытный флотоводец. Он вышлет вперед шлюпки с лотами, прощупает дно, найдет безопасный проход, пометит его буями и начнет методично вводить корабли в лагуну, чтобы расстрелять наш лагерь из сотен стволов. Или, что еще вероятнее, он блокирует выход фрегатами, а в пролив пустит десантные баркасы с пехотой.

Значит, моя задача — сделать так, чтобы пролив превратился в коридор смерти.

Я поставил жирную графитовую точку на западном мысу, который нависал над входом в лагуну.

— Форт номер один. Западная батарея, — пробормотал я себе под нос, вычерчивая сектор. — Здесь ставим десять девятифунтовок. Высота над уровнем моря — около двадцати футов. Идеальный угол возвышения. Они смогут бить по мачтам и палубам проходящих судов сверху вниз. Корабельная артиллерия врага не сможет поднять стволы так высоко, чтобы эффективно ответить.

Я провел линии от точки к фарватеру. Дистанция кинжального огня. Картечь на таком расстоянии прошьет дубовые шлюпки насквозь, превращая десант в кровавое месиво.

Затем я переместил графит на противоположный берег лагуны.

— Восточный редут. Здесь поставим еще десять стволов.

Я начертил пересекающиеся линии. Перекрестный огонь. Основа любой позиционной обороны. Корабль, входящий в пролив, попадет под молот и наковальню. Если он отвернет от Западной батареи, он подставит борт Восточной.

Оставалось еще шестнадцать пушек (с учетом тех, что были на «Авангарде»).

Я перевел взгляд на центр лагуны, где располагался наш лагерь и береговая полоса. Если противник прорвется через пролив, он попытается высадиться на пляж.

— Центральная батарея. Восемь стволов. У кромки джунглей, за земляным валом. Заряжать только картечью. Это последний рубеж.

Оставшиеся орудия я решил установить на мобильные лафеты с большими колесами, чтобы Квинто мог перебрасывать их на угрожаемые участки.

Картина вырисовывалась красивая на бумаге. Но в реальности она требовала колоссального труда. Пушка калибра девять фунтов весит больше тонны. Поднять ее по скалистому склону на высоту двадцати футов — задача, достойная египетских пирамид.

Мне нужен был камень. Много камня. И раствор. Земляные брустверы не выдержат прямого попадания двадцатичетырехфунтового ядра с линейного корабля де Тассиньи. Земля осыплется, похоронив орудийные расчеты. Нужны были габионы — плетеные корзины, набитые песком, и каменные стены.

Сэм упоминал, что на острове есть руины старых пуританских фортов, построенных еще в начале века. Их нужно было найти и использовать как фундамент. Завтрашний день будет посвящен этому.

Я откинулся на спинку табурета и потер уставшие глаза. Расчеты сходились, но была одна критическая уязвимость.

Порох.

Двести тридцать бочонков. Чудовищная разрушительная сила. Если шальное ядро французов прилетит в наш палаточный склад — Провиденс превратится в кратер вулкана. Порох нужно было спрятать так глубоко, чтобы ни один навесной выстрел мортиры его не достал.

Я вспомнил естественную пещеру, которую мы видели во время высадки, в глубине западного ущелья. Сухая, прохладная, с узким входом. Завтра же прикажу Пьеру и индейцам перетащить туда весь арсенал.

Мои мысли прервал тихий шорох у входа.

Полог шатра отодвинулся, и внутрь шагнул Сэм Тёрнер. Штурман выглядел изможденным. На его сюртуке чернели пятна смолы, а руки были сбиты в кровь.

— Капитан, — хрипло доложил он. — Квинто начал рубку леса. Диего раздул горн, кует железные скобы для талей. Я был на "Авангарде". Пленные извещены о своем новом статусе.

— Как отреагировал капитан Вэнс? — не отрывая взгляда от карты, спросил я.

Сэм криво усмехнулся.

— Побледнел. Требовал шпагу и права написать письмо губернатору. Кричал, что мы животные. Дон Алехандро, в свою очередь, воспринял новость философски. Сказал только: "Тот, кто строит империю, должен уметь держать кайло".

— Испанец умен. В отличие от англичанина, — я усмехнулся. — Выведи их на рассвете. Пусть копают траншеи у пляжа.

Сэм подошел ближе к столу и посмотрел на мою карту. Его опытный взгляд штурмана мгновенно оценил сектора перекрестного огня.

— Жестоко, — тихо сказал он. — Если они сунутся в пролив, это будет бойня. Но капитан... вы учли, что фрегаты Моргана могут просто встать на якорь вне зоны досягаемости наших пушек и взять нас измором?

Я поднял на него глаза.

— Они не встанут на якорь, Сэм.

— Почему вы так уверены?

— Потому что я знаю их психологию. Морган, де Тассиньи, Бладшот... Они объединились не от большой любви друг к другу. Это альянс змей в одной банке. Каждый из них хочет быть тем, кто принесет мою голову на блюде. Они не доверяют друг другу. Если они встанут на долгую осаду, их коалиция развалится из-за споров о снабжении и лидерстве. Им нужна быстрая, победоносная атака. Они захотят смять нас с ходу, чтобы показать свою силу. Гордость — их слабое место. И мы на эту гордость наступим.

Сэм задумчиво кивнул.

— Вы мыслите как политик, Алексей. Не как пират.

— Я никогда не был пиратом, Сэм. Я офицер военно-морского флота. Просто мой флот пока состоит из двух корыт и кучки мародеров. Но это временно.

Я встал из-за стола, свернул карту и засунул ее в тубус.

— Иди спи, штурман. У тебя есть три часа до рассвета. Завтра ты мне понадобишься со свежей головой. Будем мерить глубины.

Тёрнер отсалютовал и скрылся в темноте.

Я остался один. Пламя лампы начало дрожать — масло подходило к концу.

Я снова сунул руку в карман и достал монету. Положил ее на грубый дощатый стол. Испанский песо тускло блестел в полумраке. Выцарапанный крест. След от кислоты.

Это была физическая невозможность. Временной парадокс. Если эта монета была у меня в двадцать первом веке, в Мурманске, как она оказалась здесь, в конце семнадцатого века, замурованная в свинцовой шкатулке на английском фрегате?

Мой мозг, натренированный на квантовую физику и ядерные реакторы, пытался выстроить логическую цепочку. Вариант первый: я сошел с ума, и всё это предсмертная галлюцинация в тонущей подлодке. Я отбросил эту мысль. Боль в стертых ладонях, запах пота, вкус крови — всё это было слишком реальным.

Вариант второй: время не линейно. Оно представляет собой петлю. И кто-то — или что-то — перебросило меня сюда не просто так. Эта монета была маяком. Связующим звеном.

Сэр Генри Морган писал в приказе о "русском самозванце". Откуда он знал мою национальность? Мои люди называли меня просто "капитан". Испанцы с кеча не могли добраться до Ямайки так быстро. Значит, у Моргана был другой источник информации. Кто-то, кто знал, кто я такой.

По спине пробежал холодок. Что, если я не единственный "попаданец" в этом мире? Что, если там, за кулисами Карибской политики, сидит кто-то, кто играет в ту же игру, но на стороне Британской Империи?

Я сжал кулаки. Если это шахматная партия, то мой невидимый оппонент сделал сильный ход, натравив на меня объединенную эскадру. Он хотел раздавить меня в зародыше, пока я не успел укрепиться.

— Не выйдет, — прошептал я в пустоту шатра. — Я слишком долго учился выживать под давлением в сорок атмосфер, чтобы сломаться от пары деревянных корабликов. Вы хотите войну? Вы ее получите.

Я сгреб монету со стола, повесил на пояс тяжелый тесак, проверил заряд в кремнёвом пистолете и вышел из шатра.

Небо на востоке уже начало сереть. Тропическая ночь отступала, сдавая позиции бледному, рассветному свету.

Лагерь не спал. У кромки воды пылали огромные костры. В их свете я видел эпическую, почти библейскую картину.

Огромный Квинто, стоя по пояс в воде, отдавал команды. С кеча «Авангард» на берег тянулись толстые, пропитанные дегтем пеньковые канаты. На конце канатов, скользя по деревянным, наспех сколоченным полозьям, ползла первая девятифунтовая пушка.

Двенадцать моих матросов впряглись в тросы, как бурлаки. Их мышцы звенели от напряжения, босые ноги увязали в мокром песке.

— Ииии... взяли! — ревел Квинто. — Тяни, сучье вымя, тяни!

Железное жерло пушки, весившее больше тонны, медленно, дюйм за дюймом, выползало на берег Провиденса. Она оставляла за собой глубокую, рваную борозду в девственном белом песке лагуны.

Эта борозда была символом. Символом того, что мы больше не гости на этом острове. Мы вгрызались в эту землю чугуном и потом.

Я спустился к воде и молча взялся за свободный конец каната, встав рядом с задыхающимся от натуги Патриком. Ирландец удивленно скосил на меня глаза, но ничего не сказал.

— Ииии... взяли! — крикнул я, наваливаясь на трос всем своим весом. Канат впился в плечо, обжигая кожу.

Пушка дернулась и с глухим стуком перевалилась через песчаный бруствер, окончательно оказавшись на твердой земле.

Мои люди повалились на песок, тяжело дыша. Квинто вытер пот со лба и довольно оскалился.

— Первая пошла, капитан! — хрипло доложил он. — Осталось двадцать семь. И еще восемь с кеча.

Я посмотрел на черный чугунный ствол, на котором уже начали проступать пятна ржавчины от морской воды. Он лежал на берегу, как спящий зверь, готовый проснуться по моему приказу.

— Отличная работа, боцман, — сказал я, распрямляя затекшую спину. Я поднял глаза на встающее из-за океана багровое солнце. — Счетчик запущен, парни. У нас осталось двадцать дней.

Где-то там, за сотни миль отсюда, на Ямайке и Тортуге, наши враги уже грузили порох и точили сабли. Они думали, что идут на легкую прогулку. Они ошибались.

Своя гавань будет защищена. Любой ценой.

Глава 2. Каменные стены

Утро на Карибах наступает не так, как в северных широтах. Здесь нет долгих, задумчивых рассветов, когда небо медленно перетекает из индиго в нежный пурпур. Здесь солнце просто выпрыгивает из-за горизонта, словно раскаленное пушечное ядро из жерла мортиры, и сразу начинает жечь.

Я стоял на берегу лагуны, глядя, как первые лучи освещают черную тушу разбитой «Барракуды» на рифах. Мои ладони, стертые в кровь от пенькового каната, горели. Спина ныла так, будто по ней прошлись линьками. За ночь мы сумели вытащить на берег только одну девятифунтовую пушку. Одну из двадцати восьми. Плюс восемь стволов на нашем кече.

Математика — наука безжалостная. Если мы будем таскать по одному орудию за ночь, нам понадобится больше месяца только на то, чтобы выгрузить артиллерию. А у нас в запасе было всего двадцать дней до прихода Объединенной эскадры. Двадцать дней, чтобы не просто сгрузить железо в песок, но и поднять его на высоты, построить защитные брустверы, оборудовать пороховые погреба и наладить систему перекрестного огня.

Мои двенадцать человек — даже с учетом невероятной выносливости Квинто и индейцев — физически не могли этого сделать. Человеческие мышцы имеют предел прочности. Мне нужна была механизация. И мне нужны были дополнительные рабочие руки. Много рук.

Сзади хрустнул песок. Я обернулся и увидел Сэма Тёрнера. Штурман выглядел так, словно не спал неделю. Под его глазами залегли глубокие тени, камзол был пропитан солью и потом. В руках он держал свернутую трубкой карту, которую мы правили ночью.

— Доброе утро, капитан, — хрипло произнес он. — Я обошел лагерь. Люди спят прямо на песке, где упали. Джеки выдал всем по глотку воды и сухарю. Они измотаны.

— Пусть спят еще два часа, — ответил я, не отрывая взгляда от нависающего над лагуной западного мыса. — Потом подъем. Время — наш главный враг, Сэм. Бери плотника Матео, кузнеца Диего и Тайо. Вооружитесь мачете. Мы идем на рекогносцировку.

— На западный мыс? — Тёрнер проследил за моим взглядом. — Вы уверены, что хотите строить батарею именно там? Это сплошная скала, заросшая джунглями. Поднять туда орудия будет сущим адом.

— Именно потому, что это ад для нас, это станет адом для Моргана, — жестко ответил я. — Угол возвышения идеальный. Если мы поставим пушки на уровне прибоя, фрегаты противника просто подавят нас массой залпа. Нам нужна высота. Собирай людей.

Через полчаса наша небольшая группа начала подъем.

Тайо шел первым, прорубая тропу сквозь плотную стену лиан, папоротников и колючих кустарников. Мачете в его руках порхало с легкостью птицы, но даже он тяжело дышал. Воздух здесь, под пологом джунглей, был густым, влажным и горячим, как в парной. Пахло прелой листвой, гниющим деревом и влажной землей.

Я шел следом, внимательно изучая рельеф. Испанцы Матео и Диего, хмурые, но покорные, замыкали колонну вместе с Сэмом.

— Этот остров имеет дурную славу, капитан, — заговорил Тёрнер, смахивая пот со лба рукавом. — Вы знаете его историю?

— В общих чертах. Пуритане, испанцы... Просвети меня, штурман.

— В тридцатых годах сюда прибыли англичане-пуритане, — начал Сэм, тяжело переступая через поваленный ствол красного дерева. — Компания острова Провиденс. Они хотели построить здесь идеальное благочестивое общество. Молились по пять раз на дню. А потом поняли, что на молитвах далеко не уедешь, и начали грабить испанские галеоны. Благочестие быстро сменилось каперством. Испанцам это надоело, и лет сорок назад они прислали сюда армаду. Вырезали почти всех. Потом остров переходил из рук в руки. Здесь базировался Мансфилд, а потом и сам Генри Морган перед своим походом на Панаму.

— Значит, земля обильно полита кровью, — резюмировал я. — Это хорошо. Значит, за нее стоит держаться.

— Я к тому клоню, капитан, что пуритане не были дураками в фортификации. Они строили на века.

Слова Сэма подтвердились буквально через сотню ярдов.

Тайо внезапно остановился, опустил мачете и издал короткий, гортанный звук. Мы подошли ближе.

Перед нами, скрытая сплошным ковром цветущих лиан и толстым слоем мха, возвышалась стена.

Я шагнул вперед и сорвал зеленую завесу. Под ней обнаружилась идеальная, невероятно прочная каменная кладка. Это был не просто сложенный друг на друга булыжник. Строители использовали крупные блоки кораллового известняка, скрепленные раствором, который за десятилетия стал тверже самого камня.

Мы вышли на обширную площадку, вырубленную прямо в скале. Джунгли почти поглотили ее, но очертания классического звездчатого редута угадывались четко. Со стороны моря площадка обрывалась отвесной скалой, падающей прямо в кипящий прибой пролива.

Я подошел к краю и посмотрел вниз. Отсюда, с высоты примерно двадцати пяти футов, вход в лагуну был виден как на ладони. Фарватер пролегал ровно посередине, стиснутый мелями. Любой корабль, входящий в пролив, будет подставлять свою палубу под идеальный, почти вертикальный обстрел с этой точки.

— Великолепно, — прошептал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт военного инженера. — Просто великолепно.

Я повернулся к Матео. Испанский плотник с профессиональным интересом ощупывал каменную кладку, ковыряя старый раствор кончиком ножа.

— Что скажешь, мастер? — спросил я по-испански, используя те крохи языка, которые успел усвоить благодаря Педро и памяти о прочитанных книгах, дополняя их латынью и жестами.

Матео удивленно посмотрел на меня, видимо, не ожидая, что «пиратский капитан» будет интересоваться его мнением.

— Клали мастера, сеньор, — уважительно ответил плотник. — Известняк брали с рифов, обжигали на известь. Добавляли битые ракушки и вулканический пепел. Этот цемент держит крепче железа. Корни деревьев разворотили верхний ярус, но фундамент и несущие стены целы.

— Мы не будем строить форт с нуля, — объявил я, обращаясь к Сэму и испанцам. — У нас нет на это времени. Мы восстановим этот редут. Расчистим площадку, вырубим деревья, корни которых разрушают кладку. Западную, обращенную к морю стену мы усилим габионами — корзинами с песком. Они будут гасить кинетическую энергию ядер лучше любого камня.

— Но, капитан... — Матео замялся, глядя на пустую площадку. — Чтобы поставить здесь девятифунтовые пушки, нужны дубовые платформы. Иначе отдача вгонит лафет в скалу, и орудие перевернется. А чтобы поднять сюда пушки... — он безнадежно махнул рукой вниз, на лагуну. — Сеньор, это невозможно. Склон слишком крутой. Никакие телеги здесь не пройдут.

— Мы не будем использовать телеги, — я подошел к центру площадки, расчищая сапогом слой прелых листьев. Нашел кусок относительно ровного камня, достал угольный карандаш и начал чертить. Матео и кузнец Диего подошли ближе, с любопытством глядя на мои руки.

— Вы знаете, что такое полиспаст? — спросил я.

Испанцы непонимающе переглянулись.

— Система блоков, — перевел Сэм Тёрнер, который, как моряк, был знаком с азами такелажного дела.

— Верно. Но не просто пара блоков для подъема паруса, — я быстро рисовал схему. — Матео, твоя задача — срубить три самых прочных ствола железного дерева, которые найдешь. Сделать из них треногу — А-образную раму. Установим ее на самом краю обрыва, с небольшим наклоном к морю.

Я нарисовал треугольник, нависающий над краем.

— Диего. Мне нужны мощные стальные оси, крюки и кольца. Вы должны изготовить систему из двух обойм. В верхней обойме — три шкива. В нижней, подвижной — еще три. Если мы пропустим канат через шесть шкивов, мы получим шестикратный выигрыш в силе.

Я посмотрел на их озадаченные лица и объяснил проще, вспоминая курс школьной физики, который в этом веке граничил с магией.

— Это правило рычага Архимеда, только в веревках. Если пушка весит три тысячи фунтов, то с этой системой вашим людям придется тянуть с силой всего в пятьсот фунтов. Дюжина крепких парней, идя вниз по склону и тяня за ходовой конец каната, поднимет пушку прямо по воздуху, вдоль отвесной скалы.

Матео долго смотрел на чертеж. Его губы беззвучно шевелились — он производил в уме расчеты, опираясь на свой плотницкий опыт. Глаза испанца медленно расширялись.

— Сеньор капитан... — благоговейно произнес он. — Я строил галеоны в Гаване. Я видел краны на верфях. Но такая комбинация... Это позволит поднять демона из преисподней.

— Мне не нужен демон. Мне нужны двадцать восемь пушек на этих стенах, — сухо отрезал я. — Диего, тебе понятно задание по железу? Шкивы должны вращаться свободно, оси из самой качественной стали, какую найдешь на разбитом фрегате. Сломается ось под нагрузкой — пушка рухнет и убьет нас всех.

Кузнец, мрачный, заросший черной бородой мужик, только молча кивнул. Он был профессионалом и понимал язык чертежей лучше любых слов.

— Отлично. А теперь — главная проблема, — я повернулся к Сэму. — Для того чтобы расчистить эти руины, вырубить лес, наплести корзин для габионов и тянуть канаты, мне нужны десятки людей. Моя команда должна заниматься оружием, порохом и патрулированием. Я не могу стереть их в пыль на земляных работах.

— Где же мы возьмем людей, капитан? — Сэм развел руками. — Индейцы? Их на острове нет, только наши двое.

— Люди у нас есть. Сидят в трюме твоего кеча, штурман.

Тёрнер побледнел.

— Английские офицеры? Вы шутите, Алексей. Капитан Вэнс — аристократ. Его лейтенанты — дети пэров и лордов. Они скорее умрут, чем возьмут в руки кайло и лопату. Это противоречит всем законам ведения войны и дворянской чести!

— Законы ведения войны пишутся победителями, Сэм, — я стер чертеж сапогом и направился к спуску. — А насчет чести... Голод и жажда творят с дворянской честью удивительные вещи. Посмотрим, насколько крепка их порода.

Спускаться было быстрее. Солнце уже поднялось над джунглями, превращая лагуну в ослепительно-белое зеркало. Жара становилась невыносимой.

Я приказал Квинто и четверым матросам, вооруженным мушкетами, построиться у пирса, где был пришвартован «Авангард».

— Выводи их, Сэм, — скомандовал я.

Штурман поднялся на борт, спустился к трюмному люку. Загремел тяжелый засов.

Спустя несколько минут на залитую безжалостным солнцем палубу начали выходить пленники. Девять английских офицеров. Их вид представлял собой жалкое зрелище, хотя они отчаянно пытались сохранить достоинство. Их когда-то безупречные красные и синие мундиры с золотым шитьем были покрыты гарью, кровью и блевотиной после морской болезни и сидения в душном трюме. Белые шейные платки превратились в грязные тряпки. Опухшие от жары и жажды лица выражали смесь ярости и брезгливости.

Последним, щурясь от яркого света, поднялся капитан Реджинальд Вэнс. Его перевязанная левая рука покоилась на перевязи. Он окинул высокомерным взглядом мой скромный отряд, Квинто, индейцев, и, наконец, остановил взгляд на мне.

Я стоял на пирсе, скрестив руки на груди. На мне была простая льняная рубаха, холщовые штаны и высокие сапоги. Никаких золотых пуговиц, никаких эполет. Только тяжелый абордажный тесак на поясе и кремнёвый пистолет. В их глазах я был не офицером. Я был грязным предводителем банды.

— Капитан Волков, — процедил Вэнс, подходя к фальшборту. — Требую немедленно предоставить нам подобающие условия содержания. Трюм этого корыта невыносим. Мой старший лейтенант ранен. Я требую, чтобы нас перевели в сухое помещение на берегу, предоставили бумагу и чернила для написания векселей, а также позволили отправить парламентера на Ямайку. Моя семья и семьи моих офицеров выплатят за нас достойный выкуп.

Остальные офицеры, услышав голос своего командира, гордо выпятили груди, поддерживая его требования. Они действительно верили в свою неуязвимость. Они верили, что их статус защищает их даже в пасти дьявола.

Я позволил тишине повиснуть над пирсом. Слушал, как кричат чайки над мертвым фрегатом. Затем медленно подошел к борту кеча.

— Выкуп, капитан Вэнс? — мой голос был тихим, но в абсолютной тишине лагуны он прозвучал как щелчок кнута. — Кому вы собираетесь платить выкуп? Пирату? Самозванцу? Разве не так назвал меня сэр Генри Морган в своем приказе, который я нашел в вашей замурованной каюте?

Вэнс слегка побледнел. Упоминание приказа пробило брешь в его уверенности. Он понял, что я знаю о надвигающейся эскадре.

— Если вы пират, то выкуп — это ваша единственная цель, — попытался парировать он, хотя его голос дрогнул. — Возьмите золото и отпустите нас. Это принесет вам больше пользы, чем наши жизни.

— Вы ошибаетесь в базовых понятиях, капитан, — я посмотрел ему прямо в глаза. Мой взгляд, отточенный годами службы на атомном крейсере, где я отвечал за жизни ста человек и оружие, способное стереть с лица земли континент, был тяжелее любого дворянского гонора. Вэнс отвел глаза первым. — Вы не военнопленные. Потому что вы не признаете меня воюющей стороной. Для вас я мятежник и преступник. Следовательно, на вас не распространяются никакие законы чести и правила ведения войны. Вы пришли сюда, чтобы убить меня и моих людей. Вы привели в мой дом фрегат. А теперь вы хотите откупиться папиными деньгами?

Я резко обернулся к Квинто.

— Боцман! Прикажи им раздеться.

Англичане замерли, не веря своим ушам.

— Что вы сказали?! — взревел Вэнс, его лицо налилось дурной кровью. — Раздеться?! Вы смеете унижать офицеров Его Величества...

— Снять мундиры, камзолы, жилеты и сапоги! — рявкнул я, перекрывая его крик. Мой голос ударил по барабанным перепонкам. — Оставить только штаны и нижние рубахи! Вы находитесь в тропиках. В этих шерстяных гробах вы получите тепловой удар к полудню. Выполнять!

Один из молодых лейтенантов, не выдержав унижения, рванулся вперед, перепрыгивая через фальшборт на пирс. В его руках не было оружия, но он сжал кулаки, намереваясь броситься на меня.

Квинто даже не стал доставать тесак. Огромный чернокожий боцман сделал короткий шаг навстречу и нанес лейтенанту удар открытой ладонью в грудь. Звук был такой, словно лопнул тугой парус. Англичанин отлетел на три ярда назад, рухнул на доски пирса и зашелся в мучительном кашле, хватая ртом воздух.

— Кто следующий хочет проверить терпение моего боцмана? — холодно осведомился я. — Или вы разденетесь сами?

Вэнс с ненавистью посмотрел на меня, его грудь тяжело вздымалась. Затем он медленно, дрожащими пальцами, начал расстегивать золотые пуговицы своего изорванного мундира. Остальные последовали его примеру.

Через пять минут на палубе лежала куча тяжелой, мокрой от пота шерстяной одежды и дорогих сапог. Офицеры стояли босиком, в одних белых льняных рубахах и бриджах. Без своих мундиров они внезапно перестали выглядеть как элита империи. Они стали просто девятью напуганными, уставшими мужчинами. Идеальный психологический сброс настроек.

— Спустить их на берег, — приказал я.

Под прицелом мушкетов пленных согнали на песок. Я подошел к ним вплотную.

— А теперь слушайте меня очень внимательно. Забудьте о своих титулах. Забудьте о Лондоне. Ваш мир остался там, за рифами. Здесь есть только один закон — мой Устав. И согласно этому уставу, тот, кто не работает, тот не ест.

Я указал рукой на возвышающийся над нами западный мыс.

— Через девятнадцать дней сюда придет Объединенная эскадра. Морган, де Тассиньи и Бладшот. Вы думаете, они будут разбираться, кто вы такие, когда начнут поливать этот остров из мортир калеными ядрами? Они сотрут этот пляж в пепел. Ваша единственная надежда выжить — это сделать так, чтобы моя крепость устояла.

Я подошел к Вэнсу так близко, что чувствовал запах его страха.

— Вы будете работать. Вы будете рубить лес, таскать камни, плести корзины и месить раствор. Вы будете делать это от рассвета до заката. Взамен вы получите воду, еду, тень для ночлега и медицинскую помощь.

— Это рабский труд, — прошипел Вэнс. — Вы заставляете нас строить укрепления против наших же соотечественников. Ни один суд не оправдает вас!

— Судить меня будет история, Вэнс. А вас убьет дизентерия или ядро, если вы откажетесь. Но я не тиран, — я повысил голос, чтобы слышали все англичане. — Я прагматик. Если вы будете работать на совесть. Если вы поможете мне построить эти батареи... и если мы отобьем атаку эскадры — я клянусь своей честью, что дам вам баркас, запас воды и провизии и отпущу на все четыре стороны. Вы вернетесь на Ямайку героями, чудом выжившими в плену у дьявола.

Я лгал.

Лгал, не моргнув глазом, с холодным расчетом стратега. Я не мог отпустить их до битвы — они бы выдали Моргану схему моей обороны. И я вряд ли отпустил бы их после битвы просто так. Они были ценнейшими политическими заложниками. За них можно было выторговать признание статуса, официальный патент или огромные деньги, когда придет время договариваться с империями на государственном уровне.

Но человеку в отчаянном положении нужна морковка. Надежда заставляет мышцы работать эффективнее, чем страх перед плетью. Раб, работающий из-под палки, будет саботировать стройку, халтурить с раствором, ломать инструменты. Человек, работающий за свою свободу, горы свернет. Я использовал их единственную слабость — желание жить.

Офицеры переглянулись. В их глазах зажглась искра. Они были молоды, они хотели вернуться домой.

Вэнс тяжело вздохнул, осознавая свое поражение. Как капитан, он понимал логику ситуации. Он знал, что Морган не будет жалеть пленников, если начнет бомбардировку.

— Мои люди не приучены к физическому труду, — глухо сказал он. — У нас нет мозолей на руках. Мы не сможем...

— Сможете, — отрезал я. — Жить захотите — сможете. Квинто!

Боцман выступил вперед.

— Да, капитан?

— Они поступают в твое распоряжение. Твоя задача — расчистка руин пуританского форта на западном мысу. Выдать им топоры, мачете, кирки и носилки.

Я подошел к Квинто и сказал тихо, чтобы слышал только он:

— Плетью не бить. Только в случае прямого саботажа или нападения. Гоняй их до седьмого пота, но не калечь. Мне нужны здоровые рабочие, а не инвалиды. Если кто-то падает — дай воды и пять минут отдыха. Ты понял меня, боцман?

— Понял, сэр. Выжму из них все соки, но шкуру портить не буду.

Я повернулся к Сэму Тёрнеру.

— Сэм. Выдели из команды трех человек охраны. Пусть стоят по периметру с заряженными мушкетами. Спуск с площадки только один. Убежать им некуда, джунгли кишат змеями.

Штурман кивнул, организуя конвой.

Через десять минут процессия — девять босых английских аристократов в белых рубахах, вооруженных тяжелыми железными кирками и мачете, в сопровождении мрачного гиганта Квинто и охраны — начала медленный подъем на западный мыс.

Я смотрел им вслед. Жалости не было. На моем крейсере матросы драили палубу и таскали торпеды не потому, что им это нравилось, а потому, что это было необходимо для выживания корабля. Сейчас моим кораблем был этот остров. И каждый, кто находился на нем, должен был тянуть свою лямку.

Весь день Провиденс гудел, как встревоженный улей.

Я не позволял себе отдыха. Разделив команду на четкие рабочие группы, я курсировал между ними, контролируя процесс и решая возникающие проблемы на месте.

Джеки «Лис», обложившись гроссбухами, с маниакальной тщательностью переписывал трофеи. Он организовал склад в большой сухой пещере у подножия восточной горы. Пьер и Нед, обливаясь потом, перекатывали туда тяжелые бочонки с порохом. Я лично проверил влажность в пещере — она была идеальной. Порох был в безопасности.

У пресного ручья кузнец Диего развернул настоящую индустрию. Из камней и глины он сложил мощный горн, используя в качестве мехов корабельные кожаные помпы. Угли гудели, выплевывая снопы искр. Диего, черный от копоти, методично ковал железные кольца, массивные скобы и толстые оси для нашей будущей подъемной системы. Звон его молота о наковальню разносился над лагуной, задавая ритм всему острову.

Матео, вооружившись топорами и пилами с фрегата, руководил рубкой леса. Он оказался настоящим художником своего дела. Испанец выбирал самые прямые, самые твердые стволы железного дерева. Он не просто рубил — он оценивал направление волокон, упругость древесины. К полудню на пляже уже лежали три огромных, очищенных от коры бревна, которые должны были стать ногами нашей подъемной треноги-полиспаста.

Но самая тяжелая работа кипела наверху, на западном мысу.

Ближе к вечеру я поднялся туда, чтобы проверить результаты. Зрелище превзошло мои ожидания.

Площадка пуританского форта была неузнаваема. За один день англичане совершили чудо, продиктованное страхом и надеждой. Густые заросли лиан были вырублены под корень. Огромные кучи зеленых веток и прелых листьев сброшены вниз, в океан.

Каменная кладка обнажилась полностью. Теперь я видел четкие, геометрически правильные зубцы старого бруствера и глубокие амбразуры, которые требовали лишь минимальной реставрации.

Но какой ценой это было сделано.

Английские офицеры сидели или лежали на голых камнях, тяжело дыша. Их белые рубахи превратились в грязные, пропитанные потом, кровью и соком растений лохмотья. Босые ноги были изрезаны об острые коралловые камни, руки покрыты кровавыми волдырями.

Капитан Вэнс, тяжело опираясь на кирку, стоял у стены. Его руки дрожали от напряжения. Он посмотрел на меня пустым, выпотрошенным взглядом, в котором уже не было ни гордости, ни ненависти. Только абсолютное, первобытное истощение.

И тут я увидел то, ради чего я затеял эту жестокую игру.

Один из лейтенантов, совсем еще мальчишка, попытался поднять тяжелый кусок кораллового известняка, чтобы отнести его к разрушенному участку стены. Его ноги подкосились, он начал падать.

И тогда Вэнс, преодолевая собственную слабость, бросился к нему, подхватил камень с другой стороны.

— Держись, Ричард, — хрипло, сорванным голосом приказал он. — Взяли. Раз, два... пошли.

Они вместе понесли камень. Вэнс начал организовывать своих людей. Он разбил их на пары, приказал одним рубить, другим носить, третьим отдыхать. Он применял свои навыки офицера не для того, чтобы поднять бунт, а для того, чтобы оптимизировать каторжный труд. Чтобы его люди выжили.

Моя психологическая манипуляция сработала идеально. Я заставил их командира работать на меня. Я превратил его авторитет в инструмент моего строительства.

Квинто сидел на камне чуть поодаль, лениво поигрывая тесаком. Он встретился со мной взглядом и едва заметно, одобрительно кивнул.

Я подошел к краю площадки. Матео и несколько матросов как раз заканчивали подъем тяжелых бревен для треноги, используя веревки и примитивный ворот.

— Завтра на рассвете ставим полиспаст, — громко сказал я, обращаясь ко всем. — Диего принесет железные блоки. К полудню первая пушка должна быть здесь.

Англичане застонали, осознав, что расчистка джунглей была только легкой разминкой. Настоящая работа начнется завтра, когда придется тянуть наверх тысячефунтовые чугунные стволы.

Я подошел к Вэнсу.

— Вашим людям нужен белок. И соль. Иначе они умрут от судорог, — спокойно произнес я. — Джеки выдаст вам двойную порцию солонины на ужин. И ром. Полкружки на человека, чтобы снять боль в мышцах и уснуть.

Вэнс сглотнул сухую слюну. Впервые за весь день в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность, которую он тут же попытался скрыть за маской равнодушия.

— Мы справимся, Волков. Но помните о вашем обещании.

— Я всегда помню, капитан.

Я отвернулся и посмотрел на море. Солнце стремительно падало за горизонт, окрашивая воды Карибского моря в цвет свежей артериальной крови. Тени от руин пуританского форта удлинились, накрыв площадку.

Каменные стены снова начинали жить. Они впитывали пот моих людей, пот моих пленников, чтобы через несколько недель впитать кровь моих врагов.

В голове тикал невидимый метроном. День подошел к концу.

У меня оставалось девятнадцать суток. И ни одной минуты на ошибку.

Глава 3. Пороховой погреб

Солнце Провиденса не знало пощады. Едва вынырнув из-за линии горизонта, оно начинало плавить всё, чего касались его лучи. Воздух над лагуной дрожал и переливался, искажая очертания разбитого фрегата на рифах и силуэты людей, надрывающихся на строительстве батарей.

Я стоял у палаточного лагеря, вытирая пот со лба куском грубого полотна, и смотрел на нашу главную проблему. Точнее, на двести тридцать проблем, сложенных аккуратными штабелями под парусиновыми навесами прямо на берегу.

Двести тридцать бочонков отборного английского пороха.

На борту атомной подводной лодки главным источником жизни и одновременно главной потенциальной угрозой был реактор. Отношение к нему было религиозным, выверенным до миллиметра параграфами уставов, написанных кровью. В этом диком, пропахшем потом и солью семнадцатом веке роль реактора играл черный порох. Смесь селитры, серы и древесного угля.

С точки зрения физики и химии, эти бочонки представляли собой колоссальный сгусток дремлющей энергии. И сейчас эта энергия находилась в самом уязвимом положении из всех возможных.

Тропическая влажность — медленный убийца пороха. Если селитра отсыреет, зерна превратятся в бесполезную черную кашу, которая в лучшем случае будет жалко шипеть в запальных полках мушкетов. С другой стороны, стояла угроза детонации. Искра от кузницы Диего, которую ветер мог швырнуть на сотню ярдов. Неосторожно выбитая из трубки зола. Или, что еще хуже, слепой навесной выстрел французской мортиры, когда эскадра Моргана войдет в пролив. Прямое попадание в этот склад не просто уничтожит наши запасы — оно создаст объемный взрыв такой силы, что от нашего лагеря, от меня и от половины западного мыса останется только дымящаяся воронка, в которую хлынет океанская вода.

Я не мог спать, зная, что мы сидим на пороховой бочке в самом буквальном смысле этого слова.

Ко мне подошел Джеки «Лис». Юный квартирмейстер был бледным, несмотря на загар, а его худые руки крепко прижимали к груди драгоценную амбарную книгу, в которой он теперь вел двойной учет.

— Капитан Волков, сэр, — доложил он, остановившись в паре шагов и вытянувшись по струнке. — Утренняя инвентаризация завершена. Провизия в норме, солонину перенесли в тень, воду в бочках я приказал закрыть плотными крышками, чтобы не плодились москиты, как велел Педро.

— Хорошо, Джеки. Что с порохом?

Мальчишка нервно сглотнул, покосившись на парусиновые навесы.

— Двести тридцать бочонков с «Барракуды», плюс сорок наших, оставшихся с призов. Итого двести семьдесят. Вес каждого — около ста фунтов. Тара целая, английские бондари знают свое дело, сэр. Но брезент нагревается. Внутри шатров жарко, как в преисподней. Я приказал поливать парусину морской водой снаружи, чтобы сбить температуру, но это мало помогает. Если мы оставим их здесь...

— Мы не оставим их здесь, Лис, — оборвал я его. — Поливать водой — временная мера, и она опасна. Влага просочится через ткань, испарится внутри и осядет конденсатом на дереве. Нам нужен полноценный крюйт-камера. Сухой, прохладный и защищенный метрами твердой породы.

— Вы хотите выкопать погреб, капитан? — Джеки с сомнением посмотрел на песчаный берег. — Здесь вода близко. Выкопаем на три фута, и пойдет влага. А долбить скалу кирками... у нас не хватит времени до прихода эскадры. Англичане и так валятся с ног на строительстве батареи.

— Природа уже все выкопала за нас. Нужно только найти, — я похлопал мальчика по плечу. — Продолжай учет. И поставь у навесов Пьера с мушкетом. Строжайший приказ: никого не подпускать ближе чем на пятьдесят шагов. И если я увижу кого-то с огнивом или трубкой в радиусе видимости от склада — повешу на рее кеча до заката.

Оставив Джеки, я направился к восточному склону лагуны. Вчера, во время высадки, я мельком заметил там интересное геологическое образование. Провиденс — остров вулканического происхождения, изобилующий выходами известняка и коралловых пород, которые тысячелетиями вымывались тропическими ливнями и подземными водами. Карстовые пещеры были здесь обычным делом.

Тайо, словно прочитав мои мысли, неслышно вынырнул из зарослей кустарника. Индеец двигался так, будто не имел веса. Его бронзовая кожа блестела от пота, на поясе висел широкий испанский нож, а в руках он держал длинное копье с кремневым наконечником.

— Капитан ищет дыру в камне? — тихо спросил он на ломаном испанском, безошибочно угадав мою цель.

— Да, Тайо. Мне нужна пещера. Не слишком близко к воде, чтобы ее не затапливало во время шторма, и не слишком высоко, чтобы мы могли затащить туда груз. Она должна быть глубокой и сухой. Ты знаешь этот берег лучше меня. Веди.

Индеец коротко кивнул и заскользил вверх по склону, прорубая мачете мелкий кустарник там, где он мешал проходу. Я шел за ним, внимательно изучая местность.

Мы поднимались минут пятнадцать, удаляясь от лагеря. Звуки топоров и крики Квинто становились глуше, растворяясь в плотном гуле джунглей. Вскоре мы вышли к отвесной скальной стене, которая полукругом огибала небольшое плато. Стена была покрыта густым ковром влажного мха и цепких лиан, толщиной с корабельный канат.

Тайо остановился у сплошной зеленой завесы и острием копья раздвинул свисающие растения. Из образовавшейся щели пахнуло прохладой, запахом сырой пыли и старого камня.

— Здесь, капитан. Слепые глаза горы, — сказал индеец, отступая в сторону.

Я подошел вплотную и заглянул внутрь. За лианами скрывался естественный разлом в скале, шириной около четырех футов и высотой в человеческий рост. Достав из-за пояса огниво и заранее приготовленный трут, я высек искру, разжег небольшой смоляной факел и шагнул в темноту.

Пламя осветило просторный коридор, уходящий вглубь горы с небольшим уклоном вниз. Стены были сухими. Я провел ладонью по известняку — на пальцах осталась лишь белая каменная пыль, ни капли влаги. Это было критически важно.

Пройдя около тридцати ярдов, коридор расширился, превратившись в обширный естественный зал. Свод пещеры терялся во мраке, но по эху шагов я мог прикинуть, что высота здесь не меньше двадцати футов. Площадь пола составляла примерно триста квадратных ярдов — более чем достаточно, чтобы разместить не только весь наш порох, но и запасной арсенал.

Я обошел зал по периметру, освещая углы факелом. На потолке не было сталактитов, на полу — луж. Воздух был прохладным, градусов на пятнадцать ниже, чем в раскаленных джунглях снаружи. Застоявшегося запаха не ощущалось, пламя факела горело ровно, не дрожа и не притухая, значит, где-то в глубине существовала естественная вентиляционная тяга, обеспечивающая приток кислорода, но не пропускающая сырость.

Идеально. Словно природа специально создала этот бункер для моих нужд. Толщина скальной породы над головой составляла не менее сорока футов. Даже если Морган пригонит сюда тяжелые осадные мортиры и начнет навешивать двухпудовые бомбы, они просто разобьются о монолит, не причинив складу никакого вреда.

— Это то, что нужно, Тайо, — сказал я, удовлетворенно кивнув. Жутковатое эхо многократно отразило мой голос от стен. — Это будет наш пороховой погреб. Сердце нашей обороны.

Выйдя наружу и затушив факел, я прикинул логистику. От лагеря до пещеры было около трехсот ярдов в гору. Тащить тяжелые бочонки по пересеченной местности будет невероятно тяжело, но выбора не было.

Вернувшись в лагерь, я немедленно приказал остановить все работы, кроме кузницы Диего и расчистки западного мыса, где под надзором Квинто и конвоя надрывались английские офицеры. Всех остальных — своих матросов, пленных матросов с кеча, которые согласились работать за паек, индейцев — я собрал у штабелей с порохом.

Я встал на пустой ящик из-под галет, чтобы возвышаться над толпой. На их лицах читалась крайняя усталость, но мне нужно было выжать из них еще несколько часов адского труда.

— Слушать мою команду! — рявкнул я. Гудение голосов мгновенно стихло. — Мы нашли идеальное место для крюйт-камеры. Сухая пещера на восточном склоне. Наша задача на сегодня — перенести туда весь порох до последнего унции. Двести семьдесят бочонков.

По толпе пронесся стон. Рыжий Патрик, вытирая грязное лицо, сделал шаг вперед.

— Капитан, пощадите! Мы же не железные. Таскать по сто фунтов в гору по этим джунглям... Мы передохнем на полпути. Давайте хотя бы часть оставим до завтра.

Я посмотрел на него ледяным взглядом, от которого ирландец поежился и опустил глаза.

— Патрик. Представь, что ночью начнется тропический ливень. Он может налететь за пять минут. Этот брезент промокнет. Половина пороха превратится в грязь. А через восемнадцать дней в пролив войдут французские линейные корабли. И чем ты будешь в них стрелять? Кокосами? Своими проклятиями? Порох — это наша жизнь. Мы перенесем его сегодня. Весь.

Я спрыгнул с ящика и начал отдавать детальные, жесткие приказы, вводя протокол, который был нормой на моем подводном крейсере при погрузке торпед.

— С этой минуты вводится "Протокол тишины". Никаких железных инструментов! Никаких ломов, никаких кирок рядом с бочонками! Всем снять сапоги с железными подковами! Работать только босиком или в мягких кожаных мокасинах. Одно неверное движение, одна искра от гвоздя о камень — и мы все отправимся к праотцам. Курить строжайше запрещено. Тот, у кого я найду в кармане огниво, будет расстрелян на месте.

Я повернулся к плотнику Матео, которого специально отозвал от треноги полиспаста.

— Матео! Бери двоих людей и весь запас толстых досок, что мы сняли с обшивки фрегата. Несите их в пещеру. Выстелите ими пол в дальней части зала. Бочонки не должны касаться голого камня. Снизу может пойти сырость. Укладывать на деревянный настил, в два яруса, не больше. Между рядами прокладывать сухой мох или старую парусину для амортизации.

Матео серьезно кивнул, понимая важность задачи.

— Сделаем, сеньор капитан. Дерево отделит порох от камня.

— Остальные — формируем живую цепь! — скомандовал я. — Педро, ты отвечаешь за перевалочные пункты. Каждые пятьдесят ярдов поставить ведро с питьевой водой и кружку. Людям нужно пить, иначе они получат тепловой удар. Джеки, ты стоишь у входа в пещеру с журналом. Считаешь каждый бочонок, который заносят внутрь. Ни один не должен потеряться.

Работа закипела. Это был поистине сизифов труд. Стофунтовые бочонки, обитые деревянными обручами, были неудобными для переноски. Мы разбились на пары. Двое брали бочонок, клали его на парусиновые носилки, наскоро сшитые Сэмом, и тащили вверх по склону.

Солнце жгло невыносимо. Воздух гудел от влажности и москитов. Мои люди обливались потом, их спины блестели, груди тяжело вздымались. Я не стоял в стороне. Я снял сапоги, скинул рубаху и встал в пару с индейцем Тайо. Мы вдвоем подхватили первые носилки с черным клеймом Королевского арсенала Англии и начали подъем.

Каждый шаг давался с трудом. Корни деревьев, скользкие камни, густая грязь под ногами — всё это превращало маршрут в полосу препятствий. Мы шли молча, экономя дыхание. Дойдя до пещеры, мы аккуратно опустили груз на деревянный настил, который уже начал сооружать Матео, и отправились вниз за следующим.

Процесс растянулся на долгие часы. Я видел, как люди ломаются. Нед дважды падал на колени, его рвало от перенапряжения и жары. Педро отпаивал его подсоленной водой и заставлял снова браться за ручки носилок. Француз Пьер стер плечи в кровь.

Чтобы ускорить дело, я приказал Сэму Тёрнеру снять половину английских офицеров с расчистки западного мыса и перебросить их на переноску пороха. Капитан Вэнс и четверо его лейтенантов спустились с горы, шатаясь от усталости. Их лица были покрыты слоем белой известковой пыли, смешанной с потом.

— Вы нарушаете свои же слова, Волков, — прохрипел Вэнс, когда его подвели ко мне. — Вы сказали, что мы будем строить батареи. Мои люди истощены.

— Изменилась тактическая обстановка, капитан, — холодно ответил я, передавая носилки двум англичанам. — Вы хотели работать за свою свободу? Работайте. Порох сам себя в гору не занесет. Инструктаж: не бросать, не кантовать, идти ровно. Уроните бочонок — я скормлю вас акулам. Вперед.

Англичане, скрипя зубами, впряглись в работу. Их ненависть ко мне была почти осязаемой, но страх и инстинкт самосохранения были сильнее. Они таскали порох вместе с бывшими рабами, пиратами и индейцами, уравненные в правах перед лицом изнуряющего физического труда.

Солнце начало клониться к западу. Тени от деревьев удлинились, принося долгожданное облегчение от зноя, но усталость накопилась до критической отметки. Люди двигались как зомби, на автопилоте.

К шести часам вечера на пляже оставалось всего около тридцати бочонков. Основная масса смертоносного груза уже покоилась в прохладной безопасности пещеры.

Я находился у входа в крюйт-камеру, проверяя, как Матео укладывает второй ярус. Деревянный настил был сделан на совесть, бочонки лежали ровно, зафиксированные деревянными клиньями, чтобы не покатились. Воздух в пещере наполнился специфическим кисловатым запахом серы и селитры.

Джеки, сидящий на камне у входа с карандашом в руке, сделал очередную пометку.

— Двести сорок пять, капитан. Еще двадцать пять, и мы закончим.

— Хорошо, Лис. Заканчиваем. Скажи Педро, чтобы готовил ужин. Люди заслужили горячую похлебку и двойную порцию рома.

Я вышел из пещеры на небольшую площадку перед входом, чтобы глотнуть свежего воздуха. Сумерки в тропиках наступают стремительно. Джунгли уже начали погружаться в серую мглу, наполняясь звуками ночных насекомых и криками птиц.

Снизу, тяжело дыша, поднималась очередная пара. Это были двое английских офицеров — молодой лейтенант по фамилии Дэвис, которого днем Квинто сбил с ног ударом в грудь, и еще один мичман. Они несли носилки с бочонком. За ними, шагах в десяти, бесшумной тенью следовал Тайо, выполняя роль конвоира.

Они дошли до площадки перед входом. Дэвис, лицо которого было серым от изнеможения, внезапно споткнулся о выступающий корень. Носилки дернулись.

— Осторожнее, дьявол вас дери! — рявкнул я, делая шаг вперед.

Мичман удержал свою сторону, но Дэвис рухнул на колени, тяжело задышав. Он опустил голову, его плечи тряслись.

— Поднимай, Дэвис. Осталось десять ярдов, — процедил мичман, пытаясь подтянуть носилки.

Но лейтенант не поднимался. Он стоял на коленях, низко опустив голову к самой земле. В сгущающихся сумерках я не сразу понял, что он делает. Мне показалось, что он просто обессилел и пытается отдышаться.

Но Тайо, чей инстинкт и зрение были заточены для охоты в джунглях, отреагировал мгновенно. Индеец издал короткий, резкий шип, похожий на крик потревоженной змеи, и прыгнул вперед с невероятной, звериной скоростью.

Я увидел, как рука Дэвиса, до этого скрытая под его телом, резко дернулась.

Металл лязгнул о кремень.

Сноп ярких, ослепительных в сумерках желто-оранжевых искр брызнул из-под его ладони прямо на сухой мох, в дюйме от дубовой стенки бочонка.

Мой мозг на долю секунды парализовало ледяным ужасом. В голове вспыхнула четкая, математическая картина: искры падают на пороховую пыль, которая неминуемо оседала на бочонках при транспортировке. Пыль вспыхивает. Огонь проникает сквозь микроскопические щели рассохшегося дерева. Взрыв стофунтового бочонка. Ударная волна сносит нас, пламя врывается в пещеру, где лежат еще двести сорок пять таких же бочонков. Детонация. И через секунду гора перестает существовать, испаряя нас, лагерь и половину лагуны.

Английский лейтенант решил умереть. Решил стать мучеником. Он украл кремень и кресало — вероятно, когда проходил мимо кузницы Диего, или нашел обломок в руинах форта — и ждал момента, когда окажется у входа в главный склад, чтобы забрать нас всех с собой в ад. Суицидальный патриотизм в его самой страшной, фанатичной форме.

Но Тайо был быстрее.

Индеец рухнул прямо на Дэвиса, впечатывая его лицом в камни. Его бронзовая рука мертвой хваткой перехватила запястье лейтенанта, не давая ему ударить кремнем во второй раз. Одновременно с этим Тайо выбросил левую руку вперед, накрыв своей ладонью то место на мху, куда упали искры, гася их собственной плотью.

Мичман, стоявший на другом конце носилок, вскрикнул и отшатнулся, не понимая, что происходит.

Оцепенение спало с меня. Я прыгнул вперед, преодолев расстояние в три шага, выхватывая на ходу тяжелый пистолет.

Тайо и Дэвис катались по земле в смертоносном клубке. Англичанин, движимый адреналином и отчаянием фанатика, сопротивлялся с нечеловеческой силой. Он пытался дотянуться зубами до горла индейца, его рука с зажатым железом судорожно дергалась в сторону бочонка.

Я не стал церемониться. Я обрушил тяжелую латунную рукоять пистолета прямо на затылок лейтенанта.

Раздался глухой хруст. Тело Дэвиса обмякло, его пальцы разжались. Кремень и кусок ржавого железа со звоном упали на камни.

— Держи его, Тайо! — прорычал я, отшвыривая огниво ногой подальше от пороха.

Индеец тяжело поднялся, прижимая колено к спине бесчувственного англичанина. Он посмотрел на свою левую ладонь — на ней чернел небольшой ожог от погашенных искр. Тайо молча вытер руку о штаны и невозмутимо кивнул мне. Он только что спас жизни нам всем.

Джеки выскочил из пещеры, бледный как полотно. Он видел всё.

— Капитан... он хотел... Боже всемогущий, он хотел нас взорвать!

— Молчать, — процедил я. Мое сердце колотилось где-то в горле, виски ломило от резкого скачка давления. Я повернулся к застывшему в ужасе мичману. Англичанин дрожал, глядя на распластанного товарища. Он явно не был в курсе плана Дэвиса.

— Взять бочонок. Занести внутрь, — мой голос был тихим, но в нем звучал абсолютный, первобытный холод глубин. — Джеки, помоги ему.

Когда бочонок исчез в безопасности пещеры, я повернулся к Тайо.

— Свяжи его. Заложи руки за спину. Туго. И тащи вниз, в лагерь.

Дэвис начал приходить в себя. Он застонал, затряс головой, на его затылке набухала кровавая шишка. Тайо, не проявляя ни малейших эмоций, стянул его запястья грубой пеньковой веревкой так, что суставы хрустнули, рывком поднял на ноги и толкнул в спину.

Мы спустились в лагерь, когда уже окончательно стемнело. У костров горели смоляные факелы. Оставшиеся бочонки уже доносили мои люди.

Я приказал ударить в колокол.

Звон разнесся над лагуной, созывая всех. Люди бросали работу, спускались с гор, выходили из кузницы. Они чувствовали, что произошло нечто экстраординарное. Звон колокола вне расписания никогда не сулил ничего хорошего.

Через десять минут весь наличный состав базы — мои матросы, испанцы и пленные англичане — выстроились полукругом у главного костра.

Я стоял в центре, освещаемый пляшущим пламенем. У моих ног лежал связанный лейтенант Дэвис. Из его разбитого затылка сочилась кровь, заливая воротник грязной рубахи. Он тяжело дышал, но смотрел на меня с нескрываемой, фанатичной ненавистью.

Капитан Вэнс, выведенный из строя, шагнул вперед.

— Что происходит, Волков? Почему мой офицер связан и избит? Вы нарушаете наш договор!

— Ваш офицер, Вэнс, — мой голос разнесся над затихшим лагерем, — только что попытался убить нас всех. Вас в том числе.

По толпе пронесся недоуменный шепот. Вэнс нахмурился.

— О чем вы говорите? Ричард, что ты сделал?

Дэвис поднял голову. На его губах играла безумная, искаженная улыбка.

— Я сделал то, что должен был сделать офицер Его Величества, сэр! — выкрикнул он, сплевывая кровь. — Я нашел кресало. Я хотел поджечь склад. Если бы эти языческие свиньи не помешали мне, я бы отправил весь этот пиратский выводок в ад! Мы бы очистили Карибы от этой мрази!

Лицо капитана Вэнса побелело. Он понял, что произошло. Он понял масштаб катастрофы, которой мы едва избежали.

— Ты хотел взорвать крюйт-камеру? — с ужасом прошептал Вэнс. — Но Ричард... там было двести сорок бочонков. Взрыв уничтожил бы половину горы. Нас всех бы завалило камнями. Ты убил бы не только их, но и нас. И себя.

— За Англию, сэр! — фанатично заорал лейтенант. — Моя жизнь ничто по сравнению с уничтожением врага Короны!

Даже английские офицеры в строю отшатнулись от него. Суицид ради долга — это одно. Но массовое убийство своих же товарищей ради иллюзорной победы — это то, чего не могла принять даже их дворянская мораль. Они смотрели на Дэвиса как на прокаженного.

Мои матросы отреагировали иначе. Француз Пьер глухо зарычал. Рыжий Патрик выхватил нож. В толпе поднялся гул, полный ярости и жажды крови. Если бы я не поднял руку, они бы разорвали Дэвиса на куски голыми руками.

— Тихо! — рявкнул я. Гул неохотно стих.

Я посмотрел на Вэнса.

— Вы слышали его признание, капитан. В моем уставе, который я огласил сегодня утром, есть пункт о военном положении. Саботаж карается смертью на месте. Попытка уничтожить базу и убить экипаж — это не акт войны. Это акт террора и предательства. И за это наказание только одно.

Я повернулся к боцману.

— Квинто. Принеси бухту линя.

Боцман кровожадно усмехнулся и растворился в темноте. Вернулся он через минуту с толстым, намыленным куском пеньковой веревки, на конце которой уже была завязана скользящая петля с классическим палаческим узлом из тринадцати витков.

Вэнс сделал шаг ко мне, его голос дрожал.

— Волков... капитан Волков. Я прошу вас. Он молод. Он был ослеплен долгом. Он потерял рассудок от жары и унижения. Передайте его мне. Я буду судить его военным судом, когда мы вернемся...

— Он никуда не вернется, Вэнс, — жестко перебил я. — И вы это знаете. Если я спущу ему это с рук, завтра другой ваш офицер попытается отравить колодец или перерезать мне горло. Дисциплина держится на неотвратимости наказания. Я предупреждал. Я не шучу.

— Вы не имеете права вешать дворянина! — сорвался на крик один из английских лейтенантов. — По законам войны его должны расстрелять!

— Вы лишены всех прав, с того момента как пришли в мой дом с оружием. Вы саботажники, а не дворяне, — холодно ответил я. — Квинто. Вздерни его на рее "Авангарда".

Тайо и еще один матрос подхватили сопротивляющегося, вырывающегося Дэвиса под руки и потащили к пирсу, где покачивался на волнах наш кеч.

Лейтенант кричал проклятия. Он призывал на мою голову гнев Божий, обещал, что адмирал Моргана отомстит за него, пел гимн Англии. Его крики разрывали ночную тишину, заставляя стыть кровь в жилах.

Квинто работал быстро и профессионально. Он перебросил конец веревки через грока-рею кеча, накинул петлю на шею бьющегося англичанина и затянул узел под самым ухом, чтобы сломать шейные позвонки и избавить от долгих мучений удушья. В этом не было милосердия, только холодный расчет — долгая агония деморализует свидетелей.

— Тяни! — скомандовал боцман троим матросам, взявшимся за ходовой конец.

Веревка натянулась со зловещим скрипом. Тело лейтенанта Ричарда Дэвиса оторвалось от палубы. Раздался сухой, отвратительный хруст ломающихся позвонков. Его ноги судорожно дернулись несколько раз, описывая в воздухе страшные полукружья, руки, связанные за спиной, напряглись и бессильно обвисли.

Гимн Англии оборвался на полуслове.

Тело медленно раскачивалось на фоне звездного неба, отбрасывая жуткую, дергающуюся тень на песок пляжа.

Над лагуной повисла абсолютная, мертвая тишина. Слышен был только скрип веревки, трущейся о деревянную рею, и плеск воды.

Я стоял у костра, глядя на лица своих людей и пленных. В глазах англичан был неподдельный ужас и осознание того, что они находятся в полной моей власти. В глазах моих матросов — смесь страха перед моей жестокостью и благодарности за то, что я защитил их жизни.

Капитан Вэнс закрыл лицо руками. Он был сломлен окончательно.

Я подошел к нему.

— Пусть его смерть будет уроком для остальных, — сказал я так, чтобы слышали все. — Я держу свое слово, Вэнс. Работайте, не пытайтесь нас убить, и вы получите свободу. Попытаетесь предать — будете висеть рядом с ним. Утром труп снять и закопать в джунглях без креста.

Я развернулся и направился к своему шатру.

Внешне я был спокоен, как ледяная глыба. Но внутри меня всё дрожало от выброшенного адреналина и осознания того, на какую тонкую грань я ступил.

Сегодня я убил человека не в горячке боя. Я казнил его хладнокровно, осознанно, превратив его смерть в инструмент управления. Офицер российского подводного флота Алексей Волков, который когда-то верил в устав и гуманизм, окончательно умер. На его месте родился Чёрный Адмирал — правитель, для которого цель оправдывает любые средства, а выживание базы важнее человеческой жизни.

Я вошел в темный шатер, сел за стол и налил себе полкружки неразбавленного рома. Выпил залпом, не почувствовав вкуса, только обжигающий жар в горле.

Достал из кармана серебряную монету и положил перед собой. Испанский профиль, выцарапанный крест.

— Твой ход, Морган, — тихо прошептал я в темноту. — Посмотрим, кто из нас более жесток.

За стенами шатра скрипела веревка на рее. Порох был в безопасности. Первый кризис осады был преодолен кровью. До прихода армады оставалось девятнадцать дней.

Завтра мы начнем поднимать пушки. И я заставлю этих аристократов тащить их наверх зубами, если потребуется. Потому что теперь они знают: я не шучу. И я не остановлюсь ни перед чем.

Глава 4. Кузница гремит

Утро началось с запаха горелого дерева, йода и железа. Специфический аромат военного лагеря, который готовится к осаде.

Я проснулся за час до рассвета, когда небо над восточным хребтом Провиденса только-только начало наливаться свинцовой серостью. Сон был коротким, рваным, полным причудливых видений, где серебряные испанские монеты сыпались в жерла торпедных аппаратов моего крейсера, а сэр Генри Морган стоял на мостике в форме адмирала Северного флота. Мозг, перегруженный стрессом и адреналином, пытался переварить невозможную реальность.

Я сел на походной койке, плеснул в лицо пресной водой из деревянного ведра и с силой растер щеки. Вчерашняя казнь лейтенанта Дэвиса оставила тяжелый осадок, но я не имел права на рефлексию. Тело англичанина, раскачивавшееся на рее в лунном свете, сделало свое дело: ночь прошла без единого инцидента. Страх, вколоченный в подкорку пленных и моей собственной команды, сработал лучше любых уговоров. До рассвета Квинто и Тайо сняли труп и предали его земле где-то в джунглях, без креста и молитвы. Страница была перевернута.

Я вышел из шатра. Воздух был еще относительно прохладным, хотя влажность обещала очередное пекло к полудню. Лагерь уже просыпался. Сегодня нам предстояло сделать следующий шаг в превращении этого дикого берега в крепость. Мы спрятали порох. Мы начали расчищать позиции для батарей. Теперь нам нужно было заставить наши орудия говорить так, как я этого хотел.

Мой путь лежал к пресному ручью, впадающему в лагуну на западной оконечности нашего пляжа. Именно там вчера испанский кузнец Диего развернул свою мастерскую.

Еще на подходе я услышал ритмичный, тяжелый звон металла о металл, перекрывающий шум прибоя. Диего не спал. Казалось, этот угрюмый, заросший густой черной бородой галисиец вообще не нуждался в отдыхе. Он был человеком, сотканным из сухожилий и угольной пыли.

Я вышел на небольшую поляну, освобожденную от кустарника. Кузница, созданная из обломков и подручных материалов за один день, выглядела впечатляюще. Из крупных камней, скрепленных глиной, Диего сложил массивный горн. Вместо классических кузнечных мехов он гениально приспособил две большие кожаные помпы, снятые с разбитого английского фрегата. Рыжий Патрик, которого я временно отрядил в подмастерья, с остервенением качал рукояти помп, нагнетая воздух по свинцовым трубам прямо в сердце раскаленных углей.

Наковальней служил массивный стальной противовес, снятый с якорного шпиля «Барракуды», намертво вкопанный в тяжелую дубовую колоду.

Диего стоял у горна в кожаном фартуке, надетом прямо на голое тело. В длинных щипцах он держал раскаленный добела кусок железа, периодически поворачивая его в ревущем пламени.

— Доброе утро, мастер, — сказал я по-испански, подходя ближе. Жар от горна ударил в лицо упругой волной.

Кузнец коротко кивнул, не отрывая взгляда от металла. Он положил деталь на импровизированную наковальню и обрушил на нее тяжелый молот. Искры брызнули во все стороны, как миниатюрный фейерверк. Диего работал с поразительной точностью: каждый удар не только сплющивал металл, но и задавал ему нужную форму. Он ковал мощную крепежную скобу для полиспаста, который Квинто сейчас собирал на вершине западного мыса.

— Сталь с фрегата хороша, сеньор капитан, — глухо произнес Диего, возвращая остывающую заготовку в угли и делая знак Патрику качать сильнее. — Англичане умеют лить железо. Это не та пористая дрянь, которую нам поставляют из Кадиса.

— Я рад, что у тебя есть хороший материал, Диего. Потому что сегодня ты мне понадобишься для более тонкой работы, чем скобы и петли, — я подошел к груде инструментов, сложенных на расстеленной парусине. — Оставь полиспаст. Того, что ты уже сделал, Матео хватит на два дня работы. Сегодня мы займемся артиллерией.

Диего вытер лоб тыльной стороной закопченной ладони.

— Артиллерией? Я не пушечный мастер, сеньор. Я не умею лить стволы или сверлить запальные отверстия. Мое дело — гвозди, цепи, якоря...

— Мне не нужно лить стволы. Англичане уже сделали это за нас, — я указал рукой в сторону пляжа, где в ряд лежали девятифунтовые орудия, снятые вчера ночью. — Мне нужно, чтобы эти пушки стреляли туда, куда я хочу, а не туда, куда укажет Господь Бог и кривой глазомер канонира.

Я взял кусок угля и подошел к гладкому, плоскому камню, служившему Диего столом для раскладки инструмента.

— Смотри сюда, мастер, — я начал рисовать профиль пушечного ствола. — Как сейчас стреляют на море? Канонир смотрит вдоль ствола. Но ствол у казенной части, там, где пороховая камора, в два раза толще, чем у дульного среза. Понимаешь? Линия прицеливания, если смотреть по поверхности металла, уходит вверх. Это называется «линия металла». Чтобы выстрелить прямо, канониру приходится подкладывать деревянные клинья, брать поправку на глаз, стрелять наугад. Это работает, когда два линейных корабля сходятся борт в борт на дистанции пистолетного выстрела. Но мы будем стрелять с берега по маневрирующим целям в проливе. Мне нужна снайперская точность. Мне нужна баллистика.

Диего нахмурился, вглядываясь в мой чертеж. Для человека семнадцатого века мои слова звучали как нечто из арсенала алхимиков или чернокнижников, но кузнец обладал практическим умом.

— И как вы хотите выровнять эту линию, сеньор? Спилить казенную часть невозможно, пушку разорвет при выстреле.

— Спиливать мы ничего не будем. Мы добавим.

Я нарисовал две детали на стволе.

— Вот здесь, на дульном срезе, прямо над жерлом, мы установим «мушку» — вертикальный металлический штырь высотой около дюйма. А здесь, на казенной части, над запальным отверстием, мы установим «целик» — металлическую пластину с V-образной прорезью посередине. Высота прорези и высота мушки должны быть рассчитаны так, чтобы воображаемая линия, проходящая через них, была строго параллельна каналу ствола. Если канонир совместит мушку в прорези целика и наведет их на цель — ядро полетит точно туда. Никаких поправок на толщину металла.

Диего долго смотрел на чертеж, шевеля губами. Его глаза блеснули пониманием. Идея прицельных приспособлений (которые станут стандартом на флоте только через полтора века) была поразительно простой, но революционной для этой эпохи.

— Мадонна... — прошептал галисиец. — Это же так просто. Как на арбалете или дорогом мушкете. Но как закрепить их на чугунном стволе? Чугун хрупок. Если я начну сверлить его под резьбу для болтов, ствол может дать микротрещину. При выстреле пушка взорвется и убьет расчет.

— Ты прав. Сверлить чугун мы не будем. Мы сделаем бандажи.

Я нарисовал два широких металлических кольца.

— Ты выкуешь два стальных обруча. Один по диаметру дульного среза, второй по диаметру казенной части. Мушка и целик будут приварены кузнечной сваркой прямо к этим обручам. Мы нагреем обручи в твоем горне докрасна. Металл расширится. Мы наденем их на пушку и дадим остыть. Остывая, сталь сожмется и намертво обхватит чугунный ствол. На века. Эту технологию называют горячей посадкой.

Диего посмотрел на меня с нескрываемым восхищением, смешанным с суеверным страхом.

— Вы... вы учились этому в навигацкой школе, сеньор капитан? Ни один офицер, которого я знал, не разбирался в свойствах металла лучше кузнеца.

— Я учился в месте, где ошибка в свойствах металла означает смерть ста человек на глубине в тысячу футов, — тихо ответил я, вспоминая титановые переборки своей подводной лодки. — Сделай мне для начала один комплект. На девятифунтовку. До полудня справишься?

— Дайте мне два часа, капитан, — кузнец отбросил щипцы и схватил тяжелый ручник. — Патрик! Качай, ирландская собака, качай так, чтобы искры до неба летели! Мне нужен белый жар!

Оставив кузницу, я направился к батарее на пляже. Солнце уже начало припекать, превращая лагуну в духовку.

Мои матросы под руководством Джеки и Педро занимались сортировкой ядер, извлеченных из трюмов «Барракуды». Ядра калибра девять фунтов были уложены аккуратными пирамидами на деревянных поддонах. Это были сотни чугунных шаров, каждый весом около четырех килограммов.

Я подошел к пирамиде, взял одно ядро в руки. Тяжелое, шероховатое, с заметным швом от литейной формы. Английские литейщики делали неплохие ядра, но для моей следующей тактической задумки они не годились в своем первозданном виде.

— Квинто! — крикнул я, заметив гиганта, спускающегося с западного мыса.

Боцман подошел, тяжело переваливаясь. На его черной коже блестели капли пота, похожие на расплавленное стекло.

— Слушаю, капитан. Офицерики наверху уже стонут, но площадку мы почти выровняли. К вечеру поставим треногу для подъема.

— Отличная работа. Но пока оставь их на охрану, а сам иди сюда. Мне нужен твой опыт канонира.

Квинто подошел к пирамиде ядер.

— Что с ними не так, капитан? Обычные девятифунтовые свиньи.

— Я хочу использовать тактику рикошетного огня, Квинто, — сказал я, оглядываясь на гладь лагуны.

Боцман нахмурился.

— Рикошет? Вы имеете в виду стрельбу по воде, чтобы ядро прыгало? Я слышал о таком, французы иногда балуются этим на гладкой воде. Но это ненадежно. Ядро часто зарывается в волну или раскалывается от удара о плотную воду. Скорость теряется, траектория уходит в сторону. Проще бить прямым навесом в борт.

— Прямой навес оставляет противнику шанс на промах. Рикошетный огонь, если его правильно применить, превращает ядро в гигантскую газонокосилку, которая сносит шлюпки, ломает ноги десанту на мелководье и прошивает корабли на уровне ватерлинии, — я покрутил ядро в руках. — Французы правы в теории, но они не довели ее до ума. Чтобы ядро не раскалывалось и не теряло энергию при ударе о воду, оно должно быть идеально круглым и невероятно твердым снаружи. А эти отлиты из обычного серого чугуна. Они пористые внутри и хрупкие.

Я указал на шов от литейной формы.

— Если оно ударится этим швом о воду на скорости в тысячу футов в секунду, вода сработает как бетонная стена. Ядро треснет. Нам нужно закалить их. Создать на поверхности твердую корку, сохранив вязкую сердцевину.

Квинто почесал затылок, покрытый курчавыми волосами.

— Закалить чугун? Кузнец Диего скажет вам, что это невозможно. Чугун не берет закалку так, как сталь. Он лопнет при резком охлаждении.

— Если охлаждать в обычной воде — да, лопнет, — кивнул я. Мои знания материаловедения, вбитые в голову профессорами Высшего военно-морского инженерного училища, сейчас работали на выживание. — Но мы не будем использовать воду. Мы используем соляной раствор и жир.

Я позвал Педро, который возился неподалеку с бинтами.

— Педро, у нас остались бочки с протухшим китовым ворванню или старым свиным салом с фрегата? Те, что Джеки списал как негодные для еды?

— Да, капитан. Три бочонка воняют так, что к ним близко не подойти. Я хотел приказать сбросить их в море или сжечь.

— Тащите их к кузнице. И еще принесите две пустые бочки. Наполните их морской водой и добавьте туда столько соли, сколько вода сможет растворить. Сделайте перенасыщенный рапной раствор.

Следующие два часа превратились в алхимический эксперимент.

Кузнец Диего, закончив с бандажами для прицелов, с ужасом наблюдал, как мы закладываем в его священный горн десяток девятифунтовых ядер. Мы раздули меха до предела. Уголь ревел, пожирая кислород. Постепенно чугунные шары начали менять цвет. Сначала они стали темно-вишневыми, затем красными, и, наконец, приобрели яркий, почти прозрачный оранжевый оттенок. Температура достигла примерно девятисот градусов.

— Доставай, Квинто, — скомандовал я, надевая толстые кожаные рукавицы.

Боцман подхватил тяжелыми длинными щипцами первое раскаленное ядро. Жар от него был таким, что волоски на моих руках мгновенно скрутились и опали.

— В бочку с жиром! Быстро!

Квинто опустил пылающий шар в бочонок с протухшим ворванню. Раздался оглушительный шип, зловонный желтый дым столбом рванулся в небо, застилая глаза и перехватывая дыхание. Жир мгновенно вспыхнул на поверхности, но под слоем кипящего масла ядро охлаждалось медленно, впитывая в свои поры углерод из сгорающей органики. Процесс цементации поверхности в кустарных условиях.

— Держи десять секунд. Теперь в соляной раствор!

Щипцы вытащили почерневшее, дымящееся ядро и опустили его в бочку с ледяной, перенасыщенной солью морской водой. Снова взрыв шипения, клубы пара. Рассол обеспечил резкое, но равномерное охлаждение. Высокая плотность соленой воды не давала образоваться паровой рубашке вокруг ядра, предотвращая его растрескивание.

Через минуту ядро остыло. Квинто вытащил его и бросил на песок. Оно изменилось. Поверхность стала блестящей, иссиня-черной, словно покрытой вороненой сталью. Я взял молот Диего и с силой ударил по ядру. Раздался высокий, чистый звон, молот отскочил, оставив на чугуне лишь крошечную светлую царапину. Ядро не раскололось.

— Получилось, — выдохнул Диего, осеняя себя крестным знамением. — Вы сделали сталь из дерьмового чугуна, сеньор.

— Поверхностная закалка, мастер, — я стер копоть со лба. — Внутри оно осталось мягким, поэтому не колется. А снаружи оно теперь твердое как гранит. Оно будет отскакивать от воды, как плоский камешек, который пускают мальчишки на пруду.

Мы повторили процедуру еще с десятью ядрами. Это была адская, вонючая и изматывающая работа. Лагерь пропитался запахом горелого жира и серы. Но к полудню у нас было двенадцать экспериментальных, закаленных рикошетных снарядов и одна полностью оборудованная прицелами девятифунтовая пушка.

Бандажи с мушкой и целиком встали на ствол идеально. Когда сталь остыла, они впились в чугун намертво. Теперь пушка выглядела непривычно, грозно, напоминая какое-то фантастическое оружие из будущего.

Пришло время испытаний.

Я приказал выкатить модернизированную пушку на самый край пляжа, туда, где песок встречался с водой лагуны. Лафет, наскоро подремонтированный Матео, скрипел под тяжестью ствола, но держал надежно.

Затем я отправил Тайо и Пьера на небольшой шлюпке в лагуну. Их задачей было соорудить мишень. Из обломков фок-мачты «Барракуды» и нескольких пустых бочонков они сколотили плот размером примерно десять на десять футов — размер стандартного десантного баркаса. Плот отбуксировали на расстояние в пятьсот ярдов от берега. Для корабельной артиллерии того времени это была предельная дистанция прицельного выстрела, на которой в реальном бою попасть в такую мелкую цель считалось чудом.

— Квинто! Строй расчет! — скомандовал я.

Боцман мгновенно преобразился. Из тяжело дышащего грузчика он превратился в бога войны. Он выстроил шестерых матросов у пушки. Среди них были рыжий Патрик, француз Жан (переживший казнь своего тезки и теперь работавший за двоих из страха), и несколько бывших рабов.

В стороне, под конвоем, стояли английские офицеры, которым я разрешил прервать работу на полчаса, чтобы они могли посмотреть на наше шоу. Капитан Вэнс стоял скрестив руки, его лицо выражало мрачный скептицизм. Он был уверен, что мы просто сожжем порох впустую.

— По местам стоять! — зарычал Квинто, подхватывая в руки тяжелый деревянный банник с губкой на конце.

Это был первый этап моего плана по созданию наземных плутонгов. На корабле расчет пушки работает в тесноте, под огнем, качка сбивает прицел. На суше у нас было преимущество стабильной платформы. И я хотел довести их действия до механического, рефлекторного автоматизма.

— Банник в ствол! Прочистить камору! — скомандовал Квинто. Патрик вогнал влажную губку в жерло пушки, чтобы погасить возможные тлеющие остатки предыдущего заряда.

— Карттуз! Пыж! Дослать!

Жан подхватил шелковый мешочек с точно отмеренной дозой в четыре фунта крупнозернистого пороха и засунул его в ствол. Следом пошел тугой ком пакли. Патрик перевернул банник и деревянным прибойником с силой вогнал заряд в глубину ствола, утрамбовывая его.

— Ядро! Пыж! Дослать!

Черное, блестящее от закалки в жире экспериментальное ядро скользнуло в ствол с металлическим лязгом. Сверху его прижали вторым пыжом, чтобы оно не выкатилось при наклоне ствола.

— Проколоть картуз! Насыпать затравку!

Квинто лично подошел к казенной части. Длинным медным протравником он пробил шелковую ткань картуза через запальное отверстие, затем достал пороховницу и насыпал горку мелкого пороха на запальную полку.

Вся процедура зарядки заняла меньше тридцати секунд. Потрясающий результат для сброда, который еще месяц назад не знал, с какой стороны подходить к орудию. Английские офицеры, наблюдавшие за этим, переглянулись. Их скептицизм дал первую трещину. Они увидели выучку королевского флота в исполнении беглых рабов.

— Готово к бою, капитан! — гаркнул боцман, отступая на шаг и беря в руки пальник с тлеющим фитилем.

Я подошел к казенной части пушки. Момент истины.

Я наклонился и прижался щекой к теплому металлу ствола. Мой глаз поймал V-образную прорезь свежевыкованного целика. Внутри прорези четко обозначился контур дульной мушки. Теперь мне не нужно было гадать. У меня была прямая, математически точная линия визирования.

Я начал наводить орудие.

— Патрик, ганшпуг под хобот лафета! Чуть вправо... еще... стоп! Жан, клин под казенник. Поднять ствол... еще полдюйма... стоп!

Я навел мушку точно на центр покачивающегося вдалеке плота. Но я не собирался стрелять прямо в него. Я рассчитывал на рикошет.

— Опустить ствол на два градуса, — приказал я. Жан выбил клин на одну зарубку. Мушка опустилась и теперь указывала на воду примерно в ста ярдах перед плотом.

Ветер дул с моря, почти встречный, слабый. Влажность воздуха высокая.

— Откатить расчет! — скомандовал я, делая шаг в сторону. — Квинто, огонь!

Боцман изящным, отработанным движением опустил тлеющий фитиль пальника на запальную полку.

Огненная змейка скользнула в отверстие. Доля секунды тишины, словно мир затаил дыхание.

А затем Провиденс содрогнулся.

Оглушительный грохот разорвал воздух, ударив по ушам плотной звуковой волной. Из жерла девятифунтовки вырвался трехметровый сноп пламени, за которым последовало густое, грязно-белое облако порохового дыма. Пушка весом в полторы тонны с ревом откатилась назад по песку на два ярда, изрыгая песок из-под колес.

Сквозь рассеивающийся дым мы увидели полет ядра.

Оно не летело по высокой дуге. Оно неслось почти параллельно воде, едва не задевая волны. Спустя мгновение черный шар ударился о поверхность лагуны в четырехстах ярдах от берега.

Если бы это было обычное чугунное ядро, оно бы подняло столб брызг и, потеряв всю кинетическую энергию, ушло на дно.

Но наше закаленное в жире ядро повело себя иначе. Удар о воду прозвучал как хлесткий удар хлыста. Столб воды взвился в воздух, но само ядро, не потеряв скорости, отрикошетило от поверхности, как бильярдный шар от борта. Оно взмыло в воздух футов на десять, пролетело еще пятьдесят ярдов и снова ударилось о воду.

Бам! Бам! Бам!

Три чудовищных прыжка по поверхности лагуны. На четвертом рикошете ядро на бреющем полете врезалось точно в центр нашего импровизированного плота.

Раздался треск ломающегося дерева, который был слышен даже на берегу. Сноп щепок взлетел в небо. Ядро прошило скрепленные бочонки насквозь, вырвало кусок фок-мачты и полетело дальше, окончательно скрывшись в волнах. Плот развалился на две части и начал стремительно тонуть.

Над пляжем повисла мертвая тишина.

А затем лагерь взорвался. Мои матросы орали, прыгали, обнимались. Патрик исполнил какую-то дикую ирландскую джигу вокруг дымящейся пушки. Квинто издал торжествующий, первобытный рев, потрясая пальником.

Кузнец Диего перекрестился, глядя на тонущий плот. Он понял, какую силу только что помог выпустить в мир.

Я обернулся и посмотрел на английских офицеров. Капитан Вэнс стоял белый как мел. Его челюсть была плотно сжата, в глазах читался абсолютный, парализующий ужас.

Он был опытным моряком. И он только что осознал, что я сделал.

— Вы понимаете, что это значит, Вэнс? — негромко спросил я, подходя к нему. Мои уши еще звенели от выстрела. — Вы когда-нибудь видели, чтобы ядро прыгало по воде четыре раза и не теряло убойной силы?

Англичанин сглотнул, не в силах оторвать взгляд от места, где только что плавал плот.

— Это дьявольщина. Морская артиллерия так не работает. Ядро должно тонуть...

— Моя артиллерия работает именно так, — жестко констатировал я. — Представьте теперь не одну пушку. Представьте батарею из шестнадцати орудий на мысу. Они дадут залп. И шестнадцать таких ядер поскачут по проливу, как стая бешеных псов. Они не будут бить в борта высоко над ватерлинией. Они будут бить точно на уровне воды. Они разнесут в щепки десантные баркасы. Если линейный корабль попытается войти, эти ядра изрешетят его корпус по самой ватерлинии. Он затонет, не успев даже сделать ответный залп.

Вэнс закрыл глаза. Он живо представил себе эту картину: королевский флот, входящий в узкий пролив и попадающий под перекрестный огонь снарядов, которые невозможно перебросить навесом и от которых невозможно уклониться. Это был не классический морской бой. Это была мясорубка, организованная с математической точностью.

— Вы демон, Волков, — тихо сказал англичанин. В его голосе больше не было презрения, только констатация факта. — Адмирал Моргана пошлет своих людей на убой. Они не ожидают этого.

— Тогда вам лучше молиться, чтобы они не сунулись сюда, — я отвернулся от него и подозвал Квинто.

Боцман светился от гордости.

— Капитан! Я никогда не видел ничего подобного! Мы можем топить корабли, вообще не целясь в них! Просто бить по воде перед ними!

— Рано радуешься, Квинто. Это была одна пушка и один выстрел. Нам нужно двадцать восемь. И нам нужно, чтобы расчеты работали непрерывно, как единый механизм, — я указал на дымящееся орудие. — С этой минуты мы переходим на систему наземных плутонгов.

— Как на корабле? Палуба поделена на группы?

— Именно. Но здесь, на суше, нам не нужно беспокоиться о крене и перевесе бортов. Мы разобьем батарею на мысу на три независимых взвода. Плутонга. В каждом плутонге по четыре орудия. Пока первый плутонг стреляет, второй наводит, третий заряжает. Непрерывный огневой вал. Враг не должен получить ни секунды передышки. Дым от первого залпа еще не рассеется, как их накроет второй.

Я видел, как глаза Квинто загораются пониманием. Он был прирожденным командиром, и эта простая, но убийственная тактика легла на его опыт идеально.

— Я выдрессирую их, капитан, — пообещал гигант, сжимая огромные кулаки. — Они будут заряжать пушки с закрытыми глазами во сне.

— Начинай прямо сейчас. С этого орудия. Диего! — крикнул я кузнецу. — Бросай все. Начинай ковать мушки и целики для остальных стволов. Педро, организуй еще две бочки с соленым раствором. Будем калить ядра партионно. До заката мы должны сделать запас в двести рикошетных снарядов.

Работа снова закипела. Лагерь гудел. Выстрел из пушки, потопивший плот, сработал лучше любых моих речей. Люди увидели реальную, разрушительную силу, которой они теперь управляли. Страх перед армадой Моргана не исчез, но он переплавился в азарт хищника, который получил в свои руки оружие возмездия.

К вечеру кузница Диего выдала десять комплектов прицелов. Педро и Тайо, обжигая руки и задыхаясь от дыма, закалили более полусотни ядер. Квинто довел свой первый пушечный расчет до состояния полного изнеможения, заставляя их заряжать, откатывать и наводить пушку вхолостую десятки раз подряд, добившись времени перезарядки в двадцать пять секунд.

Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом и на Провиденс опустилась густая тропическая ночь, я стоял у воды, слушая, как остывают в соленой воде чугунные шары.

Сзади подошел Сэм Тёрнер. Штурман был грязен, покрыт пылью с западного мыса, но его глаза блестели.

— Полиспаст установлен, капитан, — доложил он. — Англичане выровняли площадку. Завтра на рассвете начнем подъем первых стволов на батарею.

Я кивнул, глядя в темноту океана, туда, где за сотни миль собиралась буря.

— Отлично, Сэм. Кузница гремит. Ядра стынут. Люди верят.

— Восемнадцать дней, Алексей, — тихо напомнил штурман.

— Знаю, — я дотронулся до кармана, где лежала испанская монета. — Мы успеем. Пусть приходят. Мы приготовим им такой прием, что сам дьявол содрогнется.

Ночь вступила в свои права, но над Провиденсом продолжал висеть запах горелого жира, серы и раскаленного металла. Остров ощетинивался. Крепость обретала зубы. И эти зубы были стальными.

Глава 5. Паруса и лисели

Время на Провиденсе измерялось не ударами склянок, а лихорадочным, пульсирующим ритмом выживания. Каждый восход солнца был не благословением, а безжалостным напоминанием: ушел еще один день. До прибытия Объединенной эскадры адмирала де Тассиньи и сэра Генри Моргана оставалось семнадцать суток. Семнадцать оборотов земли вокруг своей оси до того момента, как горизонт почернеет от вымпелов, а лагуна превратится в кипящий котел.

Я стоял на недостроенном бруствере Западной батареи, оглядывая свои владения. С высоты в двадцать пять футов лагуна казалась игрушечной. Внизу, на ослепительно-белом песке, суетились люди. Мои люди и мои пленники. Они тащили тяжелые тележки с камнем, рубили мангровые заросли, плели габионы. Кузница Диего изрыгала дым и снопы искр, не умолкая ни на минуту.

Мы вгрызались в камень, превращая этот клочок суши в ощетинившегося ежа. Батареи строились. Пушки, с нечеловеческими усилиями поднятые наверх с помощью полиспаста, уже занимали свои места, грозно скаля чугунные пасти в сторону узкого пролива.

Но меня, как бывшего командира атомного подводного крейсера, не покидало сосущее, липкое чувство тревоги.

Крепость — это статика. Это бетон, камень и чугун, привязанные к одной точке на карте. А статика в военном деле — это всегда мишень. Если противник обладает подавляющим численным и огневым превосходством, он рано или поздно вскроет любую оборону. Он может не лезть в пролив под наши пушки. Морган — старый, хитрый лис. Он может просто заблокировать выход из лагуны своими фрегатами, высадить десант на противоположной стороне острова, вне зоны досягаемости наших батарей, и взять нас измором. Или подтянуть тяжелые мортиры на соседние высоты и методично, изо дня в день, ровнять наш лагерь с землей навесным огнем.

Нам не хватало главного элемента флотской тактики. Нам не хватало мобильности. Оборона Провиденса должна была стать нашей наковальней. Но мне нужен был молот. Точнее, острая, неуловимая рапира, способная наносить кровоточащие раны до того, как враг успеет занять позицию.

Мой взгляд переместился на акваторию лагуны. У свежесколоченного пирса покачивались два наших вымпела: тяжелый, пузатый испанский кеч «Авангард» и наш первенец — легкий шлюп «Стрела».

Кеч был хорош как плавучая батарея, но его обводы и парусное вооружение делали его неповоротливым утюгом. А вот «Стрела»... Шлюп обладал острыми обводами корпуса, длинным килем и одной высокой мачтой с косым гафельным парусом и прямыми марселями. Он был легок и послушен рулю. Но в своем нынешнем состоянии он был просто стандартным судном семнадцатого века. Его скорость при свежем ветре не превышала семи-восьми узлов. Любой хороший английский фрегат, распустив все паруса, догнал бы нас на длинной дистанции.

Я спустился с мыса, не обращая внимания на злобные взгляды обливающихся потом английских офицеров, таскавших корзины с песком, и направился к пирсу.

В голове уже зрел план. План, который потребует от моей команды невероятного напряжения, но даст нам то преимущество, без которого вся наша береговая оборона могла оказаться бесполезной. Нам нужна была скорость. Абсолютная, недосягаемая для тяжелых военных кораблей скорость.

Подойдя к пирсу, я приказал одному из мальчишек-индейцев найти Сэма Тёрнера, Джеки и испанского плотника Матео, и срочно собрать их на борту «Стрелы».

Через десять минут мы сидели в крошечной, душной кают-компании шлюпа. На столе лежали грубые чертежи, которые я набросал углем на кусках старой парусины.

Сэм Тёрнер, вытирая руки от дегтя, с любопытством склонился над столом. Его глаза, когда-то мутные от постоянного пьянства, теперь горели профессиональным интересом. Он нашел в себе силы вернуться к жизни, и эта новая жизнь, полная невозможных тактических задач, явно была ему по вкусу.

Матео, испанский корабел, с почтением смотрел на меня. После того как мы закалили ядра и установили стальные прицелы на чугунные пушки, плотник уверовал, что я обладаю каким-то тайным знанием инженерии, недоступным простым смертным.

— Вы звали нас, сеньор капитан? — Матео перекрестился, словно готовясь к очередному чуду. — Что мы будем строить сегодня? Еще одну машину для подъема тяжестей?

— Нет, Матео. Сегодня мы будем учить этот кусок дерева летать, — я хлопнул ладонью по дубовому столу.

Я развернул перед ними чертеж мачты шлюпа.

— Посмотрите сюда. Это наше текущее парусное вооружение. Грот, топсель, два кливера спереди. Это стандарт. Он дает нам стабильность и приличную скорость в галфвинд. Но этого мало. Фрегаты Моргана имеют по три мачты. Площадь их парусов в пять раз больше нашей. На прямом курсе по ветру они нас раздавят массой. Нам нужно увеличить площадь парусности «Стрелы» минимум на треть, не утяжеляя сам корпус и не меняя мачту.

Сэм Тёрнер нахмурился, его лоб прорезали глубокие морщины.

— Увеличить на треть, не меняя мачту? Алексей, это физически невозможно. Мы не можем пришить дополнительные ярды холста к существующим парусам — они обвиснут, потеряют профиль и не будут ловить ветер. Мачта просто не выдержит большего веса прямых парусов.

— А мы не будем вешать их на саму мачту, штурман. Мы повесим их сбоку.

Я взял уголь и дорисовал на чертеже длинные тонкие жерди, выступающие за пределы основных реев, а на них — дополнительные полотна парусов, свисающие над самой водой.

— Лисели, — коротко произнес я термин, который в моем двадцать первом веке знали только историки флота и реконструкторы. В конце семнадцатого века лисели (studding sails) уже были известны, но применялись крайне редко, в основном на легких каперах и клиперах более поздней постройки. Для регулярного флота это считалось слишком сложным и опасным излишеством.

Сэм уставился на чертеж так, словно увидел привидение.

— Добавочные паруса на выстрелах... Я видел такое один раз, у голландских контрабандистов в Северном море. Но капитан, это самоубийство! Это сломает нам реи!

Матео, не зная английского названия, но понимая чертеж, тоже схватился за голову.

— Мадре де Диос! Сеньор, вы хотите вынести парус за габариты судна? Ветер создаст такой рычаг, что шлюп просто перевернется на первой же волне! Оверкиль! Мы пойдем ко дну, как топор!

— Перевернется, если командовать им будут идиоты, — спокойно парировал я, откидываясь на спинку стула. — Лисели не ставят в шторм. Лисели не ставят при крутом бейдевинде. Это оружие для слабых и средних ветров, когда тяжелые фрегаты еле ползут, а мы сможем лететь. Это даст нам те самые два-три узла преимущества, которые решат исход погони.

Я посмотрел на Джеки «Лиса», который тихо сидел в углу с карандашом.

— Лис, что у нас с запасами холста?

Джеки мгновенно открыл свою амбарную книгу.

— С «Барракуды» мы сняли запасные комплекты парусов, капитан. Около четырех сотен квадратных ярдов превосходной шотландской парусины. Плюс катушки просмоленной нити, ликтросы и парусные иглы. Все лежит в сухом складе.

— Отлично. Эта парусина нам и нужна. Матео, слушай свою задачу.

Плотник подобрался.

— Мне нужны лисель-спирты, — я указал на тонкие жерди на чертеже. — Это выстрелы, которые будут крепиться к нашим основным реям. Они должны быть легкими, но гибкими и невероятно прочными. Ясень или молодое железное дерево. Длина — около пятнадцати футов каждый. Ты должен выточить их так, чтобы они сужались к концам. И тебе нужно сделать для них железные бугели — кольца, через которые они будут выдвигаться за пределы рея. Диего тебе поможет с железом.

— Я понял, сеньор, — задумчиво произнес Матео, проводя пальцем по чертежу. — Это сложная работа по дереву. Спирт должен гнуться, как лук, чтобы гасить порывы ветра, иначе он сломает рей. Я сделаю их. Но как вы заставите матросов управлять всем этим? Тут нужна куча дополнительных снастей.

Я перевел тяжелый взгляд на штурмана.

— Вот для этого у нас есть мистер Тёрнер. Сэм, ты знаешь кинематику такелажа. Нам понадобятся фалы для подъема лиселей, шкоты для оттяжки нижних углов, и галсы, чтобы крепить их к лисель-спиртам. Это паутина. И эту паутину должны сплести мы.

Сэм Тёрнер шумно выдохнул, потирая небритый подбородок. В его глазах боролись профессиональный скептицизм и страсть истинного моряка к скорости.

— Вы просите невозможного, Алексей. Наши люди — это бывшие рабы, пираты-неудачники и индейцы. Чтобы ставить и убирать лисели, нужна выучка марсовых королевского флота! Одно неверное движение, один застрявший шкот при внезапном шквале — и нас положит на борт так, что мы не встанем!

— Значит, мы будем тренировать их до тех пор, пока они не станут лучше марсовых королевского флота, — жестко сказал я. Мой голос не терпел возражений. — У нас нет выбора, Сэм. Моргану не нужно догонять нас. Ему достаточно подойти на дистанцию залпа. Наши пушки на берегу — это щит. Но щитом войны не выигрывают. «Стрела» станет нашим мечом. Она должна жалить их на марше, перехватывать их разведчиков, растягивать их силы. Мы должны навязать им тактику "бей и беги". А для этого мне нужны узлы. Много узлов скорости.

Тёрнер молча смотрел на меня несколько секунд, затем медленно кивнул.

— Вы безумец, капитан. Но вы дьявольски логичный безумец. Хорошо. Я распишу схему бегучего такелажа для лиселей. И я лично буду вбивать в головы этих олухов, за какую веревку тянуть.

— Вот и славно, — я свернул чертеж. — Завтра к вечеру паруса должны быть сшиты, а спирты выточены. Через два дня мы выходим на ходовые испытания в пролив.

Следующие сорок восемь часов лагерь жил в двух параллельных измерениях. На берегу кипела тяжелая, грязная работа по установке пушек на западный мыс, сопровождаемая стонами пленных англичан и рыком Квинто. А здесь, на палубе «Стрелы» и прилегающем пляже, развернулась высокоточная мануфактура.

Я перевел всю свою свободную команду на парусные работы. Рыжий Патрик, Пьер, Нед, несколько бывших рабов с плантации Дюбуа — все они сидели прямо на горячем песке, подстелив старые брезенты, и шили.

Это была адская, монотонная работа, требовавшая мозолистых рук и огромного терпения. Парусина с английского фрегата была толстой, пропитанной специальными составами от гниения. Чтобы проткнуть ее, требовалась специальная парусная игла и гардаман — кожаный набалдашник на ладонь с металлической пластиной, заменяющий наперсток.

Мы раскраивали полотна по моим расчетам. Лисели должны были иметь форму узких трапеций, расширяющих площадь марселей и нижних парусов.

Я ходил между сидящими на песке матросами, контролируя каждый стежок.

— Пьер! Что это за сопли? — рявкнул я, подходя к французу. — Ты шьешь парус или девичье платье? Стежок должен ложиться внахлест, елочкой. Нить пропитывай дегтем гуще! Ветер разорвет этот шов за десять секунд!

Пьер испуганно вжал голову в плечи и начал пороть брак, чтобы перешить заново.

Рыжий Патрик, бывший каторжник, оказался на удивление ловким. Его толстые, узловатые пальцы с невероятной скоростью прошивали ликтрос — толстую веревку, которой окаймляли края паруса для прочности.

— Славная будет одежка для нашей крошки, капитан, — пропыхтел ирландец, сплевывая на песок. — Только куда ж мы на ней полетим? До Тортуги за ромом?

— Мы полетим прямо в глотку дьяволу, Патрик, — сухо ответил я. — Шей крепче. Твоя жизнь будет зависеть от этих ниток.

Пока матросы шили, Матео творил чудеса с деревом. Плотник снял с себя рубаху, его худая, жилистая спина покрылась слоем опилок и пота. С помощью острых тесаков, рубанков и осколков битого стекла (для идеальной шлифовки) он превращал стволы железного дерева в длинные, упругие лисель-спирты.

Кузнец Диего принес раскаленные железные бугели — «восьмерки», которые должны были крепиться на концах наших основных реев. Сквозь эти кольца спирты будут выдвигаться наружу, подобно телескопическим трубкам.

Я лично контролировал посадку бугелей. Мы загнали их на реи «Стрелы», пока железо было горячим, предварительно обмотав дерево мокрой кожей, чтобы оно не загорелось. Когда металл остыл и сжался, бугели впились в дерево так, что их нельзя было бы снять даже пушечным выстрелом.

Сэм Тёрнер тем временем плел паутину. Штурман превратился в паука, который опутывал мачту и реи шлюпа десятками новых снастей. Фалы, шкоты, галсы, топенанты. Количество веревок на палубе увеличилось вдвое. Для необученного человека это выглядело как хаос. Но для профессионала каждая веревка имела свой смысл и свое точное место на кофель-нагельной планке.

Пленные английские офицеры, которых под конвоем вели мимо пирса на вечернюю пайку воды, останавливались и смотрели на нашу работу с плохо скрываемым изумлением.

Капитан Вэнс, хромая, подошел к фальшборту кеча «Авангард», который служил им плавучей тюрьмой на ночь. Его лицо заросло грязной щетиной, руки дрожали от усталости, но глаза оставались цепкими.

— Вы ставите лисели на шлюп? — хрипло спросил он, глядя на новые спирты. — Это безумие, Волков. У вас слишком малая осанка. Центр тяжести поднимется. Вас опрокинет при первой же попытке лечь на галс.

Я подошел к нему. В моем взгляде не было ни торжества, ни злобы. Только холодный расчет инженера, объясняющего теорему отстающему ученику.

— Осадка действительно маловата, Вэнс. Поэтому мы загрузили в трюм "Стрелы" десять тонн балласта из свинцовых чушек, которые ваши люди так любезно таскали сегодня утром с пляжа. Центр тяжести опущен. Метацентрическая высота в норме. Восстанавливающий момент выдержит давление на новые паруса.

Вэнс моргнул, явно не понимая терминов «метацентрическая высота» и «восстанавливающий момент», которые я произнес по-английски. В семнадцатом веке кораблестроение было искусством и интуицией, а не строгой математикой. Остойчивость вычисляли на глаз, а не по формулам интегрального исчисления.

— Вы говорите загадками, — процедил англичанин. — Но если вы угробите этот шлюп, мы все останемся заперты на этом проклятом острове.

— Не волнуйтесь за меня, капитан. Лучше волнуйтесь за то, чтобы завтра ваши люди перетащили на мыс еще четыре орудия, — я отвернулся от него, давая понять, что разговор окончен.

К исходу второго дня все было готово. Четыре новеньких, пахнущих дегтем и льняным маслом лиселя лежали на палубе, аккуратно свернутые в рулоны. Снасти были проведены через блоки.

Наступило утро третьего дня. Утро ходовых испытаний.

Солнце еще только показалось из-за горизонта, когда я поднялся на борт «Стрелы». Воздух был свежим, с моря дул ровный, плотный бриз силой около четырех баллов. Идеальные условия.

На палубе выстроились пятнадцать человек. Квинто, Патрик, Пьер, Тайо, Жан, Нед и еще девять матросов. Сэм Тёрнер стоял у румпеля, проверяя компас. Джеки застыл у песочных часов на шканцах.

Они нервничали. Они никогда не делали ничего подобного.

Я вышел на шканцы, заложив руки за спину. Одет я был легко — парусиновые штаны и льняная рубаха. На поясе только кортик. Ничто не должно было мешать движениям в случае нештатной ситуации. А на воде нештатная ситуация — это всегда вопрос секунд.

— Слушайте меня внимательно, — мой голос разнесся над палубой, перекрывая плеск волн. — Сегодня мы не воюем. Сегодня мы учимся. И от того, как вы научитесь, будет зависеть наша жизнь через пару недель. Управление лиселями не прощает ошибок. Если кто-то из вас перепутает фал со шкотом, если кто-то промедлит с отдачей галса при шквале — мачта рухнет нам на головы, и шлюп перевернется. Понятно?

— Да, капитан! — нестройным хором ответили матросы.

— Мистер Тёрнер, — я повернулся к штурману. — Проведите сухую тренировку. Покажите каждому его веревку.

Сэм выступил вперед. Он был в своей стихии. Опытный моряк королевского флота, он умел объяснять сложное так, чтобы понял даже слабоумный.

В течение часа они бегали по палубе без парусов. Сэм заставлял их браться за фалы по команде, имитировать тягу, крепить концы на кофель-нагелях.

— Патрик! — рычал Тёрнер, хватая ирландца за плечо. — Это топенант лисель-спирта! Если ты не вытравишь его, когда Жан потянет фал, ты сломаешь спирт пополам! Повтори!

— Вытравить топенант при подъеме, сэр! — гаркал красный от напряжения Патрик.

— Квинто! Твоя задача — шкот нижнего лиселя. Тянешь до тех пор, пока парус не натянется, как барабан. Ни слабины, ни перетяга. Держишь в руках, не крепишь намертво! Если я крикну "Руби!", ты должен мгновенно отпустить его, чтобы стравить ветер. Иначе нас положит!

Боцман кивнул, его огромные ручищи легко сжимали толстый канат.

Я смотрел на эту муштру с удовлетворением. Это был экипаж. Они еще не были профессионалами, но они уже перестали быть стадом.

— Достаточно, — скомандовал я, посмотрев на солнце. Ветер крепчал, разгоняя по лагуне мелкие барашки волн. — По местам стоять. С ручника сняться. Отдать носовой, отдать кормовой. Поднять марсели и кливера. Мы выходим в пролив.

Матросы бросились к снастям. Под привычный, ритмичный скрип блоков белоснежные полотна основных парусов взмыли по мачте. Ветер ударил в холст, паруса выгнулись упругими дугами. «Стрела» вздрогнула, словно живое существо, освобожденное от цепей, и медленно, с достоинством начала набирать ход.

Сэм Тёрнер уверенно лежал на румпеле, направляя нос шлюпа к узкому выходу из лагуны. Мы скользнули мимо строящейся Западной батареи, мимо разбитого остова «Барракуды», над которым кружили чайки. Справа и слева от нас угрожающе пенилась вода над коралловыми рифами. Ошибка в пару градусов на руле стоила бы нам днища. Но Сэм знал фарватер как свои пять пальцев.

Через десять минут мы миновали узость и вырвались на оперативный простор. Перед нами расстилался бесконечный, ослепительно синий ковер Карибского моря. Ветер здесь, не сдерживаемый островом, дул ровно и мощно.

Шлюп лег на курс бакштаг — ветер дул нам в корму под углом примерно в сто тридцать градусов. Идеальный курс для постановки дополнительных парусов. Волны ритмично били в корму, подгоняя корабль.

— Джеки! Лаг! — скомандовал я.

Мальчишка бросился на корму. В руках он держал деревянную секторную доску, привязанную к длинному линю (веревке), на котором через равные промежутки были завязаны узлы. Это был примитивный, но эффективный прибор для измерения скорости — лаг.

Джеки бросил деревяшку за борт. Вода подхватила ее, и линь начал стремительно разматываться со вьюшки, выскальзывая из рук квартирмейстера.

— Переворачивай! — крикнул я, указывая на песочные часы в его руке.

Песок потек. Ровно через двадцать восемь секунд (стандартное время для замера) Джеки зажал линь в кулаке, остановив размотку.

— Сколько узлов ушло за борт? — крикнул я, подходя к нему.

Джеки быстро пересчитал метки на веревке.

— Семь узлов, капитан! Семь и еще четверть!

Семь с четвертью узлов. Хорошая крейсерская скорость для шлюпа под стандартными парусами при таком ветре. Но мне нужно было больше. Мне нужен был прорыв.

Я вернулся на шканцы и посмотрел на Сэма. Штурман кивнул, его глаза сузились. Он чувствовал корабль кожей.

— Внимание экипажу! — мой голос разнесся над ревущим ветром, заставляя матросов замереть. Адреналин ударил в кровь. Тот самый холодный, расчетливый адреналин командира, который отдает приказ на погружение ниже предельной глубины. — Приготовиться к постановке лиселей правого и левого борта!

Палуба пришла в движение. Матросы разбежались по своим местам, вцепляясь в фалы и галсы. Квинто встал у фок-мачты, широко расставив ноги-тумбы.

— Выдвинуть лисель-спирты! — скомандовал Сэм Тёрнер.

Тайо и Пьер, висевшие на реях, как мартышки, потянули за веревки. Тонкие, длинные жерди из железного дерева со скрипом поползли сквозь железные бугели наружу, выступая за габариты корабля на добрых пятнадцать футов с каждой стороны. Теперь наша мачта походила на гигантский крест с неестественно вытянутыми перекладинами.

— Спирты на месте! — крикнул с мачты Пьер.

Я посмотрел на паруса, лежащие свернутыми колбасками у фальшбортов.

— Подать лисели на реи! Фалы тянуть ровно!

Патрик и еще трое матросов навалились на канаты. Свернутые паруса поползли вверх, к концам основных реев.

— Внимание... — я сделал глубокий вдох. Море вокруг нас кипело барашками. Шлюп уже кренило, но пока терпимо. — Распустить лисели! Галсы и шкоты обтянуть!

Люди на палубе дернули за стопорные узлы.

И в следующую секунду произошло чудо. Или катастрофа.

Четыре огромных куска шотландской парусины одновременно развернулись, вырвавшись на свободу. Они повисли на выстрелах, далеко за бортом шлюпа. Ветер мгновенно, с пугающей силой ударил в них.

Хлопок расправляемой парусины прозвучал как пушечный выстрел.

Площадь парусности «Стрелы» увеличилась на треть за одну секунду. Физика сработала неумолимо. Чудовищное давление ветра обрушилось на мачту через систему рычагов.

Шлюп не просто вздрогнул. Его швырнуло вперед с такой силой, что я едва устоял на ногах, ухватившись за ванты. Корпус корабля застонал. Дерево заскрипело так громко, словно тысячи гвоздей одновременно пытались вырваться из досок.

Палуба резко ушла из-под ног. «Стрелу» накренило на левый борт под углом почти в тридцать градусов. Вода с шипением перехлестнула через подветренный фальшборт, заливая палубу по щиколотку.

— Мы переворачиваемся! — истошно завизжал Нед, бросая свой шкот и пытаясь ухватиться за мачту.

— Держать шкоты, мать вашу! — взревел Сэм Тёрнер, всем телом наваливаясь на румпель, чтобы удержать корабль на курсе. — Если отпустите натяжение неравномерно — нас крутанет!

Я бросился к Неду, схватил его за воротник рубахи и швырнул обратно к брошенной веревке.

— Тяни, сукин сын! Или я сам скормлю тебя акулам!

Крен был критическим. Я чувствовал, как свинцовый балласт в трюме борется с ветром, пытаясь вернуть судно на ровный киль. Лисель-спирты, выточенные Матео, изогнулись, как боевые луки. Казалось, еще секунда — и железное дерево лопнет с оглушительным треском, а за ним сломается и мачта.

Мой мозг калькулировал вектора сил. Давление избыточно. Руль почти не слушается из-за крена.

— Сэм! Трави ветер! Уваливай под ветер на полрумба! — закричал я, перекрывая шум воды.

Тёрнер, стиснув зубы до крови, переложил руль. Нос шлюпа чуть отвернул, подставляя корму точно под направление шквала.

Крен мгновенно уменьшился. Палуба выровнялась, вода с журчанием ушла через шпигаты обратно в море. Давление на спирты спало, они выпрямились, натянутые паруса превратились в идеальные аэродинамические плоскости.

И тут мы полетели.

Это не было просто быстрым плаванием. Это был полет. Корпус «Стрелы» рассекал волны, словно нож горячее масло. Вода у форштевня больше не бурлила — она разлеталась в стороны двумя высокими, ровными усами пены. Вибрация корпуса передавалась через палубу в подошвы ног. Снасти гудели, как струны гигантской арфы.

Я посмотрел на лица своих матросов. Ужас в их глазах сменился диким, почти экстатическим восторгом. Они держали снасти, чувствуя под руками первобытную силу, которую мы смогли обуздать. Огромный Квинто смеялся, подставив лицо соленым брызгам. Патрик кричал что-то на гэльском, широко скаля зубы.

Даже Сэм Тёрнер, стоя у румпеля, улыбался. Это была улыбка человека, который понял, что законы физики можно подчинить своей воле.

— Джеки! — я обернулся к квартирмейстеру, который вцепился в ограждение шканцев, забыв про все на свете. — Бросай лаг! Считай узлы!

Мальчишка спохватился, схватил деревяшку и швырнул ее за борт, одновременно переворачивая песочные часы.

Линь начал разматываться с такой скоростью, что деревянная вьюшка задымилась в его руках. Узлы на веревке мелькали, сливаясь в сплошную линию.

— Двадцать восемь секунд! Стоп! — крикнул я.

Джеки судорожно зажал веревку, едва не ободрав кожу на ладонях. Он начал перехватывать ее, считая узлы, ушедшие за корму. Его глаза округлялись с каждым перехватом.

Он поднял на меня лицо, полное благоговейного ужаса и восхищения.

— Капитан... — голос Джеки сорвался на петушиный визг. — Десять узлов! Ровно десять узлов, сэр!

Десять узлов.

Я глубоко вдохнул соленый воздух, чувствуя, как внутри разжимается тугая пружина напряжения. Мы прибавили почти три узла к максимальной скорости шлюпа. Три узла — это пропасть. В морском бою эпохи паруса разница даже в один узел означала разницу между жизнью и смертью. Фрегат де Тассиньи будет выдавать максимум восемь узлов. Мы будем идти десять.

Они никогда нас не догонят. Мы сможем кружить вокруг них, как оса вокруг неповоротливого медведя.

— Вы маг, Алексей, — тихо сказал Сэм Тёрнер, подходя ко мне. Он передал румпель одному из рулевых. — Я двадцать лет хожу по морю, но я никогда не видел, чтобы такое судно шло с такой скоростью. Вы сломали правила.

— Я не ломал правила, Сэм. Я просто использовал физику, — я улыбнулся, глядя на натянутые, как барабаны, лисели. — Но это еще не всё. Нам нужно проверить их на прочность.

Я повернулся к экипажу.

— Внимание! Готовимся к повороту фордевинд с лиселями! Это опасный маневр. Шкоты травить по команде! Квинто, следи за левым выстрелом!

Мы мучили корабль и команду еще три часа. Мы меняли галсы, уваливались и приводились к ветру. Дважды мы были на грани оверкиля, когда внезапный шквал ударял в паруса, но выучка, вбитая Сэмом на берегу, спасала нас. Матросы научились мгновенно сбрасывать ветер, отдавая шкоты, и так же быстро набивать их снова.

Они двигались по палубе, как слаженный механизм. Страх сменился профессиональным азартом.

Когда солнце перевалило зенит и начало припекать по-настоящему, я скомандовал убрать лисели.

Процедура прошла гладко. Паруса свернулись, спирты втянулись обратно. «Стрела» сбросила скорость до привычных семи узлов, словно скаковая лошадь, перешедшая с галопа на рысь.

Мы легли на обратный курс, к Провиденсу.

Я собрал свободную от вахты команду на шкафуте. Они сидели на палубе, тяжело дыша, мокрые от соленых брызг и пота, но их спины были выпрямлены. Они гордились собой.

— Вы почувствовали это? — негромко спросил я, обводя их взглядом. — Вы почувствовали скорость?

Матросы закивали.

— Словно на пушечном ядре верхом, капитан, — хмыкнул Патрик.

— Запомните это чувство, — я прошелся перед ними. — Потому что именно эта скорость станет нашим главным оружием в предстоящей войне. Вы все видели, что мы строим на берегу. Батареи, форты, кузницы. Но крепость не может атаковать. Крепость только ждет удара.

Я достал из кармана кортик и начертил острием на дубовой палубе грубую схему: большой круг и маленький треугольник.

— Большой круг — это эскадра Моргана. Они огромны, они сильны. Если мы позволим им просто прийти сюда и встать на якорь, они задавят нас массой.

Я указал кортиком на треугольник.

— А это мы на "Стреле". Теперь мы быстрее их всех. Наша тактика будет называться "бей и беги". Мы не будем вступать с ними в линейный бой. Это удел идиотов и самоубийц. Мы будем ждать их на подходах к Провиденсу. Мы выскочим из-за мыса, дадим продольный залп им в корму, собьем мачты, посеем панику. А когда они попытаются развернуть свои тяжелые орудия... мы поставим лисели и исчезнем. Растворимся за горизонтом.

Я посмотрел в глаза Квинто.

— Боцман. Они будут в ярости. Они бросятся за нами в погоню. И тогда мы заведем их прямо на наши рифы. Под перекрестный огонь батарей, которые сейчас строят англичане. Мы вымотаем их, разобьем их строй, пустим им кровь до того, как они сделают хотя бы один выстрел по нашему лагерю. Мы превратим их путь сюда в дорогу через ад.

Матросы слушали, затаив дыхание. Идея того, что они, горстка изгоев, будут диктовать свои условия непобедимой имперской армаде, пьянила сильнее рома.

— Но для этого, — мой голос стал жестким, — вы должны управлять этим кораблем с закрытыми глазами. Вы должны ставить лисели ночью, в шторм, под огнем. Сегодня вы молодцы. Но завтра мы повторим это снова. И послезавтра. До кровавых мозолей.

Я убрал кортик в ножны.

— По местам стоять. Идем в гавань.

Когда мы входили в узкий пролив Провиденса, солнце уже начало клониться к западу. Остров встречал нас глухим стуком кузнечного молота и криками надсмотрщиков на мысу. Строительство крепости продолжалось.

Я посмотрел на песочные часы в руках Джеки. Песок сыпался неумолимо. Семнадцать суток.

Счетчик тикал. Но теперь, стоя на палубе корабля, способного выдавать десять узлов, я больше не чувствовал себя загнанным в угол зверем. У нас появился меч. Длинный, острый и невероятно быстрый меч, которым я собирался перерезать глотку Объединенной эскадре.

— Капитан, — голос Тайо прервал мои мысли. Индеец стоял у борта, указывая рукой на дальний восточный мыс, который мы еще не успели обжить.

— Что там, Тайо?

— Дым, сеньор капитан. Тонкий, черный дым. Кто-то развел костер там, где не должно быть костров.

Я мгновенно подобрался, выхватывая подзорную трубу из рук Сэма Тёрнера. Приложил окуляр к глазу и навел на восточный горизонт.

Индеец не ошибся. Над зеленой шапкой джунглей, на самом краю острова, в небо поднималась тонкая, едва заметная струйка черного дыма. Это был не случайный пожар. Черный дым дает только сырая листва, брошенная на угли. Это был сигнал.

Кто-то находился на нашем острове. Кто-то, кто следил за нами и теперь подавал знак в открытое море.

Холодок пробежал по моей спине. Монета в кармане словно стала тяжелее. Морган оказался быстрее, чем я думал.

— Сэм, — мой голос был тихим и холодным. — Полный вперед в лагуну. Квинто, готовь абордажную партию. Тайо, проверь свой нож. Кажется, к нам пожаловали первые гости. И мы должны оказать им очень теплый прием.

Испытания закончились. Начиналась война.