Чёрный адмирал. Том I - Мятеж

Глава 1. Последнее всплытие

Глубина триста двадцать метров. Океан давит на титановый корпус с силой, способной расплющить танк, словно пивную банку, но здесь, внутри, царит обманчивый покой.

Я сидел в кресле вахтенного офицера на главном командном пункте атомного подводного ракетного крейсера Северного флота. Ровное, убаюкивающее гудение вентиляции, едва уловимая вибрация палубы от работы турбин где-то далеко в корме, мерцание десятков мониторов и приборных панелей — всё это давно стало для меня естественной средой обитания. Более естественной, чем шумные улицы Мурманска или тесная квартира на берегу. Мой мир состоял из переборок, кабельных трасс, запаха машинного масла, озона и регенерированного воздуха, который всегда отдавал легкой, едва заметной кислинкой.

— Товарищ капитан-лейтенант, горизонт чист. Контактов не обнаружено, — доложил акустик, молодой мичман с покрасневшими от недосыпа глазами.

— Принято, — коротко отозвался я, не отрывая взгляда от центрального дисплея, где отображалась телеметрия реакторного отсека и параметры хода.

Меня зовут Алексей Андреевич Волков. Тридцать восемь лет, из которых почти пятнадцать отданы флоту. Подводному флоту, где ошибки не прощаются, а море всегда ждет малейшей оплошности, чтобы забрать тебя навсегда. На левом предплечье, под плотной тканью форменной рубашки, набита старая, сделанная еще в училище татуировка — якорь и аббревиатура ВМФ. Детская романтика, которую я давно перерос, но сводить не стал. Память о тех временах, когда море казалось бескрайним полем для подвигов, а не безжалостной физической величиной, измеряемой в атмосферах давления и узлах хода.

Я потер переносицу, прогоняя усталость. Вахта подходила к концу. Автономка длилась уже второй месяц, и экипаж начал испытывать ту специфическую подводную усталость, когда дни сливаются в одну бесконечную серую ленту, разделенную лишь приемами пищи и сменами на посту.

Чтобы не дать мозгу окончательно закиснуть в рутине цифр и графиков, я привык занимать его в свободные минуты. Моим давним, почти маниакальным увлечением была история парусного флота. Пока мои сослуживцы в кают-компании резались в нарды или смотрели затертые до дыр фильмы, я читал. Я изучал чертежи линейных кораблей семнадцатого-восемнадцатого веков, мемуары британских адмиралов, дневники корсаров и трактаты по морской тактике эпохи паруса.

Меня восхищала та эпоха. Не романтикой "Веселого Роджера" и зарытых сокровищ — это все сказки для юнцов. Меня восхищала логика и геометрия деревянного флота. Как люди, не имея радаров, атомных реакторов и спутниковой связи, укрощали океан. Я знал наизусть устройство такелажа фрегата, мог с закрытыми глазами перечислить все паруса от кливера до крюйс-брамселя, понимал принципы кильватерного строя и преимущества наветренного положения в артиллерийской дуэли.

Иногда, глядя на сложнейшую электронику нашего крейсера, я невольно сравнивал её с примитивными, но гениальными решениями прошлого. Там, где мы используем гирокомпасы и инерциальные навигационные системы, они обходились лагом, свинцовым лотом и астролябией. Там, где у нас ядерный реактор, выдающий десятки тысяч лошадиных сил, у них был только ветер — капризный, изменчивый, требующий идеальной дисциплины сотен людей, тянущих фалы и брасы по единой команде. Дисциплина. Вот что было главным. Безжалостная, стальная дисциплина — единственное, что отличало боевой корабль от плавучего гроба. И в этом мы с капитанами прошлого были абсолютно солидарны.

— Центральный, акустик! — голос мичмана внезапно потерял уставную вялость, в нем звякнула тревожная струна, заставив меня мгновенно подобраться. — Фиксирую гидроакустическую аномалию. Пеленг... пеленг меняется! Слишком быстро!

— Что значит меняется? Торпеда? — я вскочил с кресла. Мозг мгновенно переключился в боевой режим. Адреналин ударил в кровь, смывая остатки сонливости.

— Никак нет! Шум не механический! Спектр... я не понимаю, товарищ капитан-лейтенант. Похоже на мощный гидродинамический удар. Он идет прямо на нас! Дистанция... он уже здесь!

То, что произошло в следующую секунду, не укладывалось ни в какие законы физики, которые я знал. Не было ни взрыва торпеды, ни скрежета столкновения с подводной скалой. Был звук. Глухой, низкочастотный гул, от которого мгновенно завибрировали даже кости черепа. Казалось, сам океан вокруг нас внезапно сжался в кулак.

Лодка содрогнулась. Огромный, стометровый стальной левиафан весом в десятки тысяч тонн дернулся так, словно был игрушкой в ванной. Меня швырнуло на пульт управления погружением. Я больно ударился ребрами о край столешницы, но удержался на ногах, вцепившись в поручень.

Свет в центральном посту мигнул и погас. Через секунду вспыхнули тусклые, кроваво-красные плафоны аварийного освещения. Завыла сирена аварийной тревоги — мерзкий, пронзительный звук, бьющий по натянутым нервам.

— Аварийная тревога! — рявкнул я, дотягиваясь до микрофона «Каштана». — Центральный — отсекам! Доложить обстановку!

Эфир взорвался какофонией звуков. Треск статики, чьи-то крики.

— ...четвертый! Падение давления в магистрали гидравлики!

— ...пятый! Задымление! Пожар на пульте... (треск)...

— ...реакторный! Аварийная защита сработала! Заглушение реактора! Потеря хода!

Потеря хода. На глубине триста двадцать метров. Хуже фразы для подводника просто не существует. Без хода рули глубины бесполезны. Мы превратились в кусок металла, который неумолимо тянет вниз, в бездну, где давление раздавит нас, как яичную скорлупу.

— Боцман! Пузырь в нос! Рули на всплытие! — командовал я, чувствуя, как палуба уходит из-под ног. Угол дифферента на нос стремительно рос. Мы проваливались. Десять градусов. Пятнадцать.

— Рули не отвечают! Гидравлика мертва! — кричал рулевой, отчаянно дергая штурвал, который теперь был не полезнее автомобильного руля на оторванном колесе.

— Аварийное продувание балласта! Всех групп! Продуть главного! — мой голос звучал холодно и четко. Паники не было. Была лишь предельная, кристальная ясность рассудка, которая приходит, когда понимаешь: жить осталось, возможно, несколько минут.

Раздался шипящий рев воздуха высокого давления, вытесняющего воду из цистерн главного балласта. Лодка вздрогнула еще раз. Падение замедлилось. Дифферент на нос замер на отметке в двадцать два градуса.

— Глубина? — бросил я в сторону пульта.

— Триста сорок... Триста пятьдесят... Мы продолжаем погружение, товарищ капитан-лейтенант! Воздух уходит! Пробоина в носовых цистернах!

Титан заскрежетал. Этот звук невозможно перепутать ни с чем. Так стонет металл, когда он достигает предела своей текучести. Прочный корпус начал деформироваться под колоссальным давлением толщи воды.

— Командира в центральный! — крикнул я, хотя понимал, что командир лодки, спящий в своей каюте двумя палубами выше, вряд ли успеет что-то изменить. Ситуация выходила из-под контроля с катастрофической скоростью.

— Товарищ капитан-лейтенант... — голос акустика дрожал. Я повернулся к нему. В красном аварийном свете его лицо казалось маской ужаса. Он сорвал с головы наушники. — Там... там снаружи что-то есть.

— Что значит — есть?

— Гул. Он возвращается. И он... он разрывает пространство.

Я не успел спросить, что он имеет в виду. В следующее мгновение мир взорвался.

Это не было пробитием корпуса. Не было воды, хлынувшей в отсек. Произошло нечто совершенно иное. Пространство внутри центрального поста внезапно исказилось, словно воздух превратился в густое, дрожащее желе. Приборы, переборки, лица матросов — всё растянулось, потеряло четкие очертания. Я почувствовал чудовищный удар, но не физический, а словно направленный прямо в мозг.

Боль была ослепительной. Каждая клетка тела кричала от перегрузки. Меня оторвало от пульта и швырнуло во тьму. Я не слышал криков, не слышал грохота сминаемого корпуса. Только абсолютная, звенящая тишина и ощущение свободного падения в бесконечную пустоту.

«Вот и всё», — мелькнула отстраненная, спокойная мысль. — «Разрушение прочного корпуса. Мгновенная смерть от баротравмы. Прощай, флот».

Я закрыл глаза, ожидая конца. Но конец не наступал.

Вместо спасительного небытия пришло удушье. Тишина разорвалась оглушительным ревом бушующей стихии. В лицо ударило что-то холодное, мокрое и невероятно жесткое.

Я инстинктивно сделал вдох и тут же поперхнулся. В легкие хлынула вода. Горькая, едкая, жгучая соль.

Глаза распахнулись. Тьма никуда не делась, но теперь она не была пустой. Она была живой, ревущей, движущейся. Надо мной не было титанового потолка подводной лодки. Надо мной было черное, низкое небо, разорванное ослепительной вспышкой молнии.

Громовой раскат ударил по ушам с такой силой, что я на секунду оглох.

Где я?! Что произошло?!

Очередная волна обрушилась на меня, накрывая с головой, сминая, переворачивая, как тряпичную куклу. Я судорожно забил руками и ногами, выныривая на поверхность. Выплюнул воду, судорожно втягивая в себя воздух, наполовину состоящий из соленых брызг.

Мозг отказывался верить в происходящее. Секунду назад я находился на глубине более трехсот метров внутри герметичного атомного крейсера. Сейчас я барахтался на поверхности океана, в самом центре жесточайшего шторма. Причем вода... вода была теплой. Не ледяной кисель Баренцева моря, от которого останавливается сердце через три минуты, а теплая, почти как парное молоко, тропическая вода.

— Сюрреализм... бред... галлюцинация умирающего мозга... — прохрипел я, отплевываясь от очередной порции соленой воды.

Но боль в отбитых ребрах, жжение в легких и яростные удары волн были слишком реальными. Если это предсмертный бред, то он до пугающего детализирован.

Я заставил себя успокоиться. Паника в воде — это верная смерть. Вдох. Выдох. Работать ногами. Удерживать голову над водой. Осмотреться.

Новая вспышка молнии осветила ад вокруг меня. Огромные, черные горы волн со вздыбленными пенными гребнями неслись одна за другой. А между ними, в провалах воды, я увидел... обломки.

Но это были не куски пластика, не куски обшивки или спасательные плоты с подводной лодки. Это было дерево. Массивные, почерневшие от воды дубовые доски, обрывки толстых пеньковых канатов, куски светлой парусины, намотавшиеся на сломанные бревна рангоута.

Совсем недалеко от меня, метрах в двадцати, на гребень волны взлетел массивный обломок мачты. На нем, вцепившись мертвой хваткой в переплетение снастей, висело несколько человеческих фигур.

Я моргнул, прогоняя воду с ресниц. Люди. Значит, кораблекрушение. Но где мой крейсер? Что это за обломки? Деревянный корабль в двадцать первом веке? Историческая реплика, попавшая в шторм?

Внезапно я услышал крик. Пронзительный, полный животного ужаса вопль, который пробился даже сквозь рев ветра.

— Ayúdame! Por el amor de Dios! (Помогите! Ради любви Господней!)

Испанский?

Волна швырнула меня вперед, прямо к человеку, который барахтался в воде, отчаянно цепляясь за небольшую бочку. Я увидел его лицо в очередном сполохе молнии. Мужчина с длинными, спутанными волосами. На нем была не яркая спасжилетка и не неопреновый костюм, а какая-то нелепая, промокшая насквозь холщовая рубаха с широкими рукавами, наполовину разорванная на груди.

Он увидел меня. В его глазах полыхнула безумная надежда пополам с паникой. Он протянул руку, отпуская свою бочку, и попытался ухватиться за меня.

Это инстинкт утопающего — топить того, кто рядом, чтобы спастись самому. Я знал это из курсов выживания на воде.

— Назад! — гаркнул я по-русски, пытаясь отстраниться, но волна толкнула нас друг к другу.

Испанец (или кто бы он ни был) вцепился в воротник моей форменной рубашки. Его пальцы сжали ткань с невероятной силой. Вес его тела потянул меня под воду. Мы пошли ко дну, путаясь в ногах и руках. Вода сомкнулась над головой.

Я ударил его кулаком в лицо, целясь в нос. Под водой удар получился слабым, вязким, но достаточным, чтобы он от неожиданности ослабил хватку. Я оттолкнул его ногами, рванулся вверх, отчаянно работая руками. Вынырнул, судорожно глотая воздух.

Рядом вынырнул и он, кашляя и захлебываясь. Я не хотел его убивать, но и умирать из-за чужой паники не собирался.

— Держись за бочку, идиот! — крикнул я, указывая на плавающий неподалеку бочонок. Не знаю, понял ли он мои слова, но жест был однозначным. Он отвернулся от меня, поплыл к своему спасительному куску дерева.

Я снова осмотрелся. Силы таяли. Теплая вода не спасала от физического истощения. Плавать в шторм — это все равно что непрерывно бежать в гору с грузом на плечах. Руки уже налились свинцом, дыхание сбилось, превратившись в хрип. Мне нужна была опора. Большой обломок.

Я вспомнил про мачту, которую видел пару минут назад. Развернулся, пытаясь угадать направление среди водяных гор.

Еще одна молния разорвала небеса, и в ее мертвенно-белом свете я увидел картину, от которой кровь застыла в жилах.

Метрах в ста от меня из воды вздымалась громада. Остов огромного деревянного судна. Оно сидело на скрытых под водой рифах, переломившись пополам. Волны с чудовищной силой били в высокий, украшенный затейливой резьбой кормовой подзор. Я видел три ряда пушечных портов по борту. Видел изломанные, торчащие как ребра скелета шпангоуты. Видел обрывки вант и рухнувшую бизань-мачту.

Галеон? Линейный корабль?

Мое сознание, тренированное на распознавание силуэтов современных боевых кораблей, инстинктивно подставляло знания из книг по истории флота. Это был не туристический муляж. Это был настоящий, массивный, пропитанный смолой и кровью боевой корабль эпохи паруса. И он умирал прямо на моих глазах.

Времени на раздумья о том, как я из рубки подлодки перенесся в декорации исторического фильма, не было. Инстинкт самосохранения вытеснил все остальные мысли.

Очередная волна подняла меня высоко вверх. Внизу, в пенной ложбине, я увидел тот самый обломок мачты, за который держались люди. Волна несла меня прямо на него.

— Держись! — закричал я сам себе.

Меня бросило вниз, в бурлящий котел. Я выставил руки вперед, защищая голову. Удар!

Плечо обожгло болью. Меня швырнуло на грубое, усеянное щепками и пахнущее дегтем дерево. Я судорожно обхватил толстое бревно руками и ногами, вжимаясь в него всем телом. Вода попыталась оторвать меня, слизать с бревна, как грязь, но я вцепился в него с отчаянием обреченного.

— Эй! Пошел прочь! Это наше! — раздался хриплый, грубый голос совсем рядом. Английский язык. Сильный, незнакомый акцент, скорее похожий на лай собаки, но слова я разобрал четко. Английский я знал свободно, по долгу службы.

Я поднял голову. На бревне, в метре от меня, сидел человек. Крупный, широкоплечий, с перекошенным от злобы лицом. Его длинные волосы прилипли к лицу, в зубах он сжимал короткий, широкий нож, похожий на тесак. Одной рукой он держался за канат, другой потянулся к ножу.

— Места хватит на всех, — прохрипел я по-английски, сплевывая воду. — Не делай глупостей.

Мужчина вытащил нож изо рта. В его глазах не было ни капли человечности — только животный страх и инстинкт убийцы. Он замахнулся, чтобы ударить меня по руке, заставив отпустить бревно.

Но океану было плевать на наши разборки.

Огромный вал, настоящая водяная стена, обрушился на нас сбоку. Бревно крутануло вокруг своей оси. Я инстинктивно вжался в него, закрыл глаза и задержал дыхание. Меня протащило под водой, легкие горели, в ушах стоял гул.

Когда мы вынырнули на поверхность, матроса с ножом на бревне уже не было. Море забрало его, не спросив имени.

На другом конце обломка, цепляясь за переплетение вант, висели еще два человека. Один — судя по силуэту, совсем еще подросток, тощий и мелкий. Второй — неправдоподобно огромный, темнокожий гигант с голым торсом, блестящим от воды. Гигант одной рукой держался за дерево, а другой железной хваткой удерживал мальчишку за шиворот, не давая волнам смыть его в бездну.

— Держись, парень! — услышал я глубокий, рокочущий бас гиганта. — Господь не для того дал нам выжить на галерах, чтобы утопить здесь!

Они не обращали на меня внимания, занятые собственным выживанием. Да и я не собирался лезть с разговорами.

Шторм не утихал. Волны продолжали методично избивать нас. Время потеряло свой счет. Минуты растянулись в часы, а часы слились в бесконечную пытку холодом, солью и страхом.

Я чувствовал, как силы покидают мое тело. Мышцы сводило судорогой. Пальцы, вцепившиеся в дерево, онемели и побелели. Я уже не чувствовал ног ниже колен. Даже теплая вода не спасала от переохлаждения, когда ветер срывает тепло с мокрой кожи при каждой попытке сделать вдох.

Мой мозг начал отключаться. Перед глазами поплыли цветные круги. Реальность шторма стала отдаляться, заменяясь странными, спокойными видениями.

Я снова стоял в центральном посту своей подводной лодки. Тихо гудела вентиляция. Мичман за пультом улыбался и кивал. «Горизонт чист, товарищ командир». А потом стены лодки начали растворяться, превращаясь в деревянные шпангоуты. Вместо мерцающих мониторов появились темные жерла пушек на лафетах. Вместо гула реактора — скрип такелажа и хлопки парусов, наполняемых ветром.

Я шел по деревянной палубе, и под моими ногами лежал весь океан. Бескрайний, жестокий, но подвластный моей воле.

«Я моряк, — вяло подумал я, чувствуя, как сознание погружается в темную, теплую вату. — Моряки не сдаются морю».

Мои руки ослабли. Пальцы разжались. Волна мягко, почти нежно оторвала меня от бревна и понесла куда-то в темноту.

Последнее, что я почувствовал перед тем, как окончательно провалиться в небытие — это то, как мое лицо уткнулось во что-то мягкое и неподвижное. Не в воду. Не в дерево. А в мелкий, мокрый песок.

Океан выплюнул меня. Я выжил.

Тьма сомкнулась, на этот раз принося не ужас, а долгожданный, глухой покой. Мятеж против смерти был выигран, но я еще не знал, в каком мире мне предстоит открыть глаза.

Глава 2. Берег незнаемый

Сознание возвращалось медленно, мучительно, словно пробиваясь сквозь толщу сырого бетона. Первым, что я ощутил, был не звук и не свет, а всепоглощающая, пульсирующая боль. Она жила в каждой клеточке тела: скручивала судорогой икроножные мышцы, горела огнем в содранных ладонях, отдавала тупым, ритмичным стуком в висках. Но хуже всего было в груди. Каждое движение диафрагмы отзывалось режущей болью в ребрах — верный признак сильного ушиба, а возможно, и трещины.

Я попытался сделать вдох, но вместо воздуха горло обожгло чем-то едким. Рефлексы сработали мгновенно: я судорожно закашлялся, переворачиваясь на бок, и из моих легких исторгся поток горькой, смешанной с желчью и песком морской воды. Кашель скрутил меня пополам, заставив вцепиться пальцами во что-то сыпучее и горячее.

Песок. Под моими руками был мелкий, раскаленный песок.

Я заставил себя открыть глаза. Яркий, безжалостный свет ударил по сетчатке с такой силой, что я тут же зажмурился, застонав сквозь стиснутые зубы. Пришлось подождать несколько долгих минут, прикрыв лицо дрожащей рукой, прежде чем я смог позволить себе узкую щелочку зрения.

Небо надо мной было ослепительно, неправдоподобно синим. Ни единого облачка, ни малейшего намека на тот инфернальный шторм, что крушил океан, казалось, всего мгновение назад. Солнце стояло высоко, обрушивая на землю потоки густого, осязаемого зноя.

Стиснув зубы, я начал методичную проверку систем собственного организма. Военная привычка, вбитая годами службы: если ты жив после аварии, сначала оцени ущерб, потом действуй. Пошевелил пальцами ног — работают. Ступни горят, обуви нет. Ботинки сорвало водой или я сам их скинул, пытаясь удержаться на плаву? Не помню. Подвигал коленями, тазом — порядок, переломов нет. Руки целы, хотя предплечья покрыты множеством мелких ссадин и кровоточащих царапин, в которые набился песок. Грудь болит адски, но дышать можно, значит, легкие не пробиты.

Я оперся на локти и с огромным трудом сел. Голова закружилась, мир на секунду накренился, но я удержал равновесие.

Первым делом я посмотрел на себя. От моей форменной рубашки мало что осталось: она превратилась в жалкие, пропитанные солью и грязью лохмотья, разорванные от ворота до самого живота. Пуговицы вырваны с мясом. Брюки уцелели лучше, но ткань стояла колом от высохшей морской воды. Я сбросил остатки рубашки, оставшись с голым торсом. На левом предплечье, четко выделяясь на фоне покрасневшей от солнца кожи, виднелась старая татуировка — якорь и выцветшие синие буквы «ВМФ».

Я смотрел на эту татуировку, и в моей голове билась только одна мысль, пульсирующая в такт сердечному ритму: где мой корабль? Где мой атомный подводный крейсер? Где сто двадцать человек экипажа, за которых я, как вахтенный офицер, нес ответственность?

Я поднял взгляд и огляделся.

То, что я увидел, заставило мой аналитический ум, привыкший к холодной логике и строгим расчетам, на мгновение зависнуть в состоянии глубокого шока.

Я сидел на широкой полосе безупречно белого, мелкого как пудра песка. Позади меня, буквально в тридцати метрах, стеной стояли джунгли. Это был не жиденький северный лесок и не облагороженный тропический парк. Это была дикая, первобытная стена зелени. Огромные пальмы с изогнутыми стволами, густые заросли папоротников, переплетенные толстыми, как корабельные канаты, лианами. Листва была настолько густой, что внутри леса царил влажный, изумрудный полумрак. Оттуда доносились резкие, гортанные крики незнакомых птиц и непрерывный стрекот насекомых.

А впереди лежал океан. Спокойный, величественный, переливающийся всеми оттенками бирюзы у берега и уходящий в глубокую, сапфировую синеву на горизонте. Легкий бриз гнал к берегу ленивые пенные барашки. Никаких следов недавнего катаклизма. Лишь линия прибоя была щедро усеяна мусором.

Но это был странный мусор.

Глаз подводника, да и просто человека двадцать первого века, привык выхватывать из пейзажа маркеры цивилизации. Пластиковые бутылки, куски пенопласта, обрывки нейлоновых сетей, пятна мазута на песке, яркие оранжевые цвета спасательных жилетов или плотиков ПСН. Ничего этого не было. Абсолютно ничего.

Берег был усыпан деревом. Обломки досок, расколотые бочонки, мотки толстых пеньковых тросов, обрывки грубой, неотбеленной парусины, похожей на мешковину. Ни куска пластика. Ни грамма алюминия или нержавеющей стали.

Я с трудом поднялся на ноги. Колени дрожали, но я заставил себя выпрямиться. Прищурившись от солнца, я посмотрел вдаль, туда, где вода разбивалась о невидимую преграду — коралловый риф, кольцом опоясывающий остров.

Там, метрах в трехстах от берега, намертво застряв в смертельных объятиях рифа, лежал корабль.

Мое сердце пропустило удар. Я увлекался историей флота, я знал чертежи сотен судов, я собирал модели фрегатов и галеонов. Но одно дело — видеть это на картинке или в виде лакированного макета в музее, и совсем другое — видеть настоящую, искалеченную штормом громаду исторического судна.

Это был не муляж для киносъемок. Это был реальный, тяжелый рабочий парусник. Я с ходу оценил его водоизмещение примерно в пятьсот-шестьсот тонн. Трехмачтовое судно. Бушприт был обломан, фок-мачта снесена под самый корень, от грот-мачты остался лишь неровный огрызок, торчащий как гнилой зуб, а вот бизань на корме уцелела, хотя реи на ней перепутались в хаотичный клубок снастей.

Судно сидело на рифе с сильным креном на правый борт. Левый борт высоко задрался, демонстрируя пузатые обводы корпуса, обшитого почерневшими, толстенными досками. Я ясно видел квадратные отверстия пушечных портов. Из некоторых торчали тупые черные рыла орудий — гладкоствольных, отлитых из чугуна или бронзы. Кормовая надстройка — шканцы и ют — была массивной, высокой, украшенной сложной деревянной резьбой, которая сейчас казалась жалкой и обломанной.

Корабль. Деревянный парусный корабль. Вооруженный артиллерией. Ни радаров, ни антенн связи, ни выхлопных труб дизель-генераторов.

— Рационализируй, Волков, — хрипло, вслух произнес я. Мой собственный голос показался мне чужим в этой тропической тишине. — Рационализируй.

Что могло произойти? Подводная лодка терпит бедствие. Аномалия. Взрыв? Нет, акустик говорил о гидродинамическом ударе и изменении пространства. Эксперимент с новым оружием? Пространственный прокол? Временная воронка?

Мой мозг, натренированный на физику и математику, яростно отвергал саму идею путешествия во времени. Это антинаучно. Это бред из дешевой фантастики. Скорее всего, меня контузило, я каким-то чудом всплыл и меня выбросило на остров, где исторические реконструкторы устроили свои игры, а шторм разбил их корабль-реплику. Да, это звучит невероятно, но всяко логичнее, чем перемещение в прошлое.

Я зацепился за эту мысль, как утопающий за спасательный круг. Реконструкторы. Киношники. Кто угодно. Мне нужно найти людей. Там, где люди, там есть связь, рация, спутниковый телефон. Нужно связаться со штабом флота.

Я снова огляделся, теперь уже целенаправленно ища выживших. И я их нашел.

Береговая линия изгибалась широкой дугой, и из-за небольшого песчаного мыса, поросшего редким кустарником, метрах в ста от меня, виднелись фигуры людей. Они кучковались двумя отдельными группами, что сразу же, на уровне подкорки, зафиксировал мой офицерский мозг. Разделение в критической ситуации — первый признак отсутствия единого командования и наличия конфликта.

Я направился к ближайшей группе. Идти по глубокому, раскаленному песку босиком было тяжело, каждый шаг отдавался болью в ушибленных ребрах, но я старался держать спину прямо. Командир, даже без формы, должен выглядеть как командир.

По мере приближения детали становились все яснее, и с каждым новым наблюдением моя версия о «реконструкторах» трещала по швам, рассыпаясь в пыль.

Ближняя ко мне группа состояла из трех человек. Они расположились в тени огромного выброшенного на берег бревна, которое служило им хоть какой-то защитой от палящего солнца.

Первый из них заставил меня невольно замедлить шаг. Это был гигант. Чернокожий мужчина ростом никак не меньше двух метров и с разворотом плеч, как у тяжелоатлета-олимпийца. Он сидел на корточках спиной ко мне, и я видел его невероятно развитую мускулатуру, блестящую от пота и морской соли. Но поразило меня не это. Вся его широкая спина была исполосована толстыми, выпуклыми шрамами. Старыми, побелевшими рубцами от ударов кнута. Десятки, если не сотни шрамов, переплетающихся в жуткую сеть. Ни один современный человек, ни один актер не позволил бы сделать с собой такое ради роли. Это была печать истинного, чудовищного рабства.

Гигант был одет в до смешного короткие, грязные штаны из грубой парусины, обрезанные чуть ниже колен. Никакой резинки, никакого фабричного шва — ткань держалась на талии с помощью куска обыкновенной веревки.

Рядом с ним на песке лежал второй человек — совсем еще подросток, лет пятнадцати-шестнадцати. Тощий, изможденный, с острым, похожим на крысиную мордочку лицом. Его одежда представляла собой неописуемое скопище лохмотьев, в которых угадывалась когда-то белая, но теперь серая рубаха с непомерно широкими, раздувающимися рукавами. Парень дрожал, несмотря на удушающую жару, обхватив себя руками за плечи.

Третий участник этой группы лежал навзничь, положив голову на свернутую валиком куртку. Это был мужчина лет пятидесяти, с седеющими, всклокоченными волосами, собранными на затылке в некое подобие хвоста, перевязанного грязной лентой. Левая половина его лица представляла собой сплошную кровавую маску: на лбу зияла глубокая, рваная рана, из которой все еще сочилась кровь. Гигант как раз выжимал кусок ткани, смоченный в найденной лужице морской воды, и осторожно прикладывал к голове раненого.

Я подошел на расстояние пяти шагов и остановился. Никто из них не заметил моего приближения за шумом прибоя.

— Нужна помощь? — громко и четко спросил я по-английски. Я владел языком свободно, с хорошим произношением, без типичного «рязанского» акцента, благодаря годам изучения документации и общения с иностранными коллегами на совместных учениях в прошлом.

Гигант вздрогнул так, словно его ударило током. Он развернулся с грацией, неожиданной для его габаритов, и в его огромной ладони невесть откуда взялся тяжелый, заржавленный железный штырь, похожий на корабельный нагель.

Его глаза, с белками, отливающими желтизной, впились в меня. В них не было паники, только холодная, звериная настороженность загнанного в угол хищника.

Тощий паренек тоже подскочил, отползая назад по песку, как краб, и уставился на меня расширенными от ужаса глазами. Его взгляд сразу же прикипел к моей татуировке на предплечье, затем скользнул по короткой военной стрижке и остаткам брюк.

— Стоять, — низким, рокочущим басом произнес гигант. Его английский был странным. В нем слышались тягучие, незнакомые мне интонации, слова звучали как-то округло, с проглатыванием окончаний. — Кто таков будешь? С верхней палубы или из трюмных крыс? Не помню тебя, чужак.

— Я не с вашего корабля, — спокойно ответил я, поднимая руки ладонями вперед, демонстрируя, что безоружен. Мой мозг лихорадочно анализировал их речь. Это не современный английский. "Who are ye" вместо "Who are you". Специфический выговор.

— Не с нашего? — гигант нахмурился, не опуская своего импровизированного оружия. — А откуда же тогда? Океан, он, знаешь ли, не таверна, чтобы туда-сюда шататься.

В этот момент раненый старик застонал. Он заворочался на песке, приоткрыл один заплывший глаз и хрипло, со свистом выдохнул:

— Клянусь кровью Господней... Квинто... у нас что, сам дьявол в гости пожаловал? Что за странные порты на этом джентльмене?

Он имел в виду мои штаны. И слово «порты» (slops/breeches) резануло слух своей архаичностью.

Я хотел было ответить, представиться, как положено офицеру, но не успел. Со стороны второй группы выживших донеслись громкие, агрессивные голоса, и к нам направились трое.

Я медленно повернул голову, оценивая новую угрозу. И именно в этот момент моя надежда на то, что это все какой-то дурацкий розыгрыш, умерла окончательно.

Впереди шел человек, чей облик был словно содран со страниц пиратских романов, но без всякого романтического флера. Это был кряжистый, широкоплечий мужчина с лицом, изрытым глубокими оспинами. У него не хватало половины передних зубов, а волосы, сальные и грязные, падали на плечи неопрятными патлами. Он был одет в тяжелую кожаную куртку без рукавов, надетую прямо на голое тело, и широкие штаны, заправленные в грубые, потемневшие от воды кожаные сапоги с отворотами.

Но главное было не в его одежде. Главное было на его поясе.

Он носил широкую кожаную перевязь, на которой висел самый настоящий абордажный тесак — катласс. Короткое, расширяющееся к концу лезвие с массивной гардой в виде раковины, закрывающей кисть. Из-за пояса торчала массивная деревянная рукоять кремневого пистолета. Замок пистолета был откинут, кремень зажат в губках курка. Оружие было старым, рабочим, покрытым царапинами и потертостями, свидетельствующими о долгих годах использования. Ни один реконструктор не будет таскать боевой кремневый ствол с таким небрежным, инстинктивным изяществом, с каким этот человек поправлял его на ходу.

За ним шли двое приспешников — типичные портовые головорезы. Один в засаленной бандане, вооруженный длинным ножом, второй в нелепом шерстяном колпаке, сжимая в руке увесистую деревянную дубинку, выломанную из обломков.

Они подошли вразвалочку, излучая ту первобытную, грязную угрозу, которую можно встретить в темной подворотне любого портового города, но здесь, на необитаемом пляже, она ощущалась особенно остро.

Оспинный остановился в трех метрах от нас, упер руки в бока и сплюнул густую слюну на белоснежный песок.

— Ну-ну. Поглядите-ка, кто у нас тут прохлаждается, пока честные матросы горбатятся, собирая припасы, — его голос был скрипучим, как несмазанная дверная петля. Английский с сильным кокни или чем-то подобным, я едва разбирал смысл за потоком ругательств. — Ниггер, дохлый штурман, крысеныш и... — он перевел мутный, налитый кровью взгляд на меня. — А это еще что за чудо заморское? Ты с чьего судна будешь, гладкомордый?

Я молчал, глядя ему прямо в глаза. Мой взгляд, отработанный на десятках нерадивых матросов и зарвавшихся мичманах, был тяжелым и немигающим. Я оценивал его. Правша. Центр тяжести смещен вперед — привык бить первым. Оружие висит удобно, но вытаскивать кремневый пистолет долго, значит, в ближнем бою потянется к тесаку.

Оспинному не понравилось мое молчание и тем более не понравился мой взгляд. Его лицо потемнело от злобы.

— Оглох, собака? — он сделал шаг вперед, его рука демонстративно легла на эфес тесака. — Я — Бенсон, боцман с «Удачливого Роджера», если ты не понял. А раз капитан кормит крабов на дне, значит, по морскому закону, я здесь главный. И все, что выблевало море на этот берег, принадлежит мне. Включая ваши жалкие шкуры.

— Пошел к дьяволу в глотку, Бенсон, — внезапно подал голос раненый старик на песке. Он попытался приподняться, но со стоном откинулся назад. — Ты был боцманом, пока корабль был на плаву. А теперь ты просто кусок дерьма на пляже, как и все мы.

Лицо Бенсона исказила гримаса ярости. Он шагнул к старику, явно намереваясь ударить его сапогом в лицо. Чернокожий Квинто глухо зарычал, перехватывая свой железный нагель поудобнее, готовый броситься на защиту, хотя против троих вооруженных людей у него не было шансов.

Я понял, что время для наблюдения вышло. Ситуация стремительно скатывалась в кровавую бойню, а мне были нужны живые источники информации. К тому же, я органически не переносил, когда били лежачих и раненых. Это нарушало базовые принципы справедливости, на которых строилось мое мировоззрение.

Я сделал короткий, плавный шаг в сторону, перекрывая Бенсону путь к старику.

— Шаг назад, Бенсон, — сказал я спокойно, но в моем голосе зазвучал тот самый металлический командирский тембр, который пробивается сквозь шум работающих дизелей в шторм. — Раненых не трогать.

Бенсон замер, словно натолкнувшись на невидимую стену. Он смерил меня взглядом снизу вверх. Отсутствие обуви, полуголый торс с непонятными рисунками на коже, короткие волосы — все это никак не укладывалось в его понимание мира. Я не был похож ни на испанского гранда, ни на английского офицера, ни на простого пирата.

— Ты мне указывать вздумал, щенок? — прошипел он, обнажая гнилые зубы. — У тебя даже ножа нет, чтобы перерезать себе глотку, когда я начну сдирать с тебя кожу!

Его правая рука рванула тесак из ножен. Раздался характерный скрежет металла по коже.

Я не стал ждать, пока он замахнется. Мое тело сработало на рефлексах, вбитых инструкторами по армейскому рукопашному бою.

Дистанция — два шага. Слишком близко для него, идеально для меня. В тот момент, когда его плечо только пошло назад для замаха, я резко сократил дистанцию. Шаг вперед левой ногой, уходя с линии потенциального удара. Моя левая рука взметнулась вверх, жестко блокируя его предплечье у самого запястья, не давая тесаку набрать инерцию. Одновременно с этим я нанес короткий, акцентированный удар основанием правой ладони ему в подбородок, чуть снизу вверх.

Удар не был смертельным, я не хотел ломать ему шею или челюсть, мне нужно было лишь преподать урок. Голова Бенсона резко откинулась назад. Его зубы лязгнули с тошнотворным звуком. Глаза закатились, и он мешком осел на песок, выронив тесак, который глухо стукнулся о землю.

Все произошло за секунду.

Двое его приспешников застыли с открытыми ртами. Один из них, тот, что с ножом, инстинктивно дернулся вперед, но я уже наступил босой ногой на лезвие лежащего тесака, прижимая его к песку, и перевел ледяной взгляд на них.

— Кто-то еще хочет заявить права на командование? — тихо спросил я. Мои мышцы были напряжены как стальные тросы, адреналин заглушил боль в ребрах. Я был готов убить их обоих, если они сделают хоть одно неверное движение.

Бандит с ножом сглотнул, медленно опуская руку. Второй, с дубинкой, попятился назад. Они были трусами, привыкшими нападать стаей на слабого. Столкнувшись с мгновенным и жестким отпором, они стушевались.

Бенсон на песке застонал, мотая головой. Из его разбитой губы потекла струйка крови. Он попытался сесть, мутным взглядом ища свое оружие.

— Забирайте своего боцмана и идите на другую сторону пляжа, — приказал я, указывая пальцем в сторону выброшенных ящиков. — Подойдете к этой группе ближе, чем на пятьдесят шагов — сломаю ноги. Я ясно выражаюсь?

Приспешники торопливо подхватили Бенсона под мышки. Боцман, приходя в себя, сплюнул кровь и уставился на меня с нескрываемой, лютой ненавистью.

— Ты покойник... — прохрипел он пузырящимися от крови губами. — Я выпотрошу тебя, как рыбу, клянусь дьяволом...

— Иди, пока я добрый, Бенсон, — ровно ответил я, не убирая ноги с его сабли.

Они потащили его прочь, озираясь и бормоча проклятия. Я стоял и смотрел им вслед, пока они не скрылись за мысом. Только тогда я позволил себе выдохнуть. Напряжение покинуло тело, и боль в ребрах вернулась с удвоенной силой, заставив меня скривиться.

Я нагнулся, подобрал тесак Бенсона. Оружие было тяжелым, с плохим балансом, лезвие покрыто зазубринами и пятнами ржавчины. Но это был кусок острой стали. Я взвесил его в руке, привыкая к тяжести, затем заткнул за импровизированный пояс из обрывка ткани на моих брюках.

Развернувшись, я посмотрел на оставшуюся троицу.

Тощий мальчишка смотрел на меня с благоговейным ужасом, словно я только что убил дракона голыми руками. Раненый старик приподнялся на локтях, на его губах играла слабая, кривая усмешка. А чернокожий Квинто все еще сжимал свой нагель, но теперь острие было опущено к земле. В его желтоватых глазах читалось уважение, смешанное с крайним подозрением.

— Лихо ты его огрел, капитан, — прохрипел старик, кашляя. — Бенсон — тот еще ублюдок. Стоило перерезать ему глотку, пока он лежал. Он не простит унижения.

— Я не убиваю людей без крайней необходимости, — сухо ответил я, подходя к ним. — Кто вы такие? И что за судно там, на рифах?

Старик переглянулся с Квинто.

— Меня зовут Сэмюэль Тёрнер, — ответил раненый, морщась от боли. — Бывший штурман Ее Величества королевского флота, а ныне... ну, скажем так, вольный навигатор. Это Квинто. А мелкого крысеныша зовут Джеки. Мы были частью команды этого корыта. «Удачливый Роджер». Французский флейт, переделанный под... наши нужды. Шли с Тортуги на перехват испанского конвоя, да вот попали в переделку. Ураган налетел так быстро, что мы не успели даже убрать паруса. Нас швырнуло на рифы этого безымянного клочка земли. Капитан и половина команды пошли на корм рыбам. А ты кто таков? Ты не похож на матроса. У тебя выправка офицера, но таких знаков отличия я отродясь не видывал. Да и слова ты выговариваешь чудно.

Тортуга. Испанский конвой. Ураган. Флейт. Королевский флот. Ее Величество (вероятно, королева Анна или кто-то из той эпохи?).

Я стоял на белом песке, чувствуя, как холодный пот проступает вдоль позвоночника, несмотря на тропический зной. Последние крупицы сомнений испарялись под безжалостным светом этого чужого солнца.

Я посмотрел на грубую ткань их одежды, на старинное оружие, на чудовищные шрамы раба на спине Квинто. Посмотрел на разбитый деревянный флейт на горизонте. Нигде, ни в единой детали, не было фальши. Это был не спектакль. Это была реальность. Жестокая, грязная, пахнущая кровью, немытыми телами и порохом реальность конца семнадцатого века.

Моя подводная лодка исчезла. Северный флот остался где-то там, за невообразимой преградой времени. А я, капитан-лейтенант Алексей Волков, оказался выброшен на необитаемый остров посреди Карибского моря в эпоху, когда человеческая жизнь стоила дешевле кружки дешевого рома.

Разум кричал от ужаса, требуя впасть в истерику, отрицать происходящее, звать на помощь. Но многолетняя выучка подводника — человека, привыкшего выживать в стальной трубе под давлением сотен атмосфер, — взяла верх. Паника убивает. Эмоции бесполезны. Есть только текущая ситуация, наличные ресурсы и задача — выжить.

Я сделал глубокий вдох, подавляя внутреннюю дрожь, и посмотрел на Сэмюэля Тёрнера сверху вниз. Мой голос был спокоен, ровен и лишен каких-либо эмоций.

— Мое имя — Алексей Волков. Я капитан... потерпевшего крушение судна. Моя команда погибла. Теперь мы в одной лодке, мистер Тёрнер. У нас есть раненый, у нас нет пресной воды, и у нас по соседству трое вооруженных ублюдков, которые скоро захотят реванша.

Я окинул взглядом их жалкую группу. Старый пьяница, беглый раб и уличный воришка. Отличная команда. Просто мечта.

— Поднимайте его, — я кивнул Квинто на штурмана. — Оставаться на открытом солнце — верная смерть от теплового удара. Нам нужно укрытие, и нам нужно найти источник пресной воды до заката. Джеки, осмотри берег на предмет всего полезного: парусина, доски, веревки. Все тащите к опушке джунглей.

Квинто не сдвинулся с места. Он смотрел на меня сверху вниз, скрестив руки на широкой груди.

— Ты быстро раздаешь приказы, капитан Алексей Волков, — медленно произнес гигант. — Но почему мы должны тебя слушать? Ты спас нас от Бенсона, за это спасибо. Но здесь нет капитанов. Здесь каждый сам за себя.

Я подошел к гиганту вплотную. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть в его глаза, но я не отступил ни на миллиметр.

— Потому что если каждый будет сам за себя, Квинто, вы умрете. Старик умрет от потери крови или заражения. Мальчишка умрет от обезвоживания. А тебя Бенсон и его шайка забьют во сне камнями, потому что ты один, а их трое. Хочешь выжить — подчиняйся. Хочешь играть в демократию — скатертью дорога. Но тогда не проси о помощи, когда придут за твоей головой.

Квинто долго смотрел на меня. В его глазах боролись гордость человека, вырвавшегося из рабства, и холодный расчет. Наконец, он медленно кивнул.

— В твоих словах есть смысл, капитан, — пророкотал он, опуская нагель. Затем наклонился и легко, как пушинку, подхватил Сэмюэля Тёрнера на руки. — Куда нести?

— Вон к той группе пальм, — указал я на густую тень у края леса. — Там мы разобьем лагерь.

Я повернулся спиной к морю, к разбитому кораблю и к своей прошлой жизни. Возврата нет. Теперь мой дом здесь, на этом проклятом клочке земли, в этом диком, жестоком времени. И если я хочу здесь выжить, мне придется стать тем, кем я был обучен быть. Командиром. Стратегом. И, если понадобится, хищником, более опасным, чем те, что бродят по этим джунглям.

Глава 3. Закон джунглей

Тень под раскидистыми кронами вековых пальм принесла лишь иллюзорное, кратковременное облегчение. Да, прямые лучи безжалостного карибского солнца больше не выжигали сетчатку и не превращали кожу в потрескавшийся пергамент, но сама атмосфера внутри джунглей оказалась тяжелой, липкой и удушливой. Воздух здесь не просто стоял — он казался густым, как кисель, пропитанным испарениями гниющей листвы, прелой древесины и терпким, незнакомым цветочным ароматом, от которого с непривычки начинала кружиться голова.

Я опустился на колени рядом со старым штурманом. Сэмюэль Тёрнер дышал тяжело, с хрипом, его грудная клетка судорожно вздымалась. Левая половина лица уже превратилась в один сплошной багрово-синий отек. Рана на лбу, хоть и перестала обильно кровоточить, выглядела скверно — края разошлись, внутрь набился песок и мелкие щепки.

В условиях подводной лодки при подобной черепно-мозговой травме протокол был ясен: немедленная госпитализация в лазарет, строгий постельный режим, лед на голову, медикаментозная терапия и постоянный контроль корабельного врача. Здесь, на безымянном клочке суши в семнадцатом веке, моим «лазаретом» была кучка прелых листьев, а «медикаментами» — собственная соленая от пота рубашка, которую я окончательно разорвал на полосы.

— Воды… — едва слышно прошелестел Тёрнер, не открывая глаз. Его потрескавшиеся губы едва шевелились. — Глоток… эля… или хотя бы… пресной…

— Скоро будет вода, штурман. Держись, — тихо ответил я, хотя понятия не имел, где мы ее возьмем в ближайший час.

Я взял одну из полос ткани, которую Квинто успел прополоскать в морской воде, и осторожно, стараясь не причинять лишней боли, обтер лицо старика, смывая засохшую кровь и песок. Соль должна была сработать как слабенький антисептик. Это было лучше, чем ничего, учитывая, что в эту эпоху люди умирали от пустяковых царапин, перешедших в гангрену.

Мозг работал в режиме многозадачности, как бортовой компьютер при аварийном всплытии. Оценка ресурсов. Оценка угроз. Приоритизация задач.

Первое: мы живы. Второе: мы на острове. Третье: у нас нет ни капли пресной воды, а при такой температуре и влажности процесс обезвоживания убьет нас быстрее, чем голод или дикие звери. Правило «трех» гласит: человек может прожить три минуты без воздуха, три дня без воды и три недели без еды. В тропиках эти три дня смело можно делить надвое. Если до заката мы не найдем источник, завтра к полудню мы начнем терять рассудок от жажды, а послезавтра станем кормом для крабов.

Я поднялся на ноги. От резкого движения мир перед глазами на секунду померк, а в ушибленных ребрах стрельнуло так, что я невольно стиснул зубы, сдержав стон. Организм требовал отдыха, калорий и покоя. Но командир не имеет права на слабость, пока не обеспечена безопасность экипажа. Каким бы ни был этот экипаж.

Я посмотрел на своих товарищей по несчастью.

Квинто стоял поодаль, прислонившись могучим плечом к стволу пальмы. Его исполинская фигура, блестящая от пота, казалась высеченной из черного дерева. Он не сводил внимательного, немигающего взгляда с противоположной стороны пляжа, куда убрались Бенсон и двое его приспешников. В руках Квинто по-прежнему сжимал свой ржавый железный нагель. Этот человек, чья спина представляла собой жуткую летопись человеческой жестокости, был сейчас моим самым ценным активом. В нем чувствовалась первобытная сила и осторожность выжившего. Он не доверял мне, это было очевидно. Но он доверял моему кулаку, свалившему боцмана.

Джеки, тощий паренек в лохмотьях, сидел на корточках в паре метров от Тёрнера. Его колотила мелкая нервная дрожь, руки беспрестанно теребили обрывки рукавов. В его глазах читался тот животный, парализующий ужас, который я не раз видел у молодых матросов во время первого в их жизни настоящего шторма.

— Джеки, — негромко позвал я.

Парень вздрогнул, словно я ударил его хлыстом, и испуганно уставился на меня.

— Д-да, сэр… то есть, капитан? — заикаясь, выдавил он.

— Успокойся и слушай меня внимательно, — я постарался придать голосу максимально ровные, уверенные интонации. Паника заразна, но и спокойствие тоже. — Шторм закончился. Ты на твердой земле. Сейчас твоя задача — перестать трястись и начать приносить пользу. Нам нужно укрытие от солнца для раненого и дрова для костра. Ночью здесь будет холодно и, возможно, появятся хищники.

— Огонь? — Джеки шмыгнул носом, недоверчиво глядя на меня. — Как мы разведем огонь, капитан? Все промокло насквозь. У нас нет ни кресала, ни сухого пороха.

— Это моя забота. Твоя задача — собрать материал. Пройди вдоль кромки прибоя. Там полно обломков с корабля. Ищи сухие доски, щепки, обрывки парусины. Ищи все, что может пригодиться: веревки, гвозди в досках, бочонки, даже если они разбиты. Но далеко не отходи и не приближайся к людям Бенсона. Понял?

— Понял, сэр, — Джеки поспешно закивал, явно радуясь, что ему дали конкретное задание. Это всегда помогает отвлечься от страха. Он вскочил на свои худые, как спички, ноги и бросился к линии прибоя.

Я повернулся к великану.

— Квинто.

Он медленно перевел взгляд на меня.

— Твоя сила нам сейчас нужнее всего. Нам нужно соорудить навес. Из тех жердей, что выбросило на берег, и пальмовых листьев. Справишься?

— Я работал на плантациях Санто-Доминго от рассвета до заката, белый человек, — глухо, с затаенной горечью ответил Квинто. — Я рубил сахарный тростник, пока мои руки не покрывались кровавыми мозолями, и строил бараки из грязи и веток. Соорудить навес — это работа для ребенка. Но зачем это мне? Ты приказал мне нести старика, я принес. Дальше я могу пойти в джунгли один. Одиночке легче прокормиться.

Я подошел к нему на расстояние шага. Мой рост — метр восемьдесят два, но рядом с ним я чувствовал себя подростком. Тем не менее, я смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Одиночка в джунглях — это мертвец, Квинто. Ты не знаешь этого острова. Ты не знаешь, есть ли здесь ядовитые змеи, дикие свиньи или местные племена, которые сочтут тебя отличным трофеем. Одиночка не может спать спокойно, потому что ему нужно сторожить свою жизнь. А впятером мы можем организовать вахту. Ты будешь спать, зная, что я или Джеки следим за периметром. Это называется организация. И это единственный способ выжить.

Квинто усмехнулся — коротко, безрадостно, обнажив крупные белые зубы.

— Организация. Красивое слово. На плантации это называлось рабством. А на корабле — морским законом. Суть одна — кто-то с кнутом заставляет тебя делать то, что ты не хочешь. У тебя нет кнута, капитан.

— У меня есть разум, Квинто. И я предлагаю тебе не рабство, а партнерство ради выживания. Если мы найдем воду, мы разделим ее поровну. Если мы поймаем дичь, первый кусок получит тот, кто больше работал. Я не хозяин, я командир. Моя задача — сделать так, чтобы мы все дожили до завтрашнего дня. Ты со мной?

Гигант долго изучал мое лицо. Он искал в моих глазах привычную надменность белого человека, рабовладельца или жестокого боцмана, но не находил ее. Я смотрел на него как на боевую единицу. Как на матроса, от которого зависит живучесть корабля. И, видимо, он это понял.

— Хорошо, капитан Волков, — медленно произнес он. — Я построю навес. Но если ты обманешь меня… если я увижу, что ты забираешь себе больше, чем отдаешь…

Он не договорил, просто слегка покрутил в руке тяжелый нагель. Жест был красноречивее любых слов.

— Договорились, — сухо кивнул я.

Я оставил Квинто заниматься постройкой и подошел к краю зарослей, чтобы оценить обстановку. Мой взгляд скользнул по изгибу береговой линии, туда, где за небольшой песчаной косой расположилась группа Бенсона.

Они не бездействовали, но их действия были хаотичными и лишенными всякой логики. Бенсон, пришедший в себя после моего удара, расхаживал по песку, размахивая руками и осыпая проклятиями своих подельников. Его губа распухла, на подбородке запеклась кровь, что делало его уродливое, изрытое оспой лицо еще более свирепым. Двое его людей, пыхтя и ругаясь, пытались вытащить из воды тяжеленный, наполовину затопленный кусок мачты. Зачем он им был нужен — загадка. Видимо, Бенсон решил, что им необходимо самое большое бревно на пляже просто из принципа, чтобы продемонстрировать свою власть над ситуацией.

Я наблюдал за ними около пятнадцати минут, анализируя их поведение. В них не было дисциплины. Была только иерархия, построенная на страхе и грубой силе. Бенсон был типичным альфа-самцом в стае гиен: он заставлял подчиненных работать на пределе сил, сам при этом не прикасаясь к тяжестям.

«Закон джунглей в действии», — подумал я, чувствуя, как внутри нарастает холодное презрение. — «Сильный жрет слабого. Но на голой силе далеко не уедешь. Им нужна вода так же, как и нам. И очень скоро их злоба перерастет в отчаяние».

Тем временем Джеки усердно трудился. Он носился по линии прибоя, собирая все, что казалось ему полезным. Вскоре неподалеку от нашего импровизированного лагеря выросла приличная куча обломков: несколько сухих, не пропитанных насквозь водой досок, мотки растрепанного троса, ржавые железные скобы и, что самое ценное, большой кусок относительно целой парусины.

Мальчишка работал с энтузиазмом, видимо, радуясь, что находится подальше от Бенсона. Увлекшись сбором, он постепенно продвигался все дальше по пляжу, приближаясь к той условной границе, которая разделяла наши «территории».

Я собирался окликнуть его, приказать вернуться, когда события приняли ожидаемый, но от того не менее скверный оборот.

Джеки наклонился, чтобы вытащить из песка небольшой деревянный бочонок, наполовину зарывшийся в дно. Бочонок, судя по всему, был целым, с плотно забитой пробкой. Возможно, внутри была солонина, а возможно — ром или даже порох. Ценнейшая находка.

Джеки ухватился за него обеими руками и потянул на себя, упираясь пятками в песок.

В этот момент из-за кустарника, росшего на песчаной косе, вышли Бенсон и его головорезы. Они сразу же заметили мальчишку. Глаза Бенсона сузились. Он оценил добычу в руках Джеки и хищно улыбнулся.

Боцман что-то негромко сказал своим людям, и они втроем, раскинувшись полукругом, быстро направились к подростку, отрезая ему путь к отступлению в наш лагерь.

Я мгновенно оценил ситуацию. Дистанция — около восьмидесяти метров. Джеки не успеет добежать до нас, если они бросятся в погоню.

Я вытащил из-за пояса трофейный тесак, который забрал у Бенсона, и быстрым, пружинистым шагом направился к месту назревающего конфликта. Я не бежал, чтобы не сбивать дыхание и не показывать суету. Военный шаг, ровный и неотвратимый.

Квинто, заметив мое движение, бросил охапку пальмовых ветвей и, перехватив свой нагель, двинулся за мной, стараясь держаться чуть позади.

Джеки, наконец вытащив бочонок, выпрямился, вытирая пот со лба, и тут же замер, увидев приближающуюся троицу. Его лицо посерело. Он инстинктивно прижал бочонок к груди, как щит.

— Ну-ка, поглядите, кто у нас тут проявил чудеса усердия! — громко, с издевательской хрипотцой произнес Бенсон, останавливаясь в трех шагах от перепуганного мальчишки. — Крысеныш решил стать добытчиком. Какая прелесть. Что там у тебя, Джеки?

— Э-это… это я нашел, мистер Бенсон… — дрожащим голосом ответил парень, пятясь назад. Но сзади было только море.

— Ты нашел? — Бенсон театрально прижал руку к груди, обращаясь к своим подельникам. Пират с ножом мерзко хихикнул. — Ты слышал, Пит? Этот кусок дерьма думает, что он что-то нашел. На этом берегу все принадлежит мне, щенок!

Бенсон резко шагнул вперед и с размаху ударил Джеки наотмашь.

Удар был тяжелым, жестоким. Мальчишка вскрикнул, выронил бочонок и отлетел на песок, схватившись за разбитую скулу. Бочонок глухо стукнулся о землю и откатился в сторону.

— Бери бочонок, Пит, — приказал Бенсон, не глядя на лежащего Джеки. — А ты, крысеныш, слушай сюда. Тот хлыщ, что прячется под пальмами, тебе не поможет. Он сам скоро подохнет. Теперь ты будешь работать на меня. Ты будешь таскать нам бревна, ты найдешь нам воду, и ты будешь чистить мне сапоги, если я захочу. Понял? А если вздумаешь бежать — я прикажу Питу отрезать тебе уши.

— Я бы не советовал этого делать, Бенсон.

Мой голос прозвучал спокойно, но в нем был тот самый ледяной металл, который заставлял вытягиваться во фрунт даже самых закоренелых нарушителей дисциплины на флоте.

Бенсон резко обернулся. Я стоял в десяти шагах от него. Тесак был опущен лезвием вниз, рука расслаблена. Позади меня возвышался Квинто, похожий на разъяренного африканского бога войны.

Лицо боцмана побагровело от ярости. Тот факт, что я снова вмешался, да еще и публично, при его людях, подрывал остатки его авторитета.

— Ты! — прорычал Бенсон, делая шаг ко мне. — Ты перешел черту, гладкомордый! Я сказал тебе убираться на свою половину!

— Я предупреждал тебя насчет раненых и слабых, — я смотрел ему прямо в глаза, не моргая. — Ты ударил члена моего экипажа. Ты попытался отобрать наши ресурсы. Твое время истекло, Бенсон.

Пират Пит, тот самый, что с ножом, сделал неуверенный шаг вперед.

— Эй, боцман… у него твой тесак… а сзади этот здоровенный ниггер… может, ну его? Заберем бочонок и уйдем?

— Заткнись, трус! — рявкнул Бенсон, не сводя с меня налитых кровью глаз. — Я сам с ним покончу!

Он огляделся по сторонам, ища оружие. Его взгляд упал на обломок корабельных перил, наполовину зарытый в песок неподалеку. Это была тяжелая дубовая палка длиной около метра, из конца которой торчал длинный, ржавый, загнутый железный штырь — остаток крепления. Страшное, дробящее оружие.

Бенсон подскочил к бревну, выдернул палку из песка и взмахнул ею со свистом. Оружие было тяжелым, но в руках привыкшего к физическому труду боцмана оно казалось смертоносным.

— Ну давай, щенок! — заорал Бенсон, вращая палкой, разбрызгивая слюну. — Посмотрим, как твои кулачки помогут против этого! Я размозжу тебе череп и скормлю твои мозги чайкам!

Я не двинулся с места. Мой мозг, холодный и отстраненный, анализировал параметры угрозы.

Оружие противника: тяжелое, инерционное. Имеет большой радиус поражения. Опасность смертельная.

Тактика противника: агрессивная, неконтролируемая, основанная на грубой силе и эмоциях.

Слабые стороны: после каждого сильного замаха открывается защита; смещенный центр тяжести из-за веса дубины; слепая ярость, снижающая реакцию.

Мое оружие: абордажный тесак. Относительно короткий, тяжелый, не предназначенный для изящного фехтования, но идеальный для рубящих ударов в ближнем бою.

— Квинто, стой на месте, — бросил я через плечо. — Это мой бой.

Я начал медленно сближаться с Бенсоном. Шаг. Еще шаг. Я не принимал классических стоек из кино, не поднимал оружие высоко. Тесак свободно висел в опущенной правой руке. Я следил за плечами Бенсона, а не за его глазами. Плечи всегда выдают начало движения.

Бенсон не выдержал напряжения. С диким ревом он бросился на меня, занося свою шипастую дубину высоко над головой, намереваясь сокрушить меня одним ударом.

Это была ошибка дилетанта. Широкий замах дал мне драгоценную долю секунды.

Я не стал отступать назад — на песке легко поскользнуться, а длина его оружия все равно достала бы меня. Вместо этого, в момент, когда дубина начала свое смертоносное движение вниз, я резко, по диагонали, шагнул вперед и влево, уходя с линии атаки и сокращая дистанцию вплотную.

Тяжелая дубина со свистом рассекла воздух там, где я был мгновение назад, и с глухим стуком ударила в песок, подняв фонтанчик белой пыли. Инерция удара потянула Бенсона вперед, заставив его потерять равновесие на долю секунды.

Этого было достаточно.

Моя правая рука с тесаком взметнулась вверх. Я не стал рубить. Я использовал массивную железную гарду тесака — ту самую раковину, закрывающую кисть — как кастет. Короткий, жестокий удар гардой пришелся точно в висок Бенсона, чуть выше уха.

Раздался глухой, тошнотворный хруст.

Бенсон охнул, его глаза закатились. Дубина вывалилась из его ослабевших пальцев. Но я не остановился. Закон джунглей гласит, что поверженный враг должен быть обезврежен окончательно, иначе он ударит в спину.

Не давая ему упасть, я схватил его левой рукой за грязные волосы на затылке, рванул вниз и одновременно нанес удар правым коленом в лицо. Хрящи его сломанного носа хрустнули под моим коленом с влажным, неприятным звуком. Кровь брызнула фонтаном, пачкая мне брюки.

Бенсон рухнул на песок, как мешок с картошкой. Он не кричал. Он только хрипел, пуская кровавые пузыри из разбитого носа и рта, и судорожно скреб пальцами песок. Он был в глубоком нокауте.

Я выпрямился, тяжело дыша. Адреналин отхлынул, и боль в ребрах снова напомнила о себе острой вспышкой, но я не подал виду. Я стряхнул кровь с гарды тесака и медленно повернулся к двум оставшимся пиратам.

Пит с ножом и второй бандит застыли, словно громом пораженные. Все произошло за три секунды. Их непобедимый боцман, их вожак, лежал в луже собственной крови, а человек, который его уничтожил, стоял перед ними, даже не запыхавшись, с холодным, пустым взглядом профессионального убийцы.

— Кто-то еще хочет проверить, как я владею клинком? — тихо, почти шепотом спросил я. В этой тишине мой голос прозвучал как приговор.

Пит судорожно сглотнул, выронил нож из дрожащих рук и поднял ладони вверх.

— Н-нет, сэр… мы ничего… мы просто выполняли приказы… это все Бенсон…

— Слушайте меня внимательно, падаль, — я шагнул к ним, и они инстинктивно попятились. — Закон Бенсона отменяется. С этой минуты я устанавливаю правила на этом берегу. Правило первое: территория от того сломанного дерева, — я указал тесаком на ориентир, — и до конца пляжа — моя. Если кто-то из вас пересечет эту линию без моего разрешения — я убью на месте. Правило второе: вы не приближаетесь к моему экипажу. Правило третье: вы забираете эту кучу дерьма, — я кивнул на хрипящего Бенсона, — и уносите ее на свою сторону. Пусть благодарит Бога, что я не перерезал ему глотку.

Они закивали так часто, что едва не свернули шеи. Подхватив стонущего и истекающего кровью Бенсона за руки и за ноги, они поволокли его прочь, спотыкаясь и оглядываясь со священным ужасом.

Я проводил их взглядом, пока они не скрылись за мысом. Только после этого я позволил себе глубоко выдохнуть и опустить тесак.

Квинто подошел сзади. В его шагах не было угрозы.

— Ты дерешься не как джентльмен, капитан, — задумчиво произнес гигант. — И не как пират. Я видел драки в тавернах Тортуги. Там машут клинками, кричат и режут вслепую. Ты же ударил так, словно заранее знал, как он упадет. Как машина.

— Меня учили устранять угрозу максимально быстро и эффективно, Квинто. Красота в бою нужна только на парадах, — ответил я, поворачиваясь к Джеки.

Мальчишка сидел на песке, прижимая ладонь к стремительно синеющей скуле. Он смотрел на меня с благоговением, в котором страх мешался с собачьей преданностью.

— Вставай, матрос, — я протянул ему свободную руку.

Джеки неуверенно вложил свою грязную, узкую ладошку в мою и я рывком поднял его на ноги.

— Болит? — спросил я, осматривая его лицо. Челюсть была цела, просто сильный ушиб.

— Т-терпимо, капитан, — шмыгнул носом Джеки. — Спасибо вам… сэр. Он бы меня убил. Или покалечил.

— Запомни, Джеки. На моем корабле — а этот остров сейчас наш корабль — никто не имеет права бить подчиненного просто так. Наказание следует только за проступок, и назначает его командир. Ты молодец, что не бросил бочонок. Бери его и пошли в лагерь.

— Да, сэр! — Джеки схватил свою добычу, прижимая ее к груди так крепко, словно это был сундук с золотом.

Мы вернулись под сень пальм. Ситуация временно стабилизировалась. На пляже установилась «холодная война». Линия разграничения была прочерчена кровью Бенсона, и я был уверен, что в ближайшие сутки эти шакалы не сунутся на нашу территорию.

Но главная проблема оставалась нерешенной.

Я посмотрел на Сэмюэля Тёрнера. Старик впал в тяжелое полузабытье, его дыхание стало поверхностным и частым. Губы потрескались до крови. Жара забирала из его тела последние капли влаги.

Бочонок, принесенный Джеки, оказался полон гвоздей и просмоленной пакли для конопачения щелей. Полезно, но не сейчас.

Я поднял голову и посмотрел на густую, непроницаемую стену джунглей, возвышающуюся за нашей спиной. Там, в этих зеленых дебрях, таилась жизнь. А где есть жизнь, там есть вода.

— Квинто, остаешься за старшего. Охраняй штурмана и припасы. Никого не подпускай, — приказал я, поудобнее перехватывая рукоять тесака.

— Куда ты собрался, капитан? — нахмурился великан. — Скоро начнет темнеть. В джунглях ночью бродит смерть.

— Если я не найду воду до заката, смерть сама придет к нам прямо сюда, — жестко ответил я. — Ждите меня. Я скоро вернусь.

Я развернулся и, превозмогая боль в ребрах и нарастающую жажду, сделал первый шаг под мрачные, изумрудные своды тропического леса. Закон джунглей на пляже я установил. Теперь предстояло доказать свое право на жизнь самим джунглям.

Глава 4. Цена пресной воды

Шагнув под зеленые, влажные своды джунглей, я почти сразу остановился. Военная привычка, вбитая годами службы на подводном флоте, сработала безотказно: никогда не начинай операцию, если не обеспечена логистика. Найти воду — это только половина задачи. Ее нужно в чем-то принести. Человеческие ладони и свернутые листья не спасут мой импровизированный экипаж от обезвоживания. Мне нужна была тара.

Я развернулся и вышел обратно на залитый безжалостным солнцем песок. Мое отсутствие продлилось меньше минуты.

Квинто все так же возвышался над нашим лагерем, словно статуя из черного базальта, сжимая свой железный нагель. А вот под хлипким навесом из пальмовых листьев, который он успел соорудить, произошли изменения.

Сэмюэль Тёрнер, старый штурман, пришел в себя. Он сидел, прислонившись спиной к широкому стволу пальмы, и мутным, немигающим взглядом смотрел на океан. Его лицо представляло собой жуткую маску: левая половина окончательно заплыла багровым отеком, корка запекшейся крови на лбу потрескалась. Он дышал с присвистом, грудная клетка ходила ходуном под грязными лохмотьями рубахи.

Услышав хруст песка под моими босыми ногами, он медленно повернул голову. Его единственный видящий глаз сфокусировался на мне, затем скользнул по трофейному тесаку, заткнутому за пояс, и по кровавым пятнам на моих брюках — следам короткой расправы над Бенсоном.

— Значит, это не бред умирающего, — прохрипел Тёрнер, и его голос был похож на шелест сухой листвы. — Клянусь святым Георгием, я думал, что мне привиделся архангел с железными кулаками. Квинто сказал, ты уложил боцмана.

— Я устранил угрозу, мистер Тёрнер, — ровно ответил я, подходя ближе и опускаясь перед ним на одно колено. — Как ваше самочувствие? Головокружение? Тошнота? Можете сфокусировать зрение на моем пальце?

Я поднял указательный палец перед его лицом и медленно повел им из стороны в сторону. Глаз штурмана дернулся, но проследил за движением.

— В глазах двоится, голова раскалывается так, словно в ней взорвалась пороховая бочка, — поморщился старик, сплевывая на песок вязкую слюну. — И я бы продал душу дьяволу за пинту хотя бы самого кислого эля. Или глоток воды. В горле песок.

— Мы этим и займемся, — я встал. — Джеки!

Мальчишка, который сидел неподалеку, сортируя принесенные с берега доски, подскочил как ужаленный.

— Слушаю, капитан!

— Давай сюда тот бочонок, что ты нашел.

Джеки послушно прикатил небольшой, литров на пятнадцать, деревянный бочонок. Я осмотрел его. Дуб, крепкие железные обручи, плотно забитая деревянная пробка. Судя по следам на древесине, в нем когда-то хранили солонину, но внутри было пусто — это я понял по весу. Отличная тара.

— Я иду в джунгли на разведку, — объявил я, оглядывая свою команду. — Нам нужна вода. Квинто, ты идешь со мной. Джеки, остаешься на страже. Твоя задача — наблюдать за людьми Бенсона. Если они двинутся в эту сторону, кричи так, чтобы мы услышали. В бой не вступать, прятаться за деревьями.

Квинто молча кивнул, перехватывая свой нагель, и шагнул ко мне. Он был готов. Но тут подал голос Тёрнер.

— Подожди, капитан... Волков, верно? — старик кряхтя попытался приподняться, опираясь на ствол пальмы. — Я иду с вами.

— Исключено, — отрезал я, даже не обернувшись. Мой тон не терпел возражений. — У вас тяжелая черепно-мозговая травма. Каждый шаг по такой жаре может спровоцировать кровоизлияние. Вы остаетесь в тени.

— Не неси чушь, парень, какие еще травмы мозга, — Тёрнер все-таки встал на ноги, хотя его сильно качнуло в сторону. Квинто инстинктивно протянул огромную руку, чтобы поддержать его, но старик упрямо отмахнулся. — Послушай меня, сухопутная крыса, кем бы ты ни был. Ты знаешь, как отличить манцинелловое дерево от гуавы? Знаешь, какие ручьи на этих островах несут пресную воду, а какие — гнилую жижу от мангровых болот, от которой ты будешь дристать кровью до самой смерти?

Я замолчал, анализируя его слова. Он был прав. Мои знания ботаники и выживания ограничивались суровыми пейзажами Кольского полуострова и теоретическими курсами. Тропики были для меня чужой средой. Я мог найти воду, но я не мог гарантировать, что она не убьет нас токсинами. Тёрнер же, бывший штурман Королевского флота, исходил эти острова вдоль и поперек.

В условиях подводной автономки командир должен прислушиваться к узким специалистам. Если инженер-механик говорит, что реактор нужно глушить, командир глушит реактор. Сейчас Тёрнер был моим главным экспертом по местной флоре.

— Вы сможете идти? — сухо спросил я, оценивая его бледность.

— Я найду вам воду, капитан, — Тёрнер вымученно усмехнулся. — А если упаду, Квинто дотащит меня обратно. Уж поверь, подыхать от жажды на этом пляже я не собираюсь. Дайте мне палку.

Джеки быстро нашел подходящий сук. Старик оперся на него, тяжело дыша.

— Выдвигаемся, — скомандовал я. — Порядок следования: Квинто в авангарде, рубит путь. Тёрнер в центре, указывает направление. Я замыкающий. Смотреть под ноги. Если увидите змею или странное насекомое — не трогать, останавливаться и подавать знак. Пошли.

Мы вошли в джунгли. Контраст между открытым пляжем и лесом был колоссальным. Свет здесь пробивался сквозь многоярусные кроны деревьев лишь узкими, пыльными столбами. Воздух был неподвижен, тяжел и пропитан запахами разложения и бурной жизни. Это было похоже на парную в бане, где вместо пара на тебя давит густая, удушливая зелень.

Температура, казалось, подскочила еще на несколько градусов. Буквально через десять шагов я почувствовал, как пот потек по спине, щипля ссадины на коже. Дышать стало тяжело, легкие словно отказывались усваивать этот перенасыщенный влагой воздух.

Квинто двигался впереди с грацией, которая совершенно не вязалась с его массивным телосложением. Он бесшумно раздвигал широкие листья папоротников, а там, где лианы сплетались в непроходимую стену, пускал в ход свой железный нагель, ломая ветви с тупым, влажным хрустом.

Тёрнер шел медленно, опираясь на палку и тяжело дыша. Он часто останавливался, осматривался своим единственным видящим глазом, принюхивался.

— Здесь есть небольшой подъем, — прохрипел штурман, указывая палкой вперед, где сквозь зелень проступал каменистый склон. — Вода всегда стекает вниз. Нужно идти в обход этого холма, искать ложбину.

Мы медленно продвигались вперед. Лес жил своей жизнью. Где-то высоко в кронах пронзительно кричали попугаи. Пару раз я замечал мелькание небольших обезьян, которые с любопытством наблюдали за нашим отрядом. В подлеске постоянно что-то шуршало.

Я шел последним, методично сканируя пространство. Мой мозг, привыкший работать с сонарами и картами течений, сейчас выстраивал трехмерную модель этого участка джунглей. Я запоминал ориентиры: дерево с причудливо изогнутым стволом, поваленный ствол гигантского папоротника, россыпь белых камней, поросших мхом. Если придется возвращаться бегом, я не должен заблудиться.

Вдруг Тёрнер поднял руку, приказывая остановиться.

Он подошел к невысокому, раскидистому кустарнику с широкими, темно-зелеными листьями и небольшими желтоватыми плодами, похожими на недозрелые яблоки. Старик протянул руку, собираясь сорвать один, но вдруг резко отдернул ее.

— Стойте. Не трогать, — хрипло предупредил он, поворачиваясь ко мне. — Манцинелла. Дерево смерти. Если съешь этот плод, твое горло закроется, а желудок сгорит, как от серной кислоты. Даже если просто встать под его ветви во время дождя, вода, стекающая с листьев, оставит на коже ожоги, до мяса. Запомните эти листья, капитан.

Я молча кивнул, фиксируя информацию в памяти. В этом мире врагом был не только человек. Сама природа здесь была вооружена до зубов.

Мы пошли дальше, забирая левее, огибая каменистый холм. Жажда становилась невыносимой. Мой рот пересох настолько, что язык казался куском наждачной бумаги. Сердце колотилось тяжело и гулко, прогоняя по венам сгустившуюся кровь. Если мы не найдем воду в ближайший час, у Тёрнера начнется тепловой удар, а мы с Квинто потеряем способность мыслить рационально.

Квинто остановился. Он не смотрел на деревья, он смотрел под ноги.

Я подошел к нему. Влажная, черная земля здесь была разрыта. Мягкая почва сохранила четкие, глубокие отпечатки.

— Следы, — низким голосом произнес гигант. — И свежие. Земля еще влажная.

Я опустился на одно колено, внимательно изучая отпечатки. Раздвоенные копыта. Небольшие, но их много. Целое стадо.

— Дикие свиньи, — констатировал я, поднимая взгляд. — Пекари или кто-то вроде них. Это хороший знак. Животные не будут держаться далеко от водопоя. Куда ведут следы?

Квинто указал нагромождение сломанных веток и примятую траву, уходящую вглубь зарослей.

— Туда. Они прошли здесь совсем недавно.

— Значит, и мы идем туда, — я поднялся, перехватывая тесак поудобнее. Дикие свиньи означали не только близкую воду, но и потенциальное мясо. Однако стадо кабанов, загнанное в угол или защищающее молодняк, могло быть не менее опасно, чем шайка Бенсона. — Идем тихо. Глаза и уши держать открытыми.

Мы пошли по звериной тропе. Она петляла между гигантскими корнями, уходила в низину. Воздух здесь стал еще более влажным, появился отчетливый, терпкий запах сырой земли и гнили.

И тут мы это услышали.

Слабый, едва различимый из-за стрекота цикад, но самый прекрасный звук на свете. Журчание. Не мерный рокот морского прибоя, а легкий, серебристый перезвон воды, бегущей по камням.

Тёрнер издал звук, похожий на всхлип. Он отбросил свою палку и, спотыкаясь, рванулся вперед, раздвигая ветви руками.

— Осторожно! — крикнул я, бросаясь за ним, опасаясь, что старик вслепую влетит в какую-нибудь топь или наткнется на хищника.

Но опасности не было. Мы вырвались из густых зарослей на небольшую, залитую пятнами солнечного света прогалину. Посередине прогалины, пробивая себе путь через замшелые валуны, тек ручей. Вода была кристально чистой, прозрачной, она весело искрилась на солнце, стекая в небольшую естественную заводь, образованную корнями старого дерева.

Тёрнер рухнул на колени прямо в грязь у кромки воды. Он не стал зачерпывать ее ладонями — он просто опустил разбитое лицо в заводь и начал пить, жадно, судорожно глотая.

Квинто сбросил с плеча пустой бочонок, который нес всю дорогу, и тоже опустился к воде. Его огромные руки зачерпывали воду, и он лил ее себе на голову, на широкую грудь, смывая пот и грязь, а затем начал пить, издавая утробные звуки удовольствия.

Я подошел к ручью последним. Я не бросился на колени. Дисциплина, вбитая годами, заставила меня сначала осмотреть периметр. Я окинул взглядом прогалину. Следы копыт уходили дальше, по течению. Никаких затаившихся хищников. Никаких чужаков.

Только убедившись в безопасности, я опустился на корточки, зачерпнул воду пригоршнями и поднес к лицу.

Она была теплой, с легким привкусом земли и опавших листьев. С точки зрения санитарии двадцатого века — это был рассадник бактерий, дизентерии и холеры. Эту воду нужно было фильтровать и кипятить минимум минут десять. Но сейчас, когда организм балансировал на грани тяжелого обезвоживания, выбирать не приходилось.

Я сделал глоток. Вода обожгла пересохшее горло, но затем растеклась по телу благодатной, живительной прохладой. Я пил медленно, небольшими глотками, зная, что если выпить слишком много и быстро, скрутит желудок. Каждая капля казалась нектаром. Я чувствовал, как проясняется в голове, как уходит вязкая пелена из мыслей. Мозг снова заработал на полную мощность.

Мы выжили. Первый, самый страшный этап позади.

— Достаточно, Тёрнер, — я положил руку на плечо старика и потянул его назад. — Вырвет. Пейте понемногу.

Штурман отвалился от воды, тяжело дыша. Его лицо было мокрым, вода смешалась с кровью, но в его единственном глазу появилось осмысленное выражение.

— Господи... — прошептал он. — Никогда не думал, что вода может быть слаще рома.

— Наполняй бочонок, Квинто, — скомандовал я, вытирая мокрое лицо тыльной стороной ладони. — И нужно промыть его рану.

Пока Квинто погружал деревянный бочонок в заводь, ожидая, когда он наполнится с бульканьем, я осторожно промыл рану на голове Тёрнера. Вода вымыла песок, но края по-прежнему выглядели воспаленными. Нужна была перевязка и покой.

Тёрнер тем временем осмотрелся вокруг.

— Капитан, посмотри туда, — он указал узловатым пальцем на заросли по ту сторону ручья.

Среди широких листьев виднелись гроздья крупных, продолговатых плодов, желтеющих в полутени.

— Папайя, — с удовлетворением констатировал старик. — Дерево дынное. И там дальше, похоже, дикая гуава. Господь милостив к нам сегодня. Эти плоды можно есть сырыми, они сочные и питательные. То, что нужно для пустых желудков.

Я кивнул. Удача действительно была на нашей стороне.

— Квинто, вытаскивай бочонок. Я соберу плоды.

Я перебрался через ручей. Трофейный тесак Бенсона оказался отличным инструментом для рубки. Я срубил несколько тяжелых, спелых плодов папайи и набрал пригоршню зеленоватых шариков гуавы. Складывать их было некуда, поэтому мне пришлось использовать импровизированный мешок из остатков своей форменной рубашки, связав рукава узлом.

Когда я вернулся, бочонок был полон. Квинто забил деревянную пробку ударом кулака, запечатав наше сокровище. Пятнадцать литров чистой пресной воды. По три литра на человека. Этого хватит на день-два, если экономить, но главное — мы знаем источник.

— Пора возвращаться, — сказал я, посмотрев на небо.

Солнце уже начало клониться к горизонту. Тени в джунглях удлинились, приобретая зловещие, искаженные очертания. Темнота в тропиках наступает стремительно, без долгих сумерек. Если ночь застанет нас в лесу, обратный путь превратится в рулетку со смертью.

Обратная дорога далась тяжелее. Во-первых, мы несли груз — тяжелый, булькающий бочонок на плече Квинто и мой импровизированный мешок с фруктами. Во-вторых, Тёрнер сдал. Эйфория от воды прошла, и старик начал спотыкаться на каждом шагу. Его лицо посерело, дыхание снова стало прерывистым. Мне пришлось поддерживать его под руку, ведя сквозь заросли.

Мы шли в молчании, экономя силы. Мой мозг переключился на следующую проблему.

Вода и еда — это ресурсы. В мире, где царит закон джунглей, ресурсы автоматически делают тебя мишенью для тех, у кого их нет. Мы возвращаемся в лагерь. На пляже сидят трое отчаявшихся, измученных жаждой головорезов. Они видели, как мы уходили. Они поймут, что мы вернулись не с пустыми руками.

Конфликт был неизбежен.

Я прокручивал в голове варианты тактических действий. Бенсон, скорее всего, пришел в себя. У него сломан нос и, возможно, сотрясение мозга, но злоба может придать ему сил. У них есть два ножа и дубина. У меня тесак. У Квинто нагель. Перевес на нашей стороне, но в драке отчаявшихся людей легко получить случайное, смертельное ранение. А терять людей я не имел права. Значит, нужно сломить их морально. Задавить авторитетом и готовностью убивать.

Звук прибоя донесся до нас задолго до того, как мы увидели просвет между деревьями.

Мы вышли из джунглей на кромку пляжа как раз в тот момент, когда нижний край солнечного диска коснулся линии горизонта, окрашивая океан в кроваво-красные и золотые тона.

Джеки, сидевший на песке у нашего навеса, вскочил на ноги. Лицо мальчишки просияло от невыразимого облегчения.

— Капитан! Квинто! Вы вернулись! — он побежал нам навстречу, но на полпути резко остановился, его взгляд устремился куда-то за наши спины.

Я мгновенно обернулся, выхватывая тесак из-за пояса.

Они ждали нас.

В тридцати шагах от линии джунглей, прямо на той воображаемой границе, которую я прочертил пару часов назад, стояли трое.

Бенсон выглядел страшно. Нижняя часть его лица превратилась в сплошной запекшийся кровавый ком. Нос был свернут набок, под глазами налились черные синяки. Он опирался на плечо Пита, но стоял сам. В его свободной руке был зажат длинный нож. Второй пират стоял рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу и сжимая дубинку.

Они выглядели как живые мертвецы. Глаза ввалились, губы покрылись белой коркой. Жажда сжигала их изнутри. И сейчас их воспаленные взгляды были прикованы к одной-единственной вещи — к бочонку на плече Квинто. Они не сомневались, что внутри.

— Стой на месте, Бенсон, — громко, чеканя каждое слово, произнес я.

Я вышел вперед, задвигая Тёрнера себе за спину. Квинто встал рядом со мной, опустив бочонок на песок с глухим стуком, который в повисшей тишине прозвучал как выстрел из пушки. Великан поигрывал своим железным нагелем, его мышцы напряглись.

Бенсон сплюнул кровь на песок.

— Вода... — прохрипел боцман. Его голос сорвался, превратившись в жалкое шипение. — У вас вода. Отдай ее нам.

— Воду нужно заработать, — холодно ответил я. — Это правило выживания. Вы не сделали ничего для общего блага. Вы попытались украсть наши припасы, вы избили моего матроса. Почему я должен с вами делиться?

— Я... боцман... — Бенсон сделал неверный шаг вперед, пересекая невидимую линию. Пит попытался его удержать, но Бенсон вырвался. В его глазах читалось безумие. — Это мой корабль... моя вода! Дай сюда бочонок, щенок, или мы перережем вам глотки! Мы заберем свое!

Они были на грани. Еще секунда, и инстинкт самосохранения толкнет их в суицидальную атаку.

Я поднял тесак, направляя острие прямо в грудь Бенсона. Мое лицо не выражало ничего, кроме абсолютной, ледяной решимости.

— Сделай еще один шаг, Бенсон, — мой голос прозвучал тихо, но он разнесся над пляжем громче шума прибоя. — Сделай шаг, и я вспорю тебе живот от паха до грудины. Твои кишки вывалятся на песок, и ты будешь умирать долго, захлебываясь собственной кровью. Пит! — я резко перевел взгляд на пирата с ножом. — Если он дернется, я убью его. А потом Квинто размозжит голову тебе. Вы хотите умереть прямо сейчас, за глоток воды?

Пит сглотнул. Он посмотрел на острие моего тесака, перевел взгляд на могучую фигуру Квинто, который возвышался над бочонком, как демон-хранитель, и его нервы не выдержали.

— Боцман, нет... — Пит схватил Бенсона за руку, оттаскивая назад. — Их больше, Бенсон. У него твой тесак, а у ниггера железяка. Мы сдохнем здесь.

— Отпусти меня, трус! — зашипел Бенсон, но сил вырваться у него уже не было. Кровопотеря и жажда сделали свое дело. Его ноги подкосились.

Я не опускал оружие. Я держал их под прицелом своего взгляда, демонстрируя готовность выполнить угрозу. В тактике это называется "демонстрация превосходящей силы". Они должны были понять, что перед ними не испуганные выжившие, а организованная боевая единица.

Бенсон повис на руках своих подельников. Он поднял на меня взгляд, полный такой чистой, дистиллированной ненависти, что воздух между нами, казалось, заискрил.

— Вы покойники... — прохрипел он, задыхаясь. — Ночью... вы уснете. Все когда-нибудь засыпают. И тогда мы придем за водой. Мы перережем вас, как свиней. Слышишь меня, гладкомордый? Вы не доживете до рассвета!

— Уводите его, — с презрением бросил я Питу. — И молитесь, чтобы я не решил нанести визит в ваш лагерь ночью сам.

Пираты, не говоря больше ни слова, потащили своего главаря прочь, постоянно оглядываясь, словно ожидая удара в спину.

Я стоял неподвижно, пока они не скрылись за мысом в сгущающихся сумерках. Только когда берег опустел, я опустил тесак и повернулся к своей команде.

Солнце село. Небо окрасилось в глубокий, фиолетовый цвет, и на нем зажглись первые, незнакомые мне яркие звезды южного полушария.

Тёрнер сидел на песке, обхватив голову руками. Джеки дрожал, глядя на бочонок с водой, как на божество. Квинто стоял, тяжело опираясь на нагель, и смотрел на меня.

— Они не шутили, капитан, — тихо, но твердо произнес великан. — Жажда делает из людей бешеных псов. Ночью они придут. Они попытаются убить нас во сне.

Я посмотрел на деревянный бочонок у моих ног. Пятнадцать литров воды. Цена жизни на этом берегу. И цена смерти, которая обязательно придет за нами под покровом темноты.

— Я знаю, Квинто, — мой голос был спокоен. Эмоциям не было места. Начиналась война на истощение. — Поэтому сегодня ночью никто спать не будет.

Я воткнул трофейный тесак в песок, прямо перед бочонком.

— Джеки, раздай всем по глотку воды и по куску фруктов. Квинто, помоги мне. Нам нужно укрепить периметр и подготовить оружие. Бенсон хочет ночной бой? Он его получит. Мы встретим их по правилам военного времени.

Закон джунглей гласил, что сильный пожирает слабого. Моя задача на эту ночь состояла в том, чтобы доказать им: в пищевой цепочке этого острова они больше не занимают верхнюю строчку. И цена пресной воды сегодня будет оплачена кровью.

Глава 5. Первая кровь

Темнота в тропиках падает стремительно, словно кто-то наверху просто выключает рубильник. Не было ни долгих северных сумерек, ни постепенного угасания красок. Едва нижний край багрового солнечного диска коснулся линии горизонта, как океан из пронзительно-бирюзового стал свинцово-черным, а джунгли за нашими спинами превратились в монолитную, дышащую жаром и влагой стену мрака. На небе, свободном от малейших следов облачности, высыпали мириады колючих, незнакомых мне звезд. Ни Большой Медведицы, ни Полярной звезды — только чужое южное полушарие, равнодушно взирающее на горстку выживших, цепляющихся за жизнь на узкой полоске песка.

Наш лагерь, если это жалкое скопление сломанных веток и пальмовых листьев можно было так назвать, погрузился в тревожную тишину. Костра у нас не было. Джеки насобирал достаточно сушняка, но без кресала, трута или линзы добыть огонь в условиях почти стопроцентной влажности, когда даже собственная кожа кажется липкой губкой, было невозможно. Мы были лишены главного инструмента цивилизации, отпугивающего диких зверей и дающего иллюзию безопасности.

Я сидел на песке, скрестив ноги, и прислушивался к симфонии ночи. Шум прибоя был размеренным и гулким, он накатывал на берег тяжелыми, ритмичными ударами, забирая часть звукового спектра. Со стороны леса доносился непрерывный, вибрирующий стрекот цикад, крики ночных птиц и подозрительный хруст, заставляющий каждый раз напрягать слух.

— Выдашь всем по полкружки воды, — негромко приказал я, не оборачиваясь.

Джеки, сидевший рядом с бочонком, словно цепной пес, засуетился. В качестве посуды мы использовали половинку кокосового ореха, найденного мальчишкой среди мусора на линии прибоя. Я слышал, как булькнула вода, как жадно, с присвистом, выпил свою порцию Тёрнер. Старому штурману стало хуже. С наступлением темноты у него поднялся жар, он то и дело впадал в полузабытье, бормоча проклятия на смеси английского и испанского.

— Капитан, ваша очередь, — Джеки протянул мне импровизированную чашу. Его рука дрожала.

Я сделал два медленных глотка, перекатывая теплую воду во рту. Организм жадно впитывал влагу.

— Теперь слушайте меня внимательно, — мой голос в темноте звучал сухо и по-военному жестко. — Ночь — самое опасное время. У нас нет огня, и мы слепы, как котята. Бенсон и его люди не откажутся от идеи завладеть бочонком. Они измотаны жаждой, а жажда лишает разума. Мы устанавливаем вахтенный режим.

Квинто, чья могучая фигура сливалась с ночными тенями, глухо хмыкнул.

— Они не пойдут в открытую, капитан. Бенсон трус. Он пошлет своих шакалов резать нас сонными.

— Именно поэтому никто не будет спать одновременно, — подтвердил я. — Мы делим ночь на три смены. Первая вахта — Джеки. Твоя задача — слушать. Не смотреть до рези в глазах, а слушать. Песок скрипит под шагами. Если услышишь что-то нетипичное — не геройствуй, буди меня. Вторая вахта, с полуночи и до трех часов — моя. Третья, перед рассветом, когда сон самый тяжелый — твоя, Квинто. Вопросы?

— Я подежурю первым, сэр, — торопливо прошептал Джеки. — Я все равно не усну. У меня перед глазами все крутится этот… этот Бенсон с его дубиной.

— Принято. Тёрнер не в счет, он на больничном.

Пока мальчишка усаживался на край расстеленной парусины, всматриваясь во тьму пляжа, я занялся подготовкой. В подводном флоте есть незыблемое правило: техника и оружие должны быть готовы к бою до того, как прозвучит сигнал тревоги. Моим оружием был тяжелый, плохо сбалансированный пиратский тесак. В ближнем бою — страшная вещь, но против троих, один из которых вооружен длинной дубиной, радиус поражения тесака был недостаточным. Мне нужно было преимущество в дистанции.

Королем холодного оружия всегда было копье. Простая геометрия и физика. Оно позволяет держать противника на расстоянии, недосягаемом для короткого клинка.

Я наощупь подобрал обломок корабельного поручня, который Джеки притащил в куче хлама. Плотный, крепкий ясень, длиной чуть больше полутора метров. Один конец был обломан наискось, образуя острый, но тупой для пробивания человеческой плоти скол. Затем я взял железный нагель, который одолжил у Квинто. Нагель был ржавым, тяжелым, с заостренным концом — он идеально подходил на роль наконечника.

Используя трофейный тесак, я вырезал на конце ясневого древка неглубокий паз, вложил туда железный штырь и принялся туго стягивать их распущенной на пряди пеньковой веревкой. Я работал вслепую, полагаясь только на тактильные ощущения. Мои пальцы, привыкшие к тонкой настройке приборов и переключению тумблеров в темноте аварийного освещения, ловко вязали узлы. Я накладывал виток за витком, создавая бандаж, который намертво зафиксирует металл на дереве.

— Ты делаешь копье, белый человек? — тихо спросил Квинто. Я не видел его, но чувствовал, что он наблюдает за мной.

— Копье, пальму, рогатину — называй как хочешь, боцман, — отозвался я, затягивая последний, мертвый узел. — Главное, что теперь у меня есть лишний метр дистанции. Против ножа это критически важно.

— Ты странный офицер, — пророкотал Квинто в темноте. — Я видел морских офицеров. Они носят кружева, брезгуют запахом дегтя и умеют только отдавать приказы с капитанского мостика, пока матросы льют кровь. Ты же сам лезешь в драку, сам строишь оружие из мусора. Кто ты такой, Алексей Волков?

Я проверил баланс получившегося оружия. Древко приятно легло в ладони. Центр тяжести был смещен вперед, к наконечнику, что обеспечивало хорошую силу колющего удара.

— Я служу на таком флоте, Квинто, где выживание корабля зависит от каждого, от матроса до командира. Где ошибка одного стоит жизни сотне. Там нет места кружевам. Спи. Скоро твоя вахта.

Я отложил копье рядом с собой, положил тесак под руку и лег на спину, подложив под голову свернутую куртку Тёрнера.

Уснуть я не пытался. Я закрыл глаза и занялся аутотренингом, замедляя сердцебиение и расслабляя мышцы, снимая накопленный за день стресс. Мой мозг работал четко, как хронометр. Я анализировал пространство вокруг нас.

Слева — стена джунглей. Нападение оттуда маловероятно: Бенсон и его люди боятся леса не меньше нашего, к тому же они наделают столько шума, продираясь через кусты, что разбудят и мертвого.

Справа — океан. Подойти по воде незамеченными можно, но шум прибоя заглушит шаги, однако фосфоресцирующий планктон, который я заметил в полосе прибоя, выдаст любое движение.

Остается фронт — широкая полоса песка. Идеальное место для ночной атаки.

Время тянулось медленно, вязко. Я слышал, как ворочается во сне Тёрнер, как прерывисто вздыхает Джеки, пытающийся бороться со сном. Ровно через четыре часа (я отмерял время по внутренним часам, привыкшим к строгому суточному распорядку лодки) я сел и тронул Джеки за плечо.

Мальчишка вздрогнул и вскинул голову.

— Тсс. Моя очередь, — шепнул я. — Ложись.

Джеки с облегчением выдохнул и тут же свернулся калачиком на песке, мгновенно провалившись в сон.

Я заступил на вахту. Это было время между полуночью и тремя часами утра. «Собачья вахта», как ее называли на флоте. Время, когда организм сильнее всего требует сна, когда внимание притупляется, а тени кажутся живыми.

Я сидел неподвижно, слившись с темнотой ствола пальмы. Мои глаза полностью адаптировались к мраку. Я видел слабый блеск звезд, отражающийся на мокром песке после отхода волны. Воздух немного остыл, принеся слабое облегчение от удушающей жары, но влажность заставляла рубашку липнуть к телу.

Прошел час. Затем второй. Тишина становилась звенящей. Только мерный рокот океана. И именно в этом рокоте мой натренированный слух уловил диссонанс.

Это был не звук шагов. По сухому песку босой ногой можно пройти абсолютно бесшумно. Это был другой звук — едва уловимое шарканье, словно кто-то задел ногой выброшенную на берег ракушку, и она тихо скрежетнула по камню.

Акустический контакт. Пеленг — пятнадцать градусов правее линии прибоя. Дистанция — около сорока метров.

Я медленно, чтобы не издать ни звука, поднялся на ноги. Правая рука сжала древко импровизированного копья. Левая легла на рукоять тесака за поясом. Дыхание стало поверхностным. Организм вбросил в кровь порцию адреналина, расширяя зрачки и обостряя рефлексы.

Я вглядывался в черноту.

Там, где белый песок сливался с мраком ночи, произошло неуловимое движение. Одно темное пятно отделилось от общего фона и медленно, пригнувшись к самой земле, двинулось в нашу сторону. За ним последовало второе. И третье.

Они шли грамотно, рассыпавшись веером. Прямо на нас, целенаправленно и неотвратимо. Бенсон сдержал свое слово. Они пришли убивать.

Я не стал будить Джеки или Тёрнера. В панике спросонья они только помешают. Но мне нужен был Квинто.

Не отрывая взгляда от приближающихся теней, я сделал шаг назад и легонько ткнул тупым концом копья в бок спящего гиганта.

Реакция Квинто была поразительной. Никаких зевков, никакого бормотания. Он просто открыл глаза, и в следующую секунду уже сидел, сжимая в руке увесистый обломок корабельного шпангоута, который он приспособил вместо нагеля. Он посмотрел на меня, я молча указал подбородком во тьму.

Квинто кивнул. Его белые зубы блеснули в ночи. Хищник почуял добычу.

Дистанция сокращалась. Двадцать метров. Пятнадцать.

Я уже мог различить силуэты. Впереди, крадучись как стервятник, шел Пит, тот самый, что был с ножом. Чуть позади и правее — второй бандит. Сам Бенсон, судя по всему, замыкал эту процессию, держась чуть поодаль, вооруженный своей страшной шипастой дубиной.

Их целью был бочонок с водой, стоявший в центре нашего укрытия. Чтобы добраться до него, им нужно было пройти мимо нас. Они считали, что мы крепко спим, измотанные жарой и переходом. Они предвкушали легкую резню.

Десять метров.

Я принял стойку. Ноги чуть согнуты в коленях для рывка. Копье отведено назад, левая рука вытянута вперед для балансировки. Дыхание замерло. Я ждал, когда они войдут в зону уверенного поражения.

Восемь метров. Пит выпрямился, поднимая нож, готовый нанести первый удар по ближайшему спящему телу — это был Джеки.

В военном деле есть понятие "перехват инициативы". Тот, кто наносит первый, неожиданный удар в момент максимальной уверенности противника, выигрывает половину боя.

Я сделал глубокий выдох и шагнул из тени пальмы прямо им навстречу.

— Ищете воду, джентльмены? — мой голос разрезал ночную тишину, хлестнув их, словно физический удар.

Эффект был молниеносным. Силуэты замерли, парализованные внезапным крушением их плана. Пит от неожиданности попятился, оступился на песке и взмахнул руками.

Но Бенсон был опытным пиратом. Он понял, что их раскрыли, и отступать было поздно.

— Убейте их! — заорал боцман не своим, сорванным голосом. — Вспорите им брюхо!

Второй бандит, тот, что был без имени, с яростным ревом бросился на меня. В его руке тускло блеснул кусок заточенного железа, похожий на тесак для рубки мяса. Он замахнулся широко, от плеча, намереваясь снести мне голову.

Он не учел геометрию боя. И он не учел мое копье.

Я не стал отступать. Когда он сократил дистанцию до двух метров, я сделал резкий выпад вперед. Вся сила моих плеч, усиленная инерцией шага, передалась древку из ясеня.

Удар был страшным по своей точности и силе. Ржавый железный нагель, примотанный к концу древка, с тошнотворным хрустом пробил грудную клетку пирата чуть ниже ключицы.

Нападающий захрипел. Сила моего удара остановила его на бегу, отбросив назад. Я почувствовал, как древко содрогнулось в моих руках, когда металл прошел сквозь кости и плоть. Бандит выронил свой тесак, его руки судорожно вцепились в деревянное древко, торчащее из его груди. Из его рта вырвался клокочущий звук, пузырящийся кровью.

Я не испытывал ни жалости, ни торжества. Только холодный, механический расчет. Враг нейтрализован.

Резким, безжалостным рывком я выдернул копье из раны, поворачивая древко вокруг оси, чтобы расширить канал и исключить застревание. Кровь брызнула горячим фонтаном, пачкая мне руки и песок. Пират рухнул навзничь, забившись в агонии.

Одновременно с моим ударом вступил в бой Квинто.

Пит, опомнившись, бросился вперед, размахивая ножом. Но из темноты выросла гора мышц. Квинто не издал ни звука. Он просто перехватил руку Пита с ножом своей огромной ладонью, сжав ее так, что я услышал хруст костей запястья. Пит истошно завопил. В следующее мгновение Квинто нанес короткий, чудовищный по силе удар своим дубовым обломком сбоку, прямо в плечо пирата.

Раздался влажный треск ломающейся ключицы. Пит отлетел в сторону, как тряпичная кукла, и рухнул на песок, воя от боли и катаясь в тщетных попытках зажать раздробленное плечо.

Двое из троих были выведены из строя за три секунды.

Оставался Бенсон.

Боцман стоял в пяти шагах от меня. Он видел, как один его человек упал с пробитой грудью, а второй катается по песку с переломанными костями. В свете звезд я видел, как его изрытое оспой лицо исказила гримаса абсолютного, животного ужаса. Вся его спесь, вся его власть, построенная на избиениях слабых, рассыпалась в прах перед холодной, методичной машиной убийства, в которую превратились мы с Квинто.

Я медленно повернулся к нему. С острия моего копья капала густая, черная в лунном свете кровь. Я не произнес ни слова. Я просто смотрел на него, и в моем взгляде был приговор.

Шаг вперед.

Бенсон отшатнулся. Его шипастая дубина, которая еще утром казалась ему символом власти, вдруг стала неподъемно тяжелой. Он поднял ее, но руки его тряслись.

— Дьявол… ты дьявол во плоти… — прохрипел боцман, пятясь назад, спотыкаясь о неровности песка.

— Закон джунглей, Бенсон, — тихо произнес я, продолжая неумолимо сокращать дистанцию. Острие копья смотрело точно ему в горло. — Сильный убивает слабого. А ты — слаб.

Мой голос, ровный, лишенный эмоций, сломал его окончательно. Нервы пирата не выдержали давления. Инстинкт самосохранения взвыл громче голоса разума и гордости.

Бенсон издал сдавленный, жалкий писк, бросил свою дубину на песок, резко развернулся и побежал. Он бежал не по пляжу, он ломанулся прямо в джунгли, проламываясь сквозь кусты, как напуганный кабан. Треск веток, панические проклятия и тяжелое дыхание быстро удалялись в глубину острова. Вожак стаи бросил своих людей умирать, спасая собственную шкуру.

Я не стал его преследовать. Ночь в джунглях убьет его надежнее, чем мое копье.

Я опустил оружие и тяжело выдохнул. Адреналиновая волна схлынула, оставив после себя пустоту и липкий пот. Сердце колотилось где-то в горле. Впервые в жизни я убил человека своими собственными руками, глядя ему в глаза. Это не торпедная атака по пеленгу, когда враг — лишь засветка на экране сонара. Это горячая кровь на твоих руках и запах чужой смерти, который въедается в поры.

Мой желудок предательски сжался, к горлу подкатила тошнота, но я усилием воли подавил этот физиологический бунт. Командир не имеет права на слабость перед экипажем. Если я хочу править в этом мире, я должен принять его правила. И я их принял.

Тишина вернулась на пляж, нарушаемая лишь стонами Пита и предсмертными хрипами первого бандита.

Лагерь за моей спиной ожил.

Джеки, проснувшийся от криков, стоял на коленях, обхватив себя за плечи. Его глаза были огромными, полными первобытного ужаса. Он смотрел на лежащее в луже крови тело пирата и не мог отвести взгляд. Тёрнер, приподнявшись на локтях, тоже оценивал картину боя. Его здоровый глаз блестел в темноте.

Квинто подошел к Питу, который скулил, баюкая сломанную руку. Великан занес свою дубину для добивающего удара.

— Отставить, Квинто, — резко скомандовал я.

Дубина замерла в воздухе.

Я подошел к раненому пирату. Пит, увидев меня, попытался отползти назад, загребая песок здоровой рукой и ногами.

— Не убивай… пощади… Христом Богом молю, это все Бенсон… он заставил… — затараторил он, размазывая по лицу слезы и пот.

— Заткнись, — процедил я, нависая над ним. — Бенсон сбежал, как крыса. А ты остался здесь истекать кровью.

Я воткнул окровавленное копье в песок рядом с головой Пита. Он дернулся и заскулил еще громче.

— Я не убиваю безоружных и раненых без причины, — мой голос был холоден, как лед Баренцева моря. — Слушай мой приговор. У тебя есть ровно десять секунд, чтобы встать и убраться на другую сторону острова. Если к рассвету я увижу тебя на этом пляже, я прикажу Квинто размозжить тебе голову. Ты меня понял?

— П-понял, капитан… понял… дай Бог вам здоровья… — Пит, превозмогая адскую боль, неуклюже перекатился, встал на колени, а затем, пошатываясь, поднялся на ноги. Держась за сломанную ключицу, он, спотыкаясь и падая, побрел в сторону мыса, уходя во тьму.

Я проводил его взглядом, затем повернулся к мертвому пирату. Хрипы прекратились. Человек был мертв.

Я вытащил тесак из-за пояса.

— Джеки, — окликнул я мальчишку. Он вздрогнул. — Хватит трястись. Подойди сюда.

Джеки, на непослушных ногах, подошел ближе, стараясь не смотреть на тело.

— На этом острове мы устанавливаем свои законы, — громко, так, чтобы слышали все, произнес я. — Мы ни на кого не нападали. Они пришли ночью, чтобы убить нас и забрать нашу воду. За это они поплатились. Это цена выживания в этом мире. Понятно?

— Д-да, капитан, — прошептал Джеки, сглатывая ком в горле.

— Тогда бери его за ноги. Квинто, бери за руки. Отнесите тело к линии прибоя и бросьте в воду. Океан заберет его к утру, а запах крови не должен привлечь хищников из джунглей к нашему лагерю.

Квинто молча кивнул. Он взял труп под мышки с такой легкостью, словно это был мешок с парусами. Джеки, брезгливо морщась, ухватился за лодыжки. Они понесли мертвеца к воде.

Я подошел к Тёрнеру. Старик сидел, прислонившись к пальме.

— Знаете, Волков... — хрипло произнес штурман, когда я опустился рядом с ним. — Я плавал под началом многих капитанов. Я видел пьяниц, видел безумцев, видел трусов. И видел мясников, которым нравилось убивать.

Он закашлялся, держась за грудь.

— И к какой категории вы относите меня, мистер Тёрнер? — спокойно спросил я, вытирая окровавленные руки песком, чтобы снять липкую пленку.

— Вы не мясник. Мясник упивается кровью. А вы… вы убили его так, словно вымели мусор с палубы. Быстро, без эмоций и потому что так было нужно. Вы страшный человек, Алексей Волков. Но, клянусь дьяволом, именно такой человек нам сейчас и нужен, если мы хотим выбраться отсюда живыми.

Я промолчал. В его словах была горькая правда. Офицер флота, присягавший защищать родину, превратился в убийцу на тропическом пляже. Но моральные терзания — это роскошь мирного времени. Здесь и сейчас была только одна мораль: выживает тот, кто лучше подготовлен и не колеблется.

Вскоре Квинто и Джеки вернулись. Мальчишка побежал к воде мыть руки, его все-таки стошнило. Квинто подошел ко мне.

Его взгляд, который раньше был полон подозрительности и скрытого неповиновения, изменился. В нем появилось нечто новое. Глубокое, почти суеверное уважение. Сила признает только большую силу. Я не просто избил Бенсона на словах, я доказал свое превосходство в деле, хладнокровно защитив лагерь.

— Он кормит крабов, капитан, — отчитался гигант. — Пляж чист.

— Отлично, — я кивнул, поднимая свое копье. — До рассвета осталось часа три. Иди спи, Квинто. Я додежурю эту ночь. Больше к нам никто не придет.

Великан не стал спорить. Он молча лег на песок и закрыл глаза, доверяя мне свою жизнь.

Я остался сидеть в темноте, сжимая в руках древко, на конце которого запеклась чужая кровь. Ночной ветерок с океана шевелил пальмовые листья, принося запах йода и водорослей.

Первая кровь была пролита. Рубикон перейден. Я больше не был чужаком, заброшенным в непонятную эпоху. Я стал частью этого безжалостного мира. И теперь, когда я доказал свое право на лидерство, мне предстояло самое сложное: превратить эту горстку изломанных людей в команду, способную бросить вызов самому океану.

Рассвет неумолимо приближался, окрашивая горизонт в серые тона. Новый день в семнадцатом веке обещал быть долгим. И я был к нему готов.

Глава 6. Хозяин острова

Рассвет в тропиках не приносит облегчения. Он обрушивается на тебя, как раскаленная медная плита, моментально выжигая остатки ночной прохлады. Едва серое марево над горизонтом сменилось ядовито-оранжевой полосой, как влажный воздух загустел, превратившись в горячий бульон, которым предстояло дышать весь следующий день.

Я встретил это утро на ногах. Оперевшись на свое импровизированное копье с потемневшим от чужой крови нагелем, я смотрел на океан. Прибой монотонно перекатывал гальку и обломки древесины, выброшенные ночным штормом. Тело убитого пирата бесследно исчезло — отлив и местные морские хищники сделали свою работу чисто, не оставив ни следа. Природа здесь была столь же прагматична, как и я сам: она утилизировала все, что оказывалось слабым или мертвым.

Мое тело ломило от напряжения. Мышцы, привыкшие к тесноте отсеков подводного крейсера и редким тренировкам в спортзале базы, протестовали против жесткого песка, сырости и вчерашней рукопашной. Но я не имел права обращать внимания на такие мелочи. На подводной лодке командир — это мозг корабля. Если мозг дает слабину, экипаж обречен. Здесь, на этом безымянном куске суши, затерянном в конце семнадцатого века, правила не изменились ни на йоту. Разница была лишь в том, что вместо реактора подо мной был песок, а вместо обученных мичманов и матросов — кучка изломанных людей, едва не перерезавших друг другу глотки из-за бочонка с теплой, отдающей тиной водой.

Я обернулся и окинул взглядом наш лагерь.

Квинто спал на спине, раскинув огромные руки. Его грудь, исполосованная старыми, побелевшими шрамами от кнута, мерно вздымалась. Рядом, свернувшись калачиком и подложив под щеку кулак, спал Джеки. Лицо мальчишки даже во сне сохраняло выражение загнанного зверька. Тёрнер, старый штурман, тяжело дышал в тени наспех сооруженного из пальмовых листьев навеса; его лоб блестел от испарины — лихорадка не отступала.

Чуть поодаль, жавшись друг к другу, сидели еще двое. Это были матросы из команды разбившегося судна, которые вчера предпочли сохранить нейтралитет. Во время конфликта с Бенсоном они не встали ни на его сторону, ни на мою. Просто отошли в тень, ожидая, кто выйдет победителем, чтобы примкнуть к сильному. Обычная тактика выживания для толпы.

Одного звали Томас, второго — Нед. Грязные, заросшие щетиной, в рваных холщовых штанах и с глазами, полными тупой покорности пополам с животным страхом. Они не спали. Они наблюдали за мной. Видели, как я стоял над трупом ночью, видели, как сбежал Бенсон. И теперь они ждали своей участи.

Я воткнул копье в песок, подошел к воде, зачерпнул пригоршню соленой влаги и ополоснул лицо, смывая липкий пот и остатки сна. Вода защипала мелкие ссадины на костяшках пальцев. Отлично. Боль прочищает разум.

— Подъем, — скомандовал я. Голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы перекрыть шум прибоя. — Время вышло.

Квинто открыл глаза мгновенно, без зеваний и потягушек. Просто сел, оценивая обстановку. Джеки подскочил, как ужаленный, судорожно озираясь по сторонам, словно ожидая увидеть Бенсона с его дубиной. Тёрнер застонал и с трудом приподнялся на локтях. Томас и Нед неловко поднялись на ноги, переминаясь с ноги на ногу.

Я вышел в центр нашей импровизированной стоянки, обвел всех тяжелым, немигающим взглядом. Пауза затягивалась. Я намеренно держал тишину, заставляя их почувствовать вес моего авторитета. Психология управления людьми строится на базовых инстинктах: они должны видеть в тебе не просто силу, а систему. Силу можно обмануть, систему — нет.

— Ночь прошла, — начал я, чеканя каждое слово. — Бенсон мертв или скоро сдохнет в джунглях. Те из его шакалов, кто остался жив, больше сюда не сунутся. Теперь этот берег — наш. И с этой минуты жизнь здесь пойдет по новым правилам.

Я сделал шаг в сторону двух нейтральных матросов. Они инстинктивно вжали головы в плечи.

— Вы двое, — я указал на них пальцем. — Вчера вы стояли в стороне. В бою тот, кто не с тобой — тот скрытая угроза. На моем корабле нейтралитета не бывает. Вы либо часть экипажа и подчиняетесь моим приказам, либо я оставляю вам этот кусок пляжа, забираю своих людей, бочонок с водой, и вы выживаете сами по себе. Решайте сейчас. Десять секунд.

Томас, тот, что был повыше и постарше, нервно сглотнул.

— Мы... мы не лезли на рожон, капитан, — промямлил он. — Бенсон был лютый человек, мы жить хотели. Но мы все видели ночью. Мы с вами. Клянусь Богом, мы будем делать, что скажете.

Нед торопливо закивал, подтверждая слова товарища.

— Принято, — жестко отрезал я, не дав им пуститься в долгие оправдания. — Но запомните: первого же, кто попытается украсть припасы, уснуть на вахте или поднять бунт, я лично отправлю кормить крабов. Как того ублюдка ночью. Вы поняли меня?

— Да, сэр! — в один голос ответили они.

— Хорошо. А теперь слушайте мой первый приказ, — я развернулся ко всей группе. — С этого момента мы — не кучка потерпевших кораблекрушение бродяг. Мы — экипаж боевого корабля, временно севшего на мель. А на боевом корабле главное что, Квинто?

Гигант, медленно поднимаясь во весь свой огромный рост, хмыкнул.

— Главное — чтобы капитан знал, куда вести корабль, сэр. А матросы — быстро перебирали ногами.

— Близко. Главное — дисциплина и порядок. Хаос убивает быстрее пушечного ядра. Наша лодка сейчас — это этот пляж. И здесь будет устав.

Я подошел к бочонку с водой. В нем оставалась примерно половина.

— Правило первое: распределение ресурсов. Никто, ни при каких обстоятельствах, не прикасается к воде и пище без моего приказа или приказа квартирмейстера. Всю еду, которую мы найдем, мы делим поровну, в зависимости от затраченных сил и состояния здоровья. Джеки!

Мальчишка вытянулся в струнку.

— Ты умеешь считать?

— До ста смогу, капитан. Дальше сбиваюсь, — честно признался он.

— Научишься. С этой минуты ты — квартирмейстер. Будешь отвечать за учет всего, что мы найдем на берегу: от досок до крабов. И за выдачу воды. Выдашь кому-то больше положенного без моего ведома — шкуру спущу.

Глаза Джеки округлились. В его мире уличного лондонского воришки получение должности было чем-то немыслимым. Он гордо выпятил впалую грудь.

— Правило второе, — я повысил голос, переходя к самому важному. — Гигиена.

Матросы непонимающе переглянулись. Это слово было им незнакомо. В семнадцатом веке мылись только аристократы, да и то по большим праздникам, обильно поливая себя духами, чтобы скрыть запах немытого тела. Матросы же жили в грязи, спали вповалку в душных кубриках и умирали от инфекций тысячами.

— Чистота, — пояснил я, видя их тупые взгляды. — Мы находимся в тропиках. Влажность, жара и гниющая органика. Если мы будем жить, как свиньи, мы сдохнем от кровавого поноса и лихорадки еще до того, как построим плот. Томас, Нед!

— Да, сэр?

— Берете обломки досок, идете вон к тому мысу, за двести шагов от лагеря по ветру, и роете траншею. Глубиной не меньше метра. Это будет наш гальюн. Отхожее место. Если я увижу, что кто-то нагадил рядом с лагерем, я заставлю его это сожрать, а потом привяжу к дереву на съедение москитам. Я ясно выражаюсь?

Нед скривился, словно проглотил лимон.

— Капитан, при всем уважении... на кой черт нам рыть ямы, когда вокруг целый океан и полный лес кустов? Океан все смоет. На кораблях мы гадим с носа на волну, и ничего.

Я шагнул к нему вплотную. Мое лицо оказалось в дюйме от его лица. От него разило застарелым потом, гнилыми зубами и страхом.

— Ты когда-нибудь видел, как человек умирает от дизентерии, матрос? — тихо, с расстановкой спросил я. — Как он испражняется собственной кровью и слизью, пока его кишки не вывернутся наизнанку? Как он кричит от боли, умоляя добить его? Здесь нет корабельного врача, чтобы пустить тебе кровь. Зараза разносится мухами от вашего дерьма прямо на вашу же еду. Поэтому вы будете рыть яму, а после каждого похода туда — засыпать все песком. А потом мыть руки в океане и растирать их песком докрасна. Выполнять!

Матросов как ветром сдуло. Они схватили подходящие куски дерева и рысью побежали в указанном направлении. Спорить со мной после ночных событий никто не решался. Я знал, что они считают меня сумасшедшим. Для людей этой эпохи связь между грязными руками и болезнью была неочевидна, они верили в миазмы и плохой воздух. Но мне было плевать на их верования. На моем "корабле" не будет эпидемий.

Я повернулся к штурману.

— Мистер Тёрнер. Как ваше самочувствие?

Тёрнер криво усмехнулся, прижимая руку к перевязанной голове. Повязка, сделанная из оторванного рукава рубашки, была грязной и требовала немедленной замены.

— Бывало и лучше, капитан Волков. Голова гудит, словно корабельный колокол в шторм. Но на ноги встать смогу.

— Ваша задача — наблюдение и интеллект. Вы штурман. Вы знаете эти воды. Пока вы не можете выполнять тяжелую работу, вы будете нашим дозорным. Найдите место в тени, где просматривается горизонт. Глаз не спускать с моря. Парус, дым, птицы, кружащие над косяком рыбы — обо всем докладывать мне. Кроме того, мне нужны ваши знания о местной флоре. Нам нужна лечебная трава, кора, все, что может сбить жар.

— Хинное дерево здесь вряд ли растет, капитан, — задумчиво произнес Тёрнер, — но есть листья гуайявы. Индейцы жуют их при лихорадке. Я смогу их узнать.

— Отлично. Джеки, пойдешь с мистером Тёрнером к границе леса. Наберете этих листьев. А заодно... — я посмотрел на тощего мальчишку, чьи ребра выпирали сквозь рваную рубаху, — найдешь нам еды. Крабы, улитки, съедобные коренья, кокосы. Если найдешь ракушки — не жрать сырыми. Принесешь в лагерь.

— Будет сделано, сэр! — Джеки явно нравилась его новая важная роль.

Оставался Квинто. Гигант стоял, скрестив руки на широкой груди, и внимательно наблюдал за тем, как я организую работу. В его взгляде читалось одобрение. Рабство научило его ценить четкие приказы и ненавидеть бессмысленную суету.

— Квинто, — я подошел к нему. — Ты — мой боцман. Твоя сила и руки — наш главный инструмент. То, под чем мы спали этой ночью — это шалаш для свиней, а не укрытие для матросов. Скоро начнется сезон дождей, или просто набежит тропический шквал. Нам нужно надежное укрытие.

— Из чего строить, капитан? — пророкотал он. — У нас нет топоров. Тесаком пальму не срубишь.

— Будем использовать то, что дал нам океан и глупость Бенсона.

Я подвел его к куче обломков, которые матросы выбросили на берег в первый день. Там были куски рангоута, обрывки снастей, несколько длинных, чудом уцелевших досок от обшивки галеона.

— Видишь эти два дерева? — я указал на две толстые пальмы, растущие примерно в четырех метрах друг от друга. — Это будут наши несущие опоры. Возьмем самую крепкую жердь, привяжем ее между стволами на высоте двух метров. Это коньковый брус. Дальше берем более тонкие обломки и привязываем их под углом, опирая на землю. Получится двускатный каркас. Понимаешь?

Квинто внимательно посмотрел на деревья, затем на обломки. Его мозг, не обремененный науками, но обладающий отличным пространственным мышлением человека, привыкшего работать с такелажем, быстро нарисовал чертеж.

— Понимаю. Скрепить узлами. Нужен линь.

— Вон там, — я кивнул на обрывки такелажа, впутавшиеся в водоросли. — Распустим бухты на отдельные пряди. Этого хватит. Сверху накроем пальмовыми листьями. Только класть их нужно не как попало, а снизу вверх, внахлест, как чешую у рыбы. Чтобы вода скатывалась, а не затекала внутрь.

— Я сделаю это, капитан, — кивнул Квинто. — Но мне нужен будет Джеки, чтобы нарезать листьев. Я не смогу лазить по деревьям с этой раной на ноге.

— Забирай Джеки, как только он вернется с разведки. Но до этого нам нужно решить главную проблему. Проблему, от которой зависит, проживем мы неделю или сдохнем через три дня.

Я посмотрел на остатки воды в бочонке. Вчера мы чудом нашли пресный ручей, но вода в нем была стоячей, прогретой солнцем и наверняка кишела микроорганизмами. Пить ее сырой, да еще и в тропиках, было равносильно игре в русскую рулетку. У меня не было ни антибиотиков, ни фильтров. Моим единственным оружием в бактериологической войне был огонь.

— Нам нужен костер, Квинто. Постоянный, не угасающий огонь.

Лицо великана помрачнело.

— Влажность слишком высокая, капитан. Ночью все отсырело. Вчера мы пытались высечь искру из кремня от пистолета Бенсона на сухой мох, но мох напитался водой из воздуха. Искра не берется.

Я скрипнул зубами. Кремень и кресало — это отлично, когда у тебя есть сухой трут. Но в этой бане, где пот не высыхает на коже, добыть огонь искрой почти нереально.

Нужна была физика. Базовые законы трения и термодинамики.

— Значит, будем добывать по-другому. Забудь про кремень. Нам нужно дерево, веревка и много пота. Идем.

Я заставил Квинто перерыть все выброшенные на берег деревяшки. Я искал совершенно сухой, не пропитанный морской солью кусок дерева. Соленая древесина при трении выделяет влагу, она никогда не затлеет. Наконец, среди обломков корабельной мебели (вероятно, из каюты капитана того несчастного галеона) мы нашли кусок красного дерева, расколотый пополам. Внутри древесина была сухой.

— Вот оно. Основа, — я взял обломок. — Теперь нужно сверло.

Из кучи веток, принесенных вчера из джунглей, я выбрал прямой, плотный прут какого-то местного лиственного кустарника. Очистил его от коры своим тесаком, заострив один конец.

— Что мы делаем, капитан? — Квинто наблюдал за мной с нескрываемым любопытством.

— Мы делаем индейскую скрипку. Лучковое сверло, — пояснил я, вырезая небольшое углубление в доске из красного дерева. Рядом с углублением я аккуратно прорезал клиновидную щель, выходящую на край доски. — Трение переходит в тепло. Если мы будем крутить эту палку в лунке достаточно быстро и долго, температура в точке контакта достигнет трехсот градусов. Древесная пыль, которая образуется от трения, соберется в этой щели, нагреется и затлеет. Это наука, Квинто.

Великан недоверчиво хмыкнул. Наука для него была чем-то сродни колдовству белых людей.

Я взял гибкую ветку, привязал к ее концам прочный шнур, выплетенный из корабельного линя. Получился лук. Обернул шнур один раз вокруг нашего "сверла".

— Теперь смотри. Тебе нужна сила, а мне ловкость. Я буду держать доску, а ты — крутить. Но сверху нужно давить.

Мы нашли подходящий гладкий камень, чтобы прижимать сверло сверху, не обжигая руки. Под доску, прямо под прорезанную щель, я положил клочок сухого кокосового волокна, которое Джеки заботливо спрятал за пазуху еще вчера. Это был наш трут.

— Давай, Квинто. Начинай медленно, чтобы притереть дерево. Как только появится дым, ускоряйся и дави со всей дури.

Мы уселись на песок друг напротив друга. Я прижимал доску ступнями, Квинто взял лук и начал водить им взад-вперед. Сверло завертелось.

Раздался противный скрип. Пять минут мы работали вхолостую. Пот заливал глаза, капал на песок. Мышцы рук Квинто вздулись буграми, его дыхание стало тяжелым.

— Быстрее! — скомандовал я, видя, что дерево в лунке начало чернеть.

Квинто зарычал, увеличивая темп. Лук замелькал в его руках. Скрип сменился глухим гудением. Из-под камня, которым я прижимал сверло сверху, пошел легкий, едва заметный сизый дымок.

— Есть! Жми, боцман, жми, словно от этого зависит твоя жизнь!

Трение раскалило дерево. Запахло паленой древесиной. В крошечной щели, которую я вырезал, начала скапливаться темно-коричневая пыль. Она дымилась.

— Стоп! — крикнул я, убирая камень и сверло.

Я осторожно, чтобы не сбить дыханием, наклонился над доской. В кучке коричневой пыли слабо мерцала крошечная, размером с булавочную головку, красная точка. Уголек. Наш пропуск в мир цивилизации.

Я кончиком ножа сдвинул этот уголек на кокосовое волокно. Поднял трут к лицу. Теперь нужно было действовать ювелирно. Слишком сильный выдох — и я сдую искру. Слишком слабый — и ей не хватит кислорода.

Я начал дуть. Легкими, пульсирующими порциями воздуха.

Точка начала разрастаться. Волокно затрещало, выпуская густой белый дым, от которого заслезились глаза. Красное свечение охватывало трут.

— Давай сухие веточки, тонкие, как иголки! — хрипнул я Квинто.

Он мгновенно подложил щепки. Я положил дымящийся ком на песок и обложил его хворостом, продолжая раздувать.

Внезапно с легким хлопком желтый язычок пламени вырвался наружу, слизнув сухую кору.

Мы замерли. Огонь. Настоящий, живой огонь. В семнадцатом веке, на необитаемом берегу, это было не просто физическое явление. Это был символ того, что мы не животные. Что мы способны подчинять себе стихию.

— Матерь Божья... — выдохнул подошедший с ветками Томас, крестясь. — Вы колдун, капитан?

— Я инженер, придурок, — огрызнулся я, бережно подкладывая ветки потолще. — Следите за ним. Если этот костер погаснет, я скормлю ваши кишки акулам. Он должен гореть днем и ночью. Дежурство у костра — святая обязанность.

Квинто смотрел на меня так, словно я только что воскресил мертвого. Мой авторитет в его глазах только что взлетел на недосягаемую высоту. Я не просто умел драться, я владел тайными знаниями.

— Что дальше, капитан? — почтительно спросил гигант.

— А дальше, боцман, мы будем кипятить воду.

Это оказалось сложнее, чем я думал. У нас не было котла. В чем кипятить воду на костре? Деревянный бочонок сгорит.

Я обошел наш скудный склад трофеев. Взгляд упал на половинки крупных кокосовых орехов, которые притащил Джеки. Скорлупа кокоса твердая и плотная. Если налить в нее воду и поставить в угли, а не на открытое пламя, она не загорится сразу — вода будет забирать жар, пока не закипит. Это старый способ выживания.

— Неси воду, — приказал я.

Мы наполнили несколько кокосовых скорлуп водой из бочонка и аккуратно установили их в горячие угли по краям костра.

Матросы смотрели на меня с явным непониманием.

— Капитан, зачем портить хорошую воду? — осторожно поинтересовался Нед, вытирая грязный лоб. — Горячую воду пить — живот вспучит. Да и какая разница?

Я глубоко вздохнул. Просветительская работа в массах — дело неблагодарное, но необходимое.

— В этой воде, матрос, живут крошечные невидимые твари. Демоны болезни, если тебе так понятнее. Они вызывают лихорадку и понос. Огонь убивает их. Мы будем кипятить всю воду, которую собираемся пить. А чтобы она не была противной, мы бросим туда листья, которые принесет мистер Тёрнер. Получится отвар. Он придаст сил. Запомните это: кто выпьет сырую воду из ручья — получит десять плетей. Закон капитана.

Угроза плетей была понятна им гораздо лучше, чем лекция по микробиологии. Они покорно закивали.

К полудню лагерь преобразился.

Это больше не была группа отчаявшихся бродяг. Это был механизм, шестеренки которого начали, пусть со скрипом, но вращаться в нужном направлении.

Томас и Нед, вернувшись после сооружения гальюна, были отправлены на берег собирать крупные камни для обкладки кострища и плоские камни для импровизированной "плиты".

Квинто, вооружившись тесаком, руководил постройкой навеса. Я наблюдал за ним издалека и поражался его врожденному пониманию конструкций. Он грамотно распределял нагрузку, используя "мертвые" узлы, которые не распускались под тяжестью. Каркас рос на глазах. Джеки, вернувшийся с охапкой странных пахучих листьев и десятком крупных, устрашающего вида крабов, теперь лазил по пальмам, срубая широкие листья для крыши.

Тёрнер сидел в тени, перебирая принесенную зелень. Он отобрал нужные листья, растер их в кашицу между двумя плоскими камнями и приложил к своей ране на голове, предварительно промыв ее кипяченой и остуженной водой. Затем он сделал отвар из других листьев. Пойло получилось горьким, пахло смолой, но Тёрнер уверял, что это собьет жар. Мы все выпили по глотку этой гадости — в качестве профилактики. Организм, измученный жаждой и стрессом, с благодарностью принял безопасную влагу.

Я не сидел без дела. Офицер, который только раздает команды и не марает руки, быстро теряет уважение простых матросов. Я вместе с Томасом таскал камни. Я показал им, как правильно очищать крабов, отрывая панцирь и удаляя жабры (которые могут быть токсичными), прежде чем бросить их на раскаленные плоские камни у костра.

Запах печеного крабового мяса поплыл над пляжем. У меня свело желудок — мы не ели нормальной пищи уже больше суток.

Когда солнце начало клониться к западу, окрашивая горизонт в кровавые тона, мы собрались вокруг костра.

Навес был готов. Двухскатная крыша из плотно уложенных пальмовых листьев надежно закрывала нас от солнца, а главное — давала иллюзию защищенности, иллюзию дома. Под навесом мы настелили сухих водорослей и мелких веток — спать на них было куда комфортнее, чем на голом песке, к тому же это защищало от ползающих насекомых.

Гальюн функционировал на почтительном расстоянии, и в лагере больше не пахло дерьмом. Дым от костра отгонял москитов, которые с наступлением сумерек пытались атаковать нас целыми тучами.

Я сидел на обломке бревна, обводя взглядом свою команду.

Джеки жадно обсасывал крабовую клешню, перемазав лицо сажей. Квинто ел неторопливо, методично дробя толстые панцири пальцами. Тёрнер выглядел лучше — жар немного спал, и он даже смог съесть половину порции. Томас и Нед держались чуть в стороне, но в их глазах больше не было того затравленного выражения. Они были сыты, они находились в тепле, и у них был вожак, который знал, что делать.

Мы выжили. Первый, самый страшный этап шока и хаоса был пройден. Я смог навязать этому дикому миру свою волю, свои правила, принесенные из двадцать первого века. Я заставил их поверить в дисциплину.

— Завтра, — нарушил я тишину, когда с трапезой было покончено, — мы организуем экспедицию к разбитому галеону.

Все головы повернулись ко мне. Тёрнер нахмурился.

— Опасно, капитан. Рифы там острые, как бритва. Да и судно сидит глубоко. Шторм мог разрушить корпус. Если он треснет, пока мы будем внутри, нас утащит на дно.

— Я знаю, штурман. Но это наш единственный шанс. Нам нужны инструменты. Гвозди, парусина, топоры, компас. Нам нужно оружие. С одними палками и тесаком мы долго не протянем. Мы застряли на этом острове, но мы не собираемся здесь гнить.

Я посмотрел на бушующий за рифами океан. Там, за горизонтом, лежал огромный, жестокий мир. Мир, где правили золото, пушки и кровь. Мир Моргана, французов, испанских галеонов и пиратской вольницы Тортуги. Мир, который мне предстояло завоевать, потому что иного пути домой у меня не было.

— Я выведу нас отсюда, — твердо сказал я, обращаясь скорее к самому себе, чем к ним. — Мы построим плавсредство, способное держаться на воде. Мы найдем землю, где сможем заявить о себе. Но для этого вы должны забыть о том, кем вы были раньше. Здесь больше нет рабов, нет королевских штурманов, нет трусов. Есть только экипаж. Мой экипаж.

Квинто отбросил пустой панцирь в костер. Пламя осветило его черное, испещренное шрамами лицо.

— Куда прикажете, капитан Волков, — низким, рокочущим басом произнес великан. — Вы дали нам огонь и чистую воду. Вы убили нашего врага. Моя жизнь принадлежит вам.

Джеки торопливо закивал, вытирая руки о штаны.

— И моя, сэр! Я с вами хоть к самому Дьяволу в пекло!

Томас и Нед поспешно присоединились к клятвам. Тёрнер промолчал, но в его единственном здоровом глазу светилось глубокое уважение и, пожалуй, легкая усмешка профессионала, признающего превосходство другого профессионала.

Я кивнул. Контракт был подписан. Без бумаги, без печатей, скрепленный лишь жаждой жизни и страхом смерти.

Я поднялся, поправил тесак за поясом и взглянул на темнеющее небо.

— Расписание вахт остается прежним. Томас и Нед, вы заступаете на первую смену, следите за костром. Завтра с первыми лучами солнца мы идем на рифы. Отдыхайте, джентльмены удачи. Завтра нам понадобятся все наши силы.

Я подошел к границе лагеря, туда, где волны лениво накатывали на песок. В голове крутились формулы, расчеты плавучести, чертежи простейших такелажных блоков. Я строил планы. Я, капитан-лейтенант Алексей Волков, подводник Северного флота, только что стал хозяином безымянного острова в Карибском море.

Глава 7. Парус на горизонте

Семь дней. Ровно сто шестьдесят восемь часов с того момента, как я открыл глаза на этом проклятом песчаном берегу, выплюнув из легких соленую воду. В масштабах человеческой жизни — ничтожный миг, песчинка, проскользнувшая сквозь узкое горлышко песочных часов. В масштабах выживания на необитаемом клочке суши в Карибском море семнадцатого века — целая вечность.

На подводном крейсере время измеряется вахтами, сменами акустиков, регламентными проверками реакторного отсека и строгими записями в вахтенном журнале. Здесь, где моим единственным хронометром стало безжалостное тропическое солнце, время обрело плотность. Оно тянулось вязко, как расплавленная смола, измеряясь количеством добытых крабов, выпитых кокосовых скорлуп с кипяченой водой и зарубками, которые Джеки педантично оставлял моим тесаком на стволе наклоненной пальмы.

К исходу первой недели наш лагерь перестал походить на стоянку чудом спасшихся дикарей и приобрел черты сурового, но функционального военного поселения. Дисциплина, которую я вбивал в головы этих изломанных людей, принесла свои плоды.

Центром нашей маленькой вселенной стал костер. Он не угасал ни на минуту. Томас и Нед, двое матросов, примкнувших ко мне после бегства Бенсона, усвоили урок: огонь — это жизнь. Днем он курился слабым дымком, экономя дрова, а ночью разгорался ярче, отпугивая насекомых и невидимых хищников, таящихся в глубине джунглей. Вокруг костра, на плоских камнях, постоянно стояли половинки кокосов, в которых булькала вода. Мы регулярно добавляли туда листья гуайявы, найденные штурманом Тёрнером, и хотя вкус этого варева отдавал горечью и древесной корой, никто из нас не свалился от лихорадки или дизентерии. Мой жестокий ультиматум касательно гигиены и использования вырытого в отдалении гальюна работал безотказно.

Навес, построенный руками Квинто, выдержал первое серьезное испытание. На четвертый день небеса разверзлись, обрушив на остров короткий, но яростный тропический шквал. Вода стояла стеной, превращая мир в серую ревущую мглу. Мы сидели под плотно уложенными пальмовыми листьями, слушая, как барабанят тяжелые капли, и смотрели, как потоки воды огибают наше убежище по специально вырытым вокруг траншеям. Ни одна капля не упала на тлеющие угли костра, который мы заботливо закрыли импровизированным щитом из коры. В тот момент, глядя на сухие лица своих людей, я понял, что они окончательно признали во мне вожака. Я не просто отдавал приказы, я давал им защиту.

Но стабильность — иллюзия, которая убивает быстрее пули.

Я сидел на прогретом утренним солнцем валуне у кромки прибоя и чистил трофейный кремневый пистолет, найденный нами во время одной из экспедиций к разбитому галеону.

Экспедиции на рифы стали нашим главным источником ресурсов, но и самым страшным испытанием. Галеон, чье имя так и осталось тайной, плотно сидел на коралловых клыках, его корма была разворочена, а нижние палубы затоплены. Трижды мы с Квинто и Томасом добирались до него вплавь, рискуя быть разодранными о рифы или стать обедом для рифовых акул, чьи плавники мы пару раз замечали неподалеку.

Океан уже начал свою работу по уничтожению корабля. Но нам удалось вырвать у стихии самое ценное. Мы не искали золото — здесь оно не стоило и горсти пресной воды. Мы искали инструменты. И мы их нашли. Плотницкий топор с обломанным топорищем, который Квинто заново насадил на крепкую ветку ясеня; двуручная пила, покрытая ржавчиной, которую мы очищали песком два дня; моток отличного пенькового линя; несколько кусков тяжелой парусины; железные скобы и гвозди, выдранные из обшивки с мясом.

Среди плавающего в трюме мусора Джеки умудрился выудить этот самый пистолет. Порох в рожке, найденном там же, превратился в бесполезную черную слизь, но механизм оружия, после тщательной разборки, смазки жиром убитой игуаны и долгой чистки, снова заработал. Щелчок кремня о огниво высекал сноп искр. Это было психологическое оружие. Пока у меня нет сухого пороха, пистолет — лишь тяжелая дубинка, но на поясе он смотрелся внушительно, добавляя веса моим словам.

— Капитан, — раздался за спиной негромкий голос.

Я опустил пистолет, заправил его за кушак и обернулся. Передо мной стоял Сэмюэль Тёрнер. Старый штурман выглядел значительно лучше. Рана на голове затянулась, воспаление спало, и хотя он все еще слегка прихрамывал, к нему вернулась былая выправка человека, привыкшего стоять на шканцах королевского судна. В его единственном зрячем глазу больше не было мутной пелены лихорадки, только острый, цепкий ум профессионала.

— Присаживайтесь, Сэм, — я указал на соседний камень. Я начал называть его по имени пару дней назад, когда понял, что он мой единственный интеллектуальный собеседник на этом куске суши. Квинто был силой и преданностью, Джеки — пронырливой ловкостью, но Тёрнер был знаниями.

Штурман кряхтя опустился на камень, всматриваясь в горизонт, где лазурь океана сливалась с белесым от зноя небом.

— Джеки докладывает, что крабов на нашей стороне пляжа почти не осталось, — без предисловий начал Сэм. — Мальчишке приходится уходить все дальше за мыс. Улитки тоже кончаются. Игуаны ушли вглубь джунглей, напуганные шумом. Мы выедаем этот берег, Алексей. Вода в ручье, по словам Томаса, стала мутной и течет слабее. Сухой сезон берет свое.

Я молча кивнул. Я знал это и без его доклада. Математика выживания проста: потребление ресурсов не должно превышать их возобновление. Наш баланс уходил в минус. Мы не могли кормить шестерых взрослых мужчин собирательством на узкой полоске песка. Нам нужно было море, но у нас не было ни лодки, ни снастей для глубоководной рыбалки.

— Сколько мы еще протянем здесь, мистер Тёрнер? — спросил я, глядя ему в глаза.

— Неделю. Может, дней десять, если перейдем на половинный паек, — спокойно ответил штурман, потирая седую щетину на подбородке. — Потом начнется голод. Голод убьет дисциплину быстрее, чем Бенсон. Вы держите матросов в кулаке, потому что они видят: ваш порядок дает им еду и безопасность. Когда еда кончится, они начнут смотреть в сторону джунглей. Или друг на друга. Человеческое мясо в море жрали и более благородные люди, уверяю вас.

— Значит, мы не будем ждать десять дней. Плот готов?

Тёрнер вздохнул и перевел взгляд на дальний конец пляжа, где под палящим солнцем трудились Квинто, Томас и Нед.

Там, на катках из пальмовых бревен, лежало наше спасение и наше проклятие. Плот.

Последние четверо суток лагерь жил только им. Я применил все свои базовые инженерные знания, чтобы создать из обломков галеона нечто, способное не просто держаться на воде, но и управляться. Это был не классический квадратный плот из бревен, который течения крутят, как щепку. Я заставил Квинто и матросов выстроить вытянутую, клиновидную конструкцию.

Основой послужили две длинные, изогнутые балки шпангоутов, вырванные из корпуса разбитого корабля. Мы уложили их параллельно, сузив к носу, и намертво скрепили поперечными досками, используя каждый найденный гвоздь и метры троса. Я показал Квинто, как делать бандажные узлы, которые затягиваются тем сильнее, чем больше намокает пенька. В центре конструкции мы установили усиленное гнездо для мачты — степс, выдолбленный в толстом дубовом брусе. Сама мачта была короткой, но крепкой, сделанной из уцелевшего фрагмента стеньги галеона.

— Плот почти закончен, капитан, — ответил Тёрнер. — Квинто заканчивает настил из тонких досок, чтобы наши ноги не были постоянно в воде. Джеки сшил парус из тех кусков парусины, что мы добыли. Это не летучий клипер, конечно...

— Вы сомневаетесь в его мореходных качествах, Сэм? — я прищурился.

— Я сомневаюсь в океане, Алексей, — штурман покачал головой. — Плот тяжелый. Осадка будет большая. С прямым парусом мы сможем идти только по ветру. А ветер здесь, в этот сезон, дует преимущественно на запад и северо-запад.

— Значит, мы пойдем туда, куда дует ветер. Что там, на западе?

Тёрнер начертил прутиком на влажном песке примерную карту.

— Если мы действительно где-то в районе Багамских островов или севернее Эспаньолы, как я предполагаю по звездам, то на западе — Флоридский пролив, Куба, и открытые воды Мексиканского залива. Там течения сильные. Гольфстрим. Если мы попадем в основную струю, нас потащит на север, в открытую Атлантику. На плоту это верная смерть от жажды. Если мы возьмем южнее... там пиратские пути. Тортуга. Эспаньола. Острова, контролируемые испанцами.

— Выбор невелик, — констатировал я, стирая его карту сапогом. — Либо медленная смерть от голода на этом пляже, либо попытка поймать удачу за хвост. В подводном флоте говорят: если нет хорошего решения, принимай наименее паршивое. Мы выходим завтра на рассвете.

Сэмюэль кивнул, принимая приказ. Он знал, что я прав. Ожидание было равносильно капитуляции.

— Я пойду проверю крепления рулевого весла, — сказал штурман, тяжело поднимаясь. — Если на волне сорвет руль, мы станем игрушкой дьявола.

Тёрнер ушел к строителям, а я остался сидеть, анализируя ситуацию.

Команда была готова. Эти люди, еще неделю назад готовые перегрызть друг другу глотки, теперь работали как единый механизм. Квинто стал моей правой рукой — молчаливый, исполнительный, чудовищно сильный. Он не задавал лишних вопросов, понимая логику моих приказов быстрее остальных. Джеки, получив должность квартирмейстера, расцвел. Мальчишка оказался невероятно педантичным: он знал каждую доску, каждый съедобный корень в нашем лагере. Он нашел цель в жизни, отличную от воровства в лондонских трущобах. Томас и Нед, рядовые матросы, боялись меня до дрожи в коленях после суда над Бенсоном, но этот страх трансформировался в усердие. Они работали на износ, лишь бы не вызвать мой гнев.

Мы были готовы бросить вызов Карибскому морю на деревянной посудине, собранной из мусора.

Ближе к полудню солнце стало невыносимым. Воздух дрожал и плавился над песком, искажая очертания предметов. Я приказал сделать перерыв. Строители, покрытые потом и древесной пылью, рухнули в тень под навес. Джеки раздал каждому по половине кокосовой скорлупы воды и по куску вяленого на солнце крабового мяса — жесткого, как подошва сапога, и отвратительно соленого, но дающего энергию.

Я сидел чуть в стороне, прислонившись спиной к прохладному стволу пальмы, и прикрыл глаза, погружаясь в легкую дремоту, больше похожую на тактический транс. Я прокручивал в голове алгоритм спуска плота на воду. Нам понадобятся рычаги. Дождаться максимального прилива. Подложить круглые бревна-катки...

Тишину, нарушаемую лишь гулом прибоя и тяжелым дыханием спящих матросов, разорвал крик.

Крик, от которого по спине пробежал холодок, мгновенно смахнувший остатки сна.

— Капитан! Капитан, клянусь матерью, посмотрите!

Я открыл глаза. Сэмюэль Тёрнер стоял на высоком скалистом уступе, выдающемся в море на северной оконечности нашей бухты. Это был его наблюдательный пункт, куда он поднимался трижды в день. Старик стоял на самом краю, отчаянно размахивая руками и указывая куда-то на горизонт.

В одно мгновение весь лагерь вскочил на ноги. Сонливость как ветром сдуло. Квинто уже сжимал в руке свой тяжелый топор, инстинктивно готовясь к бою. Томас и Нед замерли, разинув рты.

Я сорвался с места и побежал к скалам, вязнув сапогами в рыхлом песке.

— Что там, Сэм? — крикнул я, взбираясь по острым камням к штурману. Мои ладони саднило, но я не обращал внимания.

Тёрнер не ответил, он лишь судорожно ткнул дрожащим пальцем в сторону открытого моря.

Я проследил за направлением его руки. Сердце, привыкшее биться ровно даже при аварийной тревоге на субмарине, пропустило удар, а затем заколотилось с удвоенной частотой.

Там, где сапфировая гладь океана встречалась с белесым небом, появилось пятно. Оно было крошечным, не больше ногтя на мизинце, но его форма и цвет не оставляли сомнений. Это не было облаком. Это не был барашек волны.

Это был парус.

Ослепительно белый в лучах полуденного солнца, туго надутый ветром, он медленно, но неуклонно скользил вдоль линии горизонта, двигаясь с востока на запад.

— Корабль... — благоговейным шепотом произнес подоспевший следом Джеки. Мальчишка упал на колени прямо на острые камни, сложив руки в молитвенном жесте. — Господи всемогущий, нас нашли! Мы спасены!

Томас и Нед, тяжело дыша, выбрались на уступ и тут же разразились радостными криками, обнимая друг друга, хлопая по спинам и пуская слезы радости. Их лица, измученные голодом и страхом перед океаном, светились безумной надеждой.

— Тихо! — рявкнул я, прерывая эту истерику. Мой голос прозвучал как выстрел. — Радоваться будете, когда ступите на твердую палубу. Мистер Тёрнер, что скажете?

Сэмюэль прищурил свой единственный глаз, сложив ладони козырьком. Мышцы на его лице напряглись.

— Далековато, Алексей. Мили три, не меньше. Идет галфвиндом, ветер у него в правый борт. Судя по скорости и очертаниям парусов... это не линейный корабль и не галеон. Мачты две. Скорее всего, шхуна или бриг. Легкое судно.

— Торговец? — спросил Томас с надеждой в голосе.

— Или военный патруль, — мрачно добавил Квинто, возвышаясь над нами. — А может, джентльмены удачи. Океан велик, и не все, кто ходит под парусом, несут спасение.

Слова боцмана окатили матросов ледяной водой. Радость на их лицах сменилась тревогой. Они вдруг вспомнили, в каком мире находятся. В Карибском море конца семнадцатого века встреча с неизвестным кораблем была сродни игре в кости со смертью.

Если это испанский патруль, то нас, как иностранцев на их территории, в лучшем случае ждет каторга на серебряных рудниках Потоси, в худшем — петля на рее за подозрение в пиратстве. Испанцы не отличались сентиментальностью к потерпевшим кораблекрушение англичанам или французам.

Если это пираты — флибустьеры, буканьеры, корсары — наша судьба будет зависеть от настроения их капитана. Нас могут принять в команду, а могут перерезать глотки ради нашей скудной одежды и топора, или продать в рабство на плантации.

Если это честный торговец (что было редкостью в этих водах), то они могут просто не взять нас на борт, побоявшись, что мы поднимем мятеж из-за нехватки провизии на их собственном судне.

Взгляды команды скрестились на мне. Они ждали решения. Лидерства. Того самого качества, за которое они подчинились мне неделю назад.

Я смотрел на белое пятнышко на горизонте. Мой мозг, натренированный на мгновенную оценку тактической обстановки, просчитывал вероятности.

Дистанция — три мили. Курс судна пролегает параллельно нашему острову. Они не идут к нам целенаправленно, они просто проходят мимо. Чтобы они нас заметили, нам нужно привлечь их внимание.

— Капитан? — голос Тёрнера дрогнул. — Решайте. Через полчаса они скроются за мысом, и мы больше никогда их не увидим. Мы останемся на этом проклятом куске камня.

Я перевел взгляд на недостроенный плот на пляже. Грубая связка дерева, которая, скорее всего, станет нашим гробом в первом же серьезном шторме. И парус на горизонте — символ цивилизации, технологического превосходства, шанс вырваться из каменного века.

Риск был колоссальным. Неизвестность пугала больше, чем предсказуемая смерть от голода. Но я вспомнил свой собственный принцип, вбитый в подкорку годами службы: "Инициатива наказуема, но бездействие фатально". Капитан подлодки никогда не прячется от проблемы, он выходит на перископную глубину и оценивает цель.

Мы не можем упустить этот шанс. Кем бы ни были люди на том корабле, с ними можно договориться, их можно обмануть, с ними можно сражаться. Но с бездушным океаном на плоту из бревен договориться нельзя.

Я принял решение.

— Томас, Нед! — скомандовал я. — Бегом в лагерь. Соберите все сырые пальмовые листья, какие найдете. Рубите зеленые ветки кустарника. Тащите все к костру!

Матросы сорвались с места, как ошпаренные.

— Джеки! Возьми мой тесак. За мысом я видел заросли мангровых деревьев. Руби молодые побеги, тащи сюда. Нам нужно много влажной зелени.

— Будет сделано, капитан! — мальчишка метнулся следом за матросами.

— Что вы задумали, Алексей? — спросил Тёрнер, хотя по его глазам я видел, что он уже все понял.

— Мы заявим о себе, Сэм. Мы поднимем такой столб черного дыма, который они не смогут не заметить даже в подзорную трубу.

Квинто подошел ближе, его черное лицо было непроницаемым.

— Если это испанцы, капитан, они повесят нас без суда. Я беглый раб. Для меня цепи страшнее смерти. Я не дамся им живым.

Я посмотрел на гиганта. В его словах звучала абсолютная решимость. Он убьет любого, кто попытается снова надеть на него ошейник, и мне придется убить его, чтобы спасти остальных, или умереть вместе с ним, защищая своего боцмана.

— Квинто, — я положил руку на его могучее плечо. — Мы не рабы и не жалкие выжившие. Мы — экипаж. И если те, кто придет на наш дым, окажутся врагами, они пожалеют, что вообще спустили шлюпку на воду. У нас есть топор, копье, мой пистолет и внезапность. Мы не сдадимся. Но мы должны заставить их подойти. Это приказ.

Боцман медленно кивнул. Его челюсти сжались.

— Я понял вас, капитан. Я иду за хворостом.

Работа закипела с бешеной скоростью. Страх быть оставленными на острове придал людям нечеловеческие силы. Через десять минут вокруг нашего постоянно горящего костра выросла гора сушняка, а рядом — огромная куча зеленых, полных влаги пальмовых ветвей и мангровых побегов.

Я стоял у костра, следя за парусом на горизонте. Судно двигалось ровно, не меняя курса. Они были уже на траверзе нашего пляжа. Самое время.

— Томас! Бросай сушняк! Дай огню разгореться!

Матрос щедро швырнул охапку сухих веток в угли. Пламя жадно лизнуло сухое дерево, взвившись на метр вверх. Жар ударил в лицо.

— А теперь — зелень! Все разом, накрывайте костер! Валите сверху!

Мы впятером начали швырять влажные листья и сырые ветки прямо на ревущее пламя. Огонь зашипел, возмущаясь такому насилию. На секунду показалось, что мы его потушили. Но физика взяла свое. Влага из листьев начала испаряться под воздействием экстремальной температуры, а неполное сгорание органики породило именно то, что мне было нужно.

Густой, плотный, смолянисто-черный столб дыма вырвался из-под кучи зелени. Он устремился в безмятежное тропическое небо, как гигантский сигнальный флаг, как крик о помощи и вызов одновременно. В условиях штиля у побережья дым не рассеивался, а поднимался вертикальным столбом на сотню футов вверх, прежде чем его начал размазывать высотный ветер.

— Господи, помоги... — шептал Томас, кашляя от едкого дыма и утирая слезящиеся глаза. — Только бы они смотрели в нашу сторону. Только бы у вахтенного не были залиты глаза ромом...

Мы отбежали от костра, спасаясь от удушливого облака, и снова взобрались на скалистый уступ к Тёрнеру.

Шесть человек, затаив дыхание, смотрели на горизонт.

Минуты тянулись мучительно медленно. Дым поднимался все выше. Парус продолжал скользить по своей траектории. Казалось, им нет до нас никакого дела. Отчаяние холодной змеей начало заползать в души матросов. Джеки тихонько всхлипнул. Квинто перехватил рукоять топора так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Они не видят, — глухо произнес Нед. — Или не хотят видеть.

— Ждать, — процедил я сквозь зубы. — Расстояние большое. Команда на смену курса требует времени.

Я не сводил глаз с белого треугольника на синеве. Я пытался силой воли, мысленно, развернуть этот корабль. Вся моя рациональность кричала, что шансы пятьдесят на пятьдесят, но инстинкт выживания требовал победы.

И тут это произошло.

Сначала едва заметно, затем все более явно. Парус дрогнул. Его очертания начали меняться. Белое пятно стало сужаться, превращаясь из широкого прямоугольника в узкую полоску.

Сэмюэль Тёрнер издал хриплый, каркающий крик, в котором смешались восторг и профессиональная оценка штурмана.

— Они ложатся в дрейф! — завопил он, хватая меня за рукав. — Клянусь дьяволом, они меняют галс! Они убирают кливера и ложатся на левый борт!

Я тоже это видел. Корабль разворачивался. Его профиль изменился. Теперь он не скользил мимо, он повернулся к нам носом. Паруса перехватили ветер, и судно, повинуясь воле своего невидимого рулевого, начало увеличиваться в размерах, направляясь прямо к столбу нашего черного дыма.

— Идут к нам! Идут! — Томас и Нед пустились в дикий пляс на камнях, забыв об усталости и дисциплине. Джеки смеялся и плакал одновременно, размазывая по лицу копоть.

Даже на суровом лице Квинто мелькнуло нечто, похожее на облегчение.

Они шли к нам. Спасение приближалось с каждой накатывающей на берег волной.

Но я не разделял их восторга. Мой разум уже работал в другом режиме. Я всматривался в силуэт приближающейся шхуны. Я не видел флага. Я не знал, кто стоит на палубе этого корабля и какие приказы отдает капитан. Мы привлекли внимание хищника в джунглях, и теперь этот хищник шел проверить, кто посмел нарушить его покой.

Я медленно опустил руку на рукоять пистолета. Металл нагрелся на солнце и обжигал ладонь.

— Прекратить истерику! — мой командный голос разрезал их ликование, мгновенно вернув всех в реальность. — Квинто, Томас, Нед. Вооружиться всем, что есть. Топоры, дубинки, мое копье. Спрятать под навесом.

Они уставились на меня непонимающе.

— Капитан? — робко спросил Джеки. — Но ведь они плывут нас спасать...

— В этом мире никто никого не спасает бесплатно, мальчик, — жестко ответил я, не отрывая взгляда от растущего на глазах корабля. — Мы не знаем, кто это. Возможно, через час мы будем пить ром в их кают-компании. А возможно, нам придется убивать, чтобы не оказаться в кандалах в трюме.

Я спустился со скалы на песок пляжа. Мой экипаж, подчиняясь стальной воле, безропотно последовал за мной, расходясь по местам и пряча оружие, как я и приказал.

Корабль приближался. Уже можно было различить бушприт, черную полосу корпуса и суету крошечных фигурок на палубе. Они готовились спустить шлюпку.

Я встал у самой кромки воды, скрестив руки на груди. Ветер трепал мою рваную рубашку. Я, Алексей Волков, капитан-лейтенант атомного флота, готовился встретить гостей из семнадцатого века.

Глава 8. Гости с Тортуги

Корабль приближался. С каждой минутой его силуэт приобретал всё большую четкость, обрастая деталями, которые мой наметанный глаз считывал и анализировал с жадностью изголодавшегося хищника. Это действительно была шхуна. Две мачты, сильно наклоненные назад, косые паруса, позволяющие идти круто к ветру. Корпус был выкрашен в темный цвет, но краска во многих местах облупилась, обнажая посеревшее от соли и солнца дерево. На мачте трепетал выцветший прямоугольник ткани.

— Белый флаг с золотыми лилиями, — прищурившись, пробормотал Сэмюэль Тёрнер, стоявший в полушаге позади меня. — Французы.

— Торговцы? Военные? — коротко бросил я, не отрывая взгляда от маневрирующего судна.

— Для королевского флота она слишком грязна и потрепана, капитан. Военные корабли Его Христианнейшего Величества Людовика обычно сверкают краской и медью, а дисциплина там такова, что матросы боятся лишний раз плюнуть за борт. А эти… — штурман брезгливо скривился. — Посмотрите, как неряшливо убраны марсели. Такелаж провисает. Это вольные люди. Каперы. Или, называя вещи своими именами, флибустьеры с Тортуги.

Слово «Тортуга» повисло в душном тропическом воздухе, словно звук взведенного курка. Я много читал об этом месте. Скалистый остров к северу от Эспаньолы, ставший в конце семнадцатого века неофициальной столицей Берегового Братства. Пристанище убийц, беглых каторжников, разорившихся дворян и проституток со всей Европы. Место, где золото текло рекой, а человеческая жизнь стоила дешевле пинты кислого вина. Губернаторы Тортуги формально подчинялись французской короне, но на деле выдавали каперские патенты любому, кто был готов делиться добычей, закрывая глаза на откровенный разбой.

Шхуна тем временем легла в дрейф кабельтовых в трех от кромки рифов. Раздался резкий свист боцманской дудки, долетевший до нас над гладью воды. С грохотом и плеском с носа судна рухнул тяжелый якорь, потянув за собой толстый пеньковый канат. Судно медленно развернулось носом к ветру, его паруса захлопали и обвисли.

От борта шхуны отделилась темная точка. Шлюпка.

— Идут, — выдохнул Джеки, переминаясь с ноги на ногу. В его голосе смешались надежда и животный страх. Он, дитя лондонских трущоб, нутром чуял опасность, исходящую от этих «спасителей».

Я стоял у самой кромки воды, там, где шипящая пена прибоя лизала носки моих грубых сапог. Позади меня, растянувшись неровной цепью, стоял мой экипаж. Квинто, возвышавшийся над всеми, как статуя из черного базальта, держал руки опущенными, но я знал, что рукоять его верного топора заткнута за широкий кушак на спине, скрытая лохмотьями рубахи. Томас и Нед вооружились тяжелыми дубинками, стараясь спрятать их за спинами. Сэм Тёрнер стоял с пустыми руками, опираясь на посох — он должен был играть роль переводчика и дипломата. Я сам сжимал в правой руке, опущенной вдоль бедра, тяжелое ясеневое копье с железным нагелем, а за поясом покоился заряженный, но, увы, бесполезный из-за отсыревшего пороха кремневый пистолет.

Мы представляли собой жалкое зрелище: оборванные, грязные, покрытые сажей от нашего сигнального костра, исхудавшие. Но мы не были стадом. Мы были сжатой пружиной. И я должен был сделать так, чтобы эта пружина не распрямилась раньше времени.

Шлюпка приближалась быстро. Шестеро гребцов наваливались на весла, их голые, сгоревшие на солнце спины блестели от пота. На корме, лениво положив руку на румпель, сидел офицер. А вот на носу шлюпки… на носу был закреплен вертлюжный фальконет — легкая пушечка, ствол которой смотрел прямо на нас. Рядом с фальконетом стоял матрос с зажженным фитилем.

— Они не доверяют нам, — тихо заметил я.

— Они никому не доверяют, Алексей, — ответил Тёрнер. — Это Карибы. Здесь каждый встречный — либо твоя добыча, либо твой палач.

Днище шлюпки с неприятным скрежетом врезалось в песок в десятке метров от нас. Гребцы бросили весла и вскинули короткие мушкетоны. Человек на корме неспешно поднялся, поправил перевязь и шагнул в воду, брезгливо поморщившись, когда волна намочила его щегольские сапоги с отворотами.

Это был мужчина лет сорока, с острым, лисьим лицом и щеточкой щегольских усов над тонкими губами. Одет он был в немыслимую для тропиков смесь европейской моды и пиратской практичности: камзол из выцветшего синего бархата, надетый прямо на голое тело, широкие полотняные штаны и широкополая шляпа без пера. На его широкой кожаной перевязи висела длинная рапира со сложной гардой, а за поясом торчали два длинноствольных пистолета.

Он остановился в пяти шагах от меня, заложив руки за спину. Его глаза, холодные и расчетливые, быстро пробежались по моей команде. Он оценивал нас. Не как людей, попавших в беду, а как товар. Я видел, как его взгляд на секунду дольше задержался на колоссальной фигуре Квинто, и в его глазах мелькнул откровенный, жадный блеск.

— Bonjour, messieurs, — произнес он с легкой, ленивой улыбкой, в которой не было ни капли тепла. Он заговорил на французском, его голос был мягким, мурлыкающим. — Вижу, у вас выдалась скверная неделя. Дым от вашего костра мы заметили за пару лиг.

Я сделал шаг вперед, обозначая себя как лидера.

— Тёрнер, переводите каждое слово, — приказал я вполголоса. — Скажите ему, что мы рады видеть христианские паруса. Спросите, с кем имеем честь.

Штурман вышел вперед и на беглом, хотя и слегка заржавевшем французском повторил мои слова.

Лисий человек перевел взгляд на Тёрнера, затем снова на меня. Он понял, кто здесь отдает приказы.

— Меня зовут Гастон, — ответил он, и Тёрнер тут же начал переводить мне на ухо. — Я квартирмейстер шхуны «Проворная», под командованием благородного капитана Шарля де Валуа. Мы имеем патент губернатора Тортуги на крейсерство против врагов Французской короны. А кто вы, мсье? Судя по вашей выправке, вы не простой матрос, хотя ваш наряд оставляет желать лучшего.

— Я капитан Волков, — ответил я, глядя Гастону прямо в глаза. Мой тон был сухим и ровным, лишенным заискивания. Я говорил по-английски, зная, что Тёрнер переведет, но интонации перевода не требовали. — Мой корабль наскочил на рифы во время шторма. Это мои люди. Мы выжили, обустроили лагерь и готовились строить плот. Ваш визит весьма кстати, мсье Гастон. Мы нуждаемся в провизии и транспорте до ближайшего цивилизованного порта. Разумеется, мы готовы отработать свой проезд или заплатить векселями, когда доберемся до английских владений.

Гастон выслушал перевод Тёрнера. Его тонкие губы растянулись в еще более широкой улыбке. Он рассмеялся — тихо, сухо, как шелест сухих листьев.

— Векселя? В этих водах, капитан Волков, векселя хороши только для того, чтобы разжигать ими трубки. Здесь в ходу только золото, свинец или крепкие руки. И, сдается мне, золота у вас нет.

Он сделал небрежный жест рукой. Французские матросы, сидевшие в шлюпке, начали неспешно вылезать в воду, держа мушкетоны наготове. Они расходились веером, охватывая нас полукольцом. Я спиной чувствовал, как напрягся Квинто. Томас и Нед сдавленно охнули.

— Спокойно, — бросил я своим людям. — Не дергаться.

Я анализировал тактическую обстановку с холодной отстраненностью компьютера. Нас шестеро, из них полноценных бойцов только трое — я, Квинто и, с натяжкой, Тёрнер. Оружие ближнего боя. Против нас — шестеро вооруженных огнестрелом матросов, офицер с рапирой, и фальконет, заряженный картечью, который снесет нас в кровавую кашу одним залпом. За спиной — океан. Укрытий нет. Дистанция — пять метров. Если мы атакуем, Квинто, возможно, успеет проломить череп одному или двум, я успею проткнуть Гастона, но остальные просто расстреляют нас в упор.

Шансы на успех в открытом бою равнялись нулю.

Но я заметил и кое-что еще. На дне шлюпки, прикрытые куском грязной парусины, лежали железные цепи и кандалы. Звенья поблескивали на солнце. Это не был спасательный отряд. И это не был боевой десант для захвата призов.

Это были вербовщики. Или, что в реалиях Карибов означало одно и то же — работорговцы.

— У вас есть крепкие руки, капитан Волков, — продолжил Гастон, наслаждаясь произведенным эффектом. — Тортуга — процветающий остров. Нам всегда нужны люди. Капитанам нужны матросы для абордажных команд, плантаторам на Эспаньоле нужны работники для вырубки леса и сбора табака. Вы умрете здесь, на этом камне, если я прикажу своим людям отваливать. Я предлагаю вам спасение.

— В обмен на что? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— В обмен на вашу преданность и труд, разумеется. Вы подпишете контракт с капитаном де Валуа. Стандартные условия Берегового Братства: никакого жалованья, только доля в добыче, если мы возьмем приз. Но за то, что мы спасли ваши никчемные жизни и потратили на вас воду и сухари, вы будете должны кораблю. Обычная практика. Считайте это... платой за проезд.

— Это ловушка, капитан, — зашипел Тёрнер мне в самое ухо, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Они запишут на нас долг, который мы никогда не сможем выплатить. Они продадут нас плантаторам или заставят работать в порту Тортуги за похлебку. Они называют это «ангажементом», но на деле это белое рабство. А Квинто... Квинто они просто продадут на аукционе в первый же день. Посмотрите на кандалы в их лодке.

Я смотрел на Гастона. Он ждал. Он чувствовал свое абсолютное превосходство. Его матросы скалили гнилые зубы, держа нас на прицеле. Они были готовы убивать, если мы откажемся, но предпочли бы забрать нас живыми. Живой товар стоит денег.

В голове пронеслись варианты. Подводник никогда не сдается, но подводник знает, когда нужно лечь на дно, заглушить реактор и пропустить охотника над собой, чтобы потом ударить в незащищенное днище.

Если мы примем бой здесь и сейчас — мы трупы. Красивая, героическая, но абсолютно бессмысленная смерть.

Если мы согласимся — мы потеряем свободу. Мы станем рабами в грязном трюме. Но мы будем живы. А пока человек жив, у него есть шанс перерезать глотку своему хозяину. На Тортуге, в порту, среди суеты и пьянства пиратской столицы, шансов на побег будет больше, чем под дулами мушкетов на голом пляже.

Я должен был сохранить своих людей. Я должен был проглотить гордость офицера и сыграть в их игру. По их правилам. Пока что.

Я медленно, демонстративно разжал пальцы. Мое самодельное копье упало на песок.

— Мы принимаем ваше предложение, мсье Гастон, — громко и четко сказал я.

За моей спиной раздался сдавленный рык. Квинто сделал полшага вперед. Его ноздри раздувались, глаза налились кровью. Он, отведавший испанского кнута на плантациях Санто-Доминго, понимал ситуацию даже лучше Тёрнера. Для него возвращение в цепи было хуже смерти. Он готов был броситься на французов с голыми руками.

Я резко обернулся и впился взглядом в глаза гиганта. В моем взгляде была вся моя командирская воля, вся тяжесть ответственности за их жизни.

— Стоять, боцман, — тихо, но так, чтобы у него зазвенело в ушах, приказал я. — Брось оружие. Это приказ.

— Они наденут на нас ошейники, капитан... — прохрипел Квинто.

— Они наденут их на живых, — отрезал я. — Верь мне. Бросай.

Секунда длилась вечность. Я видел, как в Квинто борются первобытный инстинкт свободы и привитая мной дисциплина. Наконец, с глухим стоном, похожим на рык раненого медведя, он вытащил из-за пояса топор и швырнул его на песок. Томас и Нед поспешно бросили свои дубинки.

Гастон удовлетворенно хмыкнул.

— Разумный выбор, капитан Волков. Очень разумный. Вы сберегли мне порох. В лодку, живо! И без резких движений.

Нам не дали даже вернуться в лагерь. С пустыми руками, в одних лохмотьях, мы побрели к шлюпке. Французские матросы грубо толкали нас прикладами, подгоняя, как скот. Один из них, невысокий рябой парень, попытался ткнуть дулом мушкета в спину Джеки. Я перехватил его ствол рукой и с силой оттолкнул в сторону.

— Руки убери, мразь, — процедил я по-английски.

Рябой взвизгнул и поднял курок, но Гастон коротко гаркнул на него по-французски.

— Не порть мне товар, Жак!

Мы забрались в шлюпку. Вода на дне смешалась с рыбьей чешуей и блевотиной. Нам приказали сесть на корточки между банками гребцов. Квинто заставили сесть на самый нос, под прицел фальконета. Гастон уселся на корму, элегантно поправив шляпу.

— Отваливай! Навались! — скомандовал он.

Шлюпка вздрогнула и оторвалась от песка. Я смотрел, как удаляется берег, который был нашим домом целую неделю. Наш навес, дымящийся костер, траншеи, недостроенный плот — все это оставалось там, памятником нашей попытке выжить. Мы уходили в неизвестность, обменяв одну тюрьму на другую.

Путь до шхуны занял пятнадцать минут, но мне они показались часами. Я использовал это время, чтобы изучить корабль, к которому мы приближались. «Проворная» была судном водоизмещением тонн в двести. По бортам чернели порты — я насчитал по четыре пушки с каждого борта. Восьмифунтовые или двенадцатифунтовые орудия, достаточно серьезный аргумент. Корпус изрядно оброс ракушками, значит, в доке она не была давно — скорость хода у нее сейчас не лучшая.

Мы подошли к правому борту. Сверху скинули веревочный штормтрап.

— Поднимайтесь. По одному, — скомандовал Гастон, поигрывая пистолетом. — И без глупостей. Мои люди на палубе очень нервные.

Я полез первым. Деревянные ступени трапа скользили под босыми ногами. Я перевалился через фальшборт и ступил на палубу «Проворной».

В нос немедленно ударила жуткая вонь. Смесь запахов кислого вина, немытых тел, гниющего дерева, дегтя и застоявшейся трюмной воды. Палуба была грязной, усыпанной обрывками снастей и пятнами засохшей крови. Вокруг меня кольцом стояло десятка полтора флибустьеров. Это был настоящий сброд. Одетые в разномастные тряпки, некоторые в шелковых рубахах с чужого плеча, другие полуголые, покрытые татуировками и шрамами. От них разило перегаром. Почти каждый держал в руках абордажную саблю, мушкет или пистолет.

Это не был военный флот. Это была вооруженная банда, которой повезло завладеть кораблем.

Мои люди один за другим поднимались на палубу и жались ко мне, инстинктивно ища защиты. Последним тяжело перевалился через борт Квинто. Его появление вызвало среди пиратов гул одобрения и сальные смешки.

— Ого, Гастон, какого черного быка ты притащил! — крикнул один из пиратов, беззубый старик с красной банданой на голове. — Губернатор де Жанвье отвалит за него сотню песо звонкой монетой для своих плантаций!

— Закрой пасть, Пьер, — лениво ответил Гастон, поднимаясь следом за Квинто. Он изящно отряхнул свой бархатный камзол. — Этот товар принадлежит капитану де Валуа.

Гастон повернулся ко мне. Вся его напускная вежливость, которую он демонстрировал на берегу, испарилась. Теперь он был на своей территории.

— Обыскать их, — бросил он своим людям.

Пираты коршунами набросились на нас. Нас грубо ощупывали, выворачивали карманы (которых у нас почти не было), срывали жалкие остатки курток. Я не сопротивлялся, когда грязные руки обшаривали мое тело.

— Что это у нас тут? — рябой матрос по имени Жак, тот самый, с которым я сцепился в шлюпке, выдернул из-за моего кушака кремневый пистолет. Он покрутил его в руках, взвел курок. Искры брызнули, но выстрела не последовало. — Игрушка хороша, но пороха нет. Беру себе!

— А это что за узоры, мсье капитан? — другой матрос бесцеремонно задрал рукав моей рубахи, обнажив татуировку на левом предплечье — якорь и буквы ВМФ. — Какие странные руны. Ты из какого племени?

Я промолчал, ответив ему тяжелым, ледяным взглядом. Пират осекся, почувствовав в этом взгляде нечто такое, с чем он не привык сталкиваться у пленников, и поспешно отступил на шаг.

— У них ничего нет, квартирмейстер. Ни монеты. Голь перекатная, — доложил Жак.

— Я так и думал, — Гастон скривил губы. — Что ж, капитан Волков. Добро пожаловать на борт. Ваш долг перед кораблем начинается прямо сейчас. Вы и ваши люди зачисляетесь в команду на правах младших матросов без доли. Пока мы не решим, что с вами делать на Тортуге. А пока...

Он кивнул в сторону открытого центрального люка, ведущего в трюм.

— Посидите в трюме. Нам нужно убрать якорь и лечь на курс. Не хочу, чтобы вы путались под ногами у команды.

— В трюм? — Сэмюэль Тёрнер шагнул вперед, его лицо побледнело от возмущения. — Мы свободные люди, черт возьми! Мы британские подданные! Вы не имеете права держать нас в трюме, как скот! Я требую встречи с капитаном!

Гастон даже не поменялся в лице. Он просто сделал неуловимое движение рукой, и тяжелая рукоять его рапиры обрушилась прямо в переносицу старого штурмана.

Тёрнер охнул и рухнул на грязную палубу, из его носа хлынула кровь.

Квинто взревел и рванулся вперед, но тут же уперся грудью в три мушкетных дула. Пираты взвели курки.

Я мгновенно шагнул между Квинто и мушкетами, широко расставив руки.

— Назад! Всем назад! — рявкнул я на своих людей.

Я повернулся к Гастону. Мое лицо было непроницаемым, хотя внутри у меня кипел холодный, расчетливый гнев. Тот самый гнев, который позволяет командиру нажимать кнопку пуска торпеды.

— Не стоит портить товар, мсье квартирмейстер, — ровным голосом произнес я. — Мы спустимся сами.

Гастон презрительно фыркнул, вытирая рукоять рапиры о батистовый платок.

— Умный мальчик. Вниз. Все.

Квинто подхватил оглушенного Тёрнера под мышки. Томас и Нед, трясясь мелкой дрожью, первыми полезли по крутому трапу в темный зев люка. За ними последовал бледный как полотно Джеки. Я спустился последним.

Едва моя голова скрылась ниже уровня палубы, как тяжелая дубовая решетка люка с грохотом захлопнулась над нами. Зазвенел засов. Лязгнул навесной замок. Квадраты слепящего карибского солнца пробивались сквозь решетку, расчерчивая кромешную тьму трюма полосами света, в которых плясала густая пыль.

Мы оказались в ловушке.

Вонь здесь была невыносимой. Это был запах старого страха, человеческих испражнений, гниющей на дне корпуса трюмной воды и крыс. Под ногами хлюпала мерзкая жижа. Места было так мало, что нам пришлось сбиться в кучу. Очевидно, этот отсек использовался либо для хранения канатов, либо как карцер.

Томас заскулил в темноте, сползая по склизкой переборке на корточки.

— Боже милостивый... — причитал он. — Они продадут нас. Как скот. Испанцам или на рудники. Боже, мы покойники.

Нед вторил ему тихими всхлипываниями. Джеки жался к ноге Квинто, дрожа всем телом. Тёрнер, пришедший в себя, сидел на бухте старого каната, зажимая разбитый нос обрывком своей рубахи. Он тяжело и хрипло дышал.

Я стоял в центре отсека, глядя на квадраты света над головой. Наверху кипела работа. Я слышал ритмичный топот ног, скрип брашпиля, выбирающего якорный канат, хлопки парусины, ловящей ветер. Корабль накренился на правый борт, набирая ход. Мы возвращались в мир людей. Но в качестве кого?

Я вспомнил свою службу. Подводная лодка — это тоже стальная тюрьма. Месяцы подо льдами, без солнца, в замкнутом пространстве. Разница лишь в том, что там мы были хозяевами своей судьбы, а здесь мы стали грузом. Но психология замкнутого пространства одинакова. Если дать панике завладеть умами экипажа в закрытом отсеке — это конец. Экипаж сожрет сам себя быстрее, чем закончится кислород.

Я должен был вернуть им контроль над реальностью.

Я глубоко вдохнул зловонный воздух и медленно выдохнул. Затем резко, с размаху ударил кулаком в дубовую переборку. Глухой стук заставил всех вздрогнуть и замолчать.

— Заткнулись все! — мой голос в тесном пространстве прозвучал как раскат грома. — Отставить панику! Вы что, бабы на лондонском рынке?

Томас подавился всхлипом.

— Но капитан... вы же видели! У нас забрали оружие! Нас заперли! Мы рабы!

— Вы будете рабами ровно до тех пор, пока сами в это верите, матрос! — жестко оборвал я его, шагнув в темноту так, чтобы нависнуть над ним. — Да, нас обманули. Да, нас обезоружили. И что с того? Вы хотели умереть на том пляже героями? Валяйтесь. Но я не собираюсь гнить на плантациях.

Я обвел взглядом их лица, едва различимые во мраке.

— Послушайте меня внимательно. Я сдал оружие и приказал вам не сопротивляться не потому, что испугался этого разодетого петуха с рапирой. Я сделал это, чтобы сохранить вам жизни. На пляже они имели подавляющее преимущество. Но мы на корабле. Корабль — это машина. А любую машину можно сломать изнутри.

— Как, капитан? — хрипло спросил Квинто. В его голосе не было страха, только мрачная жажда мести. — Их там три десятка. И у них мушкеты.

— Пока никак, боцман. Пока мы сидим тихо. Мы изображаем сломленных, покорных пленников. Пусть они думают, что мы смирились со своей участью. Пусть они расслабятся. Они пираты, а значит, дисциплина у них хромает, а после каждой удачи они будут пить.

Я присел на корточки рядом с Тёрнером.

— Как нос, Сэм? Жить будете?

— Не дождутся, Алексей, — штурман сплюнул кровавую слюну. — Кость цела. Просто разбили хрящ. Но я клянусь своей штурманской картой, этот Гастон еще умоется кровью за этот удар.

— Умоется. Обещаю. Но вы мне нужны с ясной головой. Вы знаете Тортугу?

— Я бывал там лет пять назад. Жуткая дыра, но там есть свои законы. Береговое Братство не любит, когда капитаны откровенно торгуют белыми людьми, выдавая их за добровольцев. Если мы сможем поднять шум в порту, или сбежать, когда нас выведут на берег...

— Именно об этом я и говорю, — я поднялся в полный рост. Крен корабля усилился, мы шли полным ходом. — Наша цель — Тортуга. До нее, судя по всему, пара дней пути. Мы используем это время. Мы будем спать по очереди. Мы будем экономить силы. Мы будем слушать все, что происходит наверху. Джеки!

— Да, капитан? — пискнул мальчишка.

— У тебя маленькие руки. Попробуй расшатать прутья решетки. Незаметно. Томас, Нед — найдите в этом мусоре все, что может служить оружием. Ржавый гвоздь, кусок тяжелого дерева, обломок железа. Прячьте в штанах, под рубахами. Квинто — отдыхай. Твоя сила нам понадобится, когда придет время ломать двери.

Я снова посмотрел на квадраты света над головой. Там, на палубе, Гастон и его люди наверняка уже делили жалкие крохи, которые они сочли нашей добычей. Они думали, что поймали шестерых беспомощных оборванцев. Они ошибались.

Они поймали командира атомной субмарины и его экипаж. И я собирался устроить им такой мятеж, от которого эта проклятая шхуна пойдет ко дну.

— Мы не жертвы, джентльмены, — тихо, но с абсолютной, звенящей уверенностью произнес я в темноту трюма. — Мы — абордажная команда, которая только что проникла на вражеский корабль. И мы ждем своего часа.

В трюме воцарилась тишина. Но это больше не была тишина отчаяния. Это была тишина затаившейся стаи.

Глава 9. Рабский рынок

Тьма в корабельном трюме имеет свой особенный, неповторимый вкус. Она на вкус как ржавчина, крысиный помет, застоявшаяся трюмная вода и человеческое отчаяние. За те дни — или ночи, мы давно потеряли счет времени, — что мы провели на дне шхуны «Проворная», я научился различать малейшие оттенки этой тьмы.

Мой экипаж держался. Я не позволял им скатываться в спасительное, но губительное безумие апатии. В подводном флоте есть протоколы для ситуаций, когда лодка ложится на грунт, а связи с поверхностью нет. Главный враг в такие моменты — не нехватка кислорода, а паника и потеря контроля над собственным разумом. Я заставлял своих людей в этой вонючей яме играть в словесные игры, заставлял Джеки вслух считать до тысячи и обратно, заставлял Томаса и Неда вспоминать устройство такелажа до мельчайших деталей. Я рассказывал им выдуманные истории о морских сражениях, чтобы их мозг продолжал работать. Тёрнер, превозмогая боль в сломанном Гастоном носу, читал нам лекции по навигации по звездам, чертя невидимые карты прямо в спертом воздухе. Квинто молчал, но я знал, что он слушает. В его молчании копилась ярость, которую мне еще предстояло направить в нужное русло.

Мы были живы. Мы сэкономили силы, насколько это было возможно на скудном пайке из сухарей с долгоносиками и протухшей воды, которую нам спускали в ведре раз в сутки. И мы ждали.

Изменение в поведении корабля я почувствовал задолго до того, как открылся люк. Сначала изменилась качка — длинные океанские волны сменились короткой, суетливой волной мелководья. Затем скрип шпангоутов стал тише, а шум снастей наверху превратился в организованный хаос швартовки. И наконец, тяжелый, утробный грохот якорной цепи, отдающийся вибрацией в каждой доске обшивки, возвестил о том, что наш путь окончен.

Спустя час наверху заскрежетал засов. Тяжелая дубовая решетка откинулась, и в трюм ворвался ослепительный, режущий глаза столп тропического света.

— Вылезайте, крысы! — раздался сверху грубый голос. — Приехали!

Мы щурились, прикрывая глаза грязными ладонями. Первым по трапу поднялся я, за мной Квинто, бережно поддерживающий Тёрнера, затем остальные. Едва моя голова оказалась над уровнем палубы, как в нос ударил новый запах, мгновенно перебивший трюмную вонь.

Это был запах Тортуги.

Он состоял из ароматов жареного мяса, гниющих на солнце фруктов, разлитого дешевого рома, конского навоза, пороховой гари и немытых человеческих тел. Этот густой, осязаемый аромат висел над островом, как невидимый купол.

Нас грубо вытолкали на шканцы, и я, наконец, смог осмотреться, жадно впитывая тактическую информацию.

Мы стояли на якоре в обширной, хорошо защищенной бухте. Вода здесь была не лазурной, как у нашего необитаемого острова, а грязно-зеленой, покрытой радужными пятнами корабельной смолы и плавающим мусором. Бухта была забита кораблями. Я видел изящные шхуны, пузатые торговые флейты, тяжело вооруженные бриги и даже один обгоревший остов галеона, посаженный на мель у самого берега, который теперь использовался как причал. Мачты торчали в небо, как голый лес зимой. Повсюду сновали шлюпки, баркасы, индейские пироги.

Но главное зрелище открывалось на берегу.

Тортуга не была городом в классическом понимании этого слова. Это была раковая опухоль цивилизации, разросшаяся на склонах тропических холмов. Вдоль грязной, немощеной набережной тянулась череда деревянных пакгаузов, таверн с покосившимися вывесками и борделей. Чуть выше по склону лепились хижины из пальмовых листьев и глины, а на самом верху, доминируя над всем этим хаосом, возвышалась каменная крепость. Форт де ла Рош, как подсказала мне память из прочитанных когда-то исторических книг. Над его зубчатыми стенами вяло трепетал белый флаг с королевскими лилиями Франции.

Однако власть короля заканчивалась у ворот этого форта. Внизу, в кипящем котле порта, царила анархия, возведенная в абсолют.

Толпа на набережной пестрела красками. Здесь были буканьеры в пропитанных кровью животных кожаных рубахах, с длинными мушкетами на плечах. Были щегольски одетые флибустьеры, увешанные золотыми цепями и пистолетами, пропивающие награбленное за один вечер. Были женщины — от размалеванных портовых шлюх в кричащих платьях до изможденных рабынь, таскающих корзины. Были чернокожие, индейцы, мулаты, европейцы всех мастей и оттенков.

Я смотрел на это и понимал: это не декорации для исторического фильма. Это абсолютная, неприкрытая реальность семнадцатого века. Жестокая, прагматичная и невероятно витальная.

— Ну как вам столица Берегового Братства, мсье капитан? — раздался насмешливый голос.

Гастон, наш элегантный тюремщик, стоял рядом, облокотившись на фальшборт. Сегодня он был при полном параде: свежий кружевной воротник, начищенные пряжки на туфлях, шляпа с плюмажем. Он явно готовился сойти на берег с шиком.

— Шумно. И грязно, — холодно констатировал я.

— Грязь здесь состоит из золотого песка, если знать, где копать, — философски заметил Гастон. — А теперь, господа, прошу в шлюпку. Нас ждет небольшая деловая встреча.

Нас спустили в лодку и повезли к берегу. Никто из моих людей не проронил ни слова. Джеки с ужасом смотрел на виселицу, сооруженную прямо на пирсе, где раскачивались два раздувшихся трупа, облепленных мухами. Томас и Нед дрожали мелкой дрожью. Даже Квинто помрачнел, глядя на проходящую мимо партию закованных в цепи чернокожих рабов, которых гнали к пакгаузам.

Мы высадились на деревянный причал, скользкий от рыбьей чешуи и слизи. Нас мгновенно окружила плотная, вонючая толпа. Гастон и десяток его вооруженных матросов уверенно прокладывали дорогу, расталкивая зевак прикладами мушкетов.

— Дорогу! Дорогу людям де Валуа! — орали матросы.

Нас повели не к тавернам, а вглубь поселения, на широкую, вытоптанную до состояния бетона площадь. Это место я тоже узнал по характерным признакам. Здесь не было ни рынка специй, ни торговых рядов. Посреди площади возвышался деревянный помост, грубо сколоченный из корабельных досок. Возле него стояли массивные железные кольца, вбитые прямо в скальное основание.

Это был Базар Плоти. Рабский рынок Тортуги.

— Капитан... — сдавленно прошептал Тёрнер, ковыляя рядом со мной. — Они нас продадут. Всех нас. Это не «ангажемент», это открытый торг.

— Я вижу, Сэм. Держите себя в руках. Запомните: мы стоим столько, сколько мы сможем вытерпеть. Не показывайте им страх. Страх сбивает цену и превращает вас в животных. Смотрите на них как на грязь.

Нас загнали на помост. Солнце палило нещадно. Толпа вокруг помоста была специфической. Здесь не было пьяных матросов. Здесь стояли люди с деньгами. Местные плантаторы с Эспаньолы, судовладельцы, вербовщики, торговцы живым товаром. Они смотрели на нас профессиональными, оценивающими взглядами, как на лошадей перед скачками.

Я заставил своих людей выстроиться в линию. Я стоял первым, расправив плечи, подняв подбородок и глядя поверх голов толпы. Рядом со мной стоял Квинто, его могучая грудь вздымалась, а мышцы играли под черной кожей. Тёрнер, несмотря на разбитое лицо, старался держать осанку королевского офицера. Джеки, Томас и Нед жались позади нас.

На помост поднялся тучный, потеющий человек в кожаном фартуке с деревянным молотком в руке. Аукционист. Он перекинулся парой слов с Гастоном, который передал ему какую-то бумагу — видимо, список "товара".

— Господа! — взревел аукционист, и его луженая глотка перекрыла гул площади. — Сегодня шхуна «Проворная» предлагает вам отличный лот! Шестеро крепких мужчин, выловленных в море! Никаких долгов, никаких обременений! Товар чист и готов к работе!

Толпа подошла ближе. Я изучал их лица. Мне нужно было понять расстановку сил в этом обществе. Я сканировал их одежду, оружие, манеру поведения. Большинство из них были французами, но слышалась и голландская, и английская речь.

— Посмотрите на этого мавра! — аукционист ткнул грязным пальцем в сторону Квинто. — Настоящий гигант! Гора мышц! Выдержит работу на тростнике от рассвета до заката! Кто даст сто песо?

Торг начался. Голоса из толпы выкрикивали цифры. Двести. Двести пятьдесят. Триста. Квинто тяжело дышал. Я чувствовал, как он напрягается, как его руки, сжатые в кулаки, подрагивают. Для него это было повторением самого страшного кошмара. Я незаметно наступил каблуком на его босую ногу и, не поворачивая головы, процедил:

— Терпи. Это еще не конец.

— Триста пятьдесят! — раздался резкий, властный голос.

Толпа расступилась. К помосту подошел человек, разительно отличавшийся от окружающего сброда. Он был одет в добротный, хотя и припыленный камзол из плотного льна, на голове — широкополая соломенная шляпа, скрывающая лицо. В руке он держал трость с серебряным набалдашником. За его спиной стояли двое вооруженных головорезов весьма свирепого вида, у одного из которых на плече висела тяжелая связка ключей и кожаных ошейников.

— Мсье Дюбуа! — аукционист расплылся в заискивающей улыбке. — Триста пятьдесят песо за мавра? Кто больше?

Желающих перебить цену не нашлось. Имя Дюбуа, очевидно, имело здесь вес.

— Продано мсье Дюбуа с плантаций Порт-де-Пэ! — молоток ударил по доске.

Дюбуа медленно поднялся по ступеням на помост. Он подошел к Квинто вплотную. От плантатора пахло дорогим табаком и застарелым потом. Он бесцеремонно ткнул набалдашником трости в грудь боцмана, затем обошел его кругом, разглядывая шрамы на спине.

— Товар с изъяном, — брезгливо констатировал Дюбуа, обращаясь к Гастону. — Шрамы от кнута. Значит, строптивый. Значит, беглый. Придется ломать заново.

— Зато какая сила, мсье Дюбуа! — медовым голосом ответил Гастон. — Он один стоит троих.

Дюбуа перевел взгляд на меня. Его глаза, холодные, выцветшие, как старые монеты, скользнули по моей фигуре. Я не отвел взгляда. Я выдержал его зрительный удар, не моргая, прошивая его насквозь той пустотой, которую воспитывают в командирах спецподразделений. Я видел его насквозь: жестокий, алчный, трусливый без своей охраны, привыкший к безнаказанности.

Дюбуа слегка нахмурился, не ожидая встретить такого сопротивления во взгляде раба.

— А это что за птица? — он кивнул в мою сторону. — Смотрит так, будто это он меня сейчас купит.

— Называет себя капитаном, мсье, — усмехнулся Гастон. — Англичанин, судя по выправке. Гордый, но руки крепкие. И с ним еще старик-штурман, мальчишка и двое матросов. Продаются единым лотом. Дешево отдадим, мсье Дюбуа. Нам нужно освободить трюм для нормального груза.

Дюбуа задумчиво постучал тростью по сапогу.

— Мне нужно расчистить новый участок джунглей под табак за перевалом, — пробормотал он себе под нос. — Мавр пойдет на рубку. Остальные сгодятся для корчевания пней и таскания бревен. Старика можно поставить варить патоку, а мальчишку... мальчишка пойдет на кухню.

Он повернулся к аукционисту.

— Беру всех. Четыреста пятьдесят песо за весь лот.

Гастон театрально схватился за сердце, но быстро кивнул аукционисту. Торг был окончен. Мы были проданы.

Четыреста пятьдесят испанских песо. Такова была цена моей жизни, жизни моих людей и моего опыта. В двадцать первом веке я отвечал за крейсер стоимостью в миллиарды рублей и судьбы сотен людей. Здесь я стоил дешевле хорошей корабельной пушки. Это осознание не вызвало во мне отчаяния. Оно вызвало ледяную, расчетливую ненависть. Эту ненависть я тщательно упаковал в самый дальний угол сознания. Она мне еще понадобится.

Люди Дюбуа поднялись на помост. Тот, что с ошейниками, подошел к Квинто.

— Руки за спину, черномазый, — прохрипел надсмотрщик, доставая тяжелые железные браслеты.

Квинто зарычал. Это был тихий, но страшный звук. Его мышцы напряглись так, что рубаха треснула на плечах. Он был готов убить надсмотрщика одним ударом, даже если после этого его самого застрелят на месте.

— Квинто! — мой голос хлестнул его, как удар бича. Я шагнул к нему, игнорируя наставленный на меня пистолет второго надсмотрщика. — Посмотри на меня.

Гигант перевел на меня налитые кровью глаза. В них была мольба. Мольба не заставлять его делать это.

— Ты поклялся мне на том берегу, боцман, — произнес я, чеканя каждое слово. Мой тон был пропитан такой уверенностью, что даже надсмотрщик инстинктивно замер. — Ты сказал, что твоя жизнь принадлежит мне. Я приказываю тебе: дай надеть на себя эти железки. Мы подчиняемся сейчас, чтобы выжить.

— Капитан... я не смогу... я убью их... — тяжело дыша, прошептал Квинто.

— Ты убьешь их. Но не сейчас. Не здесь, — я понизил голос до едва слышного шепота, который предназначался только ему. — Мы идем к одному хозяину. Мы будем на одном острове. Ты мне нужен живым, Квинто. Если ты сдохнешь сейчас, кто будет держать руль, когда мы захватим этот город?

Это была дикая, безумная мысль. Захватить Тортугу? Я стоял в лохмотьях, проданный в рабство, и говорил о захвате пиратской столицы. Но именно это безумие, эта абсолютная вера в свои слова, подействовали на Квинто лучше любых уговоров.

Он моргнул. Кровь отхлынула от его глаз. Он медленно, с достоинством поверженного титана, завел руки за спину.

Щелкнул замок кандалов. Затем на его шею надели тяжелый железный ошейник, от которого шла толстая цепь к рукам.

Томаса, Неда, Джеки и меня сковали иначе. Нам просто связали руки за спиной грубыми пеньковыми веревками, которые тут же впились в запястья, а затем пропустили одну длинную веревку между нашими шеями, связав нас в цепочку. Тёрнера, учитывая его возраст и травму, связали только за руки.

— Отлично, — Дюбуа брезгливо вытер лицо кружевным платком. — Пьер, Жак, гоните это стадо на плантацию. Я не хочу задерживаться в этом клоповнике до темноты. Капитан Бладшот опять поднял пошлину на проезд через северные ворота, нужно успеть проскочить, пока его люди пьяны.

Бладшот. Я запомнил это имя. Сэмюэль упоминал его в трюме. Человек, который контролирует часть Тортуги, взимая дань даже с богатых плантаторов. Еще одна переменная в моем уравнении выживания.

Нас столкнули с помоста. Начался марш.

Мы шли через Тортугу. Теперь я видел ее не как турист-историк, а как раб. Мы пробирались сквозь грязь узких улочек. Из таверн неслась пьяная ругань, звон бокалов и женский визг. Пьяный пират, шатаясь, вывалился из дверей борделя и едва не упал под ноги Квинто, шедшему первым в нашей связке. Пират поднял мутный взгляд, плюнул в сторону негра и разразился потоком отборной французской брани. Надсмотрщик Пьер с готовностью ударил Квинто концом кнута по плечу, заставляя ускорить шаг.

Я шел вторым, сразу за Квинто. Веревка на шее натягивалась, когда он делал слишком широкий шаг, и душила меня, но я не обращал внимания. Мой мозг работал в режиме топографической съемки.

Я считал шаги. Я фиксировал ориентиры. Поворот у таверны с вывеской в виде отрубленной кабаньей головы. Три сотни шагов на север-северо-запад по грязной аллее. Подъем в гору. Мимо складов с табаком — я запомнил этот специфический, сладковато-пряный запах.

Постепенно городская застройка редела. Лачуги сменились кустарником. Мы выходили за пределы поселения. Дорога пошла круто вверх, превращаясь в узкую тропу, петляющую среди скал и густой тропической растительности.

Солнце вошло в зенит, превратив остров в раскаленную печь. Воздух дрожал. Ветра здесь, на склоне горы, не было вовсе. Влага, испаряющаяся с джунглей, создавала эффект парной. Пот заливал глаза, разъедая их. Дышать было нечем.

Томас и Нед, шедшие позади меня, начали спотыкаться. Их тяжелое сиплое дыхание раздавалось прямо над моим ухом.

— Не спи, падаль! — рявкнул надсмотрщик, шедший в хвосте колонны, и звук удара кнута по голой плоти эхом разнесся по ущелью. Нед вскрикнул, но пошел быстрее.

— Держите ритм, — хрипло бросил я назад, не оборачиваясь. — Считайте про себя. Вдох на два шага, выдох на два. Не смотрите на вершину, смотрите только под ноги идущему впереди. Экономьте силы.

Это был старый марш-бросковый прием. Он позволял отключить сознание от боли и перевести организм в автоматический режим.

Мы шли больше двух часов. Дорога перевалила через хребет и начала спускаться в обширную, зеленую долину. С высоты перевала я увидел раскинувшиеся внизу плантации. Бескрайние поля сахарного тростника, квадраты табачных посадок, вырубки, усеянные черными пнями, как гнилыми зубами. Вдалеке виднелась господская усадьба — большое деревянное здание с галереями, окруженное хозяйственными постройками. А по краям полей лепились убогие, крытые пальмовыми листьями хижины рабов.

Это была империя Дюбуа. Фабрика по производству богатства, работающая на человеческой крови и поте.

Когда мы, наконец, спустились в долину и подошли к границе плантации, нас встретил местный управляющий — худой, жилистый человек с лицом, выдубленным солнцем до цвета старой кожи. Он был верхом на лошади, в руке держал длинный, свинцовый бич.

Дюбуа, ехавший всю дорогу впереди на муле, спешился.

— Жак-Ив! — окликнул он управляющего. — Я привел свежую кровь. Мавра забери себе. Завтра же отправишь его на самую тяжелую делянку, пусть корчует красное дерево у болот. Посади его на короткую цепь, он строптивый.

Управляющий окинул Квинто оценивающим взглядом, кивнул и щелкнул бичом. Квинто, гремя цепями, тяжело посмотрел на меня.

— Помни, — одними губами произнес я, ловя его взгляд. — Жди моего сигнала.

Его увели. Я смотрел вслед его огромной спине, чувствуя, как отрывают часть моей собственной команды, моего единственного реального силового преимущества в этом мире.

— А с этими что делать, хозяин? — управляющий презрительно ткнул концом бича в нашу сторону. — Беляки. От них толку на солнцепеке мало. Сдохнут через неделю от лихорадки.

— Эти пойдут на расчистку западного склона, — распорядился Дюбуа. — Там сплошные заросли и камни. Пусть машут мачете. Если сдохнут — туда им и дорога, я купил их по дешевке. Старика отправь на сахарную мельницу, пусть следит за котлами. Мальчишку отдай кухарке.

Нас начали развязывать, чтобы перераспределить. Веревку, связывающую нас вместе, перерезали.

Тёрнера грубо толкнули в сторону группы строений, над которыми поднимался густой, сладковатый дым. Сэмюэль обернулся, его здоровый глаз блеснул. Он слегка кивнул мне. Штурман был умным человеком. Он понимал, что сахарная мельница — это доступ к инструментам, кипятку, а возможно, и к информации.

Джеки, плачущего и упирающегося, потащили в сторону господского дома.

Остались только я, Томас и Нед.

— Вы трое, — управляющий Жак-Ив подъехал к нам вплотную. Его лошадь тяжело дышала, обдавая нас запахом пота. — Вон там, — он указал бичом на дальний конец долины, где джунгли сплошной стеной подступали к вырубке. — Стоят бараки. Вы будете жить там. Подъем с рассветом, отбой после заката. Норма вырубки — участок десять на десять саженей в день на троих. Не выполните норму — не получите похлебку. Попытаетесь бежать — я затравлю вас собаками, а то, что от вас останется, повешу на перевале в назидание остальным. Вам все понятно, падаль?

— Предельно ясно, мсье, — спокойно ответил я на чистом французском.

Управляющий слегка опешил, услышав грамотную речь от грязного оборванца. Он нахмурился, подозрительно оглядывая меня.

— Ишь ты, грамотей. Считаешь себя умнее других? Посмотрим, как ты заговоришь, когда солнце сожжет твою спину, а москиты выпьют твою кровь. В барак! Завтра на рассвете получите мачете!

Нас погнали к баракам.

Это были длинные, низкие строения из неотесанных бревен и глины, без окон, только с узкими дверными проемами. Внутри царил полумрак и невыносимая духота. Вдоль стен шли сплошные деревянные нары, устланные гнилой соломой. Барак был рассчитан человек на пятьдесят, но сейчас здесь было пусто — все рабы были на полях.

Мы рухнули на нары. Томас мгновенно провалился в тяжелое, болезненное забытье. Нед сидел, обхватив голову руками, и тихо, монотонно раскачивался из стороны в сторону.

Я лег на жесткие доски, заложив руки за голову. Мое тело гудело от усталости, запястья саднило от стершей кожу веревки, желудок сводило от голода. Но мой разум был ясен, как никогда.

Мы попали в самый низ пищевой цепочки Карибского бассейна. Мы потеряли все: свободу, команду, скудное имущество. Нас разделили. Завтра нас начнут методично убивать каторжным трудом.

Дюбуа и его управляющий считали, что они купили покорный скот. Гастон считал, что он выгодно избавился от лишних ртов. Бенсон, если он выжил на острове, считал меня мертвым.

Они все глубоко ошибались.

Они не понимали, кого они привели в свой дом. Они привели не просто раба. Они привели офицера-подводника, чья специальность — незаметное проникновение, сбор информации и уничтожение цели изнутри.

Мой первый акт на этой сцене был сыгран. Я выжил сам и сохранил жизнь своему экипажу. Теперь начинался второй акт.

Я закрыл глаза и начал систематизировать полученные за день данные.

Охрана плантации: визуально около пятнадцати вооруженных человек. Оружие — в основном мушкеты и бичи.

Топография: плантация находится в долине, окружена горами, есть один основной выход через перевал, который контролируется людьми пирата Бладшота.

Ресурсы: у нас нет ничего. Но завтра нам дадут мачете. Мачете — это не просто сельскохозяйственный инструмент. Это длинный, тяжелый клинок, идеально подходящий для рубки не только лиан, но и человеческих конечностей.

Связь: мы разделены. Мне нужно найти способ передавать информацию Тёрнеру, Квинто и Джеки. Джеки на кухне — это доступ к провизии и ножам. Тёрнер на мельнице — это возможность устроить диверсию. Квинто на болотах — это наша ударная сила.

Я начал разрабатывать план. План, который не подразумевал простого побега. Бежать с острова некуда. Джунгли убьют нас быстрее охраны. Море кишит пиратами.

Если ты не можешь убежать из тюрьмы, ты должен стать начальником этой тюрьмы.

Я не просто сбегу с этой плантации. Я заберу ее себе. Я заберу оружие надсмотрщиков, я заберу золото Дюбуа, и я заставлю Тортугу содрогнуться от имени Алексея Волкова.

Тьма в бараке сгущалась, сменяя дневную жару влажной, удушливой ночью тропиков. Я прислушивался к стрекоту цикад и крикам ночных птиц. Завтра будет тяжелый день. Завтра начнется война.

Глава 10. Побег невозможен?

Утро на плантации Дюбуа началось не с пения экзотических птиц или ласкового шелеста пальмовых листьев. Оно началось с резкого, пронзительного звона железного била о подвешенный кусок старого рельса или корабельного балласта. Этот звук, лишенный всякой музыкальности, ввинчивался прямо в мозг, вырывая из тяжелого, болезненного забытья.

Я открыл глаза. Барак был погружен в серый предрассветный сумрак. Спертый воздух, пропитанный испарениями десятков немытых мужских тел, гнилой соломы и застарелого страха, казался настолько плотным, что его можно было резать ножом. Мое тело, с непривычки брошенное на голые доски после марш-броска через перевал, отозвалось тупой болью в каждой мышце. Запястья, стертые вчерашними веревками, саднило.

Рядом со мной застонал Томас. Он попытался приподняться, но со стоном рухнул обратно на солому.

— Подъем! Подъем, грязные свиньи! — в дверной проем ворвался свет факела и хриплый лай надсмотрщика. — Выметайтесь на двор, пока я не пустил в ход бич! Кому нужно особое приглашение, получит его по хребту!

Я сел, привычным движением, выработанным годами службы по тревоге, отбросил остатки сна и опустил босые ноги на земляной пол.

— Вставать, — тихо, но жестко скомандовал я Томасу и Неду, которые с ужасом смотрели на орущего в дверях человека. — Быстро. Иначе забьют еще до начала работы.

Мы вывалились из барака в утреннюю прохладу. На востоке небо только начинало наливаться свинцовым цветом. Рабы — нас было около сорока человек в этом конкретном бараке — строились в неровные шеренги на утоптанной площадке. Большинство из них были французами, ирландцами или англичанами: каторжники, дезертиры, захваченные в плен моряки, должники, проданные за бесценок. Их лица были пустыми, глаза смотрели в землю. Система Дюбуа работала безупречно: она ломала волю человека, превращая его в тягловое животное.

Управляющий Жак-Ив, гарцуя на своей лошади, возвышался над нами, как всадник Апокалипсиса. В руках он сжимал свой неизменный свинцовый бич.

— Разобрать инструмент! — рявкнул он.

Двое подручных выкатили на середину двора тяжелую деревянную тележку, доверху груженную мачете, топорами и кирками. Инструмент был грубым, покрытым ржавчиной и запекшейся грязью, но лезвия блестели холодной сталью — их регулярно точили, ибо тупой инструмент снижает выработку.

Мы подошли к тележке. Я взял в руку мачете. Клинок был длиной около двух футов, с расширением на конце для смещения центра тяжести. Рукоять, обмотанная грязной кожей, легла в ладонь, как влитая. Это было оружие. Примитивное, тяжелое, но смертоносное в ближнем бою. Я бросил быстрый взгляд на надсмотрщиков. Их было пятеро на нашем участке. У каждого за поясом пара заряженных пистолетов, в руках мушкеты или бичи. Мушкет XVII века — оружие мощное, но неповоротливое. Перезарядка занимает от тридцати до сорока секунд. Тридцать секунд — это вечность. За это время я с этим мачете успею нашинковать двоих.

Но я тут же подавил эту мысль. У них собаки. Огромные, поджарые мастифы, натасканные на человеческое мясо, рвались с поводков у ног одного из охранников. И главное — куда бежать? Джунгли за спиной непроходимы и полны ядовитых змей, а дорога к порту перекрыта.

— В колонну по двое! Шагом марш! — скомандовал Жак-Ив.

Нас погнали на западный склон.

Вчера управляющий сказал, что там заросли и камни. Он не преувеличивал. Это был даже не лес, это была зеленая стена абсолютного хаоса. Вековые деревья, чьи кроны закрывали небо, были опутаны толстыми, как корабельные канаты, лианами. Подлесок состоял из колючих кустарников, папоротников и гниющего валежника. Влажность здесь составляла все сто процентов.

— Слушать сюда! — надсмотрщик с рябым лицом (его звали Филипп, как я услышал от других рабов) вышел вперед. — Норма для новичков: расчистить полосу до вон того скального выхода. Рубить под корень. Лианы срывать. Деревья толще бедра оставлять лесорубам, остальное — в щепу. Кто остановится перевести дух без приказа — познакомится с моей плеткой. Пошли!

Работа началась.

Я подошел к стене джунглей, примерился и нанес первый удар мачете по толстой лиане. Клинок со свистом рассек влажную древесину. Из разрубленного стебля брызнул едкий, липкий сок.

Первый час прошел в ритме, который еще можно было назвать терпимым. Но как только солнце поднялось над хребтом горы и его лучи ударили в долину, начался настоящий ад. Джунгли превратились в парную. Воздух стал обжигающим, тяжелым, он не приносил кислорода, только воду. Пот заливал глаза, скатывался по спине, смешиваясь с древесной трухой и землей. Одежда мгновенно превратилась в мокрую, тяжелую корку.

Но самым страшным были не жара и не тяжесть мачете. Самым страшным были насекомые. Стоило нам потревожить подлесок, как оттуда поднялись тучи москитов, слепней и каких-то мелких, прозрачных мошек, чьи укусы жгли, как капли расплавленного свинца. Они лезли в глаза, в нос, в уши. Отмахиваться было нельзя — руки заняты инструментом. Приходилось терпеть, чувствуя, как твое лицо покрывается зудящими волдырями.

Я смотрел на Томаса и Неда. Они работали рядом со мной, и я видел, как быстро они сдают. Они были матросами, привыкшими к тяжелому труду, но труд на палубе обдувается морским бризом. Здесь, в этом зеленом гробу, они задыхались. Нед махал мачете хаотично, тратя слишком много сил, его дыхание срывалось на хрип. Томас уже едва стоял на ногах, его лицо приобрело опасный багровый оттенок — первый признак теплового удара.

— Эй, вы, там! Шевелитесь! — взревел Филипп, щелкая бичом. Конец ремня взметнул пыль в шаге от Неда. — Вырубайте этот куст, живо!

Я шагнул к Неду, оттеснив его плечом.

— Не части, — тихо, сквозь зубы произнес я, нанося размеренные, точные удары по основанию колючего кустарника. — Ты рубишь воздух. Работай от плеча, а не кистью. Используй вес клинка. Позволь ему падать самому. Вдох на замахе, выдох на ударе.

— Я не могу, капитан... — всхлипнул Нед, едва не выронив мачете. — Я сейчас сдохну... У меня сердце из груди выпрыгивает.

— Ты не сдохнешь, пока я не дам приказ, матрос, — мой голос был холодным, лишенным сочувствия. Жалость здесь убивает. Только жесткий контроль может заставить организм работать за гранью истощения. — Смотри на меня. Делай как я. Раз. Два. Раз. Два.

Я взял ритм. Медленный, но неотвратимый, как работа дизельного двигателя на малых оборотах. Я заставил их подстроиться под меня. Я перераспределял их нагрузку, беря на себя самые толстые стволы, оставляя им мелкую поросль, но создавая для надсмотрщиков иллюзию нашей равномерной работы.

Мой мозг тем временем работал в совершенно ином режиме. Пока тело механически уничтожало джунгли, я, как командир подводной лодки, проводящий рекогносцировку через перископ, изучал обстановку.

Охрана. Их было трое непосредственно на нашем участке. Филипп и двое молодых, угрюмых парней с мушкетами. Они стояли в тени, под широкими листьями банановой пальмы, спасаясь от солнца. Их позы были расслабленными, оружие опущено. Они не ждали нападения от изможденных людей. Это их уязвимость.

Собаки. Два мастифа находились у четвертого охранника, метрах в пятидесяти ниже по склону, где шла основная дорога. Собаки — это проблема. Они чуют страх и беглецов. Чтобы нейтрализовать собак, нужен яд или бесшумное оружие дистанционного боя.

Периметр. Плантация Дюбуа не имела сплошного забора. Ее забором были сами джунгли. Непроходимые, ядовитые горы с трех сторон. Четвертая сторона — дорога к порту, на которой стоит застава. Если бежать ночью, нужно двигаться по джунглям параллельно дороге, но без мачете там не пройти и мили. А мачете вечером у нас отберут.

Вывод: побег в его классическом понимании («рвануть в лес и затеряться») невозможен. Это равносильно самоубийству. Единственный выход с острова — это вода. Значит, нам нужен корабль. А чтобы получить корабль, нам нужно оказаться в порту Тортуги. И не в виде беглых рабов, за которыми гонятся собаки, а в виде вооруженного, организованного отряда.

Но как превратить забитых до полусмерти каторжников в ударный отряд?

К полудню жара достигла своего абсолютного пика. Казалось, даже воздух начал плавиться, искажая очертания деревьев. Нам объявили перерыв. Это было не проявлением гуманизма, а холодным расчетом — раб, упавший замертво от теплового удара, не принесет прибыли.

Мы побросали мачете и рухнули в жидкую тень на краю вырубки. Томас лег на землю, тяжело ловя ртом воздух, его глаза закатились. Я немедленно присел рядом, приподнял его голову и надавил пальцами на точки за ушами и на висках, заставляя кровь циркулировать активнее.

Скрип колес привлек мое внимание. По вырубленной просеке медленно тащилась небольшая тележка, запряженная тощим мулом. На тележке стоял огромный дубовый бочонок. Водовоз.

Сердце екнуло, когда я узнал человека, который вел мула под уздцы. Это был Сэмюэль Тёрнер.

Его лицо было покрыто черной копотью и липкой грязью, рубаха пропиталась потом, но он был жив. Старый штурман, приставленный к сахарной мельнице, видимо, был отправлен на развоз воды для полевых бригад, так как это считалось менее тяжелой работой, чем рубка.

— Вода! В очередь, рванина! — гаркнул охранник, подходя к тележке. — По одному черпаку на рыло!

Рабы, как стадо зомби, потянулись к бочонку. Я поднял Томаса, придерживая его за пояс, и вместе с Недом подошел к тележке.

Сэмюэль черпал воду длинным деревянным ковшом и наливал ее в подставляемые деревянные плошки. Вода была теплой, мутной, отдавала болотом, но сейчас она казалась амброзией.

Когда подошла моя очередь, Тёрнер бросил на меня быстрый взгляд своего единственного глаза. Охранник в этот момент отвернулся, прикуривая трубку от кремня.

— Капитан, — едва слышно, не разжимая губ, прошептал штурман на английском. — Слава Богу, вы живы.

— Докладывай, Сэм. Коротко, — так же тихо ответил я, принимая плошку и делая вид, что жадно пью.

— Я на сахарной мельнице. Это ад, Алексей. Котлы кипят круглосуточно. Но там работают люди, которые знают остров. Я говорил с одним старым французом. Дюбуа — не просто плантатор. Он по уши в долгах.

— Кому?

— Капитану Бладшоту. Тому самому, что контролирует северную часть Тортуги и портовые доки. Бладшот — настоящий зверь. У него три корабля и сотня головорезов. Дюбуа брал у него деньги на покупку новых рабов и расширение земель, но урожай табака в прошлом году сгнил.

— И что из этого следует? — я передал плошку Неду и сделал вид, что вытираю пот со лба. Охранник все еще боролся с трубкой.

— Бладшот требует долг, — зашептал Сэм, судорожно черпая воду для следующего раба. — И он не берет векселями. Француз сказал, что Дюбуа договорился отдать часть долга живым товаром. Людьми для абордажных команд. И знаете, кого он собирается отдать? Нас. Белых, крепких новичков. Бладшот не любит возиться с маврами, ему нужны те, кто умеет держать саблю и стрелять.

У меня внутри все сжалось. Расчеты снова полетели к черту.

— Когда? — коротко спросил я.

— Француз слышал, как управляющий Жак-Ив говорил об этом. Завтра или послезавтра. За нами придут люди Бладшота. Нас уведут в порт и посадят на его галеон. А Квинто и Джеки оставят здесь. Нас разделят навсегда, Алексей. Выбраться с корабля Бладшота живым еще никому не удавалось — он держит команду на смеси рома и кровавого террора.

— Эй, ты, старый пердун! — охранник, наконец, раскурил трубку и повернулся к нам. — Чего застыл? Лей воду и проваливай!

Тёрнер поспешно сунул ковш в бочку.

— Я понял, Сэм, — бросил я, отходя от тележки. — Держись. Мы не поедем к Бладшоту.

Я вернулся на свое место в тени, обдумывая услышанное.

Ситуация из разряда «сложная» мгновенно перешла в разряд «критическая». У меня было максимум сорок восемь часов. Два дня до того, как мой экипаж разлучат навсегда, а меня превратят в пушечное мясо для пиратского барона. Если нас выведут за ворота плантации под конвоем людей Бладшота — это конец. В порту, на его территории, шансов не будет.

Действовать нужно было здесь и сейчас. На плантации.

Я оглядел других рабов, сидящих вокруг нас. Осунувшиеся, сломанные, пустые. Смогу ли я поднять их на бунт? Бунт рабов — это всегда резня, хаос и кровь, которая чаще всего заканчивается массовыми казнями. Толпа не умеет воевать против организованной группы с огнестрельным оружием. Если мы просто бросимся на охрану с мачете, они отступят, дадут пару залпов, спустят собак, а затем дождутся подкрепления. Нас перебьют, как куропаток.

Мне не нужна была неконтролируемая ярость толпы. Мне нужна была диверсия. Точечный, смертоносный удар по нервным центрам этой плантации. Обезглавить систему управления, захватить арсенал, нейтрализовать собак. И только потом вооружить толпу, чтобы использовать ее как щит и массовку для прорыва в порт.

Вторая половина дня слилась в один непрерывный, потный, кровавый кошмар. Мои ладони покрылись кровавыми мозолями, которые лопались, пачкая рукоять мачете. Нед упал в обморок, и мне пришлось буквально стоять над ним, заслоняя его спиной от Филиппа, делая двойную норму, чтобы надсмотрщик не пустил в ход бич. Мои мышцы горели, сердце колотилось где-то в горле, но я не позволял себе остановиться. Командир, который падает на глазах у экипажа, перестает быть командиром.

Когда солнце наконец коснулось вершин гор на западе, окрасив небо в кроваво-красный цвет, раздался долгожданный удар в железо. Работа окончена.

Мы побросали мачете в тележку и, пошатываясь, как мертвецы, побрели обратно к баракам.

Вечерняя пайка состояла из миски мутной, безвкусной кукурузной похлебки, в которой плавали редкие волокна вареной солонины, и кружки воды. Мы сидели на земляном полу перед бараком, жадно глотая это варево. Вокруг нас сидели десятки других людей. Тишина прерывалась лишь чавканьем и стонами.

Я доел свою порцию, тщательно выскреб миску пальцами и обвел взглядом присутствующих. Мне нужно было найти слабое звено в их апатии. Мне нужен был кто-то, кто еще не потерял способность мыслить, кто пользуется авторитетом в этой среде.

Мой взгляд упал на человека, сидевшего чуть поодаль, у самой стены барака. В отличие от большинства французов и англичан, у него были черные как смоль волосы, оливковая кожа и гордый, орлиный профиль. На его спине виднелись свежие, сочащиеся кровью рубцы от бича — видимо, сегодня он получил свою порцию дисциплины.

Он не ел. Он сосредоточенно пытался промыть свои раны водой из кружки, используя обрывок грязной тряпки, но дотянуться до спины ему было тяжело.

Я поднялся, взял свою пустую кружку и подошел к нему.

— Вы занесете инфекцию, если будете тереть раны этой грязью, — тихо, но твердо сказал я на испанском. Я знал язык достаточно хорошо, выучив его во время долгих походов и чтения исторической литературы. — В тропиках гниль убивает быстрее, чем потеря крови.

Человек вздрогнул, резко поднял голову и уставился на меня своими черными, глубоко посаженными глазами. В них вспыхнула смесь удивления и настороженности.

— Вы говорите по-испански? — хрипло спросил он. Его акцент был кастильским, чистым и благородным. — Кто вы такой, сеньор? На английского каторжника вы не похожи.

— Меня зовут Алексей Волков. Капитан Волков, — я опустился на корточки рядом с ним. — А вы, судя по выправке и акценту, служили на флоте Его Католического Величества?

Человек горько, сухо усмехнулся.

— Было дело. Педро де Альварадо к вашим услугам. Бывший корабельный цирюльник и лекарь с галеона «Санта-Изабелла». Три месяца назад мы попали в штиль у берегов Тортуги. Французские флибустьеры взяли нас на абордаж. Кого не убили — продали сюда.

Лекарь. Мой мозг мгновенно зафиксировал это. Цирюльник в XVII веке — это и хирург, и терапевт, и стоматолог. Человек с базовыми знаниями анатомии. И главное — человек, чья профессия вызывает уважение даже среди рабов. Лекарь — это золото.

— Дайте мне, — я забрал у него грязную тряпку и отбросил ее в сторону. — У вас есть зола из костра?

— Зола? Зачем? — удивился Педро.

— Древесная зола — это щелочь. Она убивает демонов болезни, которые живут в грязи, — я использовал понятную для него терминологию эпохи. — Дайте чистую воду, если у вас осталась, и немного золы. Я обработаю вам спину. Иначе завтра вы не сможете взять в руки мачете, и Жак-Ив забьет вас насмерть.

Педро колебался секунду, затем кивнул на небольшую кучку остывших углей неподалеку. Я собрал немного чистой серой золы, развел ее в остатках воды в своей кружке, получив мутную, щелочную взвесь.

— Будет жечь, — предупредил я.

— Я стерплю, капитан, — стиснув зубы, ответил испанец.

Я начал аккуратно, кончиками пальцев, промывать его рубцы этим раствором. Педро вздрагивал, его мышцы напрягались как стальные тросы, но он не издал ни звука. Вокруг нас начали собираться другие рабы. Они смотрели на то, что я делаю, с немым удивлением. Никто здесь не помогал друг другу. Закон выживания гласил: умри ты сегодня, а я завтра. Мой поступок ломал эту парадигму.

— Вы опытный человек, Педро, — негромко говорил я, продолжая работу. Мой голос звучал успокаивающе, но слова были острыми как бритва. — Вы лекарь. Вы должны понимать, что человеческое тело имеет предел прочности. Сколько еще вы протянете здесь? Месяц? Два?

— Я умру здесь, капитан, — глухо ответил Педро. — Как умерли многие из моего экипажа. Плантация Дюбуа — это дорога в один конец.

— А если я скажу вам, что есть дорога назад? В море.

Педро резко обернулся, его глаза расширились.

— О чем вы говорите? Это безумие. Охрана... собаки...

— Охрана — это просто люди из плоти и крови, Педро. Они истекают кровью точно так же, как вы, — я закончил промывать его раны и вытер руки о свои штаны. — Дюбуа продал меня и моих людей капитану Бладшоту. Завтра или послезавтра за нами придут. У меня нет времени ждать, пока мы все здесь сгнием. Я собираюсь взять эту плантацию.

Слова упали в темноту, как камни в глубокий колодец. Вокруг нас воцарилась мертвая, звенящая тишина. Несколько человек, стоявших рядом и понимавших по-испански или по-французски, попятились, испуганно озираясь, словно мои слова могли вызвать демонов или, что хуже, надсмотрщиков.

— Вы сумасшедший, — прошептал испанец. Но в его глазах я увидел не страх. Я увидел крошечную, трепещущую искру надежды. Искру, которую он давно похоронил.

— Возможно, — я усмехнулся. Моя усмешка в неровном свете луны, должно быть, выглядела жутко. — Но сумасшедший, который знает, как побеждать. Мой боцман, Квинто, тот самый мавр — на лесоповале. Штурман на мельнице. Мальчишка в господском доме. Мы опутаем эту плантацию сетью. Но мне нужны глаза и уши в этом бараке. Мне нужны люди, которые готовы убивать за свою свободу, а не умирать от плетей. Мне нужны вы, лекарь Педро. И те, за кого вы можете поручиться.

Я встал, возвышаясь над сидящим испанцем.

— Подумайте до завтрашнего вечера, сеньор де Альварадо. Режьте сахарный тростник и думайте. Хотите ли вы сдохнуть рабом во французской грязи, или хотите снова почувствовать палубу под ногами и ветер в лицо.

Я повернулся и ушел в темноту барака, где на нарах уже спали мертвым сном Томас и Нед.

Первый камень был брошен. Заговор начал приобретать очертания. Подводная лодка легла на боевой курс, и теперь оставалось только ждать момента для торпедной атаки.

Ночью, лежа на жестких досках, слушая храп и стоны десятков изломанных людей, я мысленно рисовал схему плантации. Я не мог уснуть. Время работало против нас. Завтра мне предстоит найти способ связаться с Джеки. Мальчишка на кухне — это доступ к ножам. А ножи — это то, что позволит нам нейтрализовать охрану бесшумно.

Побег невозможен? В моем словаре не было такого слова. Были только задачи, требующие нестандартных решений. И решение для Тортуги я уже начал воплощать в жизнь.

Глава 11. Кузница и гвозди

Утро третьего дня на плантации Дюбуа началось с того же омерзительного звона железа, но для меня оно имело совершенно иной привкус. Вчера я был просто выживающим каторжником, брошенным на дно социального ада. Сегодня я был командиром диверсионной группы, готовящим захват вражеского объекта. Мой разум, годами натренированный на анализ нештатных ситуаций в замкнутом пространстве подводного крейсера, перестроился. Плантация перестала быть тюрьмой. Она превратилась в тактическую карту, где каждая постройка, каждый надсмотрщик и каждая собака стали переменными в сложном уравнении выживания.

Когда нас выгнали на утреннее построение, я первым делом начал изучать лица охранников. Вчера я работал, опустив голову, экономя силы. Сегодня я вел скрытое наблюдение.

Филипп, надсмотрщик нашего участка, выглядел помятым. Его рябое лицо осунулось, глаза покраснели, а движения потеряли вчерашнюю резкость. Он то и дело прикладывался к фляге с водой, брезгливо морщась. Запах перегара, дешевого тростникового рома, долетал даже до нашего строя. Двое его молодых помощников выглядели не лучше: они зевали, опираясь на свои мушкеты, как на костыли.

«Они пьют по ночам», — зафиксировал мой мозг.

Это было логично. Тортуга находилась в нескольких часах ходьбы, но эти люди были привязаны к плантации, охраняя рабов. Их жизнь была немногим лучше нашей — скука, жара, болезни и постоянный страх бунта. Ром был единственным средством, позволяющим им расслабиться. А алкоголь, как известно любому флотскому офицеру, — это главный враг дисциплины и лучший друг диверсанта. Пьяный караульный теряет бдительность, его реакции замедляются, а слух притупляется. Это была брешь в их обороне, и я собирался вбить в нее клин.

Инструменты, как и вчера, выдавались из тележки. Я внимательно следил за процедурой. Жак-Ив, старший управляющий, присутствовал при выдаче, но его внимание было рассеянным. Инструмент считали по головам. Сорок человек — сорок мачете или топоров. Вечером они пересчитают их снова. Украсть мачете во время работы и спрятать его в джунглях было теоретически возможно, но вечером недостача мгновенно вскроется. Начнутся обыски, порки, и собак пустят по следу.

Классическое оружие нам было недоступно. Мне нужно было неучтенное железо. И я знал, где его взять.

Еще вчера, во время кратких передышек на вырубке, я прислушивался к звукам плантации. Сквозь крики птиц и шелест листьев до меня доносился ритмичный, тяжелый звон металла о металл. Кузница. Сердце любого крупного хозяйства в семнадцатом веке. Там чинили цепи, ковали подковы для лошадей управляющих, ремонтировали оси телег и, самое главное, делали гвозди. Там работал Квинто.

Мы двинулись на западный склон. Жара снова начала свое наступление, превращая джунгли в зеленую духовку. Но сегодня я работал иначе. Я нашел оптимальный ритм, позволяющий рубить лианы и подлесок с минимальными затратами энергии. Томас и Нед, следуя моему вчерашнему уроку, тоже держались увереннее. Нед больше не задыхался, а Томас не краснел до фиолетового оттенка. Мы стали похожи на слаженный механизм.

Ближе к полудню, когда Филипп в очередной раз задремал в тени, сидя на пне, я заметил движение на узкой тропинке, ведущей от основных построек к нашей делянке. Это был мальчишка лет двенадцати. Тощий, грязный, в одних рваных штанах из парусины. Он тащил на спине две тяжелые корзины, сплетенные из пальмовых листьев. Его задачей было собирать обрубленные ветки определенных кустарников, которые, видимо, шли на растопку в господский дом или на кухню.

Я наблюдал за ним, не прекращая взмахов мачете. Мальчишка двигался пугливо, постоянно озираясь. Раб, рожденный в рабстве, или сирота, проданный за долги родителей. На Тортуге человеческая жизнь не стоила и ломаного песо.

Когда он поравнялся с нашим участком, я сделал ложный замах, промахнулся мимо толстой лианы и с громким хрустом вогнал лезвие мачете в гнилой ствол поваленного дерева. Мачете застряло. Я сделал вид, что отчаянно пытаюсь его вытащить, упершись ногой в ствол, и в этот момент оказался вплотную к тропинке, скрытый широкими листьями папоротника от дремлющего охранника.

Мальчишка испуганно шарахнулся, выронив одну корзину.

— Тихо, — процедил я сквозь зубы, резко подавшись вперед и перехватив его за худое запястье. Моя хватка была железной, но не ломающей. — Не кричи, если хочешь жить.

Его огромные, испуганные глаза уставились на меня. Он задрожал.

— Я... я ничего не сделал, мсье... — пролепетал он по-французски.

— Я знаю, — я перешел на беглый французский, благо языковая практика у меня была отличной. — Как тебя зовут?

— Жан...

— Слушай меня внимательно, Жан. Я капитан Волков. И я здесь ненадолго. Тебе нравится носить эти корзины и получать пинки от надсмотрщиков?

Он отрицательно замотал головой, не понимая, к чему клонит этот страшный, покрытый грязью и потом человек.

— Хочешь уйти отсюда? На настоящий корабль, где ты будешь юнгой, где у тебя будет своя койка, вдоволь мяса и никто не посмеет ударить тебя просто так?

В его глазах промелькнуло недоверие, смешанное с отчаянной надеждой. Дети в этом мире взрослеют быстро. Он знал, что чудес не бывает, но сказка, предложенная мной, была слишком заманчивой.

— Что... что я должен сделать? — прошептал он.

— Ты бываешь возле кузницы?

— Да, мсье. Я собираю там угольную пыль и обрезки для кухни.

— Сегодня вечером, перед заходом солнца, когда кузнец пойдет ужинать. Там работает огромный негр. Выше меня, со шрамами на лице и спине. Его зовут Квинто. Подойди к нему так, чтобы никто не видел. Скажи ему три слова: «Капитан ждет ночью». Запомнил?

— Капитан ждет ночью, — эхом отозвался Жан.

— И добавь: «Западный барак, третья доска». Повтори.

Он повторил без запинки. Память у таких выживальщиков обычно отменная.

— Если сделаешь все правильно, и он кивнет — ты получишь место на моем корабле. Если проболтаешься... — я слегка сжал его запястье, заставив пискнуть, — я найду тебя даже на дне океана. Понял?

— Да, капитан.

Я разжал пальцы. Жан быстро подхватил корзину и, как тень, растворился в зарослях. Я рванул мачете на себя, высвобождая лезвие из гнилой древесины, и вернулся к работе, краем глаза заметив, что Филипп только-только начал открывать глаза.

Связь была установлена. Теперь все зависело от того, насколько точно мальчишка выполнит приказ и насколько умен Квинто. Впрочем, в интеллекте своего боцмана я не сомневался. Он умел выживать не хуже меня.

Вечером, после скудной похлебки, мы вернулись в барак. Я подошел к стене, у которой вчера разговаривал с лекарем. Педро де Альварадо сидел на том же месте. Его спина выглядела немного лучше — воспаление не пошло дальше, зола сделала свое дело.

Он поднял на меня взгляд. В нем уже не было вчерашней обреченности. Там появился холодный, расчетливый блеск.

— Я думал над вашими словами, капитан, — тихо произнес испанец, когда я опустился на солому рядом с ним.

— И каков результат консилиума с самим собой, сеньор Альварадо?

— Я нашел пятерых. Двое моих земляков с «Санта-Изабеллы», бывшие артиллеристы. И трое ирландцев, которые ненавидят французов и англичан больше, чем саму смерть. Они готовы. Но они спрашивают, чем мы будем резать глотки охране? Пальцами? Нам не выдадут мачете на ночь. А без оружия любой бунт — это самоубийство.

— Оружие будет, Педро, — уверенно ответил я. — Ваша задача — держать этих пятерых в полной готовности. Когда начнется, они должны стать ядром, вокруг которого сплотятся остальные. Они должны не паниковать, а выполнять приказы. И главное — ни слова до моего сигнала. Один неосторожный взгляд на охрану, и нас всех повесят.

Педро кивнул.

— Как скажете, капитан. Но вы играете с огнем.

— Я собираюсь его разжечь, Педро.

Дождавшись, когда барак погрузится в тяжелый сон, я начал действовать. Я заранее, еще вчера вечером, приметил слабое место в конструкции нашего узилища. Бараки Дюбуа строились на скорую руку. Задняя стена, выходящая не во двор, а к глухому обрыву, поросшему колючим кустарником, была сколочена из плохо пригнанных досок. Гвозди здесь были дорогими, поэтому нижние концы досок просто вкапывались в землю, а верхние прибивались к поперечной балке.

Днем, во время короткого перерыва, я незаметно прихватил с собой плоский, острый камень. Сейчас, в кромешной темноте, я подполз к третьей доске от угла — той самой, о которой передал сообщение Квинто. Я начал методично, миллиметр за миллиметром, раскапывать твердую, утоптанную землю вокруг основания доски. Это была муторная, тяжелая работа, от которой немели пальцы, но я действовал с упорством крота.

Через час основание доски освободилось. Я осторожно надавил на нее. С тихим скрипом, заставившим меня замереть и покрыться холодным потом, доска поддалась и отошла в сторону, образуя щель, в которую мог протиснуться худой человек. К счастью, диета Дюбуа сделала меня достаточно худым.

Я оглянулся на спящих. Томас спал рядом с проломом. Я толкнул его в бок. Он мгновенно проснулся, привыкший к ночным вахтам.

— Капитан? — беззвучно одними губами спросил он.

— Если охрана сунется внутрь — я в гальюне. Прикрой щель соломой, — прошептал я.

Томас судорожно сглотнул, но кивнул.

Я выскользнул в ночь.

Ночной воздух был свежим, полным запахов гниющей листвы и ночных цветов. Луна висела в небе, как огромный серебряный фонарь, заливая двор мертвенно-бледным светом. Это было плохо. Мне нужна была тьма.

Я прижался спиной к шершавой стене барака, сливаясь с густой тенью. Как подводная лодка на перископной глубине, я начал сканировать пространство.

Плантация спала, но охрана бодрствовала. В центре двора, возле колодца, горел костер. Там сидели четверо надсмотрщиков. Они играли в кости. До меня доносился их приглушенный смех и звон монет. Рядом с ними стоял небольшой бочонок, к которому они периодически прикладывались кружками. Ром. Моя гипотеза подтвердилась.

Но меня интересовали не они. Меня интересовал патруль и собаки.

Я заметил движение слева. Одинокий охранник с мушкетом на плече лениво брел вдоль ограды из колючего кустарника. Он прошел мимо моего укрытия в двадцати шагах, даже не повернув головы. Он просто отбывал номер.

А собаки? Собаки были в вольерах возле дома управляющего. Оттуда изредка доносился глухой рык. Значит, ночью их не спускали с цепи, боясь, что они пожрут друг друга или нападут на пьяных надсмотрщиков. Это был подарок судьбы.

Кузница находилась в противоположном конце двора, ближе к загонам для мулов. Это был открытый навес, под которым располагался кирпичный горн, огромные мехи и массивная наковальня.

Дождавшись, когда патрульный скроется за углом соседнего барака, я короткими перебежками, от тени к тени, двинулся к цели. Я двигался бесшумно, перекатывая ступню с носка на пятку, как учили инструкторы по выживанию. Мой пульс был ровным. Адреналин не туманил мозг, а обострял чувства. Я находился в своей стихии — в зоне смертельного риска, где все решает расчет и выдержка.

Добравшись до штабеля дров возле кузницы, я замер. Под навесом было темно, горн давно остыл, но я чувствовал присутствие человека. Запах застарелого пота и сгоревшего угля.

— Квинто, — выдохнул я едва слышно.

Из-за наковальни отделилась огромная тень. Гигант шагнул ко мне. В тусклом свете звезд я увидел его лицо. Оно было измазано сажей, глаза блестели влажным блеском.

— Капитан... — его голос дрогнул. — Мальчишка передал... Я думал, это ловушка.

— Если бы это была ловушка, ты бы уже висел на дыбе, боцман, — я крепко сжал его могучее предплечье. В этот момент я почувствовал острую, почти братскую радость от того, что он жив и не сломлен. — Как ты?

— Спина горит. Местный кузнец, Жак, редкостная тварь. Бьет горячим прутом, если не успеваешь раздувать меха. Но я терплю. Вы приказали выжить.

— И ты молодец. У нас мало времени, Квинто. Завтра, максимум послезавтра, нас с тобой разлучат навсегда. Дюбуа продает часть рабов капитану Бладшоту в счет долга. Меня и ребят отправят на пиратский корабль. Тебя оставят здесь гнить.

Квинто глухо зарычал, его огромные кулаки сжались так, что хрустнули костяшки.

— Что мы должны сделать, капитан? Дайте приказ. Я голыми руками разорву этого Жака.

— Голыми руками ты убьешь одного, а потом тебя застрелят. Мне нужно оружие. И ты его сделаешь.

Я быстро окинул взглядом кузницу. В углу была свалена куча металлолома: ржавые обручи от бочек, гнутые гвозди, обломки сельскохозяйственных инструментов, сломанные петли. Для человека XVII века это был мусор. Для меня — арсенал.

— Слушай меня внимательно, Квинто. Мне не нужны мечи или сабли. Их не спрячешь. Мне нужны заточки. Стилеты. Короткие, не длиннее ладони, но прочные, как корабельный киль.

— Из чего? — Квинто почесал затылок. — Жак пересчитывает все гвозди и подковы. Железо здесь на вес золота.

— Из мусора, — я кивнул на кучу лома. — Я вижу там старые костыли, которыми крепят рельсы на мельнице. Они толстые.

— Но они ржавые и мягкие, капитан. Если ударить таким в кость, он согнется.

— Значит, мы его закалим, — жестко сказал я, вспоминая курс материаловедения из военно-морского училища. Я, конечно, не был металлургом, но базовые принципы термообработки углеродистой стали знал. Железо в это время было неоднородным, часто с примесями шлака, но нужной твердости добиться можно было.

— Как ты работаешь днем? — спросил я. — Жак всегда смотрит за тобой?

— Нет. После обеда он обычно пьян. Уходит спать в тень, а мне приказывает выправлять старые гвозди и сортировать лом. Я сам стою у горна.

— Идеально. Вот твой план на завтра. Ты берешь самые толстые куски лома, которые не на виду. Разогреваешь их до вишнево-красного цвета. Не до белого, иначе железо сгорит и станет хрупким. Слышишь? Темно-вишневый цвет.

Квинто внимательно слушал, впитывая каждое слово.

— Затем ты отрубаешь куски длиной в ладонь. Отволакиваешь один конец, делая грубое острие. Не трать время на рукояти — мы обмотаем их тряпками. Главное — лезвие.

— А как закалить? Водой? — спросил боцман. — Жак калит топоры в воде, но они часто трескаются.

— Никакой воды. Вода слишком быстро охлаждает сталь, она станет хрупкой как стекло. В бою лезвие отломится. У тебя есть масло?

Квинто задумался.

— Есть бочонок с испорченным пальмовым маслом. Им смазывают оси телег, чтобы не скрипели. Стоит прямо за горном.

— Отлично. Греешь заточку до вишневого цвета, а затем резко, вертикально опускаешь ее в масло. Держишь, пока не перестанет кипеть. После этого металл будет твердым, но ломким. Чтобы он пружинил и не ломался при ударе о ребро надсмотрщика, нужен отпуск.

— Отпуск? — Квинто явно не знал этого термина.

— Да. Снова кладешь лезвие на край горна. Греешь медленно, пока на металле не появится соломенно-желтый налет. Как только цвет станет соломенным — снимаешь и даешь остыть на воздухе. Понял? Вишневый цвет — в масло. Потом греть до соломенного цвета — и на воздух.

Боцман повторил инструкцию про себя, шевеля губами.

— Я сделаю, капитан. Это хитрая наука, но я все понял. Сколько штук нужно?

— Чем больше, тем лучше. Но сделай хотя бы десяток безупречных. Нам нужно вооружить штурмовую группу.

— А как я передам их вам? Если Жак найдет их, меня убьют на месте.

Я уже продумал этот момент.

— Ты не будешь их хранить. За горном есть яма для золы и шлака?

— Да. Мы выгребаем ее раз в неделю.

— Завтра ночью я снова приду сюда. Закопай готовые клинки в золу, ближе к задней стенке ямы. Я заберу их сам. Тебе не нужно рисковать. Твоя задача — только ковать.

Квинто кивнул. В его глазах отражался свет далеких звезд, и теперь это был не взгляд забитого раба, а взгляд солдата, получившего четкую боевую задачу.

— Капитан... — он замялся на мгновение. — Сэм... Тёрнер. Вы знаете, что он на сахарной мельнице?

— Знаю. Мы говорили сегодня. С ним все в порядке, насколько это возможно в этом аду.

— И Джеки?

— С мальцом сложнее, он в доме. Но когда начнется бунт, я найду способ вытащить его. Никто из моей команды не останется здесь. Это приказ.

— Я понял. Моя жизнь и мой молот принадлежат вам, капитан Волков.

— Сохрани свою жизнь до завтрашней ночи, Квинто. Это главное.

Я в последний раз хлопнул его по плечу и скользнул обратно в тень.

Обратный путь был сложнее. Патрульный, видимо, окончательно проснулся и начал ходить быстрее, напевая себе под нос какую-то скабрезную портовую песенку. Мне пришлось минут пятнадцать лежать в неглубокой дренажной канаве, вдыхая вонь гниющей воды, пока он не отошел на достаточное расстояние.

Когда я наконец добрался до своего барака, луна уже начала клониться к западу. Я нащупал отодвинутую доску, протиснулся внутрь и аккуратно вернул ее на место, засыпав щель землей и прикрыв соломой.

Томас не спал. Он смотрел на меня в темноте круглыми от страха глазами.

— Все тихо? — шепотом спросил я, ложась на свое место и чувствуя, как дрожат от напряжения мышцы ног.

— Филипп заходил один раз. Посветил фонарем. Я сказал, что у вас живот скрутило, и вы у параши. Он выругался, пнул Неда и ушел.

— Молодец, Томас. Ты заработал себе двойную порцию рома, когда мы захватим корабль. Спи.

Я повернулся на спину и закрыл глаза.

Первая фаза операции прошла успешно. Механизм был запущен. Завтра Квинто превратит мусор в оружие. Мой подводный крейсер, хоть и состоял теперь из изможденных рабов, начал загрузку торпедных аппаратов.

Оставалась самая сложная часть плана. Связать воедино лесоповал, кузницу, сахарную мельницу и господский дом. Мне нужно было создать синхронный хаос. В условиях XVII века, без раций и часов, синхронизация — это искусство, граничащее с магией.

Я начал прокручивать в голове варианты сигнала. Звук? Удар в колокол? Слишком очевидно, охрана среагирует быстрее нас. Пожар? Огонь — отличный отвлекающий маневр, но он может отрезать нам пути отхода.

Мои мысли прервал тихий шорох. Кто-то полз по соломе в мою сторону. Моя рука рефлекторно метнулась к горлу, готовая пережать сонную артерию, но я вовремя остановился.

Это был Педро де Альварадо.

— Капитан, — его шепот был едва различим, он говорил на самом ухе. — Вы выходили.

Это был не вопрос. Испанец был не только хорошим лекарем, но и внимательным наблюдателем.

— Выходил, — так же тихо ответил я. — Проверял караулы.

— И как?

— Пьют. Расслаблены. Ждут покорности. Это их убьет.

Педро помолчал секунду.

— Мои люди готовы. Но мы должны понимать, каков план. Мы не просто побежим к воротам, верно?

Я мысленно оценил его аналитические способности. Лекарь не был глупцом. Он понимал тактику.

— Верно, Педро. Бежать к воротам — значит умереть от пуль. План другой. Завтра ночью у нас будет оружие. Десять, может быть, пятнадцать клинков, способных пробить ребра. Мы вооружим ваших пятерых и моих матросов.

— А дальше?

— А дальше мы не побежим наружу. Мы ударим внутрь. Наша первая цель — не свобода, Педро. Наша первая цель — дом управляющего и арсенал.

Я почувствовал, как испанец резко втянул воздух.

— Захватить арсенал? Там пятнадцать мушкетов, бочонки с порохом и спят лучшие охранники.

— Именно поэтому мы ударим туда. Там нет охраны периметра, они чувствуют себя в безопасности внутри кольца бараков. Если мы захватим арсенал, мы перевернем шахматную доску. Мы станем хозяевами плантации. Огнестрельное оружие будет у нас. И тогда вся эта толпа, которая сейчас дрожит от страха, — я обвел рукой спящий барак, — пойдет за нами. Потому что они пойдут за силой.

— А собаки? — задал он самый важный вопрос. — Два мастифа в вольерах. Они поднимут лай за сто шагов. Они разорвут первого, кто приблизится.

Я улыбнулся в темноте. Улыбка получилась жесткой и холодной.

— О собаках не беспокойтесь, лекарь. Собаками займусь я. Идите спать. Завтра нам понадобятся все наши силы. Завтра мы будем рубить не только лианы.

Педро молча отполз на свое место.

Я лежал, глядя в дырявую крышу, сквозь которую пробивался слабый лунный свет. План складывался в единую, жестокую мозаику.

Собаки. Они были ключом к дому управляющего. Охрана полагалась на их нюх и слух больше, чем на собственные глаза. Если нейтрализовать собак бесшумно, дом будет беззащитен.

Как убить мастифа голыми руками или короткой заточкой? Практически никак. Собака быстрее, ее инстинкты острее. Но у меня было одно преимущество. Я знал химию.

На плантации росло множество ядовитых растений, о которых мне рассказывал Сэмюэль Тёрнер в первый день на острове. Манцинелловое дерево. Одно из самых ядовитых деревьев в мире. Его сок вызывает страшные ожоги, а плоды, похожие на маленькие зеленые яблоки, несут быструю и мучительную смерть.

Сегодня днем, во время вырубки, я заметил молодой побег манцинеллы на краю нашей делянки. Я не стал его рубить, оставив на завтра. Завтра мне предстоит очень осторожная ювелирная работа. Мне нужно будет собрать сок.

И мне понадобится мясо. Любой ценой. Даже если придется украсть его из тарелки надсмотрщика или поймать крысу в бараке.

Мозг, выдав окончательное решение задачи, наконец-то позволил телу отключиться. Я провалился в тяжелый, лишенный сновидений сон. Сон солдата перед атакой.

До предполагаемой передачи нас капитану Бладшоту оставалось менее тридцати шести часов. Таймер тикал. И я собирался взорвать эту плантацию изнутри еще до того, как пираты бросят якорь в порту Тортуги.

Чёрный Адмирал начал свою войну. И первой его жертвой станет система мсье Дюбуа.

Глава 12. Ночь длинных ножей

День перед мятежом тянулся так, словно само время увязло в густой, липкой тропической смоле. Солнце безжалостно выжигало долину, превращая плантацию Дюбуа в филиал преисподней, но я почти не чувствовал жары. Мой разум работал в ином, отрешенном температурном режиме — в режиме ледяного предбоевого расчета. Внутри меня разворачивалась карта операции, каждый элемент которой должен был сработать с точностью хронометра. Право на ошибку отсутствовало. Ошибка означала даже не смерть — она означала галеон пирата Бладшота и медленное гниение в трюме.

Первая задача на сегодня требовала ювелирной аккуратности. Мне нужен был яд.

Во время утренней вырубки, когда надсмотрщик Филипп отвлекся на избиение одного из ирландцев, я незаметно сместился к краю делянки, где еще вчера приметил молодое манцинелловое дерево. Это растение, с его блестящими зелеными листьями, выглядело безобидно, но Сэмюэль Тёрнер предупреждал меня: «Карибское яблоко смерти». Даже капля его сока, попавшая на кожу, вызывала страшные химические ожоги, а при попадании внутрь разъедала внутренности быстрее кислоты.

Я заранее припрятал острый осколок кремня и половинку выдолбленного кокосового ореха, найденного в мусоре. Оглянувшись и убедившись, что на меня никто не смотрит, я сделал глубокий надрез на коре дерева. Оттуда мгновенно выступила густая, молочно-белая живица. Осторожно, стараясь даже не дышать в ту сторону, чтобы микроскопические брызги не попали в глаза, я подставил скорлупу. За несколько минут набралась примерно столовая ложка этого дьявольского зелья. Я засыпал надрез землей, чтобы скрыть следы, а кокос спрятал в густой траве у корней огромного папоротника.

Оставалась вторая часть уравнения — приманка.

Мясо рабам не полагалось. Те жалкие волокна солонины, что плавали в вечерней похлебке, не годились. Собаки, привыкшие к свежей крови и хорошей пище с барского стола, на такую дрянь не польстятся. Мне нужно было свежее мясо.

Решение пришло само собой во время короткого полуденного перерыва. Пока остальные рабы лежали в тени, тяжело дыша, я заметил у края вырубленных кустов крупную, жирную тростниковую крысу. Она деловито обнюхивала брошенный кем-то огрызок плода. Плантационные крысы были размером с хорошего котенка и не слишком боялись истощенных людей.

Я действовал инстинктивно. Кусок тонкой, но прочной лианы, скрученной в скользящую петлю, заменил мне силок. Я положил приманку в центр петли и замер, слившись с землей. Моряк-подводник умеет ждать. Прошло десять минут. Крыса, поводя усами, приблизилась. Шаг. Еще шаг. Как только ее передние лапы оказались внутри петли, я резко дернул лиану на себя. Животное пискнуло, взмыло в воздух, и я тут же перехватил его свободной рукой, мгновенно свернув шею жестким, отработанным движением.

Спрятав тушку за пазуху грязной рубахи, где она обжигала кожу своим остаточным теплом, я вернулся к работе. Вечером, перед самым окончанием смены, я забрал свой кокос с ядом. Уже в сумерках, отойдя по нужде к краю лагеря, я провел жуткую кулинарную процедуру: осколком кремня вспорол крысе брюхо и обильно залил внутренности манцинелловым соком, после чего зашил разрез тонкой щепкой, как шпилькой. Приманка для мастифов была готова. Мои руки дрожали — не от страха, а от осознания того, какую черту я сейчас перехожу. Офицер флота, командир атомохода, травит собак отравленными крысами в джунглях. Но мораль XXI века осталась там, на дне океана. Здесь правил закон выживания.

Когда мы вернулись в барак, я сразу же нашел взглядом Педро де Альварадо. Испанец ответил мне коротким, едва заметным кивком. Его люди были готовы.

После отбоя, когда барак наполнился тяжелым храпом изможденных людей, я снова проделал путь через отодвинутую доску в задней стене. Ночь была душной, безлунной — идеальной для диверсии. Небо затянуло плотными облаками, обещавшими утренний тропический ливень. Тьма стояла такая, что приходилось двигаться практически на ощупь, полагаясь лишь на память мышц и инстинкты.

Мой путь лежал к кузнице. Я обогнул кусты, миновал спящий патруль — сегодня охрана была еще более расслабленной, видимо, Жак-Ив выдал им дополнительную порцию рома в честь приезда важного гостя. Я слышал, как днем надсмотрщики переговаривались о том, что сам мсье Дюбуа прибыл на плантацию, чтобы лично проконтролировать передачу «живого товара» людям Бладшота. Это меняло диспозицию. Хозяин был здесь. Это означало усиленную охрану господского дома, но в то же время давало нам колоссальный козырь. Заложник такого уровня стоил целого флота.

Добравшись до кузницы, я нырнул в яму для золы. Руки нащупали рыхлую, еще теплую массу. Я копнул глубже и пальцы наткнулись на плотный сверток из грубой мешковины. Вытащив его, я осторожно развернул ткань.

Квинто превзошел сам себя. Внутри лежали двенадцать стальных клинков. Это были не просто заточенные гвозди. Это были настоящие стилеты, длиной около пяти-шести дюймов, с гранеными остриями, способными пробить кожаный колет или ребро. Рукояти боцман туго обмотал пеньковой веревкой и пропитал смолой, чтобы они не скользили в потной руке и не впитывали кровь. Я провел пальцем по лезвию — металл был твердым, с легким синеватым отливом от правильной закалки. Оружие убийц. Идеальный инструмент для грязной работы в тесноте.

Спрятав сверток на груди, я скользнул обратно к бараку.

Оказавшись внутри, я бесшумно растолкал Томаса и Неда. Затем подал знак Педро. В густой темноте барака, освещаемой лишь слабыми отблесками уличного костра, пробивавшимися сквозь щели, вокруг меня собралась ударная группа. Десять человек. Десять теней, чьи глаза лихорадочно блестели. Двое матросов с моего корабля, Педро, двое его земляков-артиллеристов и пятеро угрюмых ирландцев, чьих имен я даже не знал, но чья ненависть к надсмотрщикам была осязаема, как плотная стена.

— Слушать сюда, — мой шепот был тише шелеста соломы, но каждое слово вбивалось в их сознание как гвоздь. — Через час мы перестанем быть скотом. Но чтобы выжить, вы должны забыть о ярости. Ярость делает вас слепыми. Вы — солдаты. Я ваш командир. Любой, кто нарушит приказ, кто крикнет, кто бросится грабить до сигнала — получит этот клинок от меня лично. Понятно?

Тьма ответила мне согласными кивками.

Я раздал оружие. Когда тяжелые, холодные куски стали легли в их искалеченные работой ладони, атмосфера в бараке изменилась. Запахло не просто потом и страхом. Запахло смертью.

— Задача первая, — продолжил я, обращаясь к ирландцам. — Патрульный за нашим бараком. Снимаете его тихо. Никаких криков, никаких выстрелов. Один зажимает рот, двое бьют под ребра. Тело в кусты. Справитесь?

Старший из ирландцев, человек с перебитым носом и отсутствующим ухом, хищно оскалился в темноте и кивнул, крепко сжимая стилет.

— Задача вторая. Я иду к дому управляющего. Мне нужно убрать собак. Ждите моего возвращения. Педро, Томас, Нед — вы со мной во второй волне. Как только собаки замолкнут, мы идем на костер в центре двора. Там четверо. Пьяные. Мы вырежем их и заберем ключи от арсенала. И только когда у нас в руках будут мушкеты, мы поднимем остальных.

План был прост, как выстрел в упор, и именно поэтому имел шансы на успех. Сложные многоходовки Клаузевица здесь не работали. Здесь решали скорость, тишина и безжалостность.

Ирландцы первыми покинули барак через пролом. Я выждал три минуты, считая удары собственного сердца. Ровно сто восемьдесят ударов. Из-за стены не донеслось ни звука. Лишь тихо хрустнула ветка. Я вылез следом, за мной — остальная группа.

Ночь встретила нас удушливой тишиной. Мы обогнули барак. В кустах, скрытый широкими листьями банановой пальмы, лежал патрульный. Его горло было превращено в кровавое месиво, глаза остекленели, уставившись в беззвездное небо. Рядом валялся заряженный мушкет. Ирландец без уха вопросительно посмотрел на меня, держа оружие. Я отрицательно покачал головой и знаками показал: «Оставить. Если выстрелишь — убьешь нас всех». Он неохотно отложил мушкет, оставив только тесак убитого. Огнестрел на данном этапе был нашим врагом.

Я оставил группу в тени между бараками, а сам, прижимаясь к земле, пополз к господскому дому.

Дом мсье Дюбуа представлял собой большое двухэтажное здание из камня и дерева, окруженное широкой верандой. Слева от него располагались псарни — крепкие деревянные клетки, в которых содержались мастифы. Собаки стоили дорого, их кормили лучше, чем рабов, и они были натасканы рвать любого, кто приблизится к дому без сопровождающего.

Ветер дул от дома ко мне, что было удачей — они не могли почуять мой запах заранее. Но когда я приблизился на расстояние двадцати шагов, один из псов глухо зарычал. Это был низкий, вибрирующий звук, от которого волосы на затылке встали дыбом. Собака чувствовала чужака.

Я замер, распластавшись в пыли. Извлек из-за пазухи отравленную крысиную тушку. Она пахла кровью и сырым мясом.

Второй пес поддержал первого. Рычание становилось громче. Еще секунда, и они сорвутся на лай, который поднимет на ноги всю плантацию.

Я поднялся на одно колено, прицелился и сильным броском отправил крысу прямо к решетке вольера. Тушка шлепнулась о землю с влажным звуком.

Рычание мгновенно прекратилось. Послышался звук втягиваемого воздуха, клацанье когтей по деревянному настилу, а затем — возня. Инстинкт хищника пересилил охранные рефлексы. Мастифы почуяли свежую, теплую кровь. Судя по звукам, один из них перехватил добычу, второй попытался отобрать. Послышалось жадное чавканье, хруст костей.

Я вжал лицо в землю, не смея дышать. Время остановилось.

Сколько действует яд манцинеллы? Сэм говорил, что смерть наступает в мучениях. Мне нужно было, чтобы она наступила быстро и тихо.

Прошла минута. Две. Я лежал, чувствуя, как по лицу ползают муравьи, но не обращая на них внимания.

Вдруг из вольера донесся странный звук. Это был не лай и не рык. Это было влажное, булькающее хрипение. Затем последовал тяжелый удар тела о доски. Вторая собака заскулила — высоко, жалобно, словно щенок. Звук прервался спазматическим кашлем, перешедшим в тихое, мучительное скрежетание когтей. Яд выжигал их внутренности, спазмировал гортань, лишая возможности даже выть.

Еще через три минуты наступила абсолютная, мертвая тишина.

Я медленно выдохнул. Первое кольцо обороны было прорвано.

Развернувшись, я махнул рукой своей группе. Тени безмолвно скользнули ко мне. Мы миновали псарню, в которой лежали два огромных неподвижных тела, из пастей которых капала кровавая пена. Томас перекрестился, увидев это.

Теперь перед нами была главная цель — костер в центре двора и арсенал.

Арсенал представлял собой пристройку к дому управляющего с массивной дубовой дверью, окованной железом. Возле костра сидели четверо. Двое из них уже откровенно спали, откинувшись на спины и положив мушкеты рядом. Двое других играли в кости на перевернутом бочонке, периодически прикладываясь к фляге. Они были пьяны, расслаблены и уверены в своей абсолютной власти. Они не знали, что смерть уже стоит у них за спиной.

Я разбил группу на пары. Жестами указал цели. Ирландцы берут спящих. Я и Педро — картежников. Действовать синхронно по моему знаку.

Мы начали обходить костер с двух сторон, скрываясь в глубоких тенях от построек. Свет огня слепил охранников, играя нам на руку. Мы подобрались на расстояние броска. Пять метров. Три метра.

Я достал свой стилет. Удобно перехватил рукоять обратным хватом. Мой мозг автоматически рассчитал траекторию: удар сверху вниз, под ключицу, чтобы пробить легкое и перерезать артерию. Клинок должен войти по самую рукоять.

И в этот момент произошло непредвиденное.

Из темноты, со стороны кузницы, выступила колоссальная фигура. Квинто. Он не остался в укрытии, как я приказывал. Он не мог пропустить этот бой. В руке гигант сжимал тяжелый кузнечный молот.

Один из картежников, поднимая флягу, случайно перевел взгляд за костер и увидел его. Глаза надсмотрщика расширились от ужаса, рот открылся для крика.

— Бей! — рявкнул я в полный голос, отбрасывая маскировку.

В ту же секунду я совершил рывок. Три шага преодолены за долю секунды. Мой противник только начал поворачивать голову, когда мое лезвие вошло ему точно под ключицу. Кровь горячим фонтаном ударила мне на руку. Я зажал ему рот левой рукой, не давая закричать, и провернул клинок, ломая ребра. Он забился в конвульсиях, оседая на землю.

Краем глаза я видел, как работает Квинто. Кузнечный молот описал страшную дугу и опустился на голову второго картежника. Раздался тошнотворный хруст разлетающегося черепа — звук, похожий на то, как лопается переспелый арбуз. Тело отбросило на несколько метров.

Ирландцы сработали не менее эффективно. Спящие были заколоты прямо на земле, не успев даже понять, что их убило.

Бой занял ровно четыре секунды. Четыре трупа. Ни единого выстрела. Никакого шума, кроме хрипов и глухих ударов.

Мы стояли вокруг костра, тяжело дыша. Мои руки были по локоть в чужой крови. Квинто тяжело опирался на свой окровавленный молот. В его глазах пылал дикий, первобытный огонь.

— Я же приказал тебе сидеть в кузнице, боцман, — процедил я, вытирая лезвие об одежду убитого.

— Вы мой капитан. Мое место рядом с вами в бою, — глухо ответил Квинто. В его тоне не было извинения, только непоколебимая преданность. Я не стал с ним спорить. Он спас ситуацию.

— Ключи! Ищите ключи! — скомандовал я, бросаясь к телу старшего патрульного.

Связка тяжелых железных ключей нашлась на поясе убитого, которого снял Квинто. Я сорвал их, подбежал к дубовой двери арсенала и начал лихорадочно подбирать ключ. Третий по счету с лязгом вошел в скважину. Замок поддался.

Мы ворвались внутрь. Запахло оружейным маслом, порохом и свинцом. Для меня это был запах победы. На деревянных стойках рядами стояли мушкеты. В углу громоздились бочонки с порохом, мешки с пулями и ящики с абордажными саблями.

— Вооружаемся! — приказал я. — Педро, твои артиллеристы знают огнестрел. Каждому по два мушкета, проверить полки, засыпать порох, натрусить на затравку! Быстро! Квинто, Томас, раздавайте сабли!

Моя группа превращалась в настоящую боевую единицу. Я взял в руки тяжелый французский мушкет, проверил кремень. Оружие было примитивным, тяжелым, но в условиях ближнего боя — смертоносным. За пояс я заткнул пару заряженных пистолетов и выбрал отличный абордажный тесак с массивной гардой.

Теперь мы были готовы ко второй фазе. Захвату дома.

— Педро, — я повернулся к лекарю. — Бери ирландцев. Идите к баракам. Сбивайте замки, будите людей. Раздайте им сабли и топоры из тележек. Но слушай меня внимательно: держи их в узде. Если эта толпа хлынет во двор неорганизованно, нас перебьют. Построй их в колонну. Скажи, что первый, кто побежит грабить, получит пулю от меня. Ясно?

— Да, капитан, — Педро кивнул, его глаза горели. Он уже чувствовал вкус свободы.

— Квинто, Томас, Нед. Со мной. Берем дом.

Мы подошли к парадным дверям господского дома. Внутри горел свет, слышались приглушенные голоса. Жак-Ив, управляющий, и мсье Дюбуа явно не спали, обсуждая свои коммерческие дела под хороший коньяк.

Я посмотрел на Квинто.

— Выноси, — коротко приказал я.

Огромный мавр размахнулся и ударил ногой в районе замка. Дверь хрустнула, но устояла. Второй удар, подкрепленный весом гиганта, вырвал петли с корнем. Дверь с грохотом обрушилась внутрь.

Мы ворвались в просторный холл.

Сцена, представшая перед нами, была достойна картины. За большим дубовым столом, уставленным бумагами и бутылками, сидели двое. Мсье Дюбуа, тучный человек в дорогом камзоле и напудренном парике, застыл с бокалом в руке. Напротив него стоял управляющий Жак-Ив.

Увидев нас — перепачканных кровью, сажей и землей, вооруженных до зубов рабов — Жак-Ив отреагировал как солдат. Он мгновенно выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил не целясь.

В замкнутом пространстве холла выстрел прозвучал как пушечный залп. Пуля просвистела над моим плечом, в щепки разбив дорогую вазу на заднем плане.

Я не стал стрелять в ответ — мой выстрел был нужен мне для другого. Я бросился вперед, сокращая дистанцию. Жак-Ив отшвырнул разряженный пистолет и выхватил шпагу, висевшую на спинке стула. Он был опытным фехтовальщиком, это читалось по его стойке. Он сделал быстрый выпад, метя мне в грудь.

Но я не собирался играть с ним в мушкетеров. Мой тесак был втрое тяжелее его клинка. Я отбил его выпад жестким, рубящим блоком, который едва не вывихнул ему кисть. Звон стали наполнил комнату. Жак-Ив отшатнулся, попытался разорвать дистанцию, но сзади на него уже надвигался Квинто.

Гигант просто отшвырнул тяжелый стул, стоявший на пути, перехватил руку управляющего со шпагой и вывернул ее с таким хрустом, что Жак-Ив взвыл от боли. Шпага со звоном упала на пол. В следующую секунду Квинто прижал его к стене, сжав огромное предплечье на его горле.

— Только прикажите, капитан, — прорычал боцман, и я видел, как дрожат его мышцы от желания сломать шею своему мучителю.

— Держи его. Он нам еще пригодится, — бросил я, поворачиваясь к Дюбуа.

Плантатор попытался вскочить, но его ноги не слушались. Он тяжело осел обратно в кресло. Его лицо, еще минуту назад надменное и красное от алкоголя, теперь приобрело цвет грязного пергамента. Парик съехал набекрень, обнажив лысую, потную голову.

— Вы... вы не понимаете, что делаете, — забормотал Дюбуа, переводя взгляд с моего окровавленного лица на мушкет в моих руках. — За вами придет губернаторская милиция. Вас всех вздернут на реях. Я... я заплачу! Сколько вы хотите? Золото в сейфе...

Я подошел к столу, уперся в него обеими руками и наклонился к плантатору.

— Вы ошибаетесь, мсье Дюбуа, — мой голос был ровным, почти вежливым, но от этой вежливости веяло абсолютным холодом. — Я прекрасно понимаю, что делаю. Я провожу ревизию ваших активов. И вы больше ими не владеете.

В этот момент из боковой двери, ведущей на кухню, бесшумно выскользнула маленькая фигура. Это был Джеки. Лисенок. В руках он сжимал огромный кухонный тесак для рубки мяса, который был почти с него размером. Его лицо сияло от восторга.

— Я ждал вас, капитан! — звонко отрапортовал он. — Кухарку я связал полотенцами и заткнул ей рот луковицей. Она в кладовке.

— Молодец, Джеки, — я кивнул, не сводя глаз с плантатора. — Встань у двери.

Дюбуа, увидев мальчика, окончательно потерял самообладание. Его затрясло.

— Кто вы такие? — прошептал он. — Вы не простые матросы.

— Мы ваши ночные кошмары, мсье, — я выпрямился, дулом мушкета смахнув со стола хрустальный бокал. Он разбился вдребезги. — Слушайте меня внимательно, Дюбуа. У вас есть один шанс дожить до рассвета. Вы сейчас встанете. Мы выйдем на крыльцо. И вы лично прикажете оставшейся охране сложить оружие. Затем вы выпишете подорожную на ваше имя и подготовите три телеги с провизией и порохом. Мы уходим в порт.

— В порт? — плантатор истерически хохотнул. — Да вас перебьют на первой же заставе! Там люди Бладшота!

— С людьми Бладшота я разберусь сам. А вы поедете с нами. На козлах первой телеги. Как гарант нашей безопасности. Если хоть один французский солдат вскинет мушкет — первая пуля достанется вам. В живот. Чтобы вы умирали долго.

С улицы донесся нарастающий гул. Это был звук, который невозможно ни с чем спутать. Рев вырвавшейся на свободу толпы. Педро сделал свое дело. Рабы были свободны и вооружены.

— Выведите их на веранду, — приказал я Квинто.

Боцман выволок упирающегося Жак-Ива, я, ухватив Дюбуа за шиворот дорогого камзола, вытолкнул его следом.

Мы вышли на широкое крыльцо господского дома.

Зрелище, представшее перед нами, напоминало сцену из Ада Данте. Двор плантации был освещен десятками зажженных факелов. Почти двести человек — грязные, изможденные, покрытые шрамами — стояли плотной толпой. В их руках блестели мачете, топоры, железные прутья и несколько трофейных мушкетов.

Увидев на крыльце управляющего и плантатора, толпа взревела. Это был единый, звериный рык. Сотни глоток требовали крови своих мучителей. Люди подались вперед, готовые разорвать французов на куски. Жак-Ив побледнел как полотно, а Дюбуа сдавленно пискнул и попытался спрятаться за мою спину.

Если сейчас эта толпа сорвется, начнется неконтролируемая резня. Они сожгут дом, напьются рома из подвалов, передерутся между собой, а к утру сюда прибудет кавалерия из Тортуги и перебьет их всех. Мне не нужна была банда пьяных мародеров. Мне нужна была армия.

Я поднял свой мушкет и выстрелил в воздух.

Грохот выстрела, усиленный эхом от зданий, на мгновение перекрыл шум толпы. Пламя из ствола осветило мое лицо. Толпа замерла, инстинктивно подавшись назад перед огнестрельным оружием.

В наступившей звенящей тишине я шагнул вперед, к самому краю веранды. Я возвышался над ними, окруженный своими вооруженными людьми — Квинто, Педро, Томасом и Джеки.

— Стоять! — мой голос, поставленный годами командования на мостике, разнесся над двором, резонируя от стен бараков. — Тот, кто сделает шаг вперед без приказа, умрет на месте!

Они остановились. Они смотрели на меня — человека, который еще утром вместе с ними рубил лианы, а сейчас держал в руках судьбу их хозяев. Они видели кровь на моей одежде, они видели убитых надсмотрщиков, они видели мой черный, дымящийся ствол.

— Вы хотите разорвать их? — я указал стволом на съежившегося Дюбуа. — Вы хотите крови? Вы ее получите! Но если вы убьете их сейчас, завтра вы все будете болтаться в петлях на площади Тортуги! Ваша свобода закончится здесь, в этой грязи!

В толпе послышался недовольный ропот, но вперед никто не вышел. Педро и его ирландцы, стоявшие в первых рядах с мушкетами наперевес, служили надежным барьером.

— Я капитан Волков! — продолжил я, чеканя каждое слово. Моя речь должна была перепрограммировать их сознание. — Я взял эту плантацию. Оружие в ваших руках — это мое оружие. С этой секунды вы больше не рабы. Вы — моя команда! Мы уходим отсюда. Мы заберем их припасы, их порох и их корабли! Но мы сделаем это как армия, а не как стадо баранов!

Я выдержал паузу, позволяя словам впитаться в их ожесточенные умы.

— Слушать мой приказ! Педро, разбить людей на десятки! Выбрать старших! Квинто, Томас — вскрыть склады! Грузить провизию, воду и весь порох на телеги. Даю на сборы один час. Любого, кто попытается поджечь постройки или дорвется до рома — убивать на месте без суда. Мы выступаем на Тортугу!

Мой авторитет, подкрепленный абсолютным насилием и четкой логикой командира, сработал. Толпа, секунду назад готовая превратиться в неуправляемый смерч, подчинилась структуре. Они привыкли подчиняться приказам, и я дал им новые приказы, которые вели не к смерти, а к спасению.

Педро немедленно начал выкрикивать команды на испанском и французском, формируя отряды. Квинто, загнав Жак-Ива обратно в дом и передав его под прицел Джеки, бросился к телегам.

Я повернулся к Дюбуа. Плантатор сидел на полу веранды, обхватив голову руками. Он был полностью сломлен. Система, которую он строил годами, рухнула за пятнадцать минут из-за одного человека, которого он купил на рынке за жалкие 450 песо.

— Вставайте, мсье Дюбуа, — я протянул ему руку. — Пора собираться в дорогу. И молитесь своему богу, чтобы ваши партнеры в порту оказались сговорчивыми. Иначе ваша голова украсит бушприт моего нового корабля.

Ночь длинных ножей закончилась. Начинался рассвет, который окрасит воды Карибского моря в новый, кровавый цвет. Чёрный Адмирал сделал свой первый ход на Великой шахматной доске. И этот ход был матом.

Глава 13. Беглецы в ночи

Двор плантации Дюбуа напоминал растревоженный муравейник, на который плеснули кипятком. Огонь десятков факелов выхватывал из темноты перекошенные, грязные лица бывших рабов. Еще час назад они были бессловесным скотом, ожидающим удара бича, а теперь в их руках блестела сталь, и они ждали моих приказов.

Я смотрел на них с высоты веранды господского дома, чувствуя, как адреналин медленно уступает место ледяному, расчетливому спокойствию. Моя первая задача была выполнена: система управления плантацией обезглавлена, арсенал вскрыт. Но вывести двести изможденных, недисциплинированных людей к порту Тортуги было невозможно. Это превратилось бы в кровавую бойню на первой же заставе. Мне нужна была элитарная диверсионная группа, а остальная толпа должна была стать моим щитом и отвлекающим маневром.

— Педро! — резко окликнул я испанца, который пытался выстроить галдящих французов и ирландцев в подобие шеренги. — Оставь их! Подойди сюда.

Лекарь, тяжело дыша и сжимая трофейный тесак, взбежал по ступеням.

— Слушай меня внимательно, — я перешел на быстрый шепот. — Мы не возьмем их всех. Это самоубийство. На один баркас влезет максимум пятнадцать-двадцать человек. Мне нужны твои артиллеристы, ирландцы и еще пара крепких парней. Желательно тех, кто знает побережье.

Педро мгновенно оценил ситуацию. В его глазах не было жалости к остальным — он был реалистом, как и я.

— У меня есть двое, капитан, — быстро ответил он. — Индейцы. Карибы. Их пригнали сюда месяц назад. Они молчат, как камни, но один из них понимает по-испански. Они выросли на этих водах.

— Отлично. Бери их. А теперь слушай мой приказ для остальной толпы, — я кивнул на бушующее море факелов. — Скажи им, что порт охраняется пушками Бладшота. Если они сунутся туда все вместе — их расстреляют картечью. Пусть берут телеги, оставшееся оружие и идут на восток, через перевал, к плантациям маркиза де Жанвье. Там склады полны рома, а охрана слабая.

Педро усмехнулся краешком губ.

— Вы хотите натравить их на соседей Дюбуа?

— Я хочу создать пожар такой силы, чтобы гарнизон Тортуги смотрел на восток, пока мы будем уходить на север, в море. Выполнять.

Пока лекарь переводил мои инструкции толпе, искусно разжигая в них жажду легкой добычи и мести, Квинто и Томас подкатили к крыльцу крытую двуколку — личный экипаж управляющего, в который уже были запряжены два крепких мула.

— Грузим порох, свинец, воду и солонину, — скомандовал я. — Джеки!

Мальчишка выскочил из дверей, все еще сжимая свой огромный кухонный нож.

— Слушаю, капитан!

— Забирайся в телегу, будешь сидеть на бочонках с порохом. Если хоть одна искра туда попадет — мы все отправимся на небеса досрочно. Квинто, тащи сюда нашего глубокоуважаемого мсье Дюбуа.

Плантатор, чье лицо приобрело цвет грязного мела, слабо сопротивлялся, когда огромный боцман безжалостно вздернул его на ноги и поволок к двуколке. Дюбуа дрожал так крупно, что у него стучали зубы. Его дорогой камзол был перепачкан кровью управляющего Жак-Ива, который остался лежать в холле со свернутой шеей.

— Вы... вы сумасшедший... — бормотал плантатор, когда Квинто грубо закинул его на козлы и связал руки за спиной обрывком швартового каната. — Бладшот с вас кожу живьем сдерет. Вы не знаете, с кем связались. Его люди ждут меня в таверне «Черный вепрь»... они придут сюда...

— Пусть приходят. Нас здесь уже не будет, — я запрыгнул на козлы рядом с ним, положив заряженный мушкет на колени. — Сэм! Бери вожжи!

Сэмюэль Тёрнер, бывший штурман королевского флота, а ныне мой рулевой, с кряхтением забрался на место кучера. Его единственный глаз лихорадочно блестел в свете факелов. Он еще не до конца пришел в себя после каторжного труда на сахарной мельнице, но хватка профессионала возвращалась к нему.

В этот момент двор огласился торжествующим воем. Толпа рабов, послушавшись призыва Педро, хлынула в восточные ворота, утаскивая за собой телеги с инструментом и провизией. Они уходили грабить, мстить и убивать, оставляя за собой пылающие постройки. Плантация Дюбуа доживала свои последние часы.

Моя небольшая группа — пятнадцать человек, вооруженных мушкетами и абордажными саблями — окружила двуколку. Среди них я заметил двух индейцев, о которых говорил Педро. Низкорослые, с широкими грудными клетками и кожей цвета старой меди, они двигались бесшумно, как тени, сжимая в руках трофейные топоры.

— Выдвигаемся, — негромко приказал я. — Педро, Квинто — в авангард. Держите дистанцию в десять шагов. Заметите патруль — не стрелять. Рубить тихо. Ирландцы прикрывают тыл. Сэм, гони мулов, но не в галоп, чтобы не привлекать внимания шумом колес.

Мы двинулись в темноту.

Дорога от плантации до порта Тортуги занимала около часа быстрого шага. Это была узкая, извилистая грунтовка, прорубленная в джунглях. Ночь была душной, безлунной. Воздух казался тяжелым, насыщенным запахами гниющей растительности и влажной земли. Колеса двуколки скрипели на ухабах, и каждый этот звук отдавался в моих нервах натянутой струной. Я сидел рядом с Дюбуа, уперев ствол мушкета ему под ребра. Плантатор обливался потом и тяжело дышал.

Я молчал, прокручивая в голове варианты развития событий. Операция вступала в самую критическую фазу. Захват бунтующей толпой плантации — это одно. Проникновение вооруженной группы беглых рабов в самый охраняемый пиратский порт Карибов — совершенно иное. Там не будет пьяных надсмотрщиков. Там будут профессиональные головорезы, для которых убийство — ремесло.

Через сорок минут впереди показался просвет. Деревья расступились, и запахи джунглей сменились резким, соленым дыханием океана, смешанным с вонью гниющей рыбы, дегтя, нечистот и дешевого рома. Тортуга.

Внизу, в чаше залива, мерцали сотни огней. Это были фонари на мачтах кораблей, стоящих на рейде, и факелы возле портовых таверн. Оттуда доносился приглушенный гул голосов, обрывки пьяных песен и редкие выстрелы — обычная ночная жизнь пиратской столицы.

Квинто, шедший впереди, внезапно поднял руку, сжатую в кулак. Колонна мгновенно замерла. Я спрыгнул с козел и бесшумно подошел к боцману.

Впереди, там, где дорога расширялась и переходила в мощеную камнем улицу, горел костер. Возле него стояла рогатка из бревен, перекрывающая путь. Застава. Я насчитал пятерых человек с длинноствольными мушкетами. Они не спали.

— Что будем делать, капитан? — прошептал Квинто, поглаживая рукоять своего огромного молота. — Я могу снять двоих, прежде чем они поднимут тревогу.

— Нет, — отрезал я. — Если начнется стрельба, сюда сбежится весь порт. Обойдемся без шума.

Я вернулся к двуколке и схватил Дюбуа за воротник, с силой вздернув его.

— Слушайте внимательно, мсье, — прошипел я ему прямо в ухо. — Сейчас мы подъедем к заставе. Вы будете сидеть ровно и улыбаться. Скажете, что везете срочный груз для капитана Бладшота. Я буду сидеть позади вас в темноте фургона. Если вы запнетесь, если попытаетесь подать знак глазами или голосом — мой нож войдет вам в почки снизу вверх. Смерть будет долгой и очень грязной. Вы меня поняли?

Дюбуа судорожно сглотнул и быстро закивал.

— Квинто, Педро, ребята — всем спрятаться в фургоне под рогожей, — скомандовал я. — Сэм, правь к костру. Уверенно.

Мы залезли в тесный кузов двуколки. Воздух там был спертым, пахло порохом и конским потом. Я присел на корточки прямо за спиной Дюбуа, уперев острие стилета, выкованного Квинто, ему сквозь ткань камзола в район правой почки.

Телега скрипнула и покатилась вперед.

Свет костра ударил по глазам.

— Стой! Кто едет?! — хрипло крикнул один из дозорных, вскидывая мушкет. — Дорога закрыта по приказу губернатора!

Сэмюэль натянул вожжи, останавливая мулов.

— Ослеп, собака?! — голос Сэма, когда-то командовавшего матросами на кораблях Его Величества, прозвучал властно и грубо, с идеальным высокомерным акцентом. — Не видишь, кого везешь? Это мсье Дюбуа! Мы везем товар для капитана Бладшота. Убери свою палку, пока я не велел высечь тебя на конюшне!

Охранник смутился, опустив ствол, и подошел ближе, вглядываясь в лицо плантатора. Я слегка надавил стилетом. Дюбуа охнул, но быстро взял себя в руки.

— Это... это я, Жан, — выдавил из себя плантатор, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Пропустите нас. Люди капитана ждут в «Черном вепре». Товар срочный.

Дозорный почесал затылок под грязной банданой.

— Так-то оно так, мсье Дюбуа... Только капитан Крюгер велел всех проверять. Говорят, на востоке зарево какое-то, будто горит что-то. Губернаторские нервничают. Что в телеге-то?

Он сделал шаг к заднему борту двуколки. Мои мышцы напряглись. В фургоне в полной темноте замерли пятнадцать вооруженных людей. Если он откинет рогожу, начнется бойня.

— Ты смеешь сомневаться в моих словах, падаль?! — внезапно завизжал Дюбуа. Страх перед моим клинком оказался сильнее страха перед пиратами. — Я везу личный порох и припасы капитана! Если ты сейчас же не уберешь это бревно с дороги, я лично скажу Бладшоту, что из-за тебя его галеон не сможет выйти в море на рассвете! Он с тебя шкуру снимет и на барабан натянет!

Имя Крюгера-Бладшота действовало на Тортуге магически. Охранник побледнел, отступил на шаг и махнул рукой своим товарищам.

— Пропускай! Чего встали! Убирайте рогатку! Проезжайте, мсье. Не серчайте. Наша служба такая.

Рогатку сдвинули. Сэм щелкнул кнутом, и двуколка медленно, со скрипом, вкатилась на узкие улицы Тортуги.

Я выдохнул, убирая стилет от спины плантатора.

— Вы умеете быть убедительным, мсье Дюбуа, — тихо сказал я. — Это продлило вашу жизнь еще на полчаса.

Мы ехали по темным, вонючим переулкам, стараясь держаться подальше от ярко освещенных таверн. Тортуга спала пьяным, тревожным сном. Из канав доносился храп перебравших флибустьеров, дорогу перебегали огромные крысы и бродячие собаки.

— Куда теперь, капитан? — прошептал Сэм, оборачиваясь.

— Нам нужна вода. И не просто вода, а глубокий причал, где швартуют баркасы, — ответил я, изучая обстановку через щель в тенте. — Где здесь пирсы для тяжелых шлюпок?

Сэм задумался, восстанавливая в памяти топографию порта, в котором когда-то пропил свой патент.

— Западный пирс, у рыбного рынка. Там мелководье для крупных судов, поэтому туда причаливают пинасы и баркасы, которые подвозят воду и провизию на рейдовые корабли. Там обычно меньше охраны. Но там темно, капитан.

— Темнота — наш главный союзник, Сэм. Правь туда.

Мы свернули в узкий, смердящий рыбьей чешуей переулок и остановились у глухой каменной стены. За ней слышался плеск волн о деревянные сваи. Приехали.

— Выходим. Без шума, — скомандовал я.

Группа бесшумно высыпала из фургона. Я вытащил Дюбуа. Плантатор еле держался на ногах.

— Берите бочонки с порохом, воду, мешки с сухарями. Идите за мной.

Мы крались вдоль стены, как стая ночных хищников. Рыбный рынок был пуст, лишь деревянные прилавки блестели от слизи в свете редких звезд. За рынком начинался длинный деревянный пирс, уходящий в темную воду залива.

И там, слегка покачиваясь на волнах, стояло то, что нам было нужно.

Это был тяжелый двенадцативесельный баркас. Широкий, смоленый, с небольшой мачтой, положенной вдоль бортов на банки. Такие лодки использовались для буксировки кораблей в штиль или для высадки крупного десанта. Надежная, прочная посудина, способная выдержать открытое море.

— Идеально, — прошептал я. — Квинто, Томас — грузите припасы. Педро, расставь ирландцев по периметру пирса. Глаз не спускать с переулков.

Матросы быстро и сноровисто начали перетаскивать бочонки в лодку. Я стоял у самого края пирса, держа Дюбуа за шиворот.

— Что вы со мной сделаете? — проскулил плантатор. — Вы забрали все. Отпустите меня. Я клянусь, я ничего не скажу...

— Ваши клятвы, мсье, стоят меньше, чем грязь на моих сапогах, — холодно ответил я. — Но я не палач. Вы мне больше не нужны.

Я толкнул его к толстому деревянному палу, к которому был пришвартован баркас.

— Сэм, дай мне кусок линя.

Я быстро, профессиональным морским узлом, привязал руки Дюбуа к столбу. Затем сорвал с него дорогой напудренный парик, который он чудом сохранил на голове, скомкал его и безжалостно засунул плантатору в рот. Сверху затянул обрывком его же кружевного шейного платка.

— Посидите здесь, мсье Дюбуа. Подышите морским воздухом. Утром вас найдут. И, полагаю, капитану Бладшоту будет очень интересно послушать, как вы лично привезли нас в порт и отдали нам лодку. Прощайте.

Я повернулся к баркасу. Груз был уложен. Люди заняли свои места на банках. Индейцы уселись на самом носу, вглядываясь в темноту залива.

— Все на борту? — спросил я, переступая через фальшборт.

И в этот момент тишину ночи разорвал скрип гравия.

Из переулка, ведущего к пирсу, вышли трое. Они несли фонарь с бычьим пузырем. В неверном желтом свете я увидел красные банданы, перевязи с пистолетами и широкие абордажные тесаки. Патруль Бладшота. Видимо, они устали ждать в таверне и пошли искать пропавшего плантатора.

Свет фонаря выхватил из темноты привязанного к столбу Дюбуа, а затем скользнул по нашему баркасу, битком набитому вооруженными рабами.

Секунда абсолютного оцепенения. Мы смотрели на них, они — на нас.

— Какого дьявола... — хрипло выдохнул один из пиратов, рука которого рефлекторно дернулась к пистолету. — Эй! Стоять! Измена!

Он не успел договорить.

Моя рука, годами тренированная на мгновенные реакции за пультом подлодки, действовала быстрее мысли. Я вскинул мушкет, упер тяжелый приклад в плечо и нажал на спуск.

Вспышка затравки, оглушительный грохот, и облако едкого белого дыма окутало пирс. Пирата с фонарем отбросило назад, словно в него ударил таран. Фонарь со звоном разбился о камни, горячее масло вылилось, осветив переулок неровным пламенем.

Второй пират выстрелил в ответ. Пуля со свистом прошла над моей головой, пробив борт баркаса и расщепив дерево в дюйме от плеча Джеки. Мальчишка вскрикнул и пригнулся.

— Отталкивай! — зарычал я, отбрасывая разряженный мушкет и выхватывая пистолеты.

Квинто, находившийся на корме, одним чудовищным толчком длинного багра отшвырнул баркас от пирса. Тяжелая лодка медленно, неохотно заскользила по черной воде.

Оставшиеся на берегу двое пиратов подняли крик.

— Тревога! Рабы бегут! К оружию! На пирс!

Тишина Тортуги была окончательно взорвана. Вдали, на корабле Бладшота, стоявшем на рейде, ударил колокол. Ему ответили другие. Порт просыпался, ощетиниваясь пушками и саблями.

— Весла на воду! — мой голос перекрыл нарастающий шум. — Сэм, на румпель! Выводи нас из бухты! Ирландцы, артиллеристы — за весла! По двое на банку!

Люди, не привыкшие к командной работе на воде, засуетились, сталкиваясь локтями, роняя тяжелые вальки весел. Лодка дернулась вправо, затем влево, практически не набирая хода.

— Стоять! — рявкнул я так, что они замерли. Паника — это смерть. Я должен был превратить эту разношерстную толпу в единый механизм. В гребной винт. — Забудьте свой страх! Смотрите на мои руки! Вы гребете не руками, вы гребете спиной! Синхронно!

Я встал на корме, возвышаясь над ними.

— Занос! — я сделал резкое движение руками вперед. — Зацеп! Весла в воду! Тянем на себя! Вложить вес! Раз!

С протяжным скрипом уключин двенадцать лопастей вспороли воду. Баркас содрогнулся и тяжело прыгнул вперед.

— Вынос! Занос! Зацеп! Два!

Ритм. Это основа любой тактики. Будь то стрельба плутонгами или движение шлюпки. Я задавал ритм, вбивая его в их головы, заставляя их мышцы работать в унисон. «Раз, два! Раз, два!» — мой счет разносился над темной водой, как удары метронома. Квинто, сидевший на загребном весле, задавал мощь, остальные подстраивались под него. Лодка начала стремительно набирать скорость.

Мы прошли половину бухты, скрываясь в тенях стоящих на якоре галеонов и шняв. Я оглянулся назад.

На рыбном пирсе полыхали факелы. Огромная толпа людей Бладшота носилась по берегу. Я увидел, как от соседнего причала с плеском отошел длинный, узкий ялик. На его борту было не меньше двадцати человек. Они шли на перехват. Их лодка была легче нашей, а гребцы — опытными пиратами, не раз догонявшими торговые суда в штиль.

— Погоня, капитан! С правого борта! — крикнул Сэм, налегая на румпель, чтобы обогнуть якорную цепь какого-то голландского флейта.

Я присмотрелся. Пиратский ялик шел как хищная барракуда, разрезая черную воду белым буруном. Они гребли часто, в разнобой, но их легкость давала им преимущество в скорости на короткой дистанции.

Расстояние между нами стремительно сокращалось. Двести ярдов. Сто пятьдесят.

На носу ялика вспыхнул огонек. Грохнул выстрел фальконета — легкой вертлюжной пушки. Картечь с шипением хлестнула по воде в двадцати метрах от нашего левого борта, подняв фонтанчики брызг.

— Они пристреливаются! — крикнул Педро, вжимая голову в плечи. — Следующий залп разнесет нас в щепки!

— Не сбивать ритм! — заревел я. — Продолжать грести! Занос! Тянем! Раз! Два! Сэм, что с течением?

Сэмюэль, чье лицо было мокрым от соленых брызг и пота, вглядывался в очертания берега, едва различимые в темноте.

— Мы выходим из горловины залива! Здесь береговое течение бьет на север, оно ускорит нас, но там рифы! Зубы Дьявола! В темноте мы распорем днище!

Мой мозг работал как вычислительная машина, обрабатывая векторы скорости, течения и массу нашего судна. Пираты шли по прямой, догоняя нас. Если мы пойдем по открытой воде, они возьмут нас на абордаж через пятнадцать минут. Нам нужно было уйти туда, куда они не сунутся.

— Индейцы! — я повернулся к носу лодки. — Тайо! Ты знаешь эти воды?! Где здесь можно спрятаться?

Кариб, сидевший на носу, обернулся. Его лицо было невозмутимым, несмотря на свистящие пули. Он указал рукой куда-то в непроглядную тьму по левому борту, вдоль изрезанного берега Эспаньолы.

— Там Мангровый берег, сеньор капитан, — ответил он на ломаном испанском. — Гнилая вода. Корни как змеи. Большие лодки там застревают. Только мы знаем проходы.

Мангровые болота. Лабиринт из переплетенных корней, ядовитых змей, непроходимой грязи и миазмов. Смертельная ловушка для любого парусника или крупного баркаса. Но у нас не было выбора. Это была наша единственная система маскировки.

— Сэм! Руль лево на борт! Идем в мангры! — скомандовал я.

— Капитан, мы разобьемся в темноте! Это слепой маневр! — попытался возразить старый штурман, но руки его уже инстинктивно перекладывали румпель.

— Выполнять! Тайо, на нос! Показывай дорогу! Гребцы, левый борт табань, правый — навались!

Баркас тяжело накренился, описывая крутую дугу, и устремился прямо к черной, сплошной стене джунглей, нависающей над водой.

Пираты на ялике поняли наш маневр. Они взвыли от ярости. Прозвучал второй залп фальконета. На этот раз ближе. Чугунная пуля пробила фальшборт позади меня, разнеся в щепки доску и оцарапав ногу одному из ирландцев. Он сцепил зубы, но весло не бросил. Дисциплина, вбитая мной на плантации, работала.

— Быстрее! Тянем! Вырываем воду! — я перешел на крик, чувствуя, как саднит горло.

Темная стена берега надвигалась с пугающей скоростью. В ночи она казалась монолитной скалой. Я не видел никакого прохода. Но Тайо на носу лодки вытянул руку вперед, указывая в едва различимую щель между огромными, похожими на паучьи лапы, корнями мангровых деревьев.

— Прямо! Туда! — крикнул индеец.

— Суши весла! — заорал я в последний момент.

Гребцы подняли весла, лодка по инерции влетела под мрачный свод деревьев. Воздух мгновенно изменился — он стал спертым, пахнущим сероводородом и гниющими водорослями.

С жутким треском наш баркас врезался в густые заросли. Ветви хлестали нас по лицам, царапая кожу. Днище с глухим скрежетом проехало по скрытым под водой корням, лодка угрожающе накренилась, но прошла вперед, втискиваясь в узкий, извилистый канал, скрытый от глаз с моря.

— Багры в воду! Отталкиваемся от корней! Втягиваем лодку внутрь! — я схватил свободный шест и уперся им в скользкий, покрытый илом ствол.

Квинто и остальные последовали моему примеру. Мы физически втаскивали тяжелый баркас в глубь болота, прячась за живой стеной.

Через пару десятков ярдов канал расширился, образуя крошечную, закрытую со всех сторон заводь. Над нами сомкнулись кроны деревьев, полностью заслонив звезды. Наступила абсолютная, удушливая темнота.

— Тихо, — я поднял руку, хотя меня вряд ли кто-то видел. — Ни звука. Не дышать.

Мы замерли. Слышно было только прерывистое дыхание уставших людей и плеск воды о борта.

Снаружи, за стеной мангров, послышался шум весел и яростные проклятия. Ялик Бладшота подошел к краю болота.

— Куда они делись, дьявол их дери?! — донесся грубый голос, полный злобы.

— Ушли в гниль, Пьер! — ответил другой. — Туда не пролезть, мы сломаем весла и ялик угробим. Это верная смерть.

— Бладшот нам кишки выпустит, если мы упустим эту падаль! Свети факелом!

Ярко-оранжевый отсвет заскользил по переплетенным корням в тридцати метрах от нас. Луч света проник в канал, высвечивая скользкие стволы, но мы были скрыты за поворотом. Я медленно поднял мушкет, готовясь стрелять, если они решат лезть внутрь. Но стрелять означало выдать позицию.

Пираты стояли снаружи около десяти минут. Мы слышали их спор, ругань и плеск воды. Они пару раз выстрелили наугад в чащу джунглей, сбив листья нам на головы. Никто из моих людей не издал ни звука. Они поняли: сейчас тишина — это жизнь.

Наконец, грубый голос Пьера сплюнул в воду:

— Проклятье на их головы. Пусть их сожрут змеи. Поворачивай обратно. Скажем капитану, что они утонули на рифах.

Шум весел начал отдаляться. Вскоре он затих окончательно, слившись с монотонным шумом прибоя где-то вдали.

Мы остались одни в непроглядной тьме мангрового болота.

Я опустил мушкет и медленно выдохнул. Мышцы, сведенные судорогой напряжения, начали расслабляться. Тишину нарушил тихий, нервный смешок Джеки.

— Мы... мы сделали это, капитан... Мы ушли.

— Мы только начали, Джеки, — тихо ответил я, садясь на кормовую банку и вытирая со лба едкий пот.

Я посмотрел на своих людей. В темноте я не видел их лиц, но я чувствовал их. Они были измучены, напуганы, перепачканы кровью и грязью. Но на их запястьях больше не было кандалов. И они смотрели на меня не как на товарища по несчастью, а как на командира, который вытащил их из ада.

Мы вырвались с плантации Дюбуа. У нас была прочная лодка, припасы, оружие и, главное, свобода. Но мы находились в самом сердце враждебного Карибского моря, преследуемые одним из самых жестоких пиратов Тортуги.

— Отдыхайте, парни, — сказал я, доставая из-за пояса флягу с водой. — У нас есть пара часов до рассвета. А завтра мы начнем строить наш собственный флот.

Мятеж удался. Теперь нам предстояло выжить.

Глава 14. Забытая бухта

Остаток ночи мы провели в зеленом, зловонном аду мангрового болота. Темнота здесь была не просто отсутствием света, она казалась осязаемой, липкой субстанцией, которая забивалась в легкие вместе с тяжелым запахом сероводорода и гниющих водорослей. Мы сидели в баркасе, втиснутом между узловатыми, покрытыми скользким илом корнями, и боялись лишний раз вздохнуть.

Мой слух, обостренный до предела, фиксировал каждый звук. Где-то в глубине сплетения ветвей с глухим плеском падала в воду тяжелая змея или игуана. Монотонно гудели тучи москитов, привлеченные запахом пота и свежей крови. Пираты Бладшота ушли, но расслабляться было рано. Любой неосторожный всплеск мог привлечь не только патруль, решивший вернуться, но и крокодилов, которых в таких местах водилось в избытке.

Я сидел на кормовой банке, положив заряженный пистолет на колени. Мои люди, еще пару часов назад опьяненные адреналином бунта, теперь пребывали в состоянии глубокого шока и физического истощения. Ирландцы тяжело дышали, опустив головы на руки. Индейцы замерли на носу, как бронзовые статуи, слившись с окружающей средой. Педро де Альварадо тихо, наощупь, перевязывал оцарапанную щепкой ногу одного из гребцов, используя обрывок чистой рубахи.

— Капитан... — раздался из темноты неуверенный шепот Джеки. Мальчишка сидел на дне лодки, прижавшись спиной к бочонку с водой. — Они нас не найдут?

— Не найдут, Джеки, — мой голос прозвучал ровно и спокойно. Это спокойствие было ложным, но командир не имеет права транслировать свой страх экипажу. Моя уверенность должна была стать их броней. — В этот лабиринт ни один нормальный моряк в здравом уме не сунется, тем более ночью. Мы переждем здесь до рассвета. Как только начнет светать, мы уйдем.

— Куда мы пойдем, сэр? — спросил Томас. В его голосе все еще звенела паника. — Тортуга поднимет тревогу. С рассветом они вышлют шхуны на поиски. Нам не уйти от парусников на веслах!

— Об этом я позабочусь, — жестко оборвал я начинающуюся истерику. — Твоя задача, Томас, не паниковать, а беречь силы. Они понадобятся тебе на веслах. Спать запрещаю. Если кто-то уснет и свалится за борт, я за ним нырять не буду. Ищите тряпки, заматывайте лица и шеи, иначе к утру москиты выпьют из вас всю кровь.

Я подозвал к себе Сэмюэля Тёрнера. Старый штурман пробрался на корму, стараясь не наступать на ноги сидящих матросов.

— Сэм, — я перешел на самый тихий шепот. — Давай прикинем диспозицию. Когда взойдет солнце, оставаться на Тортуге или у побережья Эспаньолы для нас равносильно самоубийству. У Бладшота есть маневренные суда. Они прочешут береговую линию миля за милей. Нам нужно открытое море, но нам нужно место, где можно спрятаться.

Сэм потер небритый подбородок, его единственный глаз задумчиво моргнул в темноте.

— Открытое море на перегруженном баркасе без нормального паруса — это риск, капитан. Одна хорошая штормовая волна, и мы пойдем на дно кормить акул. Но вы правы, здесь оставаться нельзя. Если мы выйдем из мангров с первыми лучами солнца и возьмем курс на северо-запад, то через полдня пути, если будем грести без остановки, выйдем из зоны прямой видимости с Тортуги.

— А дальше? Что там, на северо-западе?

— Там Наветренный пролив, — ответил штурман, копаясь в своей феноменальной памяти, заменявшей ему сейчас лоции и карты. — Но нам туда нельзя, там оживленная трасса, испанские торговые суда и каперы всех мастей. Нам нужно уклониться чуть севернее. Там есть скопление мелких островков и рифов. Они не имеют даже нормальных названий на картах. Французы называют их «Слепые камни» или что-то в этом роде. Воды там гиблые, подводные скалы вспарывают днища галеонов как нож масло. Ни один тяжелый корабль туда не сунется по доброй воле.

— А наш баркас? — уточнил я.

— Осадка у нас крошечная. Если индейцы действительно умеют читать воду, а я буду на румпеле, мы проскочим. На одном из этих клочков суши можно отсидеться, пока Бладшот не решит, что мы пошли на корм рыбам.

— Принято, — кивнул я. — План утвержден. Готовься, Сэм. Это будет долгий день.

Ожидание рассвета казалось бесконечным. Каждая минута растягивалась в часы. Воздух становился все более сырым и холодным, проникая под грязную одежду. Мои мышцы ныли от вчерашнего напряжения, а ладони, стертые в кровь рукоятью мачете и веслами, горели огнем. Я методично, раз за разом, прокручивал в голове алгоритмы действий, рассчитывая норму потребления воды и провизии на пятнадцать человек. В бочонках, которые мы успели украсть с причала, было около тридцати галлонов пресной воды. При жесточайшей экономии этого хватит дней на пять. Солонины и сухарей — на неделю. Мы балансировали на самом краю лезвия.

Наконец, сквозь густую сеть ветвей над нашими головами начал пробиваться серый, бледный свет. Джунгли мгновенно наполнились оглушительным птичьим гомоном. Ночь отступала.

— Подъем, парни, — скомандовал я, вставая в полный рост. Суставы хрустнули, тело отозвалось тупой болью, но я проигнорировал ее. — Время уходить. Багры в руки! Отталкиваемся от корней. Тайо, на нос, ищи выход.

Индейцы, не проронив ни слова, взялись за длинные шесты. Ирландцы и французы, ругаясь сквозь зубы и отбиваясь от утренней мошкары, присоединились к ним. Мы начали медленно, дюйм за дюймом, выталкивать тяжелый баркас из мангровой ловушки задним ходом.

Это была изнурительная работа. Корни цеплялись за днище, лодка кренилась, несколько раз мы едва не зачерпнули воду бортом. Квинто, используя свою нечеловеческую силу, буквально на руках переносил корму через подводные препятствия.

Спустя полчаса этой каторги впереди показался просвет, и баркас, наконец, вырвался из зеленых тисков на чистую воду.

Перед нами лежало безбрежное, свинцово-серое утреннее море. Сзади, милях в пяти, высились горы Тортуги, над которыми поднимались столбы черного дыма. Это полыхали плантации Дюбуа и его соседей. Моя диверсия сработала — на острове царил хаос. Губернаторские войска и пираты Бладшота сейчас были заняты тушением пожаров и подавлением бунтующей толпы, что давало нам драгоценную фору.

Но я видел и другое. У входа в залив Тортуги, поднимая паруса, маневрировали две легкие шхуны. Они выходили на поиск.

— Весла на воду! — мой голос разнесся над утренней волной. — Мы уходим на северо-запад! Сэм, курс! Педро, ты и Джеки отвечаете за раздачу воды. По одному глотку каждому гребцу через час. Не раньше!

Двенадцать весел одновременно ударили по воде. Баркас содрогнулся и начал набирать ход.

Начался самый тяжелый этап нашего побега — марафон на выживание. Солнце, выкатившись из-за горизонта, быстро сменило цвет с нежно-розового на слепяще-белый. К девяти часам утра тропическая жара обрушилась на нас во всей своей безжалостной мощи.

Я сидел на корме, рядом с Сэмом, задавая ритм.

— Зацеп! Тянем! Вынос! Зацеп! Тянем!

Я не позволял им ускоряться. Рваный, быстрый темп истощит людей за два часа. Нам нужна была марафонская выносливость. Длинный, глубокий гребок, использование мышц спины и ног, короткая пауза на выносе для отдыха. Это была гребля, которую я помнил по тренировкам на шлюпках в военно-морском училище, только сейчас на кону стояли наши жизни.

К полудню океан превратился в зеркальную, раскаленную сковороду. Ветра не было совершенно — мертвый штиль, который был проклятием для парусников, но для нас стал спасением. Шхуны Бладшота, оставшиеся далеко позади, наверняка застряли без ветра, в то время как мы, используя мускульную силу, упорно уходили все дальше.

Но цена этой скорости была ужасающей.

Спины людей, обтянутые грязными лохмотьями, покрылись соляной коркой от высохшего пота. Лица приобрели землистый, болезненный оттенок. Дыхание гребцов превратилось в сиплый, надрывный хрип. Кожа на ладонях у многих лопнула, весла скользили в крови.

Один из французов, сидевший на левом борту, вдруг бросил весло, схватился за горло и повалился на дно лодки, заходясь в судорожном кашле. Тепловой удар.

— Суши весла! — немедленно скомандовал я. — Педро, к нему!

Лекарь, сам шатаясь от усталости, перебрался через банки. Он осмотрел матроса, оттянул ему веки.

— Он горит, капитан. Сердце колотится как безумное. Ему нужна вода и тень, иначе он умрет через час.

— Тени здесь нет, — жестко констатировал я, оглядывая открытый всем лучам баркас. — Джеки, намочи тряпку в забортной воде, положи ему на голову и шею. Педро, дай ему два глотка пресной воды. Остальным — по одному глотку. Смена вахты! Томас, Нед, я и Педро — на весла! Ирландцы, отдыхать!

Я снял с себя остатки рубахи, оставшись с обнаженным торсом, на котором синела татуировка Северного флота, и сел на банку, взявшись за горячее, скользкое дерево весла. Я не мог позволить себе только командовать. В условиях экстремального выживания командир должен разделять тяжесть труда с командой, иначе авторитет, построенный на страхе, быстро рухнет.

Мы гребли еще четыре часа. Мои мышцы горели так, словно под кожу залили кипящую смолу. Спина превратилась в сплошной, пульсирующий нерв. Каждое движение причиняло острую боль, но я заставлял себя не сбивать ритм, понимая, что все смотрят на меня. Если сломается командир — сломаются все.

Я абстрагировался от боли, превратив свой разум в бортовой компьютер. Захват воды, толчок, вынос. Захват, толчок, вынос. Я вспоминал устройство реактора своей подлодки, вспоминал формулы термодинамики, вспоминал холодный ветер Баренцева моря — все что угодно, лишь бы не думать о жажде и жаре.

Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая воду в кровавые тона, Сэмюэль, сидевший на румпеле, вдруг хрипло крикнул:

— Земля! Прямо по курсу!

Я обернулся, не бросая весла. Далеко впереди, на линии горизонта, из марева проступали неровные, темные силуэты. Это не был единый остров — это была россыпь острых скал и клочков суши, торчащих из воды, как гнилые зубы огромного чудовища.

— Это они, капитан! Слепые камни! — Сэм попытался улыбнуться, но его губы потрескались до крови.

— Навались, парни! — крикнул я, чувствуя, как от вида цели в кровь снова вбрасывается адреналин. — Еще немного! До заката мы должны укрыться за скалами!

Последние две мили мы шли на морально-волевых. Когда баркас приблизился к архипелагу, я понял, почему Сэм называл это место гиблым.

Вокруг островов вода кипела белой пеной. Это были не просто рифы, это был лабиринт коралловых гребней, едва скрытых под поверхностью воды. Волны с грохотом разбивались о них, образуя смертоносные водовороты. Любое судно с осадкой больше трех футов неминуемо распороло бы здесь брюхо.

— Тайо! На нос! — приказал я. — Сэм, слушай индейца! Снизить темп до малого! Идем по проходам.

Кариб перебрался на самый нос лодки, свесившись над водой. Его узкие глаза безошибочно читали оттенки синевы и зелени. Светлая вода — мель, темная — глубина. Он начал подавать знаки руками. Сэмюэль, мастерски владея румпелем, заставлял тяжелый баркас выписывать невероятные зигзаги между торчащими камнями.

Мы втянулись в узкий пролив между двумя отвесными скалами. Звук прибоя многократно усилился, отражаясь от камней. Вода здесь бурлила, лодку кидало из стороны в сторону, нам приходилось использовать весла как багры, отталкиваясь от острых краев рифа, чтобы не разбить борта.

И вдруг, пройдя сквозь эту природную мясорубку, баркас вырвался в абсолютно спокойную воду.

Контраст был настолько разительным, что я на секунду замер. Мы оказались в скрытой лагуне, настоящей природной крепости.

Бухта была почти идеально круглой, диаметром около трехсот ярдов. С трех сторон ее окружали высокие, почти отвесные известняковые утесы, густо поросшие цепким тропическим кустарником, лианами и кривыми, выносливыми соснами. Лишь узкая горловина, через которую мы вошли, соединяла ее с океаном. Из-за изгиба скал вход с моря был совершенно невидим. Вода здесь была кристально чистой, изумрудного цвета, и сквозь нее на глубине в пару саженей виднелось песчаное дно.

В глубине бухты располагался небольшой полумесяц пляжа, покрытого белым песком.

— Суши весла... — тихо скомандовал я, пораженный этим местом.

Лодка по инерции бесшумно заскользила по глади лагуны. Гребцы, осознав, что тяжелая работа закончена, начали по одному валиться на банки. Никто не ликовал. Для радости просто не осталось сил.

Нос баркаса мягко ткнулся в песок пляжа.

— Мы дошли, — констатировал Сэм, отпуская румпель и вытирая лицо дрожащей рукой. — Вы привели нас в безопасное место, капитан.

— Рано расслабляться, — я поднялся, перекинув ногу через борт и спрыгнув на мелководье. Вода приятно охладила стертые ступни. — Выходим на берег. Квинто, помоги перенести больного. Оружие держать при себе. Мы не знаем, кто или что здесь может быть.

Люди вываливались из лодки, как мешки с песком, падая прямо на мокрый пляж. Они тяжело дышали, закрыв глаза.

Я не мог позволить им сразу уснуть. Безопасность — иллюзия, которая убивает быстрее пули.

— Педро! Поднимай ирландцев! — скомандовал я. — Охранение периметра! Двое на левый край пляжа, двое на правый. Если кто-то есть на острове, мы должны знать об этом первыми. Томас, проверь груз. Квинто, Тайо — со мной. Идем искать воду. Если здесь нет источника, мы умрем от жажды через несколько дней, даже в этой идеальной гавани.

Индейцу и боцману не нужно было повторять дважды. Квинто захватил свой молот, Тайо — тесак. Я взял заряженный мушкет и пару пистолетов.

Мы углубились в заросли за пляжем. Здесь было не так влажно и душно, как в джунглях Эспаньолы. Почва была каменистой, кустарник — более редким, но колючим.

Тайо двигался первым, изучая следы на песке и сломанные ветки.

— Зверей крупных нет, — негромко сказал индеец, спустя десять минут разведки. — Птицы, ящерицы, крабы. Следов человека тоже нет. Место мертвое.

— Ищи воду, — приказал я.

Мы прошли вдоль основания скал, образующих правую стену бухты. Вскоре я услышал тихий, мелодичный звон. Тайо ускорил шаг. За густыми зарослями дикого гибискуса мы обнаружили небольшую расщелину в скале, из которой тонкой, но стабильной струйкой била вода, собираясь в естественную каменную чашу.

Я подошел, зачерпнул воду ладонью и попробовал на язык. Прохладная. Абсолютно пресная, с легким привкусом минералов.

— Вода есть, — я с облегчением выдохнул. Это решало главную проблему выживания. Эта забытая богом бухта могла стать нашей базой на долгие месяцы.

— Капитан... — внезапно пробасил Квинто, стоявший чуть поодаль, у самого уреза воды, где скалы выдавались вперед, образуя слепой поворот. — Посмотрите туда.

Я подошел к боцману и проследил за направлением его огромного пальца.

За скалистым мысом, невидимая со стороны пляжа, лагуна образовывала небольшой, глубокий карман. И в этом кармане, наполовину вытащенное на песчаную отмель, стояло нечто, заставившее мое сердце забиться с удвоенной силой.

Это был корабль.

Точнее, то, что от него осталось. Это был шлюп — одномачтовое судно, типичное для карибских вод, с острыми обводами корпуса, созданное для скорости.

Мы с Квинто и Тайо бросились к нему, забыв об усталости.

Приблизившись, я понял, что судно стоит здесь очень давно. Его борта заросли ракушками и водорослями ниже ватерлинии. Паруса сгнили, свисая с мачты жалкими серыми лохмотьями, похожими на паутину. Такелаж обвис, многие ванты порвались. Древесина местами выцвела под безжалостным солнцем, приобретя пепельно-серый оттенок костей.

На транце едва читались выцветшие буквы: «La...». Дальше краска облупилась. Француз? Или испанец? Неважно.

Я подошел к самому борту. От корабля веяло запустением и смертью.

— Подсади меня, Квинто, — приказал я.

Боцман сцепил руки в замок, я поставил на них ногу и легко взлетел на палубу, перемахнув через фальшборт.

Палуба была засыпана сухими листьями, песком и птичьим пометом. Доски скрипели под ногами, но не проваливались. Я мгновенно переключился из режима беглеца в режим корабельного инженера.

Мой взгляд сканировал пространство, отмечая критические узлы. Мачта. Одна, грот-мачта, слегка наклоненная назад. Я подошел к ней, ударил обухом пистолета по основанию, прислушался к звуку. Звук был глухим, плотным. Дерево внутри не сгнило, оно высохло, но сохранило прочность. Степс мачты цел.

Румпель. Я подошел к корме, попытался сдвинуть деревянный рычаг. Он поддался с тяжелым скрипом — петли руля заржавели, но не рассыпались. Перо руля, судя по всему, было на месте.

Каюта и трюм. Небольшая кормовая надстройка зияла провалом сорванной двери. Я заглянул внутрь, предварительно взведя курок пистолета. Внутри царил полумрак. Пахло затхлостью и крысами. В углу, скорчившись, лежал человеческий скелет в истлевших лохмотьях. Рядом с ним валялась пустая кружка и ржавый мушкет. На стене каюты углем были нацарапаны какие-то неразборчивые слова. Желтая лихорадка? Дизентерия? Экипаж, видимо, вымер от эпидемии или голода, пришвартовав судно в этой бухте и не имея сил выйти обратно в море.

Я спустился в крошечный трюм. Там стояла вода — примерно на фут. Я опустил в нее руку. Соленая, смешанная с дождевой. Это означало, что корпус подтекает, но не пробит критически, иначе бы шлюп давно затонул или развалился на части. Я простучал шпангоуты — силовой каркас судна. Они были сделаны из дуба. Дуб на Карибах сохнет и трескается, но держит форму. Обшивка кое-где отходила, пакля из швов вывалилась, но киль — основа любого корабля — казался прямым и не переломанным.

Я выбрался обратно на залитую солнцем палубу, чувствуя, как внутри меня начинает разгораться холодное, расчетливое пламя надежды.

Это не было спасательной шлюпкой. Это не было баркасом, на котором можно только убегать. Это был настоящий, полноценный боевой корабль. Длиной около сорока футов. Острые скулы, глубокая осанка. Если поставить на него косое парусное вооружение — кливер и огромный грот-трисель — он сможет ходить круто к ветру, обгоняя тяжелые пиратские фрегаты и неповоротливые испанские галеоны. На палубе я насчитал шесть пушечных портов — по три с каждого борта. Самих пушек не было (видимо, экипаж выбросил их за борт, пытаясь облегчить судно перед входом в рифы), но места под них были готовы.

Я смотрел на эту гниющую посудину, но мой мозг инженера и подводника уже видел ее обновленной. Я видел, как мы законопатим швы мхом и смолой. Как мы выправим руль. Как мы сошьем новые паруса из того, что украли у Дюбуа, и из наших собственных лохмотьев, если потребуется.

Это был не просто кусок старого дерева. Это был наш билет в большую игру. Это был инструмент, с помощью которого я смогу диктовать свои условия этому жестокому миру.

Я перегнулся через фальшборт и посмотрел вниз, на стоящих по пояс в воде Квинто и Тайо. Глаза боцмана расширились от немого вопроса.

— Что там, капитан? Эта развалина держится на плаву? — хрипло спросил гигант.

Я выпрямился во весь рост на палубе забытого всеми шлюпа, обдуваемый легким морским бризом, залетевшим в лагуну. Моя спина кровоточила, мышцы дрожали от истощения, но голос прозвучал так же твердо, как на мостике моего атомного крейсера перед торпедной атакой.

— Эта развалина, Квинто, станет нашим флагманом, — ответил я, и эхо моего голоса отразилось от высоких скал. — Мы не беглецы, боцман. Беглецы прячутся в норах. Мы — экипаж. А у экипажа теперь есть свой корабль. Возвращаемся в лагерь. Буди людей. Их отдых окончен. Завтра на рассвете мы начинаем строить флот.

Забытая бухта перестала быть нашим убежищем. Она стала нашей первой верфью. И здесь, среди скал и гниющих досок, родится сила, которая заставит вздрогнуть губернаторов Ямайки и Тортуги.

Глава 15. Мастерская под открытым небом

Рассвет над лагуной «Слепых камней» был обманчиво безмятежным. Солнце, едва показавшись из-за зубчатого края известняковых скал, окрасило изумрудную воду в золотистые тона. Птицы в ветвях сосен надрывались на все голоса, а легкий утренний бриз приносил с океана запах соли и свободы. Идеальная картина для курортного проспекта, которых я повидал немало в прошлой жизни.

Но для нас это было утро каторги. Каторги, которую мы выбрали сами, потому что альтернативой ей была петля на эшафоте Тортуги или медленная смерть от голода на этих скалах.

Я проснулся первым, по многолетней привычке командира подводной лодки, чей внутренний хронометр был настроен на жесткий график вахт. Мое тело, превратившееся за последние недели в сплошной комок ноющих мышц и саднящих мозолей, протестовало при каждом движении, но я заставил себя подняться с теплого песка.

Люди спали вповалку, прямо на пляже, завернувшись в обрывки рогожи и украденные с плантации Дюбуа мешки. Они выглядели как армия мертвецов, выброшенная на берег кораблекрушением. Ирландцы, французы, мои матросы Томас и Нед, лекарь Педро и два невозмутимых индейца-кариба. Чуть поодаль, прислонившись спиной к бочонку с порохом, дремал Квинто, даже во сне не выпуская из рук рукоять своего огромного кузнечного молота. На борту нашего баркаса, неся вахту, сидел Джеки. Мальчишка клевал носом, но старательно таращился на вход в бухту.

Я подошел к кромке воды, зачерпнул горсть и плеснул в лицо, окончательно прогоняя остатки сна. Затем мой взгляд сфокусировался на цели.

Шлюп. Наш будущий флагман. Наш единственный шанс вырваться из статуса беглых рабов и стать силой.

При свете дня судно выглядело еще более плачевно, чем вчера в сумерках. Около сорока футов в длину, с острыми, хищными обводами носа, которые когда-то позволяли ему резать волну как нож, сейчас оно напоминало выброшенный на берег скелет кита. Борта заросли бородой из водорослей и ракушек толщиной в ладонь. Паруса на единственной мачте превратились в серую труху. Обшивка местами рассохлась так, что сквозь щели пробивался свет.

— Ну и корыто, — раздался хриплый голос у меня за спиной.

Я обернулся. Сэмюэль Тёрнер стоял, почесывая свой единственный глаз, и с профессиональным скептицизмом разглядывал судно. Старый штурман Королевского флота знал толк в кораблях.

— Она сгниет и развалится при первой же хорошей волне, капитан, — добавил Сэм, сплевывая на песок. — Шпангоуты наверняка трухлявые, а киль поел корабельный червь. Это плавучий гроб. Мы не сможем на этом выйти в море.

— Доброе утро, Сэм, — спокойно ответил я, не сводя глаз со шлюпа. — Ты видишь гроб, потому что привык плавать на линейных кораблях, построенных на верфях Портсмута. А я вижу корпус, у которого сохранилась геометрия. Дерево рассохлось от солнца, но оно не сгнило в труху, потому что судно стоит наполовину на песке, а вода в лагуне обновляется приливами.

— Но щели, сэр! В них можно просунуть кулак!

— Мы их заделаем.

Я повернулся лицом к спящему лагерю, набрал в грудь воздуха и гаркнул так, что с ближайших деревьев с криком сорвалась стая попугаев:

— Подъем, команда! Свистать всех наверх! Солнце уже встало, а у нас работы больше, чем у Господа Бога в первый день творения!

Люди начали нехотя шевелиться, застонали, протирая глаза и озираясь. Осознание того, где они находятся, возвращалось к ним вместе с болью в натруженных спинах.

— Построиться у кромки воды! — приказал я. — Квинто, помоги тем, кто не понял приказа.

Через две минуты пятнадцать человек выстроились передо мной в неровную шеренгу. Я прошелся перед ними, глядя каждому в глаза. Мне нужно было задать тон на ближайшие недели. Если они не поверят в этот гнилой кусок дерева, они не станут за него бороться. А без их труда мы все покойники.

— Вы смотрите на этот шлюп и видите кучу дров, — начал я, указывая рукой на судно. — Вы думаете, что капитан сошел с ума, решив выйти на этом в океан. Я читаю это по вашим лицам. Так вот, слушайте меня внимательно. Эта посудина — наша свобода. У нее крепкий дубовый киль и целая мачта. Да, она течет. Да, она выглядит как шлюха после погрома в таверне. Но к тому времени, как мы закончим с ней, она будет резать воду быстрее, чем галеоны Бладшота.

Я сделал паузу, давая словам осесть в их умах.

— С этой минуты наш лагерь объявляется верфью, а мы все — корабельными плотниками, конопатчиками и такелажниками. Никто не будет сидеть без дела. Тот, кто не работает — не пьет воду и не ест сухари. Мы будем вкалывать от рассвета до заката, пока этот корпус не станет герметичным, как... — я чуть было не сказал «как прочный корпус атомохода», но вовремя осекся, — как бочка с лучшим ромом.

— Капитан, при всем уважении, — подал голос один из ирландцев, здоровенный рыжий детина по имени Патрик. — У нас нет ни пакли, ни смолы, ни гвоздей, ни запасной парусины. Как мы залатаем эти дыры? Пальцами?

— Мы сделаем их сами, Патрик, — отрезал я. — Оглянись вокруг. Джунгли полны смолы. Наш старый баркас полон канатов, которые мы распустим на паклю. А вместо парусины мы будем использовать мешки от провизии Дюбуа и нашу собственную одежду, если потребуется.

Я перешел к раздаче задач. Управление проектом в условиях абсолютного дефицита ресурсов — это то, чему учат на командном факультете военно-морской академии.

— Квинто! — гигант шагнул вперед. — Ты отвечаешь за корпус. Твоя задача — с помощью Томаса и Неда очистить днище от ракушек. Полностью. До чистого дерева. Используйте трофейные тесаки, камни, песок. Судно стоит на мели, мы будем кренить его с борта на борт, перетаскивая груз.

— Сделаем, капитан, — прогудел боцман, с энтузиазмом глядя на корпус. Тяжелая физическая работа была его стихией.

— Педро! Ты берешь индейцев и двоих французов. Вы отправляетесь в джунгли. Мне нужна смола. Ищите хвойные деревья, копал, все, что плавится и липнет. Собирайте сухой мох — он пойдет на конопатку вместо пакли там, где не хватит пеньки. И настреляйте дичи, если сможете. Нам нужен жир. Много животного жира, чтобы варить вар.

Лекарь кивнул, подзывая к себе Тайо и второго индейца.

— Патрик и остальные ирландцы. Берете все свободные концы с нашего баркаса, старые швартовы, всё, что найдете. Садитесь на песок и распускаете их на волокна. Каждую прядь, каждую нитку. Нам нужна гора пакли. Затем будете вбивать ее в щели корпуса.

— Сэм, Джеки, — я повернулся к штурману и мальчишке. — На вас паруса. Снимите те лохмотья, что висят на мачте. Расстелите на пляже. Оцените, что можно спасти. Распорите пустые мешки из-под сухарей. Будете сшивать их внахлест двойным швом. Иглы сделаете из рыбьих костей или осколков ракушек. Нитки вытянете из тех же канатов.

— Понял, сэр, — Сэм по-военному вытянулся. В его глазах появился осмысленный блеск человека, вернувшегося к любимому ремеслу.

— А что будете делать вы, капитан? — с легким вызовом спросил один из французов. Вопрос был дерзким, но ожидаемым.

Я подошел к нему вплотную, глядя сверху вниз.

— Я буду проектировать, контролировать и работать вместе с вами, матрос. И я буду убивать каждого, кто попытается саботировать работу. Еще вопросы есть?

Вопросов не было.

Работа закипела. Лагуна огласилась звуками, не свойственными дикой природе: стуком топоров, скрежетом стали по дереву, руганью на трех языках.

Я начал с инспекции трюма и трюмной помпы. Это был критический узел. Любой деревянный корабль течет, вопрос лишь в скорости поступления воды. Помпа представляла собой простую деревянную трубу с поршнем на кожаной манжете. За годы простоя кожа высохла и сгнила, помпа не работала.

Мне пришлось пожертвовать одними из трофейных кожаных сапог, снятых с надсмотрщиков на плантации. Орудуя острым стилетом, я вырезал новую манжету, пропитал ее жиром убитой индейцами игуаны, чтобы вернуть эластичность, и закрепил на поршне с помощью деревянных шпилек. Это заняло полдня кропотливого труда внутри душного, раскаленного на солнце трюма, но когда я впервые качнул рычаг и из шпигата ударила струя грязной, вонючей воды, я почувствовал глубокое удовлетворение. Механизм был восстановлен.

Тем временем Квинто и его команда творили чудеса физической выносливости. Очистка днища от морских желудей и ракушек была адским трудом. Эти наросты впивались в дерево, как бетон. Матросы стояли по пояс в воде, нещадно палимые солнцем, и миллиметр за миллиметром соскребали эту корку тесаками и плоскими камнями. Вода вокруг них окрасилась в красный цвет — острые края ракушек резали кожу на руках и ногах до кости, но Квинто не давал им спуску. Его рык разносился над бухтой, заставляя людей двигаться быстрее.

На третий день началась самая сложная химическая операция. Нам нужно было сварить вар (корабельную смолу) для конопатки.

Педро и индейцы притащили из джунглей несколько корзин, полных комков твердой смолы диких деревьев, и целую гору длинного, сухого мха. Кроме того, они принесли туши нескольких крупных морских птиц и двух упитанных древесных крыс. Жир этих животных пошел в общий котел.

Мы соорудили на пляже импровизированную печь из плоских камней. Котлом служил разрубленный пополам пустой бочонок, днище которого мы густо обмазали мокрой глиной, чтобы оно не прогорело сразу.

Я лично руководил процессом варки. Это было похоже на алхимию.

— Больше жира, Педро, — командовал я, помешивая густое, черное варево длинной палкой. Над пляжем стоял удушливый, едкий дым. Глаза слезились, горло першило. — Если смола будет слишком твердой, она потрескается на солнце, и вода выбьет паклю. Если слишком жидкой — она вытечет из швов. Нужна консистенция густого меда. И добавь туда древесного угля! Мелко истолченного!

— Уголь? Зачем, капитан? — кашляя от дыма, спросил лекарь.

— Уголь работает как арматура и антисептик. Он свяжет смолу и не даст завестись гнили в швах.

Когда черная, кипящая масса достигла нужной густоты, началась конопатка. Это был процесс, требовавший особой ритмики и точности. Ирландцы, вооружившись деревянными киянками, которые Квинто вытесал из твердых пород дерева, и зубилами из старых гвоздей, начали забивать смесь пеньки и мха в щели между досками обшивки.

Тук-тук-тук. Глухие удары разносились по лагуне.

Я переходил от одного борта к другому, проверяя работу.

— Патрик, ты не забиваешь паклю, ты ее просто прячешь! — я вырвал из рук ирландца зубило и ударил по шву. — Доски рассохлись. Если ты не вобьешь паклю так плотно, чтобы она звенела под киянкой, на волне обшивка сыграет, шов разойдется, и мы пойдем на дно! Вбивай до отказа, пока дерево не затрещит!

Затем поверх плотно забитой пакли мы наносили кипящую смолу, размазывая ее деревянными лопатками. Смола мгновенно застывала, образуя жесткий, водонепроницаемый шов. Мы запечатывали корабль, превращая его из решета в монолитную капсулу. Мой подводный перфекционизм не позволял мне халтурить. На подводной лодке течь на глубине четырехсот метров означает мгновенную смерть. Здесь течь убивала медленнее, но с тем же гарантированным финалом. Я не мог этого допустить.

К пятому дню люди начали сдавать.

Жара, скудная пища (рацион состоял из сухарей, воды и изредка вареного мяса игуан или крабов) и изнурительный, монотонный труд подрывали не только физические, но и моральные силы.

Вечером, когда мы раздавали скудную порцию воды, один из французов, бывший каторжник по имени Жан, вскочил на ноги и швырнул свою пустую кокосовую скорлупу на песок.

— Хватит! — истерично закричал он. Его лицо осунулось, глаза запали, а спина представляла собой кровавое месиво от солнечных ожогов и мошкары. — Это безумие! Мы строим гроб! Мы все сдохнем здесь от лихорадки, пока вы заставляете нас ковырять эти гнилые доски! Я ухожу! Я построю плот и поплыву вдоль берега. Лучше сдаться испанцам, чем сгнить на этом пляже!

В лагере повисла тяжелая тишина. Люди смотрели на Жана, и я видел, как в глазах некоторых отражается согласие. Искра бунта. Если я позволю ей разгореться, команда развалится на части, и мы все погибнем.

Я медленно поднялся. В моей руке не было оружия. Я не собирался стрелять или рубить его саблей. Мне нужно было подавить его волю своим авторитетом.

Я подошел к нему вплотную. Жан тяжело дышал, сжимая кулаки, но в моем взгляде было столько тяжести, что он невольно отступил на полшага.

— Ты хочешь уйти, Жан? — мой голос был тихим, но в наступившей тишине он звучал как удар кнута. — Ты хочешь построить плот? Из чего? У тебя нет даже топора. А если ты свяжешь бревна лианами, акулы сожрут тебя на второй день, как только ты выйдешь из лагуны.

Я обвел взглядом остальных.

— Вы думаете, я издеваюсь над вами? Вы думаете, мне доставляет удовольствие видеть ваши стертые до костей руки? Я работаю вместе с вами, плечом к плечу. Потому что я знаю то, чего не знаете вы. Свобода не дается даром. Ее нельзя украсть, ее нельзя выпросить у испанцев. Ее можно только построить. Своими руками, потом и кровью.

Я указал на шлюп, чье днище теперь блестело в лунном свете свежими черными полосами просмоленных швов.

— Вы все были рабами. Вас продавали, как скот. Вы хотите вернуться в кандалы? Если да — уходите. Я никого не держу. Но тот, кто останется, тот, кто вытерпит эту боль и закончит корабль — станет хозяином своей судьбы. Вы будете ходить по морю не как добыча, а как хищники. Выбор за вами.

Я отвернулся от Жана и пошел к своему месту у костра.

Тишина продолжалась еще около минуты. Затем я услышал, как Жан с тихим стоном опустился на песок и подобрал свою плошку. Квинто, стоявший поблизости, удовлетворенно хмыкнул и положил свой молот на землю. Кризис миновал. Дисциплина устояла, скрепленная логикой и общей целью.

На седьмой день наступил черед такелажа и парусов.

Здесь безраздельно властвовал Сэмюэль Тёрнер. Старый штурман, получив в свое распоряжение проект, словно помолодел на десять лет. Они с Джеки расчистили ровную площадку на песке и устроили настоящую парусную мастерскую.

— Парусина дрянь, капитан, — докладывал Сэм, показывая мне сшитые вместе куски мешковины и обрывки нашей старой одежды. — Ветер она держать будет, но при хорошем шквале этот трисель разлетится в клочья.

— Нам не нужно идти в шторм, Сэм. Нам нужно, чтобы корабль слушался руля и имел ход. Ты усилил шкаторины?

— Да, сэр. Вшил в края старый линь, как вы и велели. И сделал два ряда рифов, чтобы можно было быстро уменьшить площадь паруса. Но меня больше беспокоит бегучий такелаж. Старые фалы сгнили.

— Используй канаты с нашего баркаса. Расплетайте толстые тросы на более тонкие, перекручивайте их заново и пропитывайте жиром. Нам нужно поднять грот и кливер.

Пока Сэм шаманил над парусами, я занялся восстановлением навигационных приборов. В капитанской каюте мы нашли ржавый, позеленевший от патины компас в деревянном нактоузе и сломанный градшток (примитивный прибор для измерения высоты светил).

Я провел часы, аккуратно очищая компасную картушку от плесени и восстанавливая магнитную стрелку. Я натер ее обломком железного тесака, который предварительно долго держал направленным на север, пытаясь намагнитить его в слабом магнитном поле Земли — трюк, о котором я читал в старых учебниках по физике. К моему облегчению, стрелка начала слабо, но уверенно указывать на магнитный полюс. Это был не гирокомпас атомохода, но он мог вывести нас из лабиринта рифов.

Градшток я починил, выстругав новую поперечную планку из куска твердого красного дерева и разметив на ней шкалу градусов, используя свои знания тригонометрии и радиус кривизны дуги. Сэм, проверяя прибор, был поражен точностью разметки. Для него это была магия, для меня — базовая геометрия за 9 класс.

На десятый день наступил момент истины.

Мы закончили. Шлюп выглядел уродливо. Его борта пестрели черными подтеками смолы. Паруса, привязанные к реям, напоминали лоскутное одеяло нищего — они состояли из мешковины, кусков старого брезента и даже полосатых штанов одного из французов. Вместо железных гвоздей повсюду торчали деревянные нагели, выточенные Квинто и вбитые намертво.

Но это был корабль. Цельный. Готовый к бою.

— Пора, — сказал я, стоя на берегу.

Мы должны были проверить плавучесть и герметичность корпуса. Судно стояло кормой на мели.

— Квинто, Патрик! Перетаскивайте балласт! — скомандовал я.

В трюме лежали тяжелые камни, служившие балластом. Парни начали перетаскивать их с кормы на нос, чтобы приподнять осевшую заднюю часть. Затем мы подложили под киль обтесанные бревна.

— Навалились! Разом! — взревел Квинто.

Пятнадцать истощенных, но одержимых людей уперлись спинами и руками в смоленые борта. Мы толкали с такой силой, что у меня потемнело в глазах.

Сантиметр за сантиметром шлюп пополз по бревнам. С громким всплеском корма сошла на воду. Еще рывок — и судно полностью оказалось на плаву, закачавшись на зеленой волне лагуны.

Я немедленно взобрался на палубу и прыгнул в трюм.

Там было темно и душно. Я зажег факел и начал методично осматривать швы. Минута. Две. Пять минут.

Ни одной струйки воды. Смола и пакля держали намертво. Легкое просачивание влаги сквозь само дерево было неизбежным, но помпа справится с этим за десять минут работы в день. Корпус был герметичен.

Я вылез на палубу, щурясь от яркого солнца. Вся команда стояла по пояс в воде, глядя на меня с замиранием сердца. Они ждали приговора.

— Она держит воду! — крикнул я, и мой голос сорвался от переполнявших эмоций. — Трюм сух!

Над лагуной раздался крик. Это был не рык ярости и не стон боли. Это был первый, искренний крик радости. Ирландцы обнимались, Педро счастливо крестился, глядя в небо, а Джеки запрыгал на месте, поднимая фонтаны брызг. Квинто стоял, широко расставив огромные руки, и его лицо пересекала белозубая улыбка.

Мы сделали невозможное. Из мусора, грязи и отчаяния мы построили инструмент нашей свободы.

Вечером мы сидели у костра на пляже. Атмосфера в лагере изменилась кардинально. Ушла гнетущая тяжесть обреченности. Люди переговаривались, в их голосах слышалась надежда. Они чистили трофейное оружие, проверяли запасы пороха и смотрели на покачивающийся в лунном свете шлюп как на живое существо.

Сэм подсел ко мне. В его руке была деревянная кружка с пресной водой.

— Завтра мы сможем выйти, капитан, — тихо сказал он. — Я рассчитал приливы. Утром вода поднимется максимально, мы пройдем над рифами «Слепых камней» и выйдем в открытый океан.

— Куда мы пойдем, Сэм? — спросил я, глядя на огонь.

— Вы командир. Вам решать. Но нам нужна настоящая база. Провизии и воды у нас на неделю. Если пойдем на юг, к Эспаньоле — нарвемся на патрули. На севере — Багамы, там мели и нет хорошей воды. Нам нужно идти на запад. К побережью Центральной Америки. Там есть необитаемые острова, бухты, скрытые от испанских глаз. Например, Провиденс. Я бывал там в молодости. Это идеальное место, чтобы бросить якорь и перевести дух.

— Провиденс... — я взвесил это слово на языке. Звучало как предзнаменование. — Пусть будет Провиденс. Подготовь курс.

В разговор вмешался Квинто. Гигант подошел, присаживаясь у огня.

— Капитан, — прогудел он. — У корабля должно быть имя. Вы не можете вести в бой безымянную доску. Морские боги этого не любят.

Я посмотрел на свой корабль. Острый, черный нос, лоскутные паруса, общая хищная, хоть и потрепанная эстетика. Он не был величественным, как галеон, он не был изящным, как фрегат. Он был быстрым, точным и смертоносным, как оружие, выкованное для одного броска.

Я вспомнил свою прошлую жизнь. Вспомнил стремительные, скрытные силуэты атомных подлодок, разрезающих холодные воды Севера.

— «Стрела», — произнес я вслух.

— «Стрела»? — переспросил Педро, сидевший рядом. — Странное имя для корабля, сеньор. Обычно их называют в честь святых или прекрасных дам.

— Она не святая, Педро. И она не дама, — я жестко усмехнулся. — Она — «Стрела». Потому что она бьет быстро, бьет точно в цель и не оставляет шансов. И тот, кто выпустит эту стрелу, изменит расстановку сил в этом море.

Мастерская под открытым небом закончила свою работу. Мы перестали быть беглецами. С завтрашнего дня мы становились экипажем «Стрелы». И впереди нас ждал бескрайний океан, полный врагов, золота и крови.

Глава 16. Новые правила

Прилив достиг своей высшей точки ровно в пять часов утра. Лагуна «Слепых камней», до этого казавшаяся спокойным изумрудным озером, начала медленно, но неумолимо дышать, наполняясь океанской водой. Уровень поднялся почти на ярд, скрывая под собой смертоносные клыки известняковых рифов, которые еще вчера торчали на поверхности, как зубы доисторического чудовища.

Я стоял на крошечном юте нашего возрожденного шлюпа «Стрела», широко расставив ноги и вдыхая прохладный утренний бриз. Мои руки покоились на грубо вытесанном деревянном румпеле. Дерево еще пахло свежей смолой и человеческим потом — запахами нашего десятидневного каторжного труда.

— Вода на максимуме, капитан! — хрипло крикнул Сэмюэль Тёрнер. Старый штурман стоял у правого борта, свесившись вниз и внимательно изучая прозрачную глубину. Его единственный глаз лихорадочно блестел. Сегодня он снова был офицером флота, а не спившимся бродягой. — Через двадцать минут начнется отлив. Если не выйдем сейчас, застрянем здесь еще на двенадцать часов.

— Мы выходим, Сэм, — спокойно ответил я. Мой голос звучал ровно, хотя внутри, как всегда перед боевым выходом, тугой пружиной сворачивался адреналин. В прошлой жизни я испытывал это чувство, когда моя подводная лодка отрывалась от пирса базы в Гаджиево и уходила в свинцовые воды Баренцева моря. Масштабы изменились, эпоха изменилась, но суть осталась прежней. Корабль покидал безопасную гавань, уходя во враждебную среду.

— Квинто! — мой командный бас разорвал утреннюю тишину. — Поднять якорь! Отдать носовые швартовы!

Гигант-боцман, чья черная кожа лоснилась от влаги, коротко рыкнул и навалился на самодельный кабестан. Ему помогали Патрик и Томас. Тяжелый камень, обвязанный толстым канатом, который служил нам временным якорем, медленно пополз вверх, оставляя за собой шлейф мутной воды и водорослей.

— Тайо! На бушприт! — скомандовал я индейцу. — Смотри в оба. Увидишь светлое пятно под водой — кричи так, чтобы мертвые проснулись. Нам нужна глубина не меньше сажени.

Индеец с ловкостью дикой кошки взлетел на нос судна, уцепившись за штаг, и вперил немигающий взгляд в лабиринт рифов.

— Сэм, кливер на фал! Дайте нам немного хода, но не распускайте грот, пока не пройдем узкость. Нам нужна маневренность, а не скорость.

Заскрипели блоки. Джеки и Нед, обдирая ладони в кровь о жесткие, пропитанные жиром канаты, потянули фал. Сшитый из мешковины и обрывков одежды кливер с хлопком наполнился ветром.

«Стрела» вздрогнула. Я физически почувствовал этот момент — момент перехода из статики в динамику. Корпус, еще вчера бывший мертвой колодой на песке, внезапно ожил. Вода зажурчала под форштевнем. Румпель в моих руках налился тяжестью, передавая сопротивление пера руля.

— Лево руля! Держать на две румбы мористее той скалы, похожей на череп! — скомандовал я, налегая на рычаг.

Шлюп неуклюже, с заметным креном, начал поворот. Рассохшееся дерево, скрепленное нашей смолой и паклей, застонало на тысячу голосов. Это была симфония скрипов, тресков и вздохов. Я напряженно прислушивался к ней, как акустик прислушивается к шумам за бортом субмарины. Корпус держал нагрузку. Конопатка работала.

— Риф прямо по курсу! — пронзительно закричал Тайо, указывая рукой куда-то вправо и вниз. — Близко, капитан!

— Право на борт! Травить кливер-шкот! — рявкнул я. Сэм мгновенно ослабил натяжение паруса, сбрасывая ход.

Мы прошли так близко от кораллового рифа, что я отчетливо увидел сквозь зеленую толщу воды его острые, как бритвы, края. Расстояние от днища до смерти измерялось считанными дюймами. Если бы мы зацепили риф, наша самодельная конопатка вылетела бы вместе с кусками гнилой обшивки, и «Стрела» пошла бы ко дну за три минуты, похоронив нас прямо на выходе из тюрьмы.

Но мы прошли.

Еще десять минут предельного напряжения, маневрирования в узких каменных коридорах, и вдруг цвет воды резко изменился. Изумрудная зелень мелководья сменилась густой, непроглядной синевой. Волна, до этого короткая и суетливая, стала длинной, тяжелой, дышащей скрытой мощью. Океан принял нас в свои объятия.

— Мы на чистой воде, капитан! — выдохнул Сэм, утирая пот со лба. — Под нами сотня морских саженей.

— Поднять грот! — приказал я, передавая румпель штурману. — Ложись на курс норд-вест. Идем в открытое море.

Когда огромное, уродливое лоскутное полотно главного паруса взмыло по мачте и натянулось под напором крепчающего бриза, «Стрела» резко накренилась на левый борт. Люди на палубе инстинктивно ухватились за ванты и фальшборт, кто-то испуганно вскрикнул. Но судно, набрав критический угол крена, замерло, стабилизировалось балластом в трюме и, разрезая волну грязным форштевнем, стремительно рвануло вперед.

Это было пьянящее чувство. После рабского ошейника на плантации Дюбуа, после грязи мангровых болот и изнурительного труда в лагуне, этот полет над синей бездной казался настоящим чудом. Я видел, как меняются лица моих людей. Ирландцы смеялись, подставляя лица соленым брызгам. Педро шептал молитву благодарности. Квинто стоял на носу, скрестив могучие руки на груди, и смотрел за горизонт с видом покорителя мира.

Они были счастливы. Они считали, что самое страшное позади. Свобода казалась им свершившимся фактом, окончательной победой.

Но я, офицер-подводник, знал жестокую правду. Свобода — это не пункт назначения. Это ежедневная, ежеминутная, изнурительная работа. Океан убивает беспечных быстрее, чем испанская инквизиция или пули пиратов. А недисциплинированная толпа на маленьком деревянном судне — это гарантия коллективного самоубийства. Замкнутое пространство, скудная пища и отсутствие устава неизбежно превратят их в стаю диких зверей.

Моя задача заключалась в том, чтобы прямо сейчас, пока эйфория не сменилась вседозволенностью, выковать из этой стаи военный экипаж.

Первые два часа я дал им насладиться моментом. Я спустился в крошечную каюту под ютом, которую мы очистили от скелета прежнего капитана, и проверил компас. Стрелка уверенно держала север. Трюмная помпа молчала — воды не было. Мой расчет оказался верен: смола и пакля выдержали динамическую нагрузку на волне.

Когда солнце поднялось выше мачты, начиная немилосердно палить палубу, я вышел наверх.

— Квинто! — позвал я. Боцман тут же оказался рядом. — Эйфория закончилась. Пора браться за дело. Выкатывай на палубу помпу, доставайте песок и камни.

— Песок, капитан? — Квинто удивленно моргнул. — Зачем? Мы же только вышли.

— Мы будем драить палубу. От носа до кормы. Пока она не станет белой, как кость. И так будет каждое утро.

Боцман пожал плечами, но приказ пошел выполнять. Через минуту над палубой раздался его громовой рык, выдергивающий людей из состояния расслабленного созерцания.

— А ну, шевелитесь, ленивые ублюдки! Берите ведра! Черпайте воду за бортом! Французы, тащите песок из мешков! Трем доски, пока я не увижу в них свое отражение!

Матросы подчинились, но с явной неохотой. Одно дело — рубить джунгли или смолить днище ради спасения собственной жизни, и совсем другое — заниматься бессмысленной, по их мнению, работой, когда корабль уже в море и им ничего не угрожает.

Я стоял на шканцах и молча наблюдал, как они на коленях ползают по доскам, растирая мокрый песок кусками жесткой пемзы. Доски действительно были покрыты слоем въевшейся грязи, запекшейся крови прошлых владельцев, птичьего помета и нашей собственной смолы. В условиях тропиков эта органическая пленка — идеальная среда для бактерий. Любая царапина на ноге матроса, наступившего на такую палубу, через три дня превратится в гангрену. В семнадцатом веке люди не знали о микробах, но я знал. И я не собирался терять экипаж от заражения крови.

В толпе копошащихся людей начало зреть недовольство. Особенно выделялась группа из трех бывших рабов-французов, которых возглавлял Жан — тот самый тощий, жилистый каторжник с клеймом на плече, который пытался поднять бунт еще в лагуне во время ремонта. Он тер палубу нарочито медленно, злобно поглядывая в мою сторону.

— Мы не для того резали глотки надсмотрщикам на Тортуге, чтобы теперь лизать доски на этом корыте, — громко, так, чтобы я слышал, проворчал Жан. — Мы вольные флибустьеры! Братья Берега! Мы должны пить ром и делить добычу, а не играть в королевский флот!

Двое его дружков, Пьер и Жак, согласно забормотали, бросая камни на палубу.

Я ждал этого. Это была неизбежная фаза формирования коллектива. Фаза проверки границ дозволенного. Если я проигнорирую это сейчас, завтра они потребуют изменить курс, а послезавтра перережут мне горло во сне.

Я медленно спустился со шканцев на главную палубу. Мои шаги по мокрым доскам звучали глухо, но достаточно весомо, чтобы все прекратили работу и повернулись ко мне. Атмосфера мгновенно сгустилась, воздух стал тяжелым, как перед грозой.

— Все к грот-мачте, — произнес я негромко, но так, что мой голос был слышен каждому на этом крошечном судне. — Бросить тряпки. Построиться.

Люди нехотя поднялись с колен. Они сбились в кучу вокруг мачты. Пятнадцать грязных, изможденных, покрытых шрамами мужчин. На их поясах висели трофейные пистолеты и длинные ножи. Они были опасны, они попробовали вкус крови, и сейчас они смотрели на меня с выжиданием, смешанным с легкой враждебностью.

Я заложил руки за спину. Привычная стойка командира перед строем.

— Вы считаете себя свободными людьми, — начал я, обводя их тяжелым, холодным взглядом. — Вы называете себя «Братьями Берега». Вы думаете, что убив пару надсмотрщиков, вы обрели право делать все, что вам вздумается. Я вынужден вас разочаровать.

Я выдержал паузу, позволяя тишине повиснуть над палубой, нарушаемой лишь скрипом снастей и плеском волн.

— Свобода на корабле — это иллюзия, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Этот корабль — не таверна на Тортуге. Это сложный механизм. А вы — шестеренки в этом механизме. Если одна шестеренка решает крутиться в другую сторону, механизм ломается. А если ломается механизм посреди океана — мы все идем на корм акулам. Поэтому с этой секунды, пока вы находитесь на борту «Стрелы», ваша прежняя жизнь, ваши понятия о пиратской вольнице и ваши желания перестают иметь значение. Здесь есть только один закон. Мой приказ.

По толпе прокатился глухой ропот. Жан вышел на полшага вперед, сплюнув на только что вымытую палубу.

— Ты много берешь на себя, капитан, — процедил он, сузив глаза. Его правая рука непроизвольно легла на рукоять абордажного тесака, заткнутого за пояс. — Мы признали тебя лидером, потому что ты вытащил нас с плантации. Но мы не нанимались к тебе в рабство. У нас есть порох и стволы. И мы хотим знать, куда мы идем, и когда мы, черт возьми, получим ром, который нашли в подвалах Дюбуа! Мы устали, как собаки. Мы заслужили выпивку и отдых!

— Да! Точно! — поддакнули его дружки. Остальные матросы молчали, но в их глазах читалось явное сочувствие бунтовщикам. Даже ирландцы, до этого беспрекословно выполнявшие приказы, насторожились при слове «ром».

Квинто, стоявший за моей спиной, угрожающе зарычал и сделал шаг вперед, перехватывая свой тяжелый кузнечный молот, который заменял ему саблю. Но я остановил его коротким жестом левой руки. Это был мой бой. Вожак должен сам защищать свое место в стае, иначе он перестает быть вожаком.

Я сделал три медленных шага навстречу Жану. Я подошел так близко, что чувствовал кислое зловоние его дыхания. Он был ниже меня ростом, но жилистый и привычный к поножовщине. Он смотрел на меня с вызовом, уверенный, что я не рискну пролить кровь в первый же день плавания, рискуя спровоцировать общий бунт.

Он ошибся. Он мерил меня мерками этого мира, где капитаны-пираты зависели от настроения толпы. А я был офицером, которого государство учило применять легитимное насилие для поддержания структуры управления.

— Ты не понял, Жан, — мой голос стал тихим, почти ласковым, но от этого тона у Джеки, стоявшего неподалеку, округлились глаза. — Я не прошу твоего согласия. Я устанавливаю правила.

Жан попытался выхватить тесак. Это было предсказуемо. Его плечо дернулось.

Моя реакция, натренированная годами рукопашного боя и отточенная в узких отсеках субмарин, сработала быстрее, чем его мысль. Я не стал бить его кулаком или доставать свое оружие. Шагнув вплотную, я перехватил его запястье левой рукой, блокируя оружие в ножнах, а правой нанес короткий, жестокий удар основанием ладони снизу вверх, точно под подбородок.

Раздался сухой щелчок клацнувших зубов. Голова Жана запрокинулась. Не давая ему упасть, я рванул его на себя, сделал подсечку и с силой впечатал спиной в мокрую палубу. Мое колено жестко опустилось ему на грудину, выбивая остатки воздуха из легких, а правая рука мгновенно вытащила из-за его пояса его же собственный заряженный пистолет.

Я взвел кремневый замок. Звонкий щелчок металла прозвучал как удар грома. Дуло пистолета уперлось точно в переносицу Жана, глаза которого выкатились из орбит от боли и удушья.

Пьер и Жак с криками дернулись вперед, хватаясь за оружие.

— Стоять! — рявкнул я так, что они замерли на месте. Краем глаза я видел, как Квинто поднял молот, а Сэм Тёрнер, стоявший на юте, навел на толпу тяжелый мушкетон.

— Шаг вперед, и я вышибу ему мозги, а боцман размозжит ваши пустые черепа! — я не отрывал взгляда от толпы, продолжая вдавливать колено в грудь поверженного француза. — Вы думали, я буду с вами торговаться? Вы думали, это игра?

Я медленно поднялся, оставив Жана корчиться на палубе, но пистолет по-прежнему держал нацеленным на его дружков.

— Теперь слушайте сюда, и слушайте внимательно, — я повысил голос, обращаясь ко всем пятнадцати матросам. — Я оглашаю Устав этого корабля. Новые правила. Тот, кто их не принимает, может прямо сейчас прыгнуть за борт. Я не стану вас задерживать. Океан большой.

Я начал загибать пальцы левой руки.

— Правило первое. Субординация и дисциплина. Мой приказ, приказ штурмана Тёрнера и приказ боцмана Квинто выполняются бегом, без вопросов и без обсуждений. Любое неповиновение в бою карается смертью на месте. Любое неповиновение в мирное время — поркой линьками у мачты.

Я перевел дыхание. Лица матросов были бледными. Они поняли, что я не шучу.

— Правило второе. Вахты. Команда делится на две вахты — правую и левую. Четыре часа на палубе, четыре часа отдыха. Ночью на носу всегда двое смотрящих. Сон на вахте — это предательство. Заснул на посту — получил десять плетей. Если из-за твоего сна мы пропустим риф или вражеский парус — я лично вздёрну тебя на рее.

Я убрал пистолет Жана за свой пояс. Напряжение немного спало, но страх остался.

— Правило третье. Чистота. Болезни убивают в море чаще, чем пушки. Цинга, лихорадка, дизентерия — это ваши главные враги, а не испанцы. Поэтому палуба будет мыться песком каждый день. Отхожее место — строго на гальюне в носовой части. Кто нагадит в трюме или бросит гнилую еду за борт с наветренной стороны — будет драить судно от киля до клотика своими рубашками. Воду кипятить перед питьем, если Педро скажет, что она протухла.

Я подошел к бочонку с водой, который стоял у грот-мачты.

— И наконец, правило четвертое. То, из-за чего этот кусок дерьма, — я кивнул на стонущего Жана, — решил устроить бунт. Алкоголь.

Я посмотрел на лица людей. Для моряка XVII века ром был не просто выпивкой. Это была валюта, обезболивающее, антидепрессант и единственная радость в жизни.

— На борту «Стрелы» вводится сухой закон, — жестко отчеканил я. Разочарованный гул попытался подняться, но я обрезал его взглядом. — Весь ром, который мы взяли на плантации, заперт в моей каюте. Он будет выдаваться доктором Педро только в медицинских целях: для обработки ран и обезболивания перед операцией. Либо — в разбавленном виде, грог, по одной кружке на брата после тяжелого боя или изнурительного шторма. Никакого пьянства на палубе. Пьяный матрос не может вязать узлы, пьяный канонир взрывает собственную пушку, пьяный дозорный не видит рифов. Тот, кто будет пойман пьяным на вахте — лишается своей доли добычи. Пойман второй раз — высаживается на первый же необитаемый остров с мушкетом и флягой воды.

Я сделал паузу. Это были драконовские меры для этого времени. Даже на кораблях регулярного флота Англии порция рома была святым правом матроса. Но я строил не регулярный флот. Я строил спецназ. А спецназ не воюет пьяным.

— Или порядок, или смерть, — подвел я итог. — Мы слишком малочисленны, чтобы позволить себе слабость. Мы слишком бедны, чтобы допускать ошибки. Внешний мир хочет нас повесить. Испанцы, французы, англичане, пираты Бладшота — для всех них мы мясо. Если мы хотим стать хищниками, мы должны стать единым кулаком.

Я посмотрел на Жана, который уже смог подняться на колени, держась за разбитую челюсть и выплевывая кровь.

— Ты понял меня, матрос? — спросил я холодно.

Жан, не поднимая глаз, кивнул. Его дух был сломлен. Физическое превосходство, помноженное на железобетонную уверенность в своей правоте, сделало свое дело. Он признал вожака.

— Отлично. А теперь, чтобы вы не думали, что я спятил и решил стать восточным деспотом, я ввожу последнее правило. Правило Корабельного Совета.

Это заявление вызвало легкое недоумение. Матросы переглянулись.

— Я не собираюсь лезть в ваши личные дела, пока они не угрожают кораблю, — объяснил я. — Если у вас есть спор о доле добычи, если вы считаете, что вас обделили едой, или если у вас есть претензии к соседу по койке — вы не беретесь за ножи. Вы созываете Совет. В него войдут представители от вас: один от французов, один от ирландцев, один от матросов. Совет будет разбирать ваши ссоры открыто, на палубе. Вы сможете высказываться.

Я увидел, как в глазах Патрика и других матросов мелькнуло облегчение. Идея демократии, даже в таком зачаточном состоянии, была им близка. Пиратские законы Тортуги строились на принципах равенства голосов. Но я не собирался отдавать им власть.

— Однако, — мой голос снова стал стальным, — решения Совета по тактическим, навигационным и военным вопросам носят лишь рекомендательный характер. Окончательное слово всегда за мной. Я имею право абсолютного вето на любое ваше решение. Я — капитан. И пока я капитан, я несу ответственность за ваши жизни. Я приведу вас к золоту, я приведу вас к безопасной гавани, но вы пойдете туда моим курсом.

Я обвел их взглядом в последний раз.

— Кто не согласен — за борт. Кто согласен — к работе. Вахта Сэма — на снасти! Вахта Квинто — закончить мыть палубу!

Секунду ничего не происходило. Затем Патрик, рыжий ирландец, сплюнул на ладони и пошел за своим куском пемзы и песком. За ним потянулись остальные. Жана подхватили под руки его дружки и потащили на нос. Инцидент был исчерпан. Мятеж, не успев начаться, был раздавлен в зародыше.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как расслабляются мышцы спины, натянутые как струны. Я поднялся по трапу на ют, где меня ждал Сэмюэль.

Штурман смотрел на меня с нескрываемым уважением, смешанным с легким испугом.

— Вы ходите по острию ножа, сэр, — тихо сказал Сэм, когда я подошел к румпелю. — Отобрать у флибустьеров выпивку и заставить их мыть палубу... Половина капитанов Ямайки подняла бы вас на смех, а вторая половина сказала бы, что вы покойник.

— Пусть смеются, Сэм. Мы посмотрим, кто будет смеяться, когда их гнилые посудины пойдут ко дну от залпов наших пушек, которых у нас, правда, пока нет, — я усмехнулся. — Как курс?

— Держим на зюйд-вест, как вы и приказали. Ветер устойчивый, пассат. Идем узлов пять. Для этого корыта — феноменальная скорость.

— Это только начало.

Я посмотрел на компас, затем перевел взгляд на горизонт. Океан был огромен, пуст и прекрасен.

В этот день на борту «Стрелы» больше не было инцидентов. Дисциплина, насаженная железной рукой, дала свои плоды. Люди, получив четкие правила и осознав неотвратимость наказания, успокоились. Неопределенность пугает людей больше, чем жестокость. Я дал им ясность.

К вечеру, когда солнце огромным красным шаром коснулось линии горизонта, окрашивая облака в цвет пролитой крови, палуба нашего шлюпа действительно посветлела. Джеки, назначенный мной квартирмейстером и ответственным за припасы, аккуратно сложил бочонки с солониной и водой в трюме, распределив вес так, чтобы улучшить центровку судна. Педро организовал небольшую лазаретную зону под баком, рассортировав те немногие травы и медикаменты, что нам удалось украсть.

Мы ужинали солониной и пресной водой. Никто не жаловался. Я ел из общего котла, сидя на бухте каната рядом с Квинто и Сэмом, демонстрируя, что капитан делит тяготы со своим экипажем. Это был еще один принцип подводного флота: в замкнутом пространстве металлической трубы, как и на деревянном судне, перед лицом океана все равны, отличаются лишь зоны ответственности.

С наступлением темноты я объявил первую ночную вахту. На нос отправились Тайо и Томас. Остальные улеглись спать на палубе, закутавшись в парусину.

Я остался на юте вместе со штурманом. Ночное небо Карибов раскинулось над нами бесконечным куполом, усыпанным миллиардами холодных, колючих звезд. Южный Крест сиял так ярко, что казалось, до него можно дотянуться рукой.

Сквозь легкий плеск волн о борт и скрип снастей я слышал ровное дыхание спящей команды. Моей команды.

— Вы знаете, куда мы идем, сэр? — спросил Сэм, не отрывая взгляда от звезд, по которым он выверял курс. — Остров Провиденс — хорошее место, чтобы спрятаться. Но там нет еды, нет женщин, нет возможности сбыть добычу. Мы не сможем сидеть там вечно. Пирату нужен порт.

Я облокотился на фальшборт, вглядываясь в темноту, скрывающую западный горизонт.

— Мы не пираты, Сэм, — тихо ответил я. — По крайней мере, мы не останемся ими долго. Пираты — это паразиты на теле империй. Они грабят то, что создали другие, пропивают золото в борделях Тортуги и заканчивают жизнь на виселице. У них нет будущего.

— А кто же мы тогда? — хмыкнул старый моряк. — У нас нет патента ни от одного короля. Мы беглые рабы на угнанном, полусгнившем шлюпе без единой пушки. Любой военный корабль, английский или испанский, повесит нас на реях без суда.

— Сегодня — да. Мы вне закона, — согласился я, поворачиваясь к нему. В свете тусклого масляного фонаря нактоуза мое лицо, должно быть, выглядело суровым и решительным. — Но Провиденс — это не просто место, чтобы спрятаться. Это чистый лист. Мы не будем проситься в чужие порты, Сэм. Мы построим свой.

Штурман удивленно посмотрел на меня, его единственный глаз расширился.

— Построить порт? Мы? Пятнадцать голодранцев?

— Империи тоже не строились за один день. У нас есть главное преимущество, которого нет ни у Бладшота, ни у губернатора Ямайки Моргана, ни у испанских грандов. У нас есть дисциплина. И у нас есть знания.

Я не мог рассказать ему о реакторах, баллистических ракетах или теории вероятности в морском бою. Но я мог использовать эти знания здесь, в семнадцатом веке.

— Мы превратим Провиденс в базу, — продолжил я, формулируя вслух план, который зрел в моей голове все эти дни. — Мы найдем скрытую бухту, защищенную рифами. Мы поставим береговые батареи. Мы будем совершать точечные удары. Не грабить все подряд, а брать только то, что нужно для развития: металл, инструменты, порох, специалистов. Каменотесов, плотников, кузнецов. Мы будем захватывать корабли не для того, чтобы их сжечь, а чтобы пополнить свой флот.

Сэм слушал затаив дыхание. В его глазах я видел, как скептицизм медленно уступает место безумной надежде.

— Вы хотите создать свое государство, капитан? — прошептал он, словно боясь, что океан услышит эту дерзость. — Королевства не простят этого. Они пришлют эскадры.

— Пусть присылают, — я усмехнулся, вспомнив мощь атомного флота моей родины, и почувствовал, как внутри разгорается холодный, расчетливый азарт. — К тому времени, когда они поймут, кто мы такие, этот океан будет играть по моим правилам.

Я отвернулся от штурмана и снова посмотрел вперед, в темноту.

Первый шаг был сделан. Корабль плыл. Бунт был подавлен. Законы установлены. Теперь нам нужен был первый трофей, чтобы закрепить успех и добыть необходимые ресурсы. Нам нужно было оружие и золото.

И я знал, что океан рано или поздно предоставит нам эту возможность. Главное — быть к ней готовыми.

— Держи курс, штурман, — бросил я через плечо, спускаясь по трапу в свою каюту. — И молись, чтобы завтра мы встретили кого-нибудь, кто слабее нас.

Завтрашний день должен был принести нам первую настоящую проверку. Проверку боем. И «Стрела» летела навстречу этой неизбежности, разрезая черные волны Карибского моря.

Глава 17. Первый выход

Океан разговаривал со мной.

В прошлой жизни, будучи командиром атомного ракетного крейсера, я привык к другой симфонии. Мой прежний корабль пел гулом турбин, едва слышным, глубоким вибрационным фоном реакторного отсека, щелчками реле в центральном посту и свистом сжатого воздуха. Это была музыка титана и электроники, отделявшая нас от ледяного давления толщи воды.

Здесь же, на мостике крошечного деревянного шлюпа «Стрела», музыка была совершенно иной. Дерево скрипело, стонало, вздыхало и жаловалось. Каждый шпангоут, каждая доска обшивки, каждый дюйм бегучего такелажа имели свой собственный голос. Когда ветер свежел, мачта натужно гудела, передавая напряжение на ванты, а корпус отзывался глухим, ритмичным ударом форштевня о набегающую волну. Вода шипела вдоль бортов, пенясь и разлетаясь мириадами соленых брызг, которые тут же высыхали на раскаленной палубе, оставляя белесые разводы.

Шли вторые сутки нашего плавания. Первый выход. Испытание не только для залатанного смолой и паклей судна, но и для людей, которые им управляли.

Я стоял у румпеля, физически ощущая каждое движение корабля. Деревянный рычаг в моих руках был живым нервом, связывающим меня с рулем, а через него — со всем океаном. «Стрела» шла круто к ветру, ложась на правый галс. Наш курс лежал на юго-запад, подальше от оживленных торговых путей и патрулей Тортуги.

— Ветер заходит, капитан! — крикнул Сэмюэль Тёрнер, стоявший на баке с наветренной стороны. Его единственный глаз внимательно следил за передней шкаториной кливера, которая начала предательски заполаскивать. — Потеряем ход!

— Вижу, штурман! — отозвался я, налегая на румпель и уваливая судно под ветер. — Травить шкоты! Джеки, живо!

Мальчишка, назначенный мной квартирмейстером, но выполнявший обязанности юнги и связного, мухой метнулся к снастям. Он ловко попустил канат, и парус вновь надулся, приобретая форму идеального крыла. Шлюп благодарно рванулся вперед, выравнивая крен.

Я удовлетворенно кивнул. Мои люди учились. Медленно, с ошибками, ругаясь сквозь зубы, но учились.

Утро началось строго по моему Уставу. Едва солнце показалось над горизонтом, Квинто, чья вахта сменила ночных дозорных, поднял команду. Под его громовые окрики матросы вытащили на палубу ведра, зачерпнули забортной воды и принялись драить доски песком и пемзой. Никаких поблажек. Дисциплина — это мышца, и если ее не тренировать каждый день, она атрофируется.

Вчерашний инцидент с французом Жаном оставил свой след. Атмосфера на борту была напряженной, но рабочей. Люди поняли, что капитан не шутит, а сухой закон и физические наказания — это не блажь, а реальность. Они поглядывали на меня с опаской, но приказы выполняли бегом. Ирландцы под руководством Патрика оказались самыми исполнительными. Бывшие рабы с плантации Дюбуа, они привыкли к тяжелому труду, и теперь, когда этот труд был осмысленным и вел их к свободе, они работали за троих.

— Как помпа, Квинто? — крикнул я, когда боцман проходил мимо шканцев.

Чернокожий гигант остановился, вытирая пот со лба огромной, как лопата, ладонью.

— Качнули три раза на рассвете, капитан. Вода идет чистая, без примеси смолы. Трюм практически сухой. Ваша конопатка держит, как зубы бульдога.

— Это наша общая конопатка, боцман. Продолжайте проверять каждые четыре часа. Дерево имеет свойство рассыхаться на солнце и разбухать в воде. Геометрия корпуса будет меняться.

Квинто кивнул и отправился на нос, проверять крепление якорного каната.

Я передал румпель Сэму, который поднялся на ют с секстантом в руках. Вернее, это был не секстант, а тот самый восстановленный мной градшток. Штурман прищурился, ловя нижний край утреннего солнца и совмещая его с линией горизонта. Он бормотал себе под нос цифры, делая отметки куском угля на гладко выструганной дощечке.

— Ну, что скажешь, Сэмюэль? Где мы находимся? — спросил я, разминая затекшие плечи.

— Мы прошли около сорока миль за ночь, сэр, — ответил Тёрнер, опуская прибор. — Скорость для этой лоханки просто удивительная. Вы угадали с центровкой балласта. Она не зарывается носом в волну. Если я не ошибся в вычислениях — а я редко ошибаюсь, — мы идем аккурат параллельно побережью Эспаньолы, но милях в тридцати мористее.

— До Провиденса еще далеко.

— Далеко, — согласился штурман. — По прямой — больше четырехсот миль через открытое море. И это если ветер не изменится. Но у нас проблема, капитан.

— Докладывай.

— Вода и провизия. Джеки утром провел ревизию. Солонины, которую мы экспроприировали у мсье Дюбуа, хватит еще дней на десять при жесткой экономии. Но вода в двух бочонках начала цвести. Жара делает свое дело. А главное — свежая пища. Если мы будем питаться только соленым мясом и сухарями, через пару недель половина экипажа начнет выплевывать зубы. Цинга, сэр. Морская чума.

Я поморщился. В моем времени цинга была лишь строчкой в учебнике истории медицины, но здесь, в семнадцатом веке, она убивала больше моряков, чем пушечные ядра. Нехватка витамина С (аскорбиновой кислоты) разрушала коллаген, вызывая внутренние кровотечения, выпадение зубов и медленную, мучительную смерть.

— Я знаю о цинге, Сэм. Педро может что-то сделать?

— Испанец умный парень, он заваривает какие-то корешки, которые индейцы нашли на «Слепых камнях», но этого мало. Нам нужно свежее мясо. И фрукты. Лимоны, гуава, апельсины. Что угодно.

Я подошел к борту и всмотрелся в бескрайнюю синеву. Наш первый выход преследовал именно эту цель — не вступать в бой, а обкатать команду, проверить судно и пополнить запасы в безопасном месте, прежде чем делать рывок к месту будущей базы.

— Есть ли по курсу какие-нибудь острова? Только не те, где торчат испанские гарнизоны или пиратские базы. Нам нужна безлюдная земля.

Сэм почесал шрам на щеке, задумчиво глядя на волны.

— Есть один атолл. На старых голландских картах он значится как Ронкадор, но мы, англичане, называем его Черепашьей Отмелью. Это крошечный клочок земли, окруженный коварным коралловым кольцом. Там нет ни золота, ни пресных рек, только пальмы и песок. Большие корабли обходят его десятой дорогой — слишком легко распороть брюхо. Но наш шлюп сидит неглубоко.

— Почему Черепашья Отмель?

— В это время года зеленые морские черепахи вылезают туда откладывать яйца. Сотнями. А черепаха, капитан, это не только сто фунтов нежнейшего мяса, которое не портится неделями, если держать тварь живой на палубе. Это еще и черепаший жир, лучшее средство от цинги после лимонного сока. Плюс, если покопать в центре острова, можно найти линзы пресной воды, скопившейся после дождей. Колодцы придется рыть глубокие, но вода там есть.

Я мгновенно принял решение. Стратегия выживания требовала минимизации рисков и максимизации ресурсов.

— Прокладывай курс на эту Отмель, штурман. Выжмем из нее все, что сможем. Сколько до нее ходу?

— К завтрашнему утру будем на месте, если ветер не стихнет.

— Добро. Держите курс. А я займусь экипажем.

Я спустился на главную палубу. Матросы, закончив уборку, слонялись без дела. Кто-то точил ножи, кто-то спал в тени паруса. Это была идеальная почва для того, чтобы в головах начали бродить дурные мысли. Безделье на военном корабле недопустимо.

— Свистать всех наверх! — рявкнул я так, что спящие подскочили как ужаленные. — Строиться в две шеренги вдоль бортов!

Через минуту команда стояла передо мной. Пятнадцать человек. Одеты в лохмотья, вооружены кто во что горазд: тесаки, абордажные сабли, длинные ножи. Огнестрельного оружия у нас было мало — всего шесть мушкетов и десяток пистолетов, захваченных в арсенале Дюбуа. Пушек на шлюпе не было вообще. Мы были беззубыми.

— Вы выглядите как стая бродячих собак, а не как абордажная команда, — начал я, медленно прохаживаясь между рядами. — Если прямо сейчас из-за горизонта выскочит испанский патрульный катер, он перебьет вас из фальконетов, даже не подходя вплотную. У нас нет артиллерии. Наше единственное оружие — это вы сами. Ваша скорость, ваша слаженность и ваша дисциплина.

Я остановился напротив француза Жана. Сегодня он выглядел покорным, синяк на подбородке налился свинцом, но в глазах еще тлел огонек упрямства.

— Жан. Как пираты Бладшота идут на абордаж? Опиши мне.

Француз хрипло откашлялся.

— Ну... мы палим из пистолетов, кидаем крючья, а потом прыгаем на палубу и рубим всех, кто не спрятался. Кто первый добежал до капитана врага или до крюйт-камеры, тот и молодец.

— То есть, каждый сам за себя? Толпа лезет на стену, надеясь, что удача будет на их стороне?

— А как еще, капитан? В драке некогда кланяться.

Я покачал головой.

— Вот поэтому вас и вешают пачками. Запомните: неорганизованная толпа, какой бы свирепой она ни была, всегда проиграет организованному отряду. Мы меняем тактику. Прямо сейчас. Квинто!

— Да, капитан!

— Тащи сюда все мушкеты и балластные камни. Будем учиться воевать.

Следующие четыре часа превратились для команды в сущий ад. Я выматывал их так, как выматывают новобранцев на курсе молодого бойца.

Я разбил людей на двойки. Концепция работы в паре, прикрытия спины товарища, была для них в новинку. В их пиратском мире каждый защищал только свою шкуру.

— Патрик! Ты в паре с Жаном! — командовал я. — Если Жан делает выпад саблей, ты страхуешь его слева! Если Патрик перезаряжает пистолет, ты, Жан, закрываешь его своим телом и клинком! Поняли? Вы теперь один организм. Сдохнет один — через секунду сдохнет второй.

Мы отрабатывали огневую подготовку. Я категорически запретил им стрелять «в белый свет, как в копейку», как они привыкли.

— Мушкет заряжается долго! — кричал я, демонстрируя процесс. Кремень, полка, порох, пуля, шомпол. В условиях качки и стресса на это уходит уйма времени. — Если вы выстрелите все разом и промахнетесь, враг перережет вас, пока вы будете дергать шомполами.

Я ввел систему залпового огня плутонгами.

— Первая шеренга — три человека! Мушкеты к бою! Цель — воображаемый враг на шканцах! Вторая шеренга — за ними, заряжает!

Мы тренировались с незаряженным оружием, доводя движения до автоматизма. Я заставлял их целиться только по команде и стрелять по команде.

— Первая линия — пли! Шаг назад! Вторая линия — шаг вперед, пли! Первая линия в это время заряжает!

Сначала они путались, сталкивались лбами, роняли тяжелые мушкеты на палубу. Я безжалостно заставлял их повторять снова и снова. Квинто, вооружившись обрезком каната, выступал в роли сержанта-надсмотрщика, отвешивая воспитательные удары по спинам особо нерадивых.

Затем мы перешли к рукопашному бою. Я показал им несколько приемов защиты от удара сверху — самого распространенного в абордажной рубке. Я объяснял им физику боя: как использовать инерцию противника, почему короткий колющий удар стилетом в тесноте эффективнее размашистого удара саблей.

К полудню люди валились с ног от усталости, обливаясь потом. Но я видел результат. В их движениях начала появляться осмысленность. Они перестали быть толпой. Они начали превращаться во взвод.

— Вольно, — наконец скомандовал я, видя, что предел физических возможностей достигнут. — Педро! Выдать всем по дополнительной кружке воды и по куску солонины. Вы заслужили.

Испанец-лекарь, который с интересом наблюдал за тренировкой с юта, быстро организовал раздачу.

Когда люди расселись по палубе, тяжело дыша и жадно глотая теплую воду, я подошел к Патрику и Жану.

— Ну что, француз? Понял теперь, зачем нужен напарник?

Жан неохотно кивнул.

— Когда рыжий прикрыл меня во время выпада, я мог не думать о том, что мне прилетит сбоку, капитан. В этом есть смысл. Чертовски непривычно доверять кому-то свою спину, но... смысл есть.

— Доверие — это то, что отличает экипаж от банды, — ответил я и пошел на мостик. Первый этап боевого слаживания был пройден.

Весь остаток дня и следующую ночь мы шли ровным курсом. Ветер благоприятствовал нам, дуя ровно в бакштаг. Океан был милостив.

Я стоял на ночной вахте вместе с Тайо. Индеец обладал феноменальным зрением. Он видел в темноте так, как я не видел бы даже в прибор ночного видения. Он сидел на бушприте, слившись с корпусом корабля, и вглядывался в черноту.

— Ты не боишься океана, Тайо? — спросил я его по-испански, подойдя ближе.

Индеец медленно повернул голову. Его лицо, раскрашенное ритуальными татуировками, было бесстрастным.

— Вода — это жизнь, Капитан-Который-Не-Спит. Вода дает рыбу, вода забирает врагов. Зачем бояться того, что сильнее тебя? Нужно понимать ее правила. Мой народ знает правила. Вы, белые люди, пытаетесь воду сломать своими большими деревянными домами. Поэтому вода вас убивает.

В его словах была первобытная мудрость, с которой трудно было спорить. Я, человек, управлявший атомными субмаринами, тоже знал, что океан не прощает ошибок. Мы не покоряем его, мы лишь находим способы выживать в нем.

— Завтра мы придем на остров, Тайо. Черепашья Отмель. Твоя задача — найти воду. Сможешь?

— Если вода там есть, земля мне скажет, — коротко ответил индеец и вновь отвернулся к горизонту.

Рассвет следующего дня принес нам цель.

— Земля прямо по курсу! — раздался крик Томаса с мачты.

Я взбежал на шканцы, выхватив у Сэма подзорную трубу — тяжелую, латунную, с мутноватыми стеклами, но вполне рабочую.

На горизонте действительно показалась тонкая зеленая полоска. По мере приближения она превращалась в плоский песчаный блин, поросший редким кустарником и десятком высоких пальм. Никаких гор, никаких скал. Просто возвышенность среди океана.

— Это она. Ронкадор, — уверенно сказал Сэм. — Капитан, нам нужно быть предельно осторожными. Рифы начинаются за милю от берега. Если застрянем на отливе — перевернемся.

— Тайо, Нед — на бак! Мерять глубину лотом непрерывно! — скомандовал я. — Сэм, бери руль. Убрать грот, идем только под кливером. Ползти, как беременная черепаха!

Следующие два часа были испытанием для нервов. Мы крались сквозь прозрачную воду, под которой ветвились коралловые сады ослепительной красоты и смертельной опасности. Вода меняла цвет от темно-синего до светло-бирюзового. Лот в руках Неда уходил то на десять саженей, то останавливался на двух.

Наконец, Сэм нашел проход в лагуну. Мы зашли в подветренную часть атолла, где вода была гладкой, как стекло.

— Бросай якорь! — скомандовал я.

Тяжелый камень полетел за борт, потянув за собой канат. «Стрела» остановилась, мягко покачиваясь в сотне ярдов от белоснежного пляжа.

Спуск на воду нашего старого, пробитого во время побега баркаса занял еще полчаса. Мы заделали дыры от мушкетных пуль смолой, и он вполне годился для коротких переходов.

Я сформировал десантную партию.

— Педро, берешь индейцев, Патрика и еще троих парней. Ваша задача — провизия. Ищите черепах. Если найдете — переворачивайте на спину, чтобы не сбежали, и тащите в лодку. Ищите фрукты. Все, что можно сорвать и съесть.

— Понял, сэр, — ответил испанец, проверяя кремнёвый пистолет за поясом.

— Тайо. Вода. Это приоритет номер один. Если найдешь источник, бери бочонки и наполняй.

— Сделаем, капитан.

— Я остаюсь на корабле с Квинто и Сэмом. Будем проводить осмотр корпуса. Оружие держать наготове. Это Карибы, здесь пустые острова могут оказаться не такими уж пустыми.

Баркас отвалил от борта и устремился к берегу. Я проводил его взглядом, затем разделся до полотняных штанов.

— Квинто, страхуй меня с палубы. Я иду за борт.

Океанская вода обняла меня приятной прохладой. Прозрачность была поразительной — я видел дно на глубине тридцати футов, каждую ракушку, каждую рыбку, снующую среди кораллов. Но меня интересовали не красоты природы. Меня интересовало днище моего корабля.

Я набрал в легкие воздуха и нырнул под киль.

Осмотр показал, что наша работа на «Слепых камнях» была не зря. Смола сидела плотно, пакля не вылезла. Однако я заметил несколько мест, где доски были изъедены корабельным червем — бичом деревянного флота. Рано или поздно нам придется кренговать судно по-настоящему: вытаскивать на берег, обжигать днище огнем и покрывать его специальным составом из серы, жира и дегтя, чтобы убить паразитов. Но пока корпус был в приемлемом состоянии.

Я вынырнул, отфыркиваясь, и ухватился за выброшенный боцманом канат.

— Жить будем, Квинто, — сообщил я, подтягиваясь на палубу. — Но до первого серьезного шторма. Судно хлипкое. Нам нужен корабль классом выше.

— Заберем у испанцев, капитан, — оскалился боцман. Его уверенность в моих силах была абсолютной и порой пугающей.

К вечеру десантная партия вернулась. Баркас осел в воду почти по самые планшири от груза.

Это был триумф.

На дне лодки лежали четыре огромные зеленые черепахи. Каждая весила фунтов по двести. Они беспомощно двигали ластами, перевернутые на панцири.

— Мясо! Свежее мясо, капитан! — радостно кричал Патрик, размахивая веслом.

Кроме того, в баркасе лежали два полных бочонка пресной воды и несколько корзин, сплетенных индейцами из пальмовых листьев. Корзины были доверху наполнены какими-то зелеными, пупырчатыми плодами.

Когда груз подняли на борт, Педро подошел ко мне, сияя от гордости.

— Индеец не соврал, сэр. В центре острова, в низине, мы раскопали песок и нашли отличную дождевую воду. Она немного отдает болотом, но после процеживания через ткань — вполне пригодна. А вот это, — он указал на корзины, — дикие лимоны и папайя. Их тут целые заросли.

— Отличная работа, доктор, — я искренне похлопал испанца по плечу. — Раздай фрукты команде немедленно. Каждому по лимону. Пусть едят вместе с кожурой. Кто откажется — вольешь сок силой. Это приказ.

Матросы поначалу кривились от невероятной кислоты диких лимонов, но под суровым взглядом Квинто быстро сжевали все до последней корки. Я знал, что эта ударная доза витамина С отодвинет угрозу цинги как минимум на месяц.

Вечером на палубе «Стрелы» царил праздник.

Джеки и повар-француз разделали одну из черепах. На импровизированной жаровне в металлическом поддоне (чтобы не спалить палубу) жарилось свежее мясо. Запах был одуряющим. Черепаший суп бурлил в котелке. Люди смеялись, шутили, забыв о недавнем изнеможении и суровой тренировке.

Я сидел на юте, поедая свою порцию из деревянной миски. Мясо было жестковатым, но по вкусу напоминало нечто среднее между говядиной и рыбой. После дней на солонине это казалось пищей богов.

Сэм Тёрнер подсел ко мне, держа в руках свернутую в трубку карту. Мы разложили ее на крышке нактоуза, освещая тусклым светом фонаря.

— Команда довольна, капитан, — тихо сказал штурман. — Вы накормили их, вы дали им цель. Они готовы идти за вами в ад. Но вопрос в том, в какой именно ад мы направимся завтра?

Я провел пальцем по грубо нарисованным очертаниям Карибского бассейна.

— Давай оценим оперативную обстановку, Сэм. Что мы имеем?

— Мы здесь, на Ронкадоре, — штурман ткнул узким пальцем в точку посреди синевы. — На севере — Ямайка. Там сэр Генри Морган. Идти туда на краденом французском шлюпе — самоубийство. Английские каперы порвут нас на куски ради призовых. На северо-востоке — Тортуга.

— Тортуга отпадает. Бладшот уже наверняка выслал ищеек за моей головой. Я оставил Дюбуа живым на пирсе именно для того, чтобы пират понял: кто-то увел у него из-под носа ценный товар. Он не простит долга. Мы вернемся на Тортугу, Сэм. Обязательно вернемся. Но только тогда, когда у меня будет достаточно стволов, чтобы снести голову Бладшоту и поставить губернатора на колени.

Сэм присвистнул.

— У вас имперские амбиции, капитан.

— У меня логика выживания. Если ты не контролируешь территорию, территория контролирует тебя, — отрезал я. — Что на юге?

— Испанский Мэйн. Картахена, Портобело. Маршруты Серебряного флота. Там курсируют тяжелые галеоны и фрегаты охраны. С нашими силами мы для них даже не москит, а так, пыль.

— Значит, остается запад, — я посмотрел на штурмана. — Ты говорил про Провиденс.

— Остров Санта-Каталина, как его называют испанцы, или Провиденс, как называем мы. Он у берегов Москитового берега, — Сэм показал точку. — Испанцы выбили оттуда англичан много лет назад, разрушили форты и ушли. Остров пуст. Там отличные глубоководные бухты, пресная вода, лес для ремонта. Это идеальное место для базы. Никто не сунется туда просто так — навигация сложная, кругом рифы.

— Значит, решено. Идем на Провиденс. Но нам нужны ресурсы. Нам нужен порох, металл, инструменты, парусина. А главное — нам нужны пушки. Шлюп может нести шесть легких орудий. Мы должны их добыть.

— Как? — Сэм поднял бровь. — Будем брать испанские форты на абордаж с помощью ножей и палок?

— Нет. Мы будем искать тех, кто слабее. Одиноких торговцев. Контрабандистов. Отбившиеся от конвоя суда. Мы будем использовать тактику волчьей стаи, только вместо стаи у нас один быстрый, маневренный корабль. Мы будем бить из слепой зоны, ночью, внезапно.

Я свернул карту.

— Завтра на рассвете снимаемся с якоря. Идем на запад. Выставить усиленные дозоры. Глаза не смыкать. Океан велик, но пути кораблей предсказуемы. Мы пересечем торговый маршрут между Гаваной и Картахеной. Будь готов к встрече.

Ночь прошла спокойно. Утром, едва небо на востоке начало светлеть, мы подняли якорь. Команда, сытая и отдохнувшая, работала быстро и слаженно. Паруса наполнились свежим утренним бризом, и «Стрела» покинула гостеприимную Черепашью Отмель, увозя с собой запасы воды и живых черепах в трюме.

Я стоял на шканцах, наслаждаясь ходом корабля. Мы шли уже три часа. Солнце заливало палубу золотым светом.

Внезапно с топа мачты, куда я отправил самого глазастого индейца Тайо, раздался крик. Это был не просто возглас, это был резкий, гортанный зов охотника, увидевшего добычу.

— Парус!

Я мгновенно подобрался, вся моя расслабленность исчезла без следа. Кровь толчками ударила в виски.

— Где?! — крикнул я, хватая подзорную трубу.

— Прямо по курсу, капитан! Один румб вправо! — доложил индеец, свесившись с реи и указывая рукой за горизонт.

Я вскинул трубу. Сначала я ничего не видел, кроме бесконечной череды синих волн. Но затем, на самой кромке воды, там, где небо сливалось с океаном, мелькнуло белое пятнышко. Оно то появлялось, то исчезало в дымке.

— Вижу его, — процедил я сквозь зубы.

Сэм Тёрнер оказался рядом.

— Что там, сэр? Военный?

Я крутил настройку трубы, пытаясь сфокусировать изображение. Пятно медленно росло, превращаясь в прямоугольники парусов.

— Две мачты. Прямое парусное вооружение. Это не шлюп и не шхуна. Судно тяжелое, идет медленно, глубоко сидит в воде.

— Торговец? — глаза штурмана загорелись охотничьим азартом.

— Похоже на то. Кеч или небольшой пинас. Скорее всего, испанец, судя по обводам корпуса, — я опустил трубу и посмотрел на команду.

Люди на палубе замерли. Работа остановилась. Пятнадцать пар глаз смотрели на меня с жадным ожиданием. Они тоже почувствовали запах добычи. Вчерашние рабы, изможденные беглецы, сегодня они были готовы вцепиться в горло любому, кто встанет у них на пути.

Океан бросил нам вызов. Океан предоставил нам шанс.

В моей голове мгновенно запустился калькулятор тактических решений. Дистанция. Ветер. Скорость сближения. Оценка угрозы. Торговое судно такого класса обязательно несет артиллерию — минимум четыре или шесть пушек для защиты от пиратов. Если мы пойдем в лобовую атаку, они разнесут нашу скорлупу в щепки одним бортовым залпом.

Мы были слабее. Мы были хуже вооружены. По всем правилам военной науки мы должны были лечь на другой галс и бежать, скрываясь за горизонтом.

Но я не мог этого сделать. Если я отверну сейчас, я потеряю авторитет. Команда поймет, что их капитан — трус, способный только муштровать их на палубе. И самое главное — нам критически нужны были ресурсы, которые находились в трюмах этого испанца.

— Сэм, — мой голос прозвучал сухо и по-военному четко, не оставляя места для сомнений. — Поднять все паруса. Ложись на курс перехвата.

— Капитан, — штурман сглотнул, его голос дрогнул. — У них пушки. У нас только голые задницы и старые мушкеты. Если они дадут залп картечью...

Я повернулся к нему. Мои серые глаза были холодными, как лед Баренцева моря. В этот момент во мне говорил не романтик, начитавшийся книжек про пиратов, а командир-подводник, привыкший топить авианосные ударные группы, оставаясь невидимым до последней секунды.

— Они не дадут залп, Сэм. Потому что мы не дадим им такой возможности. Мы заставим их играть по нашим правилам.

Я шагнул к краю шканцев и посмотрел на притихшую команду.

— Боевая тревога! — мой бас прокатился по палубе, как удар колокола. — Квинто, выдать всем порох и пули! Зарядить мушкеты! Приготовить абордажные кошки! Мы идем на сближение!

Матросы ответили ревом. В этом реве смешался страх, отчаяние и дикая, первобытная жажда крови.

Я снова посмотрел в сторону белого пятнышка на горизонте. Испанский торговец мирно шел своим курсом, не подозревая, что из-за горизонта на него надвигается не просто кучка оборванцев на гнилом шлюпе, а смертоносная стрела, выпущенная рукой человека из другого века.

Глава 18. Встреча с хищником

Белое пятнышко на горизонте, поначалу казавшееся не более чем случайным бликом солнца на гребне высокой волны, неумолимо росло. С каждой пройденной милей оно обретало объем, плотность и четкие геометрические контуры, превращаясь из призрачной надежды в суровую, осязаемую реальность.

Я стоял на юте «Стрелы», широко расставив ноги на слегка вибрирующих досках палубы, и не отрывал глаз от окуляра тяжелой латунной подзорной трубы. Внутри меня всё замерло. То самое знакомое, ни с чем не сравнимое чувство ледяного спокойствия, которое всегда охватывало меня в центральном посту атомной подводной лодки перед торпедной атакой, вновь вступило в свои права. Эмоции, страх, сомнения — всё это было отброшено за ненадобностью. Остался только чистый, кристальный расчет. Скорость, дистанция, пеленг, курсовой угол.

В моем прежнем мире, чтобы уничтожить вражеский корабль, мне не нужно было видеть лица его экипажа. Достаточно было акустического контакта, зеленой отметки на дисплее боевой информационно-управляющей системы и команды «Пли!». Ракета выходила из шахты, взмывала в стратосферу и обрушивалась на цель за сотни километров. Здесь же, в проклятом семнадцатом веке, война пахла чужим потом, сгоревшей серой, кровью и гнилым деревом. Здесь нужно было смотреть врагу прямо в глаза, прежде чем вогнать кусок свинца или стали в его плоть.

— Это кеч, капитан, — прервал мои размышления хриплый голос Сэмюэля Тёрнера. Старый штурман стоял рядом, прищурив свой единственный глаз. Ветром растрепало его седые, давно не мытые волосы. — Двухмачтовое судно. Грот-мачта впереди, бизань позади рулевой оси. Классический торговец. Прямое вооружение на фоке, косое на гроте. Тоннаж — около семидесяти или восьмидесяти бочек. Сидит глубоко.

Я чуть опустил трубу и вытер пот со лба. Солнце палило нещадно, раскаляя воздух над палубой до состояния густого, дрожащего марева.

— Испанец? — коротко спросил я, хотя уже и сам видел ответ.

— Вне всяких сомнений, сэр. Форма кормы, высокая надстройка, да и красно-желтый стяг с бургундским крестом на гафеле говорит сам за себя. Скорее всего, это каботажник. Идет с Эспаньолы или Кубы в Картахену, везет припасы, ткань, возможно, немного серебра или табака. Отбился от конвоя или решил рискнуть пройти в одиночку.

Я снова прильнул к окуляру. Кеч шел левым галсом, подставляя нам свой правый борт. И этот борт мне совершенно не нравился.

— Сэм, я вижу пушечные порты. Четыре по правому борту. Значит, восемь орудий в батарее. Плюс, на фальшбортах юта и бака установлены вертлюжные пушки — фальконеты.

Штурман глухо выругался, сплюнув за борт.

— Восемь орудий. Скорее всего, четырех- или шестифунтовки. Для военного корабля это смех, но для нашей гнилой лоханки — смертный приговор. Одно удачное попадание ядром в ватерлинию, и наша смола вылетит вместе с трухлявыми досками шпангоутов. Мы пойдем на дно за три минуты. Капитан, нам нужно отворачивать. Прямо сейчас.

Я опустил трубу и медленно обвел взглядом свою команду. Пятнадцать человек. Изможденные, покрытые шрамами, запекшейся кровью и солью бывшие рабы, ирландские каторжники, индейцы и сломленные матросы. Они стояли у бортов, вцепившись напряженными руками в ванты и фальшборт, и смотрели то на вырастающий на горизонте испанский корабль, то на меня.

В их глазах я видел липкий, парализующий страх. Вчера, во время тренировок, они были храбрыми. Они рубили воображаемого врага, заряжали мушкеты и кричали. Но одно дело — бить воздух, и совсем другое — видеть, как на тебя надвигается махина, ощетинившаяся черными жерлами орудий. Они понимали то же, что и Сэм: мы на деревянном плоту против хорошо вооруженной крепости.

— Отворачивать? — я произнес это слово так, словно пробовал его на вкус, и оно показалось мне омерзительным.

Если я сейчас скомандую поворот оверштаг и мы попытаемся спастись бегством, испанцы, скорее всего, даже не станут нас преследовать. Зачем им тратить время на жалкий шлюп? Мы уйдем. Мы выживем сегодня. Но я навсегда потеряю этот экипаж.

Я вспомнил глаза Жана, когда валил его на палубу. Я вспомнил уважительный взгляд Квинто. Они пошли за мной не потому, что я добрый или умею убегать. Они пошли за мной, потому что поверили: я — вожак хищников, способный привести их к добыче. Если вожак поджимает хвост при виде первой же опасности, стая разрывает его на куски.

Кроме того, нам критически нужны были ресурсы. Без пороха, нормальных инструментов, навигационных карт, пушек и хорошей провизии мы просто сдохнем на Провиденсе от болезней или будем перебиты первым же пиратским патрулем, который решит зайти в нашу бухту. Этот испанец был нашим шансом. Единственным шансом перепрыгнуть через ступень эволюции от беглых рабов к боевой единице.

— Мы не будем отворачивать, штурман, — мой голос прозвучал ровно, но в нем лязгнул металл приказа. — Держи прежний курс. Идем на сближение.

Сэм побледнел под слоем тропического загара.

— Вы сумасшедший, сэр. При всем уважении. Мы не можем идти на абордаж против пушек! Они разнесут нас картечью, пока мы будем подходить!

— Они бы разнесли нас, если бы мы были классическими пиратами, которые с криками и поднятым черным флагом прут в лобовую, — я усмехнулся одними губами. — Но мы не пираты. И мы не поднимем флаг.

Я шагнул к краю шканцев, нависая над главной палубой.

— Внимание команде! — рявкнул я. Мой голос, поставленный годами командования на мостике, заглушил плеск волн и скрип такелажа. Люди вздрогнули, мгновенно переведя на меня взгляды. — Слушать меня внимательно! Впереди испанец. У него есть пушки, у него есть порох, у него есть провизия. Все то, что нужно нам, чтобы выжить.

По толпе пронесся нервный шепоток. Ирландец Патрик сглотнул, крепче сжимая древко самодельного копья.

— Вы боитесь его пушек? Правильно делаете. Я тоже их боюсь. Любой нормальный человек боится летящего в него чугуна. Но мы не станем мишенью. Прямо сейчас я приказываю: спрятать всё оружие! Мушкеты, пистолеты, абордажные сабли, тесаки — всё вниз, под фальшборт, накрыть парусиной! Ни один ствол не должен блестеть на солнце!

Матросы непонимающе уставились на меня. Француз Жан открыл было рот, чтобы возмутиться, но тяжелый взгляд Квинто заставил его захлопнуть челюсть.

— Выполнять! Живо! — зарычал боцман, подкрепляя слова ударом кулака по борту.

Люди засуетились. Оружие со звоном и лязгом полетело на палубу, его поспешно укрывали кусками старой мешковины и обрывками канатов.

— Педро! — позвал я испанца-лекаря. — Иди сюда.

Альварадо быстро поднялся на шканцы. В его темных глазах читалась сложная смесь чувств. Ему предстояло идти в бой против своих соотечественников.

— Ты помнишь испанский устав, лекарь? Как торговые капитаны относятся к потерпевшим кораблекрушение?

Педро криво усмехнулся.

— Если это свои — подберут и заставят отрабатывать спасение. Если это иностранцы на жалкой посудине — возьмут на борт, закуют в кандалы и продадут на плантации или в рудники Потоси. Гуманизм нынче не в чести, капитан.

— Идеально, — я кивнул. — Именно на это я и рассчитываю.

Я повернулся к команде, которая уже спрятала оружие.

— Слушай мою команду! Маскировка! Мы не абордажная партия. Мы — жалкие, умирающие от жажды и голода бедолаги, чей корабль попал в шторм. Мы терпим бедствие. Я хочу видеть на ваших лицах панику, отчаяние и мольбу о помощи. Квинто, Патрик, Нед, Жан — остаетесь на палубе. Остальные — лечь на доски! Спрятаться за фальшбортом так, чтобы с того корабля вас не было видно. Вы мертвы до моей команды!

Гигант Квинто недоуменно почесал затылок.

— Капитан, я не очень похож на умирающего бедолагу. Скорее, на беглого раба, которого нужно пристрелить.

— Спрячься за мачтой, боцман. Высунешься только когда мы подойдем вплотную.

Я повернулся к Сэму.

— Ослабить фалы! Пусть грот заполощет. Нам нужно выглядеть так, словно мы не умеем управлять судном. Сбрось скорость. Пусть он подумает, что мы неуклюжая мишень.

Сэм понял мой замысел. В его единственном глазу вспыхнул огонек восхищения. Это была тактика хищника, прикидывающегося раненой добычей. В природе такое часто встречается. Волк хромает, уводя охотника от логова, а затем бьет из засады.

— Травить шкоты! — скомандовал штурман. — Растравить марса-фал!

«Стрела» дернулась, паруса жалобно захлопали, потеряв ветер. Наш ход резко упал с пяти узлов до жалких двух. Судно начало рыскать на волне, переваливаясь с борта на борт, словно пьяный матрос, выходящий из таверны. Со стороны это выглядело как полная потеря управления.

Я снова поднес трубу к глазу.

Испанский кеч находился уже в полумиле от нас. Теперь я мог рассмотреть его в мельчайших деталях. Темно-коричневый дубовый корпус, украшенный вычурной золотой резьбой на транце. Высокий ют, на котором прохаживался капитан в ярком камзоле и широкополой шляпе. На палубе копошились люди. Их было много, человек сорок или пятьдесят. Торговцы всегда набирали избыточный экипаж для работы с грузами и защиты.

Я внимательно следил за реакцией испанца.

Сначала, заметив нас, кеч начал было приводиться к ветру, явно собираясь уйти от столкновения с неизвестным судном. Но затем их капитан, видимо, рассмотрел нас в свою подзорную трубу.

Что он увидел? Он увидел крошечный, изъеденный временем и облепленный смолой шлюп, у которого паруса сшиты из мешков и штанов. Он увидел заполоскавший грот и неумелое рысканье по курсу. Он увидел всего четырех оборванцев на палубе, которые отчаянно махали руками и кричали.

Для испанского капитана мы не представляли угрозы. Более того, мы были легкой добычей. Закон моря гласил: судно, взятое без боя, и его экипаж становятся собственностью спасителя. А рабы на невольничьих рынках Кубы стоили хороших денег.

— Он клюнул, сэр, — прошептал Сэм, не отрывая взгляда от испанца. — Он ложится на другой галс. Идет прямо на нас.

Действительно, кеч тяжело и неуклюже совершил поворот, подставив ветру другой борт, и начал стремительно сближаться с нашей «Стрелой». Его носовой бушприт, украшенный фигурой какого-то святого, был нацелен прямо нам в мидель.

— Они готовят пушки? — напряженно спросил я, пытаясь разглядеть движения в портах батарейной палубы.

— Нет, порты закрыты, — ответил Педро, у которого зрение было отличным и без трубы. — Они не хотят нас топить. Зачем портить потенциальный приз? Они идут на абордаж. Видите, матросы на баке разматывают швартовы и готовят кошки.

Я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в холодной, звериной улыбке. Всё шло по плану. Они считали нас жертвой. Гордыня и жадность — два самых предсказуемых порока человечества. И я собирался использовать оба.

— Отлично, — я сунул трубу за пояс. — Педро, переводи им, что мы терпим бедствие. Кричи так, чтобы связки порвались. Умоляй о помощи. Жан, Патрик — машите руками, падайте на колени! Играйте свою роль!

Расстояние стремительно сокращалось. Четыреста ярдов. Триста. Двести.

Я присел на корточки за фальшбортом юта, спрятавшись так, чтобы меня не было видно с испанского корабля, но оставляя себе щель для наблюдения. Рядом со мной, вжавшись в палубу, лежал Джеки. Мальчишка дрожал, как осиновый лист, его костяшки побелели от того, как сильно он сжимал рукоять короткого ножа.

— Боишься, квартирмейстер? — тихо спросил я его.

— До усрачки, капитан, — честно признался Джеки, клацнув зубами.

— Это нормально. Страх заставляет кровь бежать быстрее. Главное — не дай ему парализовать тебя. Когда я скомандую, ты вскочишь и бросишь ту абордажную кошку, которую я тебе доверил. Прямо в их ванты. Сделаешь это?

Джеки судорожно кивнул.

— Сделаю, сэр.

На палубе «Стрелы» царил хаос, искусно срежиссированный мной. Педро надрывался на чистейшем кастильском диалекте, призывая на помощь Деву Марию, всех святых и милосердие испанского капитана. Он кричал о том, что мы умираем от жажды, что наш капитан умер от лихорадки, и что мы умоляем взять нас на борт.

Жан и Патрик метались по палубе, картинно заламывая руки.

Сто ярдов. Пятьдесят.

Кеч надвигался на нас, как плавучая гора. Теперь я мог рассмотреть лица испанских матросов. Они стояли у бортов, опираясь на мушкеты и пики, и смеялись. Они откровенно издевались над жалкой кучкой оборванцев. Капитан кеча, стоявший на юте, сложил руки рупором и прокричал что-то гортанное и властное.

— Что он сказал, Педро? — зашипел я из своего укрытия.

— Приказывает спустить паруса и ложиться в дрейф! — крикнул Педро. — Грозит, что если сделаем резкое движение, он расстреляет нас из фальконетов! У них на носу двое канониров с зажженными фитилями!

Я бросил взгляд на нос кеча. Действительно, там стояли два легких вертлюжных орудия, наведенных прямо на нашу палубу. Канониры держали в руках тлеющие пальники. Одно движение — и палубу «Стрелы» сметет свинцовая картечь.

Это был самый критический момент. Точка невозврата. Геометрия сближения должна быть идеальной.

— Сэм, — я схватил штурмана за лодыжку. Тот лежал рядом с румпелем, делая вид, что пытается удержать вырывающийся штурвал. — Как только их нос поравняется с нашим миделем, резко, со всей дури, клади руль на борт, под ветер. Мы должны зайти им под корму. Там слепая зона, фальконеты туда не достанут.

— Понял, сэр. Если опоздаю на секунду, они протаранят нас.

— Не опоздаешь. Я верю в тебя, старик.

Двадцать ярдов. Испанский корабль заслонил собой солнце. На нас упала огромная, холодная тень его парусов. Запахло смолой, немытыми телами и пряностями, которыми был пропахнут их трюм.

— Эй, вы, грязные свиньи! — прокричал сверху испанец, видимо, боцман, стоявший на фальшборте с бухтой швартового каната в руках. — Бросайте концы! И готовьтесь целовать сапоги нашему капитану!

Он размахнулся и швырнул тяжелый канат с привязанным к нему свинцовым грузиком на нашу палубу. Канат с глухим стуком упал рядом с Патриком.

Ирландец поднял глаза на меня. В его взгляде был немой вопрос: «Пора?».

Я посмотрел на нос кеча. Он медленно проплывал мимо нашего борта. Десять ярдов... Пять... Бушприт испанца оказался над нашей палубой.

Время словно остановилось. Воздух сгустился, превратившись в вязкое желе. Я чувствовал удары собственного сердца — ровные, мощные толчки насоса, перекачивающего боевой коктейль из адреналина и норадреналина.

Все тренировки, все разговоры, вся жестокость последних дней — всё сошлось в этой единственной секунде.

— Право руля!!! — заорал я во всю мощь своих легких, одновременно вскакивая на ноги.

Сэм Тёрнер, издав нечленораздельный рык, навалился всем телом на румпель.

«Стрела», которая секунду назад казалась мертвой колодой, внезапно ожила. Подхваченная порывом ветра, который Сэм поймал мастерски настроенным кливером, она совершила невероятно резкий, акробатический разворот почти на месте. Наш нос вильнул в сторону, уходя из-под нависающего корпуса кеча, и мы стремительно скользнули им за корму.

Испанцы не ожидали такого маневра. Их боцман, только что бросивший канат, потерял равновесие и едва не свалился за борт. Канониры у фальконетов на носу начали судорожно разворачивать свои орудия, но было поздно — мы уже ушли из сектора их обстрела. Мы оказались позади них, в той самой «мертвой зоне», где не было пушек.

— К бою!!! — мой крик разорвал оцепенение, повисшее над обоими кораблями.

Палуба «Стрелы» взорвалась. Куски мешковины, скрывавшие оружие, полетели в стороны. Десять человек, секунду назад лежавшие вповалку, как трупы, вскочили на ноги, словно пружины. В их руках блеснули клинки и вороненые стволы мушкетов.

Маскировка была сброшена. Хищник обнажил клыки.

— Первая шеренга — к борту! Цель — рулевой и офицеры на юте! — командовал я, выхватывая свой тяжелый пистолет.

Патрик, Томас и один из французов, помня вчерашнюю муштру, выстроились в ряд, уперли тяжелые приклады мушкетов в плечи и прицелились в возвышающуюся над нами корму кеча.

На испанском судне началась паника. Их капитан, стоявший у резного ограждения своей каюты, побледнел как мел. Он понял, что совершил роковую ошибку, приняв волка за овцу.

— Fuego! (Огонь!) — истошно закричал он, пытаясь выхватить шпагу.

— Залп! — скомандовал я, опережая его на долю секунды.

Три мушкета ударили одновременно. Грохот выстрелов слился в один оглушительный рев. Густое, сизое облако порохового дыма заволокло палубу, на мгновение скрыв от меня врага. Запахло жженой серой.

Я услышал крик боли. Когда дым немного рассеялся, я увидел, что испанский рулевой, стоявший у огромного штурвального колеса, схватился за простреленную грудь и медленно сползает по резной стойке. Капитан кеча лежал на досках — пуля сбила с него шляпу и оцарапала плечо.

Кеч, лишившись управления, начал заваливаться на левый борт, теряя ход.

Мы были у него под самой кормой, в нескольких метрах.

— Джеки! Кошки! — закричал я.

Мальчишка не подвел. С невероятной для его щуплого телосложения ловкостью он размахнулся и метнул железный крюк на длинной веревке. Кошка со звоном перелетела через кормовой фальшборт испанца и намертво вцепилась в резные деревянные балясины. Второй крюк метнул Нед, зацепив за ванты бизань-мачты.

— Тяни! — зарычал Квинто, хватаясь за канаты своими ручищами.

Два корабля с глухим, леденящим душу треском столкнулись бортами. Дерево заскрежетало по дереву. Наша мачта опасно качнулась, но выдержала. «Стрела» намертво прилипла к корме испанского кеча.

— Вперед! На абордаж! За мной! — я выстрелил из пистолета в сторону опешившего испанского матроса, который пытался разрубить наш абордажный канат топором. Пуля снесла ему пол-лица. Испанец рухнул за борт.

Я отбросил разряженный пистолет, выхватил свой тяжелый тесак, снятый с убитого Бесона, и первым прыгнул на вражескую палубу.

Это был не прыжок пирата, опьяненного ромом и жаждой золота. Это был рассчитанный, холодный маневр командира штурмовой группы. Я приземлился на полусогнутые ноги, мгновенно оценивая сектор обстрела и расстановку сил.

Испанцев было больше, раза в три. Но они были дезорганизованы, напуганы внезапностью атаки и лишены руководства — их капитан все еще барахтался на палубе юта, а рулевой был мертв.

За моей спиной с ревом дикого зверя на палубу кеча обрушился Квинто. Его кузнечный молот взлетел в воздух и с хрустом опустился на голову бросившегося к нам испанского матроса. Раздался тошнотворный звук ломающихся костей.

Следом посыпались остальные. Патрик, Жан, индейцы, Педро. Моя команда, скрепленная жестокой дисциплиной и жаждой выжить, работала именно так, как я их учил: двойками, прикрывая спины друг другу, не рассыпаясь по палубе, а действуя единым, монолитным клином.

— Держать строй! Ни шагу поодиночке! Оттесняйте их к носу! — кричал я, парируя выпад длинной испанской пики. Мой тесак скользнул по древку, я сделал шаг вперед, уходя с линии атаки, и вогнал лезвие глубоко в живот противника. Горячая кровь брызнула мне на руку, но я даже не поморщился. Я выдернул клинок и перешагнул через бьющееся в конвульсиях тело.

Испанцы начали приходить в себя. Офицер в кирасе попытался организовать оборону у грот-мачты. Несколько солдат выстроились с мушкетами, собираясь дать залп.

— Вторая шеренга — пли! — скомандовал я, увидев это.

Те из моих людей, кто успел зарядить оружие во время маневра, выстрелили в упор. Офицер в кирасе отлетел назад, сбитый тяжелой пулей, пробившей металл. Строй испанцев дрогнул и начал пятиться.

Я понимал, что долго нам этот напор не выдержать. Их было просто физически больше. Если бой перейдет в затяжную резню на истощение, они задавят нас массой. Нам нужно было сломать их волю. Быстро. Прямо сейчас.

Я увидел капитана кеча. Он наконец поднялся на ноги, вытащил из ножен изящную толедскую шпагу и начал кричать на своих людей, призывая их к атаке. Он был центром их управления. Если уничтожить центр — рухнет вся система.

— Квинто! — я кивнул в сторону капитана. — Разруби им строй! Я беру офицера!

Черный гигант понял меня с полуслова. Издав свой фирменный рык, от которого даже бывалые испанские матросы вздрогнули и попятились, Квинто, как таран, врубился в толпу врагов, размахивая своим чудовищным молотом. Он раскидывал людей, как тряпичные куклы. Оружие ломалось о его импровизированную броню — толстый кожаный фартук, пропитанный смолой.

В образовавшуюся брешь скользнул я.

Расстояние до капитана было шагов пять. Путь мне преградили двое матросов с саблями. Я не стал с ними фехтовать. Я использовал инерцию своего движения. Бросившись под ноги первому, я сбил его подсечкой, а второму всадил лезвие тесака под колено, перерезая сухожилие. Матрос с воплем рухнул на доски.

Я оказался лицом к лицу с испанским капитаном.

Это был мужчина лет сорока, с тонкими, аристократическими чертами лица и ухоженной эспаньолкой. Его глаза горели яростью и презрением. Для него я был не более чем грязной крысой, осмелившейся укусить льва.

Он сделал выпад. Идеальный, классический выпад мастера фехтования. Острие его шпаги метнулось к моему горлу со скоростью змеи.

Но я не был фехтовальщиком семнадцатого века, связанным правилами кодекса дуэлянтов. Я был бойцом спецназа ВМФ, обученным убивать максимально эффективно и грязно.

Вместо того чтобы парировать удар тесаком, я сделал резкий шаг влево, уходя с линии атаки, и одновременно выбросил вперед левую руку, обмотанную толстой парусиной. Острие шпаги вонзилось в ткань, пробило ее и оцарапало мне предплечье. Я проигнорировал вспышку боли. Сжав кулак, я намертво зафиксировал клинок врага.

Глаза испанца расширились от удивления. Он попытался выдернуть шпагу, но я держал ее мертвой хваткой.

В следующую секунду я сократил дистанцию до минимума и нанес страшный, короткий удар рукоятью своего тесака точно в переносицу капитана.

Хруст сломанной кости прозвучал громче пистолетного выстрела. Испанец застонал, выпустил эфес шпаги и, закрыв лицо руками, осел на палубу. Из-под его пальцев хлынула густая темная кровь.

Я наступил сапогом на его грудь, приставив окровавленное лезвие тесака к его горлу.

— Педро! — заорал я так, что у меня сорвало голос. Лекарь, как раз добивавший раненого врага, обернулся. — Переведи им! Всем бросить оружие! Или их капитан сдохнет прямо сейчас! И я начну резать глотки каждому, кто сделает хоть шаг!

Альварадо на мгновение замер, глядя на поверженного соотечественника, но затем дисциплина взяла верх. Он вскочил на пушечный станок и закричал по-испански, повторяя мой ультиматум.

Голос Педро прокатился над палубой, перекрывая звон стали и стоны раненых.

Испанские матросы, оттесненные к носу корабля, замерли. Они увидели своего капитана, лежащего под сапогом залитого чужой кровью незнакомца. Они увидели черного гиганта с молотом, вокруг которого образовалось кольцо из трупов. Они увидели сплоченный строй моих людей, ощетинившихся мушкетами и копьями.

Боевой дух испанцев был сломлен. Торговцы не умирают за груз, если нет шансов на победу.

Раздался первый звон упавшей на доски сабли. За ним — второй, третий. Через минуту сопротивление было кончено. Около тридцати оставшихся в живых испанцев стояли на коленях, подняв руки вверх.

В воздухе висела тишина, прерываемая лишь стонами раненых и тяжелым дыханием моих людей.

Я медленно опустил тесак, чувствуя, как дрожат от перенапряжения мышцы ног. Адреналиновый шторм начал отступать, оставляя после себя сосущую пустоту и усталость.

Моя команда тяжело дышала. Жан держался за разрубленное плечо, сквозь пальцы сочилась кровь, но на его лице блуждала безумная, торжествующая улыбка. Патрик опирался на мушкет, как на посох. Квинто вытирал кровь с молота куском парусины.

Они сделали это. Пятнадцать отщепенцев взяли на абордаж вооруженный испанский кеч с превосходящим экипажем. И они сделали это не потому, что им повезло, а потому, что они выполнили мой план от начала и до конца.

Я убрал ногу с груди испанского капитана, который находился в полуобморочном состоянии, и повернулся к своим людям.

— Команда, — произнес я. Голос звучал хрипло, но твердо. — Корабль наш.

Раздался победный, яростный крик. Они орали так, словно завоевали весь мир. И в этот момент, стоя на залитой кровью палубе чужого корабля, я впервые почувствовал, что «Стрела» — это не просто средство передвижения. А эти люди — не просто беглые рабы.

Они стали моим экипажем. А я стал их командиром.

Настоящим. Безоговорочным.

Но праздновать было рано. Впереди предстояла не менее тяжелая задача: разобраться с пленными, оценить трофеи и принять решение, которое определит наш следующий шаг на шахматной доске Карибского моря. Хищник поймал добычу. Теперь нужно было ее переварить, не подавившись.

— Квинто! Связать пленных! — приказал я, перешагивая через труп у штурвала. — Педро, перевяжи наших раненых. Джеки, бери ключи у этого, — я пнул сапогом бесчувственного капитана, — и марш в трюм. Я хочу знать, ради чего мы проливали кровь.

Глава 19. Тактика слабого

Кровь на раскаленных солнцем дубовых досках палубы сохнет удивительно быстро. Она теряет свой яркий, артериальный цвет, густеет, превращаясь в липкую бурую пасту, на которой так легко поскользнуться. В воздухе, перебивая свежий запах океанского бриза, повис тяжелый, тошнотворный дух железа, сгоревшей серы, немытых тел и распоротых внутренностей.

Абордаж — это не романтика. Это грязная, кровавая работа в замкнутом пространстве, где нет места изящному фехтованию. Здесь решают физическая масса, скорость реакции и готовность убивать без колебаний.

Я стоял на шканцах захваченного испанского кеча, тяжело опираясь на фальшборт. Мои легкие жадно хватали воздух. Адреналиновый шторм, который еще минуту назад гнал по моим венам первобытную ярость, начал медленно отступать, оставляя после себя сосущую пустоту в желудке и мелкую дрожь в пальцах левой руки. Я опустил взгляд на свой тесак. Широкое лезвие, откованное из рессоры или куска якоря, было покрыто густой красной пленкой. Я методично, без эмоций, вытер клинок о камзол мертвого испанского рулевого, лежащего у моих ног, и с сухим щелчком вогнал оружие в ножны.

Океан вокруг нас был равнодушен к произошедшей трагедии. Волны все так же мерно бились о борта двух сцепившихся намертво кораблей. Наш крошечный шлюп «Стрела», пришвартованный абордажными кошками к корме кеча, выглядел как пиявка, присосавшаяся к боку крупного животного.

Я обвел взглядом палубу. Картина была классической для окончания скоротечного штурма.

Тридцать оставшихся в живых испанских матросов стояли на коленях на шкафуте — средней части палубы. Их руки были подняты или заложены за голову. Оружие валялось в беспорядке там, где они его бросили: изящные толедские клинки, тяжелые абордажные сабли-мачете, кремневые пистолеты и мушкетоны.

Мои люди возвышались над ними, как мрачные духи мщения. Их было всего пятнадцать. Пятнадцать против тридцати. Но в глазах испанцев читался абсолютный, парализующий животный ужас. Они смотрели на Квинто, чей огромный кузнечный молот капал кровью. Они смотрели на суровые, измазанные пороховой гарью лица ирландцев. И они смотрели на меня.

Для них мы были демонами, восставшими из морской пучины. Жалкие бедолаги, умолявшие о помощи, за секунду превратились в дисциплинированную, беспощадную машину убийства.

— Квинто! — мой голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы вывести команду из оцепенения. Бой закончился, но операция по захвату судна только началась. — Собрать всё оружие! В одну кучу, подальше от пленных. Патрик, Томас — держите их на прицеле. Кто дернется — стрелять в голову без предупреждения.

— Сделаем, капитан, — прогудел боцман, перебрасывая свой молот в левую руку. Он подошел к пленным и начал пинками сгонять их в более плотную группу.

— Джеки! — позвал я мальчишку. Квартирмейстер, бледный, с трясущимися губами, но с горящими от возбуждения глазами, подбежал ко мне. — Тащи канаты со «Стрелы». Много канатов. Будем вязать их. Руки за спину, морские узлы, потом продеть один длинный конец через все локти, чтобы они сидели как на вертеле. И обыскать каждого. Засапожные ножи, стилеты в рукавах — всё забрать.

— Понял, сэр! — Джеки метнулся к борту и, как обезьяна, перепрыгнул на наш шлюп.

Я спустился по трапу со шканцев на главную палубу. Мои сапоги оставляли кровавые следы.

— Педро! — я нашел взглядом нашего лекаря. Испанец сидел на коленях возле Жана, осматривая его разрубленное плечо.

— Я здесь, капитан, — Альварадо поднял голову. Его руки уже были по локоть в крови. — Французу повезло. Кость цела, разрублена только мышца. Крови много, но жить будет. У Неда касательное ранение пулей в бедро. Пара царапин у индейцев. И всё. Мы не потеряли ни одного человека убитым.

Я мысленно выдохнул. Это было чудо. Или, скорее, результат моей стратегии. Мы ударили в спину, из слепой зоны, нейтрализовав их огневую мощь и обезглавив командование в первые же секунды.

— Перевяжи их, Педро. Потом займись испанцами. Тем, кого можно спасти — помоги. Тяжелораненым, у кого пробиты животы или грудь... — я сделал паузу, глядя в глаза лекарю. — У нас нет ни времени, ни медикаментов, чтобы возиться с безнадежными.

Педро сглотнул, но кивнул. Он понимал правила этого времени лучше меня. Ранение в живот на корабле XVII века означало многодневную агонию от перитонита. Милосердие здесь заключалось в быстром ударе клинка.

Я повернулся к капитану кеча.

Он сидел на палубе, прислонившись спиной к основанию грот-мачты. Его щегольской синий камзол из дорогого сукна был безнадежно испорчен кровью и пороховой гарью. Мой удар тесаком сломал ему нос — лицо превратилось в сплошную багровую маску, глаза заплыли. Но он был в сознании. И он смотрел на меня с нескрываемой, жгучей ненавистью.

Я подошел к нему и встал так, чтобы моя тень падала на его лицо.

— Педро, подойди сюда, — приказал я. — Будешь переводить. Дословно. Без отсебятины.

Лекарь, вытерев руки куском ветоши, встал рядом со мной.

— Спроси его имя, звание и порт приписки, — сказал я, глядя сверху вниз на поверженного врага.

Педро перевел. Испанский капитан сплюнул кровавую слюну на доски прямо перед моими сапогами.

— Я дон Алехандро де ла Вега, капитан торгового флота Его Католического Величества! — прохрипел он по-испански, и Педро быстро перевел его слова. — А ты — грязная пиратская собака, которая будет болтаться на виселице в Гаване! Вы нарушили законы гостеприимства и морской чести! Вы прикинулись жертвами! Это бесчестно!

Я холодно усмехнулся. Моя улыбка, должно быть, выглядела жутко на покрытом копотью лице.

— Переведи ему, Педро. Честь — это роскошь для тех, у кого равные силы. Когда пятнадцать безоружных людей выходят против пятидесяти с пушками, в дело вступает тактика слабого. А тактика слабого не знает слова «честь». Она знает только слова «эффективность» и «выживание».

Я присел на корточки, оказавшись лицом к лицу с доном Алехандро.

— Вы собирались взять нас на борт, заковать в кандалы и продать на плантации Сантьяго, как скот, — продолжил я тихим, проникающим в мозг голосом. — Не лги мне про милосердие, капитан. Я видел ваши пушки на носу. Вы были готовы разнести нас в щепки, если бы мы дернулись. Вы сами впустили волка в овчарню, потому что ваша жадность оказалась сильнее вашей осторожности.

Капитан де ла Вега тяжело задышал, его глаза гневно сверкнули, но возразить ему было нечего. Я прочитал его мысли как открытую книгу.

Внезапно снизу, из-под палубы, раздался глухой, ритмичный стук. Кто-то бил тяжелым предметом в запертый люк батарейной палубы.

Ко мне подбежал Сэмюэль Тёрнер. Штурман был возбужден, его лицо лоснилось от пота.

— Капитан! — Сэм схватил меня за рукав. — У нас серьезная проблема. Мы захватили только верхнюю палубу.

Я мгновенно выпрямился, боевые рефлексы снова натянули нервы.

— Докладывай четко, штурман.

— Нижняя батарейная палуба забаррикадирована изнутри, сэр. Во время абордажа часть их канониров и матросов сбежала вниз и заперла решетки. Я только что проверил носовой и кормовой люки. Они заложили их дубовыми брусьями.

— Сколько их там?

— Человек десять, не меньше. Но хуже другое. Там стоят их основные пушки — восемь шестифунтовок. И там же находится крюйт-камера с порохом. Если мы начнем ломать люки, они могут стрелять сквозь переборки из мушкетов. Положим половину команды. А если у них сдадут нервы...

— ...они могут взорвать пороховой погреб, и мы все отправимся к праотцам, — закончил я мысль штурмана.

Вот она, классическая проблема абордажа, о которой не пишут в приключенческих романах. Захватить палубу — это только полдела. Корабль — это многоуровневая крепость. И пока ты не контролируешь трюмы и погреба, ты сидишь на пороховой бочке.

В современных реалиях антитеррористических операций на море для зачистки трюмов применяют светошумовые гранаты, слеточивый газ и слаженные действия штурмовых групп в бронежилетах. У меня были только мушкеты, копья и измотанные люди.

Я посмотрел на связанную на палубе толпу пленных. Если начнется бойня внизу, они могут восстать. Ситуация балансировала на лезвии ножа.

Тактика слабого. Мне снова нужно было применить ее. Я не мог позволить себе лобовой штурм. Мне нужно было заставить их сдаться добровольно.

— Педро, поднимай дона Алехандро, — приказал я. — Сэм, Квинто, за мной. К главному люку.

Мы подошли к большой дубовой решетке (рустеру) в центре шкафута, которая вела на батарейную палубу. Решетка была заперта снизу массивным железным засовом и подперта досками. Сквозь квадратные отверстия пробивался тусклый свет фонарей, и был слышен приглушенный говор испанцев.

Я жестом приказал всем замолчать.

— Эй, внизу! — крикнул я по-испански, используя те скудные знания языка, которые почерпнул еще в прошлой жизни из словарей и от Педро за последние недели. Получилось с чудовищным акцентом, но меня поняли. Говор мгновенно стих.

Я кивнул Педро, чтобы он продолжал.

— Слушайте внимательно! — закричал лекарь, переводя мои слова, которые я говорил ему вполголоса. — Ваш корабль захвачен! Ваш капитан у нас в руках! Верхняя палуба наша! Вы отрезаны!

Снизу раздался смех, нервный и злой.

— Идите к дьяволу, пиратские ублюдки! — прокричал хриплый голос из темноты трюма. — Попробуйте спуститься сюда! Мы угостим вас свинцом! У нас пушки и фитили горят! Сунетесь — и мы взорвем крюйт-камеру! Взлетим на воздух все вместе!

Я ожидал этого. Классический блеф загнанного в угол человека. Никто не хочет умирать, особенно из-за торгового груза. Они надеялись, что угроза взрыва заставит нас отступить, забрать то, что есть на верхней палубе, и убраться восвояси.

— Капитан, — прошептал Сэм, нервно сжимая мушкет. — Если они пальнут из шестифунтовок в закрытом трюме, ядра пробьют борта, кеч пойдет ко дну, а заодно утащит и нашу «Стрелу». Мы пришвартованы вплотную.

— Я знаю, штурман. Успокойся.

Я посмотрел на дона Алехандро, которого Квинто держал за шиворот, как нашкодившего котенка. Испанский капитан с мрачным удовлетворением слушал угрозы своих подчиненных.

— Педро, скажи им следующее, — я говорил медленно, чтобы лекарь точно передал интонацию. — Скажи им, что я не пират с Тортуги. Я не собираюсь ломать люки и подставлять своих людей под их пули. Я просто закрою решетки просмоленной парусиной. Забью гвоздями каждую щель. Затем мы просверлим отверстие в палубе и бросим туда десяток серных шашек, которые мы нашли в вашем шкафчике плотника.

Я сделал паузу, позволяя Педро перевести. Снизу повисла гробовая тишина.

— Мы выкурим вас, как крыс, — продолжил я, повышая голос. — Дым от горящей серы сожжет ваши легкие. Вы будете блевать кровью и царапать ногтями доски, умоляя выпустить вас. А если вы попытаетесь взорвать порох... что ж, делайте. Мы уже отшвартовали наш шлюп. Мы будем смотреть с безопасного расстояния, как вы разлетитесь на куски.

Это был чистой воды блеф. Мы не отшвартовывали «Стрелу», и у меня не было серных шашек. Но я знал, как работает человеческая психика в состоянии крайнего стресса. Угроза неминуемой, мучительной смерти от удушья ломает волю гораздо эффективнее, чем пуля.

— А теперь, — я повернулся к капитану де ла Веге. — Подойди к решетке.

Квинто швырнул испанца на колени перед люком. Я приставил ствол своего пистолета, который уже успел перезарядить, к его затылку.

— Дон Алехандро. У вас есть один шанс спасти жизни своих людей и свою собственную. Прикажите им сдать оружие и открыть люк. Если вы откажетесь, я прострелю вам колено. Потом второе. Потом Педро отрежет вам язык. И мы все равно их выкурим. Решайте. Я даю вам десять секунд.

Педро перевел. Его голос дрожал. Капитан де ла Вега тяжело сглотнул. Он был храбрым человеком, возможно, ветераном Фландрских войн, но он столкнулся с жестокостью, которая была лишена всякого пафоса и рыцарства. Это была холодная, расчетливая жестокость машины.

— Один, — начал я отсчет. — Два. Три...

Испанец поднял голову и посмотрел сквозь решетку в темноту трюма.

— Карлос! — крикнул он сорванным голосом. — Это дон Алехандро!

Снизу раздался невнятный возглас.

— Карлос, слушай мой приказ! Разрядить мушкеты! Погасить фитили! Открыть люк!

— Но капитан! Они же убьют нас! — в отчаянии закричал кто-то снизу.

— Они убьют нас, если вы не откроете! — прорычал де ла Вега, морщась от боли в сломанном носу. — Сдавайтесь! Я приказываю! Как капитан этого судна, я беру ответственность на себя!

Прошло несколько долгих, томительных секунд, в течение которых стук моего сердца заглушал плеск волн. Если они откажутся, мне придется реализовывать свой блеф с дымом, а это задержит нас на несколько часов. В любой момент на горизонте мог появиться испанский военный патруль.

Но тут снизу раздался звук падающего на доски железа. Затем еще один. Потом скрипнул отодвигаемый засов. Дубовые брусья, подпиравшие решетку, с грохотом упали вниз.

— Мы сдаемся! — крикнул тот самый Карлос. — Только не бросайте огонь!

Я выдохнул, чувствуя, как с плеч свалилась невидимая бетонная плита. Тактика слабого сработала безупречно. Психологическое доминирование подавило огневую мощь.

— Квинто, Патрик, Нед, — я отступил от люка, убирая пистолет. — Открывайте решетку. Спускайтесь вниз. Связать всех, оружие забрать, порох взять под охрану. Чуть что — стрелять.

Мои люди, ободренные бескровной победой, откинули тяжелую решетку и ринулись в трюм. Через десять минут на верхнюю палубу вывели еще двенадцать испанских канониров и матросов. Они были бледными, перемазанными порохом и выглядели абсолютно сломленными.

Кеч был полностью наш.

— Ну вот, штурман, — я повернулся к Сэму Тёрнеру, который смахнул пот со лба. — А ты боялся.

— Я не боялся, капитан, — проворчал старый моряк. — Я здраво оценивал риски. Вы играете с Дьяволом в кости, и пока вам чертовски везет. Но удача — шлюха непостоянная.

— Это не удача, Сэм. Это расчет.

Я оставил Квинто следить за пленными, которых усадили плотной группой на баке, под прицелом двух фальконетов, которые мы развернули в их сторону. Теперь у нас была артиллерия.

— Джеки, за мной. Идем осматривать наши трофеи, — приказал я квартирмейстеру.

Мы спустились в кормовую надстройку, в святая святых корабля — капитанскую каюту.

После грязных, тесных гамаков нашей «Стрелы» каюта дона Алехандро показалась мне дворцом. Стены были обшиты красным деревом, на полу лежал персидский ковер. У кормовых окон, забранных свинцовыми переплетами, стоял массивный дубовый стол, привинченный к палубе. На столе — бронзовый подсвечник, изящная чернильница и стопка навигационных карт.

Я подошел к столу и первым делом сгреб карты. Это было ценнее любого золота. Точные испанские портуланы, с нанесенными глубинами, течениями, секретными бухтами и маршрутами Серебряного флота. Испанцы хранили их как зеницу ока. Наличие этих карт превращало нас из слепых котят в зрячих хищников.

— Смотри, капитан! — благоговейно прошептал Джеки, открывая тяжелый сундук, стоявший у переборки.

Я подошел. В сундуке, аккуратно сложенные, лежали мешочки из плотной ткани. Я развязал один из них. В ладонь высыпались тяжелые, тускло поблескивающие серебряные монеты — знаменитые испанские песо, «восьмерики».

— Жалованье экипажа или плата за груз, — констатировал я, взвесив мешочек в руке. Здесь было не меньше нескольких тысяч песо. Сумма, достаточная, чтобы купить на Тортуге небольшой корабль или снарядить экспедицию.

— Мы богаты, сэр? — глаза мальчишки округлились. Он никогда в жизни не видел столько денег.

— Мы обеспечены ресурсами, Джеки. Богатство — это когда у тебя есть дом, где эти деньги можно потратить без страха, что тебе воткнут нож в спину.

Мы продолжили осмотр. Кеч вез груз для гарнизона Картахены. В трюмах мы обнаружили настоящий клондайк: пятьдесят бочонков отборного пороха (в отличие от той сырой дряни, что мы украли у Дюбуа), штабели свинцовых слитков для отливки пуль, рулоны превосходной фламандской парусины, канаты, смолу, плотницкие и кузнечные инструменты.

Но главное сокровище ждало нас в пищевом трюме. Бочки с пресной водой, сухари, вяленое мясо, крупы, оливковое масло, несколько бочонков вина и, что самое важное, сетки с настоящими лимонами и луком — лучшим средством от цинги.

Мы были спасены. Наш логистический кризис был разрешен одним ударом.

Я поднялся на палубу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая паруса в кроваво-оранжевый цвет. Ветер стих, океан успокоился. Два корабля, победитель и побежденный, мирно покачивались на волнах, словно ничего не произошло.

Передо мной встала главная тактическая проблема этого дня.

Что делать с экипажем?

Сорок два пленных испанца. И пятнадцать моих людей. Соотношение один к трем.

Мы не могли держать их в трюме. Нам нужно было управлять двумя кораблями — бросать такой кеч я не собирался, он станет отличным пополнением нашего зарождающегося флота. Для управления кечом мне придется выделить как минимум половину своих людей под командованием Сэма. Оставшиеся семеро на «Стреле» физически не смогут контролировать четыре десятка обозленных пленных. Любая ночь, любой шторм, любая оплошность часового — и они восстанут, перережут нас и вернут свой корабль.

В пиратских традициях того времени проблема решалась просто и радикально. Пленных выкидывали за борт. Или запирали в трюме и пускали корабль на дно. Свидетели никому не были нужны.

Я посмотрел на лица своих людей. Жан, Патрик, даже Томас и Нед — они ждали моего приказа. И я видел в их глазах готовность к бойне. Они были опьянены победой, они ненавидели испанцев, которые еще недавно были готовы продать их в рабство. Одно мое слово — и палуба зальется кровью, на этот раз безоружных людей.

Внутри меня столкнулись две личности. Капитан Алексей Волков, офицер флота, для которого расстрел пленных был военным преступлением, позором и нарушением Женевской конвенции. И лидер отряда отщепенцев в XVII веке, для которого проявление мягкотелости означало смертный приговор себе и своей команде.

Я принял решение. Прагматичное, жестокое, но единственно верное.

— Квинто! Сэм! — позвал я.

Боцман и штурман подошли ко мне.

— Нам нужно разделить силы. Сэм, ты берешь кеч. Он будет нашим грузовым транспортом и плавучей батареей. С тобой пойдут Патрик, еще трое ирландцев, Джеки и Томас. Всего семеро. Справишься с парусами?

— Справимся, капитан. Кеч управляется легче, чем наш шлюп.

— Отлично. Я с Квинто, Педро, индейцами и остальными французами остаюсь на «Стреле».

— Что делать с испанцами, сэр? — Сэм кивнул в сторону бака, где сидели пленные. — Мы не можем везти их с собой. Они нас перережут, как свиней, как только мы потеряем бдительность. Французы предлагают пустить их по доске.

Я стиснул челюсти.

— Мы не мясники, штурман. Мы не убиваем тех, кто сдался. Но и нянчиться с ними я не буду.

Я шагнул вперед, обращаясь к Педро.

— Лекарь, переводи. Пусть испанский капитан поднимется.

Дон Алехандро, покачиваясь, встал. Его лицо распухло так, что он почти ничего не видел.

— У вас есть два баркаса на кече, — сказал я, указывая на лодки, закрепленные на шкафуте. — Мы сейчас спустим их на воду. Вы посадите в них свой экипаж. Всех матросов и канониров. Мы дадим вам один бочонок воды и мешок сухарей. Мачты и паруса с баркасов мы заберем. Навигационные приборы тоже. Оружие вам не понадобится.

Глаза испанца расширились от ужаса.

— Вы оставляете нас посреди океана в открытых шлюпках без парусов?! — прохрипел он, когда Педро перевел мои слова. — До Эспаньолы сто миль против течения! Мы умрем от жажды и солнца! Вы обрекаете нас на медленную смерть! Лучше перережьте нам глотки прямо здесь!

— У вас есть весла, капитан, — мой голос был холоден, как айсберг. — И у вас есть руки, чтобы грести. Я даю вам шанс на жизнь. Тот шанс, который вы не собирались давать нам. Если вы будете грести по ночам и экономно расходовать воду — вы дойдете до берега. Если начнете драться друг с другом — сдохнете. Выбор за вами.

Испанец заскрежетал зубами, но понял, что это его единственный выход.

— Но есть условие, — добавил я, прежде чем он успел что-то сказать. — Вы, дон Алехандро, а также ваш корабельный плотник, кузнец и хирург, если таковой имеется, остаетесь с нами.

— Что?! Почему?!

— Вы — мой заложник, на случай, если мы встретим военный корабль. А специалисты мне нужны для строительства моей базы. Они будут работать за свою жизнь. Попытаетесь саботировать работу — убью.

Я отвернулся, давая понять, что дискуссия окончена.

— Квинто, спускай баркасы! Погрузить испанцев. Если кто-то попытается оказать сопротивление — за борт!

Началась методичная, суровая процедура депортации. Испанские матросы, понимая, что их не собираются убивать прямо сейчас, безропотно спускались в лодки. Они садились на весла, со страхом и ненавистью глядя на нас.

Вскоре оба баркаса, доверху набитые людьми, закачались на волнах в кабельтове от нас. Мы оставили у себя только дона Алехандро, которого Квинто запер в пустом пороховом погребе кеча, и троих перепуганных ремесленников, которых Педро отвел на шлюп.

Я стоял на юте, провожая взглядом удаляющиеся лодки. Солнце окончательно село, и на Карибы быстро, как это бывает в тропиках, опустилась плотная, бархатная тьма. Баркасы вскоре растворились в сумерках.

Сэм Тёрнер подошел ко мне.

— Жестко вы с ними, капитан. Могли бы и убить, было бы гуманнее. Мало кто из них доберется до берега.

— Я дал им шанс, Сэм. Большего они не заслужили. В войне на выживание нет места сантиментам. Тактика слабого требует жестких решений. Если ты слаб числом, ты должен быть силен духом и безжалостен в исполнении.

— Они доберутся до Гаваны или Картахены. Они расскажут о нас. О дьяволе на облезлом шлюпе, который командует людьми, как выдрессированными псами.

— Пусть рассказывают, — я посмотрел на звездное небо. — Страх — это тоже ресурс. Легенда, которая будет бежать впереди нас, сделает половину работы при следующем абордаже.

— Как назовем наш новый приз, сэр? — спросил штурман, похлопывая ладонью по резному фальшборту кеча.

Я на мгновение задумался.

— «Авангард». Он будет нашим щитом и нашим складом.

Я сделал глубокий вдох. Воздух пах солью, порохом и победой.

Первый бой был выигран. Мы добыли ресурсы, мы получили второй корабль, мы спаяли команду кровью и общим делом. Тактика слабого, основанная на хитрости, дисциплине и внезапности, доказала свою эффективность против грубой силы и превосходящих чисел.

Но я знал, что это только начало. Где-то там, на Тортуге, капитан Бладшот уже рвал и метал, подсчитывая убытки от побега своих рабов. Где-то на Ямайке сэр Генри Морган пил ром и строил планы по уничтожению конкурентов. А испанский флот не простит потери своего судна.

Мы пересекли черту. Теперь мы не были беглецами. Мы стали угрозой.

— Поднимай паруса на обоих кораблях, штурман, — скомандовал я, поворачиваясь к румпелю. — Берем курс на Провиденс. Нам предстоит построить дом, прежде чем этот океан решит раздавить нас.

«Стрела» и «Авангард», связанные невидимой нитью общей судьбы, легли на курс, уходя во тьму Карибского моря. Впереди нас ждала неизвестность, но впервые с момента моего попадания в этот мир я чувствовал, что контролирую ситуацию. Я больше не был жертвой обстоятельств. Я стал игроком. И я собирался играть по-крупному.

Глава 20. Трофеи

Утро после абордажа выдалось на удивление ясным и тихим. Океан, словно устав от вчерашней кровавой драмы, разгладился, превратившись в бескрайнее зеркало из полированного синего стекла. Легкий пассат дул ровно и предсказуемо, наполняя паруса наших двух кораблей.

Я стоял на юте «Стрелы», положив ладони на деревянный планширь, и наблюдал за нашим новым приобретением. Трофейный испанский кеч, получивший от меня имя «Авангард», шел параллельным курсом, всего в половине кабельтова по правому борту. Его тяжелый, пузатый дубовый корпус глубоко сидел в воде, разрезая волну с вальяжной грацией груженого вола. На его грот-мачте и бизани белели добротные фламандские паруса, а на гафеле вместо гордого испанского стяга с бургундским крестом теперь полоскался на ветру кусок серой парусины — временный знак того, что судно идет без национальной принадлежности.

Управлять двумя кораблями, имея в распоряжении всего пятнадцать человек, оказалось задачей нетривиальной. Я разделил команду. Сэмюэль Тёрнер, как самый опытный моряк среди нас, принял командование «Авангардом». С ним отправились семеро: Патрик, еще двое ирландцев, Томас и трое бывших французских рабов. На «Стреле» остался я, Квинто, Педро, Джеки, двое индейцев-карибов и Нед.

Для нормального маневрирования этого было катастрофически мало, но пока погода благоволила нам, мы справлялись. Мы шли не быстро, узла четыре, экономя силы измотанных людей.

Вчерашний бой изменил всё. Мы переступили невидимую черту. Мы больше не были кучкой оборванных беглецов, прячущихся по мангровым болотам и вздрагивающих от каждого паруса на горизонте. Теперь мы представляли собой маленькую, но зубастую эскадру. У нас был быстрый, маневренный шлюп для разведки и абордажа, и тяжелый, вместительный кеч, который мог служить плавучей батареей и грузовым транспортом.

Но главное заключалось в том, что находилось в трюмах «Авангарда».

— Капитан! — раздался звонкий голос.

Я обернулся. По палубе «Стрелы», ловко балансируя на легкой качке, ко мне бежал Джеки. Мальчишка, которого я назначил квартирмейстером, буквально светился от гордости и осознания собственной значимости. В его руках была зажата деревянная дощечка, исписанная кривыми столбцами цифр и букв. Вчера вечером и всю сегодняшнюю ночь он, вместе с Сэмом и Педро, проводил полную инвентаризацию захваченного испанского груза.

— Докладывай, квартирмейстер, — я кивнул ему, прислоняясь спиной к румпелю.

Джеки откашлялся, с важным видом заглянул в свою дощечку и начал читать, водя перепачканным в чернилах пальцем по строчкам.

— Сэр, мы сказочно богаты! Я всё посчитал, каждую бочку и каждый ящик. Начнем с провизии. В трюме «Авангарда» шестьдесят бочонков превосходной солонины. Никакой гнили или червей, мясо свежей засолки! Сорок бочонков галет, сухих и хрустящих. Пять бочек оливкового масла, три бочки уксуса, двадцать мешков риса и чечевицы. И вода... Сэр, у них тридцать огромных бочек чистейшей пресной воды! Плюс то, что мы забрали с Черепашьей Отмели, включая тех четырех живых черепах. И еще сетки с цитрусовыми, луком и чесноком. Доктор Педро сказал, что мы можем полгода не заходить в порт, и никто не сдохнет от цинги или голода.

Я удовлетворенно кивнул. Логистический голод, который грозил нам медленным вымиранием, был утолен. Продовольственная безопасность — это фундамент любой военной кампании. Без еды самая свирепая армия превращается в толпу мародеров за три дня.

— Отлично. Что по артиллерии и боеприпасам? — спросил я. Это интересовало меня гораздо больше, чем рис и масло.

Глаза Джеки загорелись еще ярче.

— Пушки, капитан! Восемь прекрасных чугунных шестифунтовок на батарейной палубе. Каждая на дубовом лафете, с полным набором талей, банников и протравников. И два бронзовых фальконета на носу.

— Состояние орудий?

— Сэм проверил их утром. Сказал, что стволы чистые, без раковин. Испанцы держали их в порядке. Крюйт-камера полна. Пятьдесят бочонков пороха! И это не та сырая труха, которой мы разжились у мсье Дюбуа. Это настоящий, зерненый севильский порох. Горит ровно, без лишнего дыма. В артиллерийском погребе сложено больше четырех сотен чугунных ядер подходящего калибра, а также ящики с картечью, свинцовыми пулями для мушкетов и мотки фитиля.

Пятьдесят бочонков качественного пороха. Восемь пушек. Четыреста ядер. В моей голове заработал калькулятор. Для линейного боя с военным фрегатом этого было ничтожно мало. Военный корабль третьего ранга мог выпустить столько ядер за один бортовой залп. Но для наших целей — создания защищенной базы и точечных операций против каботажных судов — это был королевский арсенал. Теперь мы могли огрызаться. Мы могли топить врага на дистанции, а не только бросаться на него с ножами.

— Инструменты и материалы? — продолжил я допрос.

— Целый плотницкий рундук, сэр. Пилы, рубанки, сверла, гвозди разных калибров. Кузнечный мех, небольшая наковальня, клещи. В кормовом трюме лежат рулоны отличной парусины, тюки пеньки, бочки со смолой и дегтем. Там же мы нашли груз дорогого сукна и шелка — видимо, везли на продажу в Картахену.

— А деньги?

Джеки понизил голос, словно боясь, что океан подслушает нас.

— В капитанской каюте, в сундуке дона Алехандро, мы нашли четыре тысячи пятьсот серебряных испанских песо. Золота нет, только серебро. Но это огромные деньги, капитан.

Четыре с половиной тысячи песо. На Тортуге за эти деньги можно было купить лояльность губернатора, вооружить сотню головорезов и пить ром полгода, не просыхая. Но я не собирался везти эти деньги на Тортугу, чтобы они растворились в карманах шлюх и трактирщиков. Это был наш стартовый капитал. Бюджет будущего государства.

— Молодец, Джеки. Хорошая работа, — я похлопал мальчишку по плечу. — Скажи Педро, чтобы выдал команде еще одну порцию рома из капитанских запасов. Половину кружки, сильно разбавленную водой. Люди заслужили праздник. Но предупреди: кто напьется до беспамятства, будет привязан к мачте на сутки.

— Есть, капитан! — квартирмейстер умчался выполнять приказ.

Я остался на шканцах, анализируя полученную информацию. Мы совершили квантовый скачок. Вчера мы были нищими с самодельными копьями, сегодня — хорошо вооруженным отрядом с запасами, ресурсами и деньгами.

Но вместе с ресурсами пришли и новые проблемы.

Главной из них были пленные.

Мы отпустили основную часть испанского экипажа на баркасах, дав им шанс добраться до суши. Но на борту «Авангарда», в запертом трюме, оставались четверо. Капитан кеча дон Алехандро де ла Вега и трое специалистов, которых я приказал оставить: корабельный плотник по имени Матео, кузнец Диего и хирург Игнасио.

Эти люди были нужны мне живыми и работающими. Без плотника и кузнеца мы не сможем нормально ремонтировать корабли и строить базу на Провиденсе. Квинто был талантливым самоучкой, но нам требовались профессионалы.

Я приказал Квинто спустить на воду небольшую шлюпку, которая осталась на «Стреле», и переправился на «Авангард».

Сэм встретил меня на палубе трофейного судна.

— Добро пожаловать на борт вашего флагмана, адмирал, — с легкой, не лишенной уважения иронией произнес штурман. Он выглядел уставшим, но довольным. Стоять на твердой палубе тяжелого кеча после того, как мы ютились на утлой «Стреле», было настоящим удовольствием.

— Флагман из него так себе, Сэм. Слишком медленный, слишком неповоротливый. Он будет нашим грузовиком. Отведите меня к пленным.

Мы спустились на нижнюю палубу. Здесь пахло деревом, дегтем и застоявшимся воздухом. В одном из пустых отсеков трюма, за прочной дубовой решеткой, сидели четверо испанцев.

Дон Алехандро выглядел ужасно. Его лицо превратилось в сплошной синяк, сломанный нос распух, элегантный камзол был залит засохшей кровью. Но он по-прежнему держал спину прямо, сидя на деревянном ящике и глядя на меня со смесью высокомерия и ненависти. Трое ремесленников жались по углам, бросая на меня перепуганные взгляды.

Я подошел к решетке. Со мной спустился Педро, чтобы переводить.

— Доброе утро, дон Алехандро, — спокойно сказал я по-русски, дожидаясь, пока лекарь переведет. — Надеюсь, ночь в моем трюме была не слишком суровой.

Испанский капитан сплюнул на доски.

— Ты варвар и пират, — прохрипел он. — Тебе повезло, что ты застал нас врасплох. Но Испанская Корона найдет тебя. Мои люди доберутся до Гаваны, и за твою голову назначат такую награду, что твои же матросы перережут тебе горло, пока ты спишь.

— Оставим лирику, капитан, — жестко оборвал я его. — Ваши люди, если они не идиоты, сейчас гребут изо всех сил к Эспаньоле. До Гаваны им не добраться на веслах против течения. А пока Корона будет меня искать, вы все будете работать на меня.

Я перевел взгляд на троих ремесленников. Они вздрогнули.

— Педро, скажи им. Плотник, кузнец и хирург. Вы живы, потому что у вас есть ремесло в руках. В моем мире, откуда я родом, труд уважают. Вы не будете сидеть в кандалах в темном трюме. Вы будете работать. Плотник будет чинить корабли. Кузнец — ковать гвозди и инструмент. Хирург — помогать Педро лечить раненых. За это вы будете получать ту же пайку воды и еды, что и мои матросы. Никто не посмеет вас бить или издеваться над вами, пока вы хорошо делаете свое дело.

Педро перевел. Ремесленники переглянулись. В их глазах блеснула надежда. Жизнь пиратского пленника обычно была коротка и мучительна, а я предлагал им четкий контракт.

— А если мы откажемся работать на еретиков и убийц? — с вызовом спросил молодой плотник Матео.

Я посмотрел на него холодным, немигающим взглядом.

— Если вы откажетесь, я привяжу вас к пушечному ядру и выброшу за борт. У меня нет лишней еды для дармоедов. Я ясно выражаюсь?

Плотник сглотнул и опустил голову.

— Мы будем работать, сеньор, — тихо сказал пожилой хирург Игнасио. — Жизнь дороже гордости.

— Разумный выбор.

Я снова повернулся к дону Алехандро.

— Что касается вас, капитан. Вы работать руками не умеете. Поэтому вы будете моим залогом. Вы ценный пленник. Придет время, и я, возможно, обменяю вас на что-то полезное. А пока вы будете сидеть здесь. В одиночестве.

Я кивнул Сэму. Штурман отпер решетку. Ирландец Патрик, стоявший рядом с мушкетом, вывел троих ремесленников на палубу. Дон Алехандро остался один в полумраке трюма.

Решение проблемы с пленными было первым шагом. Но впереди маячила гораздо более сложная задача. И я чувствовал, как напряжение нарастает с каждым часом.

Проблема заключалась в моей собственной команде.

Поднявшись на верхнюю палубу «Авангарда», я увидел то, чего опасался. Французы Жан, Пьер и Жак сидели на крышке люка, потягивая из кружек разбавленный ром. Рядом с ними валялся вскрытый мешочек с песо. Они передавали друг другу тяжелые серебряные монеты, пробуя их на зуб, смеясь и громко переговариваясь.

— Эй, капитан! — крикнул Жан, завидев меня. Его раненое плечо было туго перебинтовано, но настроение явно улучшилось. — Вы только посмотрите! Четыре тысячи песо! Мы богачи! Мы можем купить половину шлюх на Тортуге и заставить их плясать для нас на столах!

Его дружки громко заржали, чокаясь кружками. К ним подтянулись Томас и Нед, с жадностью глядя на серебро.

Психология толпы — страшная вещь. Вчера, умирая от жажды и работая до изнеможения, они были единым кулаком, подчиняющимся моей воле ради выживания. Сегодня, когда их желудки были полны мясом, а в карманах звенело серебро, инстинкт выживания уступил место банальной человеческой жадности.

Я понимал, что происходит. В их системе координат, в их пиратском мире, цикл был простым: захват судна — грабеж — возвращение в порт (обычно на Тортугу или Ямайку) — попойка до потери пульса — нищета — новый выход в море. Они не умели думать на перспективу. Слово «база», «государство» или «инвестиции в будущее» были для них пустым звуком. Они сорвали куш и хотели его потратить.

И сейчас наступал момент истины. Момент, который должен был определить, кто мы такие. Банда удачливых мародеров, которые разбегутся при первой же возможности, или дисциплинированная военная структура.

Я поднял руку, приказывая всем замолчать.

— Квинто! Ударь в колокол! Общий сбор на палубе «Авангарда»! Всех, кроме рулевых! — скомандовал я.

Звон корабельного колокола разнесся над тихими водами Карибов. Через десять минут обе команды, перебравшись на тяжелый кеч, выстроились передо мной. Пятнадцать человек. Моя армия.

Я встал на шканцах так, чтобы меня видели все. На мне была простая белая рубаха с закатанными рукавами и серые штаны, но я держался так, словно стоял на мостике атомного крейсера в парадном мундире.

— Вы все знаете, что в трюмах, — начал я, говоря негромко, но веско. Мой голос заставлял их вслушиваться. — У нас есть порох. У нас есть пушки. У нас есть четыре с половиной тысячи песо. Мы взяли отличный приз. Вы дрались, как дьяволы, и вы заслужили эту победу. Каждый из вас показал, что он чего-то стоит в этом мире.

По строю прокатился одобрительный гул. Жан гордо выпятил грудь.

— Но победа порождает главный вопрос, — я сделал паузу, обводя их тяжелым взглядом. — Что мы будем делать дальше? Куда мы пойдем с этим богатством?

Я специально задал этот вопрос, чтобы вскрыть нарыв. И он не заставил себя ждать.

Вперед снова вышел француз Жак. Тот самый, который пытался бунтовать еще на острове во время починки шлюпа. В отличие от Жана, он не был ранен в бою, но гонору в нем было предостаточно.

— Чего тут думать, капитан? — Жак развел руками, обращаясь больше к матросам, чем ко мне. — Мы идем на Тортугу! У нас полные трюмы добра. Мы продадим кеч маркизу де Жанвье или перекупщикам. Поделим серебро по справедливости — как положено у Берегового Братства! Заплатим Бладшоту отступные за тот долг Дюбуа, и он нас не тронет. Деньги решают всё! А потом напьемся так, что чертям станет жарко!

Несколько человек, включая Томаса и Неда, согласно закивали. Перспектива таверн и доступных женщин туманила их разум.

Я не стал кричать. Я не стал хвататься за пистолет. Я позволил ему высказаться, чтобы разрушить его аргументы логикой. Это был Совет, который я сам им обещал.

— Тортуга, — я произнес это слово так, словно оно было ругательством. — Значит, ты хочешь вернуться на Тортугу, Жак? Туда, откуда мы с таким трудом сбежали?

— А почему нет? — огрызнулся француз. — Мы сбежали нищими рабами. А вернемся победителями, с золотом! Нас примут как равных!

Я скрестил руки на груди.

— Позволь мне описать тебе, что произойдет, если мы завтра войдем в гавань Тортуги на этом кече, — мой голос стал ледяным. Тишина на палубе стала абсолютной. — Как только мы бросим якорь, капитан Бладшот узнает об этом. Ты думаешь, он возьмет твои отступные? Ты думаешь, для него четыре тысячи песо — это деньги, ради которых он простит унижение? Мы перебили его надсмотрщиков на плантации Дюбуа. Мы угнали его рабов. Мы выставили его идиотом перед всем островом.

Я сделал шаг вперед, вперив взгляд прямо в глаза Жаку. Француз невольно попятился.

— Если мы придем на Тортугу, Бладшот не станет с нами торговаться. Он пришлет две сотни своих головорезов. Они поднимутся на борт, перережут вам глотки, заберут этот кеч, заберут порох, заберут серебро. А тех, кого не убьют сразу, он повесит на площади в назидание остальным, чтобы никто больше не смел бежать с его плантаций. Вы сами принесете ему свою добычу на блюдечке.

Жак побледнел, его уверенность начала испаряться. Он оглянулся на своих товарищей, ища поддержки, но матросы молчали, обдумывая мои слова.

— Может, тогда на Ямайку, сэр? — осторожно подал голос Сэм Тёрнер. Штурман понимал логику, но искал альтернативы. — В Порт-Ройял. Там англичане. Если мы дадим хорошую взятку губернатору...

— Сэр Генри Морган — вице-губернатор Ямайки, — жестко перебил я его. — Бывший корсар, который теперь вешает таких же корсаров, чтобы выслужиться перед английской короной. Мы подойдем к Порт-Ройялу на французском шлюпе и испанском кече, без каперского патента, без документов. Морган даже не станет брать взятку. Он конфискует оба корабля в пользу короны, а нас объявит пиратами и вздернет на реях. Для него мы — незаконные конкуренты, нарушающие его монополию на грабеж.

Я выдержал паузу. До них начал доходить весь ужас нашего положения. Мы были богаты, но мы были абсолютно вне закона. Нам некуда было идти. Весь Карибский бассейн, поделенный между империями и крупными пиратскими баронами, был для нас смертельной ловушкой.

— Мы изгои, — сказал я, констатируя факт. — Испанцы повесят нас за угон этого кеча. Французы и Бладшот — за побег с плантации. Англичане — просто за то, что мы существуем и плаваем без их разрешения. Если вы думаете, что кучка серебра сделает вас свободными в этом мире, вы полные идиоты. Деньги без силы и защиты — это просто повод убить вас быстрее.

Над палубой повисла тяжелая, гнетущая тишина. Иллюзии разбились о суровую реальность, которую я им только что обрисовал.

— Что же нам тогда делать, капитан? — хрипло спросил Патрик, крепче сжимая древко мушкета. В глазах ирландца не было вызова, была лишь суровая решимость выжить. — Плавать по океану, пока не сгнием или пока не кончится вода?

Я выпрямился, расправив плечи. Настал мой момент. Момент, ради которого я терпел этот сброд, тренировал их и вел в бой. Мне нужно было вложить в их головы свою стратегию.

— Мы не будем плавать, пока не сгнием. И мы не пойдем проситься в чужие порты, — мой голос зазвенел, набирая мощь. — Если в этом мире нет для нас безопасной гавани, мы создадим ее сами!

Я указал рукой на запад, туда, где за горизонтом садилось солнце.

— Там, на западе, лежит остров Провиденс. Санта-Каталина. Он брошен испанцами. Там нет фортов, нет губернаторов, нет законов, кроме тех, которые установим мы. Там глубоководная бухта, скрытая рифами от посторонних глаз. Там есть пресная вода и лес.

Я обвел их горящим взглядом. Я не просто говорил, я транслировал им свою волю, свою уверенность, свою картину мира.

— Мы пойдем на Провиденс. Мы высадимся там. Из этого испанского кеча мы снимем пушки и построим береговую батарею. Мы заставим плотника и кузнеца построить нам причал, склады и кузницу. Мы превратим этот пустой остров в неприступную крепость.

Я шагнул ближе к матросам, говоря с ними уже не как командир с подчиненными, а как пророк со своей паствой.

— Вы хотели серебра? Вы его получите. Каждая монета, каждый унция пороха, которую мы захватили сегодня, пойдет не на шлюх и ром. Она пойдет на строительство нашего дома. Дома, куда мы сможем возвращаться после боев, зная, что нас никто не предаст и не продаст. Дома, где вы не будете беглыми рабами или грязными пиратами, которых презирает любой губернатор. В этом доме вы будете хозяевами!

Они слушали, затаив дыхание. Идея собственного угла, собственной защищенной территории, где они будут диктовать условия, была для них революционной. Пираты XVII века жили сегодняшним днем. Я предлагал им будущее.

— Когда мы укрепим базу, — продолжал я, вбивая гвозди в их сомнения, — мы начнем совершать точечные рейды. Мы будем брать не всё подряд. Мы будем захватывать нужные нам корабли, вербовать специалистов, наращивать флот. И когда мы станем достаточно сильны, мы сами придем на Тортугу. И мы не будем платить Бладшоту отступные. Мы снесем его голову ядром из этих самых пушек! И вот тогда, клянусь вам, вы будете пить ром из его серебряных кубков!

Я замолчал, давая словам осесть в их умах.

Я видел, как меняются их лица. Страх и разочарование исчезли. Их заменил странный, лихорадочный блеск. Даже вечно недовольный Жак задумчиво чесал подбородок. Квинто, стоявший сбоку, одобрительно гудел, сжимая кулаки.

— Совет окончен, — тихо, но твердо сказал я. — Мое решение — курс на Провиденс. Кто против?

Никто не поднял руку. Никто не произнес ни слова. Логика, подкрепленная видением будущего, победила слепую жадность. По крайней мере, на этот раз.

— Сэм, — я повернулся к штурману, который смотрел на меня с нескрываемым благоговением. — Карты у тебя. Прокладывай курс. Идем на запад. Квинто, проследить, чтобы серебро из сундука дона Алехандро было перенесено в мою каюту на «Стреле». Я буду лично контролировать бюджет базы. Педро, проследи за ранеными и пленными специалистами.

Я отдал приказы и быстрым шагом покинул шканцы «Авангарда», перебравшись на свой шлюп.

Только оказавшись в тесной, душной каюте «Стрелы», я позволил себе расслабиться. Я опустился на скрипучую койку и закрыл лицо руками.

Это была победа. Я удержал их от бунта, я дал им цель, которая была больше, чем банальный грабеж. Я заставил их поверить в идею независимого государства, даже если они пока не осознавали всего масштаба этой идеи.

Но я не питал иллюзий.

Я вспомнил взгляд Жака и его дружков, когда приказал перенести серебро в свою каюту. В их глазах на секунду мелькнуло нечто темное, алчное. Я убедил их разумом, но звериные инстинкты, вбитые в них годами нищеты и каторги, никуда не исчезли. Идея базы — это хорошо. Но четыре с половиной тысячи песо, которые лежат в сундуке капитана прямо сейчас, — это искушение, способное свести с ума любого из них.

Кризис миновал, но болезнь не была излечена. Я выиграл битву за их умы, но битва за их души только начиналась. И я знал, что до Провиденса нам предстоит пережить еще немало испытаний, главным из которых станет не испанский флот, а наша собственная человеческая природа.

Океан за бортом потемнел. Ветер усилился, нагоняя волну. Мы шли на запад, навстречу своей судьбе, неся в трюмах порох, золото и семена будущего мятежа.

Глава 21. Старые раны

Тяжелый, окованный потемневшим железом сундук из капитанской каюты испанского кеча стоял прямо передо мной, принайтованный к переборке моей тесной каюты на «Стреле». Я сидел на скрипучей койке, глядя на него в тусклом свете масляной лампы, раскачивающейся в такт килевой качке.

Внутри лежали четыре с половиной тысячи серебряных песо.

Для подводника, привыкшего оперировать мегатоннами смертоносной энергии, спящей в ракетных шахтах, кучка рубленого серебра могла показаться смешным поводом для беспокойства. На моем крейсере один учебный пуск стоил столько, что на эти деньги можно было купить половину Карибского архипелага вместе со всеми его губернаторами, фортами и борделями. Но здесь, в конце семнадцатого века, этот сундук был опаснее атомного реактора с отключенной системой охлаждения.

Это серебро излучало радиацию жадности. Оно проникало сквозь дубовые доски палубы, отравляя умы людей, находившихся наверху. Я буквально кожей чувствовал, как меняется атмосфера на корабле.

Вчера, во время общего сбора, я одержал идеологическую победу. Я подавил открытый ропот француза Жака, нарисовав команде картину будущего — независимую базу на острове Провиденс. Я заставил их поверить, что строительство собственного форпоста выгоднее банальной пьянки на Тортуге. Они согласились. Никто не поднял руку против.

Но логика — плохой лекарь для старых ран. А мои люди состояли из этих ран целиком.

Они были беглыми рабами, каторжниками, спившимися матросами и нищими бродягами. Всю свою жизнь они подчинялись одному закону: урви кусок сегодня, потому что завтра тебя забьют плетьми, повесят на ноке реи или ты сдохнешь от желтой лихорадки. Для них концепция «отложенной выгоды» была такой же абстракцией, как теория относительности Эйнштейна. Они кивнули мне вчера, потому что я был силен, потому что мой авторитет лидера был непререкаем, и потому что я говорил убедительно. Ночью, оставшись наедине со своими мыслями, они снова начали считать чужие деньги.

Я встал, проверил кремневый пистолет за поясом, накинул на плечи легкий камзол, снятый с убитого испанского офицера во время абордажа, и поднялся на палубу.

Было раннее утро. Океан дышал ровно, глубоко. Легкий пассат гнал наши два судна на юго-запад. «Авангард», тяжелый трофейный кеч, грузно переваливался с волны на волну по правому борту. «Стрела» шла чуть впереди, легко разрезая воду острым форштевнем.

На шканцах стоял Сэмюэль Тёрнер. Англичанин, несмотря на ранний час, уже склонился над нактоузом, выверяя курс по переносному компасу и сверяясь с потрепанной картой, расстеленной на крыше светового люка.

— Доброе утро, капитан, — Сэм поднял голову, прищурившись от яркого тропического солнца. — Ветер свежеет. Если продержится в том же румбе, через три дня увидим пики Провиденса.

Я подошел к нему, вглядываясь в пожелтевший пергамент. Карта была испанской, захваченной вместе с кечем, но Сэм уже успел испещрить ее своими пометками, сделанными углем.

— Расскажи мне об этом острове еще раз, Сэм, — попросил я, опираясь на планширь. — Я хочу знать каждую мель, каждый изгиб береговой линии. Почему испанцы его бросили?

Штурман провел узким, мозолистым пальцем по цепочке Малых Антильских островов, уводя линию далеко на запад, к побережью того, что в моем времени называлось Никарагуа.

— Санта-Каталина, как они его называют, или Провиденс, как называли его мы, англичане, — начал Сэм, и в его голосе зазвучали нотки профессиональной гордости. — Это не просто остров, сэр. Это природная крепость. Он небольшой, миль шесть в длину и три в ширину. Но он окружен таким поясом коралловых рифов, что без лоцмана, знающего фарватер, туда не сунется ни один линейный корабль. Они просто распорют себе брюхо.

— Идеальная защита с моря, — кивнул я. Это я уже знал, и именно поэтому выбрал этот остров. — Что с фарватером?

— Есть только один безопасный проход, на северо-западе. Он ведет в глубоководную гавань, закрытую от штормов. Там могут бросить якорь хоть два десятка фрегатов. На берегу превосходные источники питьевой воды, лес, пригодный для починки мачт, и земля, на которой растет всё, что ни посади.

— Если он так хорош, почему он пуст? — я прищурился. В тактике не бывает идеальных позиций без скрытых изъянов.

Сэм усмехнулся, обнажив неровные зубы.

— Из-за политики, капитан. И из-за крови. В начале века пуритане основали там колонию. Пытались выращивать табак, но быстро поняли, что грабить испанские галеоны, идущие из Порто-Бело, куда выгоднее. Остров стал занозой в заднице Испанской Империи. Лет сорок назад испанцы собрали армаду, выжгли колонию дотла и построили свои форты. А потом... потом пришел Генри Морган.

При упоминании этого имени я невольно подобрался. Вице-губернатор Ямайки, прославленный пиратский адмирал, который теперь охотился на тех, кем был сам. Мой главный стратегический противник в этом бассейне, с которым мне еще только предстояло встретиться.

— Морган взял остров приступом, сэр, — продолжил Сэм с непонятной мне гордостью в голосе. — Захватил пушки, срыл укрепления и ушел. Испанцы восстанавливали его, но лет десять назад снова бросили. Слишком дорого содержать гарнизон вдалеке от Гаваны. Слишком много сил уходило на подвоз продовольствия и защиту от корсаров. Сейчас там нет ни губернатора, ни гарнизона, ни закона. Лишь дикие козы, птицы да руины фортов.

— Там есть камни от старых фортов? — уцепился я за деталь, которая интересовала меня больше всего. Я уже планировал архитектуру обороны.

— Да, сэр. Пять или шесть старых батарей. Испанцы строили на века, Морган взорвал только стены, обращенные к морю. Камень остался.

— Отлично. Мы возьмем эти камни. Мы возьмем пушки с «Авангарда». Мы заставим наших пленных плотников и кузнецов выковать нам инструменты и сбить новые лафеты. И тогда пусть хоть сам Морган, хоть маркиз де Жанвье, хоть Бладшот попробуют выкурить нас оттуда, — я хлопнул по планширю. План в моей голове обрастал плотью и кровью.

Я посмотрел на Сэма. Его глаза блестели искренним энтузиазмом. Он был одним из немногих, кто действительно видел дальше завтрашней таверны. Как бывший офицер королевского флота, он тосковал по порядку, который я устанавливал.

Но мой взгляд скользнул ниже, на палубу нашего шлюпа, а затем переметнулся на идущий рядом «Авангард».

Там, возле грот-мачты кеча, в тени огромного паруса, сидела группа матросов. Я видел рыжие кудри Патрика, видел Томаса, Неда и, самое главное, я видел французов. Жак, высокий, жилистый, с бегающими, как у крысы, глазами, что-то оживленно рассказывал, размахивая руками. Жан, его верный приспешник, чье плечо я разрешил перевязать доктору Педро, кивал, время от времени бросая косые взгляды в сторону моей каюты на «Стреле».

Их позы, их шепот, их взгляды — всё это было мне знакомо до боли. На подводной лодке такое поведение перед погружением означало бы немедленное отстранение от вахты. Здесь это означало, что раковые клетки бунта снова начали делиться.

— Сэм, — тихо сказал я, не сводя глаз с «Авангарда». — Как настроение у людей?

Штурман проследил за моим взглядом. Его лицо мгновенно посерьезнело.

— Плохое, капитан, — признался он, понизив голос, чтобы нас не услышал стоящий у румпеля индеец Тайо. — Вчера вы прижали их к ногтю своим красноречием. Но ночь долгая. Жак весь вечер рассказывал молодым, сколько шлюх можно снять на четыре тысячи песо. Как можно залить всю Тортугу ромом и стать там королями. Он травит их умы, как манцинелловое дерево травит воду.

Я сжал челюсти. Вчерашний открытый протест Жака во время Совета был опасен, но я его ожидал. Я разбил его логикой. Но сейчас он перешел к партизанской войне. К яду, который капают в уши слабым.

— Что говорят остальные? — спросил я.

— Ирландцы колеблются. Патрик — хороший малый, он уважает вас за бой на абордаже, он помнит, как вы вытащили нас с плантации Дюбуа. Но... — Сэм замялся, подбирая слова. — Но они все рабы, сэр. Даже те, кто не носил ошейника. Они ментальные рабы. А для раба свобода — это не построить свой дом и установить законы. Для раба свобода — это напиться до животного состояния, купить себе господина на час и спустить всё до последней монеты. Ваша идея Провиденса для них слишком сложна. Это труд. Снова труд, понимаете? Конопатить, таскать камни, рубить лес. А Тортуга — это праздник прямо сейчас.

Я выругался про себя. Точный диагноз. Я пытался привить психологию строителей империи людям, которые привыкли быть расходным материалом в чужих войнах. Моя попытка перескочить через эволюционную ступень социального развития грозила катастрофой.

— Кто с нами, Сэм? Точно? Без колебаний? — задал я главный вопрос командира перед боем. Оценка лояльных штыков.

Сэм не раздумывал ни секунды.

— Я, капитан. Моя жизнь принадлежит вам с того момента, как вы вытащили меня из канавы на Тортуге. Квинто разорвет голыми руками любого, кто на вас посмотрит косо. Этот гигант считает вас кем-то вроде божества, которое освободило его от цепей. Доктор Педро... он испанец и аристократ в душе. Он презирает этих пиратов больше, чем вы. Он с нами. Мальчишка Джеки тоже. Вы сделали его квартирмейстером, дали ему должность. Он готов умереть за свои гроссбухи. Ну и индейцы. Тайо и его приятель. Им плевать на серебро, им нужно выжить, а вы доказали, что умеете выживать лучше всех.

Шесть человек. Седьмой — я. Против нас — восемь матросов, из которых Жак и Жан — явные зачинщики, а остальные — ведомая толпа. Баланс сил был почти равным. В открытом столкновении мы бы победили, потому что Квинто стоил троих, а я владел навыками рукопашного боя, недоступными в этом веке. Но я не хотел крови. Я уже потерял слишком много людей. Мне нужны были рабочие руки для Провиденса. Убийство даже одного матроса ослабляло нас.

Мне нужно было вырвать этот сорняк с корнем, не погубив весь урожай.

— Сэм, подай сигнал на «Авангард», — скомандовал я, принимая решение.

— Какой сигнал, сэр?

— «Лечь в дрейф. Приготовиться к пересадке». Я хочу поговорить с нашими пленными и посмотреть в глаза своим матросам.

Через четверть часа две шлюпки, спущенные на воду, перевезли меня и Квинто на борт «Авангарда». Гигант-боцман, чья черная кожа блестела на солнце, молча следовал за мной, словно личный телохранитель, сжимая в руке короткий абордажный тесак. Одно его присутствие мгновенно прекратило шепотки на палубе трофейного кеча.

Я прошел мимо кучки французов и ирландцев, не удостоив их ни словом, ни взглядом. Пусть чувствуют напряжение. Я спустился по скрипучему трапу на нижнюю палубу, в полумрак батарейного отсека, где стояли восемь отличных испанских шестифунтовок.

За решеткой, в импровизированном карцере, меня встретил тихий стук молотка.

Пленный кузнец Диего, низкорослый, мускулистый испанец, сидел на полу и выправлял погнутые гвозди, используя кусок железа как наковальню. Рядом плотник Матео стругал обломок доски, подгоняя его под размер сломанного нагеля. Третий, пожилой хирург Игнасио, сортировал захваченные медикаменты, перебирая склянки и бинты.

Они работали. Я пообещал им жизнь и пайку за работу, и они, как люди, привыкшие к ремеслу, предпочли заняться делом, а не гнить в отчаянии.

— Добрый день, сеньоры, — произнес я, когда Квинто отпер решетку, звеня ключами. Педро, перешедший со мной со «Стрелы», быстро перевел мои слова на кастильский.

Испанцы замерли. В их глазах всё еще читался страх, но это был страх перед непредсказуемым пиратским капитаном, а не паника перед смертью.

— Вы хорошо работаете, — продолжил я, оглядывая их скромные результаты. — Я человек слова. Сегодня вечером вы получите двойную порцию солонины и чарку рома. На Провиденсе для вас будет построена настоящая кузница и плотницкая мастерская. Вы будете не рабами, а мастеровыми.

Педро перевел. На лицах ремесленников проступило явное облегчение. Они кивнули, бормоча слова благодарности. Я покупал их лояльность самым надежным способом — предсказуемостью и уважением к их труду. В хаосе пиратского мира стабильность была дороже золота.

Я оставил ремесленников и прошел вглубь трюма, к одиночной камере, где сидел дон Алехандро де ла Вега.

Бывший капитан «Авангарда» сидел на ящике с ядрами в полной темноте. Его сломанный нос поджил, но лицо всё еще представляло собой месиво из желтых и фиолетовых синяков. Несмотря на это, он выпрямил спину, как только я приблизился к решетке. Гордость аристократа не позволяла ему согнуться перед человеком, которого он считал грязным еретиком.

— Зачем вы пришли, варвар? — процедил он сквозь зубы, когда Педро перевел мое приветствие. — Хотите насладиться видом побежденного? Или будете пытать меня, чтобы узнать, где я спрятал золото? Разочарую вас — золота нет. Вы забрали всё мое серебро.

Я скрестил руки на груди, рассматривая его через прутья. Этот человек был мне не врагом. Он был солдатом, который выполнял свой долг, как и я когда-то. Он защищал свой корабль. Я взял его силой, но я не испытывал к нему ненависти.

— Я пришел не пытать вас, капитан, — ответил я спокойно. — Пытки — удел слабаков и садистов, которым не хватает ума добыть информацию иначе. Я пришел задать вам вопрос. Вы опытный моряк. Вы плаваете в этих водах не первый год.

Дон Алехандро подозрительно прищурился.

— К чему вы клоните?

— Я хочу знать, что сделает командующий испанской эскадрой в Гаване, когда узнает, что его торговый кеч с полным грузом пороха, оружия и серебра исчез у рифов Черепашьей Отмели? — я задал вопрос прямо, как офицер офицеру.

Испанец хмыкнул, в его голосе прозвучало мрачное торжество.

— Он пошлет корабли. Два, может быть, три фрегата береговой охраны. Они будут прочесывать каждый дюйм от Тортуги до побережья Мэйна. Они найдут вас, русский, или кто вы там есть. И когда они вас найдут, они не будут предлагать вам работу кузнеца, как вы предложили моим людям. Они повесят вас на собственных кишках. У Испании долгая память и длинные руки.

— Именно так я и думал, — удовлетворенно кивнул я. Его угрозы лишь подтверждали мои тактические расчеты. — У Испании длинные руки. Но они медленные. Пока весть дойдет до Гаваны, пока губернатор подпишет приказ, пока фрегаты снарядят и они выйдут в море... пройдет месяц. Может, два. Вы только что подтвердили, что у меня есть время.

Дон Алехандро сжал кулаки, понимая, что я только что использовал его гнев для подтверждения своего тайминга.

— Вы безумец, если думаете, что сможете скрыться. Морган или Бладшот доберутся до вас еще раньше. Вы не принадлежите ни к одному флоту. Вы одиночка, — бросил он мне вслед, когда я уже повернулся к выходу.

Я остановился и обернулся через плечо.

— Вы ошибаетесь, дон Алехандро, — холодно ответил я. — Я не одиночка. Я — государство. Просто вы пока видите лишь его первый кирпич. Педро, проследи, чтобы пленному капитану дали воды. У нас впереди долгий путь.

Я поднялся на палубу «Авангарда». Мой внутренний хронометр тикал. У меня было два месяца максимум, прежде чем регулярные флоты империй начнут систематический поиск моего маленького флота. За эти два месяца я должен был превратить Провиденс в неприступную цитадель.

Но прежде мне нужно было пережить сегодняшний день.

Погода начала портиться. Но не так, как портится погода перед бурей. Наоборот, ветер, который уверенно гнал нас на юго-запад, начал стихать. К полудню паруса «Авангарда» обвисли жалкими тряпками. Наступил штиль.

Худшее, что может случиться с парусным флотом, это не шторм. Шторм заставляет людей работать, объединяет их перед лицом общей угрозы, выбивает дурь из голов адреналином и усталостью. Штиль — это мертвая вода. Это палящее солнце, которое плавит мозги. Это безделье, которое впитывается в кровь быстрее, чем ром. В замкнутом пространстве корабля штиль — это идеальный инкубатор для бунта.

Корабли замерли, лениво покачиваясь на гладких, как масло, волнах. Жара стала невыносимой. Я приказал натянуть над палубами тенты из запасной парусины, чтобы люди не получили солнечные удары.

Именно в этой удушливой, замершей тишине и прорвался гнойник.

Время близилось к вечеру. Я стоял на юте «Стрелы», наблюдая за «Авангардом», который находился всего в ста ярдах от нас. На палубе кеча матросы получили свой вечерний паек — соленое мясо, немного пресной воды с добавлением лимонного сока (я строго следил за профилактикой цинги, несмотря на ропот недовольных, которым кислый сок казался издевательством) и положенную чарку разбавленного рома.

Жак, сидевший на бочке с водой в окружении Томаса, Неда и еще троих французов, громко поставил пустую кружку на палубу. В абсолютной тишине штиля звук разнесся над водой, как выстрел.

Я не мог слышать каждого слова, но я видел их жесты. Я видел, как Жак указал рукой на восток — туда, где находилась Тортуга. Я видел, как он ударил себя кулаком в грудь, а затем ткнул пальцем в сторону «Стрелы», где находилась моя каюта. И я видел, как Томас, всегда трусоватый, но падкий на легкую наживу, согласно закивал.

— Капитан, — голос Квинто, прозвучавший над моим ухом, был глубоким и ровным, как рокот приближающегося прилива. — Они готовятся. Я чую это. Как чуют шакалы падаль.

Гигант стоял рядом со мной, его огромные руки привычно поглаживали рукоять тесака.

— Я тоже это вижу, Квинто, — невозмутимо ответил я. — Жак не успокоится. Вчера я разбил его слова, сегодня он перешел к действиям. Он убеждает их, что я тиран, который отнял их законную добычу. Он говорит им, что в сундуке лежит их свобода.

— Разрешите мне пойти на «Авангард» и свернуть ему шею, — спокойно предложил боцман, словно речь шла о том, чтобы убрать мусор с палубы. — Я сломаю его пополам. Остальные обмочатся от страха и снова станут покорными.

Это был самый простой и самый пиратский способ решения проблемы. Жестокость, подавляющая неповиновение. Но я не был пиратом. Я был офицером военного флота.

— Нет, Квинто. Этого я не разрешаю, — я повернулся к нему, глядя в его желтоватые белки глаз. — Если ты убьешь Жака сейчас, без суда и следствия, просто за разговоры, ты подтвердишь его слова. Ты сделаешь из меня тирана в их глазах. Они подчинятся из страха, но при первом же удобном случае, когда мы отвернемся или будем спать, они перережут нам глотки. Страх — плохой цемент для фундамента государства.

— Что же нам делать, капитан? Ждать, пока они сами придут с ножами? — Квинто нахмурился, не понимая моей сложной логики. Для него мир делился на тех, кто бьет кнутом, и тех, кого бьют.

— Мы будем играть по правилам, которые они сами для себя выбрали, — жестко произнес я, отрывая взгляд от палубы «Авангарда». — Настоящий командир не предотвращает неизбежный мятеж уговорами. Он заставляет мятежников совершить первый шаг, чтобы иметь законное, неоспоримое право на уничтожение. Я объявил им Устав. Заговор против капитана и попытка захвата судна или казны — это смерть через повешение.

Квинто медленно кивнул, начиная улавливать суть.

— Мы позволим им ударить первыми?

— Мы дадим им возможность поверить, что они могут победить, — поправил я его. Мой мозг работал с точностью боевой вычислительной машины. Переменные были определены: восемь заговорщиков, две палубы, один сундук, ночная темнота. — Сегодня ночью штиль продолжится. Суда не разойдутся. Они знают, что сундук с серебром у меня в каюте на «Стреле». Жак не сможет убедить их атаковать днем, когда я и ты на ногах, и когда Сэм с мушкетом стоит на вахте. Они пойдут ночью. Они попытаются захватить шлюпку, перебраться на «Стрелу», убить меня во сне и завладеть сундуком. А потом они перережут якорные канаты и бросят вас на «Авангарде».

Глаза Квинто сузились, превратившись в узкие щели, полные первобытной ярости. Он представил эту картину, и она ему не понравилась.

— Я не буду спать этой ночью, капитан. Я буду ждать их у двери вашей каюты. Я зарублю каждого, кто ступит на палубу «Стрелы».

— Ты не будешь стоять у моей двери, Квинто, — мой голос стал ледяным, не терпящим возражений. Я отдавал боевой приказ. — Если они увидят тебя, они не рискнут. Они отступят и затаятся, а мне не нужны скрытые враги на моем корабле. Мне нужен открытый нарыв. Чтобы его вскрыть и вычистить гной перед всеми.

Я подозвал Сэма, который наблюдал за нами с тревогой во взгляде.

— Слушайте меня внимательно. Сэм, ты сегодня ночуешь на «Авангарде». Держи мушкет заряженным. Твоя задача — не вмешиваться, пока они не покинут кеч. Пусть они возьмут шлюпку. Как только они отвалят, ты будишь Патрика и тех, в ком уверен. Ты контролируешь кеч.

Сэм побледнел, понимая, на какой риск я иду.

— Но капитан, они же направятся прямо к вам! Их будет не меньше пяти человек. Они вооружены саблями. Жак хитер, он умеет драться в темноте.

— Именно этого я и жду, — я криво усмехнулся, вспоминая бесконечные часы тренировок по рукопашному бою в замкнутых пространствах подводной лодки. То, что пираты называли «дракой в темноте», для меня было тактической средой. — Квинто. Ты остаешься на «Стреле». Но ты не будешь торчать на палубе. Ты спрячешься в трюме, под носовым люком. Вооружись чем-нибудь тяжелым. Не тесаком. Мне нужно, чтобы зачинщик, Жак, остался жив для суда. Остальных... можешь не жалеть.

Я повернулся и посмотрел на маленького Джеки, который, затаив дыхание, слушал наш разговор.

— Квартирмейстер.

— Да, капитан! — мальчишка вытянулся в струнку.

— Твоя роль самая важная. Ты будешь спать на палубе, возле грот-мачты. Как обычно. Притворись спящим так, словно тебя убили. Что бы ни происходило, не смей кричать или вскакивать, пока не услышишь мой голос. Ты понял?

— Понял, сэр. Я умею притворяться. Меня в Лондоне стража трижды за мертвого принимала.

— Вот и отлично.

Солнце начало стремительно скатываться за горизонт, окрашивая стоячие воды океана в густой, кроваво-красный цвет. Воздух не шевелился. Тишина, нарушаемая лишь редким скрипом дерева, стала плотной, осязаемой.

Я спустился в свою каюту.

Здесь было душно, пахло смолой и старым деревом. Сундук с песо тускло поблескивал железными полосами. Это была наживка. Жак и его банда не могли устоять перед ней. Их старые раны, их жажда немедленного удовлетворения, их рабская психология толкали их на этот шаг. Они не понимали, что идут не за богатством. Они шли в ловушку, расставленную человеком, который мыслил категориями стратегии, а не тактики грабежа.

Я не стал зажигать лампу. В темноте глаза быстрее адаптируются. Я проверил заряд в пистолете, поправил кремень, затем отложил его на стол. В тесном пространстве, в суматохе ночного абордажа, выстрел мог ранить кого-то из своих, или, что хуже, убить Жака, которого мне нужно было судить показательно.

Я достал из ножен тяжелый, идеально сбалансированный кортик, который я забрал у одного из французских надсмотрщиков на плантации Дюбуа. Лезвие холодно блеснуло в лунном свете, пробивавшемся сквозь мутное стекло кормового окна.

Я сел на койку, положив кортик на колени, и закрыл глаза.

Мятеж на корабле — это худший кошмар любого капитана. Это разрушение структуры, это хаос, бросающий вызов самому праву командира на власть. Большинство капитанов этой эпохи боялись мятежа до дрожи, заливали команду ромом, потакали их капризам, лишь бы оттянуть неизбежное.

Я не боялся. Я ждал его.

Чтобы построить новое государство, новое общество с железной дисциплиной, мне нужно было хирургическим путем удалить гангрену анархии, которая заразила мою команду. Завтра утром, когда взойдет солнце, на борту моих кораблей не останется места старым ранам. Я выжгу их каленым железом правосудия.

Ночью, когда луна скрылась за рваными облаками, я услышал тихий, едва уловимый плеск весел. Звук доносился со стороны «Авангарда».

Ловушка захлопнулась. Заговорщики сделали свой ход.

Я встал, перехватил кортик обратным хватом и бесшумно, как тень, скользнул к двери каюты, сливаясь с темнотой. Наступало время показать им, почему я был командиром атомного крейсера, а они — лишь грязными пиратами с Тортуги.

Глава 22. Заговор

Темнота в моей каюте была почти осязаемой. Она пахла нагретым за день деревом, солоноватой сыростью океана и дегтем, которым мы щедро конопатили пазы «Стрелы». Я сидел на жесткой койке, не шевелясь, слившись с тенями. Тяжелый трофейный кортик лежал на моих коленях, его рукоять, обмотанная потертой кожей, привычно холодила ладонь.

Тишина штиля давила на уши. В такие ночи на подводной лодке, когда мы ложились на грунт где-нибудь в Баренцевом море, соблюдая режим полного радиомолчания, я слушал гул турбин и переборки, сжимаемые тысячами тонн ледяной воды. Там тишина была высокотехнологичной, наполненной скрытой мощью атома. Здесь же тишина была первобытной. Лишь изредка поскрипывал рангоут, да вода лениво лизала дубовые борта шлюпа.

Я ждал. Мой внутренний хронометр, отточенный годами службы, отсчитывал минуты.

План был прост, как лезвие бритвы. Я знал, что Жак и его сообщники попытаются нанести удар этой ночью. Штиль лишил их возможности маневрировать, а жадность лишила рассудка. Четыре с половиной тысячи испанских песо, запертые в сундуке всего в паре метров от меня, работали лучше любой приманки.

Внезапно этот абсолютный покой нарушил звук.

Сначала это был лишь легкий всплеск, словно крупная рыба ударила хвостом по поверхности воды. Но рыба не бьет ритмично. Всплеск, пауза, снова всплеск. Кто-то осторожно опускал весла в воду, стараясь не скрипеть уключинами. Звук шел со стороны «Авангарда», стоявшего в кабельтове от нас.

Мой пульс остался ровным. Я закрыл глаза, вызывая в памяти план палубы «Стрелы». От места, где они пришвартуют шлюпку, до двери моей каюты — пятнадцать шагов. Два шага до грот-мачты, где, согласно моему приказу, спал Джеки. Еще восемь шагов до носового люка, под которым, в душном трюме, сейчас сидел Квинто, сжимая в огромных руках дубовый ганшпуг.

Тихий стук дерева о дерево. Шлюпка ткнулась в борт шлюпа.

Я медленно открыл глаза и встал, бесшумно перенося вес тела с пятки на носок. Деревянные палубы семнадцатого века — это не прорезиненный настил атомного крейсера, здесь каждая доска готова предать тебя скрипом. Но я изучил свою каюту досконально. Я знал, куда можно наступать.

Снаружи послышались легкие, крадущиеся шаги. Не один человек. Трое, может быть, четверо. Они действовали профессионально, ступая босыми ногами.

Внезапно дверь моей каюты, которую я намеренно оставил приоткрытой на толщину пальца, едва слышно скрипнула, и в образовавшуюся щель скользнула узкая тень. Тень двигалась не со стороны кормы, откуда шли мятежники, а сбоку. Она припала к полу и по-пластунски, как змея, поползла ко мне.

Я мгновенно перехватил кортик, готовясь нанести удар сверху вниз, но вовремя остановился. В тусклом свете луны, падавшем через кормовое окно, я узнал силуэт.

Это был Джеки.

Лондонский беспризорник, привыкший выживать в трущобах, двигался тише любой кошки. Он подполз к моим ногам и приподнялся, его лицо было бледным, а глаза блестели от адреналина.

— Капитан... — выдохнул он так тихо, что я скорее прочитал это по губам, чем услышал.

Я опустился на одно колено, придвинув ухо к его лицу.

— Докладывай, квартирмейстер, — шепнул я.

— Их трое, сэр. Жак, Жан и Томас. Остались на «Авангарде», ждут сигнала. Жак вооружен абордажной саблей, у остальных длинные ножи. Я лежал у мачты, как вы приказали, притворялся спящим. Они прошли в двух футах от меня. Я слышал их шепот.

Джеки сглотнул, собираясь с мыслями. Мальчишка был напуган, но действовал безупречно. Моя школа.

— Что именно они говорили? Мне нужны детали.

— Жак сказал Жану: «Сначала режем капитана. Спящему прямо в горло, чтобы не успел крикнуть. Потом забираем сундук. Если негр вылезет из трюма — стреляй ему в живот». У Томаса за поясом пистолет, сэр. Они хотят перерезать якорный канат и уйти на шлюпе к Тортуге, бросив кеч.

Я мрачно усмехнулся в темноте. Классика пиратского жанра. Устранить лидера, изолировать силовую поддержку, забрать кассу и сбежать. План Жака был логичным для его уровня мышления. Но он не учитывал одну маленькую деталь: я не был спящей жертвой.

— Хорошо, Джеки. Ты молодец, — я коснулся его плеча, успокаивая. — Ты выполнил свою задачу. Теперь слушай мой приказ. Забейся под мою койку. И не высовывайся, что бы ни происходило. Если начнется стрельба, лежи плашмя. Понял?

— Понял, сэр.

Мальчишка рыбкой скользнул под низкую деревянную раму койки, полностью растворившись в темноте.

Я выпрямился и подошел к двери. Шаги снаружи остановились. Они стояли прямо за тонкой дубовой переборкой. Я слышал их прерывистое, хриплое дыхание. Они нервничали. Убить человека в бою, на кураже — это одно. Хладнокровно зарезать спящего капитана, который еще вчера внушал им мистический ужас, — совсем другое.

Мне нужно было подать сигнал Квинто. Мы договорились об этом заранее.

Я поднял левую ногу и дважды, коротко и жестко, ударил пяткой по палубе. В тишине корабля звук передался по деревянным балкам прямиком в носовой трюм, где его ждал гигант. Это не был шумный стук, скорее глухая вибрация. Для мятежников за дверью это прозвучало так, словно спящий человек тяжело перевернулся на койке и ударил ногой в переборку.

За дверью послышался приглушенный шепот Жака:

— Он спит. Заходим быстро. Я бью первым. Жан, держишь дверь. Томас, смотришь за палубой.

Я отступил на шаг вглубь каюты, встав сбоку от дверного проема. Моя правая рука с кортиком была опущена вдоль бедра. Левая расслаблена и чуть выдвинута вперед. Я замедлил дыхание, переходя в состояние полной, ледяной концентрации. Эмоции исчезли. Осталась только физика: углы, векторы движения, мышечная масса и рефлексы.

Медная ручка двери медленно повернулась. Петли, которые я сегодня днем специально смазал салом, не издали ни звука. Дверь распахнулась, впуская в душную каюту сноп бледного лунного света и ночную прохладу.

Первым в каюту шагнул Жак.

В его правой руке тускло блеснула широкая лезвия французского тесака. Он двигался крадучись, наклонив корпус вперед, его глаза пытались пробить темноту, ища мою койку. Он ожидал увидеть спящего человека. Он был напряжен, его внимание было сфокусировано на кровати, расположенной в глубине помещения.

Это была его главная и последняя ошибка. Он не проверил слепую зону у входа.

Я позволил ему сделать еще один шаг, чтобы он полностью оказался внутри моей территории, а затем ударил.

Я не стал использовать лезвие. Мне нужен был живой зачинщик. Моя левая рука молниеносно взметнулась вверх, перехватывая запястье Жака, в котором он держал тесак. Жесткий, почти ломающий захват — большой палец вдавлен в нервный узел на сгибе кисти. Одновременно с этим я шагнул вперед, сокращая дистанцию до минимума, и нанес страшный по силе удар тяжелой бронзовой гардой своего кортика ему в челюсть.

Раздался влажный хруст. Голова француза дернулась назад с такой силой, что я услышал, как щелкнули позвонки. Жак не успел издать ни звука. Его глаза закатились, тесак выпал из онемевших пальцев и со звоном ударился о палубу. Я не дал ему упасть, перехватив за ворот рубахи, и мощным рывком швырнул его обмякшее тело вглубь каюты, прямо на сундук с серебром, ради которого он сюда пришел.

Весь маневр занял не более полутора секунд.

В дверном проеме застыл Жан. Он стоял, держа в руке длинный нож, и его мозг отказывался обрабатывать информацию. Только что его вожак шагнул в каюту, а в следующее мгновение растворился в темноте, сопровождаемый звуком ломающихся костей.

— Дьявол... — выдохнул Жан, инстинктивно делая шаг назад на палубу.

И тут ловушка захлопнулась окончательно.

Со стороны носовой части шлюпа раздался треск разлетающегося в щепки дерева. Это Квинто, не став тратить время на открытие люка, просто выбил его ударом своих плеч изнутри. Из трюма вырвалась колоссальная черная тень.

— Капитан! — взревел боцман голосом, от которого задрожали стеньги.

Жан и Томас резко обернулись. Томас, стоявший ближе к борту, выхватил пистолет, пытаясь навести его на несущегося к ним гиганта.

Я не мог позволить им стрелять. Я выпрыгнул из каюты на залитую лунным светом палубу.

Жан, услышав движение за спиной, попытался ударить меня ножом наотмашь. Я ушел под его руку, пропуская лезвие над своей головой, и нанес короткий, акцентированный удар рукоятью кортика ему под ребра, в область печени. Жан захрипел, согнувшись пополам, его нож звякнул о доски. Я добавил удар коленом в лицо, отправляя его в глубокий нокаут.

В это же время Квинто достиг Томаса. Ирландец успел нажать на спусковой крючок. Вспыхнул кремень, раздался сухой щелчок, но выстрела не последовало — отсыревший порох на полке дал осечку. В следующее мгновение Квинто оказался рядом. Он не стал использовать ганшпуг. Он просто схватил перепуганного матроса огромной ладонью за лицо, оторвал от палубы и с размаху припечатал затылком о фальшборт. Томас обмяк, как тряпичная кукла, и сполз на палубу.

Бой был окончен. Прошло меньше десяти секунд.

Тишина снова опустилась на корабль, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Квинто и стонами приходящего в себя Жана.

Я стоял посреди палубы, медленно опуская кортик. Адреналин отступал, уступая место холодной, расчетливой ясности. Всё прошло идеально. Без лишней крови, без случайных жертв. Хирургическое вмешательство завершилось успехом.

— Квинто, зажги фонари, — приказал я, убирая оружие в ножны. — И свяжи этих двоих. Крепко. Используй просоленную пеньку, чтобы не вырвались.

Гигант удовлетворенно хмыкнул, доставая из-за пояса моток веревки.

— С удовольствием, капитан. Я бы им шеи свернул, но вы сказали — живыми.

Я вернулся в каюту. Джеки уже выбрался из-под койки. Мальчишка стоял, прижимаясь к переборке, и широко открытыми глазами смотрел на Жака, который лежал на полу, привалившись к сундуку. Француз начал приходить в себя. Он сплевывал кровь из разбитой челюсти и пытался сфокусировать мутный взгляд.

— Зажги лампу, Джеки, — сказал я, указывая на стол.

Квартирмейстер дрожащими руками чиркнул огнивом. Желтый свет залил каюту, выхватывая из темноты лицо мятежника. Жак попытался пошевелиться, но я наступил тяжелым сапогом ему на грудь, пригвоздив к палубе.

— Доброй ночи, Жак, — мой голос был ровным и лишенным всяких эмоций. — Ты пришел за серебром? Вот оно. Прямо под тобой. Ощущаешь его тяжесть?

Француз захрипел, с ненавистью глядя на меня.

— Ты... дьявол... — прошамкал он разбитыми губами. — Ты всё знал...

— Я умею считать, Жак. И я умею читать людей. Ты слишком предсказуем. Твоя жадность сделала тебя слепым. Ты решил, что можешь перехитрить меня в моем собственном доме?

Я убрал ногу, схватил его за ворот рубахи и вздернул на ноги. Жак покачнулся, но я держал его железной хваткой.

— Выведи его на палубу, — приказал я вошедшему Квинто. — И брось к остальным.

Пока Квинто тащил упирающегося француза, я подошел к борту. Со стороны «Авангарда» послышался плеск весел. Вторая часть моего плана сработала. Сэм Тёрнер, дождавшись развязки, спускался в лодку вместе с верным Патриком, чтобы переправиться к нам и доложить обстановку.

Через несколько минут английский штурман и рыжий ирландец поднялись на борт «Стрелы». Они остановились, пораженные открывшейся картиной. На освещенной фонарями палубе, связанные по рукам и ногам, сидели трое мятежников: Жак с разбитым лицом, стонущий Жан и Томас, у которого на затылке наливалась огромная гематома. Над ними возвышался Квинто, поигрывая дубовым ганшпугом.

— Капитан... — Сэм снял шляпу, вытирая пот со лба. — Вы в порядке? Мы слышали шум, но я выполнял приказ. Держал кеч.

— Я в полном порядке, штурман, — кивнул я. — Что на «Авангарде»?

— Всё тихо, сэр. Остальные спали. Когда лодка отвалила, я поднял Патрика и еще двоих ирландцев. Мы взяли палубу под контроль. Они даже не поняли, что Жак ушел. Точнее, сделали вид, что не поняли.

Я перевел взгляд на Патрика. Бывший каторжник смотрел на связанных заговорщиков со сложной смесью страха и уважения. Он понял, насколько близко прошел от края пропасти. Если бы он поддался уговорам Жака, сейчас он лежал бы связанным рядом с ними.

— Ты сделал правильный выбор, Патрик, — сказал я ему, закрепляя его лояльность. — Ты остался верен присяге. Я этого не забуду.

Ирландец вытянулся по струнке.

— Я служу вам, капитан. Этот дурак Жак думал, что Тортуга — это рай. А я там гнил в колодках. Я лучше буду строить форт на Провиденсе, чем снова вернусь в это дерьмо.

— Отличный настрой. А теперь слушайте меня внимательно, — я повысил голос, чтобы мои слова разносились над ночной палубой и достигали ушей каждого на обоих кораблях. — То, что произошло сегодня, — это не драка из-за куска мяса. Это не пьяная поножовщина. Это мятеж. Попытка захвата судна, попытка убийства капитана и кражи корабельной казны.

Я подошел к связанному Жаку. Француз исподлобья смотрел на меня, в его глазах всё еще плескалась звериная злоба, но к ней уже начал примешиваться липкий страх. Он начал осознавать последствия. В мире пиратов неудачливых мятежников редко убивали сразу. Их долго и мучительно пытали, протягивали под килем или высаживали на песчаные отмели во время отлива.

Но я не собирался следовать пиратским традициям. Моя цель была иной.

— Завтра утром, как только взойдет солнце, мы проведем суд, — чеканя каждое слово, произнес я. — Открытый, честный суд, как я и обещал в Уставе. Корабельный совет выслушает свидетелей. Выслушает обвиняемых. А затем будет вынесен приговор.

Жан, услышав слово «суд», заскулил:

— Капитан... проявите милосердие! Нас попутал бес! Это всё он, Жак! Он сказал, что вы хотите забрать всё серебро себе и бросить нас на необитаемом острове!

— Заткнись, грязная крыса! — прошипел Жак, пытаясь ударить связанного подельника ногой, но Квинто тут же опустил тяжелую ладонь ему на плечо, вдавив в палубу.

Я проигнорировал их перепалку. Истерика предателей меня не интересовала.

— Квинто. Брось их в носовой трюм. Там, где нет окон. Посади каждого на отдельную цепь. Охранять будешь лично. Ни еды, ни воды до суда. Джеки, принеси мне судовой журнал и чернила. Мы задокументируем факт мятежа по всей форме.

Толпа на мгновение замерла. Слово «судовой журнал» и «документирование» звучали для них как нечто из другого мира. В их понимании власть держалась на силе мушкета. Но я строил государство, а государство начинается с бюрократии и закона. Бумага, на которой зафиксировано преступление, порой обладает большей разрушительной силой, чем картечь.

Пока Квинто, не церемонясь, волок связанных матросов к носовому люку, я стоял на шканцах и смотрел на восток.

Там, над черной линией горизонта, начала заниматься серая полоска рассвета. Ночь, полная крови и предательства, отступала. Ветер, проспавший весь вечер, снова начал легонько морщить поверхность океана, наполняя паруса свежим дыханием.

Мятеж был подавлен. Я сохранил контроль над флотом, сохранил казну и, что самое главное, вскрыл гнойник недовольства до того, как он успел заразить всю команду.

Но я понимал, что настоящая битва предстоит завтра. Суд должен стать не просто расправой, а спектаклем, который навсегда вобьет в их головы понимание незыблемости закона. Я должен выступить в роли судьи, прокурора и палача одновременно, но сделать это так, чтобы команда восприняла это не как тиранию, а как высшую справедливость.

Сэм подошел ко мне, остановившись на почтительном расстоянии.

— Вы рисковали всем, капитан, — тихо сказал он. — Если бы они были чуть быстрее... Если бы у них не отсырел порох...

Я повернулся к штурману, вглядываясь в его усталое, изрезанное морщинами лицо.

— Командир всегда рискует всем, Сэм. В этом суть власти. Ты ставишь на кон свою жизнь каждый день, чтобы твои люди могли спать спокойно. Я знал, что делаю. У них не было шансов.

— Что мы будем делать с ними завтра? — спросил англичанин, глядя на закрытый носовой люк, из-под которого доносились приглушенные ругательства Жака. — По морскому закону за попытку убийства капитана положена смерть. Вы повесите их?

Я облокотился о планширь, чувствуя, как утренняя прохлада остужает разгоряченное тело. Вопрос был правильным. Жестокость эпохи требовала крови. Если я проявлю слабость и просто выпорю их, команда сочтет меня трусом. Мятеж повторится. Если я повешу всех троих, я потеряю ценные рабочие руки, и матросы начнут бояться меня до животного ужаса. А страх, как я уже говорил Квинто, — плохой фундамент.

Мой разум, привыкший к многофакторному анализу, уже просчитал оптимальный вариант. Решение, которое должно было стать идеальным балансом между устрашением и прагматизмом.

— Я повешу зачинщика, — холодно ответил я. — Жак перешел черту, из-за которой не возвращаются. Его смерть станет уроком для всех, кто решит, что может безнаказанно покушаться на власть.

— А остальные? Жан и Томас?

— Они — ведомые. Глупые, жадные бараны, которые пошли за козлом-провокатором. Их смерть не принесет нам пользы. Но и оставить их на корабле я не могу. Это будет бомба замедленного действия.

Я посмотрел на карту, оставленную Сэмом на световом люке, и ткнул пальцем в россыпь мелких точек к югу от нашего курса.

— Мы пройдем мимо коралловых атоллов на пути к Провиденсу. Я высажу их там. Дам шлюпку, немного воды и пару ножей. Пусть природа решит их судьбу. Если они выживут — это будет их удача. Если сдохнут от жажды — никто не скажет, что я мясник. Это называется маронинг, так кажется у вас говорят?

Сэм уважительно кивнул. Высадка на необитаемый остров была жестоким, но признанным в среде мореплавателей наказанием. Оно очищало корабль от скверны, не марая руки капитана кровью ведомых.

— Вы мудрый человек, сэр. Жестокий, но справедливый.

— Готовь корабль к утреннему сбору, штурман, — я отстранился от борта. — Подними на мачте красный флаг. Пусть все на «Авангарде» видят, что сегодня на «Стреле» будет вершиться правосудие. И скажи доктору Педро, чтобы приготовил инструменты. После суда нам предстоит много работы.

Я спустился обратно в свою каюту.

Запах недавней схватки уже выветрился, уступив место привычному запаху дегтя и моря. Сундук с серебром стоял на своем месте, нетронутый. Я присел на корточки, провел рукой по его холодной железной обивке.

«Ты чуть не стоил мне жизни», — подумал я. Но это была ложь. Жизни мне чуть не стоила человеческая алчность. А серебро — это лишь инструмент.

Я достал из-под рубахи ключ, открыл тяжелый замок и откинул крышку. В тусклом свете лампы тускло блеснули тысячи серебряных монет. Бюджет моего будущего государства был в безопасности. Первый кризис, угрожавший разрушить мой проект изнутри, был преодолен.

Я закрыл сундук, сел за стол, придвинул к себе потертый логбук, найденный на испанском кече, и обмакнул гусиное перо в чернильницу.

«Запись от 14 августа. Время: 03:00. Координаты: западнее Черепашьей отмели.

Предотвращена попытка мятежа и захвата корабельной казны. Зачинщик Жак и двое соучастников арестованы и помещены под стражу. Потерь среди лояльного экипажа нет. Назначен военный трибунал в составе Корабельного совета.

Статус флота: боеготовность полная. Моральный дух команды — стабильный, под контролем.

Капитан Волков».

Я посыпал чернила песком, закрыл журнал и откинулся на спинку стула.

Завтрашний день будет долгим. Мне предстояло надеть маску безжалостного судьи и провести показательный процесс, который должен стать первым прецедентом юриспруденции в моем маленьком государстве. Я должен был доказать этим людям, что закон Волкова — это не просто слова, а неотвратимая сила.

Я закрыл глаза, позволяя себе несколько часов короткого, тревожного сна. Штиль закончился. Ветер крепчал, неся нас навстречу новому дню, суду и далекому, затерянному в океане острову Провиденс. Острову, который должен был стать нашей крепостью. Или нашей могилой, если я допущу хоть одну ошибку.

Глава 23. Суд

Рассвет над Карибским морем в то утро был обманчиво прекрасен. Солнце, вынырнувшее из-за идеально ровной линии горизонта, окрасило редкие перистые облака в нежные оттенки персикового и золотого. Вода, окончательно проснувшаяся после ночного штиля, покрылась мелкой рябью, которая играла бликами, словно тысячи рассыпанных по поверхности океана серебряных монет. Легкий утренний бриз приносил спасительную прохладу и надувал паруса наших кораблей, уверенно толкавших нас на запад, к острову Провиденс.

Природа жила своей безмятежной жизнью, абсолютно равнодушная к тому, что на палубе маленького французского шлюпа и тяжелого испанского кеча сегодня будет вершиться судьба человеческих жизней.

Я стоял перед небольшим зеркалом в своей каюте, оправляя воротник чистой белой рубахи. Вчера вечером я приказал Джеки найти среди трофейного испанского сукна самую лучшую одежду, которая пришлась бы мне впору. На мне были строгие черные кюлоты, высокие кожаные сапоги, начищенные до блеска, и простой, но добротный темный камзол без лишних украшений. Никаких перьев в шляпе, никаких пестрых пиратских кушаков. Я должен был выглядеть не как удачливый разбойник, а как офицер регулярного флота. Как представитель закона.

Мой взгляд в зеркале был холодным и сосредоточенным. В такие моменты я всегда вспоминал лицо своего первого командира на Северном флоте, капитана первого ранга Сомова. Когда он отправлял матроса на гауптвахту или отчитывал офицера за халатность, в его глазах не было ни злости, ни мстительности. Там была лишь ледяная тяжесть Устава. Устав — это не просто свод правил, написанный на бумаге. Это кровь тех, кто погиб из-за чужих ошибок, кристаллизованная в строгие параграфы.

В мире, куда меня забросила судьба, Устава не существовало. Здесь правили право сильного, жадность и минутные прихоти. Пиратские капитаны поддерживали дисциплину криками, зуботычинами и пистолетными выстрелами в упор. Это работало, пока в трюмах было полно рома и золота. Но как только наступал кризис, эта примитивная система рушилась, как карточный домик, погребая под собой и корабль, и команду.

Я не собирался строить карточный домик. Я строил фундамент государства. А государство начинается с монополии на насилие и с неотвратимости наказания, облеченного в форму закона.

Сегодня я должен был не просто наказать троих идиотов, посягнувших на мою власть и казну. Если бы мне нужна была только месть, Квинто свернул бы им шеи еще ночью, и их тела давно бы кормили акул. Нет. Сегодня я должен был провести хирургическую операцию на сознании всей моей команды. Я должен был показать им, что такое Трибунал.

Я поправил перевязь с трофейным кортиком, проверил, легко ли клинок выходит из ножен, и, бросив последний взгляд на тяжелый сундук с песо, вышел из каюты.

Над мачтой «Стрелы» уже трепетал на ветру кусок красной парусины. Сигнал, который я приказал поднять Сэму Тёрнеру. В традициях этого времени красный флаг означал бой без пощады. Но сегодня он означал нечто иное. Он означал кровь, которая прольется по закону.

Кеч «Авангард» шел параллельным курсом, борт в борт, на расстоянии всего в десяток ярдов. Я приказал спустить паруса на обоих судах до минимума, чтобы мы едва двигались, сохраняя управляемость, но не создавая лишнего шума. С погодой нам повезло: качка была минимальной.

Я перебрался на палубу испанского кеча, где было гораздо просторнее. Именно здесь, на широких шканцах «Авангарда», я решил устроить свой импровизированный зал суда.

Команда уже была в сборе. Пятнадцать человек, не считая пленных испанцев. Я приказал вывести наверх даже ремесленников — плотника Матео, кузнеца Диего и хирурга Игнасио. Они стояли у правого борта, под охраной Неда, испуганно переглядываясь. Я хотел, чтобы они тоже видели, какой порядок царит на кораблях «Черного Адмирала». Пусть понимают, что здесь правят не дикари, а суровый, но предсказуемый закон.

Дон Алехандро де ла Вега тоже присутствовал. Я приказал поднять его из трюма, но оставить за решетчатой дверью кормовой надстройки. Гордый испанец стоял там, вцепившись пальцами в деревянные прутья, и внимательно наблюдал за происходящим. Его лицо, обезображенное синяками, было напряженным. Он ждал пиратской расправы. Я собирался его разочаровать.

Матросы выстроились полукругом на главной палубе, лицом к шканцам. Ирландец Патрик, индейцы Тайо и его молчаливый соплеменник, Томас (которого не следует путать с арестованным Томасом), Пьер и остальные бывшие рабы. Они переминались с ноги на ногу, нервно теребили края грязных рубах и не смели поднять на меня глаз. Ночной арест Жака и его подельников произвел на них ошеломляющее впечатление. Они знали, что планировался мятеж, и многие из них втайне сочувствовали Жаку, надеясь получить свою долю серебра, не пачкая рук. Теперь они ждали, что мой гнев обрушится на всех.

Я поднялся на шканцы. Слева от меня встал Сэмюэль Тёрнер. Английский штурман выглядел мрачным и сосредоточенным. Как бывший офицер королевского флота, он понимал значение происходящего лучше других. Справа от меня застыл Джеки, прижимая к груди тяжелый судовой журнал и чернильницу-непроливайку. Мальчишка был бледен, но держался с достоинством, осознавая важность своей роли квартирмейстера.

— Боцман! — мой голос прозвучал негромко, но в абсолютной тишине, нарушаемой лишь плеском волн, он разнесся над палубой, как удар колокола. — Вывести обвиняемых!

Заскрипели петли носового люка. Из темного зева трюма показалась массивная фигура Квинто. Гигант, чьи мышцы перекатывались под черной кожей при каждом движении, буквально выволок на свет троих связанных людей. Он не церемонился. Тяжелая цепь, которой они были скованы вместе, глухо звякала по дубовым доскам палубы.

Квинто толкнул их в центр полукруга, образованного матросами. Трое мятежников рухнули на колени.

Зрелище было жалким.

Жан, тощий француз с клеймом каторжника на плече, трясся крупной дрожью. Он держался скованными руками за правый бок, куда ночью пришелся удар рукоятью моего кортика, и тихо, безостановочно скулил, размазывая по грязному лицу слезы пополам с соплями.

Томас, тот самый Томас, который еще на острове пытался сохранить нейтралитет, а затем поддался жадности, выглядел еще хуже. На его затылке красовалась огромная, багровая шишка от удара о фальшборт, а в глазах плескался первобытный, животный ужас. Он смотрел на меня снизу вверх, как кролик на удава, и беззвучно шевелил губами, словно читая молитву, которую давно забыл.

И, наконец, Жак.

Зачинщик мятежа. Человек, который вчера на Совете красноречиво призывал идти на Тортугу, а ночью пришел в мою каюту с ножом. Он стоял на коленях, но старался держать спину прямо. Его нижняя челюсть, сломанная моим ударом, была неестественно перекошена и распухла, превратив половину лица в один сплошной сине-черный синяк. На груди его рубахи запеклась кровь. Но его глаза... В его крысиных глазах всё еще горела яростная, непокоренная злоба. Он ненавидел меня всем своим существом. Он понимал, что проиграл, но отказывался смириться с поражением.

Толпа матросов при виде связанных товарищей подалась назад. По рядам пробежал тихий, тревожный ропот.

Я поднял руку. Ропот мгновенно стих.

— Команда! — я выдержал долгую паузу, обводя их тяжелым взглядом. Я смотрел в глаза каждому, заставляя их почувствовать вес моей власти. — Сегодня мы собрались здесь не для того, чтобы делить добычу. И не для того, чтобы праздновать победу. Мы собрались здесь, чтобы заложить первый камень в фундамент нашего закона.

Я заложил руки за спину и сделал два медленных шага по шканцам, возвышаясь над ними.

— Вчера на Корабельном совете я дал вам слово. Я обещал, что на моих кораблях не будет самоуправства. Я обещал, что любой спор будет решаться по справедливости. Вы приняли мой Устав. Вы согласились с тем, что дисциплина — это наша единственная защита от смерти в этом жестоком мире.

Я резко остановился и указал пальцем на троих связанных на палубе.

— Эти люди, — мой голос стал холодным и твердым, как сталь клинка, — решили, что их жадность важнее вашего будущего. Они решили, что могут плюнуть на Устав, перешагнуть через клятву и взять то, что им не принадлежит.

Я повернулся к Джеки.

— Квартирмейстер. Открой судовой журнал. Зачитай запись от сегодняшнего числа. Громко и четко.

Джеки сглотнул, шагнул вперед, положил тяжелую книгу на планширь и дрожащими руками открыл нужную страницу. Матросы замерли. Для большинства из них, не умевших даже написать собственное имя, книга со словами была чем-то мистическим, почти магическим артефактом. То, что записано на бумаге, приобретало в их глазах пугающую официальность.

Мальчишка откашлялся и звонким, хотя и слегка срывающимся голосом, начал читать:

— «Запись от четырнадцатого августа. Время: три часа пополуночи. Координаты: западнее Черепашьей отмели. Корабельным советом учрежден Военный трибунал для рассмотрения дела о попытке мятежа, убийства капитана и хищения корабельной казны. Обвиняемые: Жак, Жан и Томас. Председательствующий судья — капитан Алексей Волков».

Джеки закончил чтение и отступил на шаг. Эффект был достигнут. Бюрократическая, сухая формулировка, произнесенная над океанскими волнами, парализовала волю толпы надежнее, чем наведенная на них пушка. Они поняли, что это не просто гнев капитана. Это Механизм. Машина правосудия, которая только что была запущена.

Даже испанский капитан дон Алехандро, стоявший за решеткой, удивленно вскинул брови. Он, офицер Империи, не ожидал увидеть подобную процессуальную строгость на борту пиратского, по его мнению, корабля.

— Вы слышали обвинение, — продолжил я, обращаясь к команде. — По законам моря, за эти преступления положена смерть. Но я не тиран, каким эти трусы пытались меня выставить. Я не убиваю без доказательств. Суд выслушает свидетелей.

Я перевел взгляд на Джеки.

— Квартирмейстер, расскажи суду и команде, где ты находился этой ночью и что ты слышал.

Джеки снова вышел вперед. Теперь он чувствовал себя увереннее. Внимание всей команды было приковано к нему.

— По приказу капитана, я спал на палубе «Стрелы», возле грот-мачты, — начал мальчишка. — Ночью я проснулся от всплеска весел. К борту подошла шлюпка. На палубу поднялись трое. Это были Жак, Жан и Томас. Я притворился спящим, как меня учили в лондонских подворотнях. Они прошли совсем рядом. Я слышал их разговор.

— Что именно они говорили? — сухо спросил я, играя роль следователя.

— Жак сказал... — Джеки бросил опасливый взгляд на связанного француза, но тут же расправил плечи. — Он сказал: «Сначала режем капитана. Спящему прямо в горло. Потом забираем сундук». А еще он сказал, что если Квинто вылезет из трюма, Томас должен застрелить его из пистолета. После этого они собирались перерезать якорный канат и уйти на Тортугу, бросив «Авангард».

По толпе матросов прокатился глухой гул. Одно дело — слушать сплетни о серебре и Тортуге, и совсем другое — услышать, что зачинщики собирались бросить их здесь, на медленном кече, без капитана и без опытной команды, на растерзание испанцам. Жадность матросов мгновенно сменилась инстинктом самосохранения. Взгляды, которые они бросали на Жака, стали враждебными.

Мой план работал. Я перенаправлял их гнев.

— Сэмюэль Тёрнер, — я повернулся к штурману. — Твои показания.

Сэм выступил вперед, заложив руки за спину. В нем проснулась выправка британского флота.

— Я нес вахту на «Авангарде», сэр. Как вы и приказывали, я наблюдал за командой. Ночью я видел, как обвиняемые тайно спустились в шлюпку и направились к вашему кораблю. Томас действительно был вооружен пистолетом, а Жак — абордажным тесаком. Они действовали скрытно, не разбудив остальную команду. Как только они отвалили, я поднял по тревоге Патрика и взял кеч под контроль, предотвратив возможное участие остальных.

— Спасибо, штурман, — кивнул я. — Патрик! Подтверждаешь слова мистера Тёрнера?

Ирландец шагнул из строя матросов. Его рыжая борода топорщилась, а кулаки были сжаты.

— Подтверждаю, капитан! Мистер Сэм разбудил меня. Мы видели, как лодка подошла к «Стреле». Эти ублюдки хотели сбежать с нашей долей и бросить нас!

— Достаточно, — я остановил его взмахнув рукой. Свидетельская база была железобетонной. Теперь оставалось добить их фактами.

Я повернулся к Квинто, который всё это время стоял над пленными, как статуя из черного базальта.

— Боцман. Что произошло в моей каюте?

Квинто оскалился в страшной, плотоядной улыбке.

— Вы подали сигнал, капитан. Я выбил носовой люк. Когда я выскочил на палубу, этот тощий, — он пнул стонущего Жана сапогом, — уже валялся в отключке. А этот рыжий, — кивок на Томаса, — наставил на меня пистолет. Оружие дало осечку. Я немного помял ему голову, чтобы он не расстраивался. А Жак... Жак уже лежал у ваших ног, сэр. Вы сломали его прежде, чем он успел понять, что произошло.

Смешок, нервный и жестокий, прокатился по рядам матросов. Сила всегда вызывает уважение. Узнав, что я голыми руками, в темноте, обезвредил вооруженного убийцу, они окончательно признали мое превосходство. Вожак стаи доказал свое право на власть кровью.

Я спустился со шканцев и подошел к троим связанным. Я стоял прямо перед ними, возвышаясь, как палач на эшафоте.

— Суд выслушал свидетелей. Факты неопровержимы. Заговор, попытка убийства, попытка хищения казны и дезертирства, — я говорил медленно, чтобы каждое слово впечатывалось в их память. — Но Устав гласит, что каждый обвиняемый имеет право на последнее слово. Право на защиту.

Я посмотрел на команду. Их лица выражали крайнюю степень удивления. Пиратский суд никогда не давал слова предателям. Их просто вешали или стреляли в затылок. Моя приверженность процедуре пугала их своей непонятностью, а значит, внушала еще больший трепет.

Я наклонился к Жану.

— Говори, Жан. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Тощий француз забился в путах, подняв на меня заплаканное, грязное лицо.

— Капитан! Ваша милость! Сжальтесь! — заголосил он так громко, что чайки, кружившие над мачтами, с криком разлетелись в стороны. — Меня заставили! Это всё он, Жак! Он дьявол во плоти! Он сказал, что если я не пойду с ним, он перережет мне глотку, пока я сплю! Он говорил, что вы тиран, что вы заберете всё наше серебро и сделаете из нас новых рабов на Провиденсе! Я не хотел вас убивать! Я только держал дверь! Клянусь Девой Марией, капитан, простите меня! Я буду лизать палубу вашего корабля! Я буду работать за троих! Только не вешайте!

Он упал лицом в доски, пытаясь поцеловать мои сапоги. Я брезгливо отступил на шаг.

— Трусость — не оправдание для предательства, Жан, — холодно констатировал я. — Ты слушал его яд, ты взял в руки нож и ты пошел убивать.

Я перевел взгляд на Томаса. Ирландец выглядел так, словно уже был мертв. Он мелко дрожал, его зубы стучали выбивая дробь.

— А ты, Томас? Ты тоже скажешь, что тебя заставили? Ты, человек, который нажимал на спусковой крючок пистолета, целясь в Квинто?

— Сэр... капитан... — выдавил Томас, глотая слова. — Жак сказал... он сказал, что у нас нет шансов против англичан. Что Морган нас найдет. Что на Тортуге нас примут в Братство Берега... Я испугался, сэр. Я просто хотел выжить. Я думал, с деньгами мы сможем откупиться... Я дурак, сэр. Тупой, жадный дурак. Убейте меня быстро, если должны.

В его словах была хотя бы капля искренности. Он действительно был тупым и жадным. Типичный расходный материал пиратской эпохи.

И, наконец, я посмотрел на Жака.

Француз сидел на коленях. Его сломанная челюсть мешала ему говорить, но он не собирался молить о пощаде. Он понимал, что для него всё кончено. Но он хотел уйти, хлопнув дверью. Он хотел плюнуть мне в лицо перед всей командой, чтобы посеять семена сомнения даже после своей смерти.

— Тебе есть что сказать суду, Жак? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Жак сплюнул на палубу сгусток крови. Он с трудом разомкнул распухшие губы и заговорил. Его голос был сиплым, шепелявым, искаженным болью, но в нем звучала яростная, фанатичная убежденность.

— Шуд? — он попытался издевательски рассмеяться, но скривился от боли. — Какой это шуд? Ты... ты возомнил шебя королем, рушский! Ты придумываешь какие-то бумажки, уштавы... Но мы не твои шолдаты! Мы вольные люди!

Он попытался обернуться к матросам, насколько позволяли путы и цепь.

— Вы шлушаете его?! — прохрипел он, брызгая слюной. — Он одел ваш в ярмо! Мы шбежали от одного плантатора, чтобы попрашть к другому! Он шказал, что мы будем штавить форт на Провиденше. Знаете, что это значит? Мы будем ташкать камни, рубить леш и дохнуть от лихорадки, пока он будет шидеть в каюте и шчитать НАШИ деньги!

Квинто зарычал и замахнулся ганшпугом, чтобы проломить ему череп, но я резким жестом остановил боцмана.

— Пусть говорит. Пусть все слышат.

Жак, ободренный тем, что его не заткнули, продолжил с удвоенной яростью:

— В Братштве Берега добыча делитшя поровну! Капитан получает две доли, оштальные — по одной! Это закон моря! А он... он забрал вшё шебе! Четыре тышячи пешо в его шундуке! Мы ришковали жизнью при абордаже, а он делает из наш швоих батраков! Да, я хотел его убить! Я хотел вернуть нам нашу швободу и наши деньги! Я хотел отвезти ваш на Тортугу, где мы могли бы жить как короли, а не гнить на пуштом острове!

Он замолчал, тяжело дыша. На его лбу выступила испарина. Он бросил свой главный козырь. Он апеллировал к самым низменным, но самым понятным инстинктам этих людей: к жажде немедленного обогащения и к мифу о пиратской «свободе».

Я чувствовал, как атмосфера на палубе снова начинает меняться. Слова Жака, несмотря на его жалкий вид, упали на благодатную почву. Некоторые матросы опустили глаза. Идея равной дележки добычи была глубоко укоренена в их сознании. Они начали сомневаться. Не во мне как в лидере, а в справедливости моего экономического плана.

Настало время для финального аккорда. Для речи прокурора, которая должна была не просто опровергнуть Жака, но уничтожить саму его философию.

Я медленно прошелся перед строем матросов, глядя в лицо каждому из них.

— Вольные люди, — повторил я слова Жака, словно пробуя их на вкус. Я говорил тихо, но так, чтобы каждое слово вбивалось в их мозги, как гвоздь. — Братство Берега. Закон моря. Красивые слова, Жак. Очень красивые.

Я резко повернулся к нему. Мой голос набрал мощь, заполняя собой всё пространство над палубой.

— А теперь давайте посмотрим на факты! Ты говоришь о Братстве? Вчера ночью, когда ты брал нож, чтобы перерезать мне глотку, ты думал о Братстве? Нет! Ты думал только о своей доле. Ты говоришь о равной дележке? Зачем же ты собирался перерезать якорный канат и бросить половину команды здесь, на медленном кече? Где была твоя забота о вольных людях, Жак, когда ты планировал обречь их на испанские галеры или виселицу Моргана?!

Толпа вздрогнула. Я ударил в самую болевую точку. Предательство своих.

— Вы слышали его! — я указал на сжавшегося француза. — Он обещал вам Тортугу. Он обещал вам жизнь королей. Идиоты! Я уже говорил вам вчера, и повторю сегодня. На Тортуге вас ждет петля Бладшота. С вашими четырьмя тысячами песо вы продержитесь там ровно неделю, пока вас не зарежут в переулке такие же «вольные люди» из-за кружки рома! Вы сбежали с плантации Дюбуа, вы убили его надсмотрщиков! Вы вне закона для французов, для испанцев и для англичан!

Я подошел вплотную к строю, так близко, что чувствовал запах их пота.

— Пиратская свобода, о которой он скулит, — это свобода сдохнуть в тридцать лет от сифилиса, цинги или испанской пули, так ничего после себя и не оставив! Это свобода быть пушечным мясом для губернаторов, которые сегодня выдают вам каперский патент, а завтра вешают вас на площади для развлечения толпы!

Я выдержал паузу, позволяя моим словам просочиться сквозь их толстые черепа.

— Вы не рабы, — мой тон изменился, став жестким, но уважительным. — Рабы подчиняются из страха перед плетью. Я не угрожаю вам плетью. Я предлагаю вам сделку. Да, я забрал серебро в корабельную казну. И я не отдам его вам на пропой. Каждая монета пойдет на порох, на пушки, на доски и на гвозди. На строительство нашей базы на Провиденсе. Да, вы будете работать. Будете таскать камни и рубить лес. Но вы будете строить ДОМ. Свой собственный дом. Крепость, куда не сунется ни один Бладшот и ни один Морган. Вы будете защищать свои стены, свои пушки и свои законы.

Я снова повернулся к Жаку, глядя на него сверху вниз с нескрываемым презрением.

— А этот человек... Он не борец за свободу. Он трусливый вор, который хотел украсть ваше будущее, пропить его за неделю и сдохнуть в канаве. Он предал меня, своего капитана. И он предал вас, своих товарищей, собираясь бросить вас здесь.

Я сделал шаг назад и обратился к Корабельному совету — ко всей команде, стоящей передо мной. Наступил момент кульминации. Момент, когда они должны были сами принять решение, подтвердив легитимность моего суда.

— Вы выслушали обвинение. Вы выслушали свидетелей. Вы выслушали оправдания этих людей, — мой голос звучал как набат. — Теперь, по Уставу, который вы сами приняли, я задаю вам вопрос. Вопрос ко всей команде «Стрелы» и «Авангарда». Доказана ли их вина в заговоре, попытке убийства и дезертирстве? Отвечайте!

На палубе повисла тяжелая, густая тишина. Слышно было только, как ветер свистит в вантах и как скрипят швартовы, стягивающие два корабля. Матросы переглядывались. Они понимали, что сейчас от их слова зависит жизнь троих человек. Но они также понимали, что Жак действительно собирался их предать. Их иллюзии о пиратском братстве были разбиты вдребезги о жестокую логику моих аргументов.

Первым не выдержал Патрик. Ирландец шагнул вперед, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Они виновны, капитан! — крикнул он, глядя с ненавистью на Жака. — Эта крыса хотела бросить нас на съедение испанцам! Виновен!

— Виновен! — подхватил кто-то из толпы бывших рабов.

— Виновны! На рею их! Свиньи! — голоса начали сливаться в один возмущенный хор. Индейцы Тайо согласно кивнули. Даже Пьер, бывший дружок Жана, отвернулся, пробормотав слова проклятия.

Команда приняла решение. Они признали мою юрисдикцию. Они проголосовали не просто за смерть Жака, они проголосовали за мой Устав, за Провиденс и за то будущее, которое я им нарисовал.

Я поднял руку, и крики мгновенно стихли. Контроль был абсолютным. Я чувствовал себя дирижером, управляющим мощным, первобытным оркестром.

— Суд Корабельного совета вынес свой вердикт, — торжественно, чеканя каждое слово, произнес я. — Вина доказана полностью и безоговорочно.

Я посмотрел на троих связанных людей на палубе. Жан тихо выл, уткнувшись лицом в доски. Томас смотрел перед собой остекленевшим взглядом. Жак опустил голову. Впервые с момента ареста его плечи поникли. Он понял, что его магия больше не работает. Его слова потеряли силу. Он был один против всех.

Я глубоко вздохнул, собирая всю свою волю в кулак. Настало время вынести приговор. Время, когда капитан-лейтенант Волков должен окончательно стать «Черным Адмиралом», чье слово — это закон, а закон — это жизнь и смерть.

— Квартирмейстер, — я не отрывал взгляда от Жака. — Готовь перо. Я оглашаю приговор.

Сэм Тёрнер на шканцах вытянулся по стойке смирно. Квинто перехватил ганшпуг поудобнее, готовый выполнить любой мой приказ. Толпа матросов замерла, затаив дыхание. Дон Алехандро за решеткой снял шляпу, признавая серьезность момента.

Наступала развязка. И я знал, что она навсегда изменит расстановку сил в этом уголке океана.

Глава 24. Приговор

Тишина на палубе «Авангарда» была такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом. Ветерок, игравший в снастях, стих, словно сама природа затаила дыхание в ожидании развязки. Пятнадцать матросов, пленные испанские ремесленники и запертый в клетке капитан дон Алехандро смотрели на меня.

Я взял из дрожащих рук Джеки гусиное перо. Чернильница-непроливайка, которую мальчишка держал обеими руками, тихо звякнула. Я склонился над тяжелым судовым журналом, лежащим на планшире.

Скрип пера по плотной бумаге разносился над палубой неестественно громко. Я писал медленно, каллиграфическим почерком штабного офицера, вбивая каждое слово в историю нашего маленького, но уже рождающегося государства. Я физически чувствовал, как с каждой выведенной буквой отрезаю себе пути к отступлению. Я больше не был просто Алексеем Волковым, подводником, волею судьбы заброшенным в прошлое. Я становился Законом. А у Закона нет эмоций.

«Суд Корабельного совета, рассмотрев показания свидетелей и признав неопровержимой вину обвиняемых в попытке вооруженного мятежа, убийства капитана и дезертирства с корабельной казной, постановил…»

Я посыпал чернила мелким песком из медной песочницы, сдул излишки и выпрямился.

Мой взгляд опустился на троих связанных людей. Жан продолжал тихо скулить, уткнувшись лбом в палубу. Томас смотрел в пространство пустым, остекленевшим взглядом сломанного человека. Жак сидел прямо, его избитое лицо превратилось в маску звериной ненависти, но в глубине его крысиных глаз уже плескался липкий, холодный ужас. Он понимал, что слова закончились.

— Жак, — мое имя прозвучало как удар хлыста. Француз вздрогнул. — Ты признан главным зачинщиком мятежа. Человеком, который поднял руку на командира и планировал предать своих товарищей ради серебра. По морскому закону, по Уставу нашего флота и по праву командира, я приговариваю тебя к смерти.

Я сделал небольшую паузу, давая словам впитаться в их сознание.

— Ты будешь повешен на ноке грот-реи этого корабля. Через четверть часа.

Жак дернулся в своих путах, заскрежетав зубами. Он попытался что-то крикнуть, изрыгнуть последнее проклятие, но его сломанная челюсть выдала лишь нечленораздельный, булькающий хрип. Квинто, стоявший у него за спиной, тяжело опустил руку на его плечо, вдавливая француза в палубу.

Я перевел взгляд на двоих других.

— Жан. Томас.

Они синхронно вздрогнули, словно в них ударила молния. Жан поднял залитое слезами лицо, его губы дрожали.

— Капитан… милосердия… — прошептал он, едва дыша.

— Вы не были зачинщиками. Вашими действиями руководила не холодная расчетливость, а глупость, трусость и жадность. Вы пошли на поводу у предателя, — я говорил размеренно, словно читал лекцию в военно-морской академии. — Ваша смерть на виселице не принесет флоту пользы. Но ваше присутствие на корабле — это зараза, которая может вспыхнуть снова. Вы нарушили клятву. Вы потеряли право называться членами этой команды и делить с нами будущее.

Я указал рукой на восток, туда, где в утренней дымке скрывался горизонт.

— Сэмюэль Тёрнер. Штурман, каков наш курс и что лежит на нашем пути в ближайшие часы?

Сэм сделал шаг вперед. Его голос был твердым и профессиональным.

— Мы идем на юго-запад, капитан. Через четыре склянки мы будем проходить мимо группы безымянных коралловых атоллов. Голые скалы и песок, сэр. Ни пресной воды, ни деревьев. Испанцы называют такие места «Лос-Сьегос» — Слепые камни.

— Отлично, — я кивнул и снова посмотрел на Жана и Томаса. — Я приговариваю вас к изгнанию. Маронинг. Как только мы подойдем к атоллам, вас высадят на берег. Я не стану тратить на вас порох и свинец. Вы получите шлюпку, чтобы добраться до рифа, один нож на двоих и флягу с водой на один день. Ваша дальнейшая судьба будет зависеть только от Бога и вашей удачи.

Томас издал жуткий, сдавленный стон и завалился на бок. Он потерял сознание. Ирландец прекрасно знал, что означает высадка на голый коралловый риф в Карибском море. Это была не милость. Это была отложенная, медленная и мучительная смерть от жажды под палящим тропическим солнцем. Смерть, сводящая с ума, заставляющая пить соленую воду и грызть собственные вены. Многие пираты предпочитали быструю петлю высадке на необитаемый остров.

Жан зарыдал в голос, забившись в истерике.

— Нет! Повесьте меня! Повесьте меня рядом с ним! Капитан, умоляю, только не на рифы! Я не хочу гнить заживо!

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — я отрезал его вопли ледяным тоном, от которого по спинам матросов пробежал холодок. — Квартирмейстер, зафиксировать в журнале. Боцман! Приступить к исполнению первой части приговора. Подготовить снасть!

Квинто оскалился. Эта работа была ему по душе. Он передал охрану осужденных Патрику и Неду, а сам, прихватив с собой еще двоих матросов из бывших рабов, направился к грот-мачте «Авангарда».

Подготовка к казни — это не театральное действо. Это тяжелая, грязная, механическая работа. Я стоял на шканцах и смотрел, как мои люди, те самые люди, которые еще вчера были готовы перерезать друг другу глотки за горсть серебра, сейчас беспрекословно, с пугающей деловитостью готовят орудие убийства по моему приказу.

Квинто достал из рундука бухту крепкого, просоленного пенькового троса. Он профессионально, быстрыми движениями пальцев связал скользящую петлю — знаменитый узел Эванса, надежный и безотказный. Затем он перекинул свободный конец троса через блок на ноке грот-реи — тяжелой поперечной балке, нависшей над палубой и морской водой. Конец троса провели через направляющий блок у основания мачты и вытянули вдоль палубы.

— Эй, вы шестеро! Взяться за линь! — рыкнул боцман, указывая на Патрика, Тайо, Пьера и еще троих матросов.

Люди молча повиновались. Они выстроились в линию, взявшись за толстый канат. Их лица были бледными, напряженными. Одно дело — рубить врага в горячке абордажного боя, когда адреналин застилает глаза. И совсем другое — хладнокровно, по команде, своими руками лишить жизни человека, с которым ты еще вчера делил пайку солонины и пил из одной кружки. Я видел, как дрожат руки Пьера. Как Патрик до хруста стискивает челюсти.

Я делал их соучастниками правосудия. Я заставлял их пропустить этот закон через свои мышцы. Это была жестокая психологическая ломка, но без нее они никогда не стали бы настоящим экипажем.

— Подвести осужденного! — скомандовал я.

Патрик и Нед подняли Жака на ноги. Француз больше не сопротивлялся. Его воля была сломлена, остался лишь голый, первобытный страх смерти. Ноги не держали его, и матросам пришлось волоком тащить его к основанию мачты.

Они поставили его на небольшую деревянную кадку, перевернутую вверх дном. Жак стоял, пошатываясь. Его взгляд безумно метался по палубе, по лицам бывших товарищей, по снастям, по голубому небу, которое он видел в последний раз.

Квинто подошел к нему. Гигант возвышался над французом, как скала. Он набросил грубую пеньковую петлю на шею Жака и затянул ее так, чтобы узел оказался точно под левым ухом.

Я медленно спустился со шканцев и подошел к приговоренному. Океанский бриз шевелил волосы на моей голове. Вокруг царила мертвая тишина, прерываемая лишь всхлипываниями Жана на заднем плане.

— Жак, — я заглянул в его расширенные, полные ужаса глаза. В этот момент я не испытывал к нему ни ненависти, ни жалости. Я был хирургом, удаляющим опухоль. — Я обещал тебе суд, и ты его получил. Твоя смерть — это цена за порядок на моих кораблях. У тебя есть право на последние слова. Если хочешь помолиться — молись.

Жак сглотнул. Кадык судорожно дернулся под тугой петлей. Он обвел взглядом команду. Тех самых людей, которых он вчера подбивал на бунт. Они смотрели на него кто с ужасом, кто с отвращением, но никто — с сочувствием. Он понял, что проиграл окончательно. Он не стал мучеником пиратской свободы. Он умирал как вор и предатель.

— Я... я проклинаю... — его голос был слабым, шипящим из-за сломанной челюсти. — Проклинаю вас всех... Тортуга бы... Тортуга...

Он не смог закончить. Страх парализовал его голосовые связки. Из его глаз брызнули слезы, он затрясся мелкой дрожью, обмочив штаны. Спесь слетела с него, обнажив жалкую, трусливую суть.

Мне было достаточно.

Я отвернулся от него и посмотрел на команду, державшую трос.

— Смотрите на него, — мой голос был жестким, лишенным каких-либо эмоций. — Смотрите на человека, который поставил свою жадность выше вашей жизни. Запомните этот момент. Так заканчивается анархия. Так умирают те, кто бросает вызов закону нашего флота.

Я поднял правую руку. Взгляды матросов приковались к ней. Я видел, как напряглись их мышцы, побелели костяшки пальцев, сжимающих канат.

В этот момент, краем глаза, я заметил движение за решеткой кормовой надстройки. Дон Алехандро, пленный испанский капитан, перекрестился. Он, католик и дворянин, молился за душу еретика и пирата. Доктор Педро, стоявший неподалеку, тоже беззвучно шевелил губами, опустив глаза.

Мой внутренний компас — мораль человека двадцать первого века — кричал о дикости происходящего. Я, офицер современного флота с высшим образованием, собирался вздернуть человека на рее без адвокатов, присяжных и апелляций. Но этот голос был заперт глубоко внутри. Снаружи был адмирал Карибского моря, строитель империи. В этом веке гуманизм равнялся слабости, а слабость означала смерть для всех, кто пошел за мной.

Я резко опустил руку.

— На фал! Поднять его! — скомандовал я.

Квинто мощным пинком выбил кадку из-под ног Жака. Одновременно с этим шестеро матросов, навалившись всем весом, потянули трос на себя.

Вздергивание на рее — это не казнь на эшафоте с длинным падением, когда ломаются шейные позвонки и смерть наступает мгновенно. Это медленная, жестокая странгуляция.

Тело Жака с глухим рывком взмыло вверх, на высоту десяти футов над палубой. Трос скрипнул под тяжестью. Француз захрипел. Ужасный, булькающий звук вырвался из его передавленного горла. Его руки, связанные за спиной, отчаянно дергались. Ноги бешено сучили воздух, пытаясь нащупать опору, которой не было. Лицо мгновенно побагровело, глаза выкатились из орбит, на губах выступила розовая пена.

Он танцевал свой последний танец — жуткую, конвульсивную джигу смерти между синим небом и дубовой палубой.

Я не отводил взгляд. Я заставлял себя смотреть. И я заставлял смотреть их.

— Не отворачиваться! — рявкнул я на Пьера, который попытался зажмуриться. — Смотри, к чему приводят твои мысли о Тортуге! Смотри и запоминай!

Это длилось несколько долгих, невыносимых минут. Дергания Жака становились всё слабее. Багровое лицо начало синеть. Наконец, его тело конвульсивно выгнулось в последний раз, мышцы обмякли, и он повис, медленно раскачиваясь на ветру, словно сломанная кукла. Тень от его тела скользила по палубе, как маятник часов.

Суд свершился. Право сильного было узаконено.

— Закрепить трос, — приказал я в мертвой тишине. — Пусть висит до заката. Это мой флаг для всех, кто усомнится в Уставе.

Матросы быстро, стараясь не смотреть вверх, обмотали канат вокруг кнехта. Они дышали тяжело, словно пробежали милю. Их лица были пепельно-серыми. Я чувствовал, как страх, уважение и благоговение перед моей безжалостностью окончательно сплавляются в их душах в монолит слепого подчинения. Больше никто на этих кораблях не посмеет заговорить о дележке казны.

Я повернулся к Сэму Тёрнеру. Штурман был бледен, но сохранял самообладание.

— Мистер Тёрнер. Вернитесь на «Стрелу» и принимайте командование шлюпом. Держите курс на юго-запад. Как только увидите атоллы, доложите мне.

— Есть, сэр, — Сэм козырнул мне, впервые использовав настоящий флотский салют, и поспешил к борту.

Прошло около трех часов. Солнце поднялось высоко, начав нещадно печь палубу. Ветер дул стабильно, и наши два судна уверенно шли вперед. Тело Жака глухо поскрипывало на снастях, напоминая всем о цене предательства. Матросы передвигались по палубе бесшумно, как тени, выполняя команды Квинто с невероятным рвением. Дисциплина на корабле достигла уровня атомной подлодки перед боевым выходом.

Я сидел в каюте капитана на «Авангарде», изучая испанские навигационные инструменты, когда в дверь постучали.

— Капитан, — голос Джеки был тихим. — Мистер Сэм сигналит со «Стрелы». Земля по правому борту.

Я вышел на палубу. Вдалеке, милях в трех от нас, на фоне пронзительно-синего океана белела узкая, слепящая полоска. Это был даже не остров. Это был обломок кораллового рифа, торчащий из воды, едва покрытый белоснежным песком. Ни одного деревца, ни кустика. Только песок, мертвые кораллы и чайки, кружащие над этой плешью в океане. Идеальное место для казни.

— Боцман. Лечь в дрейф, — скомандовал я. — Подготовить шлюпку к спуску.

Через пятнадцать минут баркас мягко шлепнулся на воду.

— Вывести Жана и Томаса, — я подошел к борту, глядя вниз.

Двое осужденных едва стояли на ногах. Томас пришел в себя, но лучше бы он этого не делал. Он скулил, как побитая собака, его рыжая борода была мокрой от слез. Жан, казалось, постарел на десять лет. Он смотрел на сверкающую вдалеке белую полоску песка с таким ужасом, словно это были врата ада.

Квинто и Патрик грубо столкнули их в баркас.

— Положи в лодку флягу воды, Джеки. И старый испанский нож, — приказал я. — Без ножен.

Мальчишка быстро выполнил приказ.

Я перегнулся через фальшборт, глядя на двоих обреченных. Они подняли на меня глаза, полные немой мольбы.

— Вы хотели свободы от моих законов, — сказал я, и мой голос эхом отразился от бортов кораблей. — Я даю вам абсолютную свободу. На том рифе нет ни Устава, ни Корабельного совета, ни капитана Волкова. Вы предоставлены сами себе. Воды вам хватит на сутки, если будете экономить. Нож поможет вам вскрыть раковины, если найдете их на отливе. Или… — я сделал многозначительную паузу, — поможет одному из вас выжить за счет другого. Это уже ваши проблемы.

— Капитан! Умоляю! — закричал Томас, пытаясь встать, но Патрик грубо толкнул его веслом обратно на банку. — Мы сгнием там! Мы сойдем с ума! Пристрелите нас! Будьте человеком!

— Я командир флота, Томас. А вы — дезертиры, — отрезал я. — Отваливай, боцман. Высади их и возвращайся.

Квинто и двое индейцев налегли на весла. Баркас начал удаляться от «Авангарда», направляясь к слепяще-белому рифу. Крики и мольбы Жана и Томаса еще долго разносились над водой, становясь всё тише, пока не растворились в шуме ветра и криках чаек.

Я стоял у борта, сложив руки на груди, и смотрел. Матросы сгрудились вокруг, тоже не отрывая глаз от лодки. Никто не проронил ни слова.

Через полчаса баркас достиг отмели. Я видел в подзорную трубу, как Квинто пинками выгнал двоих французов в мелководье, швырнул им вслед флягу и нож, а затем развернул лодку.

Жан и Томас остались стоять по колено в воде. Две крошечные темные точки на фоне бесконечного белого песка и безжалостного солнца. Они бросились за лодкой, пытаясь плыть, умоляя забрать их обратно, но быстро выбились из сил и вернулись на отмель. Они рухнули на горячий песок, обхватив головы руками.

Их смерть будет долгой. Солнце сожжет их кожу к вечеру. Жажда сведет их с ума к завтрашнему утру. К послезавтра они начнут пить морскую воду, что убьет их почки, и они умрут в агонии, проклиная тот день, когда решили пойти против Устава.

Квинто вернулся на борт. Баркас подняли на талях.

— Приговор исполнен, капитан, — глухо доложил боцман, вытирая пот со лба. Впервые в его глазах я увидел не просто уважение к моей силе, но настоящий, глубокий страх перед моим разумом. Он понял, что повешение Жака было актом милосердия по сравнению с тем, что я сделал с остальными.

— Хорошо. Поднять паруса. Ложиться на прежний курс.

Я отвернулся от борта и медленно пошел к своей каюте. Матросы расступались передо мной, как перед живым божеством, вжимаясь в фальшборт, стараясь даже не дышать в моем присутствии. Их спины были согнуты, взгляды опущены долу.

Операция прошла успешно. Гангрена была вырезана. Бунт был уничтожен на корню, а авторитет капитана взлетел на недосягаемую высоту. Я вколотил в их умы понимание того, что закон Волкова неотвратим, жесток, но математически справедлив.

Но когда я зашел в каюту и закрыл за собой тяжелую дубовую дверь, маска непреклонного адмирала сползла с моего лица. Я оперся руками о стол, чувствуя, как дрожат колени.

Только что я хладнокровно убил троих человек. Одного повесил, двоих обрек на страшную пытку. И я сделал это не в бою, не защищая свою жизнь в схватке. Я сделал это как политик, как государь, укрепляющий свою власть.

Я подошел к медному умывальнику, зачерпнул пресной воды и плеснул себе в лицо. Холодная вода немного остудила пылающий лоб.

Я посмотрел в зеркало. Из амальгамы на меня смотрело лицо человека с жесткими, резкими чертами. Лицо, на котором прибавилось морщин. Лицо Алексея Волкова, который всё дальше уходил от морали двадцать первого века, погружаясь в кровавую пучину семнадцатого.

«Ты сделал то, что должен был, — сказал я своему отражению. — Ты спас остальных. Ты сохранил проект».

Я вытер лицо полотенцем, глубоко вздохнул, восстанавливая внутреннее равновесие. Эмоции — непозволительная роскошь. У меня есть два корабля. У меня есть казна. У меня есть команда, которая теперь пойдет за мной хоть в пасть к дьяволу, потому что дьявол пугает их меньше, чем я.

В дверь робко постучали.

— Капитан? — это был голос доктора Педро.

— Войди, — я принял прежнюю уверенную позу.

Испанец переступил порог. Он был бледен. Как образованный человек, он понимал значение сегодняшнего спектакля гораздо глубже, чем невежественные матросы.

— Сэр. Я осмотрел команду. Моральное состояние... подавленное, но дисциплина абсолютная. Никто не смеет даже шептаться. Пленные ремесленники заперлись в трюме и работают без остановки, боясь лишний раз поднять голову.

— Это именно то, что мне нужно, доктор, — сухо ответил я. — Страх — первый этап. Позже придет понимание. А за ним — гордость за то, что они часть системы, которая сильнее хаоса.

Педро помолчал, не решаясь задать вопрос, но всё же произнес:

— Дон Алехандро просил передать вам сообщение, сэр.

— Слушаю.

— Он сказал... Он сказал: «Передай русскому, что он не пират. Он инквизитор. И если он выживет, Короне придется послать против него армаду, а не патруль».

Я позволил себе легкую, холодную усмешку. Испанский аристократ оценил масштаб моей игры. Он понял, что я не просто грабитель, а системная угроза.

— Передай капитану де ла Вега мою благодарность за высокую оценку, — ответил я, садясь за стол и придвигая к себе судовой журнал. — И скажи ему, чтобы привыкал. Скоро у меня будет своя Армада.

Педро поклонился и тихо вышел из каюты.

Я обмакнул перо в чернила. Надо было закрыть запись сегодняшнего дня. Моя рука не дрожала. Я вывел ровные, четкие строки:

«Приговор приведен в исполнение. Жак повешен. Жан и Томас высажены на рифы Лос-Сьегос. Дисциплина на флоте восстановлена в полном объеме.

Корабли следуют прежним курсом.

Цель — остров Провиденс.

Будущее начинается сегодня».

Я закрыл журнал, откинулся в кресле и посмотрел в иллюминатор. За стеклом плескался бесконечный, равнодушный океан. Где-то далеко позади, на белом песке, умирали двое предателей. На мачте «Авангарда» скрипел труп заговорщика. А мы шли вперед, неся на своих палубах зародыш новой империи. Империи, скрепленной железом, кровью и непреклонным Уставом Черного Адмирала.

Глава 25. Курс на Провиденс

Смерть — это отличный учитель, но ее уроки обходятся слишком дорого, а материал усваивается лишь теми, кто остался в живых.

Тело Жака мы сняли с грот-реи на закате. Я не стал устраивать из этого церемоний. По моему приказу Квинто просто перерубил пеньковый трос тесаком, и мертвый француз с глухим стуком рухнул на палубу «Авангарда». К его ногам привязали пару ржавых пушечных ядер из испанских запасов, после чего двое бывших рабов, стараясь не смотреть на побагровевшее лицо своего недавнего вожака, столкнули его за борт. Вода сомкнулась над ним, оставив лишь расходящиеся круги, которые тут же стерла океанская волна.

Океан не хранит памяти. Он поглощает всё: и великие армады, и безымянных предателей. Память должны были сохранить люди.

Я стоял на юте «Стрелы» и наблюдал за тем, как команда возвращается к работе. Атмосфера на обоих судах изменилась кардинально. Исчезла та расхлябанность, те ленивые, оценивающие взгляды, которыми матросы награждали друг друга еще вчера, подсчитывая в уме чужое серебро. Теперь они двигались быстро, молчаливо, с той пугающей эффективностью, которая рождается только из глубокого, почти религиозного трепета. Мой жестокий, но процедурно безупречный суд вбил в их умы простую истину: на этих палубах правит Устав. А Устав — это я.

Но страх — это лишь первый этап. Чтобы построить флот, способный бросить вызов империям, страх нужно было переплавить в дисциплину, а дисциплину — в профессионализм. У нас впереди было несколько дней пути до острова Провиденс, и я не собирался тратить это время на праздное созерцание горизонтов.

Нас осталось двенадцать человек боевой команды. Двенадцать измотанных, неграмотных людей, которым предстояло управлять быстрым шлюпом и тяжелым торговым кечем, обслуживать паруса, стоять на руле и быть готовыми к бою. Плюс трое пленных испанских ремесленников, которых нельзя было подпускать к оружию, и один запертый в трюме капитан. Для двух судов это был катастрофический некомплект. На подводной лодке при потере двух третей экипажа объявляется борьба за живучесть и лодка ложится на грунт. Здесь лечь на грунт означало умереть.

Утром следующего дня, когда солнце только начало прогревать отсыревшие за ночь палубы, я приказал сыграть общий сбор.

Сэм Тёрнер, который теперь официально числился капитаном призового «Авангарда» (под моим общим командованием), выстроил своих людей на шканцах кеча. Я находился на «Стреле». Наши суда шли борт в борт, на расстоянии крика.

— Слушать мою команду! — мой голос разнесся над водой, перекрывая шум ветра в вантах. — Вы пережили бунт. Вы очистили свои ряды от скверны. Но океан не прощает слабости. Если завтра из-за горизонта выйдет испанский фрегат или пиратская шхуна Бладшота, ваш страх перед виселицей вам не поможет. Вам помогут только ваши руки, ваш мозг и умение действовать как единый механизм!

Я расхаживал по палубе шлюпа, заложив руки за спину.

— С этой минуты мы переходим на военное положение. Забудьте всё, чему вас учили на торговых посудинах или на пиратских лоханках. Забудьте крики, беготню и панику во время боя. Я ввожу систему визуальных сигналов. Сэм! Покажи им!

На «Авангарде» Тёрнер развернул связку разноцветных кусков ткани. Вчера вечером я заставил Джеки изрезать несколько захваченных испанских флагов и рулонов крашеного сукна, чтобы создать примитивную, но эффективную семафорную азбуку.

— Слушать и запоминать! — рявкнул я. — Красный флаг на грот-мачте флагмана — «Боевая тревога, приготовиться к бою». Синий флаг — «Сменить галс, поворот оверштаг». Желтый флаг — «Лечь в дрейф, ждать приказа». Белый флаг над красным — «Выстроиться в кильватерную колонну, следовать за мной». Красный над белым — «Свободное маневрирование, атаковать ближайшую цель».

Я видел, как матросы хмурят лбы, пытаясь удержать в голове эту непривычную для них информацию. Пираты XVII века привыкли действовать толпой, наваливаясь на жертву скопом. Тактика эскадренного боя, управление флотом с помощью флажных сигналов — всё это было уделом регулярных военных флотов, да и там находилось в зачаточном состоянии. Я же переносил на деревянные парусники логику боевого управления XX века.

— Тот, кто перепутает сигналы в бою, будет чистить гальюн до конца своих дней, — пообещал я. — Джеки! Ты отвечаешь за сигнальные фалы на «Стреле». Патрик! Мистер Тёрнер назначил тебя своим старшим помощником. Ты отвечаешь за сигналы на «Авангарде». Глаз не спускать с флагмана!

— Есть, капитан! — в один голос гаркнули мальчишка и рыжий ирландец. Патрик, получивший неформальное повышение после того, как сохранил верность во время мятежа, буквально сиял от гордости. Доверие окрыляло его лучше любого рома.

— А теперь — боевое слаживание. По местам стоять! Паруса к повороту! — скомандовал я.

И начался ад.

Я гонял их до седьмого пота. Я поднимал синий флаг, и оба корабля должны были синхронно выполнить поворот, перебрасывая паруса на другой галс. Сначала это было похоже на комедию. Люди путались в шкотах, брасах и фалах. Тяжелый «Авангард» под командованием Сэма слишком медленно уваливался под ветер, теряя ход, в то время как юркая «Стрела» выскакивала далеко вперед, ломая строй.

Я не кричал и не матерился. Я просто поднимал желтый флаг, останавливал маневр и заставлял их начинать всё сначала. Раз за разом. Десятки раз. До кровавых мозолей на руках. До хрипоты в горле.

Я учил их принципу, который вбили в меня в военно-морском училище: «В бою люди не поднимаются до уровня своих ожиданий, они опускаются до уровня своей подготовки». В критической ситуации мозг отключается, работают только мышечные рефлексы. И эти рефлексы должны были стать безупречными.

К полудню, когда тропическое солнце превратило палубы в раскаленные сковородки, матросы валились с ног от усталости, но два корабля впервые совершили поворот синхронно, сохранив дистанцию и скорость.

— Отбой учебной тревоги! — скомандовал я, видя, что люди на пределе. — Выдать двойную порцию воды с лимоном. Полчаса на отдых.

Я спустился в каюту, выпил воды, смыл пот с лица. Мои мышцы тоже ныли, но я чувствовал глубокое удовлетворение. Механизм начал оживать. Шестеренки притирались друг к другу.

Во второй половине дня акцент тренировок сместился. Маневры — это ноги корабля, но артиллерия — это его кулаки.

Я приказал спустить на воду две пустые пороховые бочки, связать их вместе и отпустить по течению, чтобы они послужили импровизированной мишенью. Затем я перебрался на «Авангард», где на батарейной палубе стояли восемь отличных испанских шестифунтовок.

Квинто, назначенный мной главным канониром, уже ждал меня там. Его гигантский торс блестел от пота в полумраке трюма. Рядом с ним стояли Пьер, Нед и двое индейцев. Это был наш артиллерийский расчет. Пять человек на восемь орудий. Это было смешно по меркам европейских линейных кораблей, где на каждую пушку полагалось по пять-шесть матросов. Но у нас не было выбора. Нам предстояло научиться стрелять быстро и точно, компенсируя нехватку рук грамотной организацией.

— Слушай мою команду, артиллерия, — я прошелся вдоль ряда черных чугунных стволов, поглаживая их нагретый металл. — Наша тактика — залповый огонь. Одиночная пальба — это пустая трата пороха и времени. Мы будем использовать систему плутонгов.

Они смотрели на меня с непониманием. Я вздохнул и начал объяснять азы.

— Мы разделим батарею левого борта, где стоят четыре пушки, на две группы по два орудия. Это и есть плутонг. Пока первый плутонг стреляет, второй — наводится. Пока первый откатывается и заряжается, второй — стреляет. Таким образом, мы обеспечим непрерывный огневой вал. Враг не должен получить ни секунды передышки.

Я подошел к ближайшему орудию и лично продемонстрировал цикл зарядки. Я заставил свой разум, привыкший к баллистическим ракетам и торпедным аппаратам, опуститься до уровня фитилей, банников и ядер.

— Квинто, ты старший орудийный начальник. Твоя задача — не просто подносить огонь. Твоя задача — расчет дистанции и крена.

Я взял в руки деревянный клин, подложенный под казенник пушки.

— Слушайте внимательно, это спасет вам жизнь. Корабельная артиллерия — это не мушкет. Наш корабль качается. Если вы выстрелите, когда борт идет вверх, ядро улетит в паруса противника. Это хорошо, если мы хотим лишить его хода. Но если наша цель — потопить ублюдков, мы должны бить в корпус.

Я обвел их взглядом, убеждаясь, что они слушают.

— Стрелять нужно на движении борта вниз. За долю секунды до того, как корабль достигнет нижней точки крена. Тогда ядро пойдет параллельно воде, может отрикошетить от волны и ударит точно в ватерлинию. Понятно?

— Понятно, капитан! — густым басом ответил Квинто. Его глаза горели. Ему нравилась разрушительная мощь, скрытая в этих черных трубах.

— Зарядить орудия! Учебными, без ядер, только пороховой заряд! — скомандовал я.

Началась отработка моторики. Прочистить ствол банником с мокрой губкой, чтобы потушить тлеющие остатки прошлого заряда. Вставить пороховой картуз. Дослать пыж. Загнать ядро (в нашем случае — сымитировать это действие). Вставить фитиль в запальное отверстие. Накатить тяжелую пушку к порту с помощью талей.

Они действовали неуклюже. Пьер прищемил пальцы. Нед уронил тяжелый прибойник. Я матерился про себя, но методично исправлял их ошибки. Я заставлял их повторять цикл зарядки снова и снова, добиваясь автоматизма. Мышечная память должна была заменить им страх.

К вечеру мы перешли к боевым стрельбам.

Бочки-мишени качались на волнах в двухстах ярдах от правого борта «Авангарда». Кеч лег на параллельный курс.

— Первый плутонг! Огонь! — скомандовал я.

Квинто поднес тлеющий пальник к запальному отверстию первого орудия. Секундная задержка, пока порох прогорел, и трюм содрогнулся от оглушительного грохота. Из пушечного порта вырвался сноп пламени и густого, вонючего белого дыма. Кеч вздрогнул, тяжелая пушка отскочила назад на толстых канатах брюка. Второе орудие рявкнуло следом.

Дым застлал нам обзор. Я закашлялся, чувствуя на губах едкий привкус сгоревшей селитры и серы. Запах настоящей войны этого времени.

Когда дым рассеялся, я выглянул в порт. Оба ядра легли с недолетом, подняв высокие фонтаны воды в пятидесяти ярдах от бочек.

— Прицел выше! Подбить клинья! — крикнул я, перекрикивая звон в ушах. — Второй плутонг, товсь! Ждать крена вниз! Огонь!

Еще два выстрела слились в один раскатистый удар. На этот раз одно из ядер с хрустом разнесло левую бочку в щепки.

Матросы в трюме разразились восторженными криками. Квинто довольно скалился, похлопывая дымящийся ствол пушки огромной ладонью.

— Отставить радость! — прервал я их веселье. — В бою враг не будет стоять на месте, как бочка. Прочистить стволы! Зарядить картечью! Вы должны уметь менять тип боеприпаса за полминуты до того, как враг пойдет на абордаж! Движение!

Так прошел наш первый день пути к Провиденсу. И второй. И третий.

Мы шли на юго-запад, и с каждым пройденным узлом моя команда всё больше напоминала боевой экипаж. Они почернели от солнца и пороховой гари, их руки огрубели от канатов, но в их глазах появилась осмысленность. Они начали понимать логику моих приказов. Они осознали, что чистота на палубе — это не прихоть капитана, а гарантия того, что в бою ты не поскользнешься на собственной крови или куске дерьма. Они поняли, что знание сигнальных флагов спасает от путаницы, которая ведет к гибели.

Моя система работала. Из сброда изгоев, объединенных лишь страхом и жаждой наживы, выковывался скелет будущей регулярной армии.

Вечерами, когда измотанная команда падала спать, на кораблях наступало время интеллектуальной работы. Будущее государство нуждалось не только в пушкарях и матросах. Ему нужны были офицеры. Интеллектуальная элита, способная читать карты, вычислять координаты и мыслить стратегически.

На роль своего первого курсанта я выбрал Джеки.

Мальчишка из лондонских трущоб обладал феноменальной цепкостью ума. То, что он выучился читать и считать, живя в грязи воровских притонов, говорило о его огромном потенциале. Моя задача заключалась в том, чтобы направить этот потенциал в нужное русло.

На третью ночь нашего плавания я перешел на «Авангард». Небо было абсолютно чистым, усыпанным миллионами ярких, колючих звезд. На шканцах горел одинокий фонарь. Сэм Тёрнер, наш штатный штурман, сидел на деревянном рундуке, разложив перед собой трофейные испанские карты, компас и тяжелую, сделанную из латуни астролябию.

Джеки сидел рядом с ним, скрестив ноги по-турецки, и не сводил глаз с приборов.

Я подошел к ним, прислонившись спиной к фальшборту.

— Как успехи у нашего квартирмейстера, Сэм? — спросил я, закуривая трубку с отличным кубинским табаком, найденным в каюте плененного капитана.

Англичанин поднял на меня уставшие, но довольные глаза.

— Капитан, этот малец схватывает на лету. Дайте ему пару лет, и он сможет провести линейный корабль через Ла-Манш с завязанными глазами. Он уже понял принцип исчисления магнитного склонения.

— Я выучил все тридцать два румба компаса, сэр! — с гордостью заявил Джеки, вскакивая на ноги. — Норд, норд-тень-ост, норд-норд-ост, ост-тень-норд...

— Верю, Джеки, верю, — я с улыбкой остановил его скороговорку. — Зазубрить румбы может и попугай, если его долго бить палкой. Штурманское искусство — это математика и геометрия. Ты должен понимать, где ты находишься в бесконечном пространстве океана, где нет дорог и указателей.

Я подошел к столу и взял в руки тяжелую латунную астролябию. Это был примитивный, но гениальный для своего времени прибор.

— Сэм учил тебя находить широту по Полярной звезде? — спросил я.

— Да, сэр. Но Полярную звезду здесь, на юге, видно плохо. Она слишком низко над горизонтом. Мистер Сэм сказал, что испанцы используют Солнце в полдень.

— Правильно. Но Солнце в полдень тоже коварно. Его высота меняется в зависимости от времени года. Тебе нужны будут таблицы склонений. Однако есть вещи, которые не меняются. Физика.

Я посмотрел на мальчишку. Ему было лет четырнадцать, но в его глазах светился не по годам взрослый ум. Я решил дать ему урок, который выходил далеко за рамки знаний XVII века.

— Смотри, Джеки. Представь, что Земля — это не просто шар, а идеальная сфера, — я взял яблоко из корзины с фруктами и поднял его над картой. — Мы находимся на ее поверхности. Линия экватора — это ноль градусов. Северный полюс — это девяносто градусов. Твоя широта — это угол между линией экватора и линией, проведенной из центра Земли к твоему кораблю.

Сэм Тёрнер слушал меня, затаив дыхание. Для него, штурмана-практика, такая геоцентрическая геометрия звучала почти как откровение.

Я использовал нож, чтобы разрезать яблоко пополам, показывая им ядро и радиус.

— Инструменты, вроде астролябии или градштока, измеряют угол между горизонтом и светилом. Но горизонт обманчив. Если ты стоишь на палубе высоко над водой, горизонт опускается. Это называется наклонением горизонта. Ты должен делать поправку на высоту твоего глаза над уровнем моря. Иначе твои расчеты дадут ошибку в несколько миль, и ночью ты распорешь брюхо корабля о коралловый риф.

Джеки смотрел на разрезанное яблоко с таким благоговением, словно это был Святой Грааль.

— Я понял, капитан, — тихо сказал он. — Это геометрия. Вы... вы учите меня измерять мир.

— Именно так. Я учу тебя измерять мир, чтобы потом им управлять, — я отложил яблоко и положил руку ему на плечо. — Ты квартирмейстер. Ты считаешь бочки с порохом и мешки с рисом. Но скоро у нас будет больше кораблей. Мне нужны будут капитаны, которые умеют не только резать глотки, но и читать звезды. Учись, Джеки. Знания в этом мире стоят дороже серебра, которое мы захватили.

Я оставил их на шканцах и спустился на нижнюю палубу «Авангарда». Мой обход еще не был закончен. Интеллект — это важно, но без материально-технической базы он бессилен. Базу для нас должны были создать пленные.

В глубине батарейной палубы, освещенной тусклым светом пары фонарей, царило оживление. Я позволил пленным ремесленникам покинуть их запертый отсек и выделил им пространство для работы. Если ты хочешь, чтобы люди работали на тебя, создай им условия.

Плотник Матео и кузнец Диего трудились, не покладая рук. Они были напуганы показательной казнью Жака, слухи о которой им передал Педро, и теперь старались доказать свою крайнюю полезность новому, безжалостному хозяину.

Я подошел к ним. Диего умудрился соорудить на палубе импровизированный кузнечный горн. Он использовал старый железный котел, обмазанный глиной, и ручные мехи. Запах раскаленного железа и древесного угля смешивался с запахом моря.

— Как работа, сеньор Диего? — спросил я по-испански, используя те крохи языка, которые начал усваивать благодаря общению с Педро.

Кузнец вздрогнул, отложив молоток, и низко поклонился.

— Мы работаем, капитан Волков. Как вы приказали.

Он указал на ящик, полный длинных, толстых кованых гвоздей, тяжелых железных петель и скоб.

— Это для ваших будущих ворот и складов. Железо мы берем из старых пушечных ядер и обломков якоря, которые нашли в трюме. Я закаляю их в масле, как вы учили того большого черного человека.

Я взял один из гвоздей, провел пальцем по остывшему, покрытому окалиной металлу. Отличная работа. Настоящее строительное железо.

— Хорошо, Диего. На Провиденсе я построю тебе настоящую кузницу, с большой каменной печью и тяжелой наковальней. Ты не будешь нуждаться ни в чем.

Я перевел взгляд на плотника. Матео распускал толстые дубовые доски, готовя из них заготовки для лафетов и балок перекрытия.

— Ты должен быть готов, Матео, — сказал я ему. — Когда мы придем на остров, мы снимем пушки с этого кеча. Мне понадобятся береговые станки для них. Крепкие, надежные. Ты сможешь их сделать?

— Да, сеньор, — плотник быстро закивал. — Я видел, как строят лафеты для крепостей в Картахене. Я сделаю всё в лучшем виде.

Их покорность была абсолютной. Я дал им гарантию жизни в обмен на их труд, и они вцепились в этот шанс. Инфраструктура будущей базы уже ковалась здесь, прямо на ходу, в чреве захваченного корабля. Это была экономика в чистом виде — конвертация трофеев в средства производства.

Прежде чем подняться наверх, я подошел к зарешеченной двери кормовой надстройки, где содержался наш главный пленник.

Дон Алехандро сидел на своем ящике. При свете фонаря я увидел, что его лицо начало принимать человеческие очертания — опухоли спадали. Он по-прежнему был одет в свою грязную, изорванную белую рубаху, но осанку сохранял королевскую.

— Как вам плавание в качестве пассажира, капитан де ла Вега? — поинтересовался я, останавливаясь у решетки.

Испанец поднял голову. В его глазах уже не было того яростного высокомерия, которое я видел в первые дни. Оно сменилось холодной, настороженной оценкой. Он слышал звуки орудийных учений. Он слышал, как я командовал поворотами. Он понимал, что я не простой флибустьер, который грабит ради выпивки.

— Вы методичны, русский, — произнес он медленно, тщательно подбирая слова. Педро, стоявший позади меня, тихо переводил. — Вы муштруете эту падаль так, словно готовитесь к войне с Соединенными Провинциями. Вы заставляете моих ремесленников ковать петли и гвозди. Вы действительно собираетесь обосноваться на Санта-Каталине.

— Я не скрывал своих планов, дон Алехандро.

— Это безумие, — испанец покачал головой. — Вы можете научить эту чернь стрелять. Вы можете заставить их ходить строем. Вы можете даже построить форт. Но у вас нет главного.

— И чего же мне не хватает? Пороха? Денег? — я насмешливо изогнул бровь.

— Легитимности, — дон Алехандро подошел к решетке, вцепившись в нее пальцами. — Вы можете называть себя кем угодно, хоть Императором Карибов. Но для остального мира, для цивилизованных держав — Англии, Франции, Испании — вы останетесь сворой бешеных псов. Как только вы построите базу, вы станете не просто раздражителем. Вы станете мишенью. Губернаторы Гаваны и Ямайки забудут о своих разногласиях, чтобы уничтожить вас. Потому что вы покушаетесь на их монополию — монополию на власть.

Я улыбнулся. Искренне, почти тепло. Дон Алехандро озвучил то, что я и так прекрасно знал. Он мыслил категориями геополитики своего времени.

— Вы умный человек, капитан, — ответил я. — Легитимность — это действительно краеугольный камень. Но вы забываете один нюанс. Легитимность не даруется свыше. Она рождается из жерл пушек и закрепляется экономикой. Когда мой форт станет неприступным, когда я начну контролировать торговые пути и когда губернатору Гаваны станет дешевле торговать со мной, чем воевать... вот тогда я стану легитимным. История пишется победителями, дон Алехандро. А пока... пока я просто создаю факты на земле.

Я развернулся и пошел к трапу, оставив испанца в одиночестве обдумывать мои слова. Он был моим пленником, но в то же время он был моим интеллектуальным спарринг-партнером, который помогал мне оттачивать стратегию.

Пятый день нашего пути начался с изменения погоды.

Пассат, который до этого дул ровно и предсказуемо, начал рвать. На небе появились тяжелые, свинцовые облака, низко нависшие над океаном. Цвет воды сменился с лазурного на темно-стальной. Волны стали выше, их гребни покрылись злыми белыми барашками.

Мы попали в шторм. Не в разрушительный ураган, способный переломать мачты, а в крепкий, жесткий тропический шторм, который стал идеальным экзаменом для моей команды.

— Взять рифы на марселях! — кричал Сэм Тёрнер на «Авангарде», перекрывая свист ветра. — Убрать фок!

Матросы, еще несколько дней назад путавшиеся в канатах, сейчас действовали как одержимые. Они взлетали по вантам на раскачивающиеся мачты, босыми ногами цепляясь за перты, и боролись с тяжелой, намокшей парусиной. Квинто, рыча от натуги, в одиночку тянул фал, заменяя собой троих.

Я находился на «Стреле», стоя у румпеля вместе с индейцем Тайо. Маленький шлюп швыряло на волнах, как щепку. Волны перекатывались через палубу, окатывая нас с ног до головы соленой, теплой водой.

Но паники не было. Была тяжелая, слаженная работа. Сигнальные флаги, которые я успел внедрить, работали безотказно. Я поднимал синий вымпел, и оба судна синхронно ложились на другой галс, избегая опасного сближения в условиях плохой видимости. Моя команда сдавала экзамен на живучесть.

Шторм трепал нас почти сутки. Мы не спали, ели на ходу всухомятку, проклиная всё на свете, но мы удержали корабли. Когда на шестой день к утру ветер начал стихать, а облака разорвались, пропуская яркие лучи солнца, команда валилась с ног от усталости, но в их глазах была гордость. Они победили стихию. И они победили ее благодаря дисциплине, которую я им навязал.

Я стоял на юте, выжимая промокшую насквозь рубаху. Воздух был чистым, промытым до звона. Океан успокаивался, возвращаясь к своему привычному синему цвету.

Внезапно с топа грот-мачты «Авангарда», где в вороньем гнезде сидел дозорный, раздался крик. Это был голос молодого Пьера. Крик, который электрическим разрядом прошил оба наших корабля, заставив вздрогнуть даже самых уставших матросов.

— Земля! Земля прямо по курсу!

Я выхватил из-за пояса подзорную трубу, раздвинул ее латунные колена и приставил к глазу, уперев локоть в планширь для устойчивости.

В линзе, сквозь легкую утреннюю дымку, выросли очертания суши. Это не был плоский коралловый атолл или низменный песчаный берег. Прямо по курсу, милях в десяти от нас, из океана вздымались две высокие, поросшие густым зеленым лесом горы, соединенные узким перешейком. Вершины гор были увенчаны коронами из белых облаков.

Справа от меня, на «Авангарде», Сэм Тёрнер радостно ударил кулаком по фальшборту.

— Санта-Каталина, капитан! — крикнул он мне через разделявшее нас водное пространство. — Это Провиденс! Мы дошли!

Остров Провиденс. Брошенная жемчужина Карибского моря. Место, которое видело пуритан, испанских конкистадоров и кровожадных корсаров Моргана. Остров, на котором не было законов.

Я опустил подзорную трубу. Мое сердце билось ровно, но в груди разгоралось холодное пламя предвкушения. Этап выживания и скитаний закончился. Мы добрались до точки на карте, которая должна была стать точкой отсчета новой истории.

— Боцман! — мой голос прозвучал торжественно и властно. — Сигнал на кеч: «Следовать в кильватере». Приготовиться к входу в бухту.

Матросы, забыв про усталость, бросились к фалам. Они смотрели на зеленые горы впереди с такой же жаждой, с какой израильтяне смотрели на Землю Обетованную. Для них это был конец изнурительного пути.

А для меня это было только начало. Начало большой стройки. Начало большой игры, в которой на кон будут поставлены империи.

«Стрела» и «Авангард», поймав свежий ветер, устремились к острову, разрезая форштевнями изумрудную воду. Впереди нас ждал наш новый дом. Дом, который нам предстояло завоевать у природы, отстроить из пепла и защитить от всего мира.

Глава 26. Бухта надежды

Земля обетованная не встречает своих детей хлебом и солью. Она встречает их оскалом коралловых рифов, коварными течениями и стеной непроходимых джунглей. Чтобы эта земля стала твоим домом, ее нужно покорить. Вырвать у дикой природы право на существование, полить этот песок своим потом, а если придется — и кровью.

Остров Провиденс надвигался на нас зеленой громадой. Спустя два часа после того, как дозорный прокричал заветное слово, мы подошли достаточно близко, чтобы рассмотреть детали рельефа. Это был не один кусок суши, а два: больший, южный остров — собственно Провиденс, и меньший, северный, который испанцы называли Санта-Каталина. Между ними пролегал узкий, извилистый пролив, больше похожий на глубокую трещину в скальном массиве.

Океан вокруг острова кипел. Белые буруны пены отмечали границы подводных скал, скрытых под обманчиво лазурной толщей воды. Это была идеальная естественная защита. Ни один линейный корабль, ни один тяжелый галеон не рискнул бы сунуться сюда без лоцмана, знающего каждый камень.

Я стоял на юте «Стрелы», вцепившись в планширь. Мой шлюп шел впереди, выполняя роль разведчика. Тяжелый «Авангард» под командованием Сэма Тёрнера держался в двух кабельтовых позади, точно следуя нашему курсу.

— Падаем под ветер, капитан! — крикнул индеец Тайо, наваливаясь всем телом на румпель. Его смуглое лицо блестело от соленой пены, глаза были прищурены, читая цвет воды.

— Держать курс на мыс! — скомандовал я. — Джеки, поднять желтый флаг! Пусть кеч сбавит ход и ждет нашего сигнала!

Мальчишка мигом взлетел по вантам и выбросил сигнальный вымпел. Я обернулся и увидел, как на «Авангарде» тут же отреагировали: матросы взяли на гитовы нижние паруса, гася скорость. Моя система работала. Дисциплина — это то, что отличает флот от сборища самоубийц.

Мы входили в зону рифов. На подводной лодке в таких ситуациях работает гидроакустик, рисуя картину дна, и эхолот бесстрастно отсчитывает метры до грунта. Здесь моими акустиками были глаза индейца и свинцовая гиря лота на размеченном узлами лине.

— Лот на нос! — рявкнул я. — Бросай непрерывно!

Томас, один из тех матросов, что избежал казни благодаря своей покорности, стоял на баке, раскручивая свинцовую чушку. Плюх! Гиря ушла под воду.

— По маркам... четыре сажени! — истерично завопил он, вытягивая мокрую веревку. — Дно каменистое!

Двадцать четыре фута. Для моего легкого шлюпа с осадкой в шесть футов — целая пропасть, но для загруженного испанского кеча это уже предел безопасности.

Вода вокруг нас меняла цвет с пугающей скоростью. От густо-синего океанского ультрамарина к изумрудному, затем к болезненно-светлому бирюзовому — верному признаку мели. Справа по борту, всего в десятке ярдов, из воды торчал желтый клык мертвого коралла, похожий на обломок гигантской кости. Волны с ревом разбивались о него, обдавая палубу мелкой водяной пылью.

Тайо, чьи предки ходили по этим водам на каноэ задолго до появления белого человека, читал море, как открытую книгу. Он короткими гортанными криками указывал направление, а я дублировал его команды для рулевого и матросов на шкотах.

— Лево на борт! Травить кливер-шкот! — Я перебежал на наветренный борт, оценивая ширину прохода. — По маркам что?!

— Три сажени! Песок! — голос Томаса дрогнул.

Мы втягивались в пролив между Провиденсом и Санта-Каталиной. Высокие скалистые берега, поросшие пальмами и густым кустарником, обступили нас с двух сторон, отсекая ветер. Паруса мгновенно обвисли, потеряв упругость. Шлюп замедлил ход, двигаясь лишь по инерции.

— На весла! — приказал я. — Спустить баркас, завести буксир!

Квинто и четверо матросов бросились исполнять приказ. Спустя минуту баркас уже был на воде, и ритмичные всплески весел потянули «Стрелу» вперед, вглубь извилистого канала.

Как только мы миновали узкую горловину, скалы расступились, и моим глазам открылась картина, от которой захватило дух.

Это была идеальная, словно созданная по чертежам военного инженера, скрытая лагуна. Она вдавалась глубоко в тело острова, образуя закрытую со всех сторон водную чашу площадью в несколько квадратных миль. Вода здесь была спокойной, как в зеркале, отражая зеленую шапку окружающих гор. Глубокий синий цвет в центре бухты говорил о том, что осадка позволит завести сюда любой линейный корабль, а пологий песчаный берег в северной части словно был создан для килевания и строительства доков.

Она была абсолютно невидима с открытого океана. Даже пройдя мимо острова в паре миль, ни один патруль не догадался бы, что за этими скалами может спрятаться целый флот.

Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее мои мышцы последние несколько дней, начало отпускать. Мой расчет оказался верен. Сэм Тёрнер не соврал — это место стоило того, чтобы за него драться.

— Семь саженей! Дно — ил и песок! — радостно доложил Томас с бака. Идеальный грунт для якорной стоянки. Якорь не будет ползти и не застрянет намертво в камнях.

— Отдать якорь! — скомандовал я.

Тяжелый кусок железа с плеском рухнул в воду, увлекая за собой толстый пеньковый канат. Шлюп дернулся и замер, повернувшись носом к легкому бризу, задувающему в бухту.

— Джеки! Флажный сигнал кечу! Белый над красным! «Следуй по моему фарватеру»!

Я наблюдал в подзорную трубу, как «Авангард» медленно, словно слепой медведь, втягивается в узкий пролив. Сэм Тёрнер, стоя на юте кеча, виртуозно руководил своими людьми. Он знал этот проход. Он привел судно точно по той невидимой линии, которую мы прочертили минутами ранее. Спустя полчаса кеч бросил якорь в полукабельтове от нас.

Когда грохот якорных цепей стих, над бухтой повисла звенящая, почти неестественная тишина, нарушаемая лишь криками тропических птиц да шелестом пальмовых листьев на ветру.

Матросы на обоих судах замерли, глядя на берег. В их глазах читалась смесь дикого облегчения и недоверия. Они привыкли быть изгоями, привыкли бежать. А сейчас у них под ногами была земля, которая могла стать их собственной.

— Капитан? — огромный Квинто подошел ко мне, вытирая пот со лба. В его голосе звучала скрытая надежда. — Мы... дома?

Я обвел взглядом зеленые склоны, оценивая крутизну подъемов, сектора обстрела, естественные укрытия. Мой мозг уже работал в режиме планировщика базы.

— Мы будем дома, Квинто, когда поставим на этих высотах батареи, а на берегу отстроим форт, — жестко, но с легкой улыбкой ответил я. — А пока это просто кусок джунглей. Сыграть общий сбор на палубе! Никакого расслабления! Никакого рома! Мы только начинаем.

Через десять минут мы спустили на воду оба баркаса. Я сформировал разведывательную партию: я, Квинто, Педро (как переводчик, если мы найдем здесь следы испанцев), индеец Тайо и пятеро самых крепких матросов с мушкетами. Сэм остался за старшего на кораблях с приказом держать пушки заряженными картечью и быть готовым открыть огонь по берегу при малейшей опасности. Я не верил в необитаемость островов на Карибах.

Носы баркасов зашуршали по белоснежному коралловому песку. Я спрыгнул в теплую, по колено, воду, держа пистолет над головой.

Шаг на берег. Мои сапоги утонули в мелком, как пудра, песке. Я оглянулся на свои корабли. Два деревянных суденышка, покачивающиеся на якорях. Горстка измотанных людей. Пара пленников в трюме. Вот и вся моя «империя». Но именно так, с первого шага на дикий берег, начинались величайшие государства в истории человечества.

— Тайо, вперед, — скомандовал я. — Ищи следы людей, зверей, источники воды. Квинто, бери двоих, держитесь правого фланга. Оружие на изготовку.

Мы углубились в джунгли. Воздух здесь был густым, влажным, напоенным ароматами гниющей листвы, орхидей и какой-то пряной смолы. Мы прорубались сквозь заросли лиан с помощью мачете. Педро тяжело дышал за моей спиной, то и дело озираясь.

Пройдя около трехсот ярдов вглубь острова и поднявшись на небольшое возвышение, Тайо внезапно остановился и поднял руку, призывая к тишине. Он присел на корточки, раздвигая огромные листья папоротника.

Я подошел к нему. Перед нами, поглощенные джунглями, стояли руины.

Это была каменная кладка, скрепленная крошащимся от времени раствором. Остатки старой защитной стены, поросшие мхом и оплетенные корнями баньяна. Чуть поодаль угадывался фундамент каменного дома, из центра которого росло толстое дерево.

— Кто это построил? — тихо спросил Педро, осеняя себя крестным знамением.

— Пуритане, — ответил я, вспоминая то, что знал из истории и рассказов Сэма. — Английские сектанты. Они пытались создать здесь идеальное общество еще полвека назад. Построили фортификации, завезли рабов. А потом их вырезали испанцы. Позже здесь обосновался старина Генри Морган перед своим походом на Панаму.

Я подошел к стене и провел рукой по шершавому камню. Это был отличный известняк.

— Они умели выбирать места, — пробормотал я. — Здесь превосходный обзор на бухту. А старая кладка сэкономит нам недели работы.

Тайо, не обращая внимания на камни, принюхался и уверенно зашагал влево, вниз по склону. Мы последовали за ним. Спустя пару минут джунгли огласились журчанием.

Из трещины в скале бил чистейший, прозрачный ключ, образуя небольшую заводь, прежде чем скрыться в зарослях на пути к океану. Я зачерпнул воду ладонью и сделал глоток. Вода была холодной, с легким привкусом минералов, без малейшего запаха гнили.

— Отличная вода. Квинто! — я обернулся к боцману. — Источник найден. Это кровеносная система нашей базы. Завтра же начнем валить лес, чтобы расчистить путь от берега сюда.

Я оставил Тайо и двоих матросов охранять источник, а сам в сопровождении Квинто начал методично обходить прилегающую к бухте территорию. Мой мозг военного инженера работал на предельных оборотах, накладывая проекцию будущей инфраструктуры на дикий ландшафт. Я мысленно расчищал джунгли и возводил постройки, руководствуясь логикой XX века, адаптированной под технологии XVII.

Мы поднялись на высокий, скалистый мыс, прикрывающий вход в бухту с востока. Я встал на краю обрыва, глядя на узкий пролив, через который мы только что прошли.

— Смотри, Квинто, — я указал пальцем вниз. — Здесь мы поставим Первую Батарею. Шесть тяжелых испанских пушек с кеча. Мы вырубим в скале террасу, закроем орудия земляными габионами. Любой корабль, который сунется в пролив, окажется под перекрестным огнем на дистанции пистолетного выстрела. Никто не пройдет.

Квинто смотрел туда, куда я указывал, и его глаза расширялись от понимания.

— А порох, капитан? Влажность сожрет его.

— Правильно мыслишь, — одобрительно кивнул я. — Пороховой погреб вырубим прямо в скале, за батареей. Облицуем изнутри деревом, сделаем вентиляционные шахты. Сухой порох — это наша жизнь.

Мы спустились обратно к пологому песчаному пляжу в северной части лагуны.

— Здесь будет порт, — я топнул сапогом по песку. — Завтра мы начнем забивать сваи для пирса. Вода здесь достаточно глубокая, чтобы «Авангард» мог швартоваться вплотную к берегу. Разгрузка будет занимать часы, а не дни.

Я прошел чуть дальше, к естественной ложбине, защищенной от ветра высокими холмами.

— Здесь мы поставим жилые бараки и склад. Склад должен быть каменным. Никаких крыс и гниения. Рядом — кузница Диего. Ему нужен будет уголь, значит, придется организовать угольные ямы в лесу. А там, на западной косе... — я указал на пологий участок берега, уходящий в воду, — ...мы построим сухой док.

— Док? — Квинто почесал в затылке. — Капитан, я видел доки в Европе. Для этого нужны сотни людей и камень.

— Мы обойдемся деревом и геометрией, боцман, — усмехнулся я. — Килевание кораблей на песке ломает им шпангоуты. Мы сделаем деревянный слип с лебедками. Будем вытаскивать суда на берег по направляющим.

Картина была ясной. Я видел этот город так же четко, как видел приборные панели своей подлодки. Это будет не пиратский притон вроде Тортуги, утопающий в грязи и рвоте. Это будет военизированная республика. С чистыми улицами, строгими законами и экономикой, способной обеспечивать саму себя.

— Возвращаемся на берег, — приказал я. — Пора высаживать колонистов.

Когда мы вернулись к шлюпкам, я подал сигнал флажным семафором на корабли. Началась грандиозная операция по разгрузке.

Это был каторжный труд. Солнце палило нещадно, превращая лагуну в парилку. Матросы, обливаясь потом, грузили в баркасы бочонки с порохом, мешки с мукой, ящики с сушеным мясом, инструменты, парусину. Каждый рейс туда и обратно отнимал силы. Я не делал исключений ни для кого. Сам встал в цепочку, принимая тяжелые бочонки и передавая их на берег. Личный пример командира — лучший кнут в армии.

Особое внимание я уделил нашей казне. Четыре с половиной тысячи серебряных песо, захваченных у испанцев. Тяжелые, обитые железом сундуки я приказал перенести в свой шатер, который мы возвели первым делом в центре будущего лагеря. Вокруг шатра я выставил круглосуточную охрану из самых преданных людей — ирландца Патрика и индейцев. Доверие доверием, но искушение серебром — страшная сила.

К полудню на берег доставили пленных специалистов. Плотник Матео и кузнец Диего ступили на песок, настороженно озираясь.

— Добро пожаловать на новое место работы, сеньоры, — поприветствовал я их по-испански, подойдя ближе. — Вы хотели мастерскую? Завтра вы начнете ее строить. Матео, твоя задача на ближайшие дни — организовать вырубку леса. Мне нужны ровные бревна для причала и лафетов. Возьмешь в подчинение троих человек. Диего, выбирай место под горн подальше от порохового склада. Я жду от тебя гвозди, скобы и инструменты.

Испанцы торопливо закивали. Они видели масштаб работ и понимали, что пока они полезны, их жизни ничего не угрожает.

Последним на берег вывели дона Алехандро. Бывший капитан «Авангарда» выглядел скверно, но держался прямо. Его заковали в легкие ножные кандалы — не для издевательства, а чтобы исключить попытку побега в джунгли.

Он окинул взглядом деловитую суету на пляже. Увидел расчищаемые площадки, уложенные ровными штабелями бочки, шатры и костры. Затем его взгляд упал на старую каменную кладку пуританского форта на холме.

— Вы зря тратите силы, русский, — произнес дон Алехандро, когда Педро подвел его ко мне. Его голос был хриплым, но спокойным. — Посмотрите на эти камни. Те, кто был до вас, тоже думали, что смогут покорить этот остров. Их кости давно сгнили в этой земле.

Я подошел к нему вплотную. От меня пахло потом, смолой и порохом. От него — затхлостью трюма и гордостью старого света.

— Они потерпели неудачу не потому, что остров проклят, дон Алехандро, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Они потерпели неудачу, потому что уповали на Бога, а нужно было уповать на математику, дисциплину и толщину крепостных стен. Мой Бог — это калибр моих орудий и устав моей команды. И этот Бог меня еще не подводил.

— Испанская Корона не потерпит пиратского гнезда на пути Серебряного флота. Губернатор Гаваны пришлет эскадру. Вас сожгут.

— Пусть присылает, — я усмехнулся. — Я даже буду рад. Мне понадобится строительный материал и хороший чугун для переплавки. А теперь, капитан, располагайтесь. Педро покажет ваш шатер. Вы мой почетный гость, но попытаетесь бежать — пристрелю лично.

Ближе к вечеру, когда багровое тропическое солнце начало опускаться за вершины скал, окрашивая воду лагуны в цвет свежей крови, лагерь был установлен.

Мы разбили несколько больших шатров из старых парусов. Натянули навесы, защищающие припасы от возможных дождей. В центре поляны ярко горел огромный костер, над которым в медном котле булькала похлебка из солонины, черепашьего мяса и диких кореньев, собранных индейцами.

Люди сидели вокруг костра. Уставшие до изнеможения, грязные, покрытые царапинами и укусами москитов, но живые. И впервые за долгое время — не напуганные.

Я стоял чуть поодаль, в тени пальм, наблюдая за ними.

Сэм Тёрнер о чем-то спорил с Педро, рисуя прутиком на песке линии. Джеки с важным видом пересчитывал мешки с галетами, делая отметки в своей книге учета. Огромный Квинто чистил свой тесак, довольно поглядывая на огонь. Матросы тихо переговаривались, и в их голосах не было ни злобы, ни жадности. Только гул спокойной усталости людей, выполнивших тяжелую работу.

За один день мы сделали больше, чем банда пиратов сделала бы за месяц. Мы создали плацдарм.

Я достал свою трубку, набил ее испанским табаком и прикурил от тлеющей лучины. Едкий дым наполнил легкие, успокаивая нервы.

Я понимал, что сегодняшняя идиллия — это лишь короткая передышка. Затишье перед настоящей бурей. Остров Провиденс стал нашим домом, но в этом мире дом — это не просто место для сна. База — это стационарная цель. Это якорь, который привязывает тебя к одному месту.

Пока мы были в море на двух неучтенных кораблях, мы были призраками. Нас было трудно найти и еще труднее поймать. Теперь мы обзавелись координатами. Рано или поздно дымы наших кузниц заметят. Рано или поздно испанский патруль решит зайти в пролив, или какой-нибудь флибустьер вроде Бладшота придет сюда в поисках пресной воды. И тогда нам придется защищать то, что мы сегодня начали строить.

Но это будет завтра.

А сегодня, стоя под чужими звездами Южного полушария, вдыхая запах моря и слушая треск костра, капитан-лейтенант Алексей Волков, бывший командир атомного подводного крейсера, а ныне беглый каторжник, мятежник и капитан, позволил себе слегка улыбнуться.

Первый камень в фундамент Республики был заложен. И он будет полит кровью любого, кто попытается его сдвинуть.

Я развернулся и пошел к своему шатру, чтобы составить план инженерных работ на завтрашний день. У Чёрного Адмирала не было времени на отдых.

Глава 27. Паруса на горизонте

Ритмичный звон металла о металл разносился над лагуной, отражаясь от скалистых стен бухты. Диего, наш пленный кузнец, оказался настоящим виртуозом своего дела. Всего за три дня он превратил груду ржавых обломков испанских ядер и кривых якорей в аккуратные штабеля строительных гвоздей, массивных петель и крепежных скоб. Его импровизированный горн, сложенный из дикого камня и обмазанный глиной, дымил с утра до позднего вечера, выплевывая в чистый тропический воздух густые клубы черного угольного дыма.

Рядом с кузницей, в тени раскидистых пальм, визжала пила. Это плотник Матео вместе с тремя бывшими рабами, которых я выделил ему в подмастерья, распускал стволы красного дерева на ровные, толстые доски. Мы начали строительство пирса. Дюжина массивных свай уже была вбита в песчаное дно лагуны с помощью примитивного, но эффективного копра, систему блоков для которого я рассчитал лично, вспоминая курс теоретической механики.

Лагерь жил. Он дышал, потел и работал на пределе человеческих возможностей. Идиллия созидания.

Я сидел за грубо сколоченным столом под навесом своего шатра, изучая трофейные испанские карты, разложенные поверх парусины. Сэм Тёрнер, щурясь от яркого солнца, прокладывал на них новые ориентиры с помощью угольника и циркуля. Джеки сидел прямо на песке у входа в шатер, старательно выводя в судовом журнале колонки цифр — он вел строгий учет каждого фунта солонины и каждой унции пороха.

— Если мы закончим пирс к концу недели, капитан, — проговорил Сэм, не отрываясь от карты, — то сможем подвести «Авангард» вплотную к берегу. Снимем орудия с помощью талей, закрепленных на грот-мачте, и перетащим их на мыс.

— Нам понадобятся катки, — ответил я, делая пометку угольным карандашом на полях своего блокнота. — И волокуши. Шестифунтовка весит больше тонны. По рыхлому песку, а затем вверх по скале... это будет та еще задачка. Но как только мы установим первую батарею, я смогу спать спокойно.

Я откинулся на спинку стула и прислушался к звукам лагеря. Матросы ругались, перетаскивая бревна, но в этой ругани не было злобы. Это был рабочий ритм. Моя система давала плоды. Жестокий урок с казнью Жака стал той прививкой порядка, которая превратила разрозненную банду отщепенцев в некое подобие армейского инженерного батальона. Даже пленный дон Алехандро, которому я разрешил свободно перемещаться по лагерю (под негласным присмотром индейцев, разумеется), перестал бросать на меня презрительные взгляды. Он молча наблюдал за тем, как на пустом берегу вырастают контуры форпоста.

Мне казалось, что у нас есть время. Месяц, может быть, два, прежде чем кто-то в этом безбрежном океане обратит внимание на затерянный остров Провиденс. Я планировал использовать каждый час этого времени для укрепления обороны.

Но у войны, как и у океана, свои планы. И она никогда не приходит вовремя.

Визг пилы и звон кузнечного молота внезапно перекрыл крик. Пронзительный, гортанный вопль, сорвавшийся с вершины восточной скалы, где я оборудовал наблюдательный пункт.

— Vela! Vela blanca! — орал индеец Тайо, размахивая руками так, словно пытался взлететь. — Парус!

Звон в кузнице мгновенно оборвался. Пила заскрежетала и затихла. Лагерь замер, словно кто-то нажал на невидимую кнопку паузы. Десятки пар глаз устремились вверх, на фигурку индейца, застывшую на фоне ослепительно синего неба.

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с холодной, размеренной четкостью боевого режима. Вся расслабленность последних дней испарилась за долю секунды.

— Джеки! Подзорную трубу! Живо! — рявкнул я, вскакивая из-за стола так резко, что стул отлетел в сторону.

Мальчишка метнулся в шатер и через мгновение вложил в мою руку тяжелый латунный тубус.

— Сэм, за мной! Квинто, поднять людей по тревоге! Оружие к бою, но без моего приказа не стрелять и не паниковать!

Я бросился к узкой козьей тропе, ведущей на вершину скалы. Мои сапоги скользили по осыпающимся камням и влажным корням деревьев. Сэм Тёрнер, тяжело дыша, карабкался следом. Тропа была крутой, легкие горели от влажного зноя, но адреналин гнал меня вперед. На подлодке тревога — это вой ревуна и красные лампы. Здесь тревогой был крик индейца, но суть оставалась прежней: неизвестность несла смерть.

Спустя три минуты мы выскочили на скалистый карниз, продуваемый океанским ветром. Тайо лежал на животе у самого края обрыва, вглядываясь в горизонт.

Я упал рядом с ним, выдвинул колена подзорной трубы и приставил окуляр к глазу.

Линзы поймали дрожащее от зноя марево над водой, затем сфокусировались на линии горизонта. И то, что я там увидел, заставило холодок пробежать по моей спине, несмотря на тридцатиградусную жару.

Милях в пяти от острова, идя острым курсом к ветру, двигался корабль. Это был не жалкий торговый кеч и не потрепанная пиратская шхуна. Это был монстр идеальных геометрических пропорций.

Три высокие, чуть отклоненные назад мачты, покрытые облаком белоснежных парусов — от нижних гротов до бом-брамселей. Узкий, хищный корпус, выкрашенный в черный цвет с широкой желтой полосой вдоль батарейной палубы. На этой полосе, как черные квадраты на шахматной доске, зияли открытые пушечные порты. Я быстро сосчитал их. Десять... двенадцать на один борт. Плюс погонные и ретирадные орудия.

Двадцать четыре или двадцать восемь пушек. Фрегат. Военная машина регулярного флота, созданная исключительно для убийства.

— Дьявол... — выдохнул Сэм Тёрнер, забирая у меня трубу. Его руки дрожали. Англичанин припал к окуляру, и его лицо начало стремительно бледнеть, приобретая цвет грязной парусины.

— Флаг, Сэм. Смотри на флаг, — жестко сказал я.

— Красный энсин... — прошептал штурман сглотнув. — Крест Святого Георгия в крыже. Это наш... то есть, это английский королевский флаг. Капитан, это военный фрегат с Ямайки.

— Ты уверен? — я выхватил трубу обратно и снова присмотрелся.

— Я служил на таких, мистер Волков. Это фрегат шестого ранга. Двадцать восемь девятифунтовых пушек. Триста человек команды. Они выпотрошат нас, не сбавляя хода. Губернатор Морган часто отправляет их в патруль к Москитовому берегу или на перехват испанских серебряных транспортов. Господи Иисусе, что он здесь забыл? Провиденс не на их обычном маршруте!

Я опустил трубу и медленно перевел взгляд на наш лагерь внизу. В прозрачном воздухе, прямо над кузницей Диего, висел густой, жирный столб черного дыма, медленно расползающийся под облаками.

— Он не был на маршруте, Сэм, — мрачно констатировал я. Мой разум работал с пугающей ясностью, анализируя собственную ошибку. Ошибку мирного времени. — Он шел мимо. Но на корабле с такими мачтами дозорный сидит на высоте ста футов. Он увидел наш дым. Для необитаемого острова это как сигнальная ракета. Они идут проверить, кто здесь хозяйничает. Испанцы, пираты или потерпевшие крушение.

Я снова припал к трубе. Фрегат начал маневр. Его паруса дрогнули, он сменил галс, ложась на курс, который вел точно к входу в нашу лагуну. Они нас засекли.

— Они ложатся на курс перехвата. Ветер свежий, у них отличный ход. Через полтора, максимум два часа они будут у входа в пролив.

— Мы покойники, — обреченно простонал Сэм, опускаясь на камень. Вся его былая выправка испарилась перед лицом мощи родного флота. — Вы не знаете королевских капитанов, Волков. Это псы Моргана. Они не берут пленных, если у тебя нет каперского патента. Нас повесят на реях до заката. Всех.

— Отставить панику, мистер Тёрнер! — мой голос хлестнул его, как удар плети. Я схватил англичанина за ворот его засаленной рубахи и рывком поставил на ноги. — Ты не на скамье подсудимых в Адмиралтействе! Ты мой штурман. И пока я жив, никто на этом острове не будет болтаться в петле.

Я отпустил его и быстро окинул взглядом бухту, скалы, пролив. В уме мгновенно замелькали цифры, скорости, углы возвышения и калибры.

Соотношение сил было катастрофическим. У нас — утлый шлюп с шестью легкими пушками и неповоротливый торговый кеч с восемью шестифунтовками. У них — двадцать восемь длинноствольных девятифунтовых орудий. Залп этого фрегата весил больше двухсот пятидесяти фунтов чугуна. Они могли разнести «Стрелу» в щепки одним бортовым залпом с дистанции, на которой наши ядра будут просто отскакивать от их толстой дубовой обшивки.

Абордаж? Исключено. Нас двенадцать боеспособных человек. У них — пара сотен отлично тренированных морских пехотинцев и матросов Королевского флота.

Мы спустились в лагерь. Новость уже разлетелась среди команды. Работа стояла. Люди сгрудились вокруг костра, сжимая мушкеты и тесаки. На их лицах читался первобытный страх. В глазах француза Пьера плескалась откровенная паника. Даже гигант Квинто выглядел растерянным. Они только что поверили в то, что нашли дом, и теперь этот дом собирались раздавить сапогом.

— Капитан... — начал было Квинто, но я поднял руку, призывая к тишине.

Я вышел в центр поляны. Мне нужно было немедленно взять ситуацию под контроль, иначе страх превратится в хаос, а хаос — в бойню.

— Слушайте меня все! — мой голос зазвенел, многократно отражаясь от скал. — На горизонте английский военный фрегат. Он идет сюда. Да, у них больше пушек. Да, у них больше людей. Но они не знают, кто мы. Они идут сюда, ожидая найти жалких контрабандистов или потерпевших крушение.

— Надо бежать в джунгли! — выкрикнул Томас (тот самый, что избежал высадки на риф, но так и не обрел храбрости). — Спрячемся в горах! Они покрутятся и уйдут!

— Заткнись! — рявкнул я так, что матрос вжал голову в плечи. — Если мы уйдем в джунгли, они войдут в бухту. Они увидят наши корабли. Они захватят «Авангард» с нашей казной и сожгут «Стрелу». Они разрушат лагерь и отравят источник. А потом мы сгнием в этих горах от лихорадки и голода! Вы этого хотите?!

Команда молчала. Логика была жестокой, но неоспоримой.

— Может, снимемся с якоря и попытаемся уйти? — робко предложил Джеки. — «Стрела» быстрая...

— Мы в закрытой бухте. Чтобы выйти, нам нужно идти против ветра через узкий пролив, — я покачал головой. — Фрегат поймает нас на выходе, как крыс в мышеловке. На открытой воде он настигнет кеч за час, а шлюп загонит в угол к вечеру. Бегство — это смерть в океане.

— Тогда что?! — взревел Квинто, с силой вогнав свой тесак в ствол пальмы. — Стоять здесь и ждать, пока они разнесут нас из пушек?!

Дон Алехандро, стоявший неподалеку под охраной индейца, издал тихий, язвительный смешок.

— Вот он, конец вашей великой республики, русский. Правосудие королей всегда настигает самозванцев. Я буду молиться, чтобы капитан-англичанин оказался джентльменом и позволил мне присутствовать при вашей казни.

Я медленно повернулся к испанцу. Мой взгляд был таким, что его улыбка сползла с лица.

— Патрик! — бросил я не оборачиваясь. — Заткни сеньору рот кляпом и привяжи к пальме. Если он издаст хоть звук — сломай ему колени. Мне сейчас не до дипломатии.

Ирландец с готовностью бросился выполнять приказ. Я снова повернулся к команде.

— Мы не будем бежать. И мы не будем прятаться в кустах, — произнес я, чеканя каждое слово. — Мы примем бой.

По толпе прокатился гул отчаяния. Они решили, что их капитан сошел с ума.

— Но мы примем бой на моих условиях, — я сделал паузу, позволяя тишине повиснуть над лагерем. Я переключил свое сознание. Я больше не был капитаном парусника XVII века. Я был командиром подводного ракетоносца. А подводники не вступают в артиллерийские дуэли с эсминцами. Они бьют из глубины, используя скрытность и обман. Асимметричная война.

Я повернулся к Тёрнеру.

— Сэм. Когда мы входили в пролив, ты сказал, что там есть слепые камни. Коралловая банка прямо по курсу от мыса.

Штурман непонимающе моргнул, вытирая пот со лба.

— Да, капитан. Там ложный фарватер. Сразу за горловиной пролива глубина резко падает до двух саженей. Там гребень мертвого рифа. В прилив он полностью скрыт под водой. Мы на шлюпе прошли легко, а вот кеч я вел по левой кромке, притираясь к скале, иначе бы мы распороли днище.

— Какая осадка у двадцативосьмипушечного фрегата? — быстро спросил я.

— Футов пятнадцать. Около двух с половиной саженей... — глаза Сэма начали расширяться, когда он начал улавливать ход моей мысли.

— Если он влетит на эту банку на полном ходу, что будет?

— Оторвет фальшкиль к дьяволовой матери! — выдохнул Тёрнер, и на его бледном лице впервые появился румянец. — Пробьет обшивку. Корабль потеряет ход и застрянет намертво, перегородив пролив! Но... капитан, английские офицеры не идиоты. У них на баке будет стоять человек с лотом. Они будут идти малым ходом, прощупывая дно. Они не сунутся в незнакомую узость на всех парусах.

— Не сунутся, — согласился я, и на моем лице появилась хищная, злая улыбка. — Если будут спокойны и рассудительны. Значит, нам нужно лишить их рассудка. Нам нужно заставить их ослепнуть от ярости. Заставить их забыть про лот, про осторожность и про устав. Заставить их гнаться за добычей так, словно от этого зависит их жизнь.

Я обвел взглядом свою команду. Страх в их глазах начал сменяться недоумением, а затем — слабой, но искрой надежды.

— Английский военный корабль идет проверять необитаемый остров. Что может разозлить капитана королевского флота больше всего? Что заставит его броситься в погоню, наплевав на рифы?

— Пираты, — глухо произнес Квинто, вытаскивая тесак из дерева.

— Именно, боцман. Дерзкие, наглые пираты, которые стреляют из пушек в королевский флаг и пытаются скрыться с добычей у него под носом.

Я подошел к столу и ударил кулаком по карте. План сложился в моей голове, четкий и смертоносный, как алгоритм пуска торпеды.

— Слушать боевой приказ! — рявкнул я. — Половина команды немедленно на «Стрелу»! Сэм, ты берешь «Авангард». Оттащите кеч в самую глубину бухты, за мыс, чтобы с моря его не было видно вообще. Разверните его лагом к проходу и зарядите все пушки правого борта картечью. Ты будешь нашей засадной батареей. Спрячьтесь и не отсвечивайте, пока я не дам сигнал!

Тёрнер вытянулся во фрунт, его глаза лихорадочно блестели.

— Есть, капитан! Спрятать кеч, пушки — картечью!

— Квинто, Джеки, Пьер, индейцы — за мной на шлюп! — продолжал я раздавать команды, наводя порядок в хаосе. — Поднять якорь! Поставить марсели и кливер. Диего, бросай кузню, залей огонь водой, чтобы дыма больше не было! Матео, помоги грузить пороховые бочки на шлюп. Живо! У нас меньше часа!

Лагерь взорвался действием. Это больше не была паника жертвы, это была суета хищника, готовящего засаду. Матросы с криками бросились к баркасам. Вода зашипела на углях кузницы, превращая дым в густое белое облако пара, которое быстро рассеялось.

Я схватил Джеки за плечо, прежде чем он успел убежать.

— Стой, Лис. Мне нужна одна вещь. Самая важная.

Мальчишка преданно посмотрел на меня.

— Что угодно, капитан.

— В трофеях с кеча была черная парусина или сукно? Что-нибудь угольно-черное?

Джеки наморщил лоб, вспоминая свои описи.

— Да, сэр! Был рулон черной тафты, испанский капитан, наверное, вез его для траурных платьев в Гавану.

— Тащи его сюда. И найди белую краску. Мел, известь, белила — что угодно!

Пока Джеки рылся в складском шатре, я взбежал на борт «Стрелы». Квинто уже организовал команду у шпиля. С тяжелым лязгом мокрый якорный канат пополз на палубу. Матросы карабкались по вантам, отдавая сезни на парусах.

Я встал у румпеля, чувствуя, как деревянная рукоять отзывается на малейшее движение. Шлюп был легким, послушным, как продолжение моей руки. Он был идеальной наживкой.

Джеки взлетел на палубу, волоча за собой тяжелый рулон черной ткани и деревянное ведро с густыми свинцовыми белилами, которые мы использовали для конопатки.

— Разворачивай на палубе! — приказал я.

Я выхватил кисть и, окунув ее в белила, принялся быстро, размашисто рисовать на черном фоне. Я не был художником, но здесь не требовалось изящества. Здесь требовался символ. Символ, который заставит английского капитана потерять разум.

Через две минуты на трехметровом куске черной тафты скалился грубый, непропорциональный, но безошибочно узнаваемый белый череп над двумя скрещенными берцовыми костями. «Веселый Роджер». Классический, банальный, но до ужаса эффективный флаг анархии и смерти.

Джеки смотрел на мое творение с суеверным трепетом. Для него, как и для большинства моряков того времени, этот флаг был синонимом виселицы. Поднять его означало объявить войну всему цивилизованному миру без права на пощаду.

— Привяжи это к фалу грот-мачты, Джеки. Но не поднимай. Держи свернутым в комок, пока я не дам команду. Понял?

— Понял, сэр... — голос мальчишки дрогнул, но он быстро завязал узлы и приготовился у мачты.

Я оглянулся на лагерь. Сэм Тёрнер и его люди уже отбуксировали тяжелый «Авангард» за скалистый выступ в глубине лагуны. Кеч слился с фоном джунглей, его пушечные порты были открыты, жерла орудий смотрели точно в горловину пролива, откуда мы должны были появиться. Ловушка была взведена. Наковальня ждала свой молот.

Осталось только сыграть роль этого молота.

— Паруса на ветер! Курс — к проливу! — скомандовал я.

«Стрела» мягко дернулась, паруса наполнились ветром, и шлюп заскользил по гладкой воде лагуны к узкому выходу в океан. Я вел его осторожно, точно помня ложный фарватер, о котором говорил Сэм. Мы прошли вплотную к левой скале, оставив смертоносную коралловую банку справа.

Как только мы миновали узость пролива и выскочили на открытую воду, ветер ударил в наши паруса с полной силой. Шлюп накренился, форштевень взрезал волну, обдав палубу солеными брызгами.

И тут мы увидели его.

Фрегат «Барракуда» находился всего в двух милях от нас. Теперь он не казался просто красивым кораблем на горизонте. Вблизи это была гора дерева и парусины, неумолимо надвигающаяся на нас. Грозные обводы, золоченый гальюн на носу в виде оскаленной рыбы, ряды черных пушечных стволов. Я видел фигурки людей на его баке и шканцах. Я видел красные мундиры морских пехотинцев на марсовых площадках.

Для них мы, внезапно выскочившие из-за скал, были полной неожиданностью. Я видел, как на фрегате началась суета. Офицеры с подзорными трубами устремились к бортам. Они оценивали нас. Крохотный шлюп без флага, пытающийся ускользнуть от патруля.

— Квинто! — я перекрикивал шум ветра и волн. — Заряди носовое орудие! Ядро!

Боцман бросился на бак. Секунды тянулись как часы. Фрегат начал плавно уваливаться под ветер, ложась на параллельный с нами курс, чтобы перерезать нам путь отступления в открытый океан. Они всё делали правильно, по учебнику военно-морской тактики. Они загоняли дичь в угол.

— Заряжено, капитан! — доложил Квинто, держа в руке тлеющий пальник.

— Давай! Прямо по курсу! Не целься в них, просто покажи зубы!

Раздался грохот. Маленькая шестифунтовка шлюпа дернулась. Ядро со свистом улетело в сторону фрегата и бессильно плюхнулось в воду в сотне ярдов от его могучего носа, подняв жалкий фонтанчик брызг.

Это было смешно. Это было похоже на то, как моська лает на слона. Комариный укус.

Но эффект превзошел все ожидания. Стрелять в королевский корабль первым — это было неслыханной наглостью. Это было оскорблением Его Величества Карла II лично.

На «Барракуде» мгновенно отреагировали. С их носовой палубы сорвалось густое облако белого дыма, и через секунду до нас докатился громовой раскат девятифунтовой пушки. Огромное ядро провыло высоко над нашими мачтами, разорвав воздух с таким звуком, от которого матросы инстинктивно пригнулись. Это был предупредительный выстрел. Ультиматум. Сдавайтесь или будете уничтожены.

— Сейчас, капитан? — пронзительно крикнул Джеки, сжимая в руках фал с черным комком ткани.

Мое сердце колотилось где-то в горле. Я крепко сжал румпель, чувствуя колоссальное напряжение момента. Я играл в покер со смертью, и у меня на руках была пара двоек против флеш-рояля.

Я посмотрел на фрегат. Они спускали паруса, чтобы сбросить скорость и подойти к нам для абордажа или расстрела в упор. Они были уверены в себе. Они контролировали ситуацию.

Пора было сломать их шаблоны.

— Поднимай, Джеки! — заорал я. — Поднимай наш флаг!

Мальчишка дернул фал. Черный ком взмыл к топу грот-мачты, развернулся на ветру, и над нашей палубой захлопал огромный, свежевыкрашенный «Веселый Роджер». Уродливый белый череп оскалился в сторону гордого королевского фрегата.

Мы только что перестали быть просто подозрительным суденышком. Мы стали пиратами. Врагами рода человеческого. Законной, престижной и ненавистной добычей, за которую капитану «Барракуды» светила награда, а матросам — призовые деньги.

Я не мог видеть лица английского капитана, но я буквально кожей почувствовал, как изменилась атмосфера на фрегате. Предупредительный выстрел был забыт. Нас собирались стереть в порошок.

— Право руля! — скомандовал я Тайо, наваливаясь на румпель вместе с ним. — Все паруса на левый борт! Ложимся на обратный курс! Бежим!

«Стрела» резко развернулась, едва не зачерпнув бортом воду, и бросилась обратно к узости пролива, уходя от фрегата. Мы демонстрировали панику. Мы изображали трусливых пиратов, которые поняли свою ошибку и теперь пытаются спрятаться в своей крысиной норе.

Я обернулся. Мой план сработал безупречно.

Капитан «Барракуды» клюнул на наживку. Он не стал ложиться в дрейф и спускать шлюпки для разведки, как требовал устав при приближении к незнакомому берегу. Пираты уходили у него из-под носа. Красная пелена ярости и азарта погони застлала ему глаза.

Фрегат не стал убирать паруса. Напротив, на его мачтах начали распускаться дополнительные лисели. Тяжелая боевая машина, подгоняемая свежим пассатом, разворачивалась следом за нами, набирая смертоносную скорость. Вода перед ее форштевнем вскипала мощными бурунами.

Они шли за нами прямо в пролив. На всех парусах.

— Приготовиться, парни! — крикнул я, не сводя глаз с приближающегося сзади исполина. Тень его огромных парусов уже начала накрывать нашу крошечную палубу. — Держитесь крепче! Мы входим в горловину!

«Стрела» влетела в узкий скалистый проход. Я вел ее ювелирно, вжимаясь в левую стену скал, там, где глубокая вода позволяла нам пройти.

Английский фрегат, ослепленный погоней, вошел в пролив следом за нами. Он шел по центру. Прямо туда, где под прозрачной, обманчивой водой скрывался мертвый, твердый как бетон, коралловый риф.

Я затаил дыхание, глядя на этого гиганта, несущегося навстречу своей гибели. В военно-морском училище мне рассказывали о законах инерции. Масса в тысячу тонн, движущаяся со скоростью десять узлов. Физику не обмануть ни королевским патентом, ни количеством пушек.

— Сейчас... — прошептал я сквозь зубы. — Сейчас...

И в этот момент мир содрогнулся.

Глава 28. Чёрный флаг

И в этот момент мир содрогнулся.

Звук, разорвавший пространство над лагуной, не был похож на пушечный выстрел или раскат грома. Это был скрежет тысяч ломающихся дубовых досок, треск разрываемых шпангоутов и утробный, почти живой стон тысячетонной конструкции, которой внезапно и жестоко сломали позвоночник.

Английский королевский фрегат «Барракуда», шедший на всех парусах в погоне за дерзким пиратом, на скорости около десяти узлов напоролся на коралловую банку — «слепые камни», скрытые под двухсаженной толщей воды.

Физику невозможно обмануть ни королевским патентом, ни золотыми эполетами. Колоссальная кинетическая энергия движущегося корабля, внезапно остановленного непреодолимым препятствием, должна была куда-то деться. И она нашла выход.

Я, стоя у румпеля «Стрелы», в ста ярдах впереди, видел всё в мельчайших, замедленных деталях.

Как только киль фрегата врезался в монолитный коралл, его массивный, украшенный золотой резьбой нос резко задрался вверх, словно корабль попытался выпрыгнуть из воды. Огромный бурун пены взлетел выше бушприта. А затем инерция ударила по мачтам. Фок-мачта, не выдержав чудовищного рывка вперед, с оглушительным треском переломилась у самого основания. Огромный столб дерева, опутанный милями такелажа и увенчанный тяжелыми реями с надутыми парусами, рухнул вперед и вправо, сминая фальшборт, обрывая ванты и давя людей на баке, как насекомых.

За фок-мачтой, не выдержав перекоса натяжения, лопнула стеньга грот-мачты. Корабль содрогнулся еще раз. Днище фрегата, пропоровшее коралл, с жутким скрежетом протащило по камням еще несколько десятков футов, разрывая медную обшивку и толстые дубовые доски обшивки, пока не застряло намертво.

Потеряв ход и получив пробоины, через которые в трюм хлынули сотни галлонов воды, фрегат начал крениться. Тяжелая артиллерия правого борта и рухнувшая фок-мачта потянули его в сторону. Корабль тяжело осел и замер с креном в тридцать градусов на правый борт.

Английский левиафан был парализован.

На его палубе царил абсолютный, первобытный хаос. Крики боли, вопли команд, паника сотен людей, которые секунду назад были элитой Королевского флота, а теперь превратились в беспомощных жертв кораблекрушения.

— Лево руля! Живо, Тайо, навались! — закричал я, выводя свою команду из оцепенения. Мы были слишком близко. Если бы нас зацепило падающим такелажем или фрегат начал бы бесконтрольную пальбу, нас бы разнесло в щепки.

«Стрела» послушно отвернула в сторону, скользя по краю безопасного фарватера. Мы вышли из сектора обстрела носовых орудий фрегата и зашли ему под корму.

Мой мозг работал с холодной, математической точностью. Адреналин выжег все эмоции, оставив лишь чистый алгоритм боя. На подводной лодке, когда вражеский эсминец теряет ход или акустический контакт, ты не даешь ему времени на восстановление. Ты бьешь сразу, жестко и наверняка.

— Джеки! Желтый флаг долой! Поднять красный флаг над белым! Сигнал «Авангарду» — атака!

Мальчишка дрожащими руками, не отрывая широко раскрытых глаз от искалеченного фрегата, дернул фалы.

— Квинто! — рявкнул я. — Дымовая завеса! Давай!

Мы готовились к этому маневру. Вдоль наветренного борта «Стрелы» мы заранее расставили четыре железных жаровни, в которых тлели угли. Боцман и двое матросов бросились к ним, забрасывая на угли охапки сырых пальмовых листьев, мокрые тряпки и куски самородной серы, найденные в трофеях с кеча.

Через несколько секунд над палубой шлюпа поднялись густые, ядовито-белые и черные клубы дыма. Ветер, дующий с океана в пролив, подхватил этот дым и погнал его прямо на обездвиженный фрегат.

Это была примитивная, но невероятно эффективная тактика. Англичане превосходили нас в количестве стволов и мушкетов в десятки раз. Их морская пехота могла бы снять нас с палубы прицельными залпами. Но они не могли стрелять в то, чего не видели. Густой, едкий дым плотной пеленой накрыл корму и правый борт «Барракуды», ослепляя стрелков, заставляя их кашлять и задыхаться.

Я встал у компаса, ориентируясь только по стрелке. Дым скрыл от нас фрегат, но я точно знал, где он находится. Его координаты были зафиксированы в моей голове.

— Держим курс! Еще полкабельтова и ложимся в дрейф!

Сквозь пелену дыма я услышал, как на фрегате пытаются навести порядок. Сквозь крики раненых пробивался зычный голос английского офицера, пытающегося выстроить мушкетеров. Раздалось несколько нестройных хлопков — они палили вслепую, наугад. Одна пуля со свистом пробила наш грот, другая впилась в планширь в футе от моей ноги.

— Никому не стрелять! Беречь порох! — скомандовал я.

В этот момент со стороны бухты донесся тяжелый, ритмичный плеск. Это Сэм Тёрнер, выполняя мой приказ, выводил «Авангард» из-за скалистого мыса. Я не видел кеч, но слышал, как скрипят его блоки. Сэм заходил с идеальной позиции — со стороны левого борта фрегата, который из-за сильного крена смотрел пушками в небо. Англичане не могли опустить стволы достаточно низко, чтобы поразить кеч. Они были абсолютно беззащитны с этого фланга.

А вот орудия Сэма, заряженные тяжелой картечью и ядрами, смотрели прямо в беззащитное брюхо и надстройки «Барракуды».

Над проливом взревела труба. Это был сигнал с «Авангарда».

— Началось, — тихо сказал я.

Воздух разорвал залп. Это не была беспорядочная пиратская пальба. Это был четкий, выверенный залп плутонга. Две шестифунтовки одновременно выплюнули смерть. Спустя десять секунд — еще две.

Квинто, которого я перевел на кеч для командования артиллерией, работал как хронометр.

Даже сквозь дым и шум ветра я слышал, как свинцовый град картечи бьет по деревянной обшивке фрегата. Звук был такой, словно гигантская горсть гравия ударила по жестяному ведру. Крики на палубе «Барракуды» переросли в истошный, многоголосый вой. Картечь выкашивала расчеты, пытавшиеся развернуть погонные орудия, рвала плоть морских пехотинцев, сметала офицеров с юта.

— Батарея, заряжай ядрами! — донесся до меня бас Квинто с невидимого кеча. — Прицел по корме! Ждать отката!

Английский фрегат ответил. Две пушки левого борта, которые они каким-то чудом умудрились навести, выстрелили. Ядра с ревом пронеслись сквозь дым. Одно ушло в скалу, выбив фонтан каменного крошева, второе... я не услышал звука попадания, значит, мимо.

— Разворот! — я навалился на румпель. «Стрела» вышла из собственного дымного следа, оказавшись прямо за кормой фрегата.

Это была самая уязвимая часть любого корабля этой эпохи. Каюты офицеров, огромные окна с витражным стеклом, тонкая деревянная обшивка транца. Здесь не было толстых дубовых шпангоутов. Выстрел вдоль оси корабля с кормы в нос назывался продольным или анфиладным огнем. Он наносил максимальный урон, прошивая батарейные палубы насквозь, сметая пушки и людей.

— Носовое орудие! Товсь! — крикнул я, наводя шлюп точно на роскошные окна капитанской каюты. — Цель — большие окна! Огонь!

Матрос ткнул пальником в запал. Шлюп содрогнулся. Шестифунтовое ядро с хирургической точностью влетело в центральное окно кормовой галереи фрегата. Звон разбитого стекла смешался с треском пробиваемых переборок. Ядро прошило капитанскую каюту, вырвало дверь и ушло дальше, на батарейную палубу.

Спустя несколько секунд грохнул новый залп с «Авангарда». Два ядра ударили в борт фрегата чуть выше ватерлинии, выбивая тучи щепок.

Это было избиение. Расстрел парализованного зверя, который угодил в капкан. Англичане не могли маневрировать. Они не могли эффективно отвечать огнем из-за крена и дыма. Их палуба была завалена обломками мачты и парусиной.

Я смотрел на эту бойню без малейшего удовольствия, но и без жалости. Это была война, которую они сами принесли к моим берегам. Если бы они поймали меня в открытом море, они бы вздернули моего юнгу на рее так же спокойно, как выпили бы чашку чая. Я лишь применял правила их же мира, но с эффективностью мира своего.

— Заряжай картечью! — скомандовал я расчету на шлюпе. — Подойти на полкабельтова!

Мы подошли вплотную к корме. Сквозь дыру в разбитом окне я видел роскошную мебель, перевернутый стол, разбросанные карты. На галерее появился английский офицер в изорванном красном мундире, сжимающий в руке пистолет. Он поднял оружие, целясь в меня.

Я не стал прятаться. Я просто стоял на шканцах, холодный и неподвижный.

Грохнул выстрел. Пуля просвистела над моим левым плечом. Офицер отбросил пистолет и обнажил шпагу, хотя мы были разделены пятьюдесятью ярдами воды. Жест отчаяния.

— Картечь. Прямо по галерее. Огонь, — тихо, но отчетливо приказал я.

Шлюп выплюнул сноп огня. Свинцовые пули превратили кормовую галерею в решето, стирая в пыль остатки резьбы и сметая офицера внутрь каюты.

На «Авангарде» Сэм Тёрнер продолжал методично, как метроном, вбивать ядра в борт фрегата. Плутонг за плутонгом. Бах. Бах. Англичане пытались отстреливаться из мушкетов, но дым от наших жаровен и пороховая гарь их собственных выстрелов создали над лагуной непроницаемый купол.

Спустя пятнадцать минут бойни стрельба с фрегата прекратилась полностью. Слышны были только стоны, треск горящего дерева где-то на баке и команды выживших офицеров, пытающихся потушить пожар.

Они были сломлены. Физически и морально.

Я поднял рупор, захваченный еще с испанского кеча, и приставил его к губам.

— «Барракуда»! Говорит капитан Волков! — мой голос, усиленный медью, разнесся над водой, прорезая дым. — Ваш корабль сидит на рифе! Вы потеряли ход и несете потери! Если вы не спустите флаг через одну минуту, я прикажу открыть огонь калеными ядрами по вашим пороховым погребам! Я сожгу вас до ватерлинии!

Это был блеф. У меня не было каленых ядер, да и греть их было негде. Но для людей, которые оказались в аду, окруженные невидимым, методично уничтожающим их врагом, эта угроза звучала более чем реально.

Прошло тридцать секунд. На изувеченной палубе фрегата воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь плеском волн о застрявший корпус.

Затем сквозь рассеивающийся дым я увидел движение на уцелевшей бизань-мачте. Королевский флаг с крестом Святого Георгия дернулся, пополз вниз и бессильно упал на палубу.

Они сдались.

Двести пятьдесят человек регулярного флота Империи сдались двум десяткам оборванцев на двух лоханках.

Среди моей команды раздался коллективный вздох, перешедший в хриплый, истеричный крик радости. Джеки прыгал на месте, размахивая шапкой. Тайо потрясал копьем. Даже суровые французы обнимались.

— Прекратить огонь! — гаркнул я. — Сигнал «Авангарду» — отбой атаки! Приготовить абордажные партии. Мы идем брать приз. И слушайте меня внимательно: если кто-то тронет пленных без приказа или попытается грабить до официального раздела добычи — повешу рядом с Жаком. Мы не пиратская вольница, мы регулярная армия Республики.

Подойдя к борту накренившегося фрегата, мы забросили абордажные кошки. Из-за крена левый борт был достаточно низко, чтобы мы могли взобраться на него без особых усилий.

Я поднялся на палубу первым. В одной руке я сжимал взведенный кремневый пистолет, в другой — тяжелый абордажный тесак. За мной, как тени, выскочили Квинто (он перепрыгнул с подошедшего вплотную кеча), Сэм Тёрнер, Патрик и остальные бойцы.

То, что мы увидели, напоминало скотобойню. Палуба, некогда надраенная добела, была залита кровью и засыпана обломками дерева, кусками парусины и гильзами. У правого борта лежали тела убитых и раненых, накрытые остатками парусов. Пахло медью, сгоревшим мясом и нечистотами.

У грот-мачты стояла группа выживших. Около полутора сотен матросов, большинство из которых были обезоружены, и с десяток офицеров. Морские пехотинцы в изодранных красных мундирах побросали мушкеты в кучу на палубе. Их лица выражали шок и полное непонимание того, как это произошло. Они ожидали увидеть дикарей с топорами, а увидели слаженный отряд, действовавший с пугающей дисциплиной.

Вперед вышел высокий мужчина средних лет в изорванном, перепачканном копотью синем камзоле с золотым шитьем. Его левая рука была наспех перевязана окровавленным шейным платком. Лицо было бледным, покрытым пороховой сажей, но взгляд оставался надменным.

— Я капитан Реджинальд Вэнс, командир фрегата Его Величества «Барракуда», — произнес он, стараясь сохранить остатки достоинства. Он окинул взглядом меня, Квинто, индейцев. Его губы скривились. — Я сдаю корабль. Но я требую отношения к себе и своим офицерам согласно законам ведения войны.

Я подошел к нему. Я был одет в простые матросские штаны и рубаху, без знаков различия, но моя осанка и холодный взгляд заставили его слегка отшатнуться.

— Вы получите отношение, соответствующее вашему положению, капитан Вэнс, — спокойно ответил я на чистом английском. Сэм Тёрнер стоял за моим плечом, наблюдая за своим бывшим начальством с нескрываемым злорадством. — Я капитан Волков. И вы находитесь в территориальных водах, которые с сегодняшнего дня принадлежат мне.

— Вы... вы русский? — Вэнс моргнул, словно не веря своим ушам. — Русские не ходят на Карибах. Вы пираты. Вы подняли черный флаг. За это вас всех ждет виселица в Порт-Ройяле! Сэр Генри Морган...

— Сэр Генри Морган может идти к дьяволу, — холодно перебил я его. — Черный флаг был поднят исключительно для того, чтобы вывести вас из равновесия. И, как вижу, это сработало идеально. Вы, сэр, погнались за тряпкой, пренебрегли лотом в незнакомом фарватере и угробили отличный королевский корабль. Адмиралтейство повесит вас за некомпетентность гораздо раньше, чем вы доберетесь до меня.

Лицо Вэнса пошло красными пятнами. Он понял, что я прав. Его карьера была уничтожена. Гордость британского флота села в лужу из-за глупой ярости.

— Чего вы хотите? — процедил он сквозь зубы.

— Всего, — просто ответил я. — Патрик! Квинто! Обыскать пленных. Офицеров изолировать в трюме, они наш обменный фонд. Остальную команду согнать на берег. Мы выделим им шлюпки, немного провизии и воду. Пусть гребут до Москитового берега или ждут проходящего судна. Мне не нужны лишние рты.

— Вы оставите моих людей на верную смерть! — возмутился Вэнс.

— Я оставляю им жизнь, капитан. Мог бы и этого не делать. Скажите спасибо, что я не пират, за которого вы меня принимаете. Сэм! — я обернулся к штурману. — Приступай к инвентаризации.

Сэм Тёрнер шагнул вперед, его глаза светились охотничьим азартом.

— Капитан, корабль сидит намертво. Киль пропорот от форштевня до мидель-шпангоута. Мы его не снимем. Это потеря.

— Я знаю, Сэм. Корабль мертв. Но его органы будут жить. Снимаем всё. До последнего гвоздя.

В течение следующих двух часов лагуна превратилась в огромный муравейник. Мы высадили английскую команду на дальний край пляжа, под прицел мушкетов индейцев, и приступили к мародерству, которое больше напоминало планомерный демонтаж.

Мои люди спускались в трюмы фрегата, и каждый их доклад звучал как музыка.

Джеки, бледный от волнения, выскочил на палубу с амбарной книгой.

— Капитан! У них в крюйт-камере двести бочонков отборного пороха! Английский порох, мелкое зерно! Оружие, мушкеты, свинец — на целый полк! Провизия: солонина, галеты, ром, сыр — хватит на год!

— Забудь пока про сыр, Лис, — я подошел к борту и похлопал по остывшему, покрытому копотью чугунному стволу девятифунтовой пушки. — Вот наше главное сокровище. Двадцать восемь стволов. Это не испанские шестифунтовые хлопушки. Это серьезный калибр.

Я повернулся к Квинто и Матео, которого срочно переправили с берега на корабль.

— Боцман, плотник. Слушать внимательно. Мы должны снять все орудия, пока фрегат не развалился на рифе от прибоя. Заводите систему блоков на уцелевшую грот-мачту. Будем спускать пушки в баркасы и тащить на берег. Диего в кузнице пусть готовит цепи и усиленные скобы.

— Это займет неделю, капитан, — с сомнением покачал головой Матео, оценивая вес чугунных монстров.

— Значит, вы не будете спать неделю. Этот металл — фундамент нашей независимости. Без него мы просто мишени.

К вечеру мы успели перегрузить порох и легкое стрелковое оружие на «Авангард». Пленных английских матросов погрузили в их же собственные баркасы и пинасы, оставив минимум воды и сухарей, и приказали убираться из лагуны. Я не хотел тратить на них ресурсы. Капитан Вэнс и восемь его офицеров были заперты в трюме кеча, рядом с доном Алехандро, который встретил новых соседей язвительным молчанием.

Я стоял на шканцах разрушенной «Барракуды». Солнце садилось, заливая лагуну жидким золотом. Ветер стих, море успокоилось. Вокруг меня суетились мои люди, снимая паруса, такелаж, выламывая медные детали обшивки.

Они работали с энтузиазмом, который рождается только из абсолютной веры. Сегодня они совершили невозможное. Кучка бывших рабов, воров и каторжников уничтожила один из лучших военных кораблей Карибского бассейна. И они знали, что сделали это не благодаря удаче или черной магии. Они сделали это благодаря математике, дисциплине и моему плану.

Ко мне подошел Сэм Тёрнер. Он держал в руках бутылку хорошего французского коньяка, найденную в капитанской каюте, и два серебряных кубка. Он молча протянул один мне и налил янтарную жидкость.

Я взял кубок. По уставу на моих кораблях был сухой закон, но сегодня был день исключений.

— Вы понимаете, что мы наделали, Алексей? — тихо спросил Сэм, впервые назвав меня по имени. В его голосе не было страха, только глубокое, почти философское осознание момента. — Мы не просто ограбили купца. Мы унизили Британскую Империю. Мы опустили на колени Королевский флот. Когда вести об этом достигнут Ямайки... сэр Генри Морган сойдет с ума от бешенства. Он пришлет за нами эскадру.

Я сделал глоток. Коньяк обжег горло, разливаясь по телу теплом. Я посмотрел на берег, где горели костры нашего лагеря, где вырисовывались контуры будущего пирса, где в палатках лежал наш порох и где скоро встанут двадцать восемь орудийных стволов.

— Я рассчитываю на это, Сэм, — ответил я, глядя в темнеющий горизонт. — Мы перешли Рубикон. Мы больше не пираты, прячущиеся по шхерам. Мы стали фактором, с которым им придется считаться. Морган пришлет эскадру. Бладшот попытается нас вырезать. Испанцы захотят вернуть свой кеч и повесить нас за ересь.

Я повернулся к штурману и чокнулся с ним кубком. Звон серебра прозвучал в тишине как удар колокола.

— Пусть приходят, мистер Тёрнер. Мы встретим их на пороге нашего дома. И мы покажем им, что эпоха неорганизованных пиратских банд закончилась. Началась эпоха Чёрного Адмирала.

Океан за бортом тихо вздыхал, переваривая остатки разбитого фрегата. Первый раунд был за нами. Но я, как бывший подводник, прекрасно знал: настоящий бой начинается не тогда, когда ты выпускаешь торпеду. Настоящий бой начинается, когда противник обнаруживает твою позицию и начинает сбрасывать глубинные бомбы.

Моя позиция была обнаружена. И теперь мне предстояло превратить этот кусок джунглей в самую неприступную крепость на Земле.

Я допил коньяк и бросил кубок в море.

— За работу, Сэм. Ночь длинная, а у нас еще двадцать восемь пушек, которые нужно вытащить на берег.

ЭПИЛОГ ПЕРВОГО ТОМА

Океан никогда не спит, но иногда он позволяет себе короткие передышки. В эту ночь Карибское море дышало ровно, размеренно накатывая тяжелые, теплые волны на белоснежный коралловый песок лагуны острова Провиденс. Шум прибоя сливался со стрекотом тропических цикад и тихим потрескиванием огромного костра, разведенного в центре нашего лагеря.

Я сидел на пустом бочонке из-под пороха, наполовину скрытый густой тенью раскидистой пальмы. Моя трубка давно погасла, но я продолжал держать ее в зубах. Мышцы ныли от чудовищного напряжения прошедших суток, одежда пропиталась солью, пороховой гарью и чужой кровью, но разум оставался кристально чистым. Ядовитая смесь адреналина и абсолютного осознания своей власти не давала мне уснуть.

Вокруг костра сидели мои люди. Двенадцать человек, которые еще несколько недель назад были просто грязным, забитым скотом на рабском рынке Тортуги. Изгои. Каторжники. Воры. Беглые рабы. Отбросы общества, выброшенные на обочину цивилизации. Сегодня эти отбросы поставили на колени боевой корабль Британской Империи.

Я смотрел на них и видел, как меняется их психология. Они пили ром, но не напивались до скотского состояния, как это сделали бы обычные пираты. В их движениях появилась та спокойная, тяжелая уверенность, которая отличает ветеранов регулярной армии от бандитского сброда. Огромный Квинто методично, с любовью чистил свой тесак. Рыжий ирландец Патрик тихо переговаривался с индейцем Тайо. Два мира, две разные цивилизации нашли общий язык на палубе моего корабля, объединенные одним простым правилом: подчиняйся Уставу и выживешь.

Из темноты, со стороны импровизированного складского шатра, бесшумно вынырнула тощая фигура. Это был Джеки «Лис», мой квартирмейстер. Мальчишка тащил в руках тяжелую, обшитую кожей амбарную книгу, изъятую из каюты английского капитана.

— Капитан Волков, сэр, — Джеки остановился в паре шагов от меня, вытянувшись по стойке смирно. Его глаза лихорадочно блестели. — Я закончил предварительную опись. Мистер Тёрнер помогал мне с оценкой.

Я жестом приказал ему подойти ближе.

— Докладывай, Лис. Только цифры. Я хочу знать, какова цена нашей победы.

Джеки раскрыл книгу, прищурившись в тусклом свете луны.

— Это невероятно, капитан. Фрегат был загружен под завязку. Порох — двести тридцать бочонков высшего качества, с клеймом королевского арсенала. Свинец в слитках — около двух тонн. Готовые пули для мушкетов — десять тысяч штук. Артиллерия — двадцать восемь девятифунтовых пушек на станках. Четыре фальконета. Запас ядер — по шестьдесят на каждый ствол. Провизия — солонина, галеты, ром, пресная вода — хватит на год. И... — Джеки замялся, словно не решаясь произнести следующее слово.

— Говори.

— В капитанской каюте, в потайном рундуке, мы нашли судовую кассу. Английские гинеи, испанские дублоны, серебряные пиастры. Я еще не пересчитал всё до монеты, но навскидку там не меньше двенадцати тысяч фунтов стерлингов, сэр. Плюс серебро с испанского кеча... Капитан, мы сказочно богаты.

Двенадцать тысяч фунтов. Для конца семнадцатого века это была сумма, способная купить армию наемников или построить эскадру с нуля.

— Забудь слово «богаты», Джеки, — жестко оборвал я его. — Эти деньги не для того, чтобы пропить их на Тортуге. Это бюджет нашего государства. На эти деньги мы будем покупать инструменты, сталь, парусину, вербовать специалистов. С завтрашнего дня ты переходишь на двойной учет. Одна книга для внутренней экономики лагеря, вторая — для военной казны. И если хоть один шиллинг пропадет — я спрошу с тебя.

— Я понял, капитан, — серьезно кивнул мальчишка. — Ни один гвоздь не пропадет.

— Иди к костру. Съешь кусок мяса и ложись спать. Завтра начнется ад. Мы должны вытащить эти двадцать восемь пушек на берег.

Джеки убежал, а я тяжело поднялся на ноги. Отменив обход лагеря и пленных — они никуда не денутся из запертого трюма «Авангарда», — я направился прямо к командирскому шатру, раскинутому на небольшом возвышении, откуда просматривалась вся лагуна. Мне нужно было планировать оборону.

Внутри шатра горела масляная лампа, отбрасывая дрожащие тени на брезентовые стены. За столом, заваленным картами, сидел Сэм Тёрнер. Штурман не спал. С маниакальным упорством он вычерчивал сектора обстрела на самодельном плане нашей бухты.

— Не спите, Сэм? — я вошел, откинув полог шатра.

— Какой тут сон, капитан, — Тёрнер поднял на меня воспаленные глаза. — Я анализирую нашу сегодняшнюю победу. Знаете, в чем нам повезло? «Барракуда» шла на всех парусах. Если бы они шли под марселями, они бы успели бросить якоря до того, как пропороли киль. Мы выиграли благодаря их ярости. Но Морган не сделает такой ошибки. Если он пошлет эскадру, они будут методично обстреливать остров издалека.

Я подошел к столу и посмотрел на карту. Сэм нарисовал радиусы поражения наших будущих береговых батарей.

— Они не смогут обстреливать остров издалека, Сэм, — я ткнул пальцем в карту. — Рифы не позволят линейным кораблям подойти близко. Им придется высаживать десант на шлюпках. А шлюпки — это идеальная мишень для нашей картечи. Мы превратим каждый дюйм этого пляжа в мясорубку.

Я достал свой угольный карандаш и начал быстро вносить правки в чертеж.

— Здесь, на восточном мысу, мы поставим Главную батарею. Шестнадцать девятифунтовок. Сектор обстрела перекрывает весь ложный фарватер. Здесь, на западной косе — Малую батарею. Восемь орудий. Перекрестный огонь. Оставшиеся четыре пушки поставим на высотах в центре.

Сэм смотрел на мои поправки, как завороженный.

— Вы строите Порт-Ройял в миниатюре, капитан. Но для этого нужны люди. Гарнизон! Нас всего двенадцать человек!

— Люди будут, — твердо сказал я. — Как только по Карибам разнесется слух, что кто-то основал свободную гавань на Провиденсе, сюда потянутся все, кому нечего терять. Пираты, беглые рабы, дезертиры, каторжники. Наша задача — встретить их Уставом и подчинить своей воле.

Я выпрямился, чувствуя, как хрустят позвонки.

— Сегодня мы одержали великую победу, Сэм. Но это не конец. Это даже не начало конца.

Я подошел к выходу из шатра и откинул полог, впуская внутрь свежий морской ветер. Лагерь спал. Вдали, под лунным светом, чернел разбитый остов английского фрегата — памятник нашей дерзости и нашему триумфу.

— Посмотри на это, штурман, — тихо произнес я. — Месяц назад я очнулся на пустом пляже без гроша в кармане, с куском деревяшки в руке. За нами гнались. Нас продавали как скот. Нас хотели повесить. А теперь у нас есть флот и артиллерия.

Тёрнер подошел ко мне и встал рядом.

— Мы с вами до конца, капитан. Вы дали нам цель.

Мы стояли в тишине, наблюдая за лунной дорожкой на воде. Казалось, что этот момент триумфа будет длиться вечно. Но судьба, как всегда, имела свое извращенное чувство юмора.

Тишину разорвал звук бегущих ног. По песку, тяжело дыша, спотыкаясь и падая, бежал индеец Тайо. За его спиной висел мушкет, а в руках он прижимал к груди какой-то странный, темный предмет.

— Капитан! Капитан Волков! — прохрипел индеец, врываясь в шатер. Его грудь ходила ходуном, лицо было искажено смесью страха и непонимания.

— Что случилось, Тайо? Тревога?

— Нет, сеньор капитан. Я по вашему приказу обследовал мертвый корабль англичан... искал тайники в разбитой каюте, пока вода не затопила ее полностью. Я нашел это. Под досками пола. Замуровано в свинец.

Тайо положил на стол передо мной тяжелую, сплющенную свинцовую шкатулку. Она была герметично запаяна, но индеец уже успел вскрыть ее тесаком.

Я обменялся тревожным взглядом с Сэмом. Английский капитан не стал бы замуровывать в свинец обычные деньги. Свинец использовали для хранения самых секретных депеш, чтобы в случае угрозы захвата их можно было выбросить за борт — тяжелый металл мгновенно утянул бы тайну на дно.

Я пододвинул масляную лампу ближе и осторожно извлек содержимое.

Внутри лежал плотный сверток промасленного шелка. Развернув его, я обнаружил плотный лист пергамента, скрепленный массивной красной сургучной печатью. На печати красовался герб с тремя львами.

— Сэр Генри Морган, — прошептал Сэм Тёрнер, бледнея. — Это его печать вице-губернатора Ямайки.

Я сломал сургуч и развернул пергамент. Текст был написан каллиграфическим почерком, внизу стояла размашистая подпись Моргана.

Я начал читать вслух, переводя на ходу:

*«Секретная депеша. Капитану Реджинальду Вэнсу, командующему фрегатом "Барракуда". Выступайте немедленно. Наши агенты на Тортуге доносят, что некий русский самозванец, именующий себя капитаном Волковым, организовал мятеж, уничтожил плантации и захватил судно.

Этот человек демонстрирует признаки военной дисциплины, несвойственной сброду Берегового Братства. Более того, капитан Бладшот официально обратился к нам через французского губернатора с беспрецедентным предложением о перемирии. Бладшот и французская эскадра адмирала де Тассиньи готовы объединить усилия с нашим флотом для уничтожения этого Волкова до того, как он создаст базу на Провиденсе.

Ваша задача: провести разведку боем. Обнаружить Волкова. Если он слаб — уничтожить. Если он начал возводить укрепления — отступить и ждать подхода Объединенной Эскадры Карателей, которая выйдет из Порт-Ройяла через три недели. Враг рода человеческого должен быть истреблен.

Подписано: Сэр Генри Морган».*

В шатре повисла мертвая тишина. Слышно было только, как потрескивает фитиль в масляной лампе.

Сэм Тёрнер осел на стул, обхватив голову руками.

— Объединенная эскадра... Англичане, французы и пираты Бладшота. Вместе. Против нас. Это невозможно. Они ненавидят друг друга!

— Очевидно, нас они ненавидят и боятся больше, — мой голос прозвучал сухо. Мой план идеальной изоляции рухнул. Они знали о нас. Они знали мое имя. И они уже объединились. Три недели. У нас было три недели до того, как на горизонте появятся паруса армады, которая сотрет Провиденс в порошок.

Я машинально сунул руку в свинцовую шкатулку, чтобы проверить, не осталось ли там еще чего-нибудь. Мои пальцы нащупали на самом дне мелкий, холодный предмет.

Я достал его и поднес к свету лампы.

Мое дыхание остановилось. Сердце внезапно замерло, а затем ударило в ребра с такой силой, что мне стало больно. Разум, привыкший к логике и физике, отказался принимать то, что видели глаза.

Это была монета. Серебряная, тяжелая, с неровными краями. Испанский песо.

Но на аверсе этой конкретной монеты, прямо поверх профиля испанского короля, была нанесена глубокая, отчетливая царапина в виде неправильного креста. А на реверсе виднелось крошечное, выжженное пятно, словно от капли кислоты.

Я знал эту монету. Я знал каждую выбоину на ее поверхности.

Это была моя монета.

Та самая, которую я купил у старого антиквара в Мурманске за день до выхода в мой последний поход. Та самая монета, которую я крутил в пальцах, стоя на мостике атомной подводной лодки в двадцать первом веке, за секунду до того, как чудовищный взрыв выбросил меня в этот ад. Монета, которая бесследно исчезла из моего кармана, когда я очнулся на пляже.

Как она оказалась здесь? В секретном, замурованном в свинец тайнике английского капитана, посланного Генри Морганом?

Я смотрел на потускневшее серебро, и мир вокруг меня начал вращаться. Мои тактические схемы, чертежи фортов, расчеты залпового огня — всё это внезапно показалось ничтожной песчинкой в механизме чего-то бесконечно огромного и пугающего.

Загадка моего попадания сюда не была случайностью. Аномалия в океане не была просто сбоем природы. Меня кто-то ждал. Или кто-то знал, что я приду. И этот кто-то, возможно, находился сейчас в Порт-Ройяле, за спиной сэра Генри Моргана.

— Капитан? — голос Сэма донесся до меня словно сквозь толщу воды. — Капитан Волков, вы побледнели. Что там?

Я медленно сжал монету в кулаке, так сильно, что острые края впились в кожу до крови. Холодный расчет вернулся, подавив мистический ужас. Если это игра, я буду в нее играть. Но по своим правилам.

Я посмотрел на штурмана. В моих глазах больше не было триумфа. Там была война на уничтожение.

— Ничего, Сэм, — голос звучал ровно, как сталь. Я сунул монету в карман и поднял скомканный приказ Моргана. — Поднимай лагерь по боевой тревоге. Прямо сейчас. Пусть зажигают факелы. Сон отменяется.

— Но капитан, люди измотаны... — попытался возразить англичанин.

— Если они хотят проснуться живыми через три недели, они будут спать после смерти! — рявкнул я. — Армада на подходе. У нас двадцать один день, чтобы превратить эту лагуну в могилу для королевского флота. Выполнять!

Сэм выскочил из шатра. Через секунду над ночным островом разнесся звон судового колокола. Лагерь взорвался криками.

Я подошел к столу, взял угольный карандаш и решительно перечеркнул старые планы. Времени на спокойное строительство больше не было.

Я посмотрел на развернутую карту Карибского моря. Битва за выживание закончилась. Это только начало. Теперь у нас есть дом. А дом нужно защищать. И расширять.