Черными!

Глава 1. Пролог.

Посвящается Виктору Зерзеле, другу и советчику.

«Зря остаться — хуже, чем зря уехать!»

Дедушка

[Село Кривозеро и окрестности. Главный герой. То, что было потом.]

— Ладно, чо, — тяжело обронил отец. — Ща двинем. Трактор придет, и двинем.

Батя так говорит — будто сваи колотит. Суровее его на селе нету! То есть не было, теперь будет кто-нибудь.

Мы стояли за околицей: как сказал бы учитель Моро, натурально — на границе того мира, старого, и этого, который новый. Кроме нас тут стоял дорожный столб и даже знак. На знаке было напечатано — «s. Krivozero», и ниже, от руки: artel’ chornykh urukov. 1247 jiteley.»

Ждали не только трактор — еще дядьку, который отцов брат. Явились оба: дядька приехал на тракторе.

— Ахт, — подметил отец.

Он так здоровается — называет того, кто пришел, по имени. Слова «здравствуй», или «привет» батя не то, чтобы не знает — не любит, говорит, незачем.

— Кашруд, — ответил дядька. Они два сапога пара, что по говору, что на рожу — только у бати шрам через левый глаз, у дядьки — через правый.

— Я чо пришел, — дядька спрыгнул с подножки боевой машины. — Ключ заберу.

— Во, — согласился отец. — Держи.

Ключ от нашего дома — это железный лом. В нем полтора метра и длины и почти восемь кило веса: хорошая железка. Еще этот лом гнутый — чтобы подходил к замку. Хотя такой ключ — он от любой двери, если размахнуться.

— Держу, — дядька взялся за лом, подумал пару секунд и закинул железяку куда-то в трактор. Лязгнуло. — Чо, подкинуть?

— Мы налегке, — ответил отец. — Дойдем.

Не, я б поехал. Однако с батей спорить — себя не уважать, без толку это.

— Все равно поехали, — длинно сказал дядька. — До Саранска, прям до вокзала. У вас поезд скоро, а мне в ту сторону.

— А, тогда да, — кивнул отец, и мы с ним оба полезли на трактор: мой старик вторым в кабину, а я остался висеть снаружи — есть скоба, сам варил.

Трактор завелся — стал тарахтеть движком и вонюче дымить выхлопом.

Поехали не сразу.

— Зэ-зэ, — дядька высунулся из кабины. — Где тут шлоссель? Чтоб с двигла на мотор.

— Он дроссель, дядь, — уточнил я. — Под приборкой, внизу слева. Синяя ручка.

— Потрынди мне тут, — сурово заявил родич. — Сам знаю, что слева. Синяя…

Выхлоп пропал, двигло стихло — включился электромотор.

Мой дядька — звать его Ахт Бакир — из уруков не самый глупый. Ленивый только, как сволочь — и то, если надо напрячь ум. Думаете, не знает, что «двигло» и «мотор» — одно и то же? Не, вбил себе в череп, теперь кувалдой не выбьешь — «двигло» — это мотор на отсолнечном масле, биодизель, если по-городскому, «мотор» — электрический двигатель на батарее.

Кататься по селу, артели и полям надо на двигле — тут выхлоп пофигу, что полям, что урукам. Пахнет плохо, большое дело… Потерпят.

Если на трассу, ехать в земщину — только на моторе. Двигло — это конский штраф… Не уйдем — трактор медленный.

Так и ехали: трактор катил по грейдеру, небыстро и негромко, батя с братом о чем-то говорили в кабине, я висел снаружи и думал про всякое.

Для примеру, о том, с какой радости Ахт решил нас с отцом подвезти.

Кто скажет «потому, что мы родичи и надо помогать» — я того сначала стукну, потом посмеюсь. Почему так?

Мы, если кто не понял, уруки. Черные, матерые. Я сам, батя, его брат. Все наше село, весь артель. Свои обычаи, если коротко, и слово «помощь» не про нас, если чуть длиннее.

И ваще, чо эт я? Едем себе и едем. По сторонам глядим — вон, табличку проехали, написано: Saransk 12 km.

И тут я понял, зачем дядя взял нас с собой.

— Дядь, — я постучал в окно. — А дядь?

— Чо те? — родич приспустил стекло, потом — откинул в сторону решетку. Типа, так лучше слышно.

— Вон, лезут, — указал я молотом. — Ты нас за этим повез?

Тут вы спросите — чо молот-то? Чо не корд? Ты ж урук!

Я он и есть, ну. Село у нас такое, понимать надо: аграрии! Того же бровеносца мечом пойди расковыряй — даже если это корд. Панцирь у падлы как камень, только и проймешь, что это… Ударно-дробящим, во!

— Ну, — не стал спорить дядька. — А чо, а чо? Все по-чесноку.

Правильно: он нас везет, батя и я — мы — бьемся, если кто напрыгнет. Говорил же, слово «помощь» — не про нас.

— Лады, — согласился отец. — Глуши шарманку.

Трактор встал, эти двое — тоже, и я с ними.

С дальнего поля, прямо по отродясь не паханой земле, на нас бежали Этисамые.

Я всмотрелся: молодой же, глаза хорошие.

— Снага, семь рыл, — доложил старшакам. — Человеки, еще пять. Гобел, вроде, один.

— Ничо, нашинкуем, — решил дядя. — Если не при стволах.

— Откуда стволы? — нашел время удивиться отец. — Дюжина верст до города, считай, земщина.

Разъясню за огнестрел.

Если земский город и пригород, стволы можно только ментам, и еще блаародным.

Если не мент и не дворянин достал ствол, уже все равно — прав, виноват, валят наглушняк. Видел такое разок, даже винтолет прилетал, с пулеметами и ракетой, за дураком-то.

Потому биться будем по холодному делу — чисто железками.

Вот они набежали, Этисамые. Кто такие? А банда, вот кто. Такая, ничего себе, не самая простая.

Сразу стало ясно, зачем у них с собой гоблин: заместо шныря.

Вышел такой поперек всех.

— Уруки, ять, — сказал.

Не, я не понял: его мой батя покусал, тоже ни здрасьте?

— Ясное дело, — ответил отец, чисто по старшинству. — Ты это, взрослых позови.

— Маленьких обижать нехорошо, нах, — вышел снага. — Мы, ска, это. Можем огорчиться, ять.

— Дебилы, штоле? — теперь удивился дядька. — Три. Черных. Урука. Расклад не чешется? Вас не маловато, дети?

— Вы ж это, ять, — удивился тот же снага. — Пахари, нах. Во, трактор.

— А вы, типа, новенькие? — была моя очередь. — Недавно тут?

Снага занервничал. Они все занервничали, оно и понятно.

С одной стороны, мы как бы аграрии. Народ, типа, мирный, почти неопасный. С другой — черные уруки. Сначала бьем, потом говорим — и это нас еще разморило, по теплоте-то. Если со всех сторон, то Этсамых кто-то резко подставил — не их ли родная старшина?

— Чо хочу-то? — спросил отец. — А?

— Трактор! — набрался смелости кто-то из человеков. — Оставили трактор и сдернули резко, пока мы добрые!

Я посмотрел на дядьку, тот — на брата.

— Валим, — решил батя.

— Гобёл — мой! — поспешил я, прикидывая в руке кувалду.

— Замётано, — согласился отец.

Дядька ничего не сказал — ему стало некогда.

— Урук — сила! — удар железки пришелся на древко молота. Нарочно дал наглому людю стукнуть первым — чтоб интересно!

Да, железка-то еще тупее владельца… Не будет интересно, не.

Я закрутил кувалду, сбросил как-бы-меч в землю. Обратным ударом попал в… Куда-то, короче, попал: человечка вынесло.

— Всем могила! — ответил мне дядька. Сам он играться не стал — просто засветил приблудному снаге в торец.

Отец дрался молча.

Один удар, второй, третий… Скоро вышло вот как: гора трупов и победители. Батя, дядька, я сам.

А, нет. Гора трупов, победители и гоблин, которого я просил оставить себе.

Стоим такие, гордые, по сторонам глядим величаво, сами… Кроме гоблина. Прав батя — много книжек читаю, чисто эльф какой. Скромнее надо!

— Слышь, Зэ-Зэ, — Ахт Бакир опомнился первым. — Добыча того, этого.

Я не ответил — уже был занят. Собрать со всех тушек ремни, потом догнать гоблина — куда бы он сбежал, на коротких-то лапках? Снова потом — обвязать мелкоту ремнями, потом утянуть, потом еще раз — чтобы вместо длинного гоблина получился короткий и толстый шар. Ладно, почти шар, почти круглый.

— И чо это? — стало интересно дядьке.

Батя молчал, только скалился во все клыки: уже был в курсе.

— А это, дядька Ахт, игра такая, — я утвердил еще живого, хоть и помятого, гоблина прямо на земле, отошел, разбежался, заехал ногой.

— Гоблинбооооол! — заорали мы вместе с отцом.

Шарообразный улетел недалеко — метра три, четыре. Лежал теперь, стонал — еще бы не стонать, кости-то. Может, и позвоночник.

Дядя покачал головой, сплюнул на землю, поднял молот.

— Пойду, добью, — урук решил, урук пошел.

А трофеи мы все равно собрали — было бы еще, чего брать! Тринадцать железок, гнутых — в смысле, теперь гнутых. Шмотки старые, грязные, фу. Какое-то еще железо, то ли нужное, то ли нет — потом разберемся. Ремни я уже поснимал.

Еще одна фигня.

— Не тронь, — вкрадчиво потребовал отец. — Сына, даже не касайся. Сам знаешь, нельзя.

Да уж знаю. Короче, у одного из людей при себе оказался ствол. Дрянь железка, если я верно понял, какой-то пистоль, то ли ржавый, то ли давно не чищенный.

Он, может, и не стреляет вовсе, и даже скорее всего не стреляет, но все равно: урук-хай — ствол не трожь. Нельзя. Не спрашивайте.

— Ахт, — позвал отец. — Лопата на месте? Не посеял?

— Чо ее сеять, — удивился дядька. — Чай, не вырастет. Ща принесу. Или нет, малой… Зэ-Зэ, метнись кабанчиком.

— Сам сходи, — возразил отец. — Трактор теперь твой, и все что в тракторе — тоже твое.

— Не совсем мой, — уперся дядька. — Аренда.

А потом взял, и пошел, и вернулся с лопатой.

Тела побросали в канаву, гоблина — с самого верху, малость присыпали почвой — кто-нибудь сожрет, из не очень брезгливых.

Пистоль закопали отдельно — все так же не трогая руками, только лопатой.

Залезли на трактор, поехали дальше — тем же макаром, два и еще один.

Вот началась хорошая дорога — не сельский грейдер, а прямо асфальт, и дядя съехал на обочину. Зачем так?

А вот зачем: мы уруки, народ без башни, нам правила до всяких мест. Просто трактор жалко, он хороший: крепкая машина, надежная.

Скоро показался пост. Солидный такой, даже очень: одного бетону ушло больше, чем на все наше село, если считать вместе с артелем. Еще мешки с песком, стволы торчат — тонкие, потолще, совсем здоровый. На посту — менты, перед постом — шлагбаум. Еще там, под чертой, хитрые шипы — рвать покрыхи. Только нам они похрену, у трактора не колеса, гусеницы. Железные.

Может, потому нас и не тормознули — только подняли перекладину. Может, просто мы примелькались — давно тут ездим.

Короче, дядька остановился сам: прижался к обочине, заглушил мотор, вылез наружу — и батя от него не отстал.

В будку мы не пошли — чтобы без этих всяких, «урук на объекте» и все такое. Мент вышел сам, даже почти сразу. Шел медленно, важно или просто тяжело. Броник, шлем, автомат — по людски считать, так кило двадцать пять железа.

Шел один, но из будки за ним следил спаренный пулемет.

— Даров, — лениво бросил служивый. — Бакиры, все трое, ага.

— Мы, — не стал спорить батя. — Дело есть.

Я уже тащил наружу связку гнутого железа.

— Ух ты, — обрадовался мент. — Эт чего?

— Этисамые, — ответил отец. — Если по виду. Тринадцать штук — снага, люди, гоблин. Пришлые.

— Да уж вижу, — кивнул мент. — Напасть на троих взрослых урук-хай при численном перевесе менее, чем вдесятеро, при холодном оружии… — мент вдруг глянул подозрительно. — На холодном же?

— Ты чо, начальник, — помотал головой батя. — Сам знаешь, и мы знаем… Короче, да, холодняк. Вот, сдаем.

— И зачем оно мне? — удивился служивый.

— За надом, — настоял отец. — Чертова дюжина свежих жмуров под знаком, сам знаешь, под каким. Забирай, все твое.

— Знак тут один, — пожал плечами мент. — А зачем мне жмуры, я так и не понял. Все одно тут сижу, еще неделю курить.

— Тебе-то да, — отец сделал зверскую рожу — типа, удивился. — А мангруппа?

— А! Понял мент. — Палкозачет! А сами?

— А сами мы мимо ехали, начальник, — вступил дядька. — Мы мирные селяне, нам такое ни к чему. И ваще, нас тут нет.

— Ехайте тогда, — махнул рукой мент, — Раз нет. И спасибо. Сочтемся.

Может, потому нас и не тормознули, да.

Мент ушел в будку, мы остались с трактором.

Тут до меня кой-чего дошло. Даже доехало.

— Слушай, дядька, — сказал я.

— Ну?

— Как до вокзала-то? Асфальт же. Штрафы.

Ахт Бакир отвечать не спешил. Сначала обошел по кругу трактор, потом осмотрел пару траков — будто всерьез, а не просто тянул время.

— Типа, ты на вокзале не? — спросил он вместо ответа.

— В городе да, — ответил я. — На вокзале ни разу. Трактор, если чо, ставил на стоянке, за чертой.

— Тогда слушай прям сюда. Первое, я не вру, пусть и без колес. Второе, обещал — так сделаю. Хочешь, побожусь?

— Лишнее, — перебил отец. — Дальше давай. Мне тоже интересно.

— Там город кончается, у вокзала, — дал дальше дядька. — С той стороны путей асфальта нет — грунт, грейдер. Как от села до трассы.

— Ага, — понял я.

— Если так, то да — согласился батя.

Короче, мы поехали. Трактор поехал, а мы на нем.

Часа два еще объезжали город — я говорил, трактор небыстрый. Когда у меня будет нормальная машина, с колесами, буду ездить хоть сто кэмэчэ!

Приехали в сумерках, почти затемно.

— Вот пути, — показал дядька, прямо не слезая с трактора. — За ними вокзал. Идти лучше через мост — переходной.

— А чо не напрямки? — не выдержал я. — Была еще охота лезть на верхотуру!

— Старших слушай, — батя выдал мне подзатыльник. Не больно, не обидно — для порядку. — Поезду похрен, охота кому или нет. Размотает: ноги здесь, руки там, башка уехала в Казнь.

Потом мы стали собираться.

— Ты чего не думай, — сказал мне напоследок дядька Ахт. — Трактор — он твой. Как был, так и остался. Я присмотрю и поработаю.

— Сам не чини, — попросил я. — Если чо, зови Уманэ, он тянет.

Дядька кивнул — мол, так и сделаю. Или нет.

Все сказано, половина сделана — мы обнялись с родичем и пошли через мост.

— Второй путь, — сказал отец. — Вторая платформа.

Платформа — это длинная цепочка бетонных плит промеж двух путей, и сверху еще фонари — почти не темно. Еще это как на рынке, но без прилавка: продают, кажись, тупо всё на свете.

Иногда вместо прилавка лавка — не магазин, типа сиденье. Иногда лавка кем-то занята: эту, скажем, оседлал пьяный снага.

— Ждем, — сказал отец. — Недолго.

Так и оказалось: старик у меня опытный.

— Скорый поезд Сверловск-Харьков прибыл на второй путь, — сказала громкая баба в вышине.

— Повтори, ска! — громко крикнул лавочный снага.

— Повторяю: скорый поезд Сверловск-Харьков…

Батя поглядел на вокзальные часы, потом открыл лопатник и глянул уже туда. Я увидел корешки билетов: розовые такие, картонные.

— Походу, наш, — решил Кашруд Бакир.

Паровоз вкатился на путь с опозданием минут на пять от обещанного — народ волновался, нам с батей было похрен. Все в вагоне будем, чо.

Мы даже пустили вперед какую-то челотетку с выводком тупых громких личинок и таким же мужем — и тупым, и визгливым, и похожим на червяка.

— Пусть лезут, — сказал батя. — Поезду полчаса стоять. Ща напор схлынет…

Напор схлынул. В вагон мы зашли последними.

— Лежанки, — заметил я. — Роскошно поедем.

— Это не роскошно, это так, плацкарт, — возразил отец. — Бывает еще купэ, и даже эсвэ…

Гадом буду, мой старик зажмурился. Жуткая рожа его стала такая мечтательная, что почти добрая!

— Бать, — подергал я его за рукав. — Хватит искать, мы уже в поезде.

— Что бы ты понимал, сопляк, — ответил он, — в настоящих поездах.

Знаете, чего я заметил? Что чем дальше от родного села, тем длиньше и умнее говорит мой отец. Сложно подумать, что будет, когда доедем до Казни!

— Наши места, — вдруг вспомнил отец, — пятое и седьмое. Нижние!

А сам посмотрел на меня эдак: цени, мол, щегол!

— Чоэта твои? — влезла челобаба. — Мы первые заняли!

Дура, ну. Спорить с черным уруком в закрытом вагоне? А если и открытом, черный урук же. С другой стороны, женщин батя не бьет, и я не бью, даже дур. С третьей стороны — есть же ейный муж!

Нашлась и четвертая сторона.

— Бабу уйми, — потребовал батя. — Это для начала. Дальше — зови провожая. Или я сам позову.

Провожай пришел почти сразу — не тот, который на выходе, какой-то второй.

— Кому орем? — спросил он, хотя никто пока не орал.

— Никому, — сурово ответил отец. — Вот, билеты. Гляди.

— Вагон без мест! — взвизгнула баба.

— Это из Саранска без мест, — ответил ей провожай. — Билеты из Рузаевки, с местами.

— Жопу поднял — место потерял, — не в тему заявил бабий мужик.

— Ай, сами разбирайтесь! — провожай нас покинул — ушел в начало вагона.

— Ментов вызову! — посулил мужик.

— Вызови, — согласился отец. — Только сначала гляди — вон, в окно.

В окне был хорошо виден мой бывший трактор, и дядька, не бывший, а прямо щас. Ахт Бакир стоял на гусенице и махал поезду — или видел нас сквозь грязное окно, или просто так.

— Ять, их трое! — удивился мужик так, будто это что-то решало.

— Ага, — ответил отец. — Трое. Это брат мой, родной, при тракторе. Ща я подам ему тайный знак, и он тупо забодает паровоз. Как думаешь, скоро мы куда-нибудь поедем?

Батя, конечно, дал. Нахрена бодать паровоз, если нам на нем ехать? Какие еще тайные знаки?

— Боковухи свободные, — это вернулся провожай. — Даже две по две рядом, взрослым и детям. Переползайте.

А тут и вагон дернулся — это мы так поехали.

— Падай, спи, — разрешил отец. — Казнь будет утром.

Глава 2

«Учись, учись — дураком помрешь.»

Дедушка

[Кривозеро, Зая Зая, двадцать седьмое мая]

— Стремное имечко, — решил Сах. — Во твой батя дал!

— Он могёт, — согласился я. — Короче, драться давай.

— Чоэта? Напрягся? — удивился он. — Дык реально ж…

— Ты урук и я урук, — начал я.

— Оба мы уруки, — закончил Сахсахан.

Значило это вот что: между нами есть свойская тема — не чтобы убить насмерть, а так, пару раз сунуть кулак в рыло.

Уруки дерутся не где попало: чай, не люди, бардак разводить. Дело серьезное — для махача, который не до смерти, есть Кружок, это у церкви.

Если насмерть, то идут на Круг — за больничкой, но это я так, на всякий случай. Насмерть нам не надо, мы ж не одичали.

— Сегодня давай, в семь, — дернулся Сах.

— А чо не вотпрямщас? Рожу тебе набью, и ладно.

— Кто еще кому набьет, — огрызнулся он, и добавил: — Я щас не могу. Яшван ждет.

Яшван — это девка его. Ну, как его — почти его, Сахсахан очень хочет, чтобы так. Она хитрая — пока вертит хвостом, вроде не против, но не решила.

— Тогда да, — согласился я. — Тогда причина. Забились, в семь.

Потопали: Сах — к Яшван, я — просто так, куда-нибудь. Убью время, раз больше некого.

Мы чего драться-то намылились? Из-за имени, причем моего. Сах три года терпел, пока учились. Только щас — родил.

Имя у меня знатное, батя дал. Ржал, поди, что конь — было с чего.

Отца звать Кашруд, фамилие его — Бакир. Значит, и у меня такое же, и у отцова родного брата еще, он по имени — Ахт. Других близких родичей у нас нет, только мать и три моих сестры — но бабы не в счет.

Да, это я тяну время.

Звать меня Зая Зая, это реально имя. Кого? Заю Заю. Кому? Зае Зае. С кем? С Заей Заей. Короче, все, как у всех, только лучше и другое.

Батя выделился. В смысле, выпендрился — искал авторитетное имя, чтобы звучало, а еще — чтобы значило.

Зая Зая — это на иранском, который персидский. Значит вот что: землетрясение. Чуете, как трясет? Не, не чуете? Тогда у церкви, в полвосьмого вечера.

Батя у меня шибко умный. Прям как я, только старше. Кашруд Бакир много читал и ездил где попало, я, его сын — пока только читал.

Еще я хорошо учусь — в смысле, учился, щас нет, скоро буду снова.

Школ у нас в селе две. Сначала — трехлетка: читать, писать, считать, как звать Государя, что такое земщина, кто из нас такой урук.

Одни учатся год — имя свое пишешь, счет до ста знаешь, хватит.

Вторые — все три года, это если всерьез. Я как раз такой.

Есть такие, кто шесть — это если совсем тупой и по два раза на второй год.

Был еще один, типа уникум: девять лет в трехлетней школе. Походу, и дольше мог, только его сожрали десятым годом.

Скажешь, мы же сами и сожрали? Слышь, ты чо? У церкви, в двадцать!

Уруки-оркоеды бывают, я читал, но это не мы. Падлы его сожрали, падлы — а нечего было лезть на артельное поле. По пьяни, да еще и днём.

Артель наш… Да, блин, наш! Он, не она. Как так вышло, не знаю, может, батя скажет. Пока не говорит, только лыбится со значением.

Наш артель — это про все на свете. Жать масло, мочить падл, можно наоборот. Что получается — толкать в земщине, там берут, и в скупку, и так, на руки. Масло — совсем хорошо, кровь-кишки-размотайку — средне, но тоже за деньги. Наши пашут все: кроме тех, кто старый, мелкий или помер. С того и живем.

Во, это мое родное село, гляди. Тут дорога, на ней асфальт. Так на каждой улице: опрятно выходит, урук же не свинья — хотя он такой, везде грязь найдет.

Вот столбы, провода — розетка в каждый дом, чо.

Вот ворота гаражей, в каждом дому свои. Где-то трактор, где-то грузовик… У Бакиров — нас, то есть — пока ничего. Старое продали, новое еще поди купи.

Село называется так: Кривозеро.

Не, озера у нас нет. Ручьи есть, речка, два больших пруда. Лужи еще, когда долго дождь,.

Нас тут живет тыща двести особей, и все — черные уруки. Мужики, бабы, дети. Это важно, это запомните, еще всплывет.

Короче, пока вспоминал — дошел до Кружка. Это который при церкви, где не насмерть.

— Пришел? — спросил меня Шомер.

— А то, — ответил я.

Шомер Ахар — это вроде смотрителя Кружка. Глядит, чтоб никто не убился насмерть. Он — урук древний, совсем седой, еле ходит. Помер бы давно, но ему лень — говорит, что о-щу-ща-ет от-вет-ствен-ность. Пусть ощущает, короче: Шомер — это как дорожный столб, зачем нужен — пойди пойми, но без него будет не то.

— С кем нонеча?

— Сегодня Сахсахан.

— Это который?

Типа, на селе сильно дофига Сахсаханов? Два, три… Все пять. Да, дофига.

— Цаядов сын, — уважительно ответил я.

— За бабу?

— За имя! Стрёмное у меня, говорит.

— А я ведь говорил Кашруду, как есть, говорил. Вот помню, ты только из мамки полез, а он сразу…

Это надолго — хорошо, если влезет в час.

Сказку эту я слышал раз десять, в подробностях. Каждый раз из десяти подробности были разные: не помнит нихрена, пень старый, но голову держит ровно.

Гордая осанка, седая башка, манера трещать без умолку — чисто птица звездоболт, водится на дальнем поле. Там еще штук пять всяких падл, то есть не штук, а видов. Однако птичка эта — самая дикая, меньше чем втроем ее не берут.

Короче, Кружок я обошел, осмотрел. Нормально так: песок, опилки, по кромке — камешки. Вынул из песка пару битых стекол — типа, навел порядок. Самому же здесь драться.

Старик трындел, не затыкаясь. Дошел то того, как я махался с Сахсаханом: типа, предсказатель.

Сахсахан явился ко времени, даже без трех минут.

Часов он не носит — не в почете, слишком хрупкая штука. Мы уруки, нам подраться как высморкаться, ничего непрочное долго не живет.

Раз без часов — значит, вышел заранее. Уважаемо, чо.

— Ну чо, да? — спросил он после того, как мы пожали руки.

— Типа того, — ответил я. — Только рубаху сымай, нарядная. Жалко.

Если кто не понял — это Сах притопал со свиданки, прямо в чем был. Короче, рубахи сняли оба: так по-честному, а еще это красиво. Сняли и сложили на пенек, пусть лежат.

Встали один против другого, чуть размялись.

Чо, обычные черные уруки, что один, что второй. Молодые: мне семнадцать, Саху тоже — в одном классе учились, за соседними партами сидели. Вчера еще. Теперь вот не сидим — драться будем.

Мышцы у него крепче моих, вот что. Зато я выше ростом и ловчее — от того и буду плясать.

Шомер вышел на край Кружка — как раз делать дело.

— Чего деремся? — спросил старик.

— Имя у него стремное, — Сах ответил первым. Это было правильно — я его вызвал, не наоборот.

— Хорошее имя, отвечаю, — опроверг я. — Авторитетное, во.

Старый орк встал между нами, посмотрел сурово. — Руки тянем, — сказал.

Посмотрел руки, потыкал пальцем. Пояснил: — Чтобы никакая тварь не намазалась! Правила все помнят? В голову не бьем!

Это народные, правила-то. В голову не бить, пальцы не ломать, глаза не давить. А, кусаться тоже нельзя.

— Руки пожали!

Да, порядок такой.

— По углам разошлись!

Каким еще углам, если Кружок — внезапно, круглый? Ладно, тоже порядок.

— Бой!

Руки расставили, пошли по кругу — типа, приглядеться.

Я больше смотрел на ноги, Сах — в глаза. Разные школы!

Меня батя учит, Саха — уж не знаю, кто. Может, тоже отец, но это вряд ли.

В Сахсахановской семье пацанов — восемь рыл, у одного отца на всех сыновей тупо нет времени. Значит, тренер. Может, прямо школьный, который по физре.

— Ффух! — шумнул выдох, пошел правый кулак. Я в сторону, сам бить не стал.

— Ших! — еще раз, то же самое, в то же место. В плечо: отсушить, что ли?

— Дыщ! — это я не ушел — сам подставился. С доворотом, чтобы казалось, мол, сильно, а так — не.

Моя очередь, чо.

Я показал замах. Сах не повелся — то ли ждал такого, то ли тренер научил. Короче, он сунул кулаком в четвертый раз, а мне только того и было надо.

Знаете «мельницу»? Все, как учили: Сах провалился в удар, я — пригнулся, прошел в ноги. Взял его правую руку и такую же ногу, под колено. Вот он мышц нажрал, Сах-то. Тяжелый, как трактор!

Теперь он хотел рвануть на отход, типа, разорвать дистанцию — хрена там!

Я его уже держал — ну и поднял на себя, на спину, и сразу понял — не борец он, чисто ударник. Почему понял? Потому, что он растерялся. Ненадолго, на секунду, но мне хватило.

Чем хорош песок с опилками — так это падать ловчее. Сах так и рухнул, на спину — только ноги кверху, а я, стало быть, сверху, и ну держать!

Я потом не признался, но захват вышел случайно. Но удачно.

— Э, стоп! — крикнул Шомер. И руку мне по плечу — хлоп!

Чем плох песок с опилками — так это не слышно, когда кто сдается. Этот тоже хорош — мог бы заорать! Или не мог? Наверное, не мог — говорю же, удачный захват.

Потом я сидел на краю Кружка, смотрел на Саха — тот тяжко ворочался, понемногу приходя в себя.

Не, руку подать я могу, но это не дело. Это если я победил врага, и хочу его страшно унизить, как бы сверх того. Мол, слабак ты, Сахсахан, даже встать сам не можешь — а он не слабак. Он сильный, четкий, резкий. Просто я лучше.

Вот, вроде оклемался — даже не лежит, сел.

— Ловко ты меня, — это его первые слова были, получается. После того, как Шомер остановил бой. — Научишь?

И ни обиды, ни напряга — все по-честному. Сказал лишнего, получил крепкого, значит — неправ, и все путем. Извиняться тоже не надо, не принято.

— И меня, и меня! — сразу закричали дети.

Я их сразу видел, и слышал тоже, только не отвлекался. Уручата это, мал мала меньше — прибежали глядеть, интересно им.

Сах на ноги поднялся — а сам кряхтит, как старый дед. Шомер вон, тоже так умеет, но Сах — громче.

— Понятно, научу, — кивнул я Саху. — Этсамое, мелочь!

И вот они передо мной, почти в ряд.

— Учить буду, — начал я веско.

Дети обрадовались: умолкли, стали есть глазами — мол, кого первым?

— С самого начала. Первое правило какое?

— Размять уши? — спросил кто-то из мелких.

— Первое правило, — я не поленился дойти до говоруна и отвесить тому щелбан, — тренер сказал — спортсмэн сделал! Ясно?

Тут и этот, валяный, тоже подошел. Встал такой в шеренге справа, вроде как, тоже учиться, а я чо? Я не против. Больше борцов — чаще борьба!

— На первый-второй рассчитайсь!

Это они умеют. Это ж про войну — как драться, как слушать команды, как не слушать.

— Первые номера — шаг вперед. Сах — ко мне в пару, буду показывать.

Послушались, даже битый — ну, ему того и надо. Завтра, может, я в шеренгу стану, а он напротив — если чего показать будет надо, в смысле, на кулаках.

— Так, первые номера…

Ващет, тренер из меня так себе, но кой-чего знаю и показать могу. Показал, аж устал.

Потом сидели на бревнах — там, где церковь. Дети просили сказку, ребенка надо радовать: если старался, а эти не волынили. Хорошие спортсмэны, куда лучше, чем я — тренер.

— Сказки сегодня не будет, — сурово начал я. — Сегодня будет правда. — Я сделал паузу. — Кто знает, где мы щас?

— Кружок это! — крикнул тот самый, с щелбаном.

— Кружок — то, — возразил я, и показал, что именно. — Здесь — церковь. Кто знает, почему так?

Никто не знал — или знали, просто хотели послушать.

— Мы — уруки, — начал я весомо. — Не просто так, а черные, и село у нас такое.

Думал, возразят — мол, знаем! Не: молчат, слушают, все — даже Сах.

— Земля у нас наособицу: конечно не хтонь, так, хрень, но водится всякое.

Обратно молчат, только глазками сверкают. Кстати, как раз стемнело.

— Вокруг — земщина, отсюда и до куда получится. Саранск вон, всякое другое, — я показал рукой туда, где Саранск. — Правда, село у нас само по себе — свой совет, своя дружина. Как бы посреди земщины, но нет. Мы не просто так живем наособицу, если кто не знал. Черный урук… Он кто?

— Кто? — поддержал меня Сахсахан.

— Черный урук — он самая опасная сволочь из других разумных сволочей, во, — красиво ответил я. Мы, ващет, хорошие, но кто еще в курсах?

— Потому и живем сами в стороне, — не выдержал Сах. — А еще потому, что хрень.

— Короче, — перебил я. — Вам про церковь или я пошел?

Оказалось, что им про церковь и что никто никуда не идет.

— Церковь — это такой дом. Он большой, красивый и там внутри живет бог. Я знаю, я видел — в Саранске, сам заходил, смотрел, пока не выгнали.

— Который бог? — спросил самый мелкий орчонок. — Манвэ? Или Ауле? Или этот, которого нельзя называть?

— Не, у них там свой бог, и он один, — возразил я. — И зовут его никак — просто бог, и все. Пишут еще с большой буквы, во, но это вы пока не умеете.

— Церковь — это пустырь, — вдруг осмелел тот, с щелбаном. — Вот же!

И правда, наша церковь — которая одна на все Кривозеро — это пустырь. Вернее, стройплощадка, но не сейчас, раньше.

— И вот, значит, кому-то в Саранске пришла в дурную голову тупая мысль: построить в нашем селе дом ихнего бога. И жреца туда посадить, куда же без жреца-то?

— Не знаю, — усомнился Сах. — Мы, типа, сами справляемся. Илува-тору, вон, читаем, Эру поминаем через раз, когда придется. Никакого жреца.

— Короче, христиане без жреца не могут, им не положено, — сказал я, а сам показал Саху кулак: нечего тут!

Мы тут, на всякий случай, эрудеи старого обряда: Илуватору и Силь признаем, всякое остальное — кольца власти, черные книги всякие — держим за нудные сказки. Так — в кого хочешь, в того и верь, только к другим не лезь… Эти, из Саранска, полезли.

— Тут не всегда был пустырь, — я продолжил. — Тут сначала был дом. Изба, пятистенок. Нарочно выстроили, для жреца, его жены и детей. Жрец, кстати, был человек.

— Прям с дитями? — удивился Сах. — В смысле, приехали, эти двое.

— Ага, — согласился я. — Шесть человек детей.

— В уручье село? — Сахсахан хрюкнул. — Во дэбилы!

— Мужик крепкий был, который жрец, — возразил я. — Мне батя говорил, сам-то я не помню.

Я призадумался — вспоминал.

— Он как приехал, так и пошел по селу. В каждый дом зайдет, вежливо поздоровается. Сначала-то его не трогали.

— А потом? — все еще веселился Сах.

— И потом тоже, — кивнул я. — Никто жреца не бил — он сам сбежал, на пятый день. Как раз, из земщины три грузовых приехало — кирпич, бревна, цемент.

— Это зачем? — удивился кто-то.

— Так это: церковь строить! — пояснил я. — Короче, на одном из грузовых этот жрец и умчался — понятно, вместе с бабой, детьми и вещами. Стройматериал тут выгрузили — мол, грузовым за доставку только в одну сторону заплатили, а жреца они с собой просто так взяли, чисто по доброте… Короче, потому и церковь.

— А где бревна? — спросил Сах — снова не для себя, для детей.

— А вон, — сказал я. — Школа же. Храм науки, святилище духа.

И все согласились, хотя зуб даю — никто ничего не понял.

— Хорошо тут с вами, — я поднялся с бревна, отряхнул штаны и хрустнул затекшей шеей. — Но поздно. По домам, короче.

— Зэ-Зэ, а ты завтра придешь? — спросил все тот же наглый ребенок.

— Слышь, мелкий, — вздохнул я, — подходи на лося.

Мелкий сделал испуганные глаза и сложил у лба руки — типа лосиных рогов.

Бить его я не стал, мал он еще. Выдал второй щелбан — это да.

— Понял? — спросил я вместо морали.

— Понял, Зая Зая Кашрудович. А Вы завтра придете?

— Куда я денусь, — пришлось вздохнуть, а то еще подумают, что меня легко уговорить. — Приду. Будем учиться падать… А теперь — брысь по домам, ну!

Брысь и брысь: дети разбежались, осталось нас двое — я сам и Сахсахан. Дежурный дед Шомер слился еще раньше, когда я начал рассказывать правду. Болтать-то он любит, кого другого слушать — нет.

— Ничо день, а? — спросил мой бывший одноклассник. — Нормально прошел.

— Школа — всё, — сказал я. — Взгрустнуть бы, да не умею.

— Никто не умеет, — кивнул Сах. — Уруки же. Кстати, вот еще: какие у тебя, Зая Зая Кашрудович, планы?

— Какие там планы, Сахсахан Цаядыч, — ответно прикололся я. — Живы будем — не помрем. И в старшую школу пойти хочу, во.

— Ты умный, — согласился Сах. — Тебя возьмут. И батя у тебя богатый, и сын ты один. Потянете.

— Ладно, все одно лето, — решил я. — Учеба с осени же. Пока — поработаем.

— Точняк. Чо, в артель?

— Куда еще-то… Завтра пойду.

— Вместе пойдем, — решил теперь-уже-снова-приятель.

Потом подняли с пенька рубахи. Я надел, Сах — не стал.

— Больно нарядная, — согласился он со мной, — надевать на грязное. Так донесу, чо мне.

И ушел.

Глава 3

«Злись спокойно, бей первым.»

Дедушка

[Кривозеро, Зая Зая, двадцать седьмое мая. Вечер.]

Батя был дома.

Мать тоже была, и сестры, и дядька… Ващет, Ахт Бакир живет не с нами, но тоже приперся.

Он так часто делает — своей семьи у него нет. Я спросил его как-то — мол, чо так, где баба, дети? Он посмотрел нехорошо, но ответил: «Вы моя семья», вот как.

Короче, дома были все.

— Бать, я тут это, — начал я с порога.

— Пойди поешь, — осадил меня отец. — Надо бы тебя ваще не кормить, конечно.

И то верно: на ужин я опоздал. В другой раз — скажем, вчера, — лег бы спать голодным.

— Ахт барана приволок, — пояснил отец. — Полная печь еды. И праздник еще: школу ты закончил, взрослый мужик, считай.

— Бать, про школу, — это была вторая попытка.

— Иди. Ешь, — раздельно сказал отец. — Или жрамши?

— Не, — я помотал башкой и двинул на кухню.

Потом сидели в горнице — у нас такая есть, дом у семьи большой.

Я сидел, отец. Всё, больше никого. Дядька ушел домой, мать… Да чтоб баба, да лезла в мужские дела?

— Дрался сегодня, — сказал я как бы между делом.

— Эт с кем? — типа, интересно ему. На самом деле нет, ну дрался и дрался.

— Сахсахан, который Цаядыч. Имя у меня, сказал, стремное.

— О как! — напрягся отец. — И чо, вломил? Насмерть хоть?

— В Кружке дрались, — пригнулся я, чуя за собой косяк. — Нельзя насмерть, друзья же.

— Чоэт? — сначала не понял отец. — А, один класс. Ну да, было бы хуже. Тем более — колись, давай, кто кого.

— Я, бать. Сначала мельница, ты показывал, потом шею, это дядька уже. Хорошо вышло, сам не ждал.

— Или Цаяд ваще мышей не ловит и сына не учит, — заметил батя, — или ты у меня вырос реальный бизон.

— Все едино, бать. И он не такой, и я удался.

— Молодец, — похвалили меня сурово. — На ужин не пришел — потому же?

— Ну, не только, — признался я. — Там потом мелочь была, кто в школу не ходит и еще мельче. Покажи приемчик, покажи… И по имени-отчеству еще, уважительно.

Я изобразил лицом и голосом того самого, который с двумя щелбанами.

— Ну, я показал. Что мне, жалко что ли.

Отец глянул на меня уже не сердито, а так, спокойно.

— Правильно. Тренер из тебя, как из картохи кактус, но мелким сойдет.

Тут еще мать пришла — с самоваром.

Вошла, поставила на стол, вышла. Все — молча: батя суров.

Потом чашки еще, бублики.

— Поснедаем, — отец потер руки.

Любит он это дело — на ночь глядя чаем упиться. Я тоже не против — типа, весь в батю.

Пили долго, из блюдец, с колотым сахаром вприкуску.

Напились, отец размяк, и я понял — самое время.

— Бать, я про школу, — начал я почти робко. А ну, как снова завернет?

Не завернул.

— Ты, сына, — начал отец добродушно, — про вторую школу? На кого пойдешь?

Во, слыхали — «пойдешь». Дело, получается, решенное.

— Трактористом бы, бать, — признался я. — Может, даже на бульдозер.

— Уважаемо, — согласился предок. — Опять же, сразу понятно, что брать.

Это он о том, что гараж пустой стоит. Хлам батя толкнул на железо, за десять денег, и теперь думал, что брать — или трактор, поле пахать, или грузовик, масло возить. Получилось, что трактор.

— Спасибо, бать.

— Ничо, сына. Не тебе одному — всей семье. Только это…

Вот знал же, что просто не будет!

— Учеба с осени. Пока надо делом заняться — трактор купить, водить поучиться, на поле сходить раз-другой.

А я и не думал волынить — взрослый мужик уже, семнадцать стукнуло. Выучился, опять же, пусть и не до конца.

— Все, пора, — отец глянул в окно: как и положено, темень стояла — глаз выколи. — Спать. С утра в артель. С тобой, что ли, пойти…

— Не, мы с Сахом пойдем, — отверг я.

— Тогда ладно, — зевнул отец.

Я спал почти, но тут голова напряглась. Сама собой, со мной так бывает.

Говорил же днем, мол, две школы — а пояснил только за одну. Теперь вот вторая, которая старшая: это прям серьезное дело.

Учат на всех подряд. На тракториста, на механика, на фельдшера. Даже на наставника можно, но тут уже я не хочу. Личинки — чистое зло, и орки тут впереди на лихом коне. Уручий ребенок — долбаный папуас, страшный чертяка, стихийное бедствие. И не дождик нифига, если только ливень с грозой.

Я знаю, я сам таким был, а сестры — и щас такие, и будут, пока в возраст не войдут.

Ребенка в школу берут в четырнадцать? Ну да, так и есть. Нарочно ждут, смотрят внимательно — а ну, как помрет? Получится, зря учили.

Вот пока думал, взял, и уснул.

Снилось мне нифига. Потому, что я черный урук.

[Наутро. Зая Зая (двадцать восьмое мая).]

Встал я рано, но Сах — даже раньше.

Я вышел такой на крыльцо, а этот уже там трется.

Давно трется — я в окно посматривал, но раньше не вышел. Условились полдевятого, значит, полдевятого! Все равно артель открыта с девяти, идти до нее — полдеревни, двадцать минут делов.

— Пошли, — сказал он мне вместо «здрасьте».

Ну мы и пошли, чо. Здоровались уже на ходу.

— Ты чего с ранья, — я прям удивился. — Кому не спится в ночь глухую?

— Дом у нас меньше, чем у твоего бати, — пояснил Сахсахан. — Пацанов — больше. С утра топот, крики, жрать им давай, все дела.

— А, — понял я.

Сзаду бибикнули — я не отскочил, повернулся.

На нас с Сахом катило… Что-то.

Грузовик, заместо кузова — железная будка с окнами. Швы — даже отсюда видно — плохие, грубые, не мастер варил. Кабина разрисована чем попало, внутри двое, стекол нет.

— Херасе, гости понаехали, — удивился Сахсахан. — Снага, что ли? Ага, они.

— Кочевые, — просек я. — Бродяги.

Тут грузовик уже подкатился совсем.

— Слышь, мальчонка, нах, — заорал водятел. — С дороги брызни, ять!

— Не нукай, не запряг, — посоветовал я. — Мальчонку у себя в штанах поищи. Во, видел? — я показал молот, не самый большой, но взрослый. — Или смахнемся?

— Некогда, нах, — отказался водила. — В артель нам. Где она тут?

Конкретно, бродяги. Грузовик расписной, ругаются матерно, что артель — это он, не в курсах. Драться с такими плохо: или сразу валить, или обходить, типа как заразных. Вот вроде тоже орочье племя, а поди ты!

— По дороге ехай, — я отошел на обочину. — Прямо, под горочку.

И отвернулся такой — типа, нет мне до них дела, до всяких там.

Всякие прогромыхали мимо — ага, у них еще и грузовик еле едет. Не врубаюсь — как довести до такого дорогую вещь? Ваще мозг не пророс?

Еще и бычок метнули, прямо на дорогу. Сволочи.

Такие до нас доезжают — иногда. Чего хотят — поди пойми: то ли наше село подвести под крышу, то ли наоборот? Мутный народец они, эти пришлые — но их больше, чем нас, раз в тыщу, если не в десять. Ладно хоть, больше ста не собираются — пересрутся, передерутся, разбегутся, а значит — по месту больше будет уже нас.

Село наше, Кривозеро — одна на всю Твердь колония оседлых черных уруков.

По нему и идем щас, я да Сах.

— Ты как, про старшую? — Сахсахан на бродяг даже не смотрел, и не говорил, понятное дело. Жирно им будет, приблудам — сразу две беседы за раз.

— Батя дал добро, — кивнул я. — Трактористом!

— Хорош, — одобрил сын Цаяда. — Я тоже хочу, но хрен возьмут.

Я пожал плечами — а чо делать? Оценки у него так себе, хуже моих, денег на платку у семьи нет. Разве что, на чужой кошт — но тут еще пойди найди, на чей.

— Я, ващет, на резчика бы пошел, — пояснил Сах. — Рисовать могу, крови не боюсь.

Это шутка была, есличо. Про кровь.

Поржали хорошо: сразу три вороны снялись с плетня и свалили куда-то вдаль.

Резчик — это такой спец, редкий. У нас в селе своего нет, только раз в год наезжает, аж из Казни. Бьет урукам — тем, кто при деньгах — татау, те потом чудят. Не татау, понятно, уруки: могут всякое, но только один раз. Скажем, грузовик поднять за переднюю ось. Или стометровку за семь секунд. Сработало — само стерлось, бить заново.

Короче, полезная профессия, ну. Одобряю.

— Так и шел бы, огонь тема!

— Ты, видать, не при делах, — ответил Сах. — Я спецом курсанулся: резчик — народ штучный. Учить одного может только другой, задорого. Всегда двое их, учитель и его ученик… И очередь прям отсюда и до сервитута.

— До Казни? — зачем-то уточнил я.

— Да хоть до Эчке-Яксярго, — приуныл пацан. — Все одно, дохрена и длиньше.

— Для начала, надо поработать. Лето впереди, — напомнил я. — Деньгу зашибешь, все легче, чем на нулях.

— Это да.

Тут мы и пришли, куда хотели.

У артельной конторы мусора нет. Не потому, что борьба за чистоту, а просто все время убираются. Артельсовет — лицо села, понимать надо!

Ну как: обычно нет, щас было необычно.

Рядом с крыльцом, нахрен перегородив полдороги, стоял тот самый грузовик — который то ли машина, то ли дом, а все одно помойка на колесах.

На подножке сидел тощий снага — из пришлых, одетый последним укурком, и чего-то грыз. Это самое что-то было не первое — рядом валялись бумажные обертки, фантики от конфет, пригоршня шелухи от семечек и пустая жестяная банка.

— Он чо, типа, возит мусор с собой? — оказалось, что Сахсахан думал о том же самом. — Босяк какой-то.

Ладно, этот не услышал — сначала потому, что жрал, как краденое. Еще — изнутри конторы кто-то бухтел, а жрун — грел ухи.

Мы, короче, протопали мимо, поднялись на крыльцо и зашли внутрь. Дверь не скрипнула — была открыта. Потому, что день.

Вошли такие, шагнули по стеночке, встали тихонечко. Взрослые же говорят!

Мы тоже взрослые, чо. Только молодые, ни силы толком, ни авторитета. Подождем, послушаем.

— Не, ну есть же свободный народ, нах, — настаивал снага.

Как есть — пришлый. Смотрится оборвышем, ведет себя как непацан.

— Смотря для чего свободный, — ответил черный урук. — И от чего.

Этого я знал: начальник артеля, звать Рош, фамилие Кайиц, отчество не помню.

Суровый дядька, весь коцаный, где не шрам, там перелом. Ноги левой нет, деревяшка. Правой тоже нет, железка. Силищи неимоверной — даром, что калека, трехпудовые гири швыряет как мячики, на двадцать метров! Серьезный, короче, урук — по нему видно.

Вот и этот, который бродяга, проникся — говорит зло, но негромко.

— Мы тут, ска, мазу тянем, — а, не, стал горячиться. — Ну, не тут, по округе, ять. Не пускаем к вам всяких… Разных, нах.

— Так, и чего?

— Если кто не кормит свою армию — будет кормить чужую, — умно ввернул пришлый.

— Это вы, типа, армия? — удивился Рош. — Две калеки, три чумы, четыре колеса?

— Табор стоит под Саранском, ять, — нашелся чужак. — Мы спецом так, в двоих. Чтобы, ска, не пугать. Так чо?

— Ты ж про народ говорил, — как бы не врубился начальник. — Теперь про еду…

— Снабжение, нах, — ответил бродяга. — Пополнение, ять.

— Ты ничего не попутал, болезный? — поморщился Рош. — Чо уруку делать в снажьем таборе? Ржавые тачки, жрать нечего, ни кола, ни двора, дети дохнут через одного на второго, — ловко подметил артельный. — Зато воля, чо. Живи свободным, сдохни год назад.

— Орк рожден на свободе, нах! — выдал приблуда с чьих-то чужих слов. — И за свободу умрет! А вы тут чо-чем заняты? Землица, пшеница, торговлишка? Не западло? Пузо не жмет от правильной житухи?

Рош прищурился: возможно, собрался убивать, но передумал.

— А вон, Бакир-младший, — артельщик заметил нас с Сахом, но сказал только про меня. — Мозг у него быстрый, потому, что молодой. ЗэЗэ, есть чего сказать по теме?

— А как же, — малех заважничал я. — И есть, и скажу. Ты, дядь, для начала — приблуда. Не местный, не отсюда, да и сюда — ненадолго.

Тот дернулся, но пока молча — Рош же глядел, недобро так.

— Тем не слышал, расклады не сечешь… Двое вас всего, да грузовик. Грязь-то можно отмыть, например.

Я зевнул — спецом, спать мне не хотелось.

— Мы черные уруки, — продолжил. — Нифига не крестьяне, пусть и аграрии. Суровые мужики, с железом и в железе. Вот, например.

Показал кувалду. Сах — на всякий случай — тоже.

— Хлебушек растим и уважаем, и не только — маис там, репа, горох. Но это бабы, мужики у нас все по маслу.

— Масло — тоже хорошо, ять, — влез снага. — Сливочное, нах! — бродяга облизнулся.

— Полем же ехал? — меня с толку хрен собьешь. — Ехал?

— Дорогой, ять, — согласился пришлый.

— Видел отсолнухи? Не прям у дороги, а подальше, к холму?

— Не, нах. Только палки торчат.

— Сам ты палки, дядь, — отверг я. — Это отсолнухи и есть. Днем они спят, прячутся. Ночью вылазят, их время. Башка цветка — полтора метра, семечки — каждое с кулак.

— О, о! — завелся снага. — Семечки тема!

Вроде как, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Мелко плавают, однако!

— Из семечек как раз масло. Только его жрать нельзя… Или можно?

Я посмотрел на бродягу с сомнением.

— Тебе, короче, можно. Один раз.

Тот отчего-то не возразил.

— Отсолнечное масло — ресурс государственного значения!

Это я вспомнил школу: а чего, еще помню!

— Топливо, растворитель, загуститель, много чего еще такого, что син-те-зи-ро-вать или долго, или дорого, или еще не умеют.

Шпарить по-писанному сложно. Лучше уж я так — тем более, что этот понял еще меньше, чем я сказал. Сидит такой, челюсть отвисла.

— Собирать семки сложно, отвечаю. На сбор урожая — как на войну!

— Это чо, ять, — пришел в себя снага. — Война с цветочками? Ска, не могу, помираю!

И правда — заржал, того и гляди, копытом забьет.

— Цветочки ладно, — мне-то похрену, пусть себе ржет. — Там это, падлы. Шныряют! Скажем, бровеносец. Мастер Кайиц, засветите чучелку, пжалста.

— А вон она, — Рош ткнул вправо могучей рукой. — На стеночке.

А, точняк. Висит же. Не, не самый крупный. Но, как говорят по-умному, «показательный экземпляр».

Снага присмотрелся и аж присбледнул с наглой немытой рожи.

— Херасе, ять!

— Это так, мелочь, — поделился я с видом бывалого урожайника. — И такие есть, и в три раза побольше. И птички разные. И черепиха.

— КТО, ять?

— Черепиха. Как черепаха, только три центнера весом, бегает, как лошадь и жрет только головы. Череп потом сплюнет — и обратно в заросли. Понял теперь, что за пшеница?

— Ой, — понял снага. — Ик. Ой!

Еще и икота! Стопудово, сожрал чего-то не того, а теперь вот так, типа испугался.

— Вот что, — я поднажал. — Ты тут за пузо чот гнал. И про западло.

Этот даже не кивнул — не смог.

— Западло — это неправильно. Мы тут, если кто не заметил, матерно не выражаемся.

— Я…

— Обождите, — я не дал развить мысль. — Теперь за пузо. Так скажу: не бывает толстых уруков. Не-бы-ва-ет. Потому, что много работаем, мало спим и все время деремся. Считай, тренировка.

— Все, парень, — остановил меня Рош. — Этот понял, не надо больше. Проводи его, что ли.

— Ты, дядь… — снова начал я.

— Слышь, — внезапно проклюнулся пришлый. — У меня, ска, имя есть!

— Да мне ехало-болело это твое имя, — сообщил я. — Я ж тебя признал: это ты меня на мальчонку определил. Теперь не бухти. И ваще — встал на ноги, лицом к двери, левой-правой марш!

Не, вышел, конечно. У меня пойди, не выйди!

Ну как, «вышел». Вылетел — башкой в грузовик.

— Вести-то сможет? — Сах всю беседу молчал, теперь перестал.

— Наверное, — усомнился я. — Снага же. Башка крепкая, да грязи слой — сантиметр. Как скорлупа или типа того.

Вот мы такие стояли на крыльце, один снага — наглый шофэр — тихонечко поднимался на ноги, второй — жрун — уже лез в кабину.

— Слышь, пассажир, — крикнул я. — Мусор собрал резко!

Ничего, что прям с крыльца — ноги еще ради него бить.

— Облезешь, ять! — тот закрылся в кабине и стал корчить гордые рожи.

— Да мне, например, и подойти не… Как это у вас? Не западло?

— ЗэЗэ, не ругайся! — выкрикнул из-за спины артельщик.

— Да эт к слову пришлось, — ответил я вежливо. Даже повернулся ненадолго, — не буду больше.

Посмотрел: водитель полз к двери — пока еще держась за капот.

— Ну чо, — спросил я грозно. — Мне идти?

— И мне, — поддержал Сахсахан.

Двоих уруков этим показалось многовато. В смысле, убрались, как пылесос — ни соринки, ни бумажки. Умеют же, когда хотят! А говорят — снага то, снага сё. Типа, грязнули.

Короче, погрузились, отчалили.

Перед тем, как уехать совсем, водила остановил грузовик правой дверью ко мне.

— Я тебя, ска, запомнил, ять! — поделился он со мной через окно. Все одно стекла нет. — Ты мне еще ответишь, нах!

— Отвечу. Вотпрямщас и начну!

Я сделал опасную рожу, поднял кувалду и шагнул с крыльца.

Грузовик стартанул с пробуксовкой — как кот, сперший котлету и рвущий когти по кафелю.

— Дэбила кусок, — решил я.

— Ага, — поддержал меня Сах.